Кошман Ирина Анатольевна

Силки на лунных кроликов

Глава 1.

Дом на Малиновой улице

1.

Две конфеты на большой белой руке. Он протягивал их каждую субботу тебе. И тебе тоже. В памяти остались только островки, на которых сверкала серебристая обертка. И все девочки в округе помнили это, потому что конфеты были похожи на два драгоценных камня.

Сладости были только на Новый год. И еще иногда на чей-нибудь День рождения в детском саду. Но эти были каждую субботу. Начинка была приторной, с кисловатым послевкусием, а шоколадная глазурь мягкая и тающая. И почему-то кролики танцевали на серебристой Луне. Такие счастливые кролики.

Лицо этого мужчины ускользало, а в памяти только белая протянутая ладонь и вкус шоколадной глазури. Нужно было незамедлительно расправиться с конфетами, пока мама ничего не узнала. Почему-то от сладости конфет веяло непреодолимым страхом. И уже тогда, на заре своей жизни, Женя ощущала слабое холодное дыхание смерти. Неминуемой и необратимой. Но в детских сказках об этом ничего не было.

Дом на Малиновой улице сверкал так же, как и обертка, словно начищенная монетка. И ей чудилось, что он весь сделан из леденцов. Стоит только подойти к нему и лизнуть – язык тут же обомлеет от удовольствия. Но Женя, конечно, никогда не решалась на это. И с чего она вообще взяла, что дом этот – леденец?

Нет, там было еще что-то. Мама запрещала брать конфеты у чужих людей. Но человек из дома на Малиновой улице не был чужим. Его знали все. По крайней мере, все детишки в округе.

И всё же мама, наверное, была права. Потому что теперь на Луне пляшут кролики. И они никак не могут выбраться!

Глава 2.

Белые пятки

1.

Белые пятки исчезали в высокой осенней траве. Белые пятки. Но не быстро, как убегающие лабораторные крысы, а будто бы в замедленном действии. И только эти белые пятки. Она ребром ладони стукнула водителя по колену, но тот не шелохнулся.

Почему только эти проклятые белые пятки? Не прозрачная белая кожа, как пергамент, не эти выпуклости, которые едва ли можно было назвать ягодицами. А пятки так сильно привлекали. Что-то было в них такое нервное, раздражающее.

Водитель замедлил ход, и теперь можно было разглядеть лицо этого скрюченного дрожащего тела.

– Вызывай ментов… – язык еле шевелился.

– Что?

Она повернула голову и посмотрела на мужа. Челюсть отвисла, хоть воду озерную загребай. Она снова ткнула его ладонью, только теперь сильнее. Так, что боль прошибла и ее.

Теперь она опустила стекло, чтобы что-то сказать, но не могла ничего выдавить из себя.

– Может, это какой-то перфоманс? – неуверенно предположил водитель. – Подростки же любят такое.

Женщина скривилась, как будто он испортил воздух в машине. На голове у девочки мешок, а руки связаны. Не мешок, нет, пакет, похожий на тот, в каких выдают заказы в придорожных забегаловках.

– Всё равно, вызывай, – сказала она. – Она же голая! Мало ли… Дети увидят. Эй, девочка!

На секунду показалось, что тело подростка отреагировало, дрогнуло в конвульсии, но пятки всё так же мелькали в высокой траве. Только на пятки ей хотелось смотреть. Не на две маленькие острые грудки с розоватыми сосками и не на лобок с редкими темными волосами. Только пятки. Вот что. Они были слишком большими для всего остального тела. Для выступающих костей и острых локтей.

Она как-то инстинктивно потрогала свой живот, давно уже потерявший упругость, знавший лучшие времена. Но вот сейчас, увидев это тонкое тело, стало как-то жалко саму себя.

Муж издал нервный смешок, как будто это всё и правда было представление. Она посмотрела на него так строго, как делала это уже последние пятнадцать лет их брака. Он достал смартфон и набрал экстренный номер.

– Нам еще и вставят за ложный вызов, – простонал он.

Три, два, один…

Она вроде бы задумалась об этом. Не хотелось застрять тут надолго. Понятые, протоколы и черт его знает, что еще. А это всего лишь чья-то дурацкая шутка. Может быть. А может быть и нет. А к свекрови ехать еще сотню километров. И если они опоздают к ужину… Будет даже очень кстати.

– Набирай уже, – прошипела она.

Водитель нервно закусил нижнюю губу: козырей в рукаве больше не осталось.

– Тут девушка идет вдоль обочины, голая… Совсем… С пакетом на голове… Не отвечает, не говорит.

Они там, конечно же, будут до последнего пытаться делать вид, что ничего странного не происходит и, мол-де, поговорите с ней, чаем напоите, ее отпустит быстро. Как будто это не их работа. Как будто голый человек на трассе – это неправильно припаркованная машина. Да что там голый! У нее пакет на голове.

Женщина не заметила, как сильно, до крови, прокусила свой большой палец. Боль заставила ее вернуться в реальность. И теперь она отчетливо увидела, что у девушки связаны руки. Некрепко, словно тот, кто это делал, пытался только играть в связывание. Она поймала себя на мысли, что страх оказаться дурой перед этой непонятной ситуацией сильнее, чем жалость к подростку. Намного сильнее. Не хотелось стать героиней какой-нибудь дешевой статейки в Интернете, объектом для насмешек комментаторов. Теперь она уже жалела, что заставила мужа позвонить в 102.

Но вот он, казалось, теперь был решительно настроен. Повесив трубку, он дал по тормозам, и хоть скорость была совсем маленькая, инерция заставила их тела двинуться вперед.

– Они приедут через пять минут, – сказал он и вознамерился выйти из машины.

– Ты куда? – она в ужасе уставилась на него. Но это не был страх опасности внешнего мира. Это был страх оказаться сейчас не у дел. Зависть, что он был так решителен, а она думала лишь о возможных последствиях для себя самой.

Женщина схватила водителя за рукав куртки, но тут же отпустила. Его взгляд, такой сильный и жесткий, вызвал в ней внутренний трепет. Мужчина вылез из машины и догнал девушку. Теперь, когда стекло не мешало ему рассмотреть это тело, он ужаснулся. Кожа была такой тонкой и прозрачной, что, казалось, вот-вот лопнет под острием костей. Он быстро снял с себя легкую куртку и осторожно попытался прикрыть ею девушку. Почувствовав прикосновение чего-то чужого, та отпрянула и слегка вскрикнула. Ее руки, хоть и были связаны между собой тонким длинным шнурком, никак не мешали ей снять с головы бумажный пакет. Но по какой-то причине она не сделала этого.

– Что с вами случилось? – спросил он, окончательно остановив путницу.

Женщина в машине открыла дверь и теперь наблюдала за всем происходящим из укрытия, как будто ее муж пытался укротить дикого зверя. Он, муж, не решался прикоснуться к пакету, чтобы снять его. Почему-то ему казалось, что он должен оставить всё так, как есть. В девушке было примерно сто пятьдесят метров росту, а весила она, наверное, не больше домашней кошки. Так что мужчине теперь казалось, что девчушка утопает в его ветровке, словно какая-то скрюченная фарфоровая кукла. Теперь, по крайней мере, не видно ее торчащих позвонков, делавших ее похожей на амфибию.

– Ты что-то принимала? – снова задал он вопрос.

Как же хотелось стянуть этот шнурок с ее рук! Но необъяснимая настороженность не позволяла. Время от времени тело девушки прошибала мелкая дрожь, как будто кто-то пускал ток по ее венам. Он краем глаза осмотрел ее руки, чтобы найти следы уколов, но адреналин, наполнивший кровь до предела, не позволял взгляду сфокусироваться. Теперь вокруг стоял туман, как будто это было утро после мальчишника. Время, казалось, растянулось, а Вселенная сжалась в комок, застрявший в горле. Теперь мысли о розыгрыше не вызывали ничего, кроме стыда. Что-то здесь явно было не так.

Мужчина сделал усилие над собой и приподнял пакет. Мимо несколько раз проносились машины, но так никто и не остановился. Пакет медленно оголил темные, почти черные волосы до плеч. Мужчине пришлось немного отстраниться, чтобы рассмотреть лицо этого бледного создания. Голова была маленькая, словно бы у ребенка лет тринадцати. Девушка сморщилась, не принимая дневной свет.

– Папа сказал… Папа сказал…

Сердце заколотилось, как будто это были первые слова его ребенка. Но их ребенок так и не смог произнести ни слова. Он умер раньше. Еще в утробе. А эта умела говорить. Лицо у нее было таким же бледным, как и тело, хотя под глазами красовались синие мешки, похожие на двух присосавшихся пиявок. Маленький нос вдыхал свежий воздух – если так можно было сказать о придорожных выхлопах – засохшие губы сжались. И тут он вдруг подумал, что девушка, наверное, хочет пить.

– Принеси бутылку воды, Алёна!

В ответ он услышал только, как вспорхнули две серые вороны, внезапно потревоженные людьми на этой серой пустынной дороге. Дорога неподвижно глядела в небо, разинув несколько ртов-выбоин.

– Алёна! – снова прокричал мужчина своей жене.

Женщина в оцепенении продолжала смотреть на лицо маленькой девушки. Теперь она не думала об этих белых больших пятках. Теперь она думала о больших черных ресницах. Голос мужа заставил ее вздрогнуть, но она не расслышала, чего он хотел.

– Что?

– Бутылку с водой принеси! Бутылку!

Она знала, что должна найти бутылку с водой. Эту чертову пластиковую бутылку с голубой крышкой. Они купили воду в дорогу, но пить не хотелось, так что никто и не притрагивался к этой бутылке.

Женщина пошарила в сумке, посмотрела под ногами, на заднем сиденье, и внезапно поняла: она не помнит, что нужно искать. Ее взгляд упал на ключи, торчавшие в зажигании. Можно ведь просто повернуть их и уехать к чертовой матери. Вернее, к его матери. Хотя это было почти одно и то же.

Мужчина, осознав, что воду придется ждать долго, немного встряхнул девушку за плечи.

– Ты пить хочешь? Где твой папа? Что он сказал?

Девушка только сильнее сжалась, как будто ежик, в которого тыкали палкой. Но теперь она прильнула лицом к его груди, пытаясь раствориться, исчезнуть, спрятаться.

Казалось, прошло не меньше сотни лет. Наконец, у обочины притормозила машина. Мигалок не было.

2.

Теперь ей не хотелось пить. Для нее нашли одежду и дали сладкого чая. Напиток казался божественным, и девушка растягивала его, стараясь пить как можно тише. В кабинете, куда ее привели, не было окна, так что длинная прямоугольная лампа на потолке давала яркий белый свет.

Она, в конце концов, открыла глаза. Каштановые волосы – теперь точно было видно, что они не черные – контрастировали с бледной кожей и темно-янтарными глазами. Или, может быть, зелеными. Черт их разберет!

Женщина-милиционер записывала что-то в свои большие белые листы, порою задумчиво облизывая палец левой руки.

В комнате не было окна, и это было хорошо. Окна несли в себе опасность.

– Полное имя можешь сказать? – женщина не подняла глаза.

– Алиса, – силясь не расплакаться, ответила девушка.

Теперь женщина замерла над бумагами и подняла глаза. Ответ ее явно не устраивал.

– Полное, понимаешь? Имя, фамилия, отчество.

Алиса, не зная правильного ответа, просто опустила голову. Посмотрела в кружку, где чаю осталась только треть. Пар уже не клубился, но чайный пакетик всё еще болтался.

– Не хочешь говорить? Сбежала?

Девушка едва заметно кивнула головой, но то ли это был нервный тик, то ли она подала знак.

– Ничего, мы тебя вернем, откуда ты там сбежала, – продолжала женщина, положив руки на стол, надвигаясь, словно лавина.

Пальцы ее, однако, нервно теребили шариковую ручку, щелкали кнопкой, иногда постукивали по столу. Ноги плясали под столом в нетерпении.

– У тебя мама есть? – она сделала еще одну попытку. Но никакой реакции не последовало. С каждым новым вопросом голова девушки пряталась в тонких острых плечах, она была похожа на улитку. – А папа?

Девушка вздрогнула. Руки женщины застыли, ноги перестали отплясывать чечётку. Ещё одна минута – и раковина навсегда закроется.

– Как зовут папу?

Алиса открыла рот с явным желанием произнести имя своего отца, но в этот самый момент дверь в кабинет открылась, и в него вошел мужчина средних лет в форме с грубыми чертами лица, редеющими волосами с проседью. Девушка снова скрылась в чашке чая, как маленькая немая рыбка. Рыбка, сорвавшаяся с крючка. Женщина тяжело вздохнула.

Мужчина шумно опустил папку с бумагами на стол:

– Ничего по сбежавшим.

Он оперся кулаками, нависая над девушкой, точно огромная тень. Слишком много незнакомых людей, слишком много надвигающейся опасности.

– Как ничего? – прошептала женщина. – Павел Спартакович, видно же, что она откуда-то сбежала. Может, не успели заявить?

– Не знаю, – чуть слышно прохрипел Павел. Затем обернулся к Алисе. – Что делать с тобой будем, а? – И снова к женщине. – Может, ей восемнадцать?

Она укоризненно посмотрела на майора с видом «вы-мужчины-одинаковые».

– Немая, может, скажешь, сколько тебе лет? – обратилась она к девушке.

Алиса поглядела на дно кружки. Больше не осталось ни капли чая. Только те, что просачивались из чайного пакетика. Она могла бы, как и раньше, дома, взять его и выдавить, но было как-то неловко делать это здесь. Когда эти люди задают ей вопросы.

– Кто связал тебе руки, расскажешь? – спросил мужчина.

Мужской голос успокаивал, он был похож на голос папы. Только папа не задавал таких вопросов. Вопросов, на которые совсем не хотелось отвечать.

Павел терпеливо сел на стул рядом с девушкой, но не очень близко. Он чувствовал, будто это испуганный маленький зверек, прикасаться к которому опасно. Теперь он хорошо рассмотрел, как одежда, которую ей одолжили в отделении, висит на ней бесформенным мешком. Серая кофта, мужские джинсы, на ногах синие сланцы. Пальцы длинные и тонкие. Но даже бесформенная кофта не могла скрыть наличия развитой высокой груди. Павел постарался сжаться так, чтобы казаться как можно меньше.

– Как ты оказалась на дороге? – спросил он.

Девушка поставила кружку на стол и отодвинула ее от себя.

– Папа вернется за мной. Он будет меня искать, – внезапно так четко и громко сказала она.

Женщина напротив открыла рот в изумлении, однако мужчина, казалось, сохранял полное спокойствие.

– Он знает, где тебя искать?

– Как зовут твоего отца? – не выдержала женщина.

Павел медленно повернул голову в ее сторону:

– Сделайте нам еще чаю, пожалуйста.

Он небрежным движением двинул кружку в сторону женщины в форме. Та явно была возмущена. Делать чай? Но холодный взгляд старшего коллеги дал понять, что это вовсе не метафора.

Женщина встала из-за стола, собрала документы в папку, взяла кружку и вышла из кабинета, громко хлопнув дверью.

От этого лицо девочки, на секунду прояснившееся, стало снова серым и закрытым.

– Папа волнуется за тебя, – твердо произнес мужчина. – Мы должны позвать его.

И снова лицо прояснилось, гроза отступила.

– Он здесь? – спросила Алиса.

– Нет. Но мы ему позвоним. Ты знаешь номер его телефона?

Девочка сдвинула брови, что-то усердно обдумывая.

– Я не могу сказать вам. Я вас не знаю.

Мужчина в форме, обрадовавшись, что дело сдвинулось с мертвой точки, улыбнулся и провел ладонью по лбу, будто вытирал невидимую испарину.

– Меня зовут Па…

– Павел Спартакович. Я слышала.

Павел Спартакович открыл рот. Теперь он почувствовал, что его одолевает жажда. Ему казалось, что кто-то играет с ним. Лампа на потолке предательски подмигнула, как будто насмехалась.

– Как же тогда твой папа узнает, где ты?

Лицо Алисы исказила гримаса ужаса. Она уставилась перед собой в одну точку, где могла бы увидеть бугимена, если бы они существовали в реальности, а не только в кино. Медленно она начала отодвигать свой стул, и Павел, распознав ее намерения, стал непреодолимой стеной между девочкой и выходом.

– Я должна вернуться на дорогу! Где меня оставили! Иначе он не найдет меня.

Речь ее была связной и чистой, как у актрисы на кинопробах. Зубы во рту мелкие, но белые, ухоженные. Не было похоже, чтобы ее истязали.

Павел легонько прикоснулся к плечу девочки, и от этого она будто успокоилась. Это было похоже на то, как если бы собаке дали команду: «Рядом!».

Ее большие темно-медовые глаза остановились на его губах. Она покорно ждала следующей команды.

– Папа высадил тебя? Он привез тебя на дорогу?

Глаза подростка забегали. Тело замерло в нерешительности. Каждый новый вопрос заставлял ее просчитывать последствия ответа.

– В этом нет ничего страшного. Просто скажи.

Павел перестал смотреть на нее. Он положил руки на стол и стал разглядывать их, как будто видел впервые.

– Да, – прозвучал тонкий голос. – Он сказал, что нам нужно прогуляться. Он сказал, чтобы я собиралась. Он сказал, что мы останемся вместе навсегда. А я… Я же больна.

Воздух в комнате стал тяжелым и плотным, как вода. Всё происходящее замедлилось, и каждый вдох, который делал Павел, давался с трудом. Эту мимолетную тишину, которая оставалась между вопросами и ответами, можно было черпать ложками. Подбирать нужные слова было так же трудно, как найти оригинал Черного Квадрата среди сотни других.

– Почему ты больше не можешь жить с ним? У тебя был День Рождения? Тебе уже восемнадцать?

И снова на мгновение в кабинете повисла тишина. Дверь со стоном отворилась и грохнула в недовольстве. Девушка показалась Павлу мокрым речным камешком, выскальзывающим из рук. Только не сейчас, когда правда была так близко.

Женщина в форме с кружками в руках громко опустила их на стол перед мужчиной. Немного чая расплескалось. Павел поднял руку, как дирижер, приказывающий оркестру сделать долгую паузу, замереть в исступленном ожидании. И женщина повиновалась. Это был мир, где правили жесты, взгляды и едва уловимые знаки.

Алиса с жадностью посмотрела на кружку с чаем. Она надеялась, что в нем есть сахар. Ей очень хотелось сладкого. Сладкое напоминало ей о папе, о книгах и музыке. Оно, сладкое, похоже было на облако из нот, повисающих в спертом воздухе ее маленькой комнаты без окон. Она сама извлекала эти звуки. Из всех инструментов, которые только папа мог достать.

Заметив ее пристальный взгляд, майор придвинул к ней кружку, аккуратно, нежно, как только мог. Обычно такого ему не требовалось. Расколоть убийцу оказалось куда проще, чем хрупкую девушку с синими бороздами от шнурков на запястьях.

– Вы не обидите моего папу? – неожиданно спросила она.

– Зачем же? – мужчина выжал из себя самую искреннюю улыбку, подумав при этом: «Я бы его отделал так, чтобы он не встал больше». – Мы только хотим, чтобы он нашел тебя здесь и забрал. Вот и всё.

– Мне только двенадцать. Я считала. У меня есть дома календарь.

Павел и женщина в форме молча переглянулись. Оба нахмурили брови, ощущая подвох. Мужчина, пытаясь не проявлять невербальных знаков, всё же не удержался и помассировал лоб. Не обязательно быть слишком умным и образованным, чтобы уметь разговаривать без слов. Люди делали это намного больше и дольше до того, как научились говорить.

Павел умолк, давая девочке возможность расслабиться и отхлебнуть немного чая. Он посмотрел на наручные часы и не поверил своим глазам. С тех пор, как девочка, назвавшая себя Алисой, появилась в участке, прошло уже пять часов. Теперь она легонько дула на чай, складывая губы трубочкой. В ней не было проявлений ребенка-маугли. Она знала, как пить из кружки, знала, как не обжечься, она говорила, не проглатывая звуков. Но была слишком худа и бледна, как будто жила в землянке. Его посетила мысль о секте или религиозном культе. Но здесь, в Беларуси?

Если, конечно, она отсюда…

– Ты помнишь адрес дома, где жила?

Алиса поставила кружку, но ни один мускул на ее лице не дрогнул.

– Нет, – коротко ответила она.

– Как же? Разве на доме, где ты жила, не было цифры? Названия улицы?

Она дернула плечами и снова отхлебнула чая.

– Я не видела.

– Не видела цифры?

– Не видела дома.

Женщина почти бесшумно опустилась на стул, где сидела и прежде. Она старалась не шевелиться, будто мышь, застигнутая врасплох голодной кошкой.

Майор сделал движение рукой в воздухе, имитируя процесс письма. Женщина тут же схватила толстый блокнот со стола и начала нервно непрерывно писать.

– Ты не выходила из дома?

– Очень редко. Ночью. И только в хорошую погоду, чтобы не простудиться. Папа говорил: я особенная девочка. Мне нельзя быть на солнце.

Павел почувствовал, как мурашки побежали у него по коже. И это у него! Человека, который служил уже тридцать лет. Мышцы, еще довольно упругие и сильные, напряглись под кожей. Рубашка стала слегка влажной. Нужно взять себя в руки, ведь на пенсию выходить еще слишком рано.

Девочка по сравнению с ним казалась непробиваемой скалой. Алиса… Алиса… Любую скалу можно разрушить временем. Нужно только подождать.

– Ну, что ж. Такое бывает. И в школу, значит, ты тоже не ходила?

Тут движения девочки замедлились, словно она услышала что-то грустное. Она медленно опустила кружку и прикрыла глаза большими ресницами.

– Нет. Но мне хотелось бы. Но я не могу.

– Потому что ты особенная.

Она утвердительно кивнула.

В голове Павла, как в компьютере, складывались схемы и уравнения. Но всякий раз не хватало переменных. Или неизвестных было слишком много. Нужно было дать себе передышку, позволить немного свежего воздуха.

– Ты голодная? Есть хочешь?

Алиса дернулась, как будто вспомнила что-то очень важное.

– Наверное, мне нужно поесть дома. Мне готовит папа.

Мужчине снова показалось, что все его попытки раскопать истину похожи на то, как если бы он двигал Боинг силой мысли. И только удавалось продвинуться на миллиметр, как тот снова упирался в стену.

Павел вышел из кабинета, аккуратно прикрыв дверь рукой. Двенадцатилетняя девочка никогда не ходила в школу, а из дому выходила только ночью. На ней нет следов насилия, кроме потертостей на запястьях. У нее есть любимый папа, но тот почему-то раздел ее, завязал руки и выбросил на обочину со словами: «Ты больше не можешь жить со мной».

Павел подошел к одному из патрульных и попросил того купить упаковку картошки фри.

– Ехать в Макдональдс?

– Да хоть на Мадагаскар, – рявкнул майор, о чем тут же пожалел.

Глава 3.

Рождение

1.

Что ты делала на Луне? Что ты делала с чужими кроликами?..

Мама будет волноваться. Она будет стоять у калитки, подперев руки в бока, на ней будет фартук. Он пахнет ванильным бисквитом. И ты пойдешь на запах…

От теня пахнет шоколадом. Кролики пляшут перед глазами, играют в салочки, задирают друг друга. Глупые, глупые кролики. Ты протягиваешь ладони, пытаясь схватить их за короткие хвосты-обрубки, но всё тщетно. Нужно сделать это, пока время не ушло безвозвратно, пока мама еще ждет тебя у калитки.

Девочка шептала что-то, пока маленькая ложбинка над верхней губой снова и снова покрывалась испариной. Мужчина нагнулся над ней, чтобы разобрать хотя бы слово. Но она была такой маленькой, совсем крошечной. Говорить-то толком и не научилась. А сказать что-то в бреду и подавно.

Он смочил полотенце и протер белый лоб, губы, подбородок, маленькую грудку, как у птички. Светлые редкие волосики с медовым оттенком слиплись от крови. Теперь она уже почти остановилась. Как мало, должно быть, в этом теле было крови. Сколько ей на вид? Года три-четыре?

Он силился вспомнить, как выглядела его собственная дочь в этом возрасте. Нет, он не мог. Он так долго стирал всё это из памяти, смотрел на свое прошлое, как на черно-белый немой фильм. Так что, нет. Теперь он не сможет вспомнить.

Мужчина достал аптечку и извлек из блистера капсулу жидкого ибупрофена. Раздавил ее и влил содержимое прямо в полуоткрытый рот. Руки тряслись, а мысли, как неугомонный пчелиный рой, так и жалили в голову.

– Лучше бы ты умерла, – прошептала он девочке на ухо.

Но та не собиралась умирать. Теперь дыхание ее стало ровным, а шепот прекратился. Кролики растворились в сознании, сгорели, как кинопленка. Мужчина вышел из дома и запер входную дверь. Обойдя слева изгородь с плетущимся по ней девичьим виноградом, он спустился в гараж, где остывал мотор серебристого седана. Он стукнул ногой по задней левой шине, как будто машина могла почувствовать боль.

– Проклятое корыто! Проклятье!

Он обошел машину спереди и остановился у правого борта. Там, где красовалась едва заметная вмятина и несколько царапин. Это был сущий пустяк, и ему не было жаль машину. Но он не хотел дергать за ручку двери, не хотел открывать ее, не хотел заглядывать в салон. Как будто это нежелание могло что-то исправить. Как будто стоило только оставить машину здесь на пару дней, и всё само собою исчезнет.

Ему хотелось закрыть глаза, а затем просто очнуться. Да. Очнуться где-то на берегу моря. У него просто случился солнечный удар, и он отключился. Да, так и есть. Сейчас он откроет глаза, весь красный и сгоревший. А рядом будут жена и дочка. Весело бегать вокруг него и насмехаться. Вот они. Нависают над ним, но яркое солнце не дает разглядеть их лица. Что-то зловещее надвигается из-за горизонта. Огромный, дышащий огнем зверь.

От страха он, мужчина, каменеет. В монстров превращаются его жена и дочь, у них оголяются огромные ядовитые клыки. Пошевелиться невозможно. Нет сил. Лучше остаться там, в кошмаре, чем здесь.

Он протянул руку и коснулся ручки задней двери. Там ничего нет, всё исчезло. Это был просто сон. Но смятый трехколесный велосипед там, похожий на груду бесполезного мусора. И сидение серого цвета в крови. Кровь еще не засохла: прошло слишком мало времени, но пятно теперь было похоже на пролитый чай. Никто не поверит в сказку про чай. Этот маленький желтый велосипед, первая детская радость, теперь как памятник. Как крест на могиле, смятый ураганом.

И что теперь остается? Убедить себя, что хорошие люди иногда совершают плохие поступки. В конце концов, никто никогда не совершает зло. Человек встает утром, натягивает тапки на ноги и улыбку на лицо, затем идет в туалет, затем, быть может, он идет просто приготовить завтрак или уничтожить целую нацию. Может быть, даже нажать на красную кнопку и сбросить бомбу на этот чертов мир. Но человек никогда не совершает зло, режет он яичницу или другого человека. Это всегда добро. Из добрых побуждений. Ложь во благо. Подлость во благо. Убийство во благо. Человеком всегда движет добродетель. Потому что так его воспитали. Ему сказали: «Всё, что ты должен делать, – это добро». И всё, что он будет делать впредь, всегда будет добром.

Но так бывает только до тех пор, пока его добро не встретится с чужим. И тогда человек придумает карму, наказание судьбы. Он никогда не верит, что карма ответит ему. Но всегда верит, что она ответит другим.

Это был ветреный летний день. Очень ветреный. Верхушки изумрудных берез так и гнулись. Ощущение надвигавшейся беды преследовало с самого утра. Он выехал в университет, на работу, как и днем раньше. И за день до того. И каждый день. Но сегодня что-то пошло не так. Слишком яркое солнце. Крепление козырька сломалось, и тот просто оторвался. И в тот самый момент появилась она. Слабый тонкий материал, из которого был сделан этот детский велосипед, захрустел. Теперь этот звук неотвратимо будет следовать за ним по пятам.

Он быстро вылез из машины, поднял маленькую девочку с зиявшей раной на голове, поднял остов велосипеда. Желтого велосипеда с ярким принтом. О чем он думал в этот момент? Что чувствовал? Он не помнил. Помнил только, что должен двигаться вперед, добраться до первого съезда и развернуться.

Пусть решение было неверным, но хорошие люди порой совершают ошибки. А ошибки нужно исправлять. В конце концов, если никто ничего не видел, то и ошибки никакой нет.

Мысль эта заставила его немного приободриться. Ведь он привез девочку сюда, к себе домой, остановил кровь. Теперь нужно было избавиться от велосипеда. Вернее, того, что от него осталось. И избавиться от обивки.

На работу сегодня он уже не выйдет. Не такая уж это и редкость, чтобы профессор не вышел на прием экзамена. Ему быстро найдут замену, да и студенты будут счастливы. Он позвонил в деканат и сказался больным. Квалификация его была слишком высока, чтобы допустить мысль о лжи. У него есть пара дней, чтобы всё исправить.

Профессор бросил искорёженный детский велосипед в багажник, закрыл машину и вернулся в дом.

Сейчас настенные часы показывали двадцать минут второго. Он удивился тому, куда могло так стремительно деться время. Закатилось ли оно за диван? Разбилось, словно хрустальная ваза, упав с высокой полки? Теперь его осколки поблескивали на лбу этой маленькой девочки. Пухлые белые ручки лежали вдоль тела. Она походила на фарфоровую куклу. Профессор помнил, что в детстве у его матери была такая. Она никому не позволяла к ней прикасаться. И от этого желание потрогать ее становилось только сильнее.

И он потрогал. Да так, что кукла рассыпалась на мелкие осколки. Тем вечером он надолго слег в постель, потому что мать отделала его так, что живого места не было. Но это было нормально. Хорошие матери никогда не поступают плохо. Всё, что они совершают, – это добродетель.

И он зарубил себе это на носу.

Девочка размеренно дышала. Он аккуратно взял ее под голову, чтобы рассмотреть рану. Но волосы слиплись от крови, и теперь никак не удавалось их распутать.

Он снова намочил полотенце и постарался очистить волосы. При каждом касании полотенце становилось алым. Наконец, добравшись до рассечения на голове, он убедился, что рана не была такой глубокой, как ему представлялось. Сколько же крови может вытечь из головы при таком пустяковом порезе?

Профессор точно не мог знать, пустяковая ли рана, ведь он преподавал философию и литературу, но не медицину. Но в аптечке всегда держал нужные средства. С тех пор, как жена ушла от него, забота о самом себе входила в перечень его обязанностей. Он сам готовил, сам стирал, сам убирал, сам платил за маленький домик за городом, сам заправлял машину, сам себя утешал. Иногда даже говорил сам с собою. Но от одиночества его любовь к студентам всегда только усиливалась. Часто он спускал им даже самые вредные выходки. Но иногда, оставаясь в тишине, рвал на себе волосы, кричал в закрытые окна, метался по дому, пока не падал без сил.

Теперь ему не было грустно. Было страшно. Он испытывал внутренний трепет. Но не грусть. Профессор аккуратно обрабатывал рану перекисью водорода, затем заклеил пластырем и обвязал голову бинтом. Под носом у девочки тоже запеклась кровь. Он аккуратно стер и ее. Желтый сарафан был почти чистым, и это было странно. Только несколько маленьких капель крови. Но каких только странностей не бывает!

2.

Уже было совсем темно, когда профессор закопал велосипед под кустом малины. Земля там была рыхлая, свежая, словно пух, так что сделать это было совсем не сложно. Сперва он хотел просто выбросить его на свалку, но потом подумал, что это опасно. Почему он так подумал, если ничего плохого не делал? Он не мог ответить. И всё же пусть лучше будет покоиться под малиной.

Он содрал обивку с сиденья. Глупо было бы надеяться, что само сиденье осталось чистым. Поэтому пришлось сходить в ванную за отбеливателем и тщательно всё отмыть. Когда он закончил, перевалило уже далеко за полночь. Ветер всё так же гнул темные верхушки берез и стучался в окна, надеялся просочиться в дом.

К трем часам утра профессор рухнул замертво на пол от усталости. Некоторое время он еще сидел возле девочки, щупая ее пульс и прислушиваясь к дыханию. Может быть, стоило оставить ее там, может быть, так было бы лучше. Но он был хорошим человеком и глубоко в это верил. И он правильно сделал, что не оставил ее там, умирать на солнце. Он взял ее с собой, привез сюда. И теперь надеялся, что опасность позади.

Его маленький дом был окружен густой растительностью. На маленьком участке невозможно было вырастить картошку или капусту. Поэтому он решил, что по краям высадит кусты малины и ежевики, а в глубине сада несколько маленьких слив, яблонь и груш. На участках соседей красовались размашистые сосны, березы и клены, в ветвях которых всегда гудел ветер и путалось солнце, не доходя до земли. Он ненавидел это. Всегда ненавидел эту тень, этот полусумрак, эти гнилые листья у своего забора.

Но этим утром сумрак был не так уж и плох. По крайней мере, солнце не ударило ему в лицо, не разбудило в семь утра.

Он вскочил, отряхнувшись ото сна, когда на часах было уже около одиннадцати. Мужчина, словно отупев, смотрел на стрелки, не в силах понять, какой сегодня был день, и почему он не на работе. Сегодня он должен был принимать экзамены у другой группы студентов. А затем вспомнил события вчерашнего дня. Вспомнил о машине, о велосипеде. И только потом о девочке. Повернув голову к дивану, он увидел всё то же маленькое бледное тело. Но грудь девочки ровно поднималась и опускалась. Слишком сильно она ухватилась за жизнь. Видно, у кого-то на нее были большие планы.

А что, если она так и продолжит здесь лежать всю жизнь? Что, если так и не проснется? Такая маленькая спящая красавица. Где найти для нее возлюбленного принца, чтобы разбудил своим поцелуем?

Вслед за мыслью о принце у него появилась другая. Кто-то должен был, наверное, уже искать ее. Кто-то, может быть, уже набирает номер его телефона, чтобы спросить: «А это не у вас ли наша маленькая дочка?».

Кто-то сейчас, в этот самый момент стоит за дверью и силится позвонить в звонок. Осматривает его маленький зеленый дворик, вглядывается в окошко у входной двери, смотрит на плетущийся виноград. Профессор вскочил и подбежал к окну. Немного отодвинув жалюзи, он взглянул во двор: там никого не было. Мужчина снова подумал о том, что неплохо было бы завести собаку. Но он не любил собак. Больше предпочитал кошек. Тихих, шуршащих по углам, смотрящих на всех высокомерно. У него не было кошки. Но он с удовольствием иногда прикармливал соседскую. И хоть соседка справа, редкостная заноза в заднице, всякий раз предупреждала его этого не делать, он всё равно делал. Потому что считал себя добрым человеком.

Стон за спиной заставил его подпрыгнуть на месте. Скорее это был даже не стон, а писк, как будто маленькая мышка прищемила хвост мышеловкой. Девочка открыла маленький рот с мелкими зубками и снова пропищала. Теперь она приоткрыла глаза и повернула голову в его сторону, точно заранее зная, куда смотреть. Но глаза ее были невидящими, как у новорожденной. Он-то точно это знал, потому что, как бы ни старался, не мог выбросить из памяти тот самый день, когда появилась на свет его собственная дочь.

Он ожидал, что сейчас девочка позовет маму, заплачет, а он, профессор, ничего не сможет ей объяснить. Как он сможет объяснить ей, такой крошечной, что это был несчастный случай. И скоро он вернет ее домой.

Но она издала только протяжное: «А-а-а…».

Ну, точно, будто новорожденная! Профессор осторожно приблизился к ней и погладил по забинтованной голове. На него уставились зеленые глаза, и на мгновение показалось, что это бездомный котенок, которого он просто приручил.

Профессор пытался отыскать немой вопрос в этих глазах. Ведь только так он мог подобрать ответ. Ему нужен был вопрос. Но вопроса не было. Девочка просто смотрела на него, как будто он был целой Вселенной, звездным небо, которое можно было читать. Она снова открыла маленький рот и издала на этот раз хрип.

Он, повинуясь какому-то странному, неожиданному порыву, метнулся на кухню, взял стакан и наполнил его фильтрованной водой. Затем вернулся в комнату и аккуратно дал девочке сделать глоток. Она зажмурилась, как будто испытывала удовольствие, но на деле только боль, и мир для нее снова скрылся в лунном кратере, где плясали маленькие сверкающие кролики.

3.

Еще один странный день остался позади. Зеленые глаза иногда открывались и внимательно смотрели на него, а затем снова закрывались. Иногда ее лихорадило, но температура быстро спадала. Страх, казалось, теперь отступил. И его место занял нарастающий гнев.

Он, профессор, ощущал, как его собственная жизнь взяла паузу без его ведома. Как будто какая-то часть его просто собрала чемодан и отправилась в отпуск. А другая часть, та, которая носила в себе «я», осталась здесь, посреди океана, в маленькой лодке без весел. И всё потому, что кто-то отпустил эту маленькую девочку с ее маленьким велосипедом поиграть на улице. Всё лишь потому, что кому-то вовсе приспичило родить эту маленькую девочку. И никто не поймет, что он, на самом деле, ее спас. Он взял ее на руки и принес сюда, в свой дом.

Никто не поймет. Но это не его вина. Чьи-то решения – не его вина.

Ему необходимо отправиться на работу, иначе от него потребуют справку. А он не сможет дать справку о том, что несколько дней заботился о девочке с сотрясением мозга. А может быть, ещё и с чем похуже.

И эта назойливая мысль, которая так и свербела где-то в голове. Как в те моменты, когда тебе чешется спина, но ты так и не можешь разобраться, где. Мысль, скользкая и дурная. Что он будет делать, если девочка умрет здесь, на диване?

Ничего. Как и в тот раз, когда умерла его дочь. Она, правда, умерла не на диване, а на больничной койке. Но он смог пережить это, остался твердым, непоколебимым. И с этим жена не смогла смириться. С его стойкостью. Она хотела, чтобы он рыдал, метался, словно загнанный зверь, но он схватил зверя за горло и посадил в крошечную клетку.

Клетка… Ему стоит подумать о том, как быть дальше. Розовые летние сумерки, точно легкий зефир, легли на обеденный стол через кухонное окно. Завтрашний день всё равно наступит. Профессор стоял у окна, скрестив руки, обдумывая завтрашний день.

Под гаражом у него есть маленький погреб. Там он хранил консервы, варенье и овощи. Там не было окон, но была лампа и вентиляция. Там тепло и сухо. Он, профессор, бережно относился к каждому уголку своего дома, даже самому темному. И ненавидел, когда вещи оказывались не на своих местах. Ей тоже нужно найти своё место.

Мужчина вышел из дома и снова обогнул изгородь, чтобы зайти в гараж. Он вспомнил, что путь в погреб преграждает машина: дверь была прямо в полу под ней. Профессор выругался и по привычке посмотрел по сторонам. Он сел за руль и выехал из гаража. Затем взял ключ от погреба и открыл массивный навесной замок. Вспомнил, что нужно включить свет в погребе. Металлическая дверь подалась. Свет внизу был желтым и тусклым. Он спустился по деревянным ступенькам в помещение, похожее на бункер. Пахло чем-то старым и забытым. Но плесени здесь не было, стены были кирпичными, по бокам на полках стояли банки с огурцами и помидорами, варенье, морковь и картошка. Температура здесь редко поднималась выше пяти градусов. И это была главная проблема. С тем же успехом он мог засунуть девочку в холодильник.

Мужчина обхватил свой затылок руками, сцепив пальцы в замок. Глубоко вздохнув, он закрыл глаза, пытаясь отыскать нужное решение. И оно не заставило себя долго ждать. В гараже у него был инфракрасный обогреватель. Иногда зимой его старый котел не справлялся со своей задачей, и тогда приходилось включать обогреватель. Его теплые излучения порой были единственным средством уснуть, когда не помогало уже ничего. Если провести пару удлинителей из гаража и положить девочку прямо под обогреватель, то она останется невредимой.

Теперь осталось отыскать матрас.

Глава 4.

Вернешься домой – ключ под камнем

1.

Это был бесконечный день с вопросами. Потом был еще психолог – женщина лет тридцати. И Алисе она не понравилась. Ей никто не нравился здесь. Потом ее отвезли в клинику, где врач долго и небрежно осматривала ее. Ей нравился запах клиники. Там меньше пахло людьми и больше – чем-то таинственным, незнакомым, чужим, но в то же время простым. Она доверяла этому запаху. Но не людям. Она доверяла холодным предметам, которые касались ее тонкой кожи, но не теплым пальцам.

Когда стетоскоп прикоснулся к ее груди, она зажмурилась от блаженства. Этот холод так успокаивал. Холод всегда успокаивал ее.

Она старалась выполнить каждую команду врача, но иногда от волнения путалась, хотя хорошо знала разницу между правой и левой стороной, вдохом и выдохом.

Когда врач осматривала ее голову, Алиса чувствовала, как волосы путаются у нее, врача, в пальцах. И тогда девочке казалось, что еще немного, и она закричит. Но не кричала. Сдерживала даже стон.

На осмотре с ней была та самая женщина в форме, которая задавала вопросы в кабинете. Теперь женщина сидела поодаль, не говоря ни слова. Она Алисе тоже не нравилась. И Алиса не нравилась ей. И еще медсестра сидела за столом и записывала то, что диктовала врач.

Врач надолго задержалась в волосах Алисы. Теперь ее пальцы медленно и методично бродили по коже, будто хотели пробраться в голову.

– Хм…

– Что? – не выдержала женщина в форме.

– Мне кажется, здесь была травма.

Она снова и снова давила пальцами на голову девочки, как будто это был футбольный мяч.

– Травма? Какая травма? – воодушевленно спросила женщина в форме.

Они все будто участвовали в раскопках. И вот, наконец-то, докопались до истлевших костей мамонта.

– Не уверена, – сказала врач и обратилась к медсестре. – Но запиши: «Имеется несколько крупных шрамов на голове в теменной области».

– Это серьезно? – спросила женщина в форме.

Врач пристально посмотрела на девочку.

– Пока рано что-то говорить. Но я бы дала направление на МРТ. Она может показать больше. Скажи, Алиса, сколько было тебе лет, когда у тебя начались… месячные?

Сперва девочка не поняла, что врач обращалась к ней. Слишком быстро всё происходило. Слишком стремительно. Когда Алиса никак не отреагировала, врач направила ее внимание на себя, щелкнув пальцами перед лицом.

– Ты меня слышишь? Можешь сказать, как давно у тебя месячные?

– Восемь лет, – испуганно ответила Алиса.

Врач нахмурилась: она знает, что такое месячные, у нее хорошее физическое состояние, если не считать дефицит веса.

– Зачем же ты выдумываешь, что тебе двенадцать лет? – спросила врач менторским тоном.

Алиса никогда не выдумывала. Только иногда перед сном сама рассказывала себе сказки. Так было проще уснуть.

– Я не выдумываю.

– У нее месячные с восьми лет? – спросила женщина в форме.

Алиса не испытывала неловкости, слыша, как чужие люди обсуждают ее месячные. Она испытывала острое желание поскорее сбежать и оказаться дома. Но это было невозможно.

– Ей не двенадцать. Я бы сказала, что ей шестнадцать. И она в хорошем состоянии, кроме пары-тройки…

Врач запнулась, не зная, какое слово подобрать. Девочка не походила на жертву насилия, не была дикой, как ребенок-маугли, хорошо говорила.

– Чего? – спросила женщина в форме.

– Шрамы на голове, недоедание, синяки на запястьях – мне сказали про шнурки. Мне кажется, она водит вас за нос, Катерина Леонидовна.

Алиса впервые услышала, как зовут эту аккуратную чопорную блондинку в милицейской форме.

– Что вы имеете в виду?

– Да сбежала она из дома! Попала в компанию, там над ней поиздевались, так? А теперь она ничего говорить не будет.

– По беглянкам всё чисто.

– Это уже вопрос к опекунам. Папа ведь у нее есть? А то, что он ее выкинул, – ложь. Вот вам мое мнение. Какой нормальный отец разденет свою дочь догола и выкинет на обочину?

– Нормальный – никакой, – подтвердила Катерина.

– Ко мне жертв насилия приводят нередко, – сказала врач. – И ведут они себя не так.

Алиса не понимала, про каких жертв насилия рассуждают эти женщины. Она не считает себя жертвой. Она просто хочет домой. И, казалось, твердила об этом с самого начала. Но ее никто не слышал. Или, быть может, она лишь в агонии беззвучно открывала свой рот, но из него не выходило ни звука.

2.

Теперь она была дома.

Не у себя дома.

Незнакомые запахи и яркий искусственный свет. В каждой комнате – окна. Большие окна. Всюду окна.

Павел приказал жене закрыть жалюзи и приглушить свет. Сегодня у них необычная гостья. И всякий раз, когда ее сажали в машину, она вздрагивала и вскрикивала. Ей казалось, что дневной свет испепеляет ее. Но больше всего она хотела есть. И хоть к картошке, которую ей предлагали в участке, она не притронулась, сейчас запахи в квартире мужчины майора заставляли ее живот прижаться к позвоночнику.

Эта женщина, хозяйка квартиры, была очень большой. Таких больших женщин Алиса никогда не видела. Разве что только, может, в кино. Но точно вспомнить она не могла.

В ее доме никогда не было женщин. И сама себя она женщиной не представляла. То есть знала, что тоже женщина, но не понимала, как должна чувствовать себя, что должна говорить.

У большой женщины, хозяйки квартиры, были коротко остриженные черные волосы, румяные щеки и маленькие голубые глаза. Первым делом женщина отложила свои дела на кухне и вышла в коридор. На ней был белый передник, она вытирала об него руки. Алиса рассматривала ее, как удивительный экспонат, хотя удивительным явлением тут была она.

Женщина широко улыбнулась, и в уголке рта засверкал золотой зуб, как единственная звезда в ночном небе, которое Алиса так сильно любила. Все эти запахи, звуки, оттенки. Они пугали и в то же время восхищали ее. Папа учил ее восхищаться всему необычному.

– Здравствуй, красавица, – женщина протянула руку. Глаза Алисы расширились. Ей нравились человеческие руки, она и сама не знала, почему. И эта рука была белая, гладкая и большая.

Девочка хотела прикоснуться к ней и даже, быть может, понюхать. Но вместо этого она съежилась и спряталась за спину Павла. Мужчина сделал движение руками, говоря тем самым: «Никаких рукопожатий». И улыбка женщины тут же померкла.

– Я приготовила ужин, – произнесла она очень тихо и не так воодушевленно, как приветствие.

– Хорошо, – сказал Павел. – Мы расположимся и выйдем.

Такое в его практике случилось впервые: он привел домой девочку, возникшую из ниоткуда. Обычно всё было наоборот: люди исчезали, и их приходилось искать. Чаще всего «исчезнувшие» находились очень быстро. Они терялись после бурной ночи у друзей, прятались от разъяренных родственников, или просто решали изменить свою жизнь. Иногда, правда, всё заканчивалось не так радужно. Порой причиной пропажи людей была смерть. В этой работе она неотъемлемая часть всего. Она ходит по пятам едва слышной поступью, выглядывает из темных углов, прячется в улыбках прохожих и ласковых словах.

Никому не доверяй. А если веришь всем, то сделай это своей сильной стороной. Ибо родившись, ты подписал самому себе смертный приговор.

Иногда, конечно, находили детей, сбежавших от родителей, от опекунов и из приютов. Их быстро возвращали, но этот случай был другим. И он, Павел, не воспринял слова доктора всерьез. Он не верил, что девочка просто связалась не с той компанией. Зато начинал верить, что она, как звездный мальчик, упала с небес. Он! Человек, для которого прагматизм и цинизм были неотъемлемыми приоритетами. Но в этот день в нем что-то надломилось.

Павел открыл дверь и показал Алисе комнату, в которой она проведет ночь. Большая кровать с сиреневым покрывалом, сиреневый ковер и фиолетовые стены, похожие на звездное небо. Ей нравилось здесь всё, кроме запаха.

– Здесь никто не живет, – неожиданно сказала она. Время от времени она всегда говорила что-то неожиданное, вместо того, чтобы четко отвечать на вопросы.

– Да, – подтвердил мужчина. – Мы здесь редко бываем. Тут жил наш сын, пока не вырос. Но мы давно сделали ремонт.

Касаться вещей ей было намного привычнее, чем людей. Вещи не были теплыми, не были холодными, они не издавали импульсов. В них не было характера. Только линии и фактура. Алиса медленно ступала по ковру и трогала покрывало, шкаф с книгами, письменный стол. Здесь пахло вещами, которыми никто не пользовался. Если бы ее спросили, как ощущается этот запах, она бы сказала: «Как бездна».

И теперь Алиса была такой же вещью. Ненужной, выброшенной на обочину.

– Ты побудешь здесь, пока… Мы не найдем твоего папу.

Алиса присела на край кровати, он покорно принял ее форму.

– Вам не нужно лгать мне, потому я незнакомый человек.

Вот опять. Опять она сказала что-то, что не могло не ввести в ступор даже самого матерого офицера. В одном врач была права точно: перед ним не маленький ребенок.

– Разве лгут только знакомым?

– Думаю, так должно быть, – ее взгляд с поволокой устремился прямо на него. В полумраке ее глаза казались чудовищно большими. Он ведь не верит в призраков. Не верит в демонов. Тогда почему внизу живота всё скрутило?

– Почему же?

– Ложь носят, как маску. Она помогает скрыть настоящие страхи, боль, злость. Какой смысл скрывать это перед незнакомцами?

– Почему ты считаешь?..

Он попал в ловушку. Каждое необдуманное слово теперь могло завести в капкан. Она словно расставила силки. Спроси у нее – почему она считает, что ты лжешь? Ловушка захлопнется.

Спроси у нее – откуда она так много знает про ложь – ловушка захлопнется. Не спрашивай у нее о том, что знает она. Спроси у нее о том, чего не знаешь ты.

– Ты знаешь, что с тобой случилось сегодня. Ты знаешь, почему ты сейчас здесь. Ты знаешь, что будет завтра. Есть только одна вещь, которой ты не можешь понять, – она заинтересованно распахнула свои большие глаза. – Почему всем этим людям нужно знать то же?

Ее брови взмыли вверх, образовав между собой маленькую бороздку. Он попал в цель. Наконец-то. Он нашел то самое тихое безопасное место, где не было никаких силков. В этот самый момент дверь в комнату тихо приоткрылась.

– Выходи, когда будешь готова, – сказал Павел и вышел, пятясь, как рак, назад. Как будто боялся, что призрак, если на него не смотреть, исчезнет.

У входа стояла большая женщина, нервно вытирая руки.

– Пусть соберется с духом, – сказал ей Павел, предвосхищая жалобы.

– Черти что! – шепотом «прокричала» женщина. – Тебе за это премию дадут, а?

Как всегда, женщин интересовали только премии. По крайней мере, такая мысль пронеслась в голове Павла.

– Я же тебе говорил, это временно.

– Всё, как в том фильме…

Павел вошел в кухню и замер.

– В каком фильме?

– Про похищенную девочку.

Он бросил на жену взгляд «да-ты-спятила-женщина», но ощутил, будто кто-то заехал ему обухом по затылку. Это место сильно заныло, и Павел приложил к нему руку. Он был готов поклясться, что там должна была быть шишка. Но шишки не было.

Вслед за этим ощущением по телу пробежала мелкая дрожь. Все укромные места в его теле разом напряглись, точно почувствовали опасность.

– Я не смотрел этот фильм… – задумчиво произнес майор. Но женщина только пожала плечами.

Он как ошпаренный рванул к телефонному аппарату. От этого резкого движения в комнате даже подул легкий ветер.

– Что такое? Что? – удивленно спросила жена.

Павел нервно набирал номер, давя на кнопки, как будто это могло помочь поскорее решить дело. Он слушал гудки, кусая губы, словно подросток, томящийся в ожидании возлюбленной.

– Аня, это Павел Спартакович. Пробей базу по пропавшим без вести пятнадцатилетней давности. Может, и десятилетней. В общем, от две тысячи пятого… Сейчас… Сейчас.

Если бы телефонный аппарат имел старую конструкцию, то трубка разлетелась бы в дребезги от удара о поверхность стола. Но этот был маленький, почти мобильный, и он только шумно упал.

Едва только неприличное матерное слово готово было сорваться с его губ, как за спиной появился «призрак». Девочка оказалась здесь так бесшумно, что его мог бы хватить удар от испуга.

Тонкий силуэт стоял в огромном свитере и пристально всматривался в его лицо. Нет, ей было плевать на его черты. Она всматривалась в его чувства. Так, бывает, делают собаки. Они читают человека не по мимике. Они способны «нюхать» эмоции. Страх, гнев, радость… Она делала то же, он мог в этом поклясться на Библии.

– Хочешь… есть? – спросил Павел.

– У меня нет выбора.

Нет выбора.

Он усадил ее за стол, как и несколько раз прежде в этот день. Алиса покорно заняла место, но что-то в ее осанке говорило: она не хочет.

Большая женщина поставила перед ней тарелки с золотистым супом, кашей, рыбой, бутербродами.

– Я еще испекла пирог… – не успела женщина произнести эти слова, как маленькие цепкие руки схватили ее.

С видом голодного маленького зверя девочка начала рассматривать пухлую белую руку женщины. Та с ужасом наблюдала за происходящим, хотела вырвать руку, но Павел остановил ее одним лишь взглядом.

Девочка нюхала руку, трогала ее, прижимала к себе, точно щенок.

– Это пирог… Пирогом пахнет, – сказала женщина.

Этот голос подействовал на Алису, как будильник, приведший ее в чувства. Девочка тут же отпустила руку и сжалась, как котенок, нагадивший в тапки.

– Всё хорошо, – сказал Павел.

Он взял ложку и начал медленно есть суп. Девочка повторяла за ним, как будто только и ждала команды.

3.

За прошедший вечер она больше не произнесла ни слова. Только поела и легка спать. Утром Павел нашел ее лежащей на полу. Девочка укуталась в одеяло и тихо сопела. Казалось, ей было уютно там. Теперь он вынужден был снова забрать ее с собой в участок. Теперь она стала его делом, которое он должен был брать домой, таскать на работу.

Гнев на человека, выбросившего ее на дорогу, постепенно нарастал, превращаясь в ярость. Он закипал, и костяшки его пальцев невольно белели, когда Павел сжимал руки в кулаки.

Она попросила сегодня посидеть на полу. В углу. Там она сжимала в объятиях белого медведя, которого кто-то из жалости сегодня притащил в участок. Ей не нужна была жалость, ей нужен был дом. И, судя по всему, человек, которого она называла «папой».

Примерно каждые пять минут в его памяти всплывала картина, где Алиса обнюхивала руку его жены. В этом было что-то дикое, устрашающее, первобытное.

Павел ждал результатов проверки по базе, но никто не стучал в его кабинет, никто не входил. Он был готов даже, чтобы дверь вынесли прямо с ноги. Но ничего такого не происходило.

К обеду кто-то тихо постучал. Как раз тогда, когда он просматривал отчеты по работе.

– Да! – закричал он, как сумасшедший.

Девочка, задремавшая на полу, вскочила, как ошпаренная.

Но это была всего лишь уборщица. Майор готов был растерзать ее, хотя и понимал, что та ни в чем не виновата. Женщина с густыми седыми волосами оставила ведро и швабру за дверью. Она улыбнулась Алисе, как будто эти двое были знакомы всю жизнь. Стало понятно, кто принес медведя.

– Ну, что?

Женщина, немного хромая, подошла к столу и протянула скомканную бумагу серо-коричневого цвета.

– Это что еще такое? – терпение Павла подходило к концу.

Женщина невозмутимо пожала плечами:

– Нашла в мусорном ведре. Подумала, может, вам надо.

– Что? – протяжно застонал Павел.

– Да вы посмотрите, разверните, – настояла женщина и, ковыляя, вышла из кабинета.

И майор посмотрел. Развернул. Это был смятый пакет из закусочной. На внутренней стороне было написано:

«Евгения Малько. Вернешься домой – ключ под камнем».

Глава 5.

Кроличья нора

1.

Теперь кролики уже не кажутся такими яркими. Они стали прозрачными, как твои слезы, сквозь которые смотришь на мир. Четких линий больше нет. Ты словно вглядываешься в мутную воду, пытаешься рассмотреть древний затонувший город. А он только отдаляется, круги на воде расходятся. Твое сердце, такое горячее и влажное, выскальзывает у тебя из рук, падает в воду с глухим стоном.

Вода теперь становится красной. А кролики, как стекло, ты смотришь в них, мир искажается.

Так хочется открыть веки, но они тяжелые, будто свинцовые. И это самое мучительное.

Профессор не мог рисковать и ехать в университет на своей машине. Нужно быть полным глупцом, ведь кровь пропитала сиденье, а заменить его сейчас просто невозможно. Поэтому в университет он отправился на автобусе. А чтобы поскорее добраться до дома, пришлось взять такси.

Благо поселок Зеленый, в котором он жил, – всего в получасе езды от Гомеля. Но для такси – это слишком дорого. Он не сможет позволить себе такое удовольствие. Может быть, кто-то другой смог бы. Но не он, простой преподаватель.

Странная мысль вдруг возникла в голове: лучше бы девочку сбил кто-нибудь другой, побогаче. Но что уж теперь сокрушаться.

Профессор попросил высадить его на остановке, откуда опрометью рванул домой. Был жаркий летний день. Он ненавидел работу летом. Потому что даже в самые жаркие дни приходилось надевать костюм. Он чувствовал себя мокрым и грязным, когда открыл дверь в погреб. Тут же ему снова почудилось, что всё случившееся – только плод его воображения. Не будет там никакой девочки. Там только банки с огурцами и вареньем. А если девочка и была, то, быть может, уже поправилась и ушла домой?

Но он-то знал, что домой она сама не уйдет. Велосипед ее закопан в малиннике, а в голове у нее рана.

Девочка лежала там, где он ее уложил, на старом матрасе, под обогревателем. Глаза у нее были приоткрыты, и с них стекали слезы. Глазные яблоки шевелились, а губы что-то нашептывали. Должно быть, она снова была в бреду. Но ровно дышала. Он влил ей немного воды в рот, придавив язык так, чтобы он не запал.

Казалось, что детская пухлость маленьких ручек немного уменьшилась. Хотя это мог быть очередной плод его воображения.

Странно, но сейчас он больше не испытывал гнева или злости. Скорее, наоборот. Он с умилением смотрел на этот белый лобик, светлые волосы, дрожащие маленькие губы. Ему хотелось уберечь ее, избавить от боли. Кем же нужно быть, чтобы бросить своего ребенка на обочине? То есть так он думал. Маленькие девочки не должны ездить на маленьких велосипедах по обочинам.

Хорошие родители так не поступают. А плохие люди не должны заводить детей. И это даже хорошо, что они будут волноваться.

Мужчина нежно погладил девочку по руке, и перед глазами снова пролетели вспышки воспоминаний. Он гладил другую маленькую белую ручку. Только у его дочки были светлые волосы, такие светлые, что в них можно было смотреться, как в зеркало. И светлые были ресницы, и брови. Когда дочка умерла, они с женой едва не сожгли друг друга в ненависти. Их жизнь, словно бутылка с шампанским, которую хорошенько потрясли, взорвалась бурной пеной. Они собрали все фотографии своей малышки, развели костер на заднем дворе и превратили память о ней в пыль. На следующее утро наступило похмелье. И похмелье это длилось слишком долго. Его жена нашла единственный способ избавиться от похмелья – порвать с браком навсегда.

Он же мучился от похмелья до сих пор. И к тому же не мог вспомнить лицо своей дочери. Какие были у нее глаза? Какая улыбка? Какие щеки? Были на них ямочки? Он мог вспомнить только светлые волосы. Они были длинными, гладкими, рассыпались, когда ветер путался в них. Но потом волосы выпали. И всё ее лицо как бы растворилось, исчезло.

Он остался один в этом доме, скрылся от мира за стеной девичьего винограда. И вот теперь другая малышка нашла его, нашла свой новый дом.

Девочка снова закрыла глаза и уснула.

2.

Ближе к полуночи он, наконец, включил компьютер. Последние дни он оттягивал это, как мог. Здесь, в стенах собственного дома, жизнь казалась ему безопасной, застывшей, укромной. Но горящий монитор компьютера представлялся ему окном, в которое на него смотрит весь мир. Наблюдает, ищет в нем изъяны. Он не пользовался социальными сетями, как другие его коллеги и студенты. Время от времени разговоры о них велись в коридорах и аудиториях университета. Но происходило это вскользь, будто способ заполнить образовавшееся пространство, как разговоры о погоде.

Но профессор никогда не относился к этому серьезно. На компьютере он готовил материалы для лекций и семинаров, просматривал электронные библиотеки. Читал новости. Чаще он использовал для этого телевизор. Но сейчас он должен был сделать это.

Сделав в поисковой строке запрос, мужчина быстро пролистал всё, что его слабо сейчас интересовало: экономика, политика, кризис, терроризм…

«Беларусь готова к партнерству со всеми странами» …

«45 беженцев получили гражданство» …

«Чемпионат мира может быть сорвана из-за хакеров» …

Ни слова о пропавшей или похищенной девочке. Он почувствовал, как ярость снова закипает в нем. Где-то в глубине души, на самом дне, окутанном мраком, он мечтал, чтобы его нашли. Чтобы в его дверь постучали. Но, казалось, никому не было дела до маленькой девочки у него в погребе. А ведь он даже понятия не имел, как ее зовут.

Чемпионат мира куда важнее, чем яма, в которую он угодил.

Профессор снова сделал поисковой запрос. На этот раз он ввел «Пропал ребенок». Прокрутив несколько неактуальных новостей, он наткнулся на статью со вчерашней датой.

«В деревне Валики Гомельского района пропал ребенок. Девочка. 5 лет…»

Это она! Сердце его бешено заколотилось, в ушах кто-то нервно начал бить кувалдой. Каждый удар он ощущал в своих глазах. В его голове как будто кто-то заложил динамит. Перед глазами на мониторе плясали красные пятна. Теперь он знал, что ей всего лишь пять лет. Теперь он знал, как ее зовут. Он точно знал, какое платье на ней было надето, ведь она до сих пор в нем. Он точно знал, какого цвета ее волосы. И глаза, светлые, с зеленоватым оттенком. И желтый велосипед, похороненный у него во дворе.

Мужчина почувствовал, как в грудь вонзается острый кинжал животного страха. Только сейчас он точно понял, что это маленькое хрупкое создание у него в погребе – не плод его воображения, не его маленькая тайна. Она реальна, и о ней знают все. Теперь о ней знают в соседней деревне, путь через которую пролегал к выезду на трассу. О ней знают и здесь. О ней знают даже его соседи. Точно.

Он мог бы положить ее в машину и выбросить где-нибудь подальше. Никто никогда не узнает, что она была здесь. Он сотрет ее из своей памяти, как стер лицо собственной дочери.

С фотографии на него смотрела маленькая девочка, широко улыбавшаяся своими маленькими молочными зубами. В руках она держала куклу, а рядом стоял маленький желтый велосипед.

Мужчина у монитора смотрел на фотографию, как завороженный. Казалось, что он не видел ничего прекраснее. Удивительный маленький ангел. Нет, она другая. Не такая, как его дочка. Не такая, как другие дети. Теперь она его маленькая девочка, и он защитит этого ангела.

Лицемеры и лжецы будут бегать вокруг, искать ее под каждым кустом, делая вид, что им не всё равно. А потом, через месяц-другой, напрочь обо всем забудут. Усядутся поудобнее в свои засаленные кресла у телевизора, чтобы смотреть футбол. Им будет всё равно. Они забудут это лицо, забудут эту улыбку, эти взлохмаченные серовато-русые волосы. Они забудут, а он нет. Он, профессор, будет единственным человеком, которому будет дело. Ему не все равно.

3.

Студенты снова ждали его сегодня, чтобы сдать экзамен. В общем-то ему давно уже было плевать на их успехи и баллы. Иногда он даже не слушал, что они ему говорили своими неуверенными дрожащими голосами. Они ни черта не понимали.

Профессор преподавал уже целых двадцать пять лет и знал: они не могут понять ни слова. Философия для них – всего лишь скучное дерьмовое препятствие на пути к мировой славе. Каждое новое поколение студентов думает, что заново открывает этот мир, думает, что их кто-то ожидает за пределами серых университетских стен. И так каждый раз. Но мир не меняется. Если бы студенты вникали в то, что он им говорят на лекциях по философии, хотя бы на пару процентов так же, как они вникали в высшую математику или английский язык, то проблем в мире было бы меньше. Ведь только этому он и пытается их учить. Философии жизни.

А литература для них – просто поганая трата времени. Или, может быть, это он был поганым преподавателем. Когда в последний раз он сам брал в руки современную литературу? С тех пор, как умерла дочь, – ни разу. А ведь прошло уже восемь лет. Но ему казалось, это была какая-то другая, прошлая жизнь. Жизнь, в которой были краски.

В этой жизни он смотрел на всё, как на немое черно-белое кино. Менялись лица, голоса, улыбки, а он просто сидит в кресле, в пустом кинотеатре, посреди пустых серых одиноких стен. И смотрит в этот экран.

Ему нужно было ехать на работу. И именно этим утром она открыла свои глаза. Посмотрела вокруг осмысленно и вроде бы даже понимала, что происходит. Но в этот самый момент не была похожа на ту девочку с монитора. Она даже попыталась привстать, и профессор помог ей. Тут же ее маленькое милое личико скривилось от боли, она простонала и потрогала то нежное место на голове, которое он заклеил пластырем и перевязал.

– Тише-тише! – постарался он ее успокоить.

Она, кажется, прислушалась и внимательно посмотрела на него.

– Болит? – спросил мужчина.

Она утвердительно покивала и опустила глаза. Раз может сказать, что болит, значит, не потеряла рассудок.

– Помнишь, как тебя зовут?

Она снова внимательно посмотрела на лицо человека, вспомнить которого не могла. И тут же напрягла свой маленький острый умишко, но ничего не вышло. Слезы подступили к глазам, и она вновь скривилась. Под ней на матрасе растеклось мокрое пятно.

– Ничего-ничего, – спокойно прошептал профессор. – Мы это помоем.

Он подхватил ее на руки, и девочка успокоилась. Как странно, что его руки всё еще помнили, как держать маленького ребенка. Перед глазами снова замелькали вспышки воспоминаний. Он так же подхватывал свою белокурую дочурку. Только почему-то моменты всплывали не те, о которых он мечтал. В этих воспоминаниях она была лысой, кожа да кости, желтые глаза. Она весила, наверное, еще меньше, чем этот ангел, хотя было ей двенадцать лет.

И все же чувствовать в своих руках такое теплое маленькое беззащитное тело было приятнее, чем пить чай зимним вечером в одиночестве. Профессор принес девочку в ванную и искупал. Она не сопротивлялась, не отталкивала его, скорее, даже наоборот. Смотрела на него удивленными, но заинтересованными глазами. В них не было ни страха, ни боли, ни отчаяния. Всё это присуще взрослым, живым мертвецам. А вот ребенок, только переживший аварию, тянется к свету и теплу, как неокрепшее растение. Ему бы только дать понять этому ангелу, что он не желает ей зла.

Она всё еще не проронила ни слова, значит, говорить должен был он.

– Ты кушать хочешь? Голодная?

Конечно же, он и сам знал ответ на этот вопрос. Девочка три дня ничего не ела. Она утвердительно покивала головой, не сводя с него преданных больших желто-зеленых глаз, точь-в-точь, как у кошки. Таких он никогда не видел в жизни.

Как он скучал по преданности! После смерти дочери он не мог и не хотел завести собаку или кошку. И пусть все вокруг советовали ему полюбить кого-то еще, что они могли знать о боли? Что они могли знать о чувстве, когда тебя предают, но обвинить в этом ты можешь только себя. И Бога. Бога, который не слышит, ветхозаветного, жестокого, с тысячью имен.

Как ты можешь знать, что такое отчаяние, когда самое большое, что ты терял в своей жизни, – это мобильный телефон? И все они сразу нашлись с советами: сходи к психологу, заведи собаку, высади огород… Последнее и вовсе уничтожило его веру в людей. Как будто потерять дочь – это всё равно что потерять урожай. И можно высадить еще один.

Нет, ему не нужны были кошки, собаки и люди. И еще он терпеть не мог эту чепуху насчет «не ошибается только тот, кто ничего не делает». Иногда ты делаешь так много, что, в конце концов, ошибки уничтожают тебя. В конечном счете ты приходишь к точке невозврата, где понимаешь, что ни одно действие в жизни не стоит всей этой боли, всех этих ошибок.

Что они могли знать?..

Профессор хотел было покормить девочку в кухне, но затем опомнился. Нельзя, чтобы она свободно находилась в доме. Поэтому после купания вернул ее в погреб, укутав одеялом.

Теперь он достал из холодильника четыре яйца, литр молока и приготовил омлет. Разделив его пополам, он отложил часть себе и аккуратно положил всё на тарелку девочке. Она была чистая и пахла свежестью. Хотя он и вымыл ее тем же мылом, что и мылся сам (конечно, ведь в его доме не было особенного мыла на случай, если у него в доме окажется чужой ребенок), девочка пахла по-другому. Запах ее маленького детского тела сочетался с ароматом миндального мыла как-то по-особенному, создавая магию.

Мужчина поставил перед ней тарелку и положил ложку. Прямо на пол. Она какое-то время смотрела на омлет, слегка придвинулась и понюхала, как будто кошка. Профессор взял ложку и спросил:

– Помочь тебе?

Он и правда хотел помочь и покормить ее с ложки. Но девочка решительно отрицательно покивала головой. Со знанием дела она схватилась за ложку и начала загребать омлет. С каждой порцией, казалось, ей нравилось всё больше.

Она хорошо помнила, как управляться со столовыми приборами. Но помнила ли она своё имя? Помнила ли она имена своих родителей?

Мужчина заварил ей зеленого чая с ароматом земляники. Хорошенько сдобрил его сахаром: дети любят сладкое. Девочка присосалась к кружке так, словно она была последней в ее жизни.

– Тише-тише, помедленнее!

Мужчина боялся, что она обожжется. И девочка, прислушавшись к нему, замерла и осторожно поднесла кружку к губам. Немного дула на чай, а затем отпивала. Он смотрел и не мог оторвать глаз. Это самое было самое красивое, что он видел в своей жизни. И он не позволит этой красоте исчезнуть.

Потом девочку вырвало. И это не на шутку испугало профессора. Если у девочки сотрясение мозга, ей нужна помощь. Но тут он был бессилен. Нельзя везти ее в клинику, нельзя сказать, что он просто нашел ее на дороге. К тому же она могла рассказать о погребе, о том, как он кормил ее здесь…

Девочка снова уснула. Но жара не было, не было лихорадки. Оставалось только ждать.

Глава 6.

Призрак

1.

Ему хотелось стукнуть этих двоих друг о друга, чтобы их головы, словно ореховая скорлупа, треснули и разлетелись в стороны.

– Как это оказалось в мусоре? – спросил Павел, сжав в кулаке улику.

Грязный пакет из серой бумаги, которую нашла уборщица. Перед ним стояли двое: участковый инспектор и патрульно-постовой. Последнему было лет двадцать пять, а на вид и того шестнадцать.

– Кто брал в руки пакет? – снова спросил майор.

Инспектор поднял глаза и всмотрелся в клочок бумаги. Кажется, он силился вспомнить что-то, но у него плохо выходило.

– Мне отдал его свидетель. Я не снимал пакет с ее головы!

– Почему в протоколе ничего не сказано, что у нее на голове был пакет? – процедил сквозь зубы покрасневший мужчина. Кулак его сжался так, что инспектор инстинктивно отстранился.

– Пакет бросили в машине, как ненужный мусор, а потом выгребли всё и бросили в корзину! Идиоты!

Он кричал еще минут десять, показавшихся ему ничуть не меньше вечности. Ещё чуть-чуть, и пакет безвозвратно отправился бы на свалку. И он, возможно, никогда не узнал бы правду об этом ребенке. Он позволил себе выругаться матом и отправил недоумков восвояси.

Затем походил кругами по кабинету для совещаний, швырнул несколько стульев, попросил принести кофе, поставил стулья на место. Они не могли знать, что это не рядовое хулиганство или розыгрыш. Такое происходит постоянно. А вот призраки без имени не каждый день появляются на дороге. Нужно было взять себя в руки и вернуться к ней. И еще дать распоряжение пробить в базе это имя.

Павел не хотел обнадеживать себя, но ему казалось, что где-то это имя он уже слышал. Может быть, это была всего лишь фантазия. Шутка, которую играет с ним воображение. Имя не такое уж и редкое. Ожидание было невыносимо.

Она сказала, что ее зовут Алиса.

Девочка сидела на том же месте и так же играла с медведем.

– Я в няньки не нанималась, – сказала инспектор, подперев руку в подбородок. Это она проверяла протокол и писала отчет вчера.

– Еще один такой косяк, и ты пойдешь работать в няньки, – сказал Павел задумчиво, глядя себе под ноги и отхлебывая кофе.

– Это не мой косяк, – сказала инспектор и медленно вышла из кабинета, громко хлопнув дверью.

Это был кабинет, где не было окон.

Мужчина развернулся и посмотрел на девочку. Она всё меньше походила на испуганного маленького зверька, который вчера со страхом в глазах прихлебывал здесь чай.

– Ты знаешь, кто такая Евгения Малько? – спросил он.

Девочка не сразу отреагировала. Она сонно подняла глаза и вопросительно посмотрела. Мгновение здесь стояла тишина, и можно было расслышать, как гудит лампа. Затем она пожала плечами, как будто звук его голоса донесся до ее ушей только сейчас.

Она не знала. И огонек надежды в его сердце затрепетал, чувствуя дыхание урагана. Это не зацепка. Это ничто. У него были другие дела, намного важнее. Несколько трупов…

Но то были мертвые люди, которых уже не вернуть. А она живая, настоящая, потерянная. И такая загадочная. Разве не ради загадки он пошел на эту работу? Мальчишечья мечта сделать мир живых лучше. И вот теперь он стоит здесь. Ему почти шестьдесят, а мир так и остался дерьмовым местом, где людей выбрасывают на обочину дороги.

И еще было это странное непреходящее ощущение, что из него делали дурака. Как будто кто-то просто издевался над ним, играл. А девочка – всего лишь приманка. Он силился отгонять эти мысли. Но это был вирус, размывающийся кровью по венам, паранойя, выработанная годами работы. Грязь, в которую ты наступил однажды и уже никогда не отмоешь.

В кабинет ворвались без стука. Но сегодня майор не возражал против этого. Сегодня это был хороший знак.

– Есть совпадение! Есть! – закричала Аня.

На какую-то долю секунды ему показалось, что пол под ним прогнулся, и сейчас они все вместе рухнут в преисподнюю. У него закружилась голова, и следователь поддержала мужчину. Она нравилась майору. Молодая, красивая, умная и безотказная. Она никогда ни в чем ему не отказывала. Ни в чем.

– Павел Спартакович… Осторожно.

Алиса наблюдала за всем, как будто это было кино. В этом кино не было ярких картинок и интересных персонажей, но всегда что-то происходило. Кто-то приходил и уходил, бегал, исчезал, говорил. Она ждала, когда откроется дверь, и в помещение войдет Он. Тот, кого она знала всю жизнь. Ее Бог.

– Двенадцать лет назад в деревне Валики пропала пятилетняя Женя Малько, – продолжала Аня, задыхаясь. Она хотела быть первой, кто скажет это майору.

– Что за деревня?

– Гомельская область.

– Что?

– Есть еще вероятность, что это какой-то розыгрыш?

– Вызывай психолога, Аня. Скорее всего, он понадобится.

Майор кивнул в сторону темноволосой девушки в углу. А ведь Аня ее сразу и не заметила. Такая маленькая скорченная фигурка в углу, словно призрак из фильма ужасов про проклятье или что-то похожее. Почему-то Ане было не по себе рядом с этой девчонкой. Наверное, потому, что та вела себя не как жертва, не как преступник. Она как будто просто наблюдала за всем со стороны. Просто смотрела на мир своими темными медными глазами. Было что-то мистическое, что-то необъяснимое в ней.

2.

– Не похожа, – вынес вердикт майор, дернувшись от собственного голоса. Он показался чужим и безжизненным. – Не она.

– Если и правда прошло двенадцать лет, то, конечно, она не похожа, – успокоила Аня.

С монитора на них смотрела пятилетняя малышка с пухлыми щечками, светлыми волосиками и розовыми ручками.

– Не знаю.

– Родных уже ищут, – Аня положила свою ладонь на его плечо. И хоть он был в форме, всё же почувствовал тепло ее руки. Или, может быть, так только показалось. Потому что тепло ее рук знали и другие места в его теле. От нее пахло духами. Он ненавидел посторонние запахи на работе. Но не этот. Этот сводил его с ума. Только за последние пару дней майор и без того был не в себе.

Алиса любила женщин. Но далеко не всех. И она точно убедилась в этом с тех самых пор, как начала жить во внешнем мире. Вчера, когда врач взяла ее за руку, девушка не сдержалась и укусила женщину. Потом, правда, успокоилась. Ведь папа предупреждал ее, просил быть хорошей.

И вот еще одна женщина. Но эта не берет за руку, не хватает, не смотрит строго. Она спрашивает Алису про игрушки, любимые цвета и занятия. Ее не сажают на твердые деревянные стулья за твердые деревянные столы. Женщина села рядом с ней на пол, как будто и в ее жизни это была самая обычная вещь!

– А знаешь, кого еще звали Алисой? – спросила женщина.

– Знаю. Алису в стране чудес.

– О! Я очень люблю…

– И еще примерно десять тысяч женщин на Земле.

Женщина открыла рот, чтобы закончить предложение, но так и не смогла. Слова, как испуганные тараканы, разбежались по темным углам, оставив после себя хаос и пустоту. Она не знала статистику имени «Алиса» так же, как и не знала ничего о своем.

– А какие еще имена ты знаешь?

Алиса пристально посмотрела прямо в глаза собеседнице. На ее лице заиграла улыбка. Психолог увидела маленькие белые ровные зубы. Верхняя алая губа слегка вздернулась, обнажив два резца, как у маленького кролика.

– Я знаю много имен.

– Откуда?

– Из книг и фильмов.

Ее голос больше не был похож на голос маленькой девочки. В душной комнате он прозвучал, как голос древнего палача, согнувшегося над своей жертвой. Психологу приходилось работать только с детьми. И теперь она испытывала злость на то, что ее сюда позвали.

– А из жизни?

Лицо девочки снова стало серьезным. Зубки спрятались за гримасой грусти. Она оставила медведя в покое и теперь рассматривала свои белые ноги, никогда не знавшие агрессивного действия солнца. Ее лицо было таким гладким и кремовым, как сметана, кожа никогда не знала загара. Ни одного прыщика не горело на впалых щеках. Она была худой. Очень худой. Но пальцы были изящными, как у пианиста.

– Зачем мне знать имена? Разве по имени можно что-то сказать? «Что в имени тебе моем?..»

Она мечтательно закатила глаза, и психолог почувствовала, что пол стал для нее твердым и холодным, словно каменная мостовая в дождливый день. Захотелось тут же встать и ощутить себя нормальным человеком, а не кошкой, подкрадывающейся к ловушке. Это была ее работа: двигаться медленно и неслышно, как змея, чтобы забраться в самую душу. Но сейчас змеей была не она.

– Ты читала «Ромео и Джульетту»?

– Много раз, – она снова улыбнулась. Ей нравилось говорить о книгах и фильмах. Значит, они были всей ее жизнью.

Она не ходила в школу, не встречалась с друзьями, не гуляла на улице.

– А что еще ты читала? Там, где ты жила, было много книг?

Нет-нет! Ты допускаешь ошибку, задавая сразу несколько вопросов…

Лицо девочки снова помрачнело. Упоминание о месте, где она жила, снова заставило ее грустить. Психолог подбирала нужные слова и вопросы, уловки для отвлечения внимания. Но не могла предугадать мысли девочки.

– Сколько вам было лет, когда вы ушли из дома? – спросила Алиса.

Она не должна отвечать на вопросы пациентов. По крайней мере, таких пациентов.

– Я была уже очень большая.

– А ключ всё еще под камнем?

– Какой ключ?

– Тот, которым вы можете открыть дом.

– Ключ от твоего дома лежит под камнем?

– Да. Только я должна найти камень. А вы?

3.

Сентябрьский вечер розовел на горизонте, обнажая тонкий изгиб растущего месяца. Откуда-то в открытые окна повеяло приблизившимся октябрем с его кострами и вспаханной землей. Детские крики затихли, звуки мотоциклетных моторов стали ровнее.

Стон щемящей тоски врывался в сердце. Родителей девочки нашли. Или людей, опустошенных утратой, которую им никогда не восполнить. Быть может, это всего лишь еще один острый скальпель, который врежется в их рану, чтобы снова пустить из нее гной. Он видел такое несколько раз и раньше. Люди пропадали без вести, не оставляя после себя ни слова, ни вздоха. И тогда малейшая надежда превращалась для родных в пытку.

Павел бросил курить двадцать лет назад, но сейчас так хотелось нарушить это терпение. Разрушить напряжение запахом дыма. В последних лучах заката Минск казался унылым гнездом отчаяния.

Та девочка пропала на другом конце страны. А нашлась здесь. Но если это не она, так не хотелось быть причиной чьей-то боли. Ведь мужчина неистово верил, что он хороший человек. Хорошие люди иногда изменяют женам, курят и пьют, ругаются матом. Пусть в морали копаются философы.

Психолог вышла из кабинета, чувствуя себя выжатой, как лимон.

– Не думаю, что она та самая девочка, – вынесла вердикт женщина.

– Не думаешь или не веришь?

– Она не пленница. Даже если ей семнадцать лет, она слишком развита для пленницы.

Павел уставился на женщину.

– Вы много раз общались с пленницами? Все они были недоразвитыми?

Она не нашлась, что ответить на это. Только ее раздражало, что кто-то мог усомниться в компетентности ее знаний.

– Давайте-ка я вам кое-что объясню, – начала она. – Людей не держат просто так взаперти. Если это происходит, значит, у кого-то проблемы с рассудком. А тот, у кого проблемы с рассудком, не может сделать из пленника полноценную личность.

– Значит, тот человек, который выбросил ее на обочину, и правда ее отец? И значит, он здоров?

Психолог пожала плечами. Ей не нравился тон разговора. Идиоты совершают ошибки. Профессионалы – никогда.

– Мы не знаем, выбросил ли ее кто-то. Это могут быть фантазии обозленного подростка.

Осенние вечера слишком быстро заканчиваются. Невыносимая легкость прохожих, которые ни о чем не подозревают. И он все эти годы жил, не зная, что кто-то может мучиться и ждать своего пятилетнего ребенка. Она это или нет… Может, лучше поверить в то, что она потерянная и найденная девочка. Даже самый пластичный разум будет отвергать такую возможность. Потому что, признай он возможность такого исхода, он вынужден признать, что ничего не может контролировать в этом странном мире. А его разум давно не был пластичным. Он не мог выдавить из себя: «В жизни всякое случается». Потому что сам не верил. Не может случится всякое. Ведь всё под контролем. Дети не исчезают бесследно. А родители не живут в аду. И нет преступников, которых можно было бы понять. В это он верил стойко. До вчерашнего дня.

Он верил в точность протокола, пока кто-то не забывал улики в мусоре.

Верил в чистоту любви, пока сам не перестал любить.

И теперь он вынужден поверить во что-то другое. Во что-то, что невозможно контролировать.

Глава 7.

Тыквенные семечки

1.

Она проспала еще целые сутки, а потом пошла на поправку. Хозяин дома вымыл погреб и стал обдумывать, как бы его утеплить. Он убрал все банки и закатки, выбросил овощи и фрукты. Всё, что мог, уместил в холодильник.

Несколько дней подряд его не покидало ощущение, что жизнь, наконец, наступила. Это была долгая полярная ночь, и Земля никак не хотела вращаться вокруг своей оси. И теперь он увидел первые лучи рассвета. Сессия почти заканчивалась, и теперь можно было вздохнуть спокойно. Больше свободных дней, больше дней, проведенных с ней.

Она не проявляла никакого беспокойства, хорошо ела, спала, голова под повязкой заживала. Профессор всё реже и реже просыпался по ночам, мучаясь от мыслей, что где-то кто-то ждет ребенка домой. Ее никто не ждал, и хватит лгать самому себе. Она была одна на той дороге. Она ничего не помнит ни про велосипед, ни про столкновение, ни про людей, которые были ее родителями. Теперь он станет для нее целым миром.

Теперь он лучше спал по ночам. Сперва он хотел спать с нею в погребе, но потом подумал, что не стоит приучать ее к этому. Она должна привыкнуть к одиночеству. Так будет меньше проблем.

Уезжая в университет, профессор закрывал погреб на тяжелый подвесной замок. Такой нельзя взломать ни одними кусачками. Проще выломать саму крышку. Об этом он тоже задумался. Необходимо поставить тяжелую металлическую крышку, которую невозможно будет сорвать с петель.

Каждый день у него появлялись новые цели, и это придавало его жизни смысл. Мужчина впервые почувствовал себя настоящим, из плоти и крови. Он вернул свое сердце обратно туда, откуда оно насильно было вырвано.

Каждый день он задавал малышке наводящие вопросы, чтобы проверить, помнит ли она что-то. Она ничего не помнила, как будто и не было никакой жизни до того самого утра. Скорее всего, удар как-то повлиял на ее память. Но нельзя было думать, что это продлится вечно. Он должен оставаться начеку.

Для девочки он принес биотуалет, купил несколько игрушек, но еще нужно было заполнить пустые стены. Погреб не был похож на детскую комнату, и это его удручало. Тогда он принес книги. Весь его маленький дом, который так презирала бывшая жена, был заполнен книгами. Их она тоже презирала. Больше всего ее раздражал запах книжной пыли. Он же упивался им, запахом, и старался приучить к этому их дочь. Но, в конце концов, это вылезло ему боком.

– Это что? – спросила девочка, когда он принес стопку книг. Она тут же подошла и с интересом начала разглядывать их.

Никто из студентов так книгами не интересовался, как она.

– Книги для тебя, дочка.

Она засунула палец в рот. Она всегда так делала, когда задумывалась о чем-то, словно маленький мыслитель. Тогда он смеялся над ней, гладил по нечесаной голове. С волосами лучше, конечно, управилась бы женщина. Но он научится всему сам.

– Вот, смотри. Тут сказки с картинками. А вот эта была моей любимой в детстве, видишь?

Она присела рядом с ним, подогнув маленькие пухлые коленки. С обложки на нее смотрела удивленная светловолосая девочка с голубой ленточкой на голове. Девчушка указала мокрым пальцем на буквы:

– Это про что?

– «Алиса в стране чудес». Вот, смотри. «А»…

– Читай, – с нетерпением приказала она.

Он не был готов к такому напору, но не мог отказать ей. Присев на край матраса, он усадил ее рядом и открыл книгу. И погреб наполнился звуком его голоса, который он давно позабыл. Это был голос сказочника, рисовавшего словами историю. Алиса сидела возле сестры. А потом она увидела белого кролика и помчалась за ним в большую широкую нору…

И всё это было здесь, в полумраке под землей. Внимание девочки ни на секунду не ускользало. Время от времени он следил за ней: не задремала ли она? Не устала? Но она вся была внимание.

Профессор, конечно, не надеялся прочитать сегодня всю книгу. Это заняло бы часов семь, а то и больше, если учесть перерывы на еду и туалет. Поэтому, когда девочка начала тереть глаза, он отложил книгу и предложил ей отдохнуть.

– Мы тоже живем в норе, да? – спросила она, надув щеки.

Сперва он едва изумленно не сказал «нет», но быстро опомнился. Ведь она не знает, как выглядит его дом. Она не помнит, как выглядел ее дом.

– Да. Ты в одной норе, а я в другой.

– А меня тоже зовут Алиса?

Нет-нет! У тебя другое имя. Твое имя, которое дали тебе, когда ты родилась. Не здесь. Не в кроличьей норе.

– Да. Красивое имя, правда?

Девочка широко заулыбалась и закивала головой. Затем ее маленькие ножки застучали по полу, как будто она танцевала на месте.

– И у меня есть кролики, – уверенно сказала Алиса.

– Нет, – захохотал он.

– Есть. Я помню. Есть кролики.

Мужчина почувствовал, как что-то закололо у него в районе груди. Каких кроликов она помнит? В памяти, как в компьютере, начали всплывать картинки прошедших недель. Он не мог знать, были ли у нее кролики.

– Какие? – спросил он, ощущая, какими влажными стали ладони.

– Ну, такие они… Красивые… Светятся…

Скорее всего, она вспомнила какой-то мультик или, может быть, ночник. Он должен купить ей ночник в виде кролика, чтобы навсегда вытеснить эти воспоминания. И тут же запротестовал. Нет. Так он может только спровоцировать их. Как прустовское печенье заставило героя вспомнить о прошлом.

– Сходи в туалет и ложись спать.

– А потом ты опять почитаешь?

– Да.

– А ты Шляпник?

Еще один вопрос. Но на этот раз он не смеялся.

– Нет, я…

– А кто?

Он в нерешительности помассировал лоб, пока она сидела на горшке.

– Папа.

Она немного нахмурилась. Снова что-то обдумывала или вспоминала. Потом ее бесцветные брови стали совсем гладкими, и Алиса заулыбалась.

– Потом придешь читать, папа?

Мужчина едва держался на ногах. Стены в погребе вроде бы стали сжиматься, его тело точно лишилось костей. Он не был готов к этому. Он не был готов к тому, чтобы услышать это слово.

– Да, Алиса.

Папа уложил ее спать, накрыл одеялом и поцеловал в лоб. Затем поднялся по лестнице и закрыл замок на ключ. Рухнул на колени и разрыдался. Он не плакал, когда хоронил дочку. Не знал, почему. Все вокруг падали от бессилия. Но не он. В тот момент ему казалось, что если он поддастся эмоциям, то мир рухнет, перестанет существовать. Он был осью, которую невозможно было согнуть. И тогда она, его жена, сказала, что в тот момент окончательно его возненавидела. И теперь у нее другая жизнь. С чужими детьми. Интересно, называют ли они ее «мамой». Нет, вряд ли. Они слишком взрослые.

А вот он стал отцом во второй раз. Только невозможность прокричать об этом во всю глотку не давала ему покоя. Но он плакал. Слезы извергались из него, как огромная бетонная плита придавила и теперь выжимала все соки. Он плакал от счастья.

2.

В тот день, когда он заметил длинные тени у калитки своих соседей, было очень жарко. Наверное, это был самый жаркий день за всё лето. Июль наступил, а девочку из соседней деревни так и не нашли.

Профессор поливал редкие кривые грядки с зеленью и еще немного виноград, когда соседка, разговаривая с мужчиной в форме, пальцем указывала куда-то в его сторону. Неужели эта проклятая стерва что-то знает? Что она может знать, если они обходят друг друга стороной за километры?

Он отгородился от всего мира, чтобы его не трогали, не лезли к нему в душу, не спрашивали, как дела. Это был самый бессмысленный и болезненный вопрос из всех, что могло придумать человечество. Вопрос, вынуждающий лгать, лицемерить. И теперь она указывала пальцем в его сторону.

Мужчина в форме попрощался, и соседка быстро закрыла калитку, как будто это у нее в подвале сидел ребенок. Профессор продолжал поливать грядки из шланга, когда у забора появились «погоны».

– Доброе утро!

Басовитый бодрый мужской голос. Профессор нажал на рычаг, чтобы отключить струю, бросил шланг и вытер руки о рабочие шорты. Сейчас было слишком жарко для того, чтобы строить из себя преподавателя. Белая майка со следами земли взмокла от пота. Дряблые руки и небольшой нависший живот не могли скрыть возраст доцента кафедры философии.

Хозяин открыл массивную калитку из цельного резного дерева и протянул руку то ли лейтенанту, то ли сержанту. Он не разбирался в милицейских званиях, так что для него он был просто следователем.

Следователь помедлил, прежде чем протянуть руку мужчине, работавшему в саду. Он и не обязан был это делать. Ему нужно было всего лишь отдать честь. Но это только формальность. На деле же перед ним стоял преподаватель, так что нет ничего страшного в том, чтобы пожать ему руку.

– Что-то случилось? – спросил профессор, веря всем сердцем в то, что он ничего не понимает.

– Вы, наверное, слышали, что двадцать дней назад в соседней деревне пропала маленькая девочка.

Сделай вид, что удивлен…

Сделай вид, что знаешь…

Сделай вид, что знаешь больше…

– Да, читал в интернете. Ужасно…

Следователь одобрительно кивнул, как будто это был экзамен на сочувственность.

– Сейчас ведутся обширные поиски в близлежащих районах. Не замечали ничего подозрительного? Может, видели девочку?

Вопросы по протоколу. Будто зазубренная таблица умножения. Да, видел. Да, знаю.

– Нет, – профессор задумчиво пожал плечами. – Я чаще пропадаю в университете в Гомеле, так что… Ничего такого вспомнить не могу.

Следователь черкнул что-то в бумажке. А потом бросил стандартное:

– Вспомните что-то – звоните.

Непременно.

Он помнил многое, что мог бы рассказать. Но так никогда и не позвонил. Ему попросту некогда было терять время на рассуждения о морали и о том, правильно ли он поступает. Ему приходилось покупать детскую одежду подальше от города, в разных местах. Чтобы его не могли запомнить. Он покупал одежду на вырост, чтобы она дольше прослужила.

Так что свитера, кофты и футболки на девочке порой сидели так, словно она была Алисой, съевшей пирожок для уменьшения. Сама уменьшилась, а одежда осталась той же. Но девочке, казалось, до этого не было никакого дела.

После «Алисы в стране чудес» он читал ей книги про кролика Питера, мышонка Пика и Винни-Пуха, но ничто не могло вернуть ей первые ощущения от «Алисы». Она снова и снова просила папу почитать ей эту книгу, пока, в конце концов, он едва не возненавидел эту историю.

Каждый раз он порывался «потерять» книгу, разорвать ее на клочки, сжечь или просто выбросить. Но ее взгляд останавливал. Взгляд больших желто-зеленых глаз.

Прошу тебя… Прошу… Папа.

И он не мог отказать. Никогда не простил бы ее за это. Алиса ловила каждое его слово, каждую интонацию. И в один прекрасный день начала просто повторять все слова. Она выучила книгу наизусть. И теперь она мог бы показать, как выглядят слова, которые она произносит.

3.

МЧС продолжает поиски пропавшей без вести девочки. Сотни волонтеров прочесывают леса вокруг деревень Валики, Зеленое и Заречье…

Рана на голове хорошо затянулась. Он всегда знал, что детские травмы быстро заживают. И остатки памяти быстро стираются. Она больше не упоминала кроликов, но время от времени ему казалось, что девочка водит его за нос. Она знала и помнила намного больше. Но затем он одергивал себя, убеждая: пятилетний ребенок не в состоянии манипулировать так.

Он принес ей тыквенных семечек, чтобы научить девочку очищать скорлупу. Но не успел профессор дать мастер-класс, как Алиса показала, что уже давно умеет делать это.

– Вот так, – улыбнувшись, показала она и отправила семечку в рот.

Затем взяла еще одну, и еще и еще…

Потом ее движения замедлились, она прикрыла глаза и как будто углубилась в свои приятные ощущения. То ли что-то вспоминала, то ли фантазировала.

Профессор не на шутку испугался. Может быть, в этом нет ничего страшного. Может быть, ей просто нравится вкус семечек. А знает она, как их очищать, просто потому, что это моторная память. В конце концов, она ведь не забыла, как ходить и говорить.

Алиса снова и снова очищала семечки и отправляла их в рот, не проронив ни слова. Он поднял руку и со всей силы опрокинул миску с семечками так, что та разлетелась на керамические осколки.

– Хватит! – закричал он.

Девочка в ужасе посмотрела на красное лицо папы. Такого она еще не видела. Это было самое страшное, что только могло с ней произойти. И она не смогла сдержать слез. Зарыдала, завыла, как сирена. А он просто стоял не в силах шелохнуться. Затем он резко схватил ее за маленькие плечи и встряхнул. От страха она замолчала.

– Ты не любишь семечки, поняла? Никогда не будешь их любить!

Из его рта вырывалось горячее дыхание. Несколько капель слюны брызнули прямо ей в глаза.

– Я люблю семечки! Люблю! – прокричала Алиса. И она точно знала, что это правда. Ей действительно нравились семечки. Их вкус напоминал ей о солнце, которое так часто упоминалось в сказках. И еще почему-то она помнила о желудях. Маленьких таких твердых орешках, падавших с деревьев. Не могла понять, почему.

Папа хотел было замахнуться, но быстро опомнился.

И тут же в голове снова замелькали страшные картинки. Когда мать его девочки, прошлой девочки, кричала на него, обвиняла в равнодушии, он заехал ей по физиономии так, что женщина отлетела в стену. Это было на кухне. Или в гостиной? Он уже не мог вспомнить. Но только это поставило точку, окатило ледяной лавиной ад, в котором они жили.

Нельзя допустить такое. Но профессор слишком любил эту маленькую девочку. Так сильно, что хотел обладать ее волей, ее желаниями, ее воспоминаниями.

Она не должна любить семечки. Она не должна любить кроликов. Она должна забыть все сказки, где были кролики.

Мужчина резко развернулся и направился к лестнице, борясь с подступившими слезами. И только тут он почувствовал, как кто-то схватил его за ноги, сжал с такой силой, как будто капкан.

– Не уходи! Пожалуйста, не уходи!

Девочка с трудом выговаривала это слово: «пожалуйста». Выходило у нее что-то вроде «пожаста». И это так сильно нравилось ему. Маленький теплый комочек нежности. Мужчина обернулся и погладил ее по лохматой голове. Затем присел на корточки.

– Надо быть послушной и хорошей девочкой, да? – он сказал эту фразу так, будто пробовал ее на вкус.

Девочка закивала головой, сунув палец в рот. Он обнял ее крепко и сказал, что очень любит. А теперь ей пора ложиться спать. И спать она будет до тех, пока он не позволит ей обратного.

И Алиса спала в своей кроличьей норе. Очень часто, правда, сон прерывался, и тогда она лежала в темном погребе, просто уставившись в пустоту. Ей не было страшно в темноте, потому что темнота – это первое, что она видела в жизни. Первое, что она помнила. Она знала, как выглядит свет от лампы. Но папа сам решал, когда наступает утро. Папа сам решал, когда она должна утолить голод. Папа был ее солнцем, возвещавшим о начале нового дня.

Лежа в темноте, она повторяла слова, фразы и целые предложения, которые слышала в книгах. Теперь она и сама могла читать отдельные слова. Девочка снова и снова шептала, слыша свой голос в темноте. Моменты, когда папа приходил к ней в нору, были моментами истинного счастья. В такие минуты она, словно лампочка, зажигалась изнутри, светилась. А потом, когда он уходил, свет тоже уходил вслед за ним.

А тыквенные семечки…

Алиса не знала, как это. Но их вкус тоже зажег внутри нее свет. Их вкус был подобен сладкому сну, которые она видела почти каждый раз, как закрывала глаза. В снах она видела странные картины, которых не было в жизни. Может быть, во всем виноваты эти истории в твердых обложках. Эти истории пахли весной. Но ведь она не могла знать запаха весны. Эти истории наполнялись множеством голосов. Но ведь она слышала только два голоса: свой и папин.

Теперь она знала еще, что должна быть хорошей девочкой.

Чтобы осознать любовь, не нужно слышать это слово. Прежде, чем ребенок научится говорить, он уже знает, что такое любовь. И ему не нужно облачать это в слова. Тогда и она, Алиса, тоже будет молчать. Лучше показать, чем говорить. Что-то было в тот день в ее словах такое, что испугало и разозлило папу. И впредь такого не будет.

Глава 8.

Звезды не светят в пасмурную ночь

1.

У женщины волосы были цвета спелой сливы. Практически черные, но, когда на них падал свет, в рефлексах отчетливо была видна синева. И всё же, конечно, они были крашенными. Алиса знала, что таких волос в природе не бывает. И ко всему прочему она смогла усмотреть несколько седых волосков. И седую прядь у виска.

Было сложно определить возраст. Все люди ей представлялись двух возрастов: маленькие и большие. И это была одна из многих вещей, которые ей было сложно понять.

На первый взгляд могло показаться, что глаза у женщины были карими. Но нет. Они были серо-зелеными, с нависшим верхним веком и припухлостями под нижними веками. Маленький аккуратный нос и гладкий лоб показались Алисе самыми привлекательными чертами в этом лице. Но не поджатые губы. Девушка всматривалась в лица окружающих так же, как и собака, пробующая настроение на запах. Алисе не нравились эти поджатые губы, этот бугристый подбородок, словно женщина собиралась расплакаться. И напряженная шея.

– Это не она, – произнесла женщина на выдохе уставшим голосом. И если бы голос обладал цветом, то этот цвет определенно был бы серым.

Алиса сидела на неудобном стуле, прихватив пальцами край рукава пиджака Павла. Так ей было спокойнее.

– Прошло очень много времени, – попытался убедить женщину Павел, хотя и сам верил в сказанное ею. Неужели мать может ошибаться?

– Знаете… – еще один глубокий уставший выдох, – сколько таких девочек я видела в своей жизни?.. Сотню, наверное. Говорю вам, это не она.

– Сделаем тест – и станет понятно.

– Ничего не станет…

Павел посмотрел на лицо этой уставшей, изможденной женщины. Скорее всего, она не спала с тех пор, как ей позвонили и сообщили о находке. Почему-то ему, майору, было стыдно смотреть ей в глаза. По какой-то причине он ощущал себя виноватым за всё, что произошло в жизни этой женщины. Не имеет значения, ее это дочь или нет. Случившееся никак уже не изменишь.

– Нужно надеяться…

– Да? – женщина прищурилась. – Я надеялась тогда. С самой первой минуты. Когда позвала своего ребенка. Прошла минута, две, десять, час. Потом часы растянулись в дни, а дни в месяцы. А месяцы в долгие годы. И все те годы я звала ее, кричала. Даже когда мой рот был закрыт. А где были вы, а? И теперь вы мне говорите, что надо надеяться.

Она вцепилась в черную лакированную сумку у себя на коленях и встала.

– Говорю вам, не она это. Нисколько не похожа.

– Мы сделаем анализ как можно скорее…

– Неужели научились-таки делать быстро?

– Семь, максимум десять дней.

– А раньше я ждала месяцами.

– Анализ на материнство сложнее.

– Я уезжаю домой. Позвоните, если что.

Напоследок женщина снова смерила взглядом девушку, худую, с огромными глазами. Сейчас ее дочке было бы семнадцать. Неужели этой тоже семнадцать? Женщина почувствовала странный, необъяснимый приступ жалости к этому ребенку. Она же говорит, что у нее есть отец, которого она любит. Но девочку никто не слышит. Вот так же никто не слышал и ее саму все эти годы.

Они говорили: «потерпи, боль пройдет».

Родишь еще…

Нужно верить и надеяться…

Заведи собаку…

Разбей грядки…

Заведи корову, хозяйство…

Она потеряла веру в способность людей мыслить здраво. И чтобы не сойти с ума, она приняла правила игры этого больного мира. Чтобы не слышать глупых советов, она начала улыбаться. Чтобы не видеть сочувственных взглядов, она говорила только о хорошем. А если хорошего не было, то его всегда можно было придумать. Фантазия стала для нее лучшим спутником в жизни.

Но она помнила лицо своей дочери в мельчайших подробностях. Хотя и пыталась забыть. И помнила она все те черты, которые видела в последний раз. И помнила место, где видела в последний раз. И так часто порывалась бросить всё и переехать. Но одна лишь эта мысль казалась предательством. Где-то на самой глубине души всегда брезжил огонек глупой неуемной мысли: а вдруг вернется? Такая же, как была в тот день. В желтом сарафане. И день будет таким же, солнечным.

Дней похожих, конечно, в жизни было много. Но ни один не такой же. Ни один.

2.

Еще целых десять мучительных дней.

Павел снова забрал девушку к себе, пока не решил, куда ее определить. Ситуация была запутанная, выходящая из разряда тех дел, где можно просто следовать протоколу. Они даже не могли точно сказать, сколько было девочке лет, так что не знали, отправлять ли ее в приют или интернат. К тому же, она не обычный ребенок.

И даже если она действительно окажется той самой Женечкой, дело на этом не закрыто. Значит, девочку похитили, держали взаперти. А значит, нужно найти того урода, который сделал это. И неизвестно, сколько всего он еще делал.

Экспертиза со шнурка показала наличие посторонней ДНК. И если это его ДНК, значит, никакой он не отец.

Как только Павел начинал складывать в уме эту мозаику, тут же находились лишние элементы. Или, наоборот, недостающие. Приходилось рушить всю картину, чтобы выстраивать ее заново.

Девочка сидела в комнате его сына. Очень часто он, майор, находил Алису под кроватью. Ей там было удобнее. Она всё еще боялась дневного света и улицы. И окна внушали ей страх. Мужчина полагал, что это какой-то вид агорафобии, и это вводило его в уныние. Никто не станет лечить этот страх. Девочка, в конце концов, останется на попечении государства, как ненужный груз. Ей сделают новые документы. Фамилии своей она не знает, так что ей придумают новую. Дадут ей дату рождения. Заклеймят идентификационным номером. И она начнет новую жизнь, к которой совсем не готова.

Ее умственные способности он оценивал на уровне шестилетнего ребенка. Хотя иногда… Его посещало то странное чувство, когда он будто бы попадает в ловушку ловкой манипуляции.

Алиса ничего не хотела. Она всегда твердила только, как сильно хочет домой. Но сегодня произошла странная вещь. Девочка читала, сидя на полу, съежившись, как кошка. Он подошел к ней, чтобы вырвать книгу из ее рук. Все эти книги, вещи, кубки, дипломы принадлежали его сыну. И он, как верный пес, всё еще ждал возвращения своего ребенка домой.

Сын был уже взрослым и сам решил свою судьбу. Он женился на мусульманке с двумя детьми и уехал в Турцию. Мечта сделать из него такого же майора растаяла, как снег под лучами первого весеннего солнца. Он был прилежным мальчиком, умным. Но что-то пошло не так…

И когда хотя бы одна вещь оказывалась не на своем месте, это вновь было похоже на разрушенные мечты. Здесь, в этом месте, жил его «идеальный» сын. Его маленькая копия. Верить в идеального сына, значит, верить в идеального себя.

Она взяла книгу. И не просто книгу. Она выбрала именно ту, которую больше всего любил сын. «Три товарища». Глупая история, наполненная глупым романтизмом. А ведь Павел никогда не осознавал этого. Когда приносил и дарил сыну такие книги, он всегда думал о чести и доблести. Но не о романтизме.

Майор сделал первый шаг, но тут же застыл. Она не просто держала книгу. Она читала. И, кажется, даже не услышала, как он вошел.

– Что… ты…

Девочка устало подняла глаза, подобно человеку, который утомился после рабочего дня.

– Читаешь? – мужчина вновь собрался.

– Я уже читала ее, – сказала девочка и снова уставилась в пожелтевшие страницы. Это было старое издание. То самое, которое пахнет пылью и сыростью, но такое дорогое для души.

– Читала?.. – он снова задумался. – Что еще ты читала?

Майор подобрал штанины, чтобы можно было удобнее сесть на пол рядом с Алисой. Когда он делал это, что-то предательски хрустнуло в правой коленной чашечке, спина заныла. Он был слишком стар для таких развлечений.

– Много чего.

– А здесь есть еще то, что ты читала?

Девочка снова задумчиво посмотрела на него, затем медленно отложила книгу и одним быстрым движением встала на ноги. Мужчина даже не понял, как ловко у нее это вышло. Очевидно, она делала не единожды так в своей жизни. Алиса подошла к книжным полкам – размер их был велик, от пола до потолка длиною в два метра – и, рассматривая корешки, указывала пальцем:

– Эту… эту… эту…

Так она указала почти на каждую книгу. Здесь было много художественной литературы. Он знал, как это важно для развития личности, вот только сын…

– И все эти книги были у тебя дома?

Павел почти физически ощутил боль на языке, когда произнес это слово. Дом.

– Да.

– Это же целая библиотека!

Нужно записать это. Записать. Только бы не забыть…

Глаза девочки вдруг загорелись.

– Я никогда не была в библиотеке.

Даже восклицания выходили у нее тускло, без надрыва, как будто говорила она в яму, где не отражалось эхо.

– Сходить в библиотеку будет сложно, туда записаться нужно. А вот в книжный магазин – самое оно!

Алиса опустила взгляд медно-коричневых глаз. Теперь они показались и вовсе черными.

– Мне нельзя.

Как он мог убедить ее, что она ничем не больна? Да это и не его забота.

– Как знаешь, – майор пожал плечами и сделал вид, что ему безразлично. И тут же краем глаза поймал ее живой хитрый взгляд.

Сейчас она казалась инопланетной: тонкая, с длинной шеей и длинными ногами. Он замер, не зная, что еще сказать. Слишком много событий, слишком много мыслей. Ему не хватало Ани.

– Вы тоскуете по нему?

Ее голос вывел Павла из размышлений. Он попытался взбодрить свой рассудок, чтобы вспомнить, о чем она спросила.

– Ты про кого?

– Про вашего сына. Вы тоже отправили… Его… Куда…

То она строила целые предложения, то вдруг начинала запинаться, подобно маленькому ребенку.

– Он вырос и сам ушел, Алиса. Так и происходит у людей. Не так, как…

Майор не знал, как нужно сейчас вести себя, что говорить. Любое слово могло разрушить хрупкий мир такого слабого доверия. Для него она была ребенком-маугли. Маугли, умеющим, однако, читать. Девочка смотрела прямо ему в глаза, пытаясь прочитать там ложь.

– Это неправда… – прошептала она.

– Тот человек, которого ты называешь «папой», – плохой человек. Он забрал тебя у настоящих родителей. Забрал у тебя детство.

Алиса вдруг резко накрыла уши руками и зажмурилась. Сейчас она выглядела, как обычный обиженный ребенок. На запястьях всё еще краснели полосы. Что-то подсказывало Павлу, что ему стоит сидеть там, где он сидит, и не вставать с места.

– Нет! Это вы все плохие! Вы!

– Открой глазки, Алиса, – он говорил спокойным голосом вожака, начальника. – Открой.

И она открыла. Ее руки опустились, словно она была коброй, загипнотизированной дудочкой. На глазах проступили слезы. Впервые за всё время он увидел ее слезы.

– Посмотри на свои руки. Да-да, посмотри.

Она покорно посмотрела на ладони, затем перевернула их тыльной стороной, затем снова повернула.

– На запястья смотри.

Она посмотрела. Увидев кровоподтеки, она словно испытала стыд, бледные щеки зарделись, осанка съежилась. Это хорошо, значит, она понимала, что так не должно быть.

– Хорошие люди так не делают. Хорошие родители не связывают своих детей шнурками. Я никогда не делал больно своему сыну…

Он лгал. Но он умел лгать, не моргая. Это была основа его работы. Конечно, он делал больно своему сыну. Но всегда считал, что это всего лишь ответ на боль, которую тот причинял отцу.

– И уж тем более, не надевают пакет на голову. Не раздевают догола и не выбрасывают, Алиса.

При звуке своего имени девочка как будто успокаивалась. Оно звучало, как мантра. Весь смысл, который Павел только что облек в слова, не имел никакого значения. Рассуждать, что такое «плохо» и «хорошо», перед человеком, который большую часть жизни провел в заточении (где-то на чердаке или в подвале?), – пустая трата времени. Разве зверь, родившийся в зоопарке, может радоваться свободе? Или свобода у него в крови?

– Почему? – спросила она.

Снова этот странный вопрос. Как он мог объяснить, почему?

– Потому что нельзя делать людям больно, – на первое время ей хватит этой лжи. – Нельзя их лишать свободы.

А если человек счастлив без свободы?

Павлу хотелось бы проникнуть в ее голову, залезть туда, под череп, увидеть, понимает ли Алиса то, что он ей говорит? Или ее сознание – это королевство кривых зеркал.

– Ты понимаешь, что такое свобода, Алиса?

Павел взял «Три товарища» и протянул ей.

– Вот тут люди ходят по улицам, разговаривают, с кем хотят. Живут в больших домах, работают.

– Они убивают друг друга, бьют и насилуют.

Павел удивленно посмотрел на книгу. Неужели там такое было?

– Это плохие люди убивают и насилуют. И похищают. Хорошие люди так не делают.

Она снова зажмурилась и закрыла руками уши. Затем громко затопала ногами и спустя мгновение оказалась под кроватью, где тихо всхлипывала.

Нельзя делать больно людям…

Алиса больше не отвечала ему, сколько бы он не пытался ее разговорить. Теперь она останется под кроватью до самого утра. Он волновался, что она может простудиться, но заставить ее вылезти мужчина не мог. Майор поставил книгу на место, выключил свет и вышел из комнаты. Окно они завесили плотными шторами бордового цвета, так что утро не наступало до тех пор, пока Павел не входил в комнату и не включал свет.

3.

Алиса не приступала к еде, пока Павел не говорил ей: «Ешь». То есть никогда не хотел говорить этого, но знал, что так устроен ее мир. И понемногу он сам начал привыкать к этому, пока жена не упрекнула его. Это она должна учиться жить по-другому, а не Павел. Это девочка должна жить в нормальном мире, а не они в мире психа, похищающего чужих детей.

Майор объяснял Алисе, что та может есть, когда захочет, а не тогда, когда ей позволят. Она не должна сидеть на полу, есть нужно за столом. Но при всех своих странностях девочка хорошо обращалась со столовыми приборами. Уверенно держала в руках вилку и нож, умела есть тихо, не прихлебывала громко чай.

Это определенно нарушало криминальную картину, которую майор каждый день пытался выстроить у себя в голове.

Алиса не хотела признаваться, но еда в доме этого мужчины была очень вкусной. Такой вкусной еды, пожалуй, она никогда не ела. Особенно хорошей была эта жидкая еда. Суп. Папа редко готовил суп. Это было пару раз в детстве. Здесь суп был каждый день. Больше всего она любила прозрачный, золотистый с маленькими звездочками. Он напоминал ей о тех мгновениях, когда она выходила по ночам из норы и смотрела на звезды.

Закончив есть, она спросила:

– А можно ночью я выйду из норы?

Павел и его жена, не успев дожевать обед, едва не подавились.

– Из норы? – спросила большая женщина. Павел сделал еле заметное движение кистью, как бы говоря «помолчи, женщина».

– Да, конечно, можно, – сказал мужчина.

Девочка сидела и, словно стойкий солдат, ожидала команды «Вольно!». Она не могла закончить обед и встать из-за стола, пока он ей не разрешит. Мужчина видел, как ужасно мучительно это выглядит. Его сердце, еще не такое старое, но уже достаточно каменное, сжималось всякий раз, когда он смотрел на ее опущенную голову. Разве не такого солдата он пытался сделать из своего сына? Разве не об этом он мечтал?

Нет. Она не была похожа на солдата. Она была похожа на человека, чья воля была сломлена, уничтожена, подавлена. Она умела говорить, читать и, возможно, еще много чего. Но всё это умение не имело никакого значения, если человек не мог пользоваться свободой, данной ему по праву рождения.

– Ты можешь идти, – сказал он через силу.

Но Алиса продолжила сидеть с опущенной головой. Павел затаил дыхание, не зная, чего ожидать от девочки.

– Что я должна делать? – тихо спросила она.

– А что ты хочешь?

Ее плечи слегка затрепетали, как будто из тела пыталось вырваться на волю какое-то потаенное желание, которое девочка давно хранила. Но тут же она снова застыла.

– Ты можешь делать почти всё, что хочешь, – снова рискнул он.

Ее голова на тонкой шее наконец-то повернулась в его сторону.

– Не могу, – прошептала она. – Нельзя.

– Почему нельзя? – он заставил себя улыбнуться.

– Папа не разрешает мне делать, что я хочу.

Снова этот папа. Майор почувствовал ярость.

– Твоего папы здесь нет. Он не слышит тебя и не видит. Он не может тебе запрещать.

Алиса слезла со стула и подошла к мужчине, нагнулась над его ухом и прошептала:

– Я хочу танцевать…

В его доме не было современной музыки, да и вообще музыкой он не увлекался. Майор давно оставил в прошлом детство, когда пластинки с музыкой добывались с таким трудом. А потом и веселое юношество, когда он бегал за каждой юбкой, пропадал на дискотеках, проводил веселые ночи в общаге. И всё то время, время юности, было наполнено музыкой. Музыка должна сопровождать молодость.

Тогда почему он забыл об этом, когда воспитывал своего сына? Однажды малец, когда ему было только четырнадцать, притащил в дом маленький магнитофон, тайно купленный на отложенные деньги. Магнитофон с функцией записи с кассеты на кассету, с возможностью записи голоса, с хорошим радиоприемником.

Об этом узнала его мать и скрыла тайну, чтобы защитить увлечение сына. Но он, Павел, такой демократичностью похвастаться не мог. Узнав об этом черном предательском аппарате, Павел, тогда еще лейтенант, швырнул магнитофон в стену. Черные блестящие осколки пластика разлетелись в разные стороны. Сын плакал и проклинал отца в самых красочных выражениях.

Теперь, когда майор вспоминал это, ему было стыдно. Он как мог старался забыть такие моменты. Но вот теперь здесь появилась девочка, которая хотела танцевать под музыку. И воспоминания поплыли рекою в его сознании.

Мужчина повел девочку в комнату, которую оборудовал как свой рабочий кабинет. Алиса спряталась за дверным проемом, высунув только половину лица, враждебно глядя на яркий свет, струившийся из окна.

– Сейчас, – сказал Павел.

Он подошел к окну и опустил металлические жалюзи. Теперь комната скрылась в полумраке.

– Что ж, давай посмотрим, что можно придумать.

Павел запустил персональный компьютер и стал искать современную музыку на просторах Всемирной паутины.

– Можно я? – спросила Алиса. Ее робость вмиг куда-то исчезла.

Она взяла мышь и стала ловко что-то набирать на клавиатуре. Павел медленно сел в кресло, округлив удивленные глаза.

– Умеешь работать за компьютером?

Ответа не последовало: девочка была слишком увлечена. Но и Павел поругал себя за такой вопрос. Казалось, он обращается к умалишенной. А девочка вовсе не была такой.

– Вот эту, – сказала Алиса, обращаясь скорее к компьютеру, чем к мужчине рядом.

Из слабых динамиков двух маленьких колонок, стоявших по обе стороны от монитора, зазвучала песня Мадонны. Что-то с испанскими мотивами, очень мелодичная. И девочка, совершенно не стесняясь, пустилась в пляс прямо в его рабочей комнате. Паркет на полу глухо возвращал звук ее ловких шагов. Алиса хорошо двигалась, как будто делала это всю жизнь. Она кружилась, двигала руками, делала легкие плавные шаги, иногда даже покачивала бедрами в такт музыке.

Но неужели пленница была на такое способна? Логика в голове Павла, усыпленная на некоторое время, снова вышла из комы и заговорила циничным голосом. Такого не могло быть. И ему казалось, что ловушка, подобно Венериной мухоловке, схлопывается и засасывает его, как комара.

Еще одно движение и еще, и вот девочка уже рядом и приглашает его потанцевать. Он, по ее мнению кто? Клоун?

Павел резким движением хлопнул по клавише «пробела» и музыка остановилась.

– Хватит! – вскрикнул он.

Алиса тут же сжалась, как насекомое, потревоженное хищной птицей. Скрылась в своем панцире, подобрала крылышки. Майор схватил ее за плечи.

– Откуда ты умеешь работать с компьютером, а? Где ты жила, говори!

– Я буду хорошей, я буду хорошей, я буду хорошей…. – запричитала девочка, как будто только этого он и хотел.

Странно, но слова эти накрыли его, точно ушат холодной воды. Она не сделала ничего плохого. Но большую часть жизни ему приходилось видеть плохих людей, преступников. И она в его глазах была всего лишь преступницей. Она здесь временно, пока ее не определят в новую тюрьму. Она сбежала из тюрьмы, думая, что мир – это свобода. Но свобода оказалась ложью. Всё ложь.

– Прости, – тихо произнес он. Майор никогда не говорил этих слов. – Прости.

И адресованы они были не Алисе…

4.

Ночь оказалась пасмурной, и звезд не было видно. Павел укутал девочку в свой пуховик, чтобы она не замерзла. Не стоило подвергать опасности и без того слабый иммунитет.

Алиса внимательно смотрела на небо. Казалось, она забыла о произошедшем днем. Весь день она просидела в комнате, листая уже знакомые ей книги. Нужно купить новых.

Но теперь глаза ее были широко открытыми, ясными, без тени обиды или смущения. Стыд не был ей свойственен. Ведь стыд появляется там, где есть общество. Осуждающее общество. В ее жизни такого не было. И на мгновение Павел ощутил укол зависти. Укол этот, правда, быстро прошел, ведь холодный голос рассудка теперь не замолкал ни на минуту.

– Нет звезд? – спросил он.

Алиса только одними губами ответила: «Нет». Он чувствовал себя дураком, стоя на детской площадке в ночи, любуясь небом. Стыд.

Но было в этом что-то от истинных ценностей, что-то от любви и милосердия. Было в этом что-то до боли нормальное, правильное, необходимое.

– И часто ты выходила по ночам?

Алиса пожала плечами. Ей было сложно сейчас судить о течении времени в прошлом. Но, наверное, всё же нет. Нечасто.

– А что ты видела, когда выходила?

– Небо…

– А еще что?

– Иногда была такая большая круглая луна. Она светилась.

– А что было по сторонам?

Девочка опустила голову и задумалась.

– Ночь.

– А здания были такие, как эти?

Она оглянулась, но тут же закрыла глаза. Пустое огромное пространство, окружавшее ее сейчас, приводило Алису в ужас.

– Нет. Не такие. Нет. Не было такой пустоты.

– А что было? Стены? Деревья?

Глаза ее сверкнули, отражая блеск фонарей.

– Деревья, да. Маленькие рядом, а дальше большие. И они всегда пугали меня. Ветер гудел в них, и я убегала в нору.

– Хорошо, хорошо…

Он ощущал зуд, который испытывает следователь, зная, что нельзя упускать ни минуты. Но ситуация не та. Нужно умолкнуть, затаить дыхание, выждать момент. Не всё разу.

Мужчина и девочка простояли на площадке еще некоторое время. Алиса долго надеялась, что облака разойдутся и обнажат яркие звезды. Но здесь даже в ясную погоду звезд не было видно. Иногда сверкали спутники, пролетающие самолеты, а ярче всех были метео-зонды. Звезды терялись в свете огней большого города.

Но там, где она жила, были яркие звезды, свет которых проникал прямо на землю, озаряя глаза смотрящего на них. Майору тут же представился густой лес со скрытой в земле норой или пещерой.

– Уже поздно. Давай-ка пойдем греться.

Алиса кивнула, но когда рука мужчины направилась к ней, чтобы взять ее за плечо, девочка отстранилась. Он глубоко вздохнул. Оба они, одинокие, думали о чем-то своем.

Глава 9.

Не бывает хороших мам

1.

Папа был удивлен, как скоро прекратились официальные поиски. Следов девочки, ни живой, ни мертвой, найдено не было. Только один свидетель утверждал, что видел тем утром серебристый седан на улице, где проживала девочка. Но его показания никто не принял в расчет. Мало ли сколько серебристых седанов проезжает по этой улице каждый день. Невозможно допросить каждого владельца.

И ко всему прочему было много свидетелей, болтавших всякий вздор. Кто-то говорил, что видел цыган, ошивавшихся в том районе. А, как гласит народная мудрость, цыгане воруют детей. Кто-то говорил о похищениях на органы, и эта версия, кажется, была любимой для вечерних посиделок на лавочках.

Но была еще одна версия, за которую всерьез взялась милиция. С девочкой произошел несчастный случай, и родители, боясь ответственности, скрыли это, придумав версию о похищении. И постепенно профессор сам поверил в это. Та малышка, которую он держал в погребе, была совсем другой девочкой. Это была его дочка, Алиса. На той дороге, в то утро, без вести пропал другой ребенок. И звали ее по-другому. И, он был практически уверен в этом на все сто процентов, причастны к этому ее родители. Да. Именно они во всем виноваты.

Его мало заботило, что происходило в соседнем поселке. Сейчас у него всё хорошо. Лето подошло к концу. На носу новый семестр, пять новых групп, ему нужно было серьезно готовиться к работе. Он регулярно, как и прежде, приходил к Алисе, учил ее читать по слогам (теперь она делала успехи), играл с ней и рисовал. Девочка сильно начала набирать вес, так что он ограничил ее в питании. Не хватало еще, чтобы она заболела или начала страдать ожирением.

Так что теперь она ела маленькими порциями и только тогда, когда папа приносил еду. Готовить он не любил, и времени у него на это не было. Так что чаще он приносил полуфабрикаты и консервы. Тыквенных семечек больше не было. И он строго следил за тем, какие эмоции Алиса испытывает от пищи. Не промелькнул ли в ее глазах огонек воспоминаний, как в тот злосчастный раз?

Профессору нравилось видеть, как девочка привязывается к нему всё сильнее изо дня в день. Иногда она плакала, когда он уходил, и это тоже было хорошо. Мысли о ней, однако, отвлекали его от работы. Профессору необходимо было готовить лекции и семинары. Часто он чувствовал усталость и засыпал прямо над конспектами.

В университете все отметили, что он стал выглядеть лучше: сбросил вес и словно бы помолодел. Некоторые даже в шутку спрашивали, в чем его секрет, и он в шутку отвечал, что обрел увлечение. Как бы там ни было, у собеседников всегда в глубине взгляда он улавливал мысль: «Я разговариваю с человеком, у которого дочь умерла от рака».

Это преследовало его целыми днями напролет, как приставшая растаявшая жвачка. Единственным способом избавиться от этого было улететь на другую планету. Но это не представлялось невозможным. И он продолжал жить с этим, неловко улыбаясь и пряча мокрые ладони в карманы пиджака.

Алиса же теперь училась не только читать, но и считать. Когда папа приходил в нору по утрам, она никогда не спала. Времени для нее не существовало вовсе. Несколько раз за то время, что называется ночью, она просыпалась, прислушивалась к звукам наверху, понимала, что папы нет, и снова проваливалась в сон. И так несколько раз. Но потом замок наверху издавал глухое клацанье, и сердце ее подскакивало, как бешеное. Иногда она даже мочила штанишки. Сама не знала, почему так получалось. Девочка не могла это контролировать.

И вот уже вход в нору открывался, и она слышала знакомые шаги. Трам-трам по скрипучей старой лестнице. Сама она никогда не взбиралась по этим ступенькам. В ее сознании они были священны. Только папа мог тревожить их своими большими ногами.

В такие моменты девочка притворялась, что спит. Закрывала глаза и старалась тихо дышать. Почему-то она думала, что папе будет приятнее разбудить ее. Он подходил очень близко, так, что Алиса ощущала его дыхание на своем лице. И потом шептал:

– Эй, доброе утро!

И она открывала глаза, зевала, потягивалась, как будто не делала это пару часов назад.

– Папа, что ты мне принес?

– Нет, ты должна сказать.

И тогда она вспоминала:

– А, доброе утро!

Обнимала его и целовала в щеку. Щека была щетинистой и сухой, но ей нравился запах папы.

– Вот, каша, чай и одно овсяное печенье.

Ей нравилось овсяное печенье, но одного было так мало, и она, не в силах скрыть свое разочарование, надувала губки. Папа, конечно, понимал это. Поглаживая по голове, говорил:

– Больше нельзя, это вредно.

Алиса не совсем понимала, что значит вредно, но верила папе.

Каша и овсяное печенье стали для нее символами любви и заботы. Именно так возникало это чувство. Не в словах, а в каше и печенье. Но время от времени папы не было слишком долго. Он быстро забегал в нору утром, оставлял ей еду и игрушки, включал свет, а в следующий раз приходил только тогда, когда свет уже нужно было гасить и ложиться спать.

Так что ей приходилось осваивать счет шагов по норе. Вот, какие цифры она изучила: один-два-три-четыре-пять…

Потом снова: один-два-три-четыре-пять…

Но пяти шагов было слишком мало, чтобы обойти всю нору. В одну сторону получалось пять раз по пять, а в другую – четыре раза по пять. Алиса точно была уверена, что ей нужно выучить все цифры, какие только существуют на свете. Потом она открывала «Азбуку» и повторяла все буквы. Теперь она могла читать легкие детские тексты, и была весьма удивлена тому, как волшебным образом эти слова, которые она читает, превращаются в картинки и образы в ее голове. Особенно здорово было закрывать глаза и рисовать всё это. Откуда-то она знала, как выглядят предметы, а иногда даже чувствовала их запах и слышала их звуки.

Например, когда она читала про то, как мяукает кошка, Алиса предельно ясно слышала этот звук в своей голове. И еще она знала, как мычит корова, как пахнет ее лепешка. Странно.

Потом ей захотелось самой прочитать «Алису в стране чудес». Она брала книгу, не справлялась, пробовала снова. Снова и снова.

Опять она считала шаги из угла в угол, дошла уже до семи. Потом снова бралась читать «Алису». Осилила уже три страницы. Потом снова считала шаги. Жутко хотелось есть, живот сводило от голода. Но папа не приходил целую вечность. Она заполняла горшок до краев. Иногда очень долго сдерживала себя, чтобы тот не переполнился, и папе не приходилось его убирать.

В норе становилось всё холоднее и холоднее. Может быть, ей так только казалось. Иногда она даже ощущала, как холодный ветер гладил ее кожу. Она видела ветер в детской книге. Он был изображен угрюмым старцем голубого цвета, без рук и ног. И этот старец летал, где ему только вздумается. Именно так она и представляла себе ветер.

Но от этой мысли Алисе становилось на душе спокойнее. По крайней мере, она не одна. Здесь есть кто-то еще, кто касается ее бледной кожи.

Замок наверху зазвенел, и сердце радостно подскочило в груди, а затем снова резко упало. Она подбежала к ступенькам. Нора открылась, впустив незнакомые запахи и звуки. Папа спускался, улыбаясь. В руках он нес поднос с едой и еще что-то в пакете.

– Добрый вечер, Алиса!

– Добрый вечер! Добрый вечер! – запищала она.

В тарелке дымились жареные яйца с колбасой, в кружке черный чай с ароматом клубники, а на десерт баночка сладкого йогурта со вкусом банана. Папа достал из пакета что-то плоское и темное, похожее на доску для рисования мелом.

– Съешь всё, и я покажу тебе новую игрушку.

И Алиса быстро хватала ужин, не успевая даже насладиться вкусом. Желток растекался у нее по подбородку, и папа заливисто смеялся, вытирая его платочком.

– Тише-тише, а то подавишься.

Девочка аккуратно подула на чай, чтобы его остудить, и с удовольствием смаковала сладкий вкус. Не было в мире ничего вкуснее, чем этот чай. Сейчас она была счастлива. Это не были буквы из книги и цифры из шагов. Это было что-то, что нельзя выразить.

Когда Алиса справилась с чаем и йогуртом, она поджала под себя ноги, сев в позу лотоса, и доверчиво посмотрела на папу. Он сперва сделал вид, что ничего не понимает, но потом рассмеялся и показал новую игрушку.

Он сказал, что это планшет, на нем появляются волшебные картинки. Вот только Алиса знала, что это не волшебство.

– Мультики! – закричала она.

Лицо папы вдруг стало хмурым, и девочка поняла, что всё испортила. Нужно было молчать.

– Ты знаешь, что такое мультики?

Каким должен быть правильный ответ? Алиса промолчала.

– Отвечай же.

– Знаю.

Профессор сжал руки в кулаки. Она помнила свой дом, она помнила всё и просто водила его за нос! Если она помнит, как смотрела мультики, то должна помнить всё!

– И откуда ты знаешь?

Девочка пожала плечами. Алиса ведь знала уже много вещей, но как могла объяснить, откуда?

Мужчина почувствовал, как кто-то вонзил в его затылок кусок льда, шея занемела, руки стали тяжелыми, будто свинцовыми. Один неверный шаг – и он рискует упасть в пропасть.

– Наверное, мне не стоило приносить это.

Глаза Алисы наполнились слезами. Она снова, как и в тот раз с семечками, расстроила папу.

– Прости, папа! Я буду хорошей!

Она бросилась к нему на шею, и кусок льда растаял. Мужчина включил планшет, и лицо девочки озарилось улыбкой. Ничего страшного не произойдет, если она посмотрит мультик.

На экране показалась светловолосая девочка, кролик с часами и сумасшедший шляпник. Ее любимая книга ожила здесь. Алиса ни на секунду не отрывала взгляда своих кошачьих глаз от экрана. И только когда пошли финальные титры, она заметила, что папа задремал на матрасе. На секунду ей показалось, что папа умер.

Откуда только могла возникнуть такая мысль? Откуда только она могла знать о смерти? Но она знала.

Девочка смотрела на лицо папы, испещренное морщинами на лбу, и пыталась уловить его дыхание. Потом ее взгляд, блуждая, остановился на лестнице. Она тихо встала и подошла к ступенькам. Посмотрев вверх, девочка увидела квадратную черную дыру там, где обычно была «дверь». Ее объял непонятный, необъяснимый ужас. Папа приходил из этой дыры, значит, там не было ничего страшного. Но эта черная «пасть», казалось, хотела проглотить ее. Слезы навернулись на глаза, она бросилась к папе с криками:

– Папа! Папа! – девочка трепала его и била маленькими кулачками, думая, что он никогда не проснется. – Папа, вставай!

Профессор, ничего не соображая, вскочил с места, в ушах звенело, в глазах потемнело. Первые секунды были окутаны туманом, он вдруг подумал, что проспал на работу. Но туман быстро рассеялся, когда чьи-то маленькие цепкие руки обхватили его и сжали в объятиях.

Алиса плакала и всхлипывала. Профессор не на шутку испугался.

– Что случилось, дочка, что?

– Там страшно! Там!

Мужчина внезапно понял, какую глупость допустил. Он так спешил к девочке, что забыл закрыть за собой вход в погреб. Это была ошибка, которая могла стоить ему жизни. Именно жизни. Потому что он твердо решил для себя: если не станет Алисы, сбежит она или ее заберут, он покончит с жизнью. Потерять дочь еще раз он просто не мог. Не выдержит, не сумеет.

– Всё хорошо, не плачь, – утешал папа. – Ничего страшного.

– Не ходи туда!

– Но я там живу.

– Почему ты не можешь жить тут?

– Я не…

Мужчина осекся. Нужно хорошенько обдумать всё.

2.

И он рассказал ей правду. Ту правду, в которую сам поверил. Которую сам создал. Те, кто пишут сказки, возможно, намного ближе к правде, чем те, кто написал Библию.

Профессор быстро отыскал научный журнал, пылившийся где-то на полке для газет под телевизором. На обложке была черно-белая фотография грустного темноволосого мальчика с большими глазами. Заголовок гласил: «Трагедия или эксперимент?». Правду не нужно было придумывать. Она уже существовала. История сложилась сама собою. И вот ее подтверждение.

Профессор вернулся в нору, чтобы рассказать малышке историю.

– В этом мире много маленьких девочек, Алиса. Помнишь, в книгах, которые я тебе читал, дети живут в особенном мире. Золушка, например, Красная Шапочка, Гретель, та Алиса. Они бегают по траве, слушают пение птиц, гуляют в лесу. Это всё правда, не выдумка, – девочка широко открыла глаза. – Но есть другие дети, особенные. Как ты, дочка. И как вот этот мальчик, – профессор показал журнал и фотографию.

– Грустный мальчик, – сделала вывод Алиса.

– Знаешь, почему он грустный? – девочка покачала головой из стороны в сторону. – Потому что у него особенная болезнь. Он таким родился. Ему нельзя было дышать обычным воздухом, поэтому он жил в пузыре, где воздух особенный, чистый.

– А этот воздух? – девочка показала пальцем куда-то вверх.

– Этот воздух для тебя безопасен. Но ты похожа на этого мальчика, тебе нельзя выходить. Тебе нельзя на солнце.

– Почему? – Алиса никак не могла взять в толк, а профессор не знал, как до нее достучаться, ведь она еще так мала.

– Солнце убьет тебя. И однажды это чуть не случилось.

– Как?

– Твоя мама бросила тебя на улице. А я спас тебя. Ты помнишь это? – девочка отрицательно покачала головой. – Ты еле-еле выкарабкалась, была без сознания. Но пока ты здесь, тебе ничего не угрожает.

– А этот мальчик? Где?

Профессор опустил голову и театрально закрыл лицо рукой, готовый разрыдаться.

– Он умер, Алиса.

Глаза ее стали огромными и круглыми, как блюдца. Вот так смерть пугает даже маленьких детей.

– Почему? – заплакала Алиса и снова посмотрела на грустного мальчика в прозрачном пузыре.

– Его достали из пузыря, и воздух убил его. Но с тобой так не случится, пока ты сидишь здесь, понимаешь?

Она решительно согласилась с этим, не раздумывая ни секунды.

– А ты был обычным мальчиком?

– Да. Я был обычным. Но это ничего не значит. Пока ты здесь, со мной, ты в безопасности. Ничего не бойся.

И после этого рассказа у Алисы возникло больше вопросов, чем ответов. И чем старше она становилась, тем больше вопросов крутилось в ее голове.

Папа оставил ее одну, на ночь, выключив свет. Когда он уходил, девочка вцепилась в журнал и попросила оставить его. И папа оставил. Этого мальчика больше не было. Как грустно и страшно!

Алиса закуталась в одеяло с головой, боясь даже пошевелиться. Планшет с мультиками папа забрал, но всю ночь она продолжала видеть во сне кроликов. Они снова прыгали, скакали, как ненормальные, сверкая и отражаясь от луны. Алиса помнила, как выглядела луна. Но она не могла вспомнить ни одного плохого человека. Да и хорошего, впрочем, тоже.

А еще на луне был мальчик. Лунный мальчик. И он крикнул Алисе: «Беги!». И назвал ее другим именем, чужим. Тогда Алиса проснулась, но не могла вспомнить это имя.

Только теперь она иногда думала о маме. У многих детей из сказок не было мам, только злые мачехи. Многие дети из сказок ошивались в разных местах, не думая о мамах. У Красной Шапочки была мама, но та почему-то отправила девочку одну в темный лес. В этих сказках мамы были странные, поэтому Алиса твердо решила, что лучше папы не может быть никого на целом свете. Он охраняет ее от плохих людей, кормит, меняет белье, приносит книги. Ни одна мама из книжек этого не делает.

3.

Когда наступал день купания раз в неделю, папа приносил большой розовый таз в погреб. Алиса хорошо различала цвета, так что теперь могла хорошо безошибочно угадать цвет тазика.

Еще папа приносил душистое мыло, мочалку и шампунь. Алиса снимала с себя всю одежду и лезла в теплую приятную воду. Ей нравилось купаться. Это душистое мыло прогоняло затхлый неприятный запах, который нарастал на теле в течение недели. Папа аккуратно поливал волосы из кувшина, затем намыливал их шампунем, намыливал спину, мыл за ушами.

– А ты почему не моешься? – спрашивала Алиса.

Папа громко заливисто смеялся и объяснял ей, что моется каждый день. Только тазик у него намного больше, там, наверху. Тогда Алиса снова настороженно смотрела в сторону входа в нору. Теперь она каждый раз следила за тем, чтобы папа не забыл ее закрывать.

В норе вода быстро остывала, так что спустя минут десять в ней уже не было так приятно сидеть. Профессор быстро доставал девочку, вытирал полотенцем и одевал в чистую выглаженную одежду. Ему самому приходилось всё стирать, сушить и гладить. Это выматывало, иногда он чувствовал, что на работу не остается сил. Иногда профессор становился рассеянным, забывал темы семинаров и фамилии студентов. Но никто не упрекал его за это. Всё-таки он был уважаемым профессором, доцентом. И мог оставаться в университете хоть до гроба. Не так уж много философов было в стране, желавших работать за гроши.

Но он любил свою работу. А теперь даже еще больше. Потому что зарабатывал деньги не только для себя, но и для ребенка.

После «ванны» и сладкого чая девочку всегда клонило в сон. Она закрывала глаза, пока он читал ей очередную сказку, ее голова запрокидывалась, и это зрелище всегда умиляло. Тогда он клал ее на матрас, укутывал одеялом и целовал в лоб.

Затем поднимался по лестнице открывал крышку, вылезал из погреба. Закрывал тяжелую крышку и вешал тяжелый навесной замок. Проверял его надежность несколько раз. Заводил машину и перегонял ее так, чтобы она стояла прямо над погребом. Эти действия стали для него так привычны и логичны, что мужчина никогда не задумывался о правильности действий. В конце концов, так живут все люди. Совершают механические действия, никогда не думая о том, правильны они или нет.

Он не держал девочку взаперти, он прятал ее от жестокого мира, он прятал ее от плохих людей. Эти люди повсюду: соседи, знакомые, коллеги и даже те, кто, казалось бы, должен защищать. Они иногда приходят сюда, задают вопросы, получают стандартные ответы и уходят, не оставляя после себя ни памяти, ни запаха, ни цвета.

Мир продолжал вращаться…

Глава 10.

О чем рассказывал Тэд

1.

Павел застукал Алису, когда та ночью прокралась в кухню. Она хорошо ориентировалась в темноте, так что даже не включала свет. В холодильнике было много еды, но Алиса выбрала кусок яблочного пирога, достала его и тут же набила рот.

Он был счастлив. Это было настоящее событие. Девушка проявила волю, и сама решила, когда может есть. И тут же он поймал себя на мысли о том, какими странными были его рассуждения. Он бы никогда не позволил своему ребенку таких вольностей. Застукай он своего сына ночью у холодильника, то устроил бы ему офицерскую взбучку. Но не в этот раз. Не в этом случае. Сейчас привычные ценности не действовали. И было это странно. Разве могут ценности подстраиваться под случаи? Обычно он сам критиковал людей за такое легкомыслие. Но теперь вспомнил, как много было таких случаев в жизни!

Одно он знал точно: если девочка и правда та самая Евгения, всего через месяц ей должно исполниться восемнадцать лет. Она станет взрослым человеком, не знающим, как жить в этом странном, чужом для нее мире. Предстояло много работы.

Алиса начала поправляться, щеки немного округлились, плечи перестали быть такими острыми и угловатыми. Павел читал отчеты о расследовании каждый день, но не находил ничего, кроме сухих отписок. Особенно в ужас его повергал первый отчет.

Найден человек…

Словно кошелек или смартфон.

Женщина, 13-17 лет, рост 153 см, вес 38 кг. Руки были связаны спереди шнурками, отсутствовала одежда. Следы сексуального насилия отсутствуют. Токсикологическая экспертиза отрицательная…

Он читал по сотне таких протоколов в год, но никогда еще не испытывал такого отвращения. Теперь это не был обезличенный человек. Это была настоящая живая девушка, умеющая думать, говорить и даже танцевать. Психолог, узнав о пристрастии Алисы к чтению и танцам, дала Павлу совет не препятствовать этому, а как можно больше позволять ей свободы действий.

Значит, если она хочет танцевать, пусть танцует. И она, сперва нехотя, но затем всё смелее и смелее начала притопывать ногами по паркетному полу. Павел попросил жену дать Алисе полный доступ к ее компьютеру (ведь свой он использовал для работы), чтобы девочка могла включать музыку, когда хочет. Жене это нравилось всё меньше и меньше, но оставалось потерпеть совсем не много.

2.

Павел не верил, что Алиса – та самая, пропавшая двенадцать лет назад девочка. Но какое-то подспудное чувство, быть может, интуиция, точно знало ответ. И если это была не фантазия, то действовать необходимо незамедлительно. Он был уверен в том, что девочка знала и могла рассказать намного больше, чем позволяла себе в те редкие минуты, когда сердце ее не сжималось от страха и недоверия.

Когда майор разгребал некоторые дела у себя в кабинете и отслеживал последние криминальные сводки, он неожиданно наткнулся на файл, о котором давно позабыл. Когда-то это было громкое событие, а он забыл? Дневники Тэда Банди. Убийцу удалось вывести на признание только одним способом, уловкой, на которую пошел журналист. Тот попросил маньяка рассказать о преступнике в третьем лице. Хитрость удалась. Банди был счастлив потешить свое самолюбие.

Павел, вернувшись домой, знал, за каким занятием застигнет Алису. Она, конечно же, читала. Углубилась в лес вместе с хоббитами, не слышала ни пения птиц за окном, ни шагов в квартире. В комнате снова стоял полумрак, и горел ночник.

Павел легонько постучал по двери, чтобы обратить на себя внимание. Стук этот в полной тишине показался биением колокола.

Алиса подняла голову и просияла, увидев Павла. Но не тронулась с места. Она, как собачка, смотрела на руки мужчины: не принес ли он чего-нибудь. И он принес.

Подсев рядом, но не вплотную, Павел заговорил:

– А ты никогда не думала о том, чтобы написать свою книгу?

Грудная клетка девочки резко поднялась и не опускалась какое-то время. Она затаила дыхание. Как маленький ребенок, получивший подарок раньше Дня рождения.

Он ждал ответа.

– Думала…

– Так попробуй! Печатать ты умеешь.

– Но я не знаю, о чем писать.

И он вспомнил фразу, которую где-то случайно услышал.

– Писатели говорят: пиши о том, что знаешь.

Взгляд девочки стал задумчивым и пугающим, как будто она открыла тайную дверь в своем сознании и спряталась там, оставив здесь только физическую оболочку.

– У меня не получится…

– А ты вспомни свою любимую книгу.

– «Алиса в стране чудес»… – ее взгляд просиял.

Она встала и направилась к компьютеру. Первым в комнату вошел Павел, чтобы опустить жалюзи. Девочка села за «пишущую машинку», и майор прикрыл за ней дверь.

Оставалось совсем не много времени, нужно было торопиться. И девочка, словно прочитав его мысли, клацала по клавишам, не прерываясь на еду и воду.

3.

Мальчик открыл глаза и увидел темноту. Темнота стала спутницей его жизни. Наверху кто-то ходил. Мальчик жил в пузыре много лет.

Он родился с редкой болезнью, поэтому не мог играть с другими детьми, не видел солнца. Солнце и воздух могли его убить. Только один человек любил мальчика – папа. Папа кормил его каждый день, играл с ним, защищал его.

– Зачем я живу? – спросил мальчик однажды.

– Когда-нибудь ты вылечишься и выйдешь из пузыря, чтобы рассказать всему миру свою историю. Но пока что тебе нельзя, – ответил папа.

И мальчик ждал. Очень-очень долго. У него не было календаря, он не знал, какое время года наверху. В его пузыре всегда была ночь. А день наступал, когда папа включал свет. И мальчик так привык к этому, что мысль про солнце вызывала в нем ужас. Папа не мог зажигать солнце. Оно само решало, когда появиться в небе.

И так время тянулось долго-долго. Особенно долго оно тянулось, когда к мальчику в пузырь никто не приходил. Наверное, проходили дни, а то и недели. Однажды мальчику так хотелось пить, что он писал и пил свою мочу. Потом мальчик кричал, но его никто не слышал. Неужели папа бросил его или умер?

Но потом, в конце концов, папа всегда приходил. Приносил воду и еду. И еще новые игрушки, книги. Минуты с папой были самыми счастливыми на свете. Потому что папа учил мальчика читать, считать, играть на гитаре, танцевать.

А еще у мальчика была мама. Но мама никогда не приходила к нему. Она была злой ведьмой. Злая ведьма сидела на троне и всё время грозилась съесть мальчика. Но папа был храбрым и не давал его в обиду…

Рассказ был сбивчивым и по-детски примитивным, но Павлу казалось, что психолог сможет достать из него правду. Он перечитывал строки снова и снова, пока в глазах не начинало всё расплываться. Алиса заменила себя на мальчика. Пузырь, очевидно, был выдумкой. Майор был в этом уверен, так как никакой человек не мог бы создать стерильный пузырь у себя дома. И тут же мужчина начинал сомневаться в своих убеждениях.

Девочка несколько раз в тексте упоминала слова «наверху». Значит, его догадки были верны. Она жила в каком-то подвале. И если слышала шаги наверху, то это вряд ли был дремучий лес.

Но больше всего вопросов у него возникло по поводу «мамы». Он не мог понять: выдумка это или правда. Так он сидел до глубокой ночи, вслушиваясь в мерное тиканье часов на стене и гул холодильника в кухне. В ту ночь майор снова не смог уснуть. Ему вовсе уже казалось, что всю оставшуюся жизнь придется мучиться бессонницей. Павел точно знал только одно: ему уже никогда не стать прежним.

Он уснул под утро, когда хитрый октябрьский ветер забарабанил в окно крупными холодными каплями дождя. Рядом похрапывала жена, но звук этот был привычным и давно не вызывал раздражения.

В комнате сына раздался крик девочки. Не успев рассмотреть наплывшие образы, Павел вскочил с постели и побежал туда. Он, еще до конца не сбросив дрему, был уверен, что увидит в комнате похитителя. Тот наверняка вернулся, чтобы забрать Алису.

Но в комнате никого, кроме девочки не было. Она сидела за кроватью, сжимая руками уши, и кричала. Он обнял ее, и девочка впервые за всё время прижалась к нему, ища защиты.

– Что случилось? Что?

– Кто-то пришел там! Там!

Она указывала на окно. Но там никого не было. Только дождь сильно барабанил по водостоку. В прежние времена Павел очень любил этот звук. Дождь настраивал его на умственную работу, которая была так необходима. Но сейчас майор проклинал это природное явление.

– Нет там никого. Это дождь.

– Неправда! Неправда!

– Пойдем, я покажу.

Девочка перестала плакать и в ужасе посмотрела на мужчину. Мысль о том, что ей придется подойти к окну, ввела ее в оцепенение.

– Не надо! Не надо!

– Смотри, – он не выдержал.

В трусах и в майке, мужчина подошел к окну, одернул шторы, распахнул створку и протянул руку наружу. Холодные, но приятные капли ударили в руку.

– Видишь?

Но девочка ничего не видела. Она зажмурилась так, что всё лицо ее скукожилось и стало похоже на маску.

– Это просто безобидная вода. Та же, что течет из-под крана. Только лучше.

– Я не могу! Закрой! Закрой, пожалуйста!

В комнату вбежала жена с просьбами прекратить мучить девочку. Но строгий холодный взгляд мужа остановил ее требования. Она, как и всегда, с недовольным лицом запахнула халат и вышла.

– Открой глаза, и тогда я закрою.

Адреналин стучал в ушах так, что Алиса не могла ничего расслышать. Страх сковал ее, как ребенка, которого бросили в глубокую реку. И сейчас страх этот, словно тяжелый камень, тащил ее на дно. Она закричала так громко, насколько позволяли ей легкие. И майору ничего не оставалось, как только подчиниться. Он закрыл окно и задернул шторы. Посмотрел на свою руку. Она вся была мокрой. Мужчина подошел к девочке и потрогал ее щеку, оставив холодный мокрый след.

Девочка резко открыла глаза. В комнате стоял полумрак. Она кончиками пальцев прикоснулась к щеке и почувствовала обычную воду. От нее ничем не пахло.

– Вот, видишь? – майор показал мокрую руку. – Обычная вода. От нее нет никакого вреда. Ты пьешь ее каждый день.

Но Алиса никогда не слышала, чтобы вода издавала такие громкие звуки. Девочка схватила Павла за руку и начала рассматривать. Рука была холодной, но такой приятной. Вода быстро высыхала на ней. Выглядело это так же, как и в те моменты, когда Алиса мылась.

– Мальчик в пузыре тоже никогда не видел дождь? – спросил майор.

И девочка тут же ответила:

– Нет. Никогда.

– Все дети должны гулять и бегать под дождем.

И тут же он вспомнил, как однажды отшлепал своего сына, когда тот, подобно нормальному ребенку, пришел из школы весь мокрый и грязный. В тот весенний день они с другими ребятами прыгали по лужам, попав под дождь. Потом сын простудился и несколько недель слушал лекции о плохом поведение.

Но все дети должны гулять и бегать под дождем…

– Я… – начала Алиса, – то есть мальчик в пузыре не мог. Это убило бы его.

– А мальчик пробовал?

– Да. Однажды. Он так чуть не умер!

Алиса злобно посмотрела на майора исподлобья.

– Но не умер? – Павел пожал плечами и вышел из комнаты.

Алиса еще раз потрогала свою щеку. Затем встала и пошла в ванную, чтобы посмотреть на себя в зеркало. В ванной был только искусственный свет. Она любила эту комнату, потому что точно знала, что здесь ей ничего не угрожает. Девочка посмотрела на свое отражение. Ей нравилось, как она выглядит сейчас. Казалось, она стала взрослее. Но щека от прикосновения дождя никак не изменилось. И чувствовала она себя хорошо.

Девочка покрутила кран, и оттуда побежала струя воды. Она сунула руку под воду и держала так, пока не почувствовала покалывание в пальцах. Никакой разницы между этой водой и той, что была за окном, нет.

Глава 11.

Ярость

1.

Когда тишина начинала звенеть в ушах, Алиса открывала глаза и начинала громко дышать. Так ей казалось, что темнота расступается. Когда и этого становилось мало, она начинала тарахтеть, как мотор. Ей нужно было хотя бы слышать звук своего голоса. Так ей казалось, что она не одна. Так ей казалось, что время летит быстрее. То время, которое она осознавала, было другим для папы.

Он называл время, он говорил время. Для нее это были пустые слова, за которыми ничего не стояло. Время в ее понимании и было папой. Для других людей существовало солнце. Для нее только папа.

Здесь не тикали секундные стрелки, не было закатов и рассветов. Алиса зажимала в объятиях журнал с грустным мальчиком на обложке. Каждый раз, когда становилось невыносимо трудно, она вспоминала его. Для него тоже не было времени.

Но мир изменился после того, как папа рассказал ей правду о болезни. Раньше девочка не воспринимала свою жизнь чем-то ненормальным. Теперь внутри нее зародилась ярость. Как маленькое семечко. Намного меньше тыквенного. Оно проникло внутрь и теперь пускало ростки. Тонкие, слабые, но наполненные стремлением жить.

Маленькие тонкие полоски света иногда проникали сквозь щелочки в крышке наверху. Обычно они указывали на то, что папа вот-вот войдет в нору. Но сегодня этого не происходило.

Алиса проваливалась в дрему, а потом звон тишины снова пробуждал ее сознание. Она открывала глаза. Темнота встречала ее, как самый верный друг. Не в силах больше это терпеть девочка украдкой протягивала руку за голову, нащупывала провод с маленькой кнопкой. Девочка немного помедлила, прежде чем нажать на нее. Папа запрещал ей самой разгонять тьму. Но если она сделает это просто мимолетно. На одно мгновение. Ничего страшного не случится. И она давила на кнопку. В эту секунду ей казалось, что ничего не произойдет. Наверное, кнопка срабатывает только от папиных рук. Сработало.

Свет проник в нору, рассеивая тьму. Это всегда было похоже на магию. Свет был не таким, как от маленького фонарика, который она использовала, чтоб отсчитывать шаги, нарезая круги по норе. Этот свет был больше.

Девочка села на горшок и справила малую нужду. Затем снова нырнула под одеяло. В норе гулял ветер. И хоть он заставлял кожу девочки покрываться мурашками, всё же это было приятно. Приятно осознавать, что здесь был кто-то, кроме нее самой. Нужно было выключить свет, пока папа не пришел. Нужно было… Но она никак не могла себя заставить. К тому же папа так и не появился.

В животе заурчало: явный признак того, что пора позавтракать кашей. Девочка мечтала о сладком чае. Снова захотелось на горшок, теперь по-большому. Она сдерживалась, как могла. Обычно делала это в то время, когда папа уже приносил завтрак и мог почистить горшок. А теперь придется сидеть с полным туалетом.

В конце концов, девочка не выдержала. Зато знала точно: утро наступило. Алиса в очередной раз открыла журнал со статьей про грустного мальчика. Она могла осилить пару страниц, но в тексте было так много непонятных слов, что все они сливались в бесформенную массу, становясь похожими на жеванную бумагу. Как-то Алисе стало интересно, на что похожа бумага по вкусу. У нее практически не было вкуса, а на зубах она скрипела.

Вот таким же ей и представлялся весь этот текст. Но вот, что девочка смогла понять. У мальчика была мама, папа и сестра. А еще много людей, которые приходили к нему. И это огорчало Алису. Она всё время вспоминала рассказ папы о том, что мама ее бросила. И ярость закипала в ней, как горячее масло.

Тогда она встала и начала отсчитывать шаги. Теперь она могла считать до тридцати. Это было вовсе не сложно. Даже проще, чем читать. Читать она умела, но смысла многих слов не понимала. А счет шагов всегда был простым и понятным. Неужели теперь ее бросил и папа? Она швырнула журнал в другой конец норы. Бетонный пол глухо «пожаловался».

Алиса ускоряла шаг с каждым счетом. Голод сдавливал ей горло, а под ребра будто кто-то вонзил кинжал.

– Папа, папа, папа… – шептала девочка, вместо чисел.

Затем она начала вспоминать маленькие примитивные детские стихи, которые знала наизусть.

Левой, правой, левой, правой на парад идет отряд…

Я люблю свою лошадку, причешу ей…

Зайку бросила хозяйка, под дождем остался зайка…

И потом вдруг ей на ум приходили слова, которых она никогда не слышала, никогда не читала, никогда не учила.

Тили-бом, тили-бом…

Алиса точно помнила, что речь шла про кошку. Кошек она видела на картинках, читала о них сказки, но почему тогда память услужливо подсовывала ей воспоминания о мягкой шерсти? О запахе? Об острых когтях?

Неосознанно девочка посмотрела на сгиб локтя правой руки. Точно. Вот он, тонкий белый шрам. Откуда он мог взяться и почему девочка так отчетливо помнила о нем?

Тили-бом, тили-бом…

Папа так и не появился. Бутылка с водой стояла у матраса, и девочка жадно прильнула к горлышку. Папа предупреждал ее, чтобы она была осторожней и не подавилась. Слабо понимая, что значит подавиться, девочка просила его рассказать об этом. И папа нарисовал для нее жуткую картину устройства человеческого тела. До того момента Алиса думала, что внутри человека пустота. Он словно стеклянная банка, которая наполняется едой, а потом опорожняется. Но, оказалось, всё намного сложнее. Мир вообще был сложной штукой, недостижимой для понимания. И чем больше она узнавала, тем меньше ей хотелось наверх.

Здесь, в норе, было намного проще.

Прочитав про себя все стихи, что она знала, девочка нашла единственный выход уничтожить время. А вместе с ним и тоску.

Снова прочитать «Алису в стране чудес». Снова провалиться в странный мир, похожий на сон. Снова бежать за маленьким кроликом. Ее сознание в какой-то момент начало исчезать и растворяться так же, как и Чеширский кот. Глаза ее начали слипаться, и она провалилась в глубокий тревожный сон.

В нем кролики вновь отплясывали свои хаотичные странные танцы. Теперь они, однако, могли ходить на двух лапах, подобно людям. Иногда они даже взлетали. И в этих снах Алиса видела себя в желтом платье. Странно, ведь она никогда не носила желтых платьев. И кролики прятались у нее под юбкой, становились меньше, походили на мышей.

Девочка открыла глаза и не увидела привычной темноты. Нору заливал желтый искусственный свет. Она уснула с книгой в руках, оставив свет включенным. Непростительная ошибка. А если бы в этот момент пришел папа? Он разозлился бы. Но папа не пришел. И теперь было плевать на это.

Снова захотелось на горшок от выпитой воды. Сколько раз еще она сможет сходить в биотуалет, пока тот не заполнится до краев? Хотелось есть. Но единственное, что у нее было, – это вода. Алиса не знала, что водой невозможно подкрепиться, водой нельзя утолить голод. И всё же девочке казалось, что вода притупляет его.

Она разрушила мозаику, чтобы собрать ее снова. К сожалению, девочка слишком хорошо знала рисунок и помнила место каждого кусочка. На рисунке был изображен яркий зелено-синий попугай. Он смотрел на нее своим глазом, и это вызывало в девочке гнев. Такой простой, понятный, и в то же время жестокий и удушающий.

Слезы подступили к горлу. Она редко плакала. Бывали моменты, когда ей очень хотелось, но не получалось. Сейчас же слезы градом катились по бледным щекам, падали на собранный паззл, в глазах помутнело. Плакал ли так мальчик в пузыре?

Ярость снова набрасывала на нее невидимую удавку. Алиса разрушила паззл, чтобы не видеть взгляд этой застывшей птицы с собственными каплями слез. И внезапно впервые раздался крик. В этих стенах, не отражавших звук, раздался пронзительный детский крик.

Алиса, упоенная свободой звуков, которые могла теперь издавать, бросала книги и игрушки, била ногами в матрас и стены, бегала из угла в угол. Сорвав голос, она рухнула без сил и опять уснула. Девочка не знала, сколько прошло времени.

Открыв глаза, она снова увидела желтый свет. Горло болело, хотелось пить. Но воды больше не было. Туалет заполнился до краев. Она то впадала в забытье, то приходила в себя. Лицо чесалось от слез. Прошло три дня.

Иногда она выключала свет. В такие моменты темнота помогала. Мир будто переставал существовать, не было боли, не было мальчика с грустными глазами, не было папы. А его ведь и не было. Как хорошо было сказочной Алисе, когда она просто очнулась ото сна. Было бы здорово, если бы всё это тоже оказалось сном.

Хотелось до ужаса пить. И единственной жидкостью здесь была ее собственная моча. И девочка, сначала брезгливо, но потом совершенно естественно сделала глоток из ведра, в которое ходила всё реже. Было мерзко и противно. Рвотный рефлекс тут же дал о себе знать. Но что-то в маленьком измученном организме девочки не позволило исторгнуть жидкость. Алиса зарылась в подушку и снова зарыдала. Папа не придет. И теперь нужно подняться по этим ступенькам, чтобы выбраться в черную дыру. А там будет вредный воздух и солнце, которые убьют ее.

Ярость давала такое яркое необыкновенное осознание страха смерти. Каждый ребенок знает, что жизнь человека бесконечна. Она повторяется изо дня в день, а дням этим нет счета. Вот так представляется жизнь. Но смерть – это что-то совсем другое. Это не то, чем заканчивается жизнь. Скорее это зло, которое неизбежно преследует всех в этом мире.

Смерть представлялась Алисе мухой, попавшей в паутину, пчелой, задохнувшейся в банке. Где-то в другой жизни она видела всё это. Где-то не здесь.

Но сейчас ей казалось, она и есть та самая муха. Наверху, там, где была решетка вентиляции, висела бесформенная паутина. И Алиса могла видеть, как та колышется от ветра. Где-то должен быть и паук.

Девочка подошла к лестнице и посмотрела вверх. Крышка плотно заперта, и нет никакой черной дыры. Но что если папа в беде? Ему нужна помощь, и никто об этом не знает? Она должна быть храброй.

Алиса поднялась на первую ступеньку, но тут же застыла. Страх подкатил внезапно, сковав ее движения, будто рухнул потолок, намертво пригвоздив маленькое тело к полу. Ноги налились свинцом. Крик снова готов был вырваться из груди. Девочка заставила свое тело пошевелиться, спрыгнула со ступеньки, выключила свет и спряталась под одеялом.

Она была тем ребенком, который не боялся темноты. В темноте не было ничего плохого. Только если это не была черная дыра в потолке. Темнота успокаивала, утешала, давала время.

В свете желтой лампы, которую папа подвесил над головой, мир казался враждебным, лишенным надежды. От него пахло смертью.

2.

К началу четвертого дня ее стала бить мелкая дрожь. Она почувствовала тяжесть в легких. Казалось, кто-то сидит прямо здесь, у нее на груди. Девочка включала свет, чтобы убедиться, что это просто сон.

Температура поднялась, начался кашель. Сухой, дерущий горло, но нараставший с каждым разом. Язык горел, нос чесался. Сил не было даже стонать. Алиса не знала, сколько времени она вот так пролежала, в бреду, танцуя с белыми кроликами.

Придя в себя, девочка увидела папу. Неужели это значит, что она была права: это был сон. Папа здесь, трогает ее горячий лоб чем-то холодным. Это было так приятно, что Алиса снова провалилась в сон. Или бред. Где кролики с красными воздушными шариками превращались в жутких оборотней, клацающих зубами. Она, будто Красная Шапочка, пыталась найти выход из темного леса. Она открыла глаза, и ужас обнял ее своими холодными щупальцами с присосками. Оборотень никуда не делся. Он был здесь, перед ней. Навис, как огромная кровавая луна. Девочка закричала, что было силы. Легкие горели адским пламенем. Она дергалась и вырывалась, пока оборотень держал ее за тонкие руки.

– Тише, тише, моя девочка, – приговаривал он.

Вот только Алисе казалось, что голос этот резал, будто нож.

Тише, тише…

Силы покидали ее, и она переставала сопротивляться. Было то жарко, то холодно. Потом Алисе чудилось, будто она тонула. Перед ней раскинулось бескрайнее море. Такое настоящее, такое живое, оно дышало, исторгало белую пену на белый песок. И кто-то брал девочку крепко. Она не могла рассмотреть лицо из-за солнца. Слепящего солнца. И вот эти руки несут Алису в воду. Вода приятно холодит. Кожа покрывается мурашками. И Алиса плывет. Тело такое невесомое, солнце такое горячее. Но потом вдруг чья-то жестокая сильная рука опускает голову девочки в воду. И она задыхается, не может сделать вдох. Всё кончено… Всё.

3.

Когда профессор вернулся спустя три с половиной дня домой, он прямиком рванул в погреб. Он не думал, что так всё получится, не знал, как всё обернется. Но это университетское руководство сидит на шее и погоняет им, как лошадью. В тот первый день он выехал на работу, как обычно. Но к обеду ему сказали собраться и выезжать в Минск на симпозиум доцентов. Он не смог даже заехать домой.

Ноги подкашивались, желудок сжимался. Кусок в горло не лез, ведь он знал, что дома в погребе ждет его малышка. Его Алиса.

Быстро открыв замок, он откинул крышку и сбежал по ступенькам. В нос ударил запах нечистот. Свет, как ни странно, горел. Стены были вымазаны дерьмом, повсюду была моча, ведро заполнено до краев. Алиса лежала на полу, без движения. Он тут же подхватил ребенка и положил на матрас. Она вся горела. Сперва профессор подумал отнести ее наверх. Но тут снова в нем заговорило чувство страха. Он не мог так рисковать. Даже когда на кону стояла жизнь Алисы.

Мужчина потрогал лоб. Горячий. Нужно быстро принимать меры. Он принес холодной воды, сделал компресс на лоб. Девочка открыла глаза на мгновение. Он попытался поговорить с ней, но, казалось, сознание ее было далеко. И всё же она смогла выпить лекарство от жара. Кашлянув несколько раз, ее тело обмякло. Это, очевидно, был бронхит или воспаление легких. Температура в погребе стала слишком низкой. Нужно было включить обогреватель.

Профессор судорожно метался из стороны в сторону, думая о том, что делать, если девочка умрет. Он вдруг поймал себя на мысли, что это было бы не так уж и плохо. По крайней мере, никакого страха быть пойманным. Он просто избавится от нее, как избавился от велосипеда. Но тут же мысль растворилась, как грязное пятно под действием щелочи. Какие мерзкие мысли иной раз приходя в голову человеку. Он пару раз ударил себя по голове. Несильно, но так, чтобы почувствовать собственный гнев. Конечно, малышка не умрет. А если вдруг ей станет хуже, он просто возьмет ее на руки и отвезет в больницу. А что будет потом? Неважно…

Алиса металась из стороны в сторону на промокшей простыни. Весь матрас был мокрым – хоть выжимай. Пахло мочой. И еще у девочки открылся понос. Просидев в погребе целую ночь, профессор всё же решил перенести девочку наверх. Он уложил ребенка в свою постель, продолжая делать компрессы. Когда она приходила в себя буквально на пару минут, он поил ее водой и парацетамолом. Затем она снова засыпала. Но уже к вечеру судороги прекратились, она перестала бредить.

Чистые постели, мягкая кровать и рассеянный солнечный свет, проникавший в комнату сквозь тонкие занавески, помогли ей. Пока девочка спала наверху, мужчина отчистил погреб от нечистот, сменил матрас, постелил свежее белье. Старое стирать смысла не было. Только сжечь. Стоило купить еще один матрас на всякий случай.

Хоть в погребе и была какая-то вентиляция, запах въелся в стены так, что, казалось, не выветрится никогда. Он не мог допустить, чтобы девочка пришла в себя и увидела его комнату. Тогда она поймет, что может жить наверху. А для него это было смерти подобно.

Когда ее состояние значительно улучшилось, он перенес ее обратно. Включил обогреватель на максимум, чтобы девочка не замерзла.

– Ты злишься на меня? – спросила девочка, открыв глаза.

– На что это?

– Я сама включила свет.

Профессор улыбнулся и погладил ее по голове.

– Нет, конечно. Нет.

Казалось, она не помнила ничего из последних дней. Ни того, что он бросил ее на три с половиной дня, ни того, как она пила мочу, ни дерьма на стенах, которое размазала сама. Ничего.

В следующий раз он оставит ей воды побольше…

Единственное, что Алиса хорошо запомнила, – это ярость. Ярость, которая наполнила ее душу. Гнев, который вырвется наружу…

Глава 12.

Подзорная труба

1.

Майор вертел в руках бумажку. Вглядывался в нее, как первоклассник, который только что научился читать. Буквы и цифра прыгали перед глазами. Родство между девочкой и женщиной, которую звали Катерина Малько, составляло девяносто девять процентов.

В кончиках пальцев Павел чувствовал покалывание, как будто там разразилась гроза. лоб стал мокрым от пота. Неужели это правда? Он даже слегка ущипнул себя, чтобы убедиться, что не спит. Нет, это был не сон. Быть может, конечно, ошибка. Но не сон. Теперь нужен повторный анализ, а также анализ на отцовство.

Только сейчас Павел вдруг понял, как долго и сильно укрепилось в нем недоверие к миру. Как слабо он мог верить в то, что люди обычно называют «чудом». Но это не было чудом. Девочка, пропавшая без вести двенадцать лет назад, нашлась. Тот, кто похитил ее, сам вернул ее миру, да к тому же еще написал ее имя. Он вспомнил грязный пакет из крафтовой бумаги, который мог отправиться на свалку.

Теперь работы только прибавится. Возможно, всё закончено для бедных родителей, живших в аду, но не для него. Это начало. Придется спихнуть остальную работу на другие отделы. Теперь это его работа. Найти психопата, который испортил столько жизней.

Майор знал, что это будет ударом для всех близких девочки. Но ведь она жива. Только как ей об этом сказать?

Алиса много времени проводила в кабинете психолога. Психиатрическая экспертиза показала, что девочка здорова, если не считать задержки в эмоциональном развитии. Но это не помешает ей жить. И ее агорафобия, в конце концов, – это не смертельное заболевание. Пройдет время, и всё наладится. Мир знал много похищенных и возвращенных детей. Многие из них смогли вернуться к нормальной жизни, завести семьи, собственных детей…

Павел вдруг представил Алису совсем взрослой женщиной и… фантазия оборвалась, не успев даже обрасти несколькими штрихами. Не было там ни семьи, ни детей, ни дома. Ничего не было. Панический страх охватил сердце мужчины, и он был вынужден сесть на стул. Тонкие руки Ани подхватили его. Почему-то сейчас ее прикосновения не успокаивали, а наоборот, раздражали его. Мужчина слегка отстранился, и молодая следователь почувствовала это. Между ними всё было кончено.

2.

Катерина пристально смотрела в результаты анализов. Так же, как и Павел накануне. Она примчалась из Гомельской области сразу же, как только ей позвонили.

– Это может быть ошибкой, так?

– Вероятность ошибки низкая. Но мы сделаем повторный тест. И еще сделаем тест на отцовство… Если вы не против.

Женщина удивленно уставилась прямо ему в глаза. Что-то неприятное, давящее было в ее взгляде.

– Думаете, она может быть моей дочерью, но не дочерью моего мужа?

Павел, конечно, не думал об этом. И ему было всё равно. Тест на родство с отцом делался в два, а то и три раза быстрее, и он дал бы дополнительную гарантию того, что Алиса их дочь. Но была небольшая вероятность того, что девочка могла быть зачата другим мужчиной, и тогда тест на отцовство не совпал бы. Это могло бросить тень на женщину, и создать кучу ненужных проблем расследованию.

Майор поежился. Хотелось послать женщину ко всем чертям, но он, конечно же, сдержался.

– Нет. Конечно, нет. Двойной анализ мог бы дать стопроцентную вероятность того, что это ваша дочь.

– Это не моя дочь.

Павел мог ожидать любой реакции: истерики, радости, слез, обморока – но только не этого. Разве мать, нашедшая своего ребенка, не должна быть счастлива?

– Но анализ лгать не может, – Павел попытался говорить спокойной.

– Вы же видели ее. Она не такая, как на фотографиях.

– Прошло двенадцать лет, Катерина Антоновна.

– Но я бы точно узнала свою дочь. Смотрите, – женщина полезла в сумку и судорожно начала что-то искать. Руки ее тряслись. Это была паника. – Вот.

Она показала майору цветную, немного поблекшую фотографию. Это был портрет маленькой девочки с большим бантом на голове. Светлые волосы обрамляли круглую головку с пухлыми щечками. В камеру смотрели светлые зеленоватые глаза. Та же девочка смотрела с экрана монитора, стоя рядом с желтым велосипедом.

– Тут ей только исполнилось пять. Это было в две тысячи пятом. Посмотрите же на ее волосы, на ее глаза, на ее улыбку!

– Я понимаю. Но дети с возрастом меняются.

– Неужели? – она снова злобно посмотрела на него. – Вы хотите подсунуть мне чужого ребенка! Я знаю!

Он едва сдержался, чтобы не заехать ей в глаз. Ради кого они только стараются? Но затем одернул себя и вспомнил: перед ним человек, который пережил горе. Сломленный человек. Разбитый.

– Сначала вы все хотели спихнуть вину на нас с мужем! А теперь пихаете мне чужого ребенка!

– Мы не вели это расследование, – успокаивал майор.

– А мне плевать! Вы все одинаковые!

– Вы должны встретиться с Алисой… с девочкой еще раз. Может быть, вы всё-таки узнаете ее.

Женщина швырнула бумажку. Она сделала такое движение руками, будто хотела вцепиться в собственное лицо, но не смогла. Павел рассмотрел на ее кистях несколько красных пятен, похожих на ожоги. Ногти были коротко острижены, несколько прядей темных волос выпали из прически.

– Хорошо! Хорошо! Может, вы так быстрее отстанете от меня!

3.

Не так уж сложно сказать матери, потерявшей своего ребенка, что ее дочка нашлась. Куда сложнее объяснить ребенку, который никогда не знал мать, что она теперь существует. Павел понятия не имел, как Алиса отреагирует на это. Но хотел сказать ей обо всём сам.

– Алиса, мы нашли твоих маму и папу.

Девочка вскочила с пола. Книга, которую она читала, вывалилась из рук.

– Вы нашли папу? Папу? Как он?

Она выбежала из комнаты, напрочь забыв про дневной свет. Хотя за окном в свои владения уже вступил октябрь, света в квартире было еще достаточно.

– Папа! Папа!

Теперь она была похожа на совершенно обычного ребенка, который с нетерпением ждал папу с работы. Павел вдруг вспомнил, как его маленький сын когда-то встречал его так же. А отец всегда приносил ему что-то вкусное. Куда всё это делось?

– Папа… – прошептала она, удостоверившись, что квартира пуста.

– Алиса, сядь, послушай.

Он завел ее обратно в темную комнату и усадил на кровать.

– Когда ты была совсем маленькой, тебя забрали у настоящих мамы и папы.

– Нет, неправда, – сказала Алиса. – Они меня выкинули.

Павел широко открыл глаза. Он слышал такое впервые. Всё время до этого девочка делала вид, что не знала о существовании своих настоящих родителей.

– Почему выкинули?

– Им не нравилось, что я болею. Они не могли сделать для меня пузырь.

– Нет, Алиса. Тот, кто рассказал тебе это, солгал. Ты понимаешь?

Она безучастно опустил глаза, а потом снова посмотрела на него.

– Все взрослые лгут детям. Разве не так?

Что он мог ответить ей? Запротестовать? Но тогда это тоже была бы ложь.

– Да. Но есть хорошая ложь, а есть плохая. Тот, кто называл тебя своим папой, – лжец. Он плохой человек.

– Как вы отличаете плохую ложь от хорошей?

Павел ощутил, как его лицо вспыхнуло, будто кто-то прошелся по нему горячим утюгом. Он не знал, что ответить девочке. Взяв Алису за руку, он повел ее в свой кабинет. Включил компьютер.

– Смотри. Читай.

Он открыл ей все архивные новости того года, когда Евгения Малько пропала без вести. Алиса, нахмурившись, но увлеченно читала скупые хроники. Она увидела фотографию, на которой улыбалась маленькая девочка. И этот желтый трехколесный велосипед. Внезапный страх заставил ее сердце сжаться. Она вдруг прикоснулась пальцами к своей голове. Сама не знала, почему ей захотелось сделать это.

Снова и снова, раз за разом, она читала сухие отчеты и репортажи.

– Это ты.

Алиса вздрогнула, услышав голос над своим ухом.

– Нет! – закричала она. – Нет!

Она снова закрыла уши руками, как будто так могла отмахнуться от правды. Только для нее это была ложь.

– Вы не хотите искать моего папу, поэтому придумываете всякую чушь!

– Мы найдем твоего папу, не сомневайся, – сухо сказал Павел.

Мужчина взял девочку за руку. Следы от шнурков давно рассосались.

– Вот, что произошло тем утром. Ты уехала на велосипеде далеко от дома, заигралась. И на дороге появился человек, который захотел похитить тебя. Украсть, как крадут кошельки или драгоценности. Вот, что случилось, Алиса. То есть Женя. Тебя зовут Женя.

– Нет! – закричала девочка и вырвалась из рук Павла.

Но побежала она не в комнату. Она внезапно рванула к входной двери и судорожно начала дергать за ручку, не зная, что дверь заперта на несколько надежных замков.

Дневной свет ласкал ее бледную кожу, но она не замечала, не понимала, что продолжает жить. Дергала замки, крутила их, как маленький ребенок. Упиралась плечом прямо в дверь, будто она так могла распахнуться. Павел подошел к ней и легко прикоснулся к плечу. Она была в длинной мужской балахонистой майке и широких тренировочных штанах. Только руки были обнажены. Она, почувствовав теплое прикосновение, успокоилась. Ее плечи задергались, она начала плакать. Затем прильнула к его груди и спряталась там, как маленький котенок.

Как ему не хотелось отпускать ее! Никто не будет заботиться о ней, никто не объяснит ей, что дождь не убьет ее, никто не полюбит ее.

– Смотри, смотри! – Павел удивленно зашептал, слегка одергивая Алису. – Это зайчик!

Алиса успокоилась и посмотрела. Октябрьские тучи разошлись, открыв солнце. Один луч проник в квартиру, упал на стекло настенных часов, отбросив солнечного зайчика прямо на руку девочки. Она, как завороженная, смотрела на яркое пятно, обрамленное слабой бледной радугой. Девочка медленно двигала рукой, чтобы увидеть, как «зайчик» будет себя вести. Он оставался на том же месте.

– Кролики? – внезапно спросила она, как будто в пустоту, как будто во сне.

– Солнечный зайчик.

– Лунные кролики…

Тучи снова наползли, и «зайчик» медленно исчез. Тогда глаза Алисы наполнились ужасом, крик застрял в горле: она поняла, что это солнце. И тогда Павел снова крепко обнял ее. Крик так и не вырвался. Ее тело обмякло, и он отнес девочку в комнату, уложил на кровать, накрыл одеялом. На него уставились стеклянные завороженные глаза.

– Теперь я умру? – ее глаза всё так же смотрели куда-то в пустоту.

– Нет, – спокойно ответил. – Я тебе обещаю.

– Ты врешь. Как и все.

Она перевела взгляд своих медных глаз на него. А ведь ее мать была права: глаза совсем другие.

– Завтра ты проснешься целой и невредимой, и тогда поймешь, что я не вру. Тебе врал кто-то другой.

Две слезы синхронно, как пловцы, скатились по обоим вискам, оставив маленькие мокрые пятнышки на подушках. Как можно вылечить двенадцать лет лжи? Ни один психолог в мире не сможет сделать это. Ему сейчас хотелось обнять своего сына. Тихо, без слов и разговоров. Просто обнять.

4.

Этим утром Алиса отказывалась выходить, и только после долгих уговоров, ее смогли укутать в одеяло с ног до головы и усадить в машину, чтобы отвезти в клинику.

Майору пришлось рассказать психологу о произошедшем вчера, и та сделала выговор. Нельзя бросать измученному раненому ребенку правду в лицо, как мокрую тряпку. Это и вовсе чудо, что она согласилась выйти из дома.

По дороге в клинику Алиса сделала маленькое отверстие в одеяле, чтобы внешний мир просочился к ней. Так она не делала никогда, но сегодня она была живой, кожа не болела, не было никаких признаков смерти. И эта маленькая импровизированная подзорная труба из одеяла помогла ей увидеть огромный мир. За окном машины проносились дома, деревья, люди, собаки. Это было так удивительно и быстро, что ее едва не стошнило. Но утром девочка отказалась от завтрака, так что извергать из себя было нечего.

Ей предстояло сегодня встретиться с… мамой. Это было страшнее, чем солнечный свет. Та ли это мама, что бросила ее, больную, умирающую? Зачем все эти люди возвращают Алису к злой ведьме?

Девочка отказалась «выходить» из одеяла. В широком помещении для групповой терапии находились психолог, психиатр, майор и женщина с темными волосами цвета спелой сливы. Прошло несколько часов, прежде чем девочка согласилась вылезти из «кокона». И только потому, что ей стало невыносимо жарко. Она ощущала себя младенцем, засидевшимся в утробе матери.

Свет в помещении приглушили. Майор ощущал слабый запах пота. Волновались все. Мать и дочь сидели друг напротив друга, как преступник и прокурор на очной ставке.

– У нее черные волосы и карие глаза. Неужели вы не видите? – снова начала женщина.

Психолог, женщина того же возраста, что и Катерина, ответила спокойно и вкрадчиво, сев рядом с Алисов:

– С возрастом практически у всех волосы темнеют. В детстве у Алисы были русые волосы, затем стали темно-русыми.

– А глаза? Глаза! – женщина нервно указало пальцем на худого подростка в широкой свободной одежде.

– Цвет глаз иногда формируется до восьми и даже десяти лет, – ответила психолог.

– У моей дочки были зеленые глаза.

– Если вы присмотритесь, у Алисы тоже зеленоватые глаза.

– Не понимаю, зачем вы…

– Катерина Антоновна, если вы не готовы… – начал было майор, но психолог строго посмотрела на него с выражением «не-встревайте».

Всё это время Алиса терпеливо сидела, опустив голову так, чтобы волосы могли закрыть ее лицо. Ей нужна была нора. Сейчас, как никогда, ей нужна была ее темная уютная нора.

– Алиса любит кроликов, да? – психолог достала маленького плюшевого кролика из сумки. – И еще книги.

– Так как мне ее называть? Мою дочку звали Женечка, – сказала женщина, задрав подбородок вверх, как капризный ребенок.

Майор снова почувствовал желание дать ей в челюсть. Но не имел даже права думать о таком.

Все трое: психолог, психиатр и майор – переглянулись.

– Мы решили, – начала психолог, – будет лучше оставить всё, как есть.

Женщина-мать удивленно уставилась на нее.

– Вы с ума сошли?

– Послушайте, – вступил психиатр, молодой мужчина лет тридцати, – девочка всю жизнь прожила с этим именем. Она и без того испытывает стресс. Дайте ей время.

– Что вы можете знать о стрессе? Это не вас обвиняли в убийстве собственной дочери! Где вы были тогда? – теперь ее слова были обращены к Павлу. – Чем вы занимались? А я вам скажу! Копали наш огород в надежде найти ее тело!

– Меня там не было… – попытался оправдаться майор.

Катерина встала, крепко держась за свою сумку.

Психолог попыталась утешить ее, подошла и взяла за руку.

– Мы знаем, как нелегко вам пришлось. Но ваша дочка жива, вот она. Посмотрите хорошенько на нее. Это ее нос, ее лоб, ее руки.

Казалось, слова врача немного успокоили Катерину. Она и правда пристальнее посмотрела на девочку. Подошла к ней почти вплотную. Взяла ее резко за подбородок, майор дернулся, но психолог сделала предупреждающий жест рукой.

Девочка в ужасе распахнула свои большие глаза и посмотрела прямо на женщину. Да, та и правда была похожа на ведьму из сказок. Только вот глаза были очень уставшими, заплаканными.

– Ничуть не похожа, – прошептала женщина. Но голос ее слегка дернулся, ноты зазвенели в этом пустом большом пространстве.

Майор, не в силах сдерживать приступ удушья, вышел из помещения, спустился на первый этаж, распахнул входную дверь. Лучше не видеть, как они заберут Алису, увезут ее за сотни километров. Почему ему было так жаль себя? Как будто своей привязанностью к несчастному ребенку, он мог искупить вину перед собственным ребенком. Вину, которую он спрятал слишком глубоко внутри.

Павел не мог надышаться прохладным сумрачным туманным утром. Он держался за стену, боясь, что может упасть прямо на крыльцо клиники для умственно отсталых детей. Если Алису не заберут, она надолго поселится здесь. И тогда никто не сможет помочь ей.

5.

Тряска дороги успокаивала Алису. Она лежала на заднем сидении машины майора, укутанная одеялом. Это была ее собственная маленькая нора. В темноте и тепле она не испытывала страха. Пока рядом с ней был этот мужчина, в доме которого она провела много времени. Дорога напоминала ей тот момент, когда ее увозили прочь из норы. Тогда она услышала, что больше не болеет, что она вылечилась. Тогда девочка испытывала неописуемый ужас. И когда впервые почувствовала ветер на своей голой коже, почувствовала, как покрывается мурашками. В тот момент она практически уже была мертва. Она точно это знала.

Но сейчас ей не было страшно. Клонило в сон, хотелось есть. Хотелось вернуться в дом майора, хотелось продолжить писать историю о маленьком мальчике в пузыре. Сейчас еще немного, и всё это закончится.

Лицо папы в памяти растворялось, как кусочек сахара на дне кружки горячего чая. Она пыталась вызвать его образ, вспомнить его, но ничего не получалось. Девочка провалилась в сон.

Туман расступался, первые желтые листья медленно парили в воздухе, пока машина майора двигалась по трассе со скоростью сто километров в час. В машине было только три человека. Павел иногда вглядывался в зеркало заднего вида, чтобы убедиться, что девочка всё еще там. Ее мать сидела на пассажирском сидении, отказавшись от близкого контакта с незнакомой ей девушкой.

Она, женщина, смотрела куда-то в одну точку на горизонте и вертела в руках нагрудный крестик. Возможно, молилась. Иногда украдкой он смотрел на Катерину, чтобы распознать в ней родство с Алисой. Но они мало были похожи. Ровно так же, как и два чужих человека, столкнувшихся на улице. Возможно, человек впитывает в себя черты того, с кем живет много лет, а не того, от кого рожден.

Произнесет ли она когда-нибудь слово «мама»?

Ему не хотелось, чтобы эта дорога когда-нибудь кончалась, поэтому намеренно иногда снижал скорость. Но пять часов всё равно пролетели стремительно, словно фантик от конфеты на ветру.

Павел ожидал увидеть деревню с покосившимися деревянными домиками и грязными улицами. Но поселок оказался ухоженным, по обеим сторонам дороги высились двухэтажные особняки, а за бетонными заборами росли конусообразные туи. Дом, в котором предстояло жить Алисе, в котором она родилась, выделялся на фоне остальных, как белое облако. Первый этаж из двух был оплетен каким-то ползущим растением, терявшим в это октябрьское время свои листья. Дом был окружен огромным садом с яблонями, грушами и сливами. Этот год не был урожайным, так что только на одной яблоне виднелась пара плодов.

Ей здесь будет хорошо. Как дома…

Внезапно эта мысль пронеслась в голове Павла. Почему, как дома? Он вдруг вспомнил ее скупой рассказ об узком пространстве и маленьких деревьях. Это был деревенский участок…

Майор инстинктивно оглянулся вокруг. Где-то здесь, совсем недалеко, двенадцать лет назад девочку похитили. И тогда тишина навсегда завладела этим местом. Мертвенная, давящая, вечная.

Мужчина отдал женщине плюшевого кролика и несколько любимых книг Алисы. Та неохотно взяла вещи, скорчив недовольную гримасу.

– Спасибо, – бросила она небрежно.

– Она боится открытого пространства и…

– Я всё знаю, мне объяснили, что к чему.

– Вы можете звонить в клинику…

– Когда вы собираетесь найти его? – спросила Катерина.

От неожиданности этого вопроса Павел слегка пошатнулся. Алиса стояла рядом с ним, накрытая одеялом, будто живой труп.

– Мы уже работаем над этим.

Нервный смешок вырвался из груди женщины. Она не верила ни единому слову этого человека. Он развернул к себе Алису и присел перед ней так, чтобы можно было видеть ее лицо в тени одеяла.

– Ты теперь будешь жить здесь, Алиса, понимаешь?

Она покачала головой так сильно, точно пес, отряхивающийся от воды.

– Я поеду с тобой, – сказала она и схватила Павла за руку. Так крепко, что он почувствовал боль.

При этом рука ее выскользнула из-под одеяла, но девочка, казалось, этого даже не заметила. Мужчина снова присел перед ней, как перед маленьким ребенком, которым она, однако, уже не была.

– Алиса, ты теперь дома.

– Нет! Нет! Нет!

Внезапная ярость овладела ее телом. Она брыкалась и лягалась, как теленок, которого вели на убой. Одеяло сползло с нее, но девочка снова не обратила на это внимание. Высвободившись, она, казалось, еще яростнее начала кричать. Майор знал, что остановить ее можно только в крепких объятиях. И спустя несколько минут девочка затихла.

И когда он попытался накинуть на нее одеяло, Алиса оттолкнула его руку. Сейчас она больше всего на свете хотела умереть. Как тот мальчик в пузыре.

Внешний мир представлялся ей огромным безбрежным космосом, в котором нужно было дышать как-то иначе. Она, словно рыба, выброшенная на сушу, хватала ртом воздух, но насытиться им никак не получалось.

И умереть тоже не получалось. Хотя солнца и не было, дневной свет оседал на ее коже, не причиняя никакого вреда. И выглядели ее руки совсем иначе. Теперь она убедилась, какой белой была ее кожа. Белее, чем молоко. Белее, чем бумага, на которой она рисовала.

Ее воля была сломлена. Хватит сопротивляться. Так говорил папа.

Майор отпустил Алису с женщиной, но сам еще долго смотрел на колыхавшиеся занавески соседских домой. Люди, конечно же, знали обо всем еще до того, как девочка вернулась. Люди всегда всё знают лучше. И если кто-то и превратит жизнь девочки в ад, то это не психологи, не врачи. Это простые люди.

Глава 13.

Любовь убивает

1.

Теперь ему ничего не грозило.

Прошел целый год с исчезновения девочки, и главными подозреваемыми стали ее собственные родители. Поначалу ему, профессору, очень нравилось следить за ходом дела. Особенно ему нравилась работа собак-ищеек. Натренированные собаки прокладывали путь прямо от дома родителей девочки, доходили до места у дороги на Центральной улице, а затем, теряя след, возвращались к дому родителей. Наверняка девочка проделывала этот путь – туда и обратно – не единожды. Но в свете ее исчезновения это было не просто фактом, а доказательством вины родителей.

Профессор, читая сухие репортажи, улыбался, не в силах до конца поверить в такое счастье. Что-то буквально благоволило ему. Он спас девочку от плохих людей. Плохих взрослых, которые не могли позаботиться о ней.

Девочка была в безопасности. Слухи расходились быстро, и соседи утверждали, что в саду родителей, под яблоней, обнаружили закопанные кишки и кости. Несколько раз профессор едва не выдавал: «Это не Алиса! Это кто-то другой!». Нужно быть осторожнее и держать себя в руках.

Прошел ровно год. И профессор сделал этот день Днем Рождения девочки. В магазине он купил воздушные шары, удивительные, парящие в воздухе, большой торт и съедобную свечу с цифрой «1». Мужчина хотел, чтобы девочка навсегда запомнила, что родилась она ровно год назад. До тех пор никакой жизни у нее не было.

Он купил несколько новых книг – теперь она отменно читала – и думал над каким-то особенным, необычным подарком. Когда в раздумьях ходил по торговому центру, взгляд его неожиданно упал на стойку с декоративными растениями. В горшке сидели маленькие красивые цветы. Фиалки невероятного насыщенного цвета, похожего на космос.

Будет хорошо, если Алиса узнает, как выглядят цветы по-настоящему, не на картинках, как они пахнут и каковы они наощупь.

Папа сбежал по лестнице вниз, неся в одной руке торт, в другой – шарики. Цветок он приберег на потом. Он пел песню «С Днем Рожденья тебя…», но, к сожалению, плохо попадал в ноты. И тогда Алиса, такая маленькая, худенькая девочка, начала подпевать ему своим звонким голосом. Он был прекрасен.

Девочка много раз слышала эту песню в мультфильмах, так что ей не составляло никакого труда повторить ее. Она была счастлива. Прыгала на месте, приплясывала, смотрела на горящую свечу, как завороженная.

– Загадывай желание, – сказал папа.

Девочка мечтательно скрестила пальцы рук, точно в молитве, и смотрела куда-то высоко. Она загадала желание и задула свечу. Слабый огонек быстро погас. Тогда папа отрезал большой кусок и положил на пластиковую тарелку, наказав не запачкаться. Потом девочка, как оголтелая бегала по подвалу с шариками. Профессор забыл, как выглядит простое детское счастье.

Должно быть, Алиса еще никогда не была так счастлива.

– Подожди. Это еще не всё. Сейчас приду.

Папа выбежал из погреба на секунду, а когда вернулся, в руках держал самую красивую вещь, которую она когда-либо видела. Затаив дыхание, девочка медленно протянула руку к горшочку с цветком.

– Папа… – выдохнула она.

– Это фиалка.

– Фиалка… – снова выдохнула она.

– Будешь заботиться о ней, поливать.

– Да…

Девочка приняла в руки горшочек и закружилась с ним по наре, как будто цветок был партнером по танцу. Она заливисто смеялась. Забыв про торт и шарики, она смотрела только на яркие фиолетовые цветы. То поднимала горшок над головой, то опускала его на пол.

– Цветок, как и ты, хочет пить. Так что не забывай его поливать. Хорошо?

Девочка одобрительно кивнула. Улыбка не сходила с ее лица. Профессор видел, что она немного повзрослела за год. Но всё еще оставалась той девочкой с фотографии. Так что он не мог вывести ее на улицу. Хотя очень хотел бы…

2.

Последние пару недель Алиса смотрела только на фиалку, трогала ее, гладила. Она прикладывала ухо к нежным фиолетовым цветкам и точно слышала их шепот! Когда профессор приходил к ней утром или вечером, девочка первым делом протягивала ему горшок и говорила:

– Послушай!

Он отнекивался, говорил, что это глупости, но она настойчиво требовала:

– Послушай же!

И тогда папа делал вид, что слушал. Порой в полной тишине погреба он даже мог расслышат какой-то тихий звук, словно выдох новорожденного. Но затем разгибался и махал рукой: глупости это всё!

А вот для Алисы шепот цветка не был глупостью. Она могла поклясться, что растение слышит ее, дышит и даже разговаривает с ней. Профессор начал было даже волноваться за психическое здоровье девочки. Но всякий раз говорил себе, что это всего лишь игра.

Но однажды утром, когда он спустился в погреб, девочка по своему обыкновению не побежала ему навстречу. Он больше не был для Алисы чудом, солнцем, встававшим по утрам. К тому же она самостоятельно включила свет, и горел он, судя по всему, уже несколько часов.

– Алиса, электричество – это не игрушка.

Девочка не отреагировала. Она лежала на матрасе, крепко прижав цветок к груди. Что-то пела ему.

– Ты меня слышишь? – потребовал папа.

Девочка, сделав над собой усилие, приподнялась на локти, но всё еще не отпускала цветок.

Профессор поставил поднос с завтраком на пол и одним резким движением вырвал горшок из рук девочки.

– Нет, отдай!

Алиса наконец-то обратила на него внимание. Папе давно этого не хватало. Ему нужно внимание его маленькой девочки, иначе зачем она ему?

– Не отдам, пока не будешь хорошей девочкой, – он смотрел на нее пристально и строго. Она, маленький злобный зверек, не сводила глаз с профессора. Он вдруг снова вспомнил, какой робкой и нежной была его дочка, какой послушной и талантливой. Но Богу нужна была именно она. А этот злой насупленный зверек стоит и не испытывает никакого страха и стыда.

– Не получишь, пока не станешь послушной.

– Ему плохо! Отдай!

– Кому плохо?

– Цветочку!

Папа расхохотался. Но не потому, что было смешно, а потому, что было глупо.

– Ему не может быть плохо, дурочка. Это же цветок. Смотри.

Тут же он взялся своими тонкими пальцами за мягкий маленький лепесток и оторвал его. Лепесток поддался очень легко, как будто и не крепился к головке вовсе. Растение выглядело вялым и слабым.

– Но он плохо дышит, – попыталась объяснить Алиса. Ей так хотелось, чтобы единственный человек, которого она знала, понял ее. Но он не понимал, и это рождало в ней ярость. Девочка потянулась за горшком, но руки папы тут же поднялись. Нет, ей до горшка не дотянуться теперь.

– Ты должна быть хорошей девочкой, – тихо сказал папа. – Я заберу его наверх, там ему станет лучше.

Алиса всё еще смотрела прямо в его глаза. Такая маленькая, но бесстрашная.

– Он умирает, – сказала Алиса.

– Ты плохо за ним ухаживала.

Папа развернулся и медленно побрел по лестнице. Он попросил девочку съесть весь завтрак без остатка, но есть теперь не хотелось. Цветок был единственным живым существом, с которым она могла говорить. Все эти плюшевые медведи и куклы служили всего лишь декорацией. Она могла говорить за них, но они никогда не говорили сами.

Когда крышка погреба захлопнулась, и замок по обыкновению задребезжал наверху, гнев Алисы мог вырваться наружу без препятствий. Она схватила миску с кашей и швырнула ее в стену, издав такой звериный рык, какой могла бы издать львица, погибающая в бою.

– Вот тебе!

Следом за кашей она взяла банан, очистила его от кожуры и растоптала прямо на полу, превратив желтый фрукт в пюре. Погреб наполнился приятным сладким запахом. По правде говоря, Алиса не очень любила бананы, так что и топтать его было не больно.

А вот кружка с ароматным чаем вызывала жалость. Девочка аккуратно взяла кружку, медленно поднесла к носу, при этом она, как вор, огляделась по сторонам, как будто ее мог кто-то здесь увидеть. Втянула аромат сладкого чая, теплый пар приятно оседал на коже. Внезапная вспышка гнева куда-то ушла безвозвратно. Теперь Алиса посмотрела на содеянное, и чувство стыда окрасило ее лицо в пурпурный цвет. Она, конечно, не могла знать об этом.

Медленно поставив кружку обратно на поднос, девочка отправилась в постель, выключила свет и пролежала так в темноте до трех часов дня, пока папа снова к ней не зашел.

Профессор вынужден был включить фонарик на смартфоне, потому что Алиса по обыкновению не зажгла свет. Сделав шаг на первую верхнюю ступеньку, профессор замер в ожидании. Но ничего не произошло. Он испугался.

– Алиса! – закричал он, уже представляя себе, как берет в руки ее безжизненное тело.

Он сбежал по ступенькам, зажег свет, нажав на клавишу, и увидел маленький бугорок из одеяла. Девочка спряталась внутри, как маленький испуганный кролик. Папа одернул одеяло и убедился, что девочка цела и невредима. Он даже не сразу заметил погром, который оставила Алиса утром.

– Ты ничего не ела?

Девочка резко повернулась к нему и обняла его за шею, сжав так крепко, что он едва не задохнулся.

– Я не буду больше плохой!

Злость, которую он мог бы испытать, не успела даже зародиться. Папа расцепил руки девочки и посмотрел ей прямо в глаза.

– Ты не плохая. Но нельзя бросать еду, поняла?

И тут ему в голову пришла идея, рассказать Алисе про голодающих детей. Он и вовсе мог бы сказать ей, что там, наверху, идет страшная война, все улицы в руинах, и другие дети умирают, пока она сидит здесь, в тепле и уюте. Но тогда история про болезнь оказалась лишней. Уж лучше пусть верит в то, что она – это мальчик в пузыре.

И всё же он показал ей документальный фильм о худых и обессиленных детях в Африке. О том, что у них нет ни еды, ни воды, ни игрушек.

Алиса вспомнила, как просидела несколько дней без воды. Воспоминания, правда, стали такими мутными и неясными, отдалялись от нее, как горизонт. И всё же чувство жажды она запомнила хорошо. Иногда ей даже снилось, как она снова и снова пьет собственную мочу. И тогда просыпалась в ужасе, вытирая рот рукой.

Ей стало снова стыдно за то, что она сделала утром. Тогда папа принес тряпку и ведро и попросил девочку убрать грязь. И девочка, ни секунды не раздумывая, взялась за работу. Она искренне верила в то, что это хоть как-то могло помочь детям в Африке. И еще она верила в свою вину, которую невозможно было искупить мытьем стен.

Алиса напрочь забыла о цветке в горшке. Теперь по ночам ее преследовали истощенные лица детей. Но, как бы там ни было, они не живут в маленькой узкой норе, не ходят справлять нужду в биотуалет, не прячут свои лица от солнца. И от этих мыслей девочке становилось еще грустнее. Грусть рождала желание что-то изменить. Невозможность что-то изменить снова и снова возрождала гнев. Животную ярость, с которой Алиса не могла справляться.

Теперь она знала, что нельзя бросать еду в стену. Но она могла бросать в стену книги, могла кричать, топтать ногами игрушки, разрушать собранную накануне мозаику. И это помогало.

Гнев переходил в чувство жалости, жалость – в слезы. А затем тихо подкрадывалось чувство вины за содеянное. И снова стыд. Она всякий раз обещала быть хорошей, и всякий раз нарушала это обещание.

3.

Но папа принес цветок. Как и в День Рождения, он нес цветок за спиной. Спускался по ступенькам с улыбкой, будто это был самый счастливый день на свете. И Алиса, видя улыбку папы, повторяла ее, словно он был ее зеркалом. А ведь он был. Алиса видела свое отражение редко, только в экране выключенного планшета. В ее норе не было зеркала, да она и не нуждалась. Никто не говорил ей, что она должна выглядеть хорошо, никто не заплетал ей косички, не учил расчесывать волосы. Папа делал это изредка, после купания, но делал неумело, так что расчесывание превращалось в пытку. Но девочка не возражала. Даже боль, причиненная папой, казалась ей благом. Что угодно – только не одиночество.

Профессор отдал ей цветок. Улыбка с лица Алисы сошла, когда девочка увидела, что это вовсе не та фиалка, которую она сжимала в объятиях каждую ночь.

– Это что? – спросила она.

– Как что? Твой цветок. Ты же хотела. На, бери.

Девочка медленно попятилась, как солдат, ожидающий угрозы.

– Нет, – неуверенно произнесла она.

– Как нет? Вот, смотри.

Он показал ей горшок лепестки. Горшок был тот же, а вот цветок походил на сухое сморщенное существо. Растение стало похоже на бумагу. Девочка дотронулась до лепестков, и те отозвались сухим шелестом. Цветок умер.

– Это не тот цветок, – сказала Алиса.

Тогда папа присел на корточки и сказал:

– Вот, что бывает, когда плохо заботишься о цветах. Это ты виновата, дочка.

Глаза девочки стали влажными, наполнились слезами. Она не могла поверить в то, что красивый цветок превратился в мусор из-за нее. Девочка прислонила ухо к растению и прислушалась. Не было ничего. Она заплакала.

– Ты убила его Алиса.

– Как?

– Плохо поливала, постоянно тревожила.

Девочка не знала, что фиалка нуждалась в солнце и приняла слова папы за чистую монету.

– А если бы слушала меня, то этого не случилось бы, – подвел итог профессор.

Воля, которую девочка так трепетно сжимала в кулаках всё это время, теперь была сломлена. Алиса разрыдалась, упав на холодный бетонный пол. Папа гладил ее по голове, утешая.

Он улыбался, потому что не мог поверить своим глазам! Девочка была такой послушной и преданной, какой никогда не была его собственная дочь. Чтобы немного успокоить ее рыдания, папа включил музыку. Это были глупые детские песенки, которые почему-то всегда раздражали Алису. Но сейчас она должна быть послушной. Сейчас она не должна показывать ему свой плохой характер.

4.

Лето выдалось жарким. Малина, которую профессор прореживал слишком редко, разрослась, разродилась множеством спелых ягод. Но с прошлого лета профессор осознал, что больше не хочет малины. Так что ягоды, наливаясь соком, становились едой для гусениц, червей и других насекомых.

Соседка, увидев такое пренебрежение, не могла пройти мимо и не сделать замечание. Та самая соседка, чьи высокие деревья создавали тень на участке профессора. Та самая, что указывала на него пальцем человеку в форме. Та самая, что ненавидела его дочь, всё время жаловалась на разбросанные вокруг игрушки, детские крики. Та самая, что после смерти его дочери, советовала ему завести собаку.

И, в конце концов, когда профессор вернулся из университета после вступительной комиссии, увидел у себя во дворе женщину, согнувшуюся в его саду над малиной. Сперва он даже не поверил своим глазам, замер на месте, как вкопанный. На нем, как обычно, был серый пиджак, стало жарко, пот стекал по лбу, сердце колотилось. Он инстинктивно пошарил по карманам, как будто хотел убедиться, что ключи от калитки, от дома и погреба всё еще при нем. Соседка не могла войти через калитку, значит, она просто перелезла через забор, чтобы собрать его малину, надеясь не быть застуканной на месте преступления.

Он, профессор, давно замечал, что некоторые вещи порой исчезают: лейка, тяпка, грабли… Всегда списывал это на случайность. Вещи порой живут своей жизнью, пропадают, и ты никогда не знаешь, где они обретают свой новый дом.

Но вот теперь он точно знал, где обретет свой новый дом его малина. Выработанная за годы работы интеллигентность, граничившая с лицемерием, не позволяла профессору просто выставить соседку за забор, потребовать обрезать разросшиеся деревья, и вообще прекратить заглядывать в замочную скважину. Вместо этого он просто топтался на месте, как и многие люди, улыбался в лицо, копя внутри злобу и отчаяние.

Но сейчас были иные обстоятельства. Сейчас он не просто «защищал» свои частные владения и созревшие ягоды. Он защищал тайну, которую планировал унести с собой в могилу.

– И как малина?

От неожиданности соседка подскочила на месте, обернулась и взялась за сердце, как будто получила удар. Словно не она вовсе сейчас бродила в кустах соседа, а он зашел к ней в гости.

– Вы меня напугали! Нельзя вот так подкрадываться!

– Извините, – вырвалось у него. – Я не подкрадывался, а пришел к себе домой.

– Ничего, – оскорбленно ответила соседка. – Вы не обижайтесь, я немного собрала вашей малины. А то, что добру пропадать?

Он внимательно смотрел на ее ноги. На ней были надеты повседневные широкие тренировочные брюки, на ногах кеды. Кеды теперь эти стояли прямо там, где он год назад закопал велосипед. Она всё что-то говорила, говорила, не умолкая, а он только смотрел на ее кеды. Земля под малиной была слегка сырая из-за дождя, который шел несколько дней назад. Сюда слабо пробивалось солнце.

– Вы стоите на моей земле, – как завороженный, произнес профессор.

– Что-что? – не поверила соседка.

– Вы стоите на моей земле! – повысил голос профессор.

Он никогда не позволял себе делать это. Ни с коллегами, ни со студентами. Только иногда дома, в своих стенах, с женой. Иногда прикрикивал на дочь. Но в обществе это было недопустимо. Особенно с малознакомыми людьми. Какую странную шутку играет с нами наш мир. Мы позволяем себе вызвериться на людей, которых любим, но страшимся выглядеть «не так» перед незнакомцами. В твоей жизни незнакомцы эти не играют никакой роли. Они появляются и растворяются, как сигаретный дым, но больше всего ты боишься мнения этих незнакомцев. А для тех, кем дорожишь, не сдерживаешь свои порывы.

– Почему вы кричите на меня? – удивилась соседка такой перемене.

– Потому что вы забрались ко мне в огород тайком и теперь топчете мою землю.

Она, движимая каким-то внутренним порывом, посмотрела на землю под ногами. Профессор взмолился про себя, как будто соседка могла что-то усмотреть там.

Затем женщина направилась мимо него к выходу. Для этого ей нужно обогнуть дом с левой стороны.

– Вам всё равно эта малина не нужна! А я бы внукам наварила варенья!

Он остановил ее, схватив за локоть, когда женщина проходила мимо.

– Нужна – не нужна… Не ваше дело!

– У тебя всё равно никого нет! – бросила соседка в лицо профессору эти слова, как перчатку. Да к тому же перешла на «ты».

Он заскрипел зубами, желая возразить. У него был кто-то. Был кто-то, ради кого теперь он мог жить. Но самые гнусные люди отыскивают самые больные места и бьют в них, целясь так метко, что попадают в самое яблочко. Умение это они вырабатывают годами, живя в обществе несчастливых задушенных устоями людей. Ведь только так ты сам можешь не принять собственное несчастье. Только так можешь смириться с ним. Целуя икону и в сердцах проклиная весь мир.

Он сильнее сжал руку женщины. Она вскрикнула.

– Чтоб я вас здесь больше не видел, – прошипел профессор.

Женщина вырвалась.

– Я от вас такого не ожидала. Всё передам вашей жене!

– У меня нет никакой жены. Сами же сказали: никого нет.

Соседка, стиснув крепко челюсти, выбежала через калитку. Только потом профессор подумал, что стоило бы заставить ее покинуть двор так же, как она и проникла. Но для одного раза достаточно.

Профессор почувствовал внезапно облегчение. Теперь не обязательно каждое утро улыбаться ей в лицо. Теперь можно даже не смотреть. Теперь его тайна надежно укрыто под землей. Никто не должен проникнуть на его территорию.

Глава 14.

Голубая дверь

1.

Открытые окна, и прохладный утренний ветерок. Он раскачивал прозрачные занавески и детские рисунки на стенах, унося из комнаты детский смех. Навсегда. Так было в то утро.

В доме пахло древностью. Так бывает, когда люди не собираются за большим столом, не ведут светские беседы, не пекут пироги и не проветривают запах сигаретного дыма.

Нет, дымом здесь не пахло. Некому здесь было курить. К крыльцу большого белого дома вел большой сад и маленькая дорожка, выложенная камнем. Алиса рассмотрела всё это в маленькую щелочку, которая открывалась в одеяле. Сквозь стыки камней пробивалась трава. И Алиса снова вспомнила свою нору. Бетонные ступеньки вели на массивную веранду с аркой, под которой висели цветы в горшках. Алисе это очень понравилось. Она могла бы слушать цветы.

Однако сама веранда была заставлена всяким хламом: ведра, садовый инвентарь, старая посуда. Массивная железная входная дверь открылась и привела девочку в темный коридор. Он был длинным и вел прямо в кухню. По обеим стенам были проемы в другие комнаты: слева – гостиная, чуть дальше справа – спальня. Слева от кухни была лестница, которая вела на второй этаж.

Туда Алиса сразу же и направилась. Здесь за дверью ожидала комната свою хозяйку. Никто не позаботился о том, чтобы превратить комнату в нору. Здесь всё осталось, как прежде. Светло и нетронуто. Но уже давно не пахло ирисками и цветными карандашами. Вместо этого здесь пахло смертью.

Яркий дневной свет не позволил Алисе высвободиться от одеяла, хоть ей и было жарко, оно мешало дышать. Но окна в комнате были большими. Намного больше, чем в квартире майора. Занавески, которые когда-то были белыми, как снег, теперь стали желтыми. Рисунки, которые когда-то могли казаться свежими и яркими, сейчас были похожи на скомканные фантики. Но всё так же висели на стенах.

Комната была небольшая, квадратная. Слева – кровать, маленькая, детская, справа – красивый письменный стол с полками, на полу разбросаны игрушки, как будто ребенок только что куда-то вышел и вот-вот должен вернуться. Но разве этот момент не настал? На стенах были голубые обои с узорами, кое-где вверху по углам они отклеились. Маленький шкаф, в котором всё еще хранились детские вещи, выцвел, стал пристанищем для моли.

И всё же регулярно здесь кто-то бывал. Садился на край кровати, брал в руки кукол, зажимал их и плакал. Этот кто-то протирал пыль с полок, поправлял рисунки. Перекладывал стопки с одеждой с одной стороны в другую. Этот кто-то всё еще ждал.

Алиса отвернулась от окна. Теперь дневной свет ее не так раздражал. Она быстро привыкала к тому, что мир – это не темная нора со светильником. Все люди нуждаются в солнце, но только не она.

Женщина скривилась и неохотно задернула шторы насыщенного синего цвета. Они хорошо сочетались с обоями. Но девочка продолжала стоять в одеяле, как ни в чем не бывало.

– Снимай, – женщина резко одернула одеяло. И теперь перед ней стоял подросток с острыми локтями, сгорбленный, напуганный, чужой. На девочке была широкая серая байка и такие же широкие серые штаны. Кроссовки она не сняла.

– Потом нужно будет снимать обувь на входе, – сухо пояснила женщина.

Раз уж ты теперь моя дочь…

Алиса не могла пошевелиться. Кажется, она не испытывала такого ужаса, когда шла вдоль шоссе в тот злосчастный день. Эта комната была такой маленькой, меньше, чем нора, она давила со всех сторон. Детская кровать, на которую невозможно было даже сесть.

– Узнаешь тут что-нибудь? – спросила Катерина.

Девочка испуганно осмотрелась по сторонам. Нет. Ее воспаленное сознание сейчас пребывало в коме. Никаких образов, никаких воспоминаний. Только желание оказаться где-нибудь подальше от этого места.

– Вот, – сказала Катерина и взяла с кровати куклу с желтыми волосами, похожими на леску. – Ее любимая… То есть твоя любимая кукла Соня. Помнишь?

Девочка отрицательно покачала головой и спрятала подбородок в горловину байки. Такая уродливая кукла не могла быть ее любимой. Папа покупал ей другие куклы, намного красивее. Но она их не любила. Никогда. Эти застывшие стеклянные глаза…

– Ты будешь жить в другой комнате, соседней.

Женщина небрежно подтолкнула Алису к выходу. Теперь дверь в голубую комнату захлопнулась для нее.

– Здесь был когда-то мой кабинет, но теперь тут будешь жить ты.

С этими словами она толкнула деревянную коричневую дверь. Комната была немного просторнее предыдущей, но в ней было еще меньше жизни. Голые стены со светлыми обоями, односпальная кровать, светлый комод и письменный стол. Никаких книг, никаких игрушек. Окна зашторены.

Женщина бросила на стол книги, на кровать – вещи, которые передал майор.

Хотелось в туалет, но Алиса промолчала. Она не стеснялась, но испытывала необъяснимый страх. Слишком много событий, слишком много лиц, слишком мало надежды. Теперь оставалось только сесть на пол, открыть свою любимую книгу и попытаться забыть обо всём.

2.

Вечером того же дня Алиса увидела отца. Не «папу», но отца. Его привезли на машине, он сидел в инвалидном кресле и едва мог пошевелиться. Алиса вспомнила знаменитого ученого, который тоже сидел в кресле. Она знала, что ограниченность в движениях – это вовсе не ограниченность ума.

Ей сразу же понравился человек, который назвался ее «отцом». Она так и стала его называть – отец – но никогда не папа. Папа у нее был только один. Женщина Катерина объяснила, что примерно десять лет назад у мужчины случился инсульт. С тех пор он учился заново жить. Но ходить у него так и не получалось. Услышав это, девочка почувствовала слабое родство с отцом. Ведь она тоже была больна. Вот только одна мысль никак не выходила у нее из головы.

Ты бросила меня, больную, но о нем заботишься.

Но девочка никак не осмеливалась произнести это вслух.

Не выходить из комнаты несколько дней было сущим пустяком в сравнении с тем, что она провела в норе целых двенадцать лет. По ночам ей становилось легче. Она старалась не спать как можно дольше, чтобы спать побольше днем.

И только когда отец появлялся дома, ей становилось легче. Тогда она могла немного заботиться о мужчине, подносила ему стакан с водой и трубочкой, помогала кормить его. Для Катерины в этом не было ничего приятного. Десять лет она заботилась о своем муже, а теперь еще должна заботиться о подростке, которого ей подбросили. Она всё еще никак не могла поверить в то, что и повторный анализ подтвердил их полное родство. Анализ на отцовство тоже дал положительный результат. Каким-то образом они там подделали всё это, чтобы убить одним выстрелом сразу двух зайцев: дело об исчезнувшей Женечке Малько закрыто. И родителей этого измученного подростка тоже искать больше не нужно.

Катерина оттолкнула Алису и забрала у девочки тарелку с супом:

– Иди куда-нибудь. Я и без тебя справлюсь.

Тогда Алиса опрометью бежала в свою комнату и открывала окна, подставляя свое лицо свету. Она так ждала, что вот сейчас начнет задыхаться, сейчас ее легкие наполнятся кровью и она просто упадет замертво. Но ничего этого не происходило. Солнце не действовало на нее, как на вампира в старых фильмах. И она больше не была мальчиком в пузыре. Это значит, она уже никогда не вернется в нору.

Тогда Алиса в отчаянии падала на кровать, кусала подушку изо всей силы так, что челюсть сводило. Била ногами о мягкий матрас. Ее тело сотрясалось в гневе до тех пор, пока сознание не уплывало. Так она делала всю свою сознательную жизнь. Но ярость никуда не уходила. Только крепче цеплялась за сердце.

Она не могла произнести это слово. «Мама». Четыре буквы никак не соединялись в одном порыве любви и преданности, какой свойственен тому, кто произносит это слово. В сказках не было хороших мам. Да и она помнила только одну правду: ее мама бросила.

3.

Ночи в конце октября темны и таинственны. Туман проплывает низко, окрашивая всё в молочно-белый цвет. Алиса не спала. Она без страха подошла к окну и распахнула его. Привычка к холоду останется с ней навсегда. Ей не нравилась духота, не нравился жар батарей. Она подставляла лицо ночной прохладе.

Захотелось пить, и Алиса тайком прошла в туалет, совмещенный с ванной, открыла кран и жадно стала глотать холодную воду. Затем снова тихо поднялась. Темнота была для нее не чужда. И в темноте она хорошо могла рассмотреть голубую дверь. Краска кое-где облупилась. Если, как утверждал майор, девочка здесь и жила когда-то, то она ничего об этом не помнила.

Прислонившись к этой двери, Алиса глубоко вдохнула воздух. Хотелось почувствовать хоть что-то. Она дернула за ручку, и дверь легко вошла внутрь, издав слабый скрип. Все эти дома, квартиры, комнаты, двери… Алисе казалось пустой тратой большого пространства. Зачем ограничивать мир? Ведь он, как большая нора, должен быть свободным, но укрытым от света.

Какая маленькая волшебная комната. Ночью в темноте она казалась намного уютнее. Вот скрипнула половица, будто давно ждала гостя. Или, быть может, хозяйку. Алиса потрогала спинку кровати и закрыла глаза. Что-то вдруг кольнуло ее прямо под грудью, в солнечном сплетении. К горлу подкатил комок. Она не любила это чувство. Как будто ты надеваешь тесную водолазку, она душит тебя, давит прямо на это нежное место.

Здесь пахло горем и отчаянием. И вдруг Алиса представила себе маленькую девочку, ушедшую слишком далеко от дома, потерянную, и потом…

А что потом? Она не могла себе представить. Она читала много книг, смотрела много фильмов, но ни в одном из них детей не забирали.

Но разве ты сама выбирала, что тебе читать и смотреть?..

– Тихо, – приказала самой себе Алиса.

Рука ее скользнула по обоям на стене, добралась до рисунков. Девочка попыталась стать той самой, потерянной… Под веками зрачки так и бегали, пытаясь отыскать нужные образы. Желтый свет под потолком резко зажегся.

– Ты что здесь делаешь? – голос позади раздался внезапно, без предупреждения.

Алиса так испугалась, что случайно сорвала рисунок со стены. На пожелтевшей скрученной бумаге виднелось изображение то ли кошки, то ли собаки, то ли неведомого существа. Нарисовано оно было цветными карандашами.

– Ну, вот! Смотри, что ты наделала!

Катерина подбежала и вырвала рисунок из рук Алисы. Рисунок крепился к стене обычной канцелярской кнопкой. Так что теперь бумага была надорвана, а кнопка осталась на своем месте. Катерина зарыдала, как будто это был труд всей ее жизни. Теперь он был безвозвратно уничтожен. Она снова и снова гладила пальцами кусочек надорванной бумаги. Закрывала глаза, рыдала, открывала, снова закрывала. И каждый раз не могла поверить в то, что это произошло. Алиса в ужасе замерла.

Всё это время она заставляла себя думать, что снимается в кино. Иногда в детстве она любила мечтать о таком, как и любая девочка. И теперь она просто играла роль чьей-то дочери. Но почему тогда партнеры по «игре» так плохо с справляются со своими ролями? Если Алиса – их дочь, почему она не может трогать свои рисунки?

В голове всё окончательно запуталось. Алиса отошла к окну, как будто это был единственный выход.

– Не смей, слышишь? – прошипела женщина. – Не смей никогда сюда заходить и трогать ее вещи!

– Чьи? – спросила Алиса.

Женщина медленно встала с колен, держа перед собой рисунок, как драгоценность. Подошла к подростку, но не вплотную. Будто боясь увидеть в этой девочке своего ребенка.

– Что бы они там ни говорили, ты не моя дочь. Ты чужой человек!

Алиса последний раз вдохнула пыль своей бывшей комнаты. После этого на голубую дверь повесили замок. Это была темница, копившая в себе печаль.

4.

Теперь она выходила из дома в плаще. Он скрывал ее тело от дневного света, а широкий капюшон скрывал лицо от журналистов. Слух о пленнице, вернувшейся домой, разлетелся не только по стране, но и за ее пределами. Люди требовали найти преступника и наказать.

Занавески на окнах соседских домов продолжали раскачиваться. Некоторые соседи даже заменили их на жалюзи. Так было удобнее подсматривать в замочную скважину. Самые смелые не стеснялись давать интервью и позировать для газет и интернет-изданий.

Катерина порой недоумевала, откуда корреспонденты и журналисты выскакивают? То ли ночуют прямо в кустах, то ли под забором. Один даже бесстыдно проник на участок и застал Катерину в неприглядном виде, сажающей чеснок на зиму. Она тогда, конечно, едва сдержалась, чтобы не разбить его камеру. И всё же снимки попали в интернет.

Они все задавали нелепые вопросы, приглашали ее на ток-шоу, просили дать официальное интервью. Но женщина отказывалась. Она уже прошла через этот ад десять лет назад. Хватит. Казалось бы, жизнь устаканилась. Женщина работала ведущим инженером, ухаживала за больным мужем, хранила память о любимой девочке. Но нужно же было вот так всё испортить! Жизнь снова пошла наперекосяк.

Алиса выходила из дома только для того, чтобы сесть в машину и доехать до психиатрической клиники. Там она проходила процедуру «лечения». Никто не объяснял ей, в чем эта процедура заключалась. Никто не разговаривал с ней, как с обычным человеком. В клинике она постоянно слышала чьи-то истошные вопли, видела странных людей. Один из них однажды набросился на Алису, повалил ее на пол и пытался укусить за шею. Девочка испытала такой ужас, что в тот день не проронила ни слова, сколько бы психиатр не пытался из нее вытащить.

Врачи переглянулись и сделали вывод, что психическое состояние девочки удручает. Ничего удивительного, ведь она провела в плену целых двенадцать лет.

Но иногда Алиса всё же говорила. Правда, чем чаще она пыталась сказать то, что думает, тем реже ее слушали. Никому не нужны твои мысли. Все хотят слышать твоими устами свои собственные.

Они снова и снова повторяли историю о девочке, которую похитили утром девятнадцатого июня две тысячи шестого года в поселке Валики под Гомелем. Они снова и снова называли ее жертвой плена и ждали, что она согласится с этим. И когда она не соглашалась, в истории ее болезни писали о безнадежности выздоровления. «Лечение» превратилось в бесконечный допрос.

Один психиатр любил играть с куклами. Он приносил их в палату и показывал разные вещи.

– Твой папа трогал тебя здесь? Твой папа связывал тебе руки – вот так?

Девочка отвечала молчанием.

– Смотри внимательнее, вспоминай! – кричал доктор.

И тогда Алиса давала им то, чего они так хотели:

– Да, папа меня купал и трогал всё тело! Да, папа мало меня кормил, чтобы я не растолстела! Да, папа связывал меня, когда я вела себя плохо!

И тогда они довольно улыбались и писали что-то в своих журналах.

Но всякий раз, когда Алиса давала им то, чего они хотели, их вопросы становились всё навязчивее и жестче.

Ты знаешь, где твой папа сейчас.

Зачем ты его покрываешь?

Он не твой папа.

Он насильник.

Разве ты хочешь, чтобы он так поступал с другими девочками?

Он изуродовал тебя, не понимаешь?

Ты останешься ненормальной навсегда. Из-за него…

– Я не знаю! Не знаю! Не знаю! – кричала Алиса. И крик ее невозможно было заглушить до конца дня.

И тогда они довольно кивали головами и снова что-то писали в своих журналах.

Проходить через это три дня в неделю было настоящей пыткой. Но порой Алисе всё же казалось, что возвращаться в этот белый дом было куда страшнее. Она вспоминала майора и его жену. Теперь она отдала бы всё, чтобы вернуться к ним. Согласилась бы даже ходить на работу, чтобы покупать себе еду. А потом от этих мыслей ей становилось грустно. Ей же сказали, что она никогда не станет нормальной. Она никогда не будет ходить на работу. Она ведь даже не училась в школе.

Здесь, в этом доме, ей не давали новых книг, не давали смотреть фильмы. Так посоветовали психиатры. Целыми днями она только и делала, что рассматривала побеленный потолок в пустой комнате. Зато дневной свет ее теперь не пугал. Папа был прав, когда говорил, что однажды она вылечится. Так и произошло.

Глава 15.

Кто-то приходит в гости

1.

– Теперь будешь смотреть вот на это.

С такими словами папа повесил на стене в норе огромный постер с изображением яркой листвы на деревьях. Они высились по обеим сторонам от широкой дороги и сбрасывали свои пожелтевшие листья. Картина настолько заворожила Алису, что у нее перехватило дух.

– Это осень, Алиса. Вот так она выглядит. Красиво, правда?

– Да, – девочка не могла отдышаться. Восхищение полностью поглотило ее. Казалось, она могла бы войти в эту картину, оказаться на этой дороге, бежать за ускользающей листвой.

– Сейчас осень, Алиса. Наступил сентябрь, – папа вздохнул. – Мне опять придется работать с утра до вечера.

– Я знаю, – огорченно произнесла девочка. Она и правда всё понимала. Папа работает, чтобы обеспечить их благополучие. За работу людям платят деньги, а за деньги можно купить одежду, еду. Но самое главное – книги, краски, ручки.

Теперь Алиса научилась выводить красивые буквы на бумаге. Искусство писать красивые буквы – это каллиграфия. Каждое новое умение, которым она могла овладеть, захватывало без остатка. Теперь она целыми днями выводила красивые закорючки, а папа, уходя, предупреждал, что проверит ее успехи. И она старалась изо всех сил. И у нее получалось. За это папа награждал ее конфетой или сладкой булочкой.

Но больше всего Алиса в награду любила, когда папа читал ей. Она и сама уже умела. Но не было ничего лучше, чем засыпать после ужина под его голос. Бывало такое редко.

Наступила осень, и Алиса смотрела на постер, как в окно. Если осень так же красива на самом деле, как на картинке, то люди, обитающие наверху, должны быть очень счастливы. Она выводила литеры и снова вглядывалась в картинку, снова выводила. Получалось плавно и аккуратно. Когда девочка старалась, то высовывала кончик языка в уголок губ. Волосы сильно отрасли и теперь часто лезли в глаза. Так что Алиса левой рукой всё время их убирала.

Папа принес конфету. Как обычно он, улыбаясь, зажал ее в кулаке, а в каком – не сказал. Это Алиса должна была догадаться.

– Тут, – она указала на левый кулак и попала прямо в точку.

На ладони оказалась прямоугольная конфета в сверкающей обертке. Новая, таких Алиса еще не пробовала.

– Ого! – удивилась она.

Крутила конфету в руках и так, и эдак, пока не нашла название.

– Лунная соната, – медленно произнесла она.

Серебристая луна сверкала на обертке, как пайетка, а название «повисло» на нотном стане. Странное чувство овладело сознанием девочки. Она вдруг немного пошатнулась и отстранилась от папы. Пристально вглядываясь в конфету, она нахмурилась, как будто решала уравнение.

– Не нравится? – спросил папа.

Как странно могут возникнуть чувства просто так, без всякого повода. Нахлынет необъяснимая грусть, захочется плакать. И тогда весь мир сжимается в крошечный комок, превращается в маленькую пулю, бьющую в самое сердце.

Алиса вдруг задрожала и бросила конфету в дальний угол. Всё тело вдруг похолодело, стало страшно. Кролики, танцующие в ее снах, превратились в оборотней. Злых, кровожадный вампиров.

– Ты чего? – удивился папа.

Девочка спряталась под одеялом, прыгнув на матрас. Профессор поднял конфету и подошел к Алисе. Одернув одеяло, он наклонился над ней и строго посмотрел.

– Мы же договаривались не бросать еду.

– Не хочу эту конфету! Отстань!

Профессор изумленно выпрямился, посмотрел на конфету. Хотел убедиться, что с конфетой всё нормально. Развернул обертку, понюхал, надкусил. Очень сладкая, тает во рту, начинка нежная, глазурь тающая.

– Очень вкусно!

Он надеялся так выманить девочку. Дети очень любопытны, но не всё хотят пробовать. Быть может, если он подаст пример… Но Алиса так и осталась в позе эмбриона. Она обняла свои коленки, не желая ничего слышать.

– Ты что, опять хочешь быть плохой?

– Отстань! Отстань! Отстань!

Она вскочила с места и начала толкать его к лестнице. Такое папа видел впервые. Только что она сияла, как начищенный пенни, а теперь толкает его, кричит, требует, чтобы он ушел.

– Эй, перестань! – строго приказал папа, будто она была непослушным щенком. Но девочка, казалось, пребывала в каком-то своем мире. До этого момента профессор думал, что весь ее мир принадлежит целиком и полностью ему. Всё, что происходит в ее голове, не укроется от него. Он управляет ею, как любой родитель управляет своим ребенком. Но ты никогда не знаешь, какие ловушки уготованы тебе чужой душой. И, словно сапер на минном поле, рискуешь сделать неверны      й шаг.

Профессор схватил девочку, ловко извивавшуюся, за руку и присел, чтобы поймать ее взгляд.

– Дочка.

Голос его был спокойным и уверенным. Девочка открыла зареванные глаза. Но злость и страх, которые она испытывала, никуда не исчезли.

– Хочешь, чтобы я ушел? – спросил профессор.

– Да! – крикнула ему в лицо Алиса.

И он ушел. Не навсегда. Но порой Алиса думала, что лучше бы он не возвращался. Но такие мысли были совсем слабыми, как неокрепшие ростки. И девочка тут же их топтала, не позволяла им выжить и пустить крепко корни.

Папа ушел на три дня. На этот раз он не уехал в другой город, чтобы проводить лекции. Он сделал это намеренно. И девочка боролась с желанием снова испачкать стены и страхом быть «плохой». Теперь, однако, ей не было так страшно, как в прошлый раз. Она прислушивалась к тишине, и иногда улавливала звуки из внешнего мира. Сейчас по какой-то причине, она знала, что папа где-то рядом.

И она была права. Было тяжело выдержать такое испытание: всё время подходить к крышке погреба и прислушиваться. Профессор несколько раз порывался закончить этот урок «хороших манер», доставал ключ из кармана, вертел его в руке. Но, стиснув зубы, клал обратно в карман и уходил. Только так он мог научить ее хорошим манерам. Она должна понять, как важен папа в ее жизни. Нехорошо кричать на него, нехорошо толкать. Вот только чем старше становилась девочка, тем неуемнее была ее ярость.

Когда на четвертый день он вернулся в погреб (вбежал, словно оголтелый), то не увидел прежнего погрома. Девочка сидела на матрасе и спокойно читала, будто бы ничего и не произошло. Странно, но в этот самый момент профессор испытал не радость, а досаду. В прошлый раз Алиса сильно заболела, и он, словно последняя ее надежда, выхаживал ее, давал ей лекарство. О, как он любил ее в тот момент! Его сердце разрывалось на куски.

Но сейчас всё выглядело так, как будто он ушел пару минут назад. На этот раз, правда, он вдоволь оставил ей воды, а биотуалет не был заполнен до краев.

И всё же Алиса, увидев папу, заулыбалась. Но не подбежала, как раньше.

– Есть хочешь? – совершенно невозмутимо спросил папа.

– Хочу, папочка! Папочка, я была хорошей.

Она крепко обняла его за талию, и сердце папочки оттаяло. Он погладил девочку по голове и нащупал комок сплетенных волос. Попытался распутать его руками, но ничего не вышло. Профессор никак не мог научиться своевременно расчесывать ей волосы. Всё-таки это женская работа. Да и зачем ей волосы?

– Сейчас принесу поесть, – сказал папа.

Алиса изо всех сил старалась не подать виду, как она хочет есть. Ее тошнило от запаха собственных испражнений. Хоть она и не ощущала, что в погребе уже давно стоит сильный душный запах, пропитавший стены, матрас, книги и даже ее кожу. Ко всему привыкаешь. Но когда биотуалет наполнялся, девочку начинало тошнить.

Папа принес не только поесть – картошка, пару кусочков колбасы, чай – но еще и ножницы. И пока девочка с жадностью поглощала пищу, несмотря на вонь, папа быстро небрежно остриг ее волосы, оставив на голове примерно семь сантиметров. Сделал он это так неаккуратно, что Алиса теперь была похожа на измученного котенка. Да, парикмахер был из него никудышный. Но какая была разница? Алиса ничего не знала о красоте и о моде. Обычные девочки в ее возрасте уже наряжаются и крутятся перед зеркалом. Надевают мамины туфли и дефилируют по паркету на радость родителям. Но ему такое никогда не нравилось.

Когда его дочка вот так крутилась перед зеркалом, он грозился, что разобьет все зеркала в доме. Жена всегда становилась на сторону дочки. Но он был непреклонен. Он хотел, чтобы девочка больше читала и меньше смотрела в свое отражение.

Теперь у него получилось.

Но когда Алиса провела рукой по голове, то сперва не поверила. Она была так увлечена едой, что даже не заметила, как потеряла неотъемлемую часть своего тела. Увидев свои волосы на полу, она попыталась приклеить их обратно, но ничего не вышло. Почему-то ей казалось, что сейчас она умрет.

Тогда папа громко засмеялся и сказал, что все люди стригутся, но никто от этого не умирает. В доказательство он отрезал немного своих волос. Жалеть ему было не о чем. Волосы стремительно редели из года в год.

– Вот видишь.

А потом он ей напомнил про Рапунцель. Принцесса, лишившись своих волос, стала только счастливее.

Алиса не могла объяснить, почему испытывала такую грусть. Ведь ей не нравилось, когда волосы лезли в глаза или рот, путались, мешали. Но чтобы забыть о них, ей понадобилось несколько дней.

2.

Кто-то открыл калитку. Профессор подскочил на месте и выключил компьютер. Он читал последние новости о поиске девочки. Новостей было так мало, что ему пришлось перерыть весь интернет в поисках хотя бы маленькой заметки.

Память о пропавшей девочке быстро испарилась. Ее место заняли новые происшествия и катастрофы. И профессор даже расстроился.

Он посмотрел в небольшое окно в гостиной. Чей-то силуэт быстро направлялся к входной двери. Сердце забилось от страха и тревоги.

Звонок слабо пропищал. Давно нужно было заменить батарейки.

Мужчина посмотрел в глазок и не мог поверить своим глазам! На крыльце стояла его бывшая жена, нервно кусая губы. Выглядела она хорошо. Женщина средних лет с густыми светлыми вьющими волосами и макияжем. Он уже и не помнил, когда видел ее такой последний раз. С тех пор, как они разошлись, им приходилось сталкиваться только на кладбище. И было это всего-то раза три. Быть может, четыре.

Не открыть он не мог: она знала, что он дома. Гараж открыт, а там стоит его машина. Так что он повернул замок и приоткрыл дверь. Выставив только половину лица в образовавшуюся щель, он увидел натянутую улыбку женщины, с которой имел глупость прожить тринадцать лет.

– Привет, – сказала она, вглядываясь в пустоту дома.

– Привет, – удивленно ответил он.

– Войти можно?

Нет. Никогда.

Но профессор распахнул дверь и сделал одобрительный жест рукой. В конце концов, они договорились, что не будут враждовать. Да и в доме скрывать ему было нечего.

– Спасибо, – произнесла бывшая.

Профессор уловил сладкий шлейф ее любимых духов, и этот запах перенес его в те времена, когда они были влюблены друг в друга. Но от таких воспоминаний приятно не становилось. Скорее, наоборот.

Хорошие воспоминания, как яд, отравляющий настоящую жизнь. Они проникают в твое сознание и нашептывают тебе, что жизнь сегодня не так уж и хороша, как была вчера. И всё же воспоминания эти похожи на наркотик. Стоит только один раз поддаться – и нужна доза всё больше и больше.

Бывшая женщина застыла в центре гостиной, как будто была здесь впервые. Хотя знала в этом доме каждый уголок, каждую трещинку, каждый ржавый гвоздь. Воспоминания нахлынули и на нее. Вот только не такие приятные. Она слышала, как плачет ее дочь от боли. Здесь из каждой стены раздавался крик. Она презирала этот мрачный темный дом в окружении мрачных темных деревьев.

Но вот ему было здесь хорошо. Он не любил большие города, шумные компании, рокот машин на трассе. Он любил уединение, сидел здесь, словно крот в норе.

– Садись, – предложил профессор, указав на диван.

– Нет, – наотрез отказалась женщина. На этом диване она сжимала в объятиях свою дочь, пока та, уже не помня себя, корчилась от боли. Тогда врачи развели руками и сказали, что перед смертью девочке лучше быть дома.

Женщина прошла на кухню – единственное светлое место в доме – и села за обеденный стол. Посмотрела в окно, выходившее в сад. Летом там было очень красиво. Осенью – одна лишь серость.

– Как ты живешь? – спросила она, будто с силой вытолкнула эти слова. При этом она не могла посмотреть своему бывшему прямо в глаза.

– Нормально, – ответил он. – Чаю?

Сперва женщина хотела отказаться, но всё же решила, что будет хорошо чем-то занять руки.

Она кивнула. Профессор включил электрочайник и приготовил кружки. Насыпал сахар. Она всегда любила три ложки. Сам же пил чай без сахара.

– Ходил к дочке? – спросила она.

Этот вопрос заставил его руки дрогнуть, он просыпал немного сахара на стол.

– Нет. Собираюсь на Деды…

– Да… – вздохнула женщина так, будто осуждала его за редкие визиты. Как будто их дочери это могло как-то помочь. Как будто она не лежала в холодной сырой земле, укрытая осенним туманом. Словно она до сих пор лежит в больнице, привязанная шнурками к койке. В последние месяцы у нее были такие судороги, что иного выхода не было.

– Слушай, я тут просто, – начала она. Затем постучала тонкими пальцами по деревянному столу. – В общем, мне звонила наша соседка… То есть твоя, – он выронил ложку на пол. – Сказала ты ведешь себя очень странно в последнее время. Говорила, ты накричал на нее, чуть ли не избил.

Он в изумлении обернулся и уставился в прекрасные карие глаза бывшей жены.

– Я? Чуть не избил? Она без спросу влезла ко мне на участок, шарилась тут, как воровка!

На лице жены не было никакого удивления. Она прекрасно знала соседку. Но удивляло ее другое.

– Но зачем было орать на нее? Это невоспитанно…

– Только не нужно мне о воспитании…

Профессор сразу же прикусил язык. Она прекрасно знала его мнение. Женщина, чтобы справиться с болью, не дошло еще дело до развода, нашла новую любовь. И это он считал в высшей степени невоспитанностью.

Бывшая напряглась, но не подала виду.

– Всё равно, – сказала она. – Соседка звонит мне чуть ли не каждый день и жалуется. Как будто я могу отругать тебя. Постарайся быть повежливее, чтобы…

– Что? – прервал он. – Чтобы она не мешала тебе жить?

– И тебе тоже.

Но что-то было в его смелости, что очень привлекало ее теперь. Удивительно, как вкусы человека на чужие характеры со временем меняются. Ведь она полюбила в нем романтичность, вежливость и скромность. Но в сложных жизненных ситуациях черты эти оказались большим злом. И тогда ее отвернуло, словно внутри сорвали стоп-кран.

И теперь вот он перед ней всё тот же человек, но уже будто с другим запахом. Сперва она порывалась закончить этот разговор и послать его ко всем чертям, но что-то сдерживало.

Они выпили чаю, в сущности, не разговаривая о важных вещах. Говорили о погоде, о жарком лете, о работе. Между ними, конечно, пролегала черная пропасть, переступить через которую не было никакой надежды.

Потом она заговорила о кладбище. О дочери. И это снова напрягло профессора.

Когда чай закончился, оба сидели, уставившись куда-то вдаль. Потом женщина встала и немного походила по дому, думая о чем-то своем. В спальню не заходила. Поняв, что делать ей здесь больше нечего, она потерла руки о джинсы и вышла из дома. На улице они еще долго стояли и говорили. Обсуждали виноград, сад и увядшие цветы.

3.

Алиса провела в норе достаточно времени, чтобы научиться вслушиваться в тишину. Иногда она слышала папины шаги. Научилась предугадывать, когда он войдет в погреб. Она даже знала, готовит ли он ей покушать. Одним словом – научилась слышать.

И сейчас она точно слышала голоса. Это бывало крайне редко. Почти никогда. Но сейчас она точно слышала. И голоса это были не растений, не животных, не голос ветра в вентиляции. Это был голос человека. Женщины. Приятный голос. Почти как те, которые она слышала в мультфильмах и фильмах. Закрыв глаза, девочка попыталась вообразить себе, как выглядит эта женщина. Но образы в ее голове складывались из каких-то несуразных частей. Образ нарисованной Золушки сливался с образом Мэри Поппинс из старого фильма.

И еще она слышала шаги. То они были приглушенными, то звонкими. Алиса поднялась на пять ступенек, чтобы попытаться расслышать больше. И для нее это было настоящим событием. Она могла бы забраться еще выше. И может быть даже постучать в крышку. Но от одной только этой мысли всё внутри похолодело.

В голову закралась предательски сладкая мысль: а вдруг это ее мама? Не та злая ведьма, мачеха, что в сказках, а настоящая. Которая бросила ее, узнав о болезни. Но вдруг передумала? Вдруг поняла, что ошиблась?

Было удивительно и странно слышать незнакомый голос. Ощущать кого-то извне, настоящего, живого. Еще никогда Алиса не испытывала такого смятения. Это было похоже на то, как если бы обычный человек воочию столкнулся с пришельцем.

Я догадывалась, что вы есть. Но не думала, что когда-нибудь увижу…

И она ревновала папу и завидовала ему. Закрывала уши и снова открывала. Звонкие шаги удалялись, зазвенел металл. Всё затихло. Фантазия упорхнула, как будто ее и не существовало вовсе.

Как жаль.

Спустя несколько минут папа спустился в нору. Вид у него был растерянный и уставший. Он не подозревал, что Алиса слышала чужой голос. И, повинуясь какому-то внутреннему голосу, Алиса приказала себе сделать вид, что ничего не слышала. Задумываться о том, правильный ли это выбор, она не могла. Для нее и вовсе пока что не существовала понятия «выбора». Выбор был для других, там, наверху. Всё, что она должна делать, – быть хорошей для своего папы.

Глава 16.

Несите пироги

1

На самом деле осень не была такой красивой, как Алиса себе всегда представляла. Хоть она и редко рассматривала огромное окружающее пространство, но отдельные картинки улавливала.

Серое низкое небо, обнаженные деревья, молочный туман, холодный дождь. Быть может, где-то в других краях та осень, которую пишут художники в своих картинах. Но не эта. Туман сменился инеем. Зиме не терпелось просочиться в каждую трещину. Алиса могла часами стоять у окна, глядя в даль. Теперь она не так боялась делать это. Кожа не вздувалась, солнце не сжигало ее легкие.

Только для нее прошлое не было ложью. Всё было по-настоящему. И каждый день она ожидала, что болезнь вернется.

Всё чаще и чаще она уходила в себя, чтобы не терпеть животного ужаса от встречи с чужими людьми. Соседи любили заходить в дом, выдумывая удобные предлоги.

А у вас сахара нет, Катерина Антоновна?..

Не слышали, что там с курсом доллара?

Я вам принесла пирог. Мне всё равное сладкое нельзя…

И всё это они говорили, заглядывая за плечо Катерине Антоновне, надеясь просветить стены рентгеновским зрением, увидеть знаменитого ребенка-Маугли. Рассказывать потом своим друзьям и знакомым, что они с этим ребенком сидели за одним столом. Только Катерина Антоновна, конечно, никого в дом не пускала.

Сахара нет…

Новости не смотрю…

За пирог спасибо. Будьте здоровы!..

А ведь еще только вчера они обходили злосчастный дом стороной, как будто в нем обитали призраки. Как будто на расстоянии двух метров от него можно было подцепить заразу. Тыкали пальцами, крутили у виска. С Катериной Антоновной здоровались, сжимая зубы. А как же еще?

Нет, ее наигранной доброжелательностью не купишь. Все эти улыбки и сочувствия. Не они ли вчера называли их с мужем, Андреем, убийцами? С удовольствием давали корреспондентам интервью в духе: «Такие приличные люди! Я бы никогда не подумала».

И когда Катерина в один момент свыклась с этой ролью – ведьмы, живущей в одиноком пряничном домике в лесу – всё вдруг снова переменилось.

Они, конечно, продолжали судачить, занавески соседних домов ни на секунду не прекращали колыхаться, но теперь уже судачили по-другому.

В доме раздался звонок, и Катерина подскочила на месте. Звонок вывел из оцепенения и Алису. Она тут же присела в узкое место между кроватью и окном. Здесь было безопаснее.

Мать подошла к телефону и сняла трубку. На другом конце линии послышался басовитый мужской голос:

– Добрый день, Катерина Антоновна. Вас беспокоит майор Кудрявцев…

– Кто? – с раздражением спросила женщина.

– Павел Спартакович. Это мы ведем дело о…

– У вас какие-то новости? – в нетерпении спросила Катерина и села в кресло.

– Нет. Следствие продолжается… Мы…

– Тогда что?

– Я могу услышать Алису?.. Женю?

Женщина снова встала с кресла:

– Не называйте ее Женей! Сами же сказали, что ее зовут Алиса.

Услышав свое имя, девочка, как испуганный щенок, подползла ближе к коридору. Сердце бешено билось в груди. Может быть, папа нашел ее? Теперь она расскажет ему, что вылечилась. Он заберет ее домой.

– Могу я поговорить?..

– Зачем?

– Я могу ошибаться, но, кажется, у нее сегодня День Рождения. Я просто хочу поздравить ее.

– Ей не нужны ваши поздравления! Неужели вы думаете, что психически больной ребенок может знать, что такое День Рождения?

– Психически?..

– Ребенок, просидевший в плену у маньяка, который делал с ней… Бог знает, что!

Женщина сорвалась на крик, но глаза ее были сухими, как песок в пустыне.

Алиса встала теперь на ноги и подошла к гостиной. Какое-то странное внутреннее чутье подсказало теперь ей, что звонил вовсе не папа. Это был кто-то другой. Кто-то, кого она знала. Не так хорошо, как папу, конечно.

– Хотя бы скажите, как у нее дела. Психотерапия помогает?

Катерина сказала еще несколько резких слов, сложившихся в целые резкие предложения. Те в свою очередь стали резкой тирадой. Приговором.

Звоните сюда по делу!

Бросив трубку, женщина обернулась и едва не упала от страха. Длинный тонкий силуэт стоял в дверном проеме. Волосы у призрака торчали во все стороны, голова наклонена, так что глаза уставились на женщину исподлобья. Руки плетьми свисали по бокам.

– Кто это звонил? – спросила Алиса.

– За день и слова не скажешь, а теперь тебе надо знать, кто звонил?

До звонка женщина занималась уборкой, протирала пыль с хрустальных ваз. Она взяла мокрую тряпку и вертела ее в руках, словно забыла, что нужно делать. Было неуютно под этим взглядом.

– У кого День Рождения?

– А тебе какое дело?

– У меня День Рождения летом.

Женщина нервно засмеялась, прикоснувшись тряпкой хрусталю.

– У тебя там еще и День Рождения был? Может, тебе еще и торт пекли?

– Папа приносил мне торт и подарки. И мы с ним играли весь день. Если у кого-то День Рождения, человека нужно поздравить.

Женщина округлила глаза и уставилась на Алису. Затем ее рот открылся. Казалось, она хочет закричать.

– Папа? – спросила Катерина. – Папа? Ты называешь этого извращенца папой? Ты больная? Ты совсем больная!

Во рту у Алисы появился странный привкус горечи, как будто она съела таблетку. Ресницы задергались. Ее силуэт, до этого прямой, стал теперь сгорбленным и «мягким», как кисель.

Катерина подошла к девочке, схватила ее за руку и резко рванула. Алиса не сопротивлялась. Женщина вложила в ее руку мокрую тряпку и больно сжала. Алиса вскрикнула. Мать своею рукой водила руку Алисы по вазе, намеренно сжимая ее. Было страшно и больно.

– Раз уж ты тут теперь живешь – работай! Тебе сегодня исполнилось восемнадцать! Не научил тебя твой «папа»?

Алиса старалась не кричать от боли, но сдерживаться было всё труднее.

Наконец, хватка матери ослабла, и рука девочки вывалилась из узкой вазы.

– Мне только двенадцать!

Женщина рассмеялась.

– И когда же тебе исполнилось двенадцать?

– Девятнадцатого июня! Я знаю календарь!

Ноги женщины подкосились, и она упала в кресло. Ужас, как широкий черный плащ, накрыл с ног до головы.

Девятнадцатого июня. День, когда ее жизнь остановилась навсегда. День, когда она видела свою маленькую девочку последний раз.

2.

Это было ранним утром. Роса была густой и холодной. И жара еще не набрала обороты. Но Женечка захотела надеть свой новый желтый сарафан. И мать разрешила. Не могла отказать. Девочка вышла на улицу и играла здесь, совсем рядом. Взглянув на нее последний раз в жизни, женщина отправилась полить свежую зелень, пока солнце еще не встало высоко.

Прошло всего-то каких-нибудь пять минут! Пять минут… Так она и говорила следователям. Когда вернулась, но не нашла ни Жени, ни ее желтого велосипеда. Сперва обыскала весь дом. Надеялась, что девочка играет в прятки. Посмотрела во всех шкафах и под кроватью. Не было ее.

Паника еще не успела окатить волной ледяной воды, но слабый шепот страха уже прозвучал в сердце.

Ты больше никогда ее не увидишь. Уж ежели так, то лучше бы надела на нее свитер…

Но нет. Такого не может быть, не бывает. Люди не исчезают бесследно, не проваливаются сквозь землю. Такое может случиться только в кино. Или страшной книге. Потом она обежала все здешние колодцы. Здесь еще были люди, которые брали холодную чистую воду из земли. Вдруг в голове начали возникать яркие картинки. Девочка в ледяной воде в своем желтом сарафане барахтается в колодце, кричит, зовет, но никто ее не слышит. Ледяная вода перехватывает дыхание. И всё! Всё…

Но нет. Не было ее в колодцах. Не было на дороге. Катерина звала, срывая голос. Позвонила Андрею на работу. Тот сказал, что Женечка, наверное, где-то возле дома.

Не волнуйся, найдется!

Как же! Не волнуйся. Сперва Катерина думала о том, как бы не нарушить спокойствие соседей. Мысли о других всегда идут впереди. Но потом, когда страх завладел ее разумом, стало не до окружающих.

Те соседи, что не разъехались на работу, вышли из дома.

Ну, чего ты орешь, как резаная?..

Что случилось?

Они, конечно, не восприняли всерьез. Смеялись, шутили. Это же ребенок! Чего ты так носишься? Но девочка не вернулась, даже спустя два часа. Два часа, показавшихся целой вечностью. Два часа растянулись на всю жизнь. А вся жизнь оказалась всего лишь коротким предсмертным вдохом.

Всё, что она могла произнести, – это имя дочери. Имя, навсегда запечатанное на сердце. Никто не посмеет к нему прикоснуться, опорочить. И день. Какой же это День Рождения, если это день смерти? В этот день умер весь мир, скончался, захлебнувшись в горе.

И каждый раз, произнося это имя, Катерина представляла, как ее Женечка тихо шепчет…

Мама… Мамочка. Где ты? Почему не приходишь? Почему не спасешь меня?..

А она в этот самый момент говорила…

Папа… Папочка. Тот, что приходит ко мне каждый день. Тот, что зажигает для меня солнце. Тот, что любит меня. Папа…

Потеряв сознание, Катерина видела тот день, снова жила в нем. Говорят, ад – это место, где ты снова и снова переживаешь самый худший день в своей жизни. Столько лет она думала, что худшего дня уже не будет. Но он был…

Соседи отпаивали ее всем, что могли найти в своих душных аптечках. Валерьянка, сердечные капли, мелисса…

А она только отмахивалась.

Не надо мне ваших снадобий! Не надо успокаивать меня. Я хочу злиться! Хочу психовать. Хочу, чтобы каждый нерв в моем теле был натянут, как струна! Вот, что я хочу.

Паника быстро сменилась гневом. Она говорила сотрудникам милиции, чтобы те нашли ее дочь сейчас же! Живо! Немедленно. Брала соседей за грудки, трясла их изо всей силы, кричала им.

Верните мою дочку! Что вы с ней сделали!

И те впервые покрутили пальцем у виска, впервые покосились на нее. Впервые отошли на расстояние. И уже завтра они говорили разное.

Сама ведь потеряла свою дочь. Смотреть нужно было. А может, с девочкой что-то случилось, и они?..

Как больно, страшно, а еще нестерпимо тоскливо. Видеть сочувствие в глазах и слышать запах яда на языках. Вот – самая медленная и мучительная смерть.

Потом начались бесконечные поиски, свидетели, видевшие огни в небе и цыган, хирургов в белых халатах, которые тут же, на обочине вынимали органы из детей. И все клялись и божились. И, может быть, они и правы по-своему. Только кто-то точно лгал. И Катерина знала это, чувствовала всем сердцем. И проклинала.

А потом вдруг все эти пальцы направились в сторону их белого дома с пышным цветущим садом.

Вот там ребенка и ищите.

Сад перекопали, каждый миллиметр. Огород уничтожили. Вот с тех пор Катерина ничего и не сеяла. Пусть растут одуванчики и полынь. Вскрыли паркет в доме: хотели найти каплю крови. И ведь нашли. Да не одну. Вот только в любом доме можно кровь найти.

Собаки предательскими своими носами вели от дома по дороге, выходили на Центральную улицу, что шла перпендикулярно их улице, Малиновой. Проходили немного и останавливались. Внюхивались в землю, поднимали носы в воздух, разворачивались и шли обратно к дому.

И кто-то даже вспомнил.

Да, видел, как мать вела девочку за руку утром. А потом обратно уже несла бездыханное тело на руках.

Кто-то из тех, кто ранее видел инопланетян-хирургов с табором цыган.

Прочесали пруды и лес.

Нет вашей девочки, смиритесь.

Обвинения сняли, дело закрыли. Жизнь кончилась в то июньское утро.

3.

Майор Кудрявцев еще долго слушал тишину, вставшую между ним и Алисой. Тишину в трубке. Он долго не решался позвонить. У девочки не было личного средства для связи. А ведь она не была умственно отсталой. Она умела обращаться с интернетом, умела бить по клавишам. Так почему же он не сообразил завести для нее электронный почтовый адрес?

Бросив беспроводную трубку на стол, он выругал себя за глупость. Хотя виною досады, возможно, был сам этот шаг, на который он решился. Осмелиться позвонить в дом настрадавшейся и без того матери, чтобы попросить к телефону девочку, чье имя теперь было другим. Он прочел всё дело о Жене Малько от корки до корки. Снова не спал по ночам, слушая ветер за окном. Ходил по опустевшей квартире, будто привидение. Приоткрывал дверь комнаты, где жила Алиса. А вдруг она всё еще прячется под кроватью?

Ему не докладывали о том, как проходит психотерапия. Теперь его дело – это расследование, бесконечные бумаги, штампы. Теперь он должен забыть, что девочка реальна. Забыть, как она боялась света, забыть, как танцевала. Забыть ее рассказ о мальчике в пузыре.

Он злился на самого себя. Злился на то, что не мог совладать со своими эмоциями. И это после стольких лет службы. Найди он сейчас того черта, что дернул его набрать этот номер, разодрал бы его на клочки.

А потом снова его накрыла грусть. Что-то было не так. Слова, которые произносила эта женщина, – не слова любящей матери. Хотелось схватить ключи от машины, бросить все дела и рвануть по шоссе, гнать изо всех сил. Въехать в маленький поселок, найти этот белый дом и ворваться туда.

Его воображение сходило с ума. Он представлял этого хрупкого птенчика запертым в тесной душной комнате. И это он! Тот, кто запирал своего сына в комнате и заставлял его сидеть над учебниками. От этих мыслей биение сердца превращалось в звенящий колокол.

Алиса не была его дочкой, но почему чувства к ней были теплее? Быть может, чужие дети всегда вызывают больше жалости. Тем более дети, которые провели в плену двенадцать лет.

А сегодня ей исполнилось восемнадцать. У нее в жизни будет еще много времени, чтобы наверстать упущенное. Но у нее никогда не будет веселых Дней Рождения, которые бывают только в детстве. Никогда не отметит утренник в детском саду и школе, у нее уже никогда не будет первой школьной влюбленности, никто не пронесет ее портфель до дома.

Как хотелось ему обнять эту девочку. Только сейчас майор осознал, какой несчастливой была его жизнь. С головою уйти в работу, изменять жене – вот что помогало ему не захлебнуться в лавине безысходности.

Ему жизненно необходим был кто-то, кого он мог не просто спасти, а сделать счастливым. Кого он мог безусловно любить.

Павел снова занес руку над телефонным аппаратом, остановился, начал кусать нижнюю губу. Это было не к чему. Конечно же, он знал, что теперь на его звонок никто не ответит, и он просто в очередной раз выставит себя дураком.

4.

Что-то с грохотом упало в соседней комнате. Мать опрометью бросилась туда, где на кровати лежал отец. Это он каким-то странным образом свалился. И теперь, лежа на холодном полу, мычал, как будто хотел что-то сказать. Алиса тоже бросилась к нему. Ведь названный отец был единственным существом в доме и окружающем мире, от которого не исходила угроза.

Его глаза расширились, он уставился на Алису, рот открылся. Он явно силился что-то сказать. Но из его рта выходило только напряженное: «У-у-у-у… У-у-у». Прошло уже много лет с тех пор, как у мужчины случился удар после аварии. Но он так и не смог оправиться физически. Однако Алиса чувствовала, что он всё понимает.

– Иди отсюда! Иди! – приказала Катерина – Не видишь, ему не нравится, что ты здесь!

Алиса не видела. Она была уверена, что в слабых жестах и надрывном мычании ее отца крылось что-то другое. Когда девочка, пятясь назад, всё еще смотрела на мужчину, тот несмело вытянул руку в ее сторону. Катерина же резко опустила ее. Женщина вытолкала Алису из комнаты и закрыла за собой дверь.

Ярость снова предательски затрепетала в маленьком сердце. Желваки заходили под тонкой кожей на лице. Алиса сжала кулаки и едва сдержалась, чтобы не запустить их в стену. Сдержала ее только мысль о боли. Боль была знакома девочке не понаслышке. Она, ведя в уме счет своим шагам, направилась в комнату, ставшую тюрьмой. Но внезапно остановилась. Снова посмотрела в гостиную, где на журнальном столике стоял телефон. Прислушавшись к звукам в родительской спальне, Алиса убедилась, что ей ничего не угрожает.

Она подошла к телефону, взяла в руки трубку и рассматривала полупрозрачные кнопки. Затем посмотрела на станцию. Там тоже было несколько кнопок. Цифры, буквы, знаки… Цифры, буквы…

Она нажала на кнопку с изображением двух пересекающихся стрелок. На экране трубки высветился номер, время звонка. Да, это был последний поступивший сюда звонок. Девочка нажала на кнопку вызова.

К горлу снова подступил комок, во рту пересохло. Два заунывных гудка. Руки тряслись всё сильнее, она готова была отказаться от этой глупой затеи, нажать на кнопку отмены. Но вот на том конце послышались звуки. Мужской голос, захлебываясь кислородом, произнес:

– Да? Слушаю!

Девочка молчала, все слова просто разом вылетели из ее головы.

– Говорите! – снова голос на том конце.

И Алиса точно знала, кому принадлежал этот голос.

– Это… Алиса, – слова вырвались, как желанный ребенок из материнской утробы.

– Господи, Алиса! Говори! Не молчи!

Но она молчала. Не знала, что сказать. Она была коконом, норой, в которой жила пленница. Эта пленница стучала ногами, била кулаками, требовала выпустить ее на волю. Но Алиса-кокон была слишком тверда.

Скажи ему, как нам плохо. Скажи, как мы одиноки. Скажи, что мы не можем танцевать. У нас нет книг… Скажи же.

– Я не закрываю шторы, – неожиданно произнесла она, как будто разговор их длился уже час.

– Да? Молодец! Это очень хорошо! Я же говорил, что ты здорова! Расскажи, как ты? Вспомнила что-нибудь?

Снова этот вопрос. Она помнила только то, что знала. С момента своего рождения в день, когда открыла глаза в норе.

– Эти люди постоянно кричат. И что-то требуют.

– Какие люди, Алиса? Расскажи.

– Те, что в клинике. Мне там плохо. Что я должна им сказать, чтобы они отстали?

Слова потоком начали выливаться из ее рта. Она больше не могла удержать их. И чувствовала, как ярость и страх отступают. Вот только на другом конце повисла гробовая тишина, как будто кто-то резко отключил звук. Алиса дернулась, увидев рядом с собой чей-то силуэт. Она подняла голову. Над ней нависала строгий образ матери с белым проводом в руке.

– Кто разрешил тебе говорить по телефону?

Алиса облизала губы. Она пыталась найти в своей голове ответ на этот вопрос, но не могла. Не могла вспомнить правила, всё смешалось в сознании. Правила, по которым она жила всю свою жизнь, здесь больше не действовали. Здесь правила устанавливали другие люди. Лица мелькали у нее перед глазами, каждое что-то говорила. Она теперь пыталась уловить каждое.

– Я не разрешала, – ответила мать на свой же вопрос. Кулак, сжимавший телефонный провод, побелел.

Повинуясь какому-то внутреннему инстинкту, Алиса попятилась назад. Но кулак с силой обрушился на ее плечо, когда девочка, чувствуя угрозу, сжалась в комок. Она присела на пол, скрутившись, как самый искусный йог.

Катерина, осознав, что дала волю своей злости, остановилась и выпустила шнур из руки. Глаза всё еще оставались сухими.

– Тебе нельзя ни с кем разговаривать. Так сказали врачи. Так лучше для твоей психики.

Но Алиса не слышала этих слов. Она давно научилась избавляться от страха. В такие моменты она мысленно открывала лаз в свою собственную нору, забиралась туда, чтобы переждать бурю. Но сейчас было что-то еще. Цифры. Цифры, горевшие у нее перед глазами. Они были такими реальными, что к ним можно было прикоснуться, только пожелай.

Цифры номера телефона. Она снова и снова повторяла их про себя. Снова и снова, пока не заучила наизусть.

Глава 17.

Ближе к Луне

1.

Удивить Алису книгами и игрушками становилось всё сложнее. Она взрослела. И профессор видел это. Словно майский цветок, она менялась каждый день. На самом деле ей исполнилось уже семь лет. Ее отраставшие волосы темнели, и глаза обретали другой цвет.

С того дня, как она здесь появилась, казалось, прошла вечность. И она больше не была тем маленьким желтым птенчиком. Теперь она обросла острыми иглами, которые пускала в действие всякий раз, как ей что-то не нравилось. Нет, она, как и любой ребенок, не понимала, как сильно он ее любит и рискует своей жизнью, своей свободой, заботясь о ней.

Папа много раз повторял ей, что другие люди выбросили ее, как ненужный мусор. Но тот ужас, который она испытала впервые, услышав эту историю, больше не мелькал в ее глазах. Глаза ее теперь были безразличны. В них появился холод. Девочка, конечно, всё еще ждала его каждый день. Но теперь, даже когда он в наказание оставлял ее на два-три дня, она не бросалась ему на шею.

Так происходит всегда в жизни. Сперва они без тебя не могут жить, а потом ты становишься просто придатком, дополнением. Его дочь, правда, так и не достигла того возраста, когда отец стал бы для нее просто кошельком. Профессор видел много раз такое у своих коллег и знакомых. Все они собирались на кафедрах и обсуждали своих неблагодарных детишек. Ему обсуждать было нечего. И когда он заходил в кабинеты, разговоры тактично затихали. Словно он, профессор, был каким-то юродивым.

Детское пианино стоило дорого. До нищенской зарплаты преподавателя нужно было жить еще пять дней. И всё же профессор не удержался и купил эту удивительную вещицу. В ней было всего две октавы, но звуки были чистыми и приятными. В пианино была встроена программа обучения нотам. Элементарная, конечно, но для огня в глазах Алисы хватит. По крайней мере, на несколько месяцев.

Огонь этот не зажигался с тех пор, как «умерла» фиалка. Словно в девочке умерло что-то вместе с цветком. Ничего, переживет.

Девочка читала «Старик и море». Не лучший выбор для семилетки, конечно. Вряд ли она сама поймет, о чем речь. Но для этого у нее есть папа, доцент кафедры литературы.

Мужчина внес в нору большую коробку, а девочка даже не взглянула в его сторону.

– Смотри, что папа тебе принес.

Алиса неохотно оторвалась от чтения. Читала она всё еще медленно, но чем больше делала это, тем лучше у нее получалось.

– Давай! Открой коробку!

Девочка встала, глаза были красными и уставшими.

– Не нужно так много читать. Испортишь зрение.

Это была новая информация для Алисы, и она не поняла ни слова.

– Как это? – спросила девочка.

Папа отмахнулся:

– Потом расскажу. Открывай.

Девочка открыла коробку и увидела яркий аппарат с клавишами. Рот открылся от изумления. Несколько минут девочка просто смотрела на пианино и не могла к нему прикоснуться.

– Это мне, папа?

Она не верила своему счастью. Так же, как не верила своему горю, когда увидела мертвую фиалку. Улыбка ее тут же померкла, когда она вспомнила: в конце концов, всё хорошее заканчивается.

– Это мне на всю жизнь? – переспросила она.

Профессор поежился, как будто сел на кактус. Он никак не ожидал такого вопроса.

– Ты сможешь играть на нем, когда я здесь.

– Почему?

– Видишь провод? – он указал на черный провод, протянутый в разверстую пасть выхода из норы. – Только так пианино сможет работать. Оно проводное.

– Тогда не надо!

Алиса вскочила и вернулась к книге. Она, конечно, не могла уже сосредоточиться на чтении, но делала вид, что водит глазами по строчкам. А сама уже жалела о сказанном. Характер у нее был мягким, но ей, как и любому ребенку, были свойственны капризы.

Профессор сперва разозлился, но потом рассмеялся.

– Ладно, я что-нибудь придумаю. Проведу сюда удлинитель. Только ты должна знать всё об электричестве.

Огонек надежды зажегся в глазах Алисы. Она сочувственно посмотрела на папу. Все капризы закончились. А когда папа включил пианино, она и вовсе забыла обо всём на свете.

Он, правда, немного знал о музыкальной грамоте. У его матери было музыкальное образование, и она виртуозно владела и пианино, и гитарой, и даже скрипкой. Вот только работать ей всё равно пришлось учителем в школе.

Так что профессор знал немного ноты, а для всего остального были книги и интернет.

Девочка извлекала мелодичные звуки из детской игрушки и смеялась каждый раз, когда нажимала на клавиши. Он рассказал ей о семи нотах, о резонансе. Вместе они даже разучили детскую песенку. Ему понадобилось целых две недели, чтобы провести длинный провод в погреб.

– А теперь слушай меня внимательно, Алиса…

Так он начал объяснять девочке об опасности электричества. Ее взгляд то и дело отвлекался, блуждал. Приходилось всё время возвращать девочку на землю. Он рассказал об электронах, о том, откуда берется энергия. Девочка морщила лоб и ничего не могла понять. Силился вспомнить, как объяснял об электричестве своей дочке. Но память не откликнулась. Слишком глубоко…

Тогда он посмотрел в интернете, «как объяснить ребенку про электричество». Рассказывал Алисе сказки, показывал на игрушках. Она только кивала головой, но мысленно была где-то далеко.

– Электричество, как солнце, дает жизнь. Только солнце снаружи, а электричество здесь, внутри. Внутри этого провода.

– Как солнце? – задумчиво спросила Алиса. – Но меня солнце убьет.

Профессор уставился в пол.

– Электричество тебя не убьет, если ты будешь осторожна. Хорошо?

Она молчала и в упор смотрела на профессора. Этот взгляд начинал пугать его.

– Почему так много всего может убить меня?

Он снова опустил взгляд и посмотрел на свои руки, как будто там были ответы на ее вопросы.

– В этом мире много опасных вещей, Алиса. Но если ты будешь следовать правилам, тебе ничего не угрожает.

Алиса на мгновение задумалась о чем-то. Профессор знал такие моменты, он научился видеть девочку насквозь. Прежде, чем разрешить ей пользоваться пианино без его присмотра, он попросил:

– Повтори правила.

– Не сунуть предметы в розе… розетку, не разливать воду, не кусать провод, не наступать на провод.

Теперь она вдруг задумалась: а нужно ли ей всё это? Слишком много опасности, слишком много правил. Всё время нужно думать, всё время помнить. Лучше накрыться с головой в одеяло, спрятаться. Электричество – явление внешнего мира. И оно проникло сюда, в ее дом, в ее нору.

Правда, она и до этого знала про электричество. В одной из детских книг, которые она читала, об этом рассказывали. Электричество там было представлено маленькими человечками, держащимися за руки. Они приносили в дома свет и энергию. Но трогать их нельзя было. А еще там был рассказ про молнию. Молнии Алиса видела только на картинках и фильмах. Но иногда спрашивала у папы: выдел ли он когда-нибудь настоящую молнию. Он, конечно, видел, и не раз. И она тоже мечтала увидеть.

Но вот маленькая молния теперь жила у нее в норе. Пусть это и было опасно, зато не так скучно. Одним движением своих маленьких тонких пальцев она могла создавать звуки. Звуки складывались в мелодию, мелодия – в музыку. Это было похоже на магию. Волшебство, описанное в сказках.

Она не била по клавишам хаотично, как обычно делали это другие дети. Пыталась уловить гармонию, хотя и не знала, что это такое. Чувствовала инстинктивно. Папа удивлялся тому, какая она развитая не по годам. Представлял, как заходит на кафедру и хвастается талантами своей дочери. Но для остального мира у него не было никакой дочери. Как жаль…

Таланты ее, быть может, вовсе и не были врожденными. Помогало ей отсутствие внешнего мира. Не было других детей, с которыми она спешила бы играть по вечерам, не было телевизора, в который она пялилась бы, не отрываясь. Не было компьютерных игр. Был только маленький замкнутый мир. Без лишних слов.

2.

Звуки, которые Алиса извлекала, играя на пианино, помогали ей заглушить звуки, которые она постоянно слышала в своей голове. Она не рассказывала об этом папе: было слишком страшно. А еще она испытывала стыд. Первый стыд в своей жизни.

Это были странные звуки. Порой резкий нарастающий шум, иногда свист, и даже какие-то громкие ритмичные звуки. Тогда девочка закрывала уши руками, но не всегда это помогало.

Она не догадывалась, что слышит внешний мир. Звук дождя, внезапно нахлынувшего, пение птиц и лай соседских собак. А потом порою летом она будет слышать раскаты грома. И этот звук она не спутает ни с чем. И еще она слышала шепот травы. Такой неуловимый для обычного человека звук: пробуждение природы, когда цветок медленно раскрывает свой бутон.

Но пока что Алиса не могла всё это объяснить. Звуки эти нарушали ее спокойствие, пугали и даже нервировали. Тогда она снова и снова била по клавишам пианино, чтобы слышать только мелодию, растущую под ее руками.

Когда наступала зима, звуки затихали, умирали, только ветер гудел в вентиляционной трубе. И, должно быть, тишина нравилась ей еще меньше. От нее пахло смертью. А мысли о смерти наводили на девочку грусть. Тогда она бросала все свои занятия и просто лежала, укутавшись одеялом, как коконом. Отказывалась есть и играть.

Папа уговаривал ее сделать хоть что-нибудь, и когда ее терпение подходило к концу, безразличие уступало место ярости.

– Отстань от меня! – кричала она.

И тогда он долго стоял над душой и читал ей морали. Она не слушала. Она представляла себе, как в норе появляется волшебная дверь. Дверь эта светилась изнутри, Алиса открывала ее и оказывалась в чудесном ярком мире, где было огромное поле цветов, яркое синее небо. Она запирала дверь с обратной стороны, с той, где остался папа с его нотациями.

– Ты меня слушаешь?

Алиса вскочила. Лицо было неумытым, а волосы торчали во все стороны.

– Нет, не слышу! Мне всё равно! Какой смысл мне делать что-то, если я всё равно умру! Зачем мне учить эту арифметику, – она швырнула книгу в стену, – мне всё равно это не нужно! Отстань!

И так продолжалось несколько дней. Хандра, свойственная людям, живущим во внешнем мире, накрыла и девочку под землей. А самое страшное в этом было то, что он не мог ответить на ее вопросы. Ведь она была права. Профессор не мог пообещать ей, что когда-нибудь она выйдет из норы. Тогда девочка начнет жить только этим ожиданием. И каждый день будет спрашивать: «Я уже могу выйти?».

Нет, здесь нужно что-то другое.

И он решился на отчаянный шаг. Свинтил фонарь, горевший возле дома, чтобы ночь была окутана кромешной тьмой. Выбрал ночь безлунную, чтобы ни один отблеск не упал на ресницы девочки. Был конец зимы, но сугробы стояли глубокие, ночью температура опускалась до минус десяти. Возможно, холод напугает Алису, и мысль о внешнем мире покинет ее голову.

Девочка долго сопротивлялась, не соглашалась, но профессор видел огонь в ее глазах. Как в тот самый день, когда он принес ей фиалки. Это огонь страха и любопытства, огонь новых ощущений. В конце концов, она сдалась. Профессор одел ее с ног до головы в теплую одежду, какую только мог найти. Напялил на нее свой пуховик, рукава которого тянулись по полу. Глаза завязал, чтобы девочка не рассмотрела выход из погреба.

Первый шаг во внешний мир оказался не таким болезненным и страшным, как ожидала Алиса. Морозный воздух ласкал щеки, а первый вдох отозвался кашлем. Профессор испугался и закрыл девочке рот. Только сейчас он осознал, как рисковал.

Но девочка была податливой, как завороженная. В нос ударили новые запахи. Папа отвел ее на задний двор и снял с глаз повязку. Она так и стояла, зажмурившись, боясь открыть глаза. Несколько звезд пробились сквозь облачное небо. Профессор понял, что завтра будет морозный, но солнечный день.

Девочка медленно открыла глаза. Сперва тьма и темные силуэты деревьев ужаснули ее. Она крепко обняла ноги отца и затряслась. Он успокаивал ее и шептал что-то ободряющее. Как давно он хотел, чтобы она вот так его обняла!

Профессор присел на корточки.

– Это деревья, видишь? Это вот снег. Помнишь, как в том мультике про волка и собаку?

Алиса помнила. Вот только снег в реальности был совсем другим. Холодный, как мороженое, но не такой плотный и масляный. Почувствовав себя в безопасности, девочка заулыбалась. Она топала ногами, разминая снег. Профессор подумал, что надо бы позже замести следы.

– Смотри вверх, – профессор указал пальцем на небо.

Алиса подняла голову. Большое черное пространство расстилалось над ними. Так она ощутила бесконечность. И несколько маленьких сверкающих звезд. Девочка открыла рот не в силах отвести взгляд. Должно быть, днем небо еще прекраснее.

Изо рта при каждом выдохе проплывали маленькие облачка пара. И Алиса намеренно дышала часто, чтобы увидеть, как это происходит. Будь ее воля, она никогда не жила бы в доме, как делают это люди. Осталась бы прямо здесь, под открытым небом.

Видеть всё это в реальности было намного лучше, чем в кино или книгах.

Папа завязал ей глаза и сказал, что пора возвращаться. Прошло всего-то минут двадцать, но Алисе казалось, что целая вечность. И было бы неплохо прожить еще одну такую вечность.

3.

В нос ударил запах нечистот. Алиса теперь явно ощутила, какой тяжелый дух стоял в норе. Это был запах недвижимого тела, запах испарений, въевшихся в стены. Она поморщилась. Внешний мир пах совсем по-другому.

Теперь, когда она читала в книгах про снег, то четко себе его представляла, знала, как выглядят звезды и ночное небо. Раньше ей приходилось обо всём расспрашивать папу, а он редко бывал рядом. Так что Алисе приходилось включать свое воображение. Было, правда, много вещей и явлений, которые она знала. Но не могла вспомнить, откуда. Например, она точно помнила, какая шерсть на ощупь у собак и кошек, знала, как выглядит песок и листва деревьев.

Но она не представляла, каким было море, в котором рыбачил старик Сантьяго, как выглядит живая рыба, как пахнет роза Маленького принца.

В свою фантазию она вглядывалась, как в немое кино с картинками. И хоть папа пытался спасти ее от хандры, после выхода наверх ее моральное состояние только ухудшилось. Ей снился снег, ночь и темные силуэты деревьев. Она не испытывала страха, нет. Она испытывала вожделение. Желание снова оказаться наверху. Та волшебная дверь, о которой она так часто мечтала, в действительности существовала. Вот она, наверху. Стоило только протянуть руку.

Но нельзя забывать о болезни, нельзя забывать о том, что случилось с мальчиком в пузыре. И от этих мыслей становилось только хуже. Не хотелось есть, пить, а уж тем более заниматься правописанием и арифметикой. Ее накрывал гнев, и девочка снова бросала книги в стену, кричала, била кулаками в матрас.

А когда в погреб спускался папа, Алиса вопила:

– Ты всё лжешь! К нему приходили люди, а ко мне нет!

Тогда он порывался сжечь наконец этот злосчастный журнал. Ведь это он сам принес его сюда, сам рассказал эту историю про мальчика в пузыре.

– Он жил, как в зоопарке, а ты нет! – пытался объяснить папа.

– Неправда! Я тоже хочу, чтобы ко мне приходили!

– Слушай! – папа присел и схватил девочку за руки, она попыталась вырваться, но сил слишком мало. – Люди очень опасны! Они убивают друг друга, мучают, насилуют. Разве ты хочешь этого?

Девочка на секунду задумалась, а потом выпалила:

– Но ты живешь там! – она указала наверх.

Он сам открыл этот ящик Пандоры, сам виноват. Теперь она знает, как пахнет свобода.

– Была бы моя воля, я жил бы здесь, с тобой. Но я не могу.

И он рассказал Алисе, как тяжело ему приходится работать, как плохо с ним обращаются люди. А ему приходится всё терпеть. Ради нее, Алисы. А потом, когда она немного успокоилась, профессор рассказал про свою жену и про дочку, которую «убили» бессердечные врачи.

– Видишь, люди не такие хорошие, как в этих сказках.

И снова девочка закричала:

– А зачем мне их читать? Всё бесполезно!

И папа не мог парировать этому. Она была самой его большой радостью в жизни, но что было радостью для нее? Книги? Мультики? Игрушки? Это есть у любого ребенка.

Нет. Она надкусила от сладкого пирога свободы. И теперь ничто не заменит ей этот вкус.

4.

И всё же спустя какое-то время девочка затихла. Стала спокойной, послушной, уравновешенной. Как будто кто-то через соломинку выпил из нее всю злость. Она снова начала рисовать и считать, играть на пианино. Больше не заводила разговоров о мальчике в пузыре и людях, которые его окружали.

И еще папа научил ее танцевать.

Всякий раз, когда ты будешь чувствовать себя плохо, включай музыку и танцуй.

Он купил для нее недорогой ноутбук. Но никакого Интернета. Здесь было много музыки, под которую она могла танцевать. Особенно ей нравились песни Мадонны. И когда девочка танцевала, гнев тонкой струйкой выливался из нее, словно таявший лед.

Но для профессора это было всего лишь затишье перед бурей. Словно демон внутри девочки выжидал своего часа.

Зима закончилась. Поля медленно почернели, с юга донеслись крики возвратившихся птиц. Ручьи медленно стекали по бороздам, давая надежду всему живому. И родителям, бесследно потерявшим своих детей. Может быть, обнажится земля, и покажет бледное изможденное лицо. Или маленькую детскую руку. На лавках снова собирались старухи и судачили о делах прошедших лет, о слухах.

Матери приглядывали за своими детьми, загоняли их домой, а те, почувствовав скорое наступление лета, противились, капризничали. Не понимали, как страшны бывают монстры.

Профессор сменил постер на стене погреба. Теперь ее украшали цветущие сады. Фото, наверное, было сделано где-то в Японии. И пусть. Ей всё равно не узнать…

И вскоре профессор понял, почему девочка вела себя так тихо и робко. Однажды утром, когда он принес завтрак и уселся поудобнее, чтобы побеседовать с Алисой, та украдкой поглядывала в сторону открытого входа.

Отхлебнув немного чая, она скривилась:

– Ты забыл положить сахар в чай.

– Я клал.

– Нет, он несладкий.

Профессор потянулся к кружке, чтобы убедиться в том, что девочка не ошибается. Та отстранилась, как будто боялась, что папа отнимет кружку.

– Могу поклясться, что клал!

– Говорю – несладкий!

– Хорошо.

Профессор, держась за поясницу, встал со стула, на котором сидел здесь обычно, и поднялся по лестнице. Крышка за ним закрылась, но замок не звякнул.

Тогда Алиса выждала немного и поднялась по ступенькам. Некоторое время она не могла решиться и приподнять крышку. Руки тряслись, глаза пульсировали от страха.

Наконец, она подняла обе руки и сделала усилие, чтобы приподнять крышку. Она была деревянной, и девочка смогла толкнуть ее достаточно, чтобы образовалась широкая щель. Было сумрачно, Алиса пролезла в щель и увидела, что слева бьет яркий свет. Свет не был таким, к какому она привыкла. Это был дневной свет, исходивший из въезда в гараж. Машина же теперь стояла на подъездной дорожке. Каждый раз навещая Алису, профессор отгонял машину, а затем снова ставил ее над входом в погреб.

Девочке казалось, что она маленький крот, решившийся наконец вылезти из своего укрытия. Внешний мир не был похож ни на что. Она вылезла теперь полностью, и крышка громко захлопнулась за ней. И с этим звуком пришла паника.

Девочка смотрела на крышку, и теперь ей казалось, что пути назад нет. Вокруг нее все еще были стены, но не те стены, к которым она привыкла. И всё же дети смело идут на глубину. Чтобы научиться плавать или захлебнуться.

Она сделала несколько робких шагов в сторону яркого утреннего света. Снаружи было намного холоднее, чем в норе. Еще один шаг, и еще. Тайное темное желание поддаться губительной воле солнечных лучей возрастало. Так человек, оказавшийся на краю пропасти, неминуемо задумается: а каково это, улететь вниз, раскинув руки?

Оставалось сделать всего пару шагов, чтобы подставить свое лицо солнечным лучам, но путь преградил высокий силуэт. Это был папа. Он стоял, ошеломленный, с сахарницей в руках.

– Ты что это здесь?..

Сперва он даже не поверил своим глазам, подумал, что всё это ему только снится. Сахарница вывалилась из рук и разлетелась на мелкие керамические осколки, сахар разлетелся по бетонным плитам. Профессор схватил девочку на руки, та издала слабый стон, но не от боли, а от страха.

Он, крепко сжимая ее, как будто и сам поверил в сказку о болезни, быстро понес обратно в погреб. И снова этот жуткий спертый воздух, этот запах древности. Снова ступеньки вели вниз, снова неестественный желтый свет.

Мужчина швырнул с силой девочку на матрас, а затем взялся за голову, вырывая последние поседевшие волосы.

– О чем ты только думала?

Его взгляд упал на кружку с чаем. Он поднес ее к губам и отхлебнул. Так и есть: сахара было достаточно. Она провела его, обманула. Не сдержав своей ярости, он швырнул желтую кружку с нелепой рожицей в стену. А ведь это была ее любимая кружка. Чай темным пятном растекся по стене. Алиса заплакала. Не от обиды и жалости к себе. От ужаса. Так собака чувствует плохое настроение своего хозяина и жмется к стене, прикладывая уши к голове.

И чем больше он кричал и рвал на себе волосы, тем громче она плакала. Тогда папа собрал все ее любимые книги, игрушки, краски и сказал:

– Посиди здесь в одиночестве и подумай над тем, что ты сделала.

И она сидела. Он снова оставил ее на три дня, но на этот раз без книг и развлечений. И все три дня она просто смотрела на картинку с цветущим садом. И она была там.

Вот ее душа отделилась от тела, подошла к стене, протянула руку и вошла в картинку. Теперь весеннее солнце согревало ее руки, нежные лепестки касались ее лица, теплый ветер гулял в ее волосах. Алиса-душа на секунду обернулась и посмотрела на своё тело, которое всё еще сидело на матрасе в позе лотоса. Алиса-душа улыбнулась и сделала зовущий жест рукой. Но Алиса-тело отрицательно покачала головой из стороны в сторону.

Она не могла двинуться с места, не могла пошевелиться. Каждое движение отдавалось нестерпимой болью. Боль эта жила в голове.

И тогда Алиса-душа снова повернулась спиной. Вот только всё было, как в замедленном действии, как в кино. Она пошла гулять по саду. И на ней почему-то было маленькое желтое платье. И солнце не испепелило ее.

И все три дня Алиса так и смотрела это «кино». Иногда она засыпала, проваливалась в глубокий сон, и там снова видела кроликов. Много маленьких белых кроликов. Алиса пыталась поймать хотя бы одного, но все они разбегались, как только девочка к ним приближалась. И белые кролики прятались за высокими деревьями, ускользали в норы. И норы эти были такими узкими, что невозможно было в них пролезть. А лепестки с деревьев осыпались. Пока деревья не становились голыми, как остовы.

Вернувшись в нору, папа застал девочку спящей. Он, снова мучаясь угрызениями совести, расставил все книги на стеллажи, вернул игрушки и ноутбук. Потрогал ее лоб. Не горячий. Но разбудить ее оказалось непросто. Она была словно в коме. Словно в коме, она поела и попила. И в наказание самому себе папа пообещал ей, что раз в месяц ночью будет выводить ее из норы.

Так и было. Свое обещание он сдержал, хоть и опасался, что может быть пойманным. Глаза и уши были повсюду. Но, как ни странно, хандра Алисы прекратилась. Она словно нашла новый смысл жизни. А потом ей исполнилось восемь лет. То есть папа убеждал, что ей всего лишь три.

Но, гляди-ка, какая умная ты в свои три года! Не то, что другие дети!

Глава 18.

Ведьма

1.

Еще одна туманная ночь опустилась на тихий поселок. Где-то слышался шелест крыльев ночных птиц, шум ветра в голых ветках, приближение зимы.

Алиса спала прерывисто, тревожно, иногда просыпалась в холодном поту, куталась в одеяло. Постель была неудобной. Полнолуние заглядывало в окно своим огромным бледным лицом и освещало комнату. В темноте появился силуэт. В сумраке он казался огромным исполинским монстром, отбрасывавшим тень на стену.

Это папа пришел за тобой… Только папа теперь не белый кролик. Он кролик-оборотень.

Алиса пошевелилась, но не открыла глаза.

Правильно, не открывай глаза. Хорошие девочки должны ночью крепко спать.

Здесь, в комнате, кто-то был. Алиса почувствовала чужой запах. Чужое дыхание становилось всё громче и громче. Но никаких шагов. Всё ближе и ближе…

Не открывай глаза. Не заглядывай под кровать…

Но Алиса открыла. Она лежала на левом боку и первое, что увидела, – это яркий свет из окна. Задыхаясь от ужаса, она медленно повернулась на спину. Дышать становилось всё тяжелее. Хотелось закричать. Так кричит новорожденный, чтобы наполнить легкие воздухом. Но у нее ничего не выходило. Ни звука.

Кто-то стоял у ее кровати. Оборотни из снов стали реальностью. Она никогда не боялась темноты, но теперь по всему выходило, что именно в темноте и прячутся страхи. Алиса повернула голову вправо.

Яркие горящие глаза уставились на нее, и девочка представила, как вскакивает с постели и вжимается в самый дальний угол, прячется. Но это было только воображение. На деле же она не могла пошевелиться. Всё ее тело сковал паралич. Вот только это не был сон. У кровати действительно стоял монстр. И это была женщина. Та самая, что живет с ней под одной крышей.

Она, женщина, просто стояла у кровати и молча смотрела на девочку. Ее волосы рассыпались по плечам, на ней была длинная белая ночная рубашка. Женщина походила на призрак. Она не двигалась, словно завороженная. Можно было подумать, что она ходит во сне. Но нет. Рука ее резко дернулась. А вместе с ней дернулась и Алиса.

Женщина внезапно громко зашипела на девочку, подобно кошке, охраняющей свою территорию. Ее горящие глаза приблизились к Алисе. Изо рта неприятно пахло.

– Знаешь, что они сделают с твоим папочкой, когда найдут его? – женщина пропускала каждое слово сквозь зубы. – Подвесят его вверх ногами и выпустят кишки, как свинье!

Вот тут крик вырвался из груди Алисы. Она и не догадывалась, что обладает таким запасом воздуха в легких, таким сильным голосом. Ей казалось, что стекла в окнах задребезжали, зазвенели, дом покачнулся. На самом же деле, крик этот был мышиным писком.

Алиса вскочила и с силой оттолкнула от себя женщину, но та ловко вцепилась в руки девочки. Вцепилась ногтями. Алиса вспомнила сказки о страшных ведьмах и мачехах. Эти когти… Оставили красные следы на руках девочки. Из них тут же начала сочиться сукровица.

– Ты не моя мама, ты ведьма! Ведьма! – кричала Алиса.

– Думаешь, майор тебе поможет? Знаешь, что он сделает с твоим папочкой?

Девочка кричала и вырывалась, звала на помощь. Но кто здесь мог ей помочь?

Окна созданы лишь для того, чтобы видеть, но не слышать. Чужие тайны прячутся за плотными шторами и белыми занавесками. И даже лунный свет не сможет рассказать о чужой жизни.

Они вдвоем кружились по комнате, как будто любовники в страстном танго. Девочка вырывалась, но цепкие пальцы ночной гостьи никак не хотели отпускать. И тогда Алиса, почувствовав ярость и боль, изо всей силы ударила женщину по ноге. Та взвизгнула и отшатнулась. Алиса наконец-то была свободна. И следы, оставленные ногтями, сразу даже не болели. Внутри дома, внизу, что-то снова с грохотом упало. Женщина, бывшая только что ведьмой, внезапно пришла в себя и снова превратилась в мать. Ее глаза прояснились, она стремительно выбежала из комнаты, оставив за собой мерзкий горький привкус страха в этой комнате.

Девочка заметалась от стены к стене, как раненый зверь. Она не могла выпрыгнуть в окно, она не могла выбежать из комнаты. Могла только плакать и бить кулаками в стену. Больно не было. По крайней мере сразу. Остановила ее только кровь на стене. Увидев несколько мелких капель, девочка сползла на пол и осталась там до утра.

2.

Сон пришел только под утро. Тогда Катерина вошла в комнату.

– Собирайся, тебе в клинику.

Она сказала это так, словно ночью ничего и не произошло. И Алиса начала даже сомневаться в том, что память ее не подводит. Быть может, это просто был яркий сон. Тогда почему так сильно болят руки? А на внутренней стороне красуются длинные параллельные кровоподтеки, словно страшный большой зверь царапал ее. А костяшки пальцев вздулись и покраснели. На стене остались пятна коричневого цвета.

Нет, это был не сон.

Алиса хотела запротестовать, сказать, что никуда не поедет. Но ни единого звука не сорвалось с ее губ. Рано или поздно, она всё равно сбежит отсюда, найдет какой-нибудь автобус. В мире много разных автобусов, и все они ездят в разные стороны. И неважно, в какой стороне оказаться, главное, чтобы подальше отсюда. Найдет тот самый дом с ключом под камнем. И спрячется там от всего мира.

Кто-то сказал: ключ под камнем будет ждать тебя всегда…

Голова раскалывалась из-за отсутствия крепкого сна. Алиса умылась, немного причесалась, посмотрела на себя в зеркало. Впервые она осознала, что ей не нравится собственное отражение. Понятия красоты ей были еще недоступны, но она могла сравнить саму себя настоящую с собой прежней. Черные круги под глазами, высыпавшие прыщики на лбу. Всего этого еще месяц назад не было.

Наверное, так влияет на нее дневной свет. Но если это та самая болезнь, то действует она слишком медленно. Пусть бы лучше солнце испепелило ее дотла.

Мать привезла ее в клинику, но сама не пошла, сказала, что нужно отлучиться по делам. Снова кричащие люди, они размахивали своими руками. А один даже плюнул Алисе в лицо, когда та проходила мимо.

Люди в белой униформе смотрели на нее всегда по-разному: кто-то улыбался и был любезен, а кто-то смотрел с явным отвращением, будто бы здесь воняло. Здесь и правда стоял очень тяжелый запах. Не такой, как в норе. Этот запах был резким. Запах таблеток и мучений.

Алису по обыкновению завели в палату и усадили на стул. Иной раз она так и сидела весь сеанс терапии. Молча. Никто к ней не подходил, никто не работал. Люди сновали туда-сюда. Но она не могла уйти, она должна была отсидеть всё время. Потом приезжала Катерина и ставила подпись на бумажке.

Но так было даже лучше. Так Алиса чувствовала себя спокойнее. Никаких вопросов, повторяющихся снова и снова, никаких нравоучений. Ей хотелось читать, заниматься математикой или…

Девочка услышала музыку. Она доносилась откуда-то из глубины здания, проникая в коридоры, тихо пробираясь в палаты, щекотала кожу Алисы. По рукам поползли мурашки. Алиса поднялась и на цыпочках – как будто здесь кто-то мог услышать ее шаги – прокралась к коридору. Приоткрыв дверь она, как воришка, огляделась по сторонам. Никого не было. Тогда она последовала за звуком.

Это было фортепьяно. Старое, черное, на нем красовалась надпись «Беларусь». За пианино сидел мужчина с тонкими смуглыми пальцами. Клавиши были пожелтевшими, но звук издавали громкий, четкий. Девочка сама не заметила, как близко приблизилась к незнакомцу. Она, не осознавая своих действий, как завороженная, прикоснулась к клавишам – и тут же звук оборвался. Незнакомец удивленно посмотрел на нее. В выражении его худого смуглого лица с запавшими глазами не было страха. На вид ему было столько же, сколько и папе. Вот только он был значительно выше и тощее.

– О, а я тебя знаю, – сказал мужчина, улыбнувшись. Зубы его ярко контрастировали с остальной внешностью. Они были удивительно белыми и ровными. Улыбка была обаятельной. – Ты та девочка из газет. О тебе тут все говорят.

– Правда? – спросила Алиса, даже не зная, зачем. Ведь ответа на этот вопрос она не ждала. В этом мире люди часто задавали такие вопросы. И в сущности ей было всё равно на газеты или новости.

Мужчина утвердительно кивнул. Он не сводил с нее своих серых пронзительных глаз, а девочка не сводила взгляд с клавиш. Она снова огляделась по сторонам. Странная палата. Просторная, на полу покрытие в виде елочки. Она скрипела под ногами.

Девочка нажала на клавишу, и та издала басовитое «До».

– Умеешь играть? – спросил мужчина.

Алиса быстро закивала головой.

Умею! Умею! Умею!

Он, мужчина-пианист, пригласил ее присесть рядом с ним. Девочка присела, занесла кисти рук над клавишами и замерла. Весь мир, казалось, замер, остановился, впал в кому. Она опустила пальцы, и по клинике разнеслось «Письмо к Элизе». Тонкое, плавное исполнение. Музыка заняло всё пространство, проникала сквозь ее пальцы, ходило по крови. Лоб девочки вдруг разгладился, лицо стало светлее. Потому что она улыбалась. Закрыв глаза, она безошибочно угадывала нужные клавиши. Удивительной природой памяти обладает человеческое тело!

Внезапно боль пронзила ее руки. Кто-то с силой закрыл крышку пианино, намеренно прищемив ей руки. Она взвизгнула и убрала их. Женщина в белом халате с измученным серым лицом смотрела на Алису из-под стекол очков в роговой оправе. Это она сделала ей больно. Женщина перевела взгляд на тощего мужчину-пианиста.

– Вы разве не должны сейчас быть в палате, Георгий Петрович?

Георгий Петрович улыбнулся своей самой снисходительной улыбкой.

– Да вот я шел…

– Так идите. Не задерживайтесь. А то пианино вам не видать еще на месяц.

Улыбка сползла с его лица. Он слегка придвинулся к Алисе и вздохнул. Затем быстро встал и ушел. Теперь Алиса осталась наедине с этой женщиной. Еще одной из многочисленных. Девочка больше не запоминала их лица, голоса и имена. Это без надобности.

– Так ты у нас тоже музыкант? – насмешливо спросила женщина. Алиса не ответила. Она продолжала растирать руки. – Не волнуйся, здесь у нас много таких. И музыканты, и художники, и поэты, – женщина сделала паузу. – А Георгий Петрович – человек и вовсе особенный. Его главный талант – маленькие девочки… Понимаешь?

Нет, Алиса не понимала.

– Вставай, пошли, – приказала женщина и небрежно взяла девочку под руку. Царапины отозвались болью.

Психиатр осмотрела Алису в палате. Увидев кровоподтеки и вздувшиеся костяшки, она нахмурилась, но ничего не сказала. Что-то записала в журнал. И снова те же вопросы, снова те же советы…

Что я должна ответить им, чтобы они отстали от меня? Что?..

– Твоя мама сказала, что ты продолжаешь называть человека, который держал тебя в плену, «папой».

В плену… Папой…

Словно они задавали вопросы про какое-то кино. Кино, которого Алиса никогда в жизни не смотрела.

– Да, у меня есть папа, – ответила она. – Нет, я никогда не была в плену.

Женщина снова покачала головой и что-то написала в журнале.

– Откуда эти следы? – она кивнула на руки Алисы.

Девочка посмотрела на свои руки так, будто видела их впервые.

– Я злилась, – сказала она.

– На что?

Девочка опустила ресницы.

– Мне было страшно.

– Тебе было страшно, поэтому злилась? Почему тебе было страшно?

Мне всегда страшно, даже сейчас.

– Она испугала меня.

– Кто?

– Ночная… ведьма.

Эти слова слетели с языка Алисы, точно отравленная вода. Врач смотрела на нее из-под очков долго и упорно. Как будто так могла бы прочитать пациентку, словно открытую книгу. Затем глубоко вздохнула и принялась что-то долго писать.

3.

И когда ад этого дня завершился, Катерина услышала заключение:

– Думаю, дело обстоит так. У вашей… у девочки то, что мы называем «расщеплением». В ее мире существовало два объекта: хороший объект тот, кого она называет «папой». Очевидно, это человек, который за ней ухаживал и проявлял ласку. Второй объект – воплощение зла. Злая ведьма. Человек тот же, но отношение другое. Скорее всего, он наносил ей увечья различного характера.

– Злая ведьма?

– Да, она сказала, что ночью к ней приходила злая ведьма и оставила отметины на руках.

Катерина побледнела.

– Не волнуйтесь, никто не приходил. Ее психика травмирована очень сильно. Это ее фантазии. А отметины на руках она оставила себе сама.

– И сколько еще это всё продлится?

Врач стыдливо поправила очки, хотя с ними и так было всё в порядке.

– Нельзя сказать точно, но мы будем работать.

Катерина отмахнулась от этих слов, как от назойливой мухи.

– Хватит мне рассказывать всё это! Делайте свою работу.

Алиса, сидя в машине на сиденье – всегда на заднем – смотрела на выражения лиц людей. Если бы только она могла говорить на их языке, она бы рассказала всё, что чувствует. Но, увы, слова были те же, а смысл иной.

И всякий раз мысленно она повторяла тот самый номер. Когда-нибудь она осмелится и наберет его.

А пока оставалось смотреть на грязную серую осень за окном, быстро сменившуюся на такую же грязную зиму. Первый снег пошел в ноябре. Алиса даже осмелилась выйти из дома, чтобы попробовать снежинки на вкус. Мать строго-настрого запретила ей высовываться к фронтальной части дома. Там ее могли увидеть соседи и еще кто-нибудь. Небо с летящими из него снежинками завораживало. Нет, это не снег стремительно падает прямо тебе на лицо, это ты летишь, словно Супермен, рассекая воздух. Летишь вверх всё быстрее, пока не начинает кружиться голова!

И Алиса начала кружиться вместе со снегом, высунув язык. Потеряв равновесие и упав на спину, она тихо засмеялась. Смеялась она теперь очень редко и совсем беззвучно. Папа говорил, что настоящие леди всегда смеются беззвучно, слегка прикрыв рот рукой. Но теперь папы тут не было. И впервые эта мысль не испугала Алису. Было так тепло и приятно просто лежать на спине и смотреть на снег.

Катерина ухаживала за мужем в их спальне, так что не могла видеть причуд своей названной дочери. Но как только она вышла на крыльцо, сердце вдруг сжалось в комок. Девочки нигде не было. Впервые она почувствовала трепет и тревогу, как в тот самый день. Под ложечкой засосало. Взгляд упал куда-то вниз. Там темнело пятно в форме ангела. Это Алиса лежала.

– Что ты делаешь? – закричала женщина и подбежала к Алисе. – Зачем лежишь на холодной земле?

Она быстро поставила девочку на ноги и, не отдавая отчета своим действиям, начала отряхивать ту, как делала бы это с родной дочерью… Затем опомнилась. Толкнула девочку к крыльцу, та едва не полетела носом в землю.

– Займись лучше делом!

Алиса еще раз взглянула на снег, и приступ гнева охватил ее сердце. Снова это чувство, с которым нельзя было бороться, нельзя было усмирить. Оно, как огромный доисторический зверь, поднималось из глубины, разрушало всё на своем пути.

– Чем?! – закричала Алиса прямо в лицо женщины. – Чем я должна заниматься? У меня нет книг, нет компьютера! Я хочу домой! Домой!

Катерина в ужасе смотрела на раскрасневшееся маленькое лицо этого подростка. Испугавшись, что их могут услышать соседи, она быстро затолкала мерзавку в дом.

– Ты смерти моей хочешь, да?

– Да! – закричала Алиса. И это была правда.

Схватив подростка за руку, Катерина привела ее в гостиную, бросила ей тряпку.

– Мой пол! Хоть это ты умеешь?

Тряпка упала к ногам Алисы, но она не повела даже бровью. Теперь этот напуганный зверек не выглядел так невинно. Алиса взяла в руку хрустальную вазу. Ту самую, которую не так давно они «чистили». Размахнувшись изо всей силы, она запустила вазу в стену, представляя себя олимпийской чемпионкой. Стеклянные, прозрачные, чистые осколки звонко разлетелись в стороны.

Женщина ахнула и прикрыла руками лицо. Алиса только удивлялась, сколько эмоций может выражать человеческое лицо. Актеры в кино, конечно, умели это делать. Но люди в реальной жизни не играли. Ужас, который отразился в глазах женщины, мог бы быть тем же ужасом, что она испытала двенадцать лет назад. Катерина упала на колени перед осколками и заплакала. Она что-то бубнила себе под нос, шептала. Пыталась соединить кусочки, как мозаику, но ничего не выходило.

Ярость исчезла. В воздухе осталась только взметнувшаяся пыль. Вот так было всегда. Она приходила из ниоткуда и исчезала. Теперь можно было скрыться в своей комнате. Взять книгу, которую Алиса читала уже раз сто, и исчезнуть для мира.

– Ничего, – прошептала женщина сквозь слезы. – Все знают, что ты больная.

Но болезнь давно ушла…

– Они сказали, что у меня нет болезни.

Женщина зловеще заулыбалась.

– Нет, конечно. Вот только я могу делать с тобой всё, что захочу.

Катерина кивнула на руки Алисы, напомнив о царапинах, которые почти прошли. Девочка выбежала из гостиной и заперлась в тюрьме, звавшейся ее комнатой. Залезла под кровать. Места там почти не было, и жутко воняло пылью. Нос зачесался, и девочка громко чихнула. Но покинуть эту маленькую нору не решалась до самого утра.

4.

Декабрь лежал голый, как брошенный младенец. И правда снова оказалась не такой яркой, как на картинах. Снега почти не было, часто шел холодный мелкий дождь.

Запах, пробудивший утром Алису, вызвал тошноту. Не потому, что он был неприятным, а потому, что напоминал о чем-то… Запах – лучшая машина времени. Ты можешь устроиться в ней на пассажирское сиденье и отправиться в путешествие.

Но только это путешествие не показалось Алисе приятным. Она цеплялась за едва уловимые ниточки, которые тут же рвались. Она встала, чувствуя себя разбитой. Голова болела. Запах вёл ее вниз по лестнице прямо на кухню. Девочка встала в дверном проеме. Что-то с сухим шорохом двигалось в сковородке, которой ловко управляла Катерина. Женщина посмотрела на подростка, ее взгляд спустился по тонким длинным ногам.

– Носки надела бы. Холодный пол, – сказала женщина. Это редкое, но такое необходимое проявление заботы нравилось Алисе. Порой она ловила себя на мысли, что с нетерпением этого ждет.

– Что это? – Алиса осторожно сделала шаг, пытаясь заглянуть в сковороду.

В уголках губ матери заиграла едва заметная улыбка. Увидеть ее мог только проницательный человек. И Алиса увидела.

Катерина выключила огонь. Ее глаза наполнились мечтательной задумчивостью.

– Дочка очень любила их. Ни дня не могла без них прожить. Приходилось все грядки засаживать тыквой.

Улыбка снова померкла. На ее место пришла грусть. Женщина посмотрела в кухонное окно. Вид его как раз выходил на маленький огородик. Земля давно была бесплодной. Летом всё зарастало сорняками.

Алиса подошла еще ближе. Чистые белые семечки остывали на горячей сковороде. Запах здесь был еще сильнее, но уже не вызывал тошноты. Она протянула руку, чтобы взять одну, но Катерина быстро накрыла сковородку полотенцем.

– Горячо! Не трогай. Умойся и оденься к завтраку.

Потом она, убираясь в кухне, что-то снова бубнила себе под нос. О том, как она устала, как ей всё надоело, как ей тяжело. И всё же этот запах не давал покоя… Алиса рухнула на незаправленную кровать и долго смотрела в потолок, силясь справиться головокружением. Комната кружилась в медленном вальсе. А когда девочка закрывала глаза, белые кролики снова вылезали из нор. Иногда кроликов было совсем мало, а иногда, вот как сейчас, целые полчища, будто тараканы, разбегались во все стороны. Главное, не пытаться их поймать, иначе можно провалиться в долгий сон, похожий на кому. В такие моменты Алиса никак не могла прочувствовать время. Когда она открыла глаза, комната перестала вращаться, но на часах было уже одиннадцать утра. Значит, она лежала вот так три часа.

В доме было тихо. Слышалось мерное тиканье настенных часов. От него можно было сойти с ума. Алиса заглянула во все комнаты, но никого не нашла. Должно быть, Катерина повезла отца в реабилитационное отделение. Теперь она могла зайти в кухню, заглянуть под полотенце.

Тыквенные семечки…

Она взяла одно и надкусила зубами. Удивительно, как она могла знать это? Скорлупа звонко хрустнула. Теперь своим языком девочка подцепила семечко и начала жевать. Сначала медленно, потом быстрее. Вкуснее этого она не пробовала в своей жизни ничего! Такой сладковатый терпкий вкус! За одним семечком последовало второе, третье, четвертое.

И вдруг Алиса увидела кухню, но совсем иначе. И весь дом выглядел иначе. Здесь было много света, яркие обои. И еще смех. Она увидела маленькую девочку. Эта девочка, как бесплотный дух, так же тягала семечки и громко смеялась. Она была до боли похожа на ту девочку из объявления, которое показывал майор.

Пропал ребенок…

Она была так близко, казалось, можно схватить ее за руку. Почему она здесь, в этом доме?

Почему я здесь?..

Алиса выбежала из кухни, пробежала в гостиную, увидела телефонный аппарат. Схватила трубку и попыталась набрать номер. Тишина. Провод кто-то вырвал и спрятал.

Глава 19.

Все кошки серы

1.

Она больше не пыталась сбежать. Хватало и редких ночных выходов. Теперь она знала, как пахнет лето. Совсем не так, как зима. Запах норы казался ей всё более мерзким, отталкивающим. С каждым разом возвращаться было всё сложнее.

А тут еще и зубы начали шататься. Проснувшись однажды утром, она провела языком по зубам и почувствовала, как один из них пошевелился. Не понимая, что происходит, девочка закричала от страха. Этот животный инстинктивный страх, когда ты понимаешь, что с твоим телом что-то не так. Она потрогала свой зуб пальцами и убедилась в том, что он действительно двигается. Закричала и метнулась по лестнице вверх, начала барабанить в крышку. Но папа пришел с завтраком только спустя час. Теперь белые дорожки виднелись на щеках девочки от слез.

Профессор тут же поставил поднос на пол.

– Что случилось, дочка? Что?

– Смотри!

Девочка в отчаянии показала папе верхний зуб, нетвердо державшийся на своем месте. Профессор громко рассмеялся и объяснил, что это совершенно нормально. Ее молочные зубы выпадут, а на их месте вырастут новые и красивые.

– Неправда! Ты врешь!

В последнее время она очень часто обвиняла папу во лжи. Тогда он купил ей энциклопедию. Он, конечно, не хотел рассказывать девочке, откуда берутся дети. Но уж если придется рассказывать про молочные зубы, придется рассказывать обо всём.

Девочка доверяла книгам больше, чем своему папе, и это расстраивало профессора.

– Здесь написано, что зубы выпадают от шести до десяти лет. А мне только три, – девочка снова заплакала.

Как он мог так глупо просчитаться? Как мог забыть об этом?

– Но ты другая. Ты девочка, которая растет в специальной норе, забыла? Поэтому ты и развиваешься быстрее.

Казалось, это объяснение подействовало. Она нахмурилась, но перестала плакать. Нужно было принести воды и мыла. Иногда он переставал помнить о том, что девочку нужно купать, а она и не требовала. Она ведь даже не понимала такой необходимости.

Иногда, правда, Алиса ощущала, как всё ее тело начинало чесаться. Особенно голова. Но не придавала этому значения.

Девочка увлеченно смотрела на картинки в энциклопедии, снова и снова пытаясь отыскать хотя бы какое-то упоминание о своей болезни. Она, конечно, всё еще спала с потрепанным журналом, где на обложке в камеру смотрел уставший темноглазый мальчик. Но теперь этого было мало. Она задавала много вопросов, отвечая на которые профессору приходилось выдумывать много лжи.

В книге было написано, что на человеке обитает много бактерий, плохих и хороших. И если не убивать плохих, они, в конце концов, убьют человека. Это не на шутку испугало Алису. Теперь она требовала воду и мыло каждый день. Профессору было тяжело таскать так часто воду, и он, чтобы не слушать капризы ребенка, иногда не приходил к ней по полдня. Девочка задавала всё больше и больше вопросов, хотя книга была создана для того, чтобы на них отвечать.

Много раз профессор порывался выкрасть энциклопедию, уничтожить ее, но при каждой попытке становилось только хуже. Девочка впадала в настоящую истерику. Давно ушло то время, когда она была маленькой и покладистой. По всему выходило: чем больше он ей позволял, тем больше она требовала.

Он устал. И когда чувствовал, что не справляется, приносил в погреб много еды и воды, а сам исчезал на несколько дней.

Иногда он тосковал по одиночеству, хотя и живы в памяти были те времена, когда оно сводило с ума. Так же ты заводишь собаку, а когда она надоедает, просто отпускаешь ее с поводка.

Зубы по одному выпадали. Профессор помогал расшатывать их, чтобы было легче достать. Десна порой опухали и кровоточили, тогда папа покупал антисептики и обезболивающие, чтобы помочь девочке. На месте выпавших зубов проглядывали новые, белые, аккуратные. Теперь он должен был научить девочку чистить их. Порой он задавал себе вопрос: зачем?

А что дальше?..

Научи ее чистить зубы, брить ноги, пользоваться косметикой. А дальше что?..

Какой смысл во всём этом?..

Он упорно отгонял от себя эти мысли. В конце концов, рано или поздно придется ответить на эти вопросы. Но не сейчас. Сейчас он позволил Алисе подниматься в дом, чтобы самой купаться в ванной. Еще год назад мысль об этом была похожа на фантастический триллер. Но не сейчас.

Он устал. Завязывал ей глаза и вёл за руку, накрыв пледом.

– Это защитит тебя от дневного света. Иначе ты погибнешь.

Сначала она протестовала. Страх был сильнее мыслей о бактериях на теле. Как странно, бывает, устроен человек. Не так давно она сама подняла крышку и вышла из норы. А теперь до ужаса боялась. И всё же врожденное любопытство победило. Профессор был уверен еще вот в чем: девочка обладала врожденной храбростью, но не безрассудством, подобно тому, которым обладают мальчишки. Нет, она была слишком умной, чтобы противостоять опасности, но осторожной, чтобы понимать свою слабость.

Он мыл ее, не снимая повязки с глаз. Просто набирал горячую ванную, затем мылил волосы, кожу. Тело маленькой девочки не смущало его и не вызывало никаких потаенных желаний. Она была беззащитным ребенком, которого он спас. Всё остальное не имело значения.

Этот мир погряз в пошлости и разврате. Никто никогда не сможет понять его. Никто не сможет принять его безусловную любовь к этой девочке. Он свято верил в чистоту своих чувств.

Нет, она не была его рабыней или пленницей. Профессор просто спасал ребенка от ужасов мира, от плохих людей. Он и сам искренне поверил в историю, рожденную воспаленным сознанием, солнцем ослепившим его тем самым утром.

Ты видел девочку на дороге. И солнце здесь не при чем. Ты надавил на педаль газа. Ты хотел этого. Скажи, ведь ты хотел этого.

Слушая этот предательский голос в своей голове, профессор, как и его маленькая пленница, закрывал руками уши. А если голос не уходил, начинал мычать, лежа в одинокой холодной постели. Простыни становились мокрыми, когда он вертелся на них, пытаясь уснуть.

Он всё сделал правильно. Вот только выводить девочку было риском, на который профессор пошел так безрассудно. Соседи прятались за высокими непроницаемыми заборами, слушали музыку собственных мыслей, упивались своей отрешенностью. Но даже у заборов есть уши, а у мыслей есть сквозные дыры.

Папа, ты любишь меня?..

Один этот вопрос перечеркивал все страхи, заставлял сердце биться, причинял боль и удовольствие. Он не мог отказать ей в ночных прогулках, он не мог отказать ей в теплой ванне. Пусть они останутся вдвоем под прицелом целого мира. Они будут стоять на шатком мосту, протянувшемся через бурную рокочущую реку. И со всех сторон надвигаться будут хищники, люди, скалящие пасти, оборотни. Но он не отдаст свою девочку, как сделал это однажды с той, другой.

Эту не отдаст. Сожмет ее крепко в объятьях и сиганет с этого моста. Холодная вода зальет их глаза, вонзит острый кинжал в сердца, а потом останется одна только любовь.

Любовь…

2.

Темнота всегда окружала ее. И теперь в темном углу что-то издавало жалобные пищащие звуки. Это был котенок, которого подарил папа на четвертый день рождения. Крошечный зверек был похож на маленького плюшевого серого медведя.

Алиса была так шокирована, что спряталась за стеллаж с книгами. Она плакала и топтала бетонный пол ногами, не веря своему счастью. Котенок же, сжимаясь от страха, нюхал воздух и жалобно пищал. Профессор не на шутку взволновался. Реакция девочки оказалось совсем не той, на которую он рассчитывал.

– Папа, папа, папа! – плакала Алиса. Она всё терла и терла свои глаза, будто туда попал сладкий сон, от которого она никак не могла избавиться.

Видеть живого настоящего котенка здесь, в норе – настоящая фантастика. Она видела животных на картинках в книгах, в фильмах. А еще видела их в своих снах. По большей части кроликов.

– Тебе не понравился подарок? – в ужасе спросил папа.

– Понравился! Понравился! – заскулила девочка, но не перестала плакать.

– Так подойди к нему. Погладь.

Он отчаянно хотел, чтобы Алиса снова обрела желание находиться в погребе. Чтобы она забыла о внешнем мире, звездах, забыла о ванной. Он снова хотел всецело обладать ею. Хотел стать ее Богом. Нора – единственный смысл ее существования. Только так он мог прекратить свои ночные страдания, только так мог избавиться от бессонницы. Еще один сложный год прошел.

Профессор чувствовал, как силы покидают его. Эйфория, охватившая его тогда, исчезла, оставив после себя медный привкус крови. Горечь, которую невозможно перебить шоколадными конфетами.

– Смелее, а то котенок замерзнет.

Алиса вытерла слезы и широко открыла глаза. Маленький комочек делал несмелые шаги. Они обе были похожи на испуганных зверьков. Два маленьких потерянных детеныша. Теперь они обрели друг друга. Алиса встала на четвереньки перед котенком, давая ему хорошенько себя рассмотреть. Как удивительно всё-таки человек похож на животное! Не говори ему о том, каким он должен быть, и все животные инстинкты в нем заговорят, начнут властвовать, диктовать свои правила. И это не так уж плохо.

Наконец, девочка осмелела и взяла котенка на руки. Вислоухая головка прижалась к теплому телу Алисы. Девочка засмеялась, но в глазах всё еще стояли слезы. Нет, это не фиалки: холодные, безмолвные, обезличенные. Они ни в какое сравнение не шли с живым настоящим котенком.

– Папа, от нее так пахнет!

Девочка зарылась носом в шерсть кошки и вдыхала аромат. Теперь она запомнит этот запах на всю жизнь, и ничто с ним не сравнится. Запах живого настоящего существа. Животные пахнут не так, как люди. Человек всегда вынужден скрывать свое лицо за маской, а свой настоящий запах в подделках. И всё лишь для того, чтобы убить в себе животное, не в силах смириться со своей природой.

Но что-то в запахе этого зверя было еще. Что-то едва уловимое. Такое чувство нахлынуло на Алису, когда она съела тыквенных семечек, когда она увидела конфету в серебристой обертке.

Когда видела сны о кроликах…

Это чувство, которое можно назвать только на французском языке. А Алиса не знала французского.

Это уже было. Я видела это…

Но она ничего не сказала папе. Ведь ощущение это было сладостное, как первое прикосновение свежего зимнего воздуха. И папа, пребывая в незнании, был счастлив.

– Как ты ее назовешь? – спросил он.

Вопрос этот поверг девочку в очередной шок. Конечно! Как могла забыть? Она должна дать котенку имя. Такое приятное чувство, словно ты рождаешь что-то на свет.

– Может, Крошка? – предположил он.

– Нет! – запротестовала девочка. Она хотела выбрать что-то особенное, необычное, яркое.

Она думала долго, затем отвлеклась, играя с котенком. Привязала фантик к ниточке и бегала по всему погребу, забыв обо всем на свете. Хохотала так, что у профессора зазвенело в ушах.

– Бонни! – внезапно выдала девочка. – Назову ее Бонни. Можно, папа?

Мужчина пожал плечами и одобрительно улыбнулся: Бонни, так Бонни. Он сказал, что ему нужно уехать на работу. Вернется он поздно вечером. Девочка кивнула, но по всему было видно, что ей всё равно.

Опять этот острый кинжал вонзился в сердце.

Разве ты не этого хотел? Разве не об этом мечтал? Чтобы она была поглощена норой.

Но она не слышит тебя, не видит. Ты больше не ее Бог.

От этого жуткого голоса в голове становилось только хуже. Сидя за рулем машины, он ярко представлял, как берет котенка и сворачивает ему шею. Теперь ты только моя. Хватит книг, фильмов и игр. Хватит музыки и танцев. Теперь ты только моя.

Но каждый раз в этой фантазии свернутой оказывалась не шея котенка, а шея Алисы. Девочка подросла, черты ее лица немного вытянулись, волосы и глаза потемнели. Но она всё еще была его любимой малышкой.

И от этих ужасных картинок, у него сводило мышцы. Он вынужден был остановиться у обочины дороги, чтобы отдышаться. Теперь он сидел в темном душном подвале. Это он был заложником случившегося. И теперь не знал, как выбраться оттуда. А может, свернуть на ту дорогу, которая ведет прямо в милицейский участок? Ворваться туда и попросить наказания. Рассказать про девочку в погребе.

Наказать за что? Разве ты совершил что-то дурное?

Нет, конечно. Вот и внутренний голос вернулся в привычное русло рассуждений. Он не преступник. Всю жизнь он делал так, как хотели другие. А последние годы, несмотря на все сложности, он был по-настоящему счастлив. И никто не отнимет у него этого счастье.

Профессор завел мотор своей новой неприметной машины. Мотор недовольно затарахтел, под колесами поднялась пыль.

3.

Папа научил Алису ухаживать за кошкой, мыть ее туалет, чистить шерсть. Девочка охотно принялась за новые обязанности. Вот только к тяжелому запаху грязного погреба теперь еще примешался запах кошачьих лотков. Всякий раз, когда профессор спускался вниз, он морщился, а к горлу подкатывала тошнота.

Девочка тоже чувствовала запах, но ее обоняние быстро ко всему привыкало. Теперь она отказывалась выходить наверх.

– Я боюсь, что со мной что-то случится, и Бонни останется одна.

Профессор не убеждал ее в обратном. В конечном счете именно этого он и добивался. Трепетное отношение девочки к животному было хорошим знаком. Хорошая девочка. Хороший папа. Хорошая, правильная жизнь.

– Папа, – сказала она, решая квадратное уравнение. – Я теперь знаю, кем хочу стать.

– В смысле? – спросил профессор.

– Когда вырасту, – ее большие медовые глаза уставились прямо на него. И как бы говорили: какой ты глупый!

Эти два слова заставили его сердце колотиться.

Когда вырасту…

– Кем же? – он не подал вида.

– Айболитом, – со всей своей детской непосредственностью ответила девочка.

Профессор поднял руку и прикоснулся к остаткам своих волос. Взял один между пальцами и выдернул. Стало легче.

– Ветеринаром?

– Ага.

Не станешь, не станешь, не станешь…

Его глаза быстро забегали. Он смотрел то направо, то налево, но ничего не видел.

– Может быть, – отрешенно зарезюмировал профессор.

Девочка снова посмотрела исподлобья. Он уже хорошо знал этот взгляд. Алиса испытывала недовольство его ответом. Ее тело росло, а вместе с ним и ее душа, ее мыли и поведение. Всё больше и больше она приобретала черты обычного человека. И это злило папу.

Он сглотнул твердый комок, вставший поперек горла, как горькая пилюля. А потом сказал:

– Если ты вырастешь.

Почему иногда ему так хотелось сделать ей больно? Ведь он так сильно любил свою малышку. Наверное, это какой-то древний инстинкт, заложенный в человеке: делать больно тем, кого любишь. Это ненасытное стремление всецело обладать кем-то живым. Так, когда ты покупаешь собаку, то ожидаешь от нее полной покорности. Но если собака оказывается строптивой и кусачей, ты либо растаптываешь ее волю, либо выбрасываешь на улицу.

Нет, человек не допускает мысли о том, что не в состоянии властвовать над природой. Над природой чужой души.

Лицо Алисы исказила гримаса отчаяния. Девочка была на грани слез, но научилась контролировать их. Словно бы уже хорошо знала, что такое манипуляция, и не поддавалась этому. Быть может, накопленная злость хлынет потом стремительным потоком, зальет всё вокруг. И тогда они оба утонут.

И от этой мысли профессору почему-то становилось хорошо. Хорошо, когда всё заканчивается.

Для нее дни стали бежать быстрее. Для него – тянулись мрачными длинными коридорами, в которых не было выхода. Сейчас он ощущал себя примерно, как тогда, когда умерла его дочь. Ходить на кладбище было всё сложнее. Он пропустил уже вторую Пасху подряд. За это бывшая не могла его простить. Если бы она только могла заглянуть внутрь его сердца, то поняла бы: он оставил всё прошлое там, где ему самое место.

Лето не доставляло теперь ему такого удовольствия, как раньше. Смотреть на звездное небо было больно. Эта странная хандра накатила внезапно и не отпускала.

Алиса нашла утешение в кошке, не бросалась ему на шею, не говорила ласковых слов. Ему казалось, она всё чаще смотрит на крышку погреба. Стоило бы сделать то, что он планировал с самого начала. Купить металлическую дверь и большой стальной замок. Правда, с того самого раза Алиса больше не пыталась сбежать. Она примирилась со своей судьбой. Или так только казалось.

Было в этом во всем что-то таинственное, непостижимое. Иногда она долго рассматривала его лицо, как будто пыталась мысленно что-то передать. И ему становилось не по себе. Что варилось в этой маленькой головке на тонкой бледной шее? Как хотелось взять ее за плечи и потрясти, чтобы оттуда высыпались все секреты.

Да, она научилась скрывать свои мысли. И это в девять лет! Между ними пролегла целая пропасть.

Я буду ветеринаром. И ты мне не помешаешь…

Вот, что говорил ее взгляд.

Ты мне не помешаешь…

Нужно было что-то сделать.

Снаружи послышались чьи-то шаги.

Глава 20.

Вопль

1.

Фотограф попросил держать голову прямо. Но Алиса упорно не хотела поднимать подбородок. Она опускала ресницы. Фотограф отчаянно вздыхала, подходила к девочке, аккуратно приподнимала голову.

– Подними глазки и смотри в камеру, хорошо? Только секунду – и всё!

Но стоило только фотографу отойти на пару шагов, как глаза и подбородок Алисы снова опускались.

Никто не мог понять, что стоило ей только посмотреть в этот круглый черный зрачок, как всё тело начинало сотрясаться, мелкая дрожь прошибала до самых костей. Ее, точно маленького ребенка, убеждали, что «вылетит птичка». И это очень злило. Она прекрасно знала, как работает фотоаппарат. Никаких птичек в нем не было. Только яркий белый свет, ослепляющий на мгновение. Журналисты делали это много раз. Снова и снова.

– Ты не получишь паспорт, если не сядешь прямо, – холодным голосом произнесла мать.

Этот голос заставил Алису поежиться еще сильнее. Фотограф недовольно посмотрела на женщину, как будто та лезла со своими советами в интимный процесс.

– Ты когда-нибудь фотографировала? – спросила девушка. На ум ей вдруг пришла одна идея.

Алиса, наконец-то подняла глаза.

– Нет, – неловко ответила девочка.

– Какой в этом смысл? – простонала Катерина.

Фотограф сделала резкое движение рукой, как бы говоря: «Помолчите!».

– Хочешь, попробовать?

Глаза девочки мгновенно просияли, она открыла рот, как птенец, ожидающий завтрака, и произнесла робкое «да». Фотограф воодушевленно вручила ей камеру, а сама села на место модели. Алиса теперь выглядела смело и решительно – совсем другой человек. Она встала поодаль, прицелилась, как профессионал, и щелкнула. Затем еще раз. И еще раз.

– Смотри-ка! Здорово получилось! – работница ателье не лукавила. – Кем ты хочешь стать? Может, фотографом?

Девочка задумчиво пожала плечами. Она всё еще мечтала стать ветеринаром, как когда-то… Но не осмелилась рассказать об этом незнакомой девушке.

Теперь они вовсе не обращали внимания на женщину с темными волосами, наблюдавшую эту трогательную картину. Жаль, но картина эта ее не умиляла.

– Хочешь теперь ты побыть моделью? – спросила фотограф.

Алиса закивала головой. И теперь она села ровно на стул, подняла голову, открыла глаза и улыбнулась. Улыбка эта была прекрасной и искренней. Теперь тело ее расслабилось, словно кто-то оборвал натянутую струну.

Она получила четыре фотографии и с восхищением разглядывала их. На нее смотрела девушка с улыбкой и темными волосами до плеч. Ей нравилось то, что она видела. Эта девушка выглядела совсем иначе в зеркале, когда Алиса смотрела на нее по утрам.

Получив паспорт, Алиса не могла выпустить его из рук. Женщина в паспортном столе широко улыбалась и говорила:

– Теперь ты полноценный член общества.

Общества…

От этого слова веяло чем-то взрослым, настоящим, но в то же время оно, как и мысль о солнечном свете, наводило ужас.

Ты никогда не сможешь жить наверху, в обществе. Никогда, запомни.

И ей вдруг стало грустно. Впервые ее вера пошатнулась. Ее единственным Богом в этом мире был страх. И она верила в него со всем отчаянием. Отказаться от этой веры было похоже на попытку дышать в космосе.

У меня есть паспорт, у меня есть паспорт…

У нее был свой идентификационный номер. Что он значил?

Ты никак не изменилась, дочка. Ты всё та же. Ты моя малышка. Ты навсегда останешься в норе.

И этот внутренний голос успокаивал, утешал. Она снова зарывалась в нору, закрывалась в скорлупе. Ей было уютно и тепло в своем прошлом, там было безопасно. И в этих ощущениях она не замечала, как бежало время. Пробегали мимо деревья и здания, люди на тротуарах. Она сидела в машине. Сыпал мелкий снег. Снаружи было холодно, снег резал щеки, приходилось прикрывать ресницы.

– Зайдем в торговый центр, – сказала Катерина.

Алиса никогда не ходила в торговые центры. Психиатры запрещали ей появляться в местах скопления людей. Да она сама и мысли об этом не допускала. Но мать не позволила ей сидеть в машине и ждать.

– Не хочу, чтобы с тобой тут что-то случилось, – сказала она.

Как будто до этого ее волновало, что станет с Алисой. Как будто это не она приходила по ночам и оставляла кровавые следы на теле Алисы. Как будто не она в порывах внезапной ярости обрушивала проклятия на девочку.

– Пошли.

Катерина взяла Алису за руку, и со стороны могло показаться, что они любящая пара: мать и дочь – идут покупать подарки родным к Новому году.

В это время улицы уже украсились разноцветными огнями, в торговых центрах высились искусственные ели, люди спешили поскорее домой, чтобы выпить горячего чаю и провести время с семьями.

Для Алисы это ничего не значило. У нее никогда не было праздника огней, елочных игрушек и запаха хвои. В памяти не возникали картинки, которые люди помнят всю жизнь.

Дети разворачивают подарки, мама и папа смеются. Ты читаешь стихотворение Деду Морозу, получаешь огромную коробку шоколадных конфет.

Это был праздник шоколадных конфет.

Алиса приближалась к двухэтажному зданию, и ее ноги предательски подкашивались, будто их переехал многотонный грузовик.

– Иди живее, – подгоняла мать.

Она сильно сжимала руку девочки. Становилось всё больнее. Двери разошлись в стороны, и морозный холодный воздух сменился жаром от кондиционеров, установленных на входе. Яркий свет, толпы людей, снующих в разные стороны. Широкий проход, светлая плитка на полу. Алиса считала: раз, два, три, четыре, пять…

Чьи-то ноги в лакированных ботинках, голоса, женский смех.

Шесть, семь, восемь, девять, десять…

Рука сильно болела в кисти и плече.

– Поднимемся на второй этаж, я посмотрю посуду.

Лестница двигалась вверх и вниз. Ужас охватил девочку, когда она поняла, что придется встать на ступеньку. Тут же в памяти всплыли ступеньки в погребе. Не стоит по ним подниматься, там опасность. Лучше остаться здесь, внизу.

– Нет, нет! – запротестовала Алиса. – Пожалуйста, не надо.

– Не хочешь подниматься? – спросила мать. – Хорошо. Постой здесь, я сейчас вернусь. Через пять минут. Поняла?

Она задала последний вопрос несколько раз, пока до Алисы не дошел его смысл. Остаться или подняться.

Останься…

Девочка наблюдала, как мать медленно поднимается по эскалатору вверх. На мгновение она обернулась, и едва заметная улыбка проскользнула в уголках губ. Странная улыбка. Алиса так и приросла к земле. Время для нее замедлилось настолько, что пять минут казались вечностью.

Окружающий же мир, напротив, ускорился. Люди пробегали мимо, толкая ее плечами, пару раз кто-то недовольно фыркнул: она стояла у прохода на эскалатор. В глазах вдруг потемнело, сердце забилось, низ живота наполнился тяжестью, будто его нагрузили булыжниками. Страх не позволял больше сдерживаться. Она оборачивалась по сторонам, пытаясь найти глазами тихий спокойный уголок. Так она могла мысленно нарисовать дверь в свою тайную комнату, в которой так хотела спрятаться.

Но здесь не было темных уголков. Девочка почувствовала, как что-то теплое разлилось между ног. Темное пятно появилось на ее штанах. Большинство проходивших мимо людей были слишком озабочены своими проблемами. Но несколько человек, заметив необычную картину, гадливо отстранялись или тихо посмеивались.

Крик вырвался из ее легких, будто птица, научившаяся летать. Она упала на колени и продолжала истошно кричать. Никто не знал, что этот крик и стал той волшебной дверью, за которой она могла спрятаться от внешнего мира. Теперь она представила, как идет по цветущему саду. Тому самому, который когда-то висел на стене в норе. Но разум ее был в огне. Это адское пламя пожирало все ее мысли и чувства. И она позволяла этому случится, пока не останется лишь горстка пепла.

Когда Алиса пришла в себя и открыла глаза, то снова увидела серую зиму. Холодный ветер бил в лицо. Ноги казались такими легкими, точно ее тело парило в воздухе. На самом деле ее держали под руки двое охранников. Крика в легких не осталось, только отчаяние и страх. Теперь бесконечность белого света не казалась такой ужасающей. Она могла дышать здесь полной грудью.

Катерина выбежала из машины. Одному Богу было известно, как она там оказалась.

– Где ты пропадала? – удивленно и обеспокоенно спросила она.

Приняла дочь из рук недовольных охранников. Ощущение собственного тела тут же вернулось к Алисе. Мышцы напряглись, стали твердыми, как камень. От прикосновений рук этой женщины холод пробежал по спине. Девочка отстранилась.

Как ты оказалась в машине?..

В голове снова все смешалось. Может, это был всего лишь сон? И они не заходили в торговый центр? А мать не поднималась на второй этаж? Иначе, как она оказалась здесь?

– Поехали домой, хватит гулять, – снова заговорил холодный голос.

Катерина попыталась взять девочку за руку, но та не позволила.

– Ты бросила меня, – еле слышно произнесла Алиса. Голос ее от натужного крика совсем сел.

Женщина округлила глаза и громко рассмеялась, будто это была самая остроумная шутка, которую она только слышала.

– Нет! Я вернулась, а тебя уже и след простыл. Я же сказала тебе стоять на месте.

– Я стояла.

Катерина склонила голову на бок и прикоснулась рукой к щеке девочки. Так нежно и ласково. И снова разряд тока пробежал по телу.

– Ты запуталась уже, моя девочка. Ты больна. Идем.

Тошнота подкатила к горлу, и рвотный рефлекс заставил Алису выпустить наружу весь съеденный час назад обед. Всего-то пара бутербродов и салат. Катерина устало посмотрела на Алису, и в ее взгляде проскользнула жалость и отчаяние. Не жалость к ней. Жалость к самой себе.

И на что только она надеялась? Что сможет бросить ее в торговом центре и смыться? Ее всё равно вернут. Посадят на шею мертвым грузом. А у нее и так проблем навалом.

2.

Снова началась метель. Теперь снег сыпал густой, было сложно разглядеть дорогу. Катерина ехала медленно, чтобы не пропустить нужный съезд. Они молчали. Две больные уставшие женщины. Дворники работали быстро, но тихо.

Алиса смотрела на свои руки. И тут вдруг увидела, как из ее рук появляются еще одни. Такие прозрачные, словно бы она была привидением. Она вся сама и стала привидением. Руки эти нашарили рычаг на двери, дернули его. Дверь словно бы так же разделилась надвое: одна настоящая, а вторая – призрачная. Она распахнулась и Алиса-призрак выбежала на заснеженную дорогу, скрылась в рядах густых деревьев, нашла свою собственную нору.

Они проезжали узкую дорогу, с одной стороны от которой пролегал лес, а с другой виднелись крыши домов. Из некоторых труб валил густой дым. Там люди пили чай и смеялись. Хотя, кто знает, что скрываются за тяжелыми шторами окон? Кто знает, что скрывается в их подвалах и погребах?

И теперь Алиса по-настоящему увидела, как ее рука в физическом облачении шарит по маленькому рычагу. Она нащупала глянцевый холодный пластик и потянула на себя, дверь распахнулась, и Алиса выскочила на дорогу. На ней всё еще были мокрые штаны. На скорости пятьдесят километров в час, девочка упала на колени, несколько раз перевернулась, но тут же встала. Голова кружилась. Глазами она хотела зацепиться за вид ускользающей в снегу машины, но не могла сообразить даже, где небо.

Должно быть, целую минуту она ждала, что земля перестанет вращаться. Наконец, взгляд проскользнул по темнеющим стволам деревьев, растянувшихся вдоль дороги. Ее ноги, обнаружив где-то силу, стремительно понесли ее в лес. Она словно видела ту самую дверь, о которой так долго мечтала.

Помня сказки о темных лесах и ведьмах, Алиса знала, что в конце все находят выход. Был бы у нее хлеб, она оставила бы хлебные крошки. Хотя какой в этом смысл, если снег всё равно их заметет. Как и ее собственные следы в теплых сапогах.

Она бежала, снова и снова оглядываясь назад. Несколько раз едва не налетела на черные стволы, но каждый раз удавалось увернуться. В лесу было спокойно: ни метель, ни сильный ветер сюда не проникали. Было тихо, словно под землей. В норе.

Какая-то птица молча вспорхнула с ветки. Мрак не пугал Алису. Он укрывал ее от опасности. То, чего боялись обычные дети, казалось Алисе простыми естественными вещами. Она боялась другого. Того, что должно защищать, заботиться и охранять.

Шаги ее стали замедляться, стук сердца отдавался в ушах барабанной дробью. Усталость накатила незаметно.

Вернешься домой – ключ под камнем… Где же этот чертов камень?

Она шла, может быть, всего пять минут, а может, пять часов. Ничего. Наступит утро, и она отправится на поиски камня, под которым найдет ключ от своего дома.

Она сказала… Она сказала…

Порыв ветра оборвал голос в ее голове. Голос маленькой пятилетней девочки. И ветер этот принес с собой вопль. Жуткий, леденящий душу. Вопль наводил ужас. И пусть тебя никогда не учили остерегаться зверя, ты с младенчества знаешь, что истошный крик, похожий одновременно на мучения рожающей женщины и раба в цепях, несет в себе только опасность.

Вопль, протяжный и заунывный, повторился несколько раз. Алиса замерла на месте. Кожа покрылась мурашками, но не от холода.

Остерегайся!..

Здесь, в этом одиноком темном заснеженном лесу кто-то был. Девочка обернулась несколько раз, но никого не увидела. Снова вопль. Исходил он не из глубины леса. Издавал его зверь, сидевший в большой стеклянной банке. А звук выходил из маленькой трещины, просачивался, пробирался, точно хотел жить.

– Папа… – прошептала Алиса, мысленно взывая к единственному Богу, которого она знала.

Она точно могла определить, что вопль этот, наполненный болью и отчаянием, принадлежал не зверю, и не птице. Это был человеческий крик. Алиса, пытаясь побороть свой страх, двинулась вперед. Ноги увязали в снегу по щиколотку, штаны в мокром месте подмерзли. Алиса шагала, оставляя глубокие следы. Леденящий душу крик становился всё ближе. Сердце холодело не от метели, от ужаса.

– Кто здесь? – тихо спросила девочка.

Чья-то тяжелая рука упала ей на плечо. Она подскочила на месте, но не успела даже вскрикнуть. Только резкий вдох.

– Алиса!

Знакомый женский голос. Это была Катерина. Она впервые произнесла имя девочки. Имя, которое теперь было внесено в паспорт. «Алиса Малько». Девочка обернулась. Лицо было бледным, как у призрака, темные круги под глазами. И только длинные ресницы, опускались на каре-медовые глаза.

Катерина присела на корточки и крепко обняла девочку. Вопль из глубины леса повторился.

Неужели ты не слышишь?

Она обнимает тебя…

Ты чувствуешь ее тепло?..

Женщина прижала свою голову к тонким бедрам Алисы, будто кошка, давно забывшая о ласке.

– Больше так не делай, поняла? – попросила женщина самым вкрадчивым своим голосом. Во взгляде ее сквозили любовь, преданность и страх.

Разве не этого ты так долго хотела?

Алиса неосознанно потянулась руками к плечам матери. Успела коснуться только самыми кончиками, почувствовала лишь холодный материал пуховика. Женщина встала и снова крепко обняла девочку.

– Я потеряла тебя однажды. И больше не хочу.

Но ты же бросила меня в торговом центре. Ты хотела уехать без меня….

Мысли Алисы окончательно спутались. Глаза ее расширились от изумления. Всё происходящее было похоже на страшный сон. Она ждала, что вот-вот откроет глаза и увидит свою теплую маленькую нору, ступеньки, ведущие вверх и картинки на стенах.

В сумраке зимнего леса снова послышался крик.

Девочка отстранилась и внимательно посмотрела на лицо матери.

– Ты слышишь?

Женщина вопросительно посмотрела на девочку.

– Что? Я ничего не слышу. Это метель и ветер. Пойдем. Ты замерзла.

Алиса еще долго оборачивалась. Неужели она ошибалась? Неужели это и правда просто завывания метели?

Я вернусь…

3.

Несколько ночей ведьма не приходила, и Алиса смогла нормально поспать. Она не выпускала из рук свой паспорт, как будто это была шкатулка, в которой находилась ее жизнь. Если она лишится этой маленькой синей книжечки, то перестанет дышать.

Девочка аккуратно открывала последнюю страницу. На нее смотрело незнакомое лицо. Девушка с грустными глазами на фотографии улыбалась.

Кем ты хочешь стать?..

Ее пальцы так сильно сжали паспорт, что кончики побелели.

Я хочу!.. Я хочу!..

В доме было тихо. Календарь сбросил последние дни года. Но здесь, в этом доме, всё было, как прежде. Никаких наряженных елок, никаких сверкающих гирлянд. В соседних домах появлялись мерцающие огоньки. По вечерам они были похожи на разноцветные звезды, зазывающие к себе.

В ее жизни такого не было никогда. В норе нельзя было развешивать гирлянды, а уж тем более ставить елку. Этот дом тоже был норой.

Снега не было, только сплошная грязь и лужи. И густые молочные туманы опускались каждое утро на сумрачные поля. Катерина увезла отца в центр. Отец – всего лишь безмолвная фигура в этом одиноком доме. Чаще всего он лежал в родительской спальне, иногда Катерина выкатывала его в кухню. Тогда Алиса тихо прокрадывалась, чтобы заглянуть в зеленые глаза этого грустного мужчины. Он был удивительно похож на девочку, которую Алиса иногда видела в своих снах.

Замечая Алису, мужчина пытался пошевелиться и иногда мычал. Тогда девочка клала свою руку на его, и можно было заметить, как уголки его губ силятся растянуться в улыбке. Но лицевые мышцы были парализованы много лет. Указательный палец руки начинал подергиваться. Алиса убегала прежде, чем мать замечала ее рядом с мужчиной.

Теперь здесь было тихо, как в гробу. Замок всё так же висел на синей двери. В этом мире было много замков, но от каждого должен был найтись свой ключ. И Алиса знала, где их искать. Умывшись и причесавшись, девочка надела чистую одежду и спустилась в кухню. Открыла неприметный пошарпанный ящик. В нем лежали старые столовые приборы, ржавые болты, отвертки – всё, что человеку никогда больше не понадобится, но вызывает жалость.

Красивый ключ серебристого цвета выделялся на фоне этого хлама. Алиса знала: это именно тот ключ, который ей нужен. Аккуратно взяла его, словно он был хрупким и мог рассыпаться, и поднялась наверх. Подошла к голубой двери. Попыталась сунуть ключ в замок – ничего не вышло. Сердце предательски ёкнуло: неужели не тот?

Девочка перевернула ключ, и теперь он вошел легко, издав мягкий шелестящий звук. В какую сторону его повернуть? Алиса попробовала в одну сторону, но не вышло. Попробовала в другую. Тихий щелчок. Пальцы затряслись. Она сняла замок и дернула ручку двери. Засовы, давно не знавшие смазки, натужно заскрипели, как будто просили помощи. Повеяло жутким холодом, словно это был склеп. Комната не отапливалась. Всё то же покрывало на кровати, всё те же рисунки на стенах. Но не это было нужно Алисе.

То, что пряталось под стеклом на самой нижней полке узкого шкафа. Здесь были альбомы с рисунками, комиксы, детские книги, раскраски. Но вот это…

Альбом в твердой обложке нежно-розового цвета. Быть может, когда-то давно цвет был намного ярче, а теперь остался лишь оттенок, как напоминание о том, что прошлое никогда не вернется.

Она взяла альбом в руки и села на холодный пол. Звук мотора обязательно оповестит о том, что хозяйка дома вернулась. Тогда Алиса успеет закрыть комнату и бросить ключ в ящик. Никто ничего не заметит.

С первой страницы на нее смотрела цветная фотография новорожденного ребенка, только что приехавшего в свой дом. Девочка в розовых пеленках.

22 июня 2000 года…

Много страниц было заполнено фотографиями подраставшего младенца: вот первая беззубая улыбка, вот первая каша, первые шаги. Мать поддерживает ее за руки и широко улыбается на камеру. Да, в этой женщине Алиса безошибочно узнала Катерину. На маленькой лысой головке девочки красуется розовая повязка с огромным розовым бантом. Что-то сильно сжалось в районе солнечного сплетения. Алиса сглотнула слюну.

Ты знаешь, кто это…

– Нет, – ответила самой себе Алиса. – Я родилась в две тысячи шестом…

Ложь!..

Перевернув несколько страниц, она увидела девочку со светлыми волосами до плеч. Та усердно что-то рисовала прямо на стенах этой комнаты. Алиса обернулась, но не увидела никаких рисунков. Обои, наверное, несколько раз переклеивали.

Дети не рождаются такими, какой была ты…

Алиса поморщилась. Предательский голос звучал слишком громко в этой тишине.

Вспомни, есть ли у тебя детские фотографии. Есть?..

Если бы только у нее могла быть хоть одна фотография. Она сравнила бы себя и эту девочку. На последнем фото улыбающаяся малышка стояла возле желтого велосипеда. Та самая фотография, что была размещена в объявлениях о пропаже. Алиса внимательно всмотрелась в нее, пытаясь увидеть хоть какие-то знакомые черты.

Она не смотрелась в зеркало до… Четырех лет. По своему возрасту. Возрасту ребенка в норе. А что, если у нее есть обычный возраст? Что-то виднелось на желтом велосипеде. Что это? Алиса покрутила страницу и так, и сяк. Чтобы достать фотографию, нужно было отклеить тонкую пленку, под которой она крепилась.

Алиса аккуратно поддела пальцем краешек, пленка неохотно начала отходить. Годами никто не смел сделать этого. Девочка взяла фотографию и сфокусировалась на изображении велосипеда. Да, там было что-то. Что-то очень знакомое. Сердце тревожно затрепетало, руки задрожали. Это силуэты. Маленькие силуэты.

Темная волна страха накрыла Алису с головой. Как будто опустились тяжелые шторы на окнах сознания. Ее глаза закатились, и она провалилась в забытье. Она снова оказалась в темной душной норе. Дверь в стене сверкала, как гирлянды на окнах соседей. Здесь не было никаких соседей. Только полумрак и вонь.

Она открыла дверь, за которой бил яркий свет. Это был цветущий сад. Тот самый, что был на картинках в книге об «Алисе в стране чудес». И она теперь была той самой Алисой. Смотрела на свои ноги. На них были красные сандалии и белые носочки. Таких красивых в жизни Алисы не было. У нее вовсе никогда не было детской обуви.

Она медленно шагала по грунтовой дорожке. Хотелось бы идти быстрее. Она помнила: вот-вот мать должна вернуться домой. Та женщина, которую ей следовало называть матерью. На деле же в этом слове не было ничего. Ни трепета, ни ласки, ни любви…

Деревья будто бы сами расступались перед ней. Солнце окрасилось в оранжевый цвет, точь-в-точь как на детских рисунках. Нужно сойти с тропинки, чтобы никто не нашел, не пошел по следу, углубиться в чащу леса. Так она и сделала. Высокие вишневые деревья приняли ее в свою «стаю», раскрыли ветки, а затем спрятали девочку.

У тебя светлые волосы и розовая ленточка с бантом. Это и есть ты…

Теперь стало совсем темно. Оранжевое солнце исчезло. Маленький белый кролик прошмыгнул между кустов. Словно бесплотный призрак.

Смотри, я тебя заманю, утащу в свою нору…

Она остановилась на мгновение, переводя дух. Снова белый кролик выпрыгнул из кустов. Встал прямо перед ней на задние лапы, подобно сурку, и посмотрел своими красными глазами. В чаще леса послышался вопль, истошный. Кролик запрыгал вперед, обернулся и снова запрыгал, словно говорил: давай за мной!

И она последовала за кроликом. Вопль становился всё громче и ближе. И казалось, будто это не Алиса приближается к нему, а он к ней.

Кролик исчез, юркнув в маленькую узкую нору в земле.

Я сюда не пролезу. Мне страшно…

Послышался странный глухой рокот. Исходил он из этой узкой темной норы. Алиса приблизилась. И чем ближе она подползала ко входу, тем шире он становился.

Не может этого быть!

Она просунула руку и увидела, что лаз был широким. Как раз размером с нее – пятилетнюю девочку.

Альбом обрывается там, где рождаешься ты…

Странная мысль пришла сейчас на ум. Кто-то резко схватил ее за руку своими острыми когтями и потащил в глубь этой черной дыры!

– Нет! – кричала она и упиралась. Только движения были медленными и неуклюжими, как будто во сне. Но разве сны могут быть такими яркими?

Ее медленно засасывало в нору, и она перестала сопротивляться. Чьи-то холодные пальцы трогали ее лицо, когда она проскальзывала в дыру под землей. Руки эти словно бы вырастали из земли, дергали ее за волосы, рвали кожу.

Она теперь видела себя не такой маленькой. Теперь ей было лет двенадцать по меркам людей наверху. Она очутилась в узкой пещере. Стены ее были сложены из серого камня. Алиса слышала, как где-то капает вода. И вопль раздался совсем рядом. Здесь, под землей кто-то был. Алиса метнулась к стене, чтобы найти еще один выход или лаз. Шарила высохшими грязными руками по камню.

– Плохие девочки так не поступают, – раздался до боли знакомый голос за спиной. Звучал он глухо, как в глиняном горшке.

Девочка обернулась. Коленки подкашивались. Она снова почувствовала предательскую тяжесть в мочевом пузыре.

Это был голос папы. Только звучал он теперь странно. Так мог бы говорить тот, кто всего лишь хотел казаться ее папой. Но, обернувшись, она не увидела привычное лицо человека, с которым прожила двенадцать лет. Перед ней на земле сидел маленький белый кролик с горящими кровавыми глазами. Кролик-оборотень. Хотелось кричать, но горло сильно пересохло.

Он просто сидел на земле и пристально смотрел на девочку, иногда подергивая своим маленьким носом.

– Я не плохая, – одними лишь губами прошептала Алиса. – Не плохая.

– А ты закрой глаза и протяни руку.

– Зачем?

– Давай, дочка, – голос кролика-оборотня срывался на высокие ноты. – Давай.

Она покорно закрыла глаза и протянула руку перед собой в пустоту. Ничего, кроме холодного подземелья.

– Еще, – просил кролик.

Она тянулась всё сильнее и почувствовала, как рука ее становится всё длиннее и длиннее, растягивалась, как резинка. Рука проникла во что-то мягкое и холодное. Грязь или пульсирующие сгустки крови. Хотелось прекратить это, но она уже не могла. Ужас, который девочка испытывала, стал ее наркотиком. Наконец, она нащупала что-то твердое, похожее на древнюю сталь. Ухватилась.

– Теперь тяни на себя, – снова голос кролика-папы.

И она потянула. Грязь расступалась. Казалось, будто она достает свою руку из пасти жадного зверя, еще живого, но уже холодного.

– Смотри, – голос растворился в пустоте вместе с кроликом.

Каким-то невероятным образом она очутилась на поверхности. Солнце слепило ей глаза. Она больше не была в лесу. Она лежала на обочине сельской дороги. Теперь ей было восемнадцать лет. Но в руке она всё еще крепко что-то сжимала. Что-то твердое, холодное.

Это ржавый маленький велосипед…

Алиса стерла грязь и увидела. Нет, не увидела. Вспомнила.

Маленькие белые кролики плясали на желтой краске велосипеда. Они так бледно выделялись на фоне яркого желтого цвета. Вот они. Кролики. Те самые…

Кто-то плеснул Алисе в лицо холодной водой.

– Очнись же! – кричал женский голос.

Над ней нависала Катерина. Она обнаружила девочку без чувств в комнате своей дочери. Алиса открыла глаза, не понимая, что из увиденного ею было сном, а что – реальностью. Она подумала, что лучше бы эта женщина оказалась страшным сном. Уж лучше кролики-оборотни.

– Ты что творишь здесь? – начался допрос.

Рокот, который она слышала, пребывая в дреме, был рокотом мотора. Холодные руки были руками матери. Но вот велосипед…

– Зачем ты трогала альбом Женечки? – голос матери перешел в отчаянный плач.

Она не Женечка. Она – это мы… Мы Алиса.

Девочка открыла рот, чтобы сказать это, но сильная пощечина отрезала дыхание. Можно было закричать в пустоту, просить о помощи, но всё тщетно. Алиса попыталась встать, но руки и ноги парализовало. Она всё еще видела перед глазами кроликов, чувствовала холодную сталь под пальцами и теплую дышащую грязь.

Женщина что-то говорила, не умолкая. О том, как устала от этой девки, о том, как устала от всего.

– Там были кролики, – прервала ее Алиса.

Сделав невероятное усилие над собой, она выкрикнула этих три слова. И сила вернулась к ней в ноги. Девочка быстро встала и спустилась в гостиную

Только бы работал телефон. Только бы работал…

Нет. Провод снова был вырван. В трубке висела мертвая тишина.

Катерина застыла на месте. Дрожащими руками взяла фотографию Женечки. Она вклеила ее обратно в альбом после того, как отнесла фотографию в участок. С тех пор женщина никогда не доставала их из-под пленки. Ей представлялось, что фотографии сделаны из тончайших кусочков льда. Стоило лишь прикоснуться к ним теплыми пальцами – они могли превратиться в воду. И тогда не станет последнего.

Кролики…

Неужели там и правда были кролики, или девчонка бредит?

Неужто ты не помнишь, как выглядел велосипед твоей дочери?..

Лицо ее стало каменным. Она поднялась на ноги и прокричала:

– Алиса!..

Глава 21

Вкус крови

1.

Профессор замер, но шаги всё приближались. Уверенные, жесткие. Они не направлялись к входной двери, они приближались прямо сюда, в гараж. Алиса тоже услышала их и пристально посмотрела наверх.

Женский голос произнес имя профессора, и это был первый раз, когда Алиса узнала, что у ее папы есть имя. Он мог бы поклясться, что это испугало его еще больше. Он уставился на Алису, но та смотрела вверх, как завороженная. Звук имени профессора ничего не значил для нее. Так же ничего не значит для человека название растения, которое росло у твоих ног годами. Оно не изменяет своих свойств. И название его звучит чуждо и холодно.

– Папа… – прошептала Алиса.

В глазах ее читался испуг, удивление и любопытство. На мгновение профессору даже показалось, что в уголках губ заиграла маленькая улыбка. Ведь к мальчику в пузыре приходили гости.

Он резко и сильно закрыл ей рот рукой. Девочка запищала, но он сделал знак замолкнуть. Ее потемневшие зеленые глаза расширись от ужаса. Лавина холодного страха накрыла профессора, когда он понял, что крышка приоткрыта!

Сейчас он не боялся, что Алиса могла выбежать, поэтому оставлял небольшой зазор для проветривания. Кошка предательски замяукала. Сейчас! Именно в этот момент.

Женский голос снова произнес имя. И профессор знал, кому принадлежит этот голос. Заместитель декана. Почему люди всегда приходят в его жизнь без разрешения? Уверенные в том, что можно тревожить одинокого человека, когда им вздумается. Конечно, ведь у него нет других дел: только пялиться в телевизор и программу лекций. У него нет ни жены, ни детей, ни собак. Как хотелось иногда развеять их уверенность!

– Вы в погребе?

Кошка снова замяукала и потерлась об ногу профессора. Она плохо росла, и у нее был большой живот, как у ребенка, страдающего рахитом. Нужно будет прикончить ее и закопать.

Папа схватил кошку и рванул вверх по лестнице. Именно в этот момент женщина нагнулась над входом в погреб и готова была постучать по крышке. Крышка распахнулась, и профессор увидел молодое лицо заместителя декана. Ей было всего лишь тридцать восемь, но она уже занимала такую должность. Профессор ненавидел ее, но выдавил из себя наигранную улыбку. В руках он сжимал полугодовалого котенка.

Заместитель расплылась в улыбке. Все любят кошек.

– Вот. Завел кошку. А она как-то пробралась в погреб, чертовка!

– Какая прелесть! – женщина, крашеная блондинка с голубыми глазами, погладила кошку. В другой руке она держала папку с документами. – Я бы хотела себе такую же, но…

– Что-то случилось? – не в силах ждать прервал ее монолог профессор.

Женщина неосознанно скользнула взглядом по пространству в погребе. Там всё было залито искусственным желтым светом, и оттуда исходил запах. Она знала, как пахнут погреба. И это был другой запах. В погребе она не заметила мешков с картошкой или банок с соленьями. И еще была одна странность. Погладив кошку, женщина невольно прикоснулась к руке профессора. Она была теплой, будто он только что вылез из горячей ванны. Погреб не должен быть теплым. Но оттуда не повеяло холодом, словно там и вовсе не было никаких овощей. И еще ей почудилось, что по полу проскользнула тень. Скорее всего, это мотылек, залетевший на свет лампы.

Мотылек, залетевший в погреб?..

Крышка с грохотом закрылась. Профессор не спускал глаз с женщины, ожидая ответа.

– Да, – неуверенно промямлила она. – Я не смогла дозвониться до вас и привезла документы и ведомости на подпись. В этом году…

– Хорошо. Я всё подпишу и завтра привезу.

Он старался выпроводить женщину из гаража. Она заметила, что машина стояла на подъездной дорожке.

– Вы куда-то собирались? – не унималась она.

– Нет, – улыбнулся профессор. – Просто иначе я не могу попасть в погреб.

Женщина открыла рот и сделала беззвучное: «А-а-а…». Наигранно улыбнулась.

Ей и самой не терпелось убраться из этого места. Дом профессора хоть и выглядел маленьким и уютным, но было здесь что-то мрачное. Быть может, так казалось из-за леса, шумевшего с другой стороны от дороги. От всего этого веяло кладбищенскими воспоминаниями. Когда ее, маленькую, таскали на религиозные праздники к могилам под высокие сосны и березы. Сосны колыхались и издавали натужный скрежет.

Она ненавидела эту тишину и крик птиц, разрывавший ее.

Почувствовав облегчение, профессор отпустил кошку. Та прижалась к земле от страха и принюхивалась к незнакомой обстановке. Наверное, кошка, в отличие от человека, не может жить без солнечного света. Поэтому она выглядит такой болезненной и опухшей.

Профессор стоял во дворе еще какое-то время, прислушиваясь: не вернется ли звук мотора. Но он не вернулся. Только сейчас он осознал, на каком тонком волоске держался. Еще чуть-чуть…

Неужели всё это время, все эти годы он так и раскачивался на этом волоске, сам того не замечая? Конечно.

Сердце его едва не разорвалось от испуга, когда он открыл крышку подвала и увидел прямо перед собой бледное злое лицо Алисы. Губы поджаты, зрачки прямо под надбровными дугами. Он протянул ей кошку, но девочка не двинулась с места. Он вдруг представил себе, как ее маленькие руки ночью сжимаются у него на горле, сдавливают его, не дают дышать. А она стоит ват так, с таким же лицом.

Его маленькая, милая Алиса в стране чудес…

2.

Его маленькая принцесса начала чихать. Сначала приступы были редкими. Один маленький чих не вызывал никаких подозрений. Но приступы становились всё чаще. К зиме нос Алисы уже никогда не бывал здорового телесного цвета.

Профессор пытался вспомнить, когда девочка болела в последний раз.

Люди – главный рассадник заразы. Людей в ее жизни не было. Кроме него. В те редкие случаи, когда его одолевало недомогание, он старался лишний раз не приближаться к девочке. Отдавал себе отчет в том, что может нанести им обоим непоправимый вред. Они оба были в обстоятельствах, когда выбор заключался лишь в двух вариантах: либо здоровье, либо смерть. Папа никогда не смог бы отвезти свою девочку в клинику. И она знала об этом. Ведь ей нужно оставаться в «пузыре».

Но сейчас ситуация выходила из-под контроля. Сперва папа подумал, что это обычная простуда. Отпаивал девочку парацетамолом и малиновым чаем с медом. Но состояние ее только ухудшалось. Глаза стали красными, язык опухал, чихание не прекращалось.

Алиса чувствовала слабость и не вставала с матраса. А кошка всегда лежала сверху. Всё такая же маленькая и пузатая. Несчастное существо, заточенное под землю. Профессору было жаль животное и порою ему хотелось выпустить кошку на волю.

Лекарства не помогали.

Алиса делала вдох и чувствовала, как множество острых ножей вонзаются в ее легкие. Она хорошо изучила анатомию и теперь знала, где у человека легкие. Две большие губки расширялись при вдохе, и в бреду ей казалось, что губки эти наполняются мелкими частичками стекла. И с каждым вдохом их становилось всё больше. Она всё время думала про мальчика из пузыря.

– Я умираю, – сказала она.

Профессор сидел рядом и смотрел, как она дышит. Погладил ее по голове.

– Нет, конечно. Ты простыла.

Кого он обманывал? Это не было похоже на простуду.

– Мне нельзя было выходить наверх.

Профессор вдруг почувствовал облегчение. Всё кончено. Больше не нужно бояться, что кто-то заметит или услышит. Если она умрет здесь и сейчас…

Больше не нужно бояться…

Мысленно он дал себе пощечину, заставил очнуться.

Ты думал так же о дочке, когда она корчилась от боли, помнишь?..

– Нет! – крикнул вслух профессор.

Девочка приоткрыла свои опухшие веки и простонала. Хотела спросить: «Что?». Но из больной груди вырвался только стон.

Каждый втайне мечтает о смерти любимых…

Профессор вскочил с места, несколько раз прошел вперед и назад по бетонному полу. Снова остановился возле матраса. Кошка своими желтыми глазами уставилась на него, словно говоря: «Видишь, что ты наделал?». Она не сводила с него взгляда, будто издевалась. Профессор нагнулся и схватил животное за холку. Кошка жалобно мяукнула. Девочка снова открыла глаза.

Окружающий мир растворился под тонким слоем желтого тумана. Предметы казались намного больше, чем были на самом деле. Бонни висела в воздухе, как огромный серый воздушный шар. Как она смогла это сделать?

Позади нее высилась чья-то темная фигура. Это не был человек. Кролик-оборотень. Он вышел из ее снов, нашел ее. Она кричала: «Папа! Папа!». Но так ей только казалось. На самом деле губы ее беззвучно шевелились, на лбу проступила испарина. Туманом заволокло всю нору.

Профессор унес кошку в дом. Если причиной состояния девочки была аллергия, то у нее больше никогда не будет кошки. Это расстроит ее, но, по крайней мере, девочка останется жива.

3.

На поверхности кошка прожила недолго. Словно дневной свет оказался и правда для нее губительным. Спустя неделю после того, как Алиса пошла на поправку, профессор нашел кошку в кухне за стиральной машиной. Она свернулась в клубок и тихо сдохла. Он зазывал ее несколько дней, пока не почувствовал слабый запах тухлого мяса. Но уже в ту секунду он знал, кто его издает.

Профессор закопал кошку на заднем дворе, недалеко от велосипеда. Земля была уже подмерзшая, так что пришлось повозиться. Соседка подозрительно покосилась на него через забор. И когда он поймал ее взгляд, недовольно отвернулась.

– Где Бонни? – спросила Алиса.

Она едва ли могла вспомнить события прошедшего месяца. Память бережно заботится о том, чтобы не оставить острых кинжалов. Жаль только, с возрастом эта способность угасает. И память превращается в дурно пахнущую свалку ядовитых отходов, отравляющих жизнь.

Профессор отмывал стены и пол в надежде, что в погребе не останется ни одной кошачьей шерстинки.

– Тебе нельзя больше с ней видеться. У тебя аллергия.

Девочка опустила голову, и ее нижняя губа надулась.

– Ты врешь, – сказала она.

Профессор остановился и выронил мокрую тряпку.

– С чего ты это взяла?

– Ты убил ее.

В груди что-то ёкнуло. Так бывает, когда тебя застигнут с поличным, но ты не выдаешь себя. Только никакого поличного и в помине не было. Ведь он не убивал эту чертову кошку. Она сама сдохла!

Он подошел к Алисе и присел. Поднял ее подбородок и заставил смотреть в глаза.

– Не смей так говорить.

Она поджала губы и вырвалась.

– Ты убил ее! Ты убил ее! Ты убил ее!

Ее лицо покраснело от гнева.

Я спас тебя! Снова…

Но вместо этого он прокричал:

– Да, убил! И это всё из-за тебя!

Глаза Алисы расширились, и её лицо, как воздушный шар, вмиг как-то сдулось. Он чувствовал запах ее адреналина, выходившего сквозь маленькие поры в коже. Пухлые губы задрожали. Она нравилась ему такой. Он безмерно любил ее в такие моменты.

– Ты заболела из-за кошки. И поэтому я забрал ее. Из-за тебя, понимаешь?

Девочка отвела взгляд, почувствовав свою вину и бессилие. Всё, к чему она прикасается, обречено умирать. Фиалки и кошки.

Алиса накрылась с головой одеялом и отвернулась. Профессор довольно улыбнулся и продолжил уборку. Потом он накрыл Алису пледом и вывел наверх, чтобы помыть. Она напоминала тряпичную куклу, безвольную, слабую. Хорошо, что он рядом, может поддержать ее и позаботиться о ней.

Вымыв ее, как следует, он вышел из ванной, чтобы принести полотенце. Девочка стояла на кафельной плитке, рассматривая свои ноги. Подняв голову, она заметила, как с запотевшего зеркала стекают маленькие капли воды. За ними виднелось что-то темное. Нижний край зеркала был теперь аккурат под подбородком Алисы. Она коснулась рукой его холодной поверхности и стерла воду.

От неожиданности она тут же отскочила. На нее смотрело чужое бледное лицо. Крик едва не сорвался с ее губ. Она зажала рот руками, осознав, что это ее собственное отражение. Мокрые волосы, большой белый лоб, синяки под темно-зелеными глазами, небольшие уши, розовые губы и маленький нос, слегка припухший у основания.

Почему она не замечала зеркало раньше?

Потому что ты не доставала до него…

Дверь открылась, впустив в ванную прохладный воздух. Девочка стояла перед зеркалом совершенно голая. Ее это нисколько не смущало. Она не знала, что такое стыд за обнаженное тело. Профессор вытер ее насухо и окликнул по имени. Но девочка так и застыла, глядя на себя в отражение. Проследив за ее взглядом, он всё понял. Выпрямился и опустил руки. Не мог же теперь он сказать ей, что это чье-то чужое отражение. Что в зазеркалье живет другая девочка по имени Алиса.

Она действительно там живет. И зовут ее Женя…

– Алиса, поднимай ноги.

Он пытался натянуть на нее трусики. Но она не двинулась с места.

– Почему я такая? – спросила она монотонно, как будто из нее высосали все эмоции. Голос сухой и безжизненный.

Он поднял одну ее ногу, затем вторую. Натянул трусы. Потом белую майку, затем принялся натягивать штаны. Почувствовал сопротивление в теле девочки.

– Зачем ты капризничаешь?

И тут вдруг ему на голову обрушился ее детский кулачок. Больно не было. Было неожиданно. Кулак пришелся по большей части на правое ухо. Он слегка взвизгнул и выпрямился.

– Почему я такая? – ее голос повысился, как будто смазанный двигатель набирал обороты. Эмоции вернулись к ней.

– Ты зачем ударила меня?

Она повернулась к нему, пристально уставилась. В этих глазах жил дьявол, в этом теле жил дьявол. Он был готов поверить в то, что она сама была дьяволом. Демон, которого ему послали в наказание. Но за что?

– Это ты виноват!

Она снова обрушила свои слабые кулачки на него. Он быстро схватил ее за руки, скрутил и укутал в плед. Сделал это крепко, но в ней откуда-то взялось столько силы, что профессор едва ли мог ее удержать.

Он сжал ее в объятиях так крепко, как только мог. Быстро вынес из дома и вернул в погреб. Где-то на полпути девочка затихла. И ему даже показалось, что она мертва. Развернув плед, папа увидел широко открытые стеклянные глаза Алисы, она глубоко вдыхала, пытаясь заполнить свои легкие жизнью. Она едва не задохнулась.

Прошло несколько минут, прежде чем она снова заговорила.

– Я хочу обратно! – закричала она и побежала по ступенькам. Споткнулась, упала и скатилась вниз.

Профессор подбежал к ней. Из разбитой коленки начала сочиться кровь, похожая на вишневое варенье. Девочка не проявила страха, а с интересом смотрела на рану.

– Тебе нельзя.

– Почему я не могу жить с тобой наверху? Я же могу мыться в ванной!

– Ты умрешь наверху.

– Ты врешь!

Он устал от этих вечных споров. Что еще ей нужно было, кроме его любви? Чего она хотела?

– Я принесу тебе зеркало, если ты хочешь, – вздохнул он и потер рукой лоб.

Девочка успокоилась. Она оглядела свою нору, снова почувствовала этот едкий запах. И приняла его предложение.

Кровь на вкус была не похожа ни на что другое. Когда рана засыхала, она снова сдирала корку. Из нее снова сочилась кровь. Алиса давила на кожу, чтобы капли стали крупными, как гранатовые зерна. Тогда она слизывала их с коленки. Этот вкус не был сладким, горьким или соленым. Он был терпким и оставлял во рту долгое послевкусие.

Когда зубы выпадали, порой она чувствовала этот вкус. Но зубы отрасли. А вкус крови из свежей раны на коленке был каким-то другим.

И теперь еще каждый день она смотрела на себя в зеркало. Сравнивала свое лицо с лицами актеров из фильмов, с лицами людей из журналов. В ней определенно было что-то не так. Как и в мальчике из пузыря. Она снимала с себя одежду и рассматривала свое тело. Маленькое, тщедушное, бледное. Алиса запускала пальцы в волосы, распутывала их. Иногда нащупывала под пальцами какие-то странные бугорки на коже.

Это болезнь. Всё это – ее проклятая болезнь. Теперь она могла просто смотреть в зеркало и даже говорить с ним. Губы шевелились и производили звук. Это похоже на волшебство. Она поднимала одну руку, затем вторую. И отражение всё повторяло.

Она заливисто смеялась. Папа приходил, но она не бросалась ему на шею. Теперь она была занята другим. Смотрелась в зеркало, как обычный человек смотрит в телевизор.

– Хватит пялиться на себя. Займись уроками.

– Не хочу уроки, – отвечала она, как загипнотизированная. Как та кобра, что вылезает из корзинки, извиваясь под дудочку.

Тогда он готов был разнести это зеркало, разбить его вдребезги, чтобы только осколки сверкали в лучах искусственного света. Но он сам открыл для нее еще одну дверь, дал ключ от замка и сказал: «Открывай. Иди».

Вот и пожинай теперь плоды…

– Ты не получишь ужин, если не займешься английским, – угрожал он.

Но в уголках губ девочки только играла насмешка. Нора становилась всё шире и шире только лишь потому, что папа сам это позволил. Еще немного – и она станет такой умной, что поймет всю его ложь.

Но я не лгу.

Профессор встал перед зеркалом, разрушая этот странный болезненный гипноз. Ее лицо вдруг становилось прежним. Брови поднимались, с глаз спадала пелена. Девочка становилась похожей на олененка из мультфильма.

– Папа, – говорила она, словно мужчина внезапно возникал здесь, в норе.

– Ты слышала, что я тебе говорил?

Она отрицательно качала головой, хотя всего минуту назад отвечала ему, что не хочет делать уроки. Или, быть может, это была не она? Может, это говорила девочка из зазеркалья?

Алиса в зазеркалье.

– Давай делать английский.

И они делали. Алиса с упорством повторяла неправильные глаголы. Снова и снова произносила английские слова. Иногда взгляд ее проскальзывал сквозь силуэт папы, ловил мельком отражение в зеркале. Отражение смертельной пустоты, ловушки, в которой она оказалась.

Затем снова сосредотачивалась на неправильных глаголах. Этих неправильных словах в правильном мире из четырех углов. Прямые стены, прямые углы, черный квадратный вход.

В зеркале всё виделось иначе. Как будто и пол там был не таким ровным, а матрас не таким низким и узким. Всё в отражении приобретало новый смысл. Словно бы она попала в какую-то другую нору. Если бы только она могла придумать такую нору, в которой могла бы перемещаться там, наверху. Солнечный свет не смог бы сжечь ее кожу и глаза, а другие люди не заразили бы бактериями.

Когда неправильные глаголы закончились, и папа ушел, Алиса подошла к зеркалу и прикоснулась к его холодной неживой поверхности.

Почему я такая?..

Глава 22.

Перерождение

1.

– Мы не можем взять ее в стационар, – сказала психиатр и легко коснулась плеча Катерины.

– Но она больная.

Психиатр прикрыла глаза, пытаясь найти правильные слова. Ей было жаль женщину, сидевшую рядом в кресле. Психотерапевт, под чьим наблюдением теперь находилась Алиса, видела в своей жизни много отчаявшихся родителей, хотевших сплавить своих трудных подростков в психушку. И никогда не испытывала к ним жалости. Нет, значит, нет.

Но эта женщина действительно страдала. На ее голову свалилось столько проблем и забот. Но помочь ей не представлялось возможным. Ее дочь, исчезнувшая и внезапно найденная, не была психически больной.

– Послушайте, Катерина, – начала она. – Ваша девочка – сложный случай. Мы с таким столкнулись впервые. Но у нее нет шизофрении или паранойи. Она не страдает социопатией.

– Не страдает? – женщина отняла руки от своего заплаканного лица. – Вы что? Она кричит на людях. Потом может уставиться в одну точку и сидеть так часами. А потом вдруг впадает в бешенство! Бьет вазы, рвет фотографии. Говорю же вам. Она выпрыгнула из машины. Она взломала дверь в комнату моей Женечки и… Не хочу говорить.

– Вашей Женечки, Катерина?.. – психотерапевт закусила губу и подергала очки, будто они плохо сидели на носу. Ей вдруг стало неуютно в кабинете.

– Разве это не социопатия?

– Нет. У нее высокий уровень социофобии. И по какой-то причине ситуация не улучшается, а наоборот.

– Так что мне делать? – женщина снова закрыла лицо руками и расплакалась. За окном прогудел низко летящий самолет. В коридоре послышался чей-то громкий смех. Внизу, на первом этаже, снова заиграло пианино. Опять за «пианистом» не уследили.

Психотерапевт готова была отделаться общей фразой: «Мы будем продолжать работу. Скоро всё наладится». Нет. Здесь нужно было что-то другое. Она обошла письменный стол, нагнулась, открыла ящик, порылась в нем. Не нашла то, что искала, открыла следующий.

– Вот, – сказала она. – Возьмите.

Протянула маленькую прямоугольную картонку. Визитка, на которой значилось только имя, название фирмы и номер телефона.

«Дмитрий и Валентина Шуляк. Перерождение. +375…»

– Что это? – спросила Катерина.

– Запомните, я не имею права распространять это. Слушайте, – она присела на край стола, скрестила ноги под черной юбкой-карандаш. – Это альтернативное лечение.

– Альтернативное?.. Но я думала, вы сможете разместить ее здесь!

– Нет, Катерина. Послушайте. Ни одна клиника не примет вашу Алису в стационар. Эти люди вам помогут.

– Что за люди? – слезы уже высыхали на щеках.

– Они пользуются нестандартными методами лечения для трудных подростков. Это называется «перерождение». Новый прогрессивный и очень действенный метод. Поверьте.

– Это какие-то таблетки?

– Нет-нет! Что вы! Эти люди создают уникальные условия, при которых человек как бы рождается заново. Отбрасывает весь прошлый опыт, понимаете? Ваша девочка, которую вы когда-то потеряли, родится вновь.

Катерина нахмурилась. Она не поняла практически ничего из того, что сказала психотерапевт.

– И сколько это стоит?

– Давайте так. Я предварительно позвоню им и попрошу принять вас без очереди и бесплатно. Ваша Алиса… – она запнулась. – В какой-то степени знаменитость. И для этих врачей будет счастьем помочь ей.

Знаменитость…

– Хорошо, – согласилась Катерина. – Я готова на всё…

2.

В этом узком сумрачном кабинете с полками, набитыми книгами и учебниками, Алисе казалось, что она снова вернулась в нору. Здесь, правда, было маленькое окно. Ее провели через запасной вход школы так, чтобы никто не мог увидеть. Эта комната, в которой она сидела на жестком ученическом стуле, была маленькой пристройкой к библиотеке, где хранились архивы и потрепанные книги. Потолок, однако, был намного выше, чем в норе. Рядом сидела Катерина. Сегодня она надела белую блузку и бордовую юбку до колен. И расплывалась своей самой искренней улыбкой.

Это был уже не первый их поход в школы. Третий. В двух предыдущих директора откланивались и молили простить их за то, что не могут принять девочку с эмоциональными проблемами. А между их: «Простите, но уже середина учебного года. Все места заняты…» – читалось: «Мы не хотим проблем из-за вашей психопатки».

Но в этот раз было немного по-другому. Директор, полная низкая женщина, была похожа на жену майора. Сердце Алисы тут же екнуло. Она вспомнила запах кофе и пирога. Она вдруг вспомнила капли дождя на щеках. Ее передавали из рук в руки, как потрепанную старую вещь, которую жаль выбросить, но и на полке стоять она не может.

Сначала психиатры, теперь вот это. Полная женщина улыбалась Алисе. И всякий раз, когда она это делала, ее подбородок прижимался к широкой шее, создавая складку.

– Будет, конечно, сложно начать с середины, но, думаю, мы сможем попробовать.

Катерина воспряла духом.

– Так вы возьмете? Возьмете ее?

Это «ее» резануло слух директору, но та не подала вида.

– Да. Вот только нужно решить, в какой класс… – женщина задумалась, тихо подошла к Алисе и, покряхтев немного, присела рядом на стул. – Ты в какой класс хочешь?

Девочка не подняла подбородок и ничего не ответила.

Я хочу домой.

– Она умеет читать и писать. И, кажется, считать.

Кажется.

Женщина вопросительно посмотрела на мать.

– У нас есть специальный класс, – сказала директор. – Для… особенных детей. Думаю, с программой пятого класса она справится. Правда, Алиса.

Пусть ведьма уйдет…

– Ответь тёте, – попросила мать.

– Меня зовут Марина Владимировна, – женщина протянула руку для рукопожатия.

Алиса никогда никому не пожимала руку. Но не потому, что не хотела, а потому, что никто никогда до этого момента не протягивал руку.

Девочка выставила свои длинные пальцы так, что ладонь стала похожа на твердую доску. Марина Владимировна засмеялась звонко, как ребенок, и это удивило Алису. Папа смеялся так же. Женщина прикоснулась к руке Алисы. И это прикосновение обожгло ее жаром чужой кожи. Это было приятно.

– Можем начать с третьей четверти, сразу после зимних каникул, – сказала директор.

Катерина рассыпалась в благодарностях. Коррекционная школа для отстающих в развитии детей отказалась принять Алису. Ее директор утверждал, что интеллект девочки куда выше, чем у среднестатистического восемнадцатилетнего человека. Чего еще можно было ожидать от директора школы для дебилов? Наверное, он и сам не далеко продвинулся.

Этому испорченному годами мучений ребенку нужен был особый подход. И здесь она его найдет. Наконец-то Катерина свободно вздохнула. Теперь у нее будет больше времени заниматься своими личными делами. Дела эти помогали ей жить, пока ее дочь не нашлась. Искалеченная, больная, неразвитая духовно.

Теперь она могла вздохнуть спокойно. Осталось несколько дней до окончания каникул. Доставая ключ из сумочки, она нащупала пальцами прямоугольную картонку.

Перерождение…

3.

В комнате – это было светлое помещение на окраине города – сидели шесть человек. Помимо Катерины и Алисы здесь были Дмитрий и Валентина, и еще две незнакомые женщины средних лет. Они все о чем-то говорили. Слова сливались в один сплошной звук. Иногда в этом шуме можно было расслышать отдельные слова.

Проблема. Родиться. Исправление. Помощь.

Она устала сидеть вот так с опущенной головой. От мытых волос приятно пахло шампунем, и Алиса проникала в этот запах, превращая окружающую обстановку в туман. Она почувствовала, как ее накрыло одеяло. Тяжелое, жаркое, хотелось откинуть его. Алиса осмотрела окружающих. Их лица расплывались в снисходительных улыбках. Кокон, созданный одеялом, сжимался, и девочка инстинктивно начала сопротивляться. И чем больше она сопротивлялась, тем больше эти оковы сжимались.

– Давай, моя хорошая, мы положим тебя на пол, – это был чей-то женский голос.

Не надо, не надо…

Девочка начала брыкаться, гнев черным дымом начал застилать ей глаза. Чтобы усмирить ее силу, единственный мужчина в комнате сжал ее в сильных «объятиях». Она почувствовала, что задыхается. Ее голову тоже укутали в одеяло. Темнота накрыла мир, и она не могла понять: как могла так сильно ее раньше любить? Свет. Маленькая щелочка света. И Алиса смотрела в нее, тянулась к ней, вся жизнь теперь сосредоточилась в этой щелочке.

Не надо, не надо!

Хотелось закричать, но воздуха в легких не хватало. Ее положили на пол.

– С ней всё будет хорошо? – спросила Катерина, нагнувшись над бугорком в одеяле.

– Это одеяло символизирует материнскую утробу, – отозвался Дмитрий. – Теперь ей нужно родиться заново. Садитесь.

Он указал на ту часть «кокона», в котором находились ноги Алисы. Катерина села с самого краю.

– Нет-нет! Садитесь полностью, всем весом! – закричал мужчина строго.

Катерина уставилась на него в ужасе.

– Не бойтесь, – отозвалась Валентина. – Всё будет хорошо. Она должна почувствовать тяжесть. Почувствовать то, что чувствует новорожденный.

И Катерина, вспомнив всё, что ей пришлось пережить за последние полгода, навалилась на ноги Алисы. Девочка вскрикнула, но никто этого не расслышал. Она всё еще пыталась вырваться, но ничего не выходило. Она мычала и стонала. Кто-то навалился всем весом на ее таз, кто-то сдавил ей ребра. Алиса не могла дышать.

– А-а-а… – простонала девочка.

Так плохо ей не было никогда. Она пыталась припомнить весь страх, испытанный ею за короткую жизнь. И даже если собрать его в один огромный сундук, он не смог бы перевесить тот ужас, что девочка испытывала сейчас.

Я умираю, папа. Умираю. Ты лгал мне. Лучше бы солнце сожгло меня. Но не они…

– Рождайся! – загремел басовитый мужской голос.

Катерина вздрогнула и слегка ослабила хватку.

– Когда она начнет двигаться, прижимайте ее сильнее, – сказала одна из женщин.

Просвет в одеяле был таким маленьким, но таким манящим. Свет еще никогда в жизни не был таким желанным для нее. Она вглядывалась в него, пыталась вытянуть руки, коснуться пальцами, но ничего не выходило. Ее тело было скованно. Кто-то всем весом сжал ей ребра.

– Я не могу дышать, – говорила она, но на деле только шевелила губами.

Боль нарастала.

– Рождайся!

Рождайся… Рождайся…

Снова образы лунных кроликов. Тех самых кроликов, которых она видела на желтом велосипеде. Маленький детский велосипед с маленькими белыми кроликами.

Это были мы…

Рождайся… Рождайся…

Алиса попыталась вспомнить свое рождение. Туман, из которого она долго выплывала. Но память ее лишь взрывалась вспышками серых картин. О том, как она училась читать, как выпадали ее зубы, как она впервые вышла наверх. И было что-то еще. Что-то более давнее, болезненное, страшное. Сознание спрятало это в маленькую свинцовую коробочку, запечатало в цепи, повесило замок. И взломать этот замок не представлялось возможным.

Но сейчас, под тяжестью взрослых тел, она мысленно просачивалась в замочную скважину. Оказавшись в кипельно-белой комнате, она видела трещины. Белая краска, которой были покрыты стены этой воображаемой комнаты, трескалась, осыпалась, а под ней темно-серый бетон. Стены ее норы. И тот же мерзкий запах ударил в нос.

Нет, я не хочу возвращаться. Выпустите меня. Выпустите меня!

И она сделала еще одно усилие.

– Подбодрите ее, – произнес чей-то женский голос. Теперь разобрать, кому он принадлежал, не представлялось возможным.

– Как? – спросите Катерина.

– Говорите, как ждете ее рождения.

– Я жду рождения своей девочки, – голос Катерина дрожал. – Я мечтаю о ней. Я буду расчесывать ее волосы, – она закрыла глаза и заплакала.

Образ ее дочери снова встал перед глазами. Вот она впервые на руках, впервые берет грудь, впервые смеется, ходит. А потом черная пропасть, бездна. И маленькое желтое платье.

Алиса почувствовала, как гнев, подобно черной дыре, засасывает ее всё глубже и сильнее. Она стиснула зубы так, что хрустнула челюсть. Изо всех сил она закричала, набрав полные легкие воздуха. И грудная клетка с силой толкнула того, кто сидела на ней сверху. Удалось высвободить одну руку, выпрямить ее и прикоснуться к свету. Но взрослые еще сильнее навалились. Теперь в этой темной душной норе она вспомнила конфету. Ту самую конфету, которая вызвала такую ярость.

Ненавижу! Ненавижу тебя! Это всё ты!

Пальцами она зацепилась за мягкий ворс ковра изумрудного цвета и рывком начала вытаскивать себя из этого плена.

– Да! Рождайся! – кто-то кричал.

Мне бы только добраться…

В просвете дыры появились ее темные волосы.

– Теперь помогите ей. Выталкивайте ее, – это был мужской голос.

И Катерина ослабила хватку. Девочка сделала глубокий свежий вдох и провалилась в черную пустоту. Эта пустота была приятной, как таблетка, избавляющая от головной боли. Пустота. Должно быть, так выглядит смерть. Так выглядит рай.

4.

Тело жутко болело. Каждый вдох был похож на сотню впивающихся кинжалов.

За что?..

Всё тело было мокрым от пота. Ее голова лежала в чьих-то руках, она открыла глаза и увидела белый потолок. Люди о чем-то говорили.

– А вот и наша новорожденная, – сказала Валентина.

При звуке этого голоса, гнев снова проснулся. И если до этой минуты он, как бесплотный дух, то входил в ее тело, то выходил, теперь, похоже, он поселился в ее сознании навсегда. И теперь просто засыпал. Рука Катерины осторожно перебирала волосы Алисы.

– Нет! – вскрикнула девочка и одернула руку.

Чувство злости теперь было таким приятным, таким родным. Девочка встала, но голова закружилась. Комната поплыла. К горлу подкатила тошнота, и ее вырвало прямо на пол.

– Ничего, ничего, – запричитала одна из женщин. – Такое бывает.

Она тут же подхватила чистящие средства и начала убирать. Да, такое и правда бывало. Когда Катерина снова попыталась обхватить Алису руками, та с силой оттолкнула женщину.

– Не прикасайся ко мне!

От крика заныло в грудной клетке, где-то под самым сердцем. Девочка вскрикнула и согнулась. Одно из ее ребер было сломано. Желание сделать кому-то больно было настолько сильным, что даже возбуждало. Единственный мужчина в комнате попытался утихомирить девочку.

– Вы говорили, что это поможет. Что всё будет нормально, – сказала Катерина.

– Не всё сразу, – успокоил женщину Дмитрий.

– Помните, как ведут себя новорожденные? – сказала Валентина спокойно. – Они всё время кричат.

– Женечка не кричала, – прошептала Катерина так, чтобы ее никто не услышал.

Дмитрий протянул Алисе чашку горячего чая. Она всё еще не могла разогнуться.

Мне больно…

Идеально белая фарфоровая чашка с золотистой каймой словно насмехалась над ней, открыв свой широкий «рот», полный зеленого чая. Ее рука сделала рывок, и чашка с недовольством «выплюнула» горячую жидкость прямо на белую рубашку мужчины. Он вскрикнул и отпрыгнул. Несколько секунд он так и стоял, не осознавая, что получил ожог. С его языка слетели пара крепких словечек, какие приличные люди обычно не произносят.

Приличные люди ломают детям ребра…

От этой внезапной мысли Алисе вдруг стало смешно. Впервые за долгое время ей стало смешно. Но попытка посмеяться оказалась еще страшнее, чем глубокий вдох.

Дмитрий выбежал из офиса, чтобы приложить холодное полотенце к животу.

– Мне больно! – закричала девочка изо всех сил и, согнувшись пополам упала на пол.

Катерина вскочила с места, ее лицо исказил ужас.

– Что вы сделали? – прошептала она. – Вы же что-то сломали ей!

– Успокойтесь, женщина, – теперь голос Валентины был не таким доброжелательным.

– Успокоиться?

Валентина подошла к письменному столу в углу комнаты и взяла бумаги.

– Вы подписали договор. Здесь сказано, что мы не несем ответственности за состояние ребенка.

Катерина, осознав весь ужас произошедшего, прикрыла рот рукой.

– Вы говорили, что это поможет, – снова прошептала она.

Валентина, улыбнувшись, махнула рукой.

– Поможет, вот увидите. Они все себя так ведут сначала.

5.

Перелом быстро заживал. Теперь Алиса, как и ее родной отец, большую часть времени проводила в постели. Катерина сказала врачам, что девочка упала с велосипеда. В этом странном мире все верят в начищенные ботинки, белые рубашки и матерям.

Никто не поверит тебе, если ты скажешь, что на тебе сидели пять взрослых человек.

Да, никто не верил ей, когда она говорила, что папа любит ее. Никто не верил, когда она говорила, что он не был насильником. Это был странный мир странных взрослых людей, о котором не пишут в учебниках и не рассказывают в энциклопедиях. В рекламах йогурта мамы всегда улыбались, поднося завтрак к столу. Папы целовали мам, а дети обнимали своих родителей. Жизнь была не такой. Всё было сплошной выдумкой.

Поход в школу пришлось отложить на две недели. Катерина сказала, что девочка упала с велосипеда и сломала ребро. Она никогда не ездила на велосипеде. И даже не пыталась. Но в эту ложь поверили все. Ложь улыбающихся взрослых людей с белыми зубами. Но из этих белых зубов по ночам вырастали острые клыки. Они впивались в тонкую нежную кожу, разрывая ее до крови. Сердце переставало биться, заикалось, захлебывалось.

Алиса хотела поскорее отправиться в школу. Она закрывала глаза и ощущала запах свежих страниц. Запах книг. А еще стук мела о школьную доску. Как здорово, наверное, будет взять кусок и вывести ровные буквы. У нее никогда не было ни мела, ни доски. Дети в этом мире не подозревают о том, что кто-то так жадно может хотеть этого.

Ей было уже восемнадцать, и мысль о том, что другие дети с семи лет сидят за партой, заставляла ее пульс учащаться. Неужели и она могла бы так? Если бы не болезнь.

Или ложь…

– Хватит, не было никакой лжи, – шептала девочка само      й себе.

Все лгут.

– Нет, не все!

И тогда Алиса начинала метаться по комнате, не обращая внимания на боль в груди. Царапала стены, кричала, пыталась заглушить этот странный голос в голове. Этот голос говорил гадости о ее папе, говорил гадости о ее жизни, о ее теле.

И когда Катерина взбегала на второй этаж, она заставала ужасную картину. Они утверждали, что это поможет. Но стало только хуже. Они обещали, что у нее родится девочка. Ее прежняя девочка, и они смогут начать всё сначала. Но стало только хуже.

Увидев в комнате «ведьму», Алиса бросилась на нее, сцепив тонкие слабые пальцы на шее матери.

– Дай мне телефон! – кричала Алиса. – Отдай телефон. Я позвоню папе! Папочка!

Катерина в ужасе оттолкнула девочку, в чьем теле текла кровь ее потерянной дочери.

– Папочке? Ты позвонишь папочке? Психопатка!

Катерина схватила девочку за волосы и рывком уложила обратно в постель.

– Папочке, который держал в клетке? Который насиловал тебя, избивал?

– Нет! Нет! Нет!

– Ты себе даже не представляешь, что с ним сделают, когда поймают, дурочка!

– Я вернусь домой.

– Нет, – Катерина ухмыльнулась. – Теперь твой дом здесь. Навсегда.

– Ты мне не мать, – прошипела Алиса. И тут же почувствовала, как загорелась щека.

Ладонь Катерины опустилась на нее изо всей силы.

Мир потемнел.

Глава 23.

Нетландия

1.

В мечтах было тихо и уютно. Теперь лучшим временем дня было время ложиться спать. Алиса быстро доедала ужин и ныряла в постель, укутываясь с головой в одеяло. Она мечтала о Нетландии. Той самой, в которой жил Питер Пен с пиратами, русалками и другими детьми.

Она мечтала каждую ночь, что он прилетит за ней и заберет к себе. В ее норе, правда, не было окон, как у тех английских детей. И всё же он мог бы. У него ведь есть волшебная пыль. Он мог бы открыть крышку, ведущую в нору, одним лишь взмахом руки. Тогда его фея бросит щепотку этой волшебной пыльцы, и Алиса научится летать.

Папа, конечно, расстроится, когда не найдет ее утром на месте. Будет, наверное, плакать. Но Алиса оставит записку. В ней она скажет, как сильно любит его.

Папа, не сердись на меня. За мной прилетел Питер Пен. Мы вместе отправимся в Нетландию. Не ищи меня. Там я никогда не умру от солнца, потому что это волшебная страна. Очень люблю тебя и крепко обнимаю. Твоя Алиса.

Она сильнее зажмуривала глаза. Казалось, можно было протянуть руку и прикоснуться к этой мечте. Но Питер Пен не прилетал. Шли месяцы. Изредка она снова выходила ночью во двор, всматривалась в ночное звездное небо, пыталась отыскать там силуэт мальчика. Но он не прилетал.

Нетландия была ее спасением. Злость отступала, слезы высыхали. Но она ничего не рассказывала папе. Скорее всего, он просто посмеется, начнет подшучивать над ней. А может, даже скажет, что Питер Пен никогда не прилетит, потому что она, Алиса, плохая девочка. А Питер не прилетает к плохим девочкам. И вообще, он прилетает только к английским детям. А Англия далеко.

А ты сидишь в маленькой норе, в маленькой стране. Алиса в стране чудес…

И всё равно каждую ночь она прислушивалась к звукам, ночным скрипам, шуршанью, вою ветра за окном.

– Открывай крышку. Открывай. Открывай…

Когда девочка шептала это, ей казалось, будто она сидит в стеклянной банке. Ведь только у банок были крышки. А она маленький мотылек. И мотылькам нельзя лететь на свет. Они сгорают.

Но, зная это, он, мотылек, всё равно мечтает об открытой банке.

Начались месячные. По всему выходило, что произошло это слишком рано.

– Разве это может быть в восемь лет? – спросила она у папы.

Профессор едва не сказал, что ей не восемь, а тринадцать, но вовремя прикусил язык.

– Может.

– Нет, не может, – запротестовала Алиса.

Он видел, как округлялась ее маленькая грудь. И, хоть девочка была очень худой, всё же в некоторых местах она расширялась.

– Не говори ерунды. Такое бывает.

Алиса выучила наизусть энциклопедию и знала, что такое месячные и когда они начинаются. Кто-то лгал.

– Зачем мне читать эти книги, если там пишут неправду?

Профессор, натягивая на нее штаны после ванны, устало цыкнул языком.

– В книгах не всё рассказывают.

– Тогда кто может рассказать мне всё?

– Я. Я могу рассказать тебе всё.

– Я хочу в больницу. Пусть меня вылечат!

Профессор удивленно посмотрел на подростка с тонкой шеей, которую порой так сильно хотелось сжать.

– Никто не вылечит тебя, Алиса, перестань.

– Почему я не такая, как все?

Она снова занесла кулак над его головой, но за все эти годы он ловко научился уворачиваться от ее ударов. Рука пролетела мимо, рассекая воздух.

– Потому что так решила природа, – ответил он. – Хватит. Выходи из ванной.

Он накрыл ее пледом и повел обратно в погреб. Всё тем же путем, который они проделывали долгие годы. Вот только сегодня им пришлось сделать это днем. И всё из-за проклятых месячных. Теперь Алиса была на год старше той девочки, что когда-то жила в этом доме. Так вот, как это бывает.

От той маленькой пятилетней светловолосой малышки не осталось и следа. Волосы и глаза Алисы потемнели, черты лица стали острыми. Кожа из-за отсутствия солнца стала такой белой, что сквозь нее можно было рассмотреть самые маленькие жилки. И если бы с девчонки можно было снять кожу, то сквозь эту кожу можно было бы читать книги.

И как только он открыл дверь перед Алисой, его сердце тут же замерло, перестав биться. Кровь застыла в жилах. Мимо его калитки проходила соседка. Она, конечно же, завернула свою любопытную голову в сторону его дома. Ей обязательно нужно было знать, как выглядит его лужайка, не высох ли девичий виноград. Но увидела она что-то совсем другое.

Что-то, выходившее из дома, накрытое то ли одеялом, то ли простыней. Небольшого роста, словно привидение. Женщина остановилась прямо напротив, у калитки, высунув голову.

Прятаться было уже некуда. Профессор проследил за взглядом этой стервы. Глаза стеклянные. Они остановились на маленьких босых ногах. Ступни выглядывали з-под одеяла. Девчачьи ноги, с красным лаком на ногтях. Слишком маленькие, чтобы думать о том, что благовоспитанный профессор университета завел любовницу.

– Добрый день, – процедил сквозь зубы папа, ожидая немедленного ответа.

Женщина ничего не ответила, только удивленно уставилась на него.

– Это племянница. Брат попросил присмотреть. Мы играем.

– Я не знала, что у вас есть брат, – отрывисто произнесла соседка.

– Есть. Двоюродный.

Он взял Алису за плечи и легонько сдавил, давая ей понять, что она должна двигаться. Но та не пошевелилась. Девочка стояла как вкопанная, будто превратившись в статую. Профессор легонько подтолкнул ее.

– Как зовут вашу племянницу? – не унималась соседка.

Не твое собачье дело! Не твое!..

– Нам надо идти.

Он обнял Алису и притянул обратно в дом, захлопнув за собой дверь. Отойдя на несколько шагов, он посмотрел в окно справа от входной двери. Стерва так и стояла у калитки, глядя на его дом. Алиса молчала. Сейчас она напоминала насекомое, которое при малейшей опасности превращалось в веточку, замирало. Девочка не издавала ни звука. Красный лак на ногтях. Да, это она, насмотревшись фильмов, попросила его купить ей лак. И он не смог ей отказать. Отказал, когда она попросила помаду. Объяснил, что это ей ни к чему. Но красный лак для ногтей. В тот раз она так крепко обняла его за шею. И, в конце концов, как он мог помешать?

Но вот сейчас этот лак был, словно красная тряпка для быка.

– Черт побери!

Он слишком сильно со злостью толкнул девочку, и та упала на пол, вскрикнув. Он сорвал с нее плед, чтобы убедиться, что она цела.

– Прости, дочка.

Профессор сделал попытку поднять ее, но Алиса оттолкнула его руку. И мужчина почувствовал, как злость вскипает в нем новой волной.

– Ты соврал. Зачем ты соврал?

– Когда? Когда я соврал?

– Сейчас! Ты сказал этой женщине, что я твоя племянница. Но я не племянница, я твоя дочка.

Злость отступила. Она сидела на полу в этой мешковатой одежде, с мокрыми волосами, маленький взъерошенный птенчик. У птенчика, однако, были острые коготки. Она росла, и с каждым днем всё больше походила на женщину, которой когда-нибудь станет.

– Ты… – он начал и тут же запнулся. – Ты еще многого не понимаешь, Алиса.

Профессор снова посмотрел в окно. Соседка скрылась за своим забором. И теперь он знал: она будет неустанно наблюдать за ним в любую щель. И, конечно же, позвонит его бывшей жене. Он тут же начал судорожно вспоминать, есть у него веревка, на которой он мог бы вздернуться в случае крайней опасности.

Нет. Так просто сдаваться нельзя.

– Почему ты не сказал, как меня зовут?

Ах, так?..

Папа быстро подошел ко входной двери и распахнул ее.

– Давай, иди. Иди и скажи, как тебя зовут. Давай.

Девочка в ужасе накрылась пледом. Ей даже показалось, что солнце проникло в комнату и сжигает ее, как муравья под лупой.

– Нет, не надо, папа! Закрой!

Он закрыл.

– Эта женщина – плохой человек, – сказал он. – Она желает мне зла.

Алиса захныкала.

– Почему?

– Просто потому что она злой человек. Такое бывает в мире.

– Как злая ведьма из сказок?

– Да. Пошли домой.

Домом он называл погреб, в котором Алиса прожила уже восемь лет. И девочка охотно согласилась вернуться в мир, где не было злых людей и ведьм. В свою маленькую страну чудес.

2.

Питер Пен так и не прилетел, и Алиса устала ждать его. Прошло слишком много времени, чтобы еще надеяться на что-то. Она втайне ругала себя, что так долго предавалась глупым мечтам. Теперь ничего не осталось. Ни грез, ни правды, ни веры.

Она ненавидела этот запах, ненавидела эти стены, она ненавидела цифры, которыми отмеряла шаги в своем «пузыре». Она раскидывала учебники, плевалась английскими словами, которые так хорошо знала. Ничего другого у нее осталось. Кроме ведра, в которое справляла нужду, кроме пресной каши, которую папа приносил по утрам. Иногда он исчезал на несколько дней, но это было даже хорошо. Тогда он не донимал ее уроками, уравнениями, неправильными глаголами, произношением иностранных слов. Она знала наизусть все произведения Бетховена, Баха и Чайковского. И ее тошнило от всего этого.

Тошнило от того, что она знает слишком много, но всё это не имеет никакого смысла. Другие дети ходили в школу, сидели за партами, дружили, враждовали. Всё это было в книгах и в кино. Но реальная жизнь была не такой. По крайней мере, ее жизнь. Ей сложно было представить, что где-то это действительно существует. Да, конечно, существует. Ведь папа каждый день уезжает на работу, читает лекции студентам.

И никто не знает о ее, Алисы, существовании. Никто не подозревает. Никто никогда не услышит ее неправильных глаголов, ее французского произношения. Она никому не расскажет, как сильно ненавидит она Маленького принца, потому что считает его маленьким эгоистичным куском говна.

Ведь это он вдруг посчитал, что роза ему принадлежит. Он с чего-то взял, что может всецело владеть ею. Кто сказал ему это? Кто позволил?

Я не твоя роза в стеклянной банке. Я не твоя роза…

Папе нравилось, когда Алиса была послушной, прилежно ученицей. И она знала это. Сейчас она попросила у него книгу о программировании, и он был безмерно счастлив этому. Он был счастлив любому проявлению любопытства.

Ей понадобилось несколько месяцев, чтобы понять точно, как работает двоичная система, как устроен компьютерный «мозг» внутри.

И теперь она знала, как взломать пароль от Интернета. Это было совсем не сложно. К тому же ей очень нравилась физика и математика. Получив доступ к Интернету, она узнала свое местоположение, она узнала, как выглядит дом папы со спутника. Теперь она знала, куда идти.

Нужно что-то сделать. Нужно разбить этот стеклянный купол. Нужно открыть дверь, выпустить этот смрад.

Ты знаешь, что нужно делать.

И она начала разрабатывать план.

Мне нужна еда. Нужно что-то есть. И еще одежда. Вода. И книги. Нет, только одна. Всего лишь одна.

Она попросила папу дать ей набор для шитья.

– Зачем?

Я хочу сшить большую сумку, чтобы положить в нее всю свою жизнь. И унести с собой. Я буду вдыхать запах прошлого. Надышусь им так, чтобы меня начало тошнить.

– Просто сошью что-нибудь.

И он больше не задавал вопросов, готовый на всё, чтобы на ее лице снова заиграла детская улыбка. Улыбка той маленькой девочки, которую он подобрал когда-то на дороге, как выброшенного котенка.

Алиса взяла старую простынь, сделала примитивную выкройку и втыкала иглу в ткань по ночам, когда папа не видел, что в норе горит свет. Засыпала только под утро, а спустя пару часов папа приносил завтрак. Ее бледное лицо и без того выглядело слишком болезненным, чтобы заметить следы усталости. Когда сумка была готова, Алиса тайком начала прятать еду. Не съедала всё печенье, говорила:

– Оставлю на потом.

И он соглашался.

Девочка знала, что могла взять только сухую пищу. Невозможно было припрятать тарелку каши и запихнуть ее в сумку. Зато можно было спрятать несколько шоколадных конфет и батончиков. Правда, в норе они появлялись редко. Папа заботился о зубах девочки.

Фрукты слишком быстро портились. Как-то она спрятала яблоко, но оно стремительно начало темнеть и превратилось в вату. Однако, папа не должен был ничего заподозрить. Так что яблоко пришлось съесть.

В тишине она пыталась убедить себя, что план не сработает, и это просто ее очередные фантазии.

Ты любишь папу. Не делай ему больно.

– Люблю. Но мне плохо. Я не хочу больше сидеть в норе.

Что плохого в том, чтобы сидеть в норе? Здесь нет солнца, нет заразы.

– А вдруг я уже не больна? Может, со мной ничего не случится?

А если случится?..

– Пусть лучше случиться.

Помнишь, что случилось с мальчиком в пузыре?

– Пусть и со мной так случится!

И это было ее последнее слово. Голос внутри ее головы, звучавший, как голос Алисы из диснеевского мультфильма, замолчал, не в силах больше спорить.

И осенью, когда солнце превратилось в холодный тусклый диск на сером небе, когда небо перестало быть таким звездным, она, наконец, решилась на побег. Вот только нужно было решить, как открыть крышку норы. Ничего, она придумает что-нибудь. Совершать побег нужно вечером, когда солнце зайдет и не сможет спалить ее кожу.

Папа идет. Его шаги приближаются. Она хорошо слышит. За годы жизни в замкнутой тихой норе, ее слух мог уловить даже малейшее шуршанье мыши в соседнем дворе, в соседнем погребе.

Папа идет. На подносе что-то гремит. Это ложка в кружке с чаем. Ежедневный ритуал.

Уходи. Уходи.

Она мысленно умоляет его не приближаться к норе. Но он не слышит ее. Он не может читать ее мысли. И теперь остается только ждать. Ключ сталкивается с отверстием замка и издает неуверенный хруст.

Два щелчка. Замок открывается. Крышка. Он поднимает ее и спускается вниз из темноты.

А помнишь, как ты боялась этой темноты?..

Папа держит поднос и спускается по ступенькам. Он опускает за собой крышку, но замка с внутренней стороны нет. И никогда не было.

Алиса улыбается. Кажется, впервые за долгое время. Папа улыбается ей в ответ.

– Что ты мне принес?

– Как что? Покушать. В ванную пойдешь?

Алиса отрицательно качает головой. Она берет булку с изюмом и быстро запихивает ее в рот, будто бы голодна. На самом же деле, горло ее сжалось так, что девочка едва не подавилась. От нахлынувшего волнения подкатывает тошнота, ее тело сотрясает мелкая дрожь, но, кажется, внешне это не заметно.

В какую сторону ты должна бежать?

– Влево, – случайно произносит она вслух.

– Что? – удивляется папа.

– Ничего. Так.

Он давно привык к ее причудам, так что не удивляется даже.

Она растягивает ужин. Не потому, что ей вкусно. Вкуса еды она почти не ощущает. Всё превратилось в вату. Она боится.

Наверное, я отложу это до завтра.

Нет. Нет. Нет.

– Уроки сделала?

– Да.

Она отдает ему тетрадь с задачками по алгебре. Он, профессор, внимательно всматривается своими уставшими глазами. Алиса сделала много ошибок. Нужно было время.

– И что ты здесь написала? – ему не нравится.

– А что?

Она подходит сзади, держа в руках металлический поднос. Он не думает ни о чем, кроме алгебры и ее ошибок. Она замахивается. Руки, дрожавшие еще секунду назад, становятся вдруг твердыми, будто выдолбленными из гранита. Тяжелый поднос опускается на голову лысеющего мужчины.

Прости, папа. Простишь ли ты меня когда-нибудь?..

Я должна идти за кроликами.

Папа не издает ни звука. Он просто медленно поднимает руку, пытаясь прикоснуться к месту удара.

Алиса в ужасе пятится назад. Ведь она думала, что на этом всё и закончится. Она думала, что он просто упадет, потеряв сознание. Но папа, кажется, почти ничего не почувствовал.

Нет, всё-таки почувствовал. Он пытается встать, но его ноги предательски подкашиваются, и он падает на матрас. Издает такой звук, как будто вот-вот его вырвет.

Папа, папочка, прости!..

Алисе очень хочется помочь ему, но она должна решить. Сейчас самое время, чтобы сделать выбор. Она хватает сумку, которую запрятала между стеллажами. Папа так ни разу и не спросил, что она там шила? Наверное, просто позабыл.

Сумка легкая. В ней всего лишь печенье и конфеты, бутылка воды и «Алиса в стране чудес».

Ключ…

Она могла бы достать из папиного кармана ключ, закрыть крышку норы. Но времени было слишком мало.

Девочка взбегает по ступенькам, слыша, как стонет папа. Она еще раз оборачивается. Он так и сидит, согнувшись, держась за голову. Нет времени.

Крышка очень тяжелая, но ведь и ей уже не два года. Не нужно открывать ее полностью. Хватит просто маленькой щелочки. Алиса просачивается в этот зазор, будто пластилиновая, принимает форму.

Искусственный желтый свет остается позади. Полумрак гаража обступает ее, на улице тоже темно. Только светит придорожный фонарь.

Куда идти дальше?..

Калитка. Она никогда не видела мир так хорошо. Как же она открывается?

Сдвинь щеколду.

Она сдвигает щеколду, и калитка со скрипом открывается во внутрь. Теперь проселочная дорога, а с другой стороны – подлесок. Ветер шумит в ветвях высоких сосен. Страх и возбуждение наполняют сердце.

Есть еще время вернуться.

– Нет, – шепчет Алиса. – Я не хочу.

Тогда она идет вперед, вдоль гравийной проселочной дороги. В конце этой короткой улицы из нескольких домов она становится широкой и асфальтированной.

Девочка всё время оглядывается назад. Она ждет, что папа догонит ее, остановит, и страх закончится. Но никого нет. Несколько одиноких запоздавших птиц взмывают в небо. Становится холодно. Она не подумала о том, где будет спать, как будет спасаться от холода. Но самое главное – от солнца.

Алиса стоит на Т-образном перекрестке, решая, в какую сторону свернуть. Вдалеке слышится гул мотора. Звук этот подкрадывается к ней еще задолго до того, как начинают сверкать фары машины. Она быстро прячется в подлесок. Машина мчится мимо, оставляя после себя ощущение щемящей тоски.

Как ты могла решиться на такое?

Оставаться здесь нельзя: слишком близко к норе. В ее глазах стоит тонкая пелена, за которой она не может рассмотреть ни домов, ни заборов, ни названий улиц. Ничего. Маленькая темная фигура бредет вдоль дороги, вспоминая сказку о Ганзеле и Гретель. Они оставляли хлебные крошки.

А ты? Как ты вернешься домой?

– Я больше не вернусь домой, – вдруг предательские слезы подступают к глазам. Теперь пелена сменяется калейдоскопом, в котором смешиваются все цвета осеннего вечера. Она просто шагает вдоль дороги. Где-то во дворе залаяла собака. Алиса вспоминает этот звук, который слышала в норе так много раз и, наконец, понимает: это был лай собак. Всё это время они были так близко.

Она уже чувствует, как губительный воздух проникает в легкие, медленно убивая ее. Вечерний полумрак наваливается, подобно самой тяжелой ноше в мире. Шаги замедляются, слезы скатываются по щекам. Она опускает глаза и следит за своими ногами в мягких тонких тапочках, ощущает, как пальцы начинают неметь от холода.

Вот и всё.

Она уверена, что так действует на нее болезнь

Разве ты видела такую болезнь в энциклопедии?

Разве месячные могут быть в восемь лет?

Еще одна дорога. На указателе название «Валики». Какое странное название для деревни. Она, конечно же, не запомнит этого. Нет никакого смысла. К тому же все мысли ее заполнены одним человеком – папой. А что, если он умрет? Если ему плохо?

Валики…

Еще одна асфальтированная дорога, ведущая к трассе. Для нее все дороги слились воедино.

Ты должна вернуться к папе.

Ей даже послышалось, как он кричит, зовет ее.

Ты сделала ему больно.

Глава 23.

Тебе здесь не место

1.

Алиса схватила сумочку матери, когда та вышла из дома. Время от времени она всегда исчезала куда-то, но на этот раз оставила сумку дома. А в сумке должен быть мобильник. Девочка пошарила рукой. Две шариковые ручки, несколько оберток от конфет, записная книжка, расческа, помада. В маленьком боковом кармашке – плоский черный телефон.

Она видела много раз, как им пользовались другие. Нужно нажать маленькую кнопку сбоку. Экран загорелся, теперь провести пальцем вверх.

Номер…

Она помнила номер наизусть и повторяла его, как мантру, каждый день, несколько раз в день.

Гудок, еще гудок…

Сердце сжалось до размеров булавочной головки.

– Алло? – женский голос на проводе.

Алиса растерялась. Это не то, чего она ожидала.

– Я бы хотела… Хотела поговорить с майором.

– Его нет дома, он работает. Кто это?

Мальчик в пузыре…

– Алиса.

– Алиса? Это ты, Алиса? – теперь девочка вспомнила, кому принадлежал голос.

– Скажите ему, что мальчик в пузыре теперь… Он вылечился, но его держат в плену. Скажите, что ему сделали больно. Ребра, болят ребра…

– Алиса, я не понимаю.

– Пожалуйста, скажите, что мальчик боится, очень боится. Мальчик очень хочет, чтобы ведьма умерла. Эта ведьма мучает его. Она приходит по ночам, рвет на себе волосы, а потом бьет мальчика. Она оставила его в торговом центре. И все эти люди в белых халатах делают мальчику больно. Вы скажете?

– Скажу…

– Мне нельзя больше говорить.

Она отняла трубку от уха и нажала на красную кнопку. Уже готова была бросить телефон в сумку, но вспомнила. Удалить исходящий звонок. Она знала, как пользоваться техникой: ее в норе было предостаточно.

Руки тряслись, и девочка едва не выронила телефон из рук, но удержала. Теперь всё. Другого шанса, скорее всего, не будет. Она хотела услышать голос майора, только он знал о мальчике из пузыря.

Алиса быстро поднялась наверх и проскользнула под одеяло. Грязная зима, грязный мир, грязная комната. И вся жизнь представлялась ей грязной. Спустя несколько минут внизу послышался шум. Она вернулась. Оставалось только надеяться, что ведьма сегодня не придет. Ребра еще болели, но дышать уже не мешали. Внизу раздались тяжелые шаги. Они приближались. Всё отчетливее, звучнее. Теперь шаги уже были на лестнице.

Притворись, что спишь, как делала этот много раз.

Девочка закрыла глаза, вспомнила о лунных кроликах. Сердце успокоилось, дыхание стало ровным. Тень опустилась над ее кроватью.

Сон быстро окутал ее туманом, так что Алиса не чувствовала, как над ее ухом нагнулась фигура и прошептала:

– Сдохни, тварь. Сдохни!

Алиса убегала с лунными кроликами, пряталась в их маленькие норы. Теперь она знала правду о них.

Это мы. Мы катались на желтом велосипеде с кроликами. Катались на Луне…

2.

В школе пахло мелом и мокрыми тряпками, которыми мыли пол уборщицы во время почти каждого урока. Теперь Алиса вставала утром, садилась в машину и уезжала из своего плена на полдня. Ей разрешили не носить школьную форму, разрешили опаздывать и даже по собственному желанию покидать школу. Но только в сопровождении матери.

В первый день ее плечи и голова тряслись от страха, она не могла произнести ни слова – ну, точно умалишенная! Все вокруг знали, кто она. Жертва педофила, садиста, державшего ее в плену целых двенадцать лет. Снисходительные улыбки и шепот за спиной. У нее был слишком острый слух. Но слабое зрение. Так что она не всегда могла видеть взгляды, сопровождавшие ее тонкую фигуру в мешковатой байке и штанах.

Алиса знала, что теперь не обязательно прятаться от солнца. Чужие взгляды испепеляли намного сильнее.

Она, восемнадцатилетняя девушка, сидела в одном классе с одиннадцатилетними недоучками, будто свалившийся с Луны мертвый груз. Парты были маленькими, кабинеты узкими. Но классный руководитель, женщина лет тридцати, Алисе нравилась. Наталья Кирилловна была похожа на симпатичную актрису со светло-русыми волосами и заразительной улыбкой. Она преподавала английский язык, и сама показала Алисе всю школу.

– Скажи, как зовет тебя мама? Алисочка? Или, может…

Тут Наталья запнулась, зная, как на самом деле звали девочку от рождения.

– Она… – солгать или сказать правду?

Солги…

Скажи правду!

Все здесь лгут.

Но ты не «все»…

– Она зовет меня «эй, ты» или «эта девка», – призналась Алиса.

Улыбка на лице Натальи померкла, как будто небо заволокло тучами.

– Не может быть такого.

Видишь? Здесь никто тебе не поверит. Возвращайся в нору.

– Я буду звать тебя Алисочка, хорошо? – улыбка снова засияла на лице Натальи, но глаза остались такими же мрачными и туманными.

Наталья видела время от времени следы на коже Алисы: иногда царапины, иногда кровоподтеки. Заговорив однажды с Катериной об этом, учитель получила короткий ответ: «Она сама себя калечит. Вам подтвердят это врачи». Словно оправдание.

Катерина не выглядела, как счастливая мать, нашедшая своего потерянного ребенка. Но ее можно было и нужно понять. Она пережила так много горя.

Алисе нравились уроки. Нравился запах страниц. Иногда она просто сидела и нюхала учебники, пока окружающие дети в классе тыкали в нее пальцами и хихикали. Большинство учителей относились к этому снисходительно. Но не учитель истории. Этот высокий мужчина средних лет с сединой в волосах едва не сломал Алисе руку, пытаясь вырвать у той учебник.

И Алиса возненавидела историю. В сущности, она никогда не любила ее, а папа не пытался заставить ее полюбить. Она была свободна в выборе своих увлечений. И всё же гнев, который она так пыталась усыпить, дрожал раненой птицей в ее груди.

Ведя урок, учитель по обыкновению задавал вопросы, делал паузу, и, не получая ответа, давал его сам.

– Кто знает легенду создания Рима?

Он уже открыл было рот, готовый сам дать ответ. Но Алиса опередила его.

– По легенде Рим был создан по воле богов. Ромул убил своего брата из-за насмешки. В 753 году до нашей эры он основал новый город и провозгласил себя императором. Он стал основоположником расслоения в обществе, разделив его на патрициев и плебеев. Плебеи возделывали земли и занимались животноводством в то время, как…

– Хватит! – вскрикнул учитель и стукнул ладонью по парте.

Алиса втянула голову в плечи. Класс затих.

– Читать ты умеешь хорошо, – сказал он, нагнувшись.

Но сейчас она не читала. Она хорошо помнила эту историю.

И внезапно чувство гнева подхватило ее, будто ледяная волна. Щеки загорелись. Она подняла ресницы и пристально посмотрела учителю в глаза. Он оперся рукой о парту, от него пахло, как от норы.

– Но учитель здесь я.

Алиса взяла учебник и с силой опустила на пальцы учителя истории. По классу разнесся глухой звук, словно кто-то прихлопнул муху ногой. Несколько секунд после этого не было слышно ни звука. Изумление застыло в глазах учителя истории. Так может смотреть только археолог, отыскавший священный Грааль. Мужчина выдернул правую руку из-под книги и схватился за нее другой рукой. Он открыл рот, набрал воздух, но не издал ни звука. Желание что-то говорить быстро отпало, когда он обвел класс взглядом. Дети, наблюдавшие всю эту картину, смотрели на девушку, неуклюже сгорбившуюся за партой, как на божество.

– Еще одна такая выходка, – сказал мужчина, сдерживая обиду, – и ты отправишься к директору.

Он больше не задавал вопросов.

2.

И всё же Алиса всматривалась в окна школы, пытаясь отыскать в туманной весне дорогу к дому. Больше всего она любила уроки математики и английского, но не могла узнать ничего нового. То, что проходили эти дети, она знала уже в восемь лет. Скука наваливалась на нее тяжким грузом. На переменах дети бегали и шептались по углам. Это называется «дружба».

– Друг.

Алиса неслышно шептала иногда это слово, прислоняясь к окну. На нем оставалось тонкое облачко белого налета. Тогда она пальцем писала: «Друг». Слово медленно исчезало, будто кто-то невидимый говорил Алисе: «Не думай об этом. Это неважно».

Они сломали мне ребра.

Ненависть. Вот слово, которое нравилось ей теперь больше всего. Такое мягкое, но в то же время сильное. И когда слово «друг» исчезало, она писала другое.

Ненависть.

Вернешься домой – ключ под камнем. Помни.

И она помнила. Она только ждала момента, когда сможет найти дорогу к этому камню. За спиной послышались шаги. Кто-то встал рядом.

– Тебе скучно? – женский голос. Это Наталья Кирилловна.

Девочка вздохнула, но не ответила. Не было смысла говорить. Всё равно никто ничему не верит. В этом мире вопросы задают не для того, чтобы получить ответы.

– Я слышала, что случилось на уроке истории.

Алиса поежилась. Маленький укол стыда где-то между лопаток. Именно туда сейчас опустилась рука Натальи. Прикосновение это было едва заметным, неуловимым. Но оно не обожгло, не испугало. Было хорошо, спокойно.

– Ничего страшного, – сказала женщина. – Тебе нечего стыдиться. Если честно, – она перешла на шепот, – я давно мечтала сделать это.

Только теперь обернулась и посмотрела в глубокие голубые глаза классного руководителя.

– Почему? – спросила Алиса.

– Потому что он заслужил. Но мы не всегда должны давать волю своим чувствам, понимаешь?

Алиса уже слышала это. От папы. И покивала головой.

– Ты умная. Тебе здесь не место.

Ну, вот опять…

На уроках английского Алиса изумляла своим произношением и знанием грамматики. Она могла бы сама встать у школьной доски и преподавать. Но Наталья не решалась спросить, кто обучил ее этому. Учителя на перерывах собирались в учительской и живо обсуждали жертву похищения.

Она знала тригонометрию, решала задачки пятого класса со скоростью калькулятора. Умножала в уме огромные числа, обладала превосходным правописанием. А что касалось литературы… Ей было ужасно скучно на уроках, где дети только учились внятно читать вслух.

В конце учебного дня, когда дети разбегались по домам, Алиса тайком проникала в актовый зал и касалась пальцами клавиш фортепьяно. Сначала робко, неспешно, затем увереннее и тверже. Клавиши под ее тонкими пальцами будто растворялись в пространстве, оставляя гармонию звуков.

– Не может такого быть, – прошептала Наталья Кирилловна.

Она неустанно следила за девочкой, ведь отвечала за нее собственной головой. Слезы давили ее от осознания, сколько этот ребенок пережил.

Передав девочку под опеку матери, Наталья направилась в кабинет директора.

– Ей тут не место.

– Кому? – спросила Марина Владимировна, распихивая документы и отчеты по полкам.

– Этой бедной девочке. Алисе Малько.

– Да, я слышала, что она натворила.

– Нет! Я не об этом, Марина Владимировна. Она слишком умная. Она может сдать экзамены и получить аттестат.

Марина Владимировна застыла на месте. Ее полная тяжелая фигура заполняла собою всё пространство маленького кабинета. Она с трудом протиснулась между столом и стулом и присела.

– Наталья Кирилловна, я понимаю, что вы переживаете за девочку, но спуститесь на землю. У нее задержка.

– Нет у нее никакой задержки! Она играет Бетховена по памяти и свободно говорит на английском. Уровень ее интеллекта выше, чем у всех этих…

– Наталья Кирилловна, – директор сделала движение руками, как бы прося говорить потише, – вы хотите сказать, что девочка, которая провела в плену двенадцать лет у какого-то психа, умнее детей, которые учатся в школе? Правильно?

– Мы не знаем, где она провела двенадцать лет, – оправдалась учитель.

– Наташа, очнись. Она, может, и умная, но ты головой подумай, как это будет выглядеть? Мы не можем заявить, что жертва похищения умнее обычных школьников. Понимаешь или нет?

Наталья Кирилловна понимала. Она глубоко вздохнула и провела пальцами по щеке, словно всё еще надеялась найти правильный ответ. Правильного ответа не было. Только отчаяние.

– Но мы же загубим ее здесь.

– А что нам делать? Отправить ее в Гарвард?

Не было ответа.

Наталья выбежала из кабинета, слезы душили ее. Несправедливость. Боль.

Она испытывала к этой девочке противоречивые чувства, странные чувства. Эта девочка… Было в ней что-то отталкивающее, но при этом такое родное. Все ее представления о мире, которыми она жила до этого, разбились. Она, Алиса, могла бы быть обычным ребенком, ходить в детский сад, слушать сказки про Колобка и Дюймовочку. Ходить в школу, учиться складывать руки, носить форму, выслушивать крики учителей. Но ничего этого в ее жизни не было. Она словно с другой планеты. И к ней хотелось прикоснуться. Будто ты отыскал древний артефакт. И, касаясь его, чувствуешь его вибрацию.

Она другая…

И ты другая…

Наталья видела, как смотрели на Алису. Порою, встречая ее в коридорах, люди отступали, делали шаг в сторону, как будто девочка могла чем-то заразить. Заразить запахом места, в котором провела столько времени не по своей воле. Точно она была грязная.

Тебя обходят так же.

Да. Она и вправду видела в девочке саму себя. Вот, почему ее так тянуло к ней. Мешковатая байка, штаны на два размера больше. Ей восемнадцать, и ее не существует в этом мире. Она живет в другом.

Ее мать всегда опаздывала. Как будто не хотела забирать свою дочь. Как будто мечтала оставить ее здесь навсегда. Девочка ласкала клавиши фортепьяно в актовом зале. Шли минуты. Минуты превращались в часы.

Ты когда-нибудь плачешь, Алиса?..

Она никогда не видела слез на щеках девочки.

Алиса остановила мелодию и подняла кисти рук над клавишами, как будто время на мгновение остановилось. И Наталья подхватила руку девочки, желая ощутить тепло. Но руки были холодными, ледяными.

– Пусть она не приедет, – сказала Алиса, глядя перед собой.

– Почему? Скажи, почему?

Наталья села перед Алисой на корточки так, чтобы быть ниже. Она положила свои ладони ей на коленки и почувствовала, какими они были острыми. Девочка не дернулась, не отстранилась. Только сглотнула слюну, как будто слова застревали у нее в горле.

– Потому что в том доме ко мне приходит ведьма.

– Какая ведьма? Расскажи.

– Вы всё равно не поверите, – ее руки, такие нежные и музыкальные ранее, начали сжиматься в кулаки, превращаясь в камни.

Нет. Только не ярость.

– Я верю тебе. Каждому твоему слову.

Кулаки разжались.

– Она живет в этом доме, – девочка прикоснулась к царапинам на шее. – Ходит неслышно днем. Иногда исчезает. Но потом ночью она появляется. Почти всегда появляется. И делает мне больно. Кричит. И никто не может мне помочь. И, кажется, она делает плохо отцу.

– Это твоя мать, да?

Молчание. Сильно сжатые губы.

– Они сунули меня в… тиски, в утробу и не давали дышать.

Руки девочки теперь разжались, как будто вся накопившаяся ярость разом выходила.

– Кто они? Кто, Алиса? Кто делал это?

– Они. Эти люди. Они кричали на меня и говорили, что я должна родиться. Я не могла дышать. Мне было плохо. Они сломали мне ребро.

– А ведьма? Ведьма там была?

Алиса резко повернула голову к Наталье и пристально посмотрела на нее. В глазах читалось отчаяние и страх.

– Да! Да!

– Они пытались так вылечить тебя, Алиса?

– Да. Я должна была родиться, но я не могла. Я плохая.

– Нет! – Наталья схватила Алису и сильно сжала в объятиях. – Никогда так не говори, слышишь? Ты не плохая, ты ни в чем не виновата, слышишь? Понимаешь? То, что они делали, – неправильно. Плохие они.

Руки девочки вдруг обрели твердость и обняли учительницу. Плечи затряслись. Она готова плакать. Готова.

– Пусть она не приедет, – снова прошептала Алиса. И от этого было только хуже. Ведь она всё равно приедет.

Ведьма, оставляющая следы на шее.

– Постой, – сказала Наталья и достала смартфон из сумочки. – Я сфотографирую.

– Нет! – запротестовала Алиса. – Мы не хотим!

Мы… Кто это – мы?

– Так надо, Алиса. Иначе плохих людей не накажут.

– Мой папа тоже плохой, да?

Наталья застыла. Разве на этот вопрос был правильный ответ?

– Иногда очень трудно понять. Порою самые плохие вещи становятся для нас спасением, а порой наоборот. То, что преподносится, как добро, оказывается самым страшным злом.

– И как понять?

Наталья пожала плечами. И вдруг сказала то, что сама хотела бы услышать.

– Слушай свое сердце.

Да, она была бы рада, если бы хоть кто-то сказал ей то же. Чаще всего люди говорят другим то, что хотели бы услышать в ответ.

Дверь в актовый зал хлопнула, эхо раздалось в пустом пространстве. Это была директор.

– Наталья Кирилловна, к девочке приехали, вы можете быть свободны.

В глазах Алисы застыла мольба.

Не отпускай меня. Не отпускай.

– Я помогу тебе, – произнесла Наталья одними только губами, чтобы слова не разлетелись в этом пустующем пространстве, не растворились в бесконечности.

Когда девочка вышла из актового зала, директор резко схватила Наталью за руку.

– Наташа, – прошептала она. – Не лезь туда, куда не просят.

Пререкаться с директором – всё равно, что перерезать себе горло тупым ножом. Но учитель промолчала, не подняв взгляда, вышла вслед за Алисой. Наблюдала, как та, сгорбившись, села в машину. Ее мать, с виду ухоженная статная женщина, села за руль с видом, как будто на заднем сидении у нее была мокрая вонючая псина.

Ведьма.

3.

Как только майор услышал о внезапном звонке Алисы, тут же сел в машину и помчался в Гомель. Превышал скорость, один раз едва не слетел в кювет, но всё обошлось. Спокойно. Нужно было беречь сердце, чтобы оно не остановилось раньше времени.

Мальчик в пузыре. Она говорила про мальчика в пузыре.

Несколько раз перед выездом он порывался набрать номер Катерины. Но всякий раз что-то невидимое останавливало его. Нет. Он должен просто сесть в машину. Без предупреждения. По дороге Павел заехал в торговый центр, купил книг, мягких игрушек и сладостей.

Всё это время он думал о сыне. Много раз хотел расстаться со своей гордостью, порвать с ней, как с грязной шлюхой, с которой так долго ложился в постель каждую ночь, просыпался каждое утро. И всякий раз трусил, как щенок под дождем.

Но сейчас было не самое подходящее время, чтобы бояться. Он должен увидеть Алису. Должен увидеть «мальчика из пузыря» собственными глазами.

Подъезжая к белому дому с опустевшим садом, его руки затряслись. Эту дрожь он никак не мог унять. Странно, столько лет он видел много мерзких вещей. Но этот дом…

Алиса услышала звук знакомого мотора, когда машина еще ехала по центральной улице.

Не может этого быть! Не может быть!

Она выбежала, как обычный маленький ребенок, ожидающий любимую маму с работы. Мама, конечно же, принесет подарки и поцелует в носик. Черный минивэн припарковался у забора.

– Только не это, – послышался голос Катерины. Она собирала мусор в пакеты и складывала их аккуратно, чтобы вынести. – Какого черта ему здесь понадобилось?

– Майор, – прошептала Алиса.

– Стой здесь, поняла?

Катерина схватила девочку за плечо, и прикосновение это обожгло до самых костей.

– Нет!

Алиса вырвалась и побежала босиком по дорожке, в коротких замызганных штанах. Снег растаял, оставив под ногами лишь месиво грязи. Холодный ветер пронизывал, но ей было жарко. Очень жарко.

Водительская дверь отворилась, и из нее вышел высокий плотный мужчина. Мешки под глазами выдавали бессонные ночи, а седины на голове стало еще больше. Но она узнала его, узнала. Бросилась к нему, сжала в объятиях, как будто всегда могла так сделать. Маленький нерасчёсанный котенок с грязными ногами.

– Ты босая, Алиса, – произнес майор, но не с укором, а так мягко, будто речь шла о пролитом кофе.

Алиса открыла глаза, отстранилась и дернула за ручку задней двери. Дверь открылась, и Алиса быстро прошмыгнула на заднее сиденье. Захлопнула за собой дверь. Катерина бежала. На ходу она решала: выдавать ли ей улыбку, или наброситься на майора с кулаками. Решила остановиться на чем-то среднем.

– Здравствуйте, Павел. Почему вы не предупредили, что приедете?

– Не хотел вас тревожить.

– Какие-нибудь новости? – она не сводила глаз с девочки, сидевшей в чужой машине. – Нашли его?

– Пока нет, но работаем, не покладая рук.

– Конечно, – она ехидно улыбнулась. Она знала, как могут они работать, не покладая рук. Будут перекапывать огороды, только бы найти труп там, где хочется. – Алиса, вылезь из машины! Что ты там делаешь?

– Пусть сидит, – запротестовал майор. – Я бы хотел пообщаться с ней.

Лицо Катерины вдруг преобразилось, стало тусклым и недоверчивым.

– О чем?

Майор пристально посмотрел в глаза женщины так, как умел это делать. Она не выдержала и опустила взгляд.

– Хорошо, – сказала она. – Только недолго. Ей нужно делать уроки. Она ведь теперь ходит в школу, вы знали?

– Да. В класс для отстающих.

Катерина усмехнулась.

– Но так ведь она у нас не гений.

Развернулась и ушла прочь.

Он сел за руль и завел мотор, на ходу решая, куда ехать.

– Кушать хочешь? – спросил майор.

– Да, – немного подумав, ответила Алиса.

Она и правда хотела есть. Сейчас очень хотела.

Он доехал до соседней деревни и свернул на колею, ведущую в лес. Такой путь здесь проделывали грибники и сборщики ягод. Колея вывозила к небольшой поляне, откуда расходились тропинки. Это ноги грибников их протоптали. И хоть вокруг была грязь и немного подтаявшего снега, машина легко справилась. Они остановились в солнечном пятне. Мотор затих. Март стучался в их окна.

Павел достал из пакета термос с горячим чаем, пирожные, печенье и бутерброды. Алиса схватила кружку и впилась губами в чай. Воспоминания, такие далекие. Жизнь в норе казалась ближе, чем жизнь в доме майора. Память стирает страх, боль, рождение…

Перерождение…

– Ты больше не боишься света? – спросил Павел.

Девочка отрицательно покачала головой. Не боится. Теперь есть много других вещей, которых она боялась.

Жуя кокосовое пирожное, она открыла рот, чтобы задать самый важный вопрос:

– Вы нашли папу?

Папу. Теперь, когда у нее есть отец, она всё равно считает папой того…

– Нет, Алиса. Но мы найдем. Расскажи мне о школе. Расскажи о доме, о… мальчике из пузыря.

Лицо Алисы помрачнело.

– Вы ведь заберете меня к себе, да? Вы же поэтому приехали?

Подбородок предательски задрожал.

– Я бы хотел, но не могу.

Павел опустил голову, но девочка, сидевшая на пассажирском сиденье, смотрела в упор. Немного чая выплеснулось под ноги.

– Почему никогда нельзя делать, что хочешь? Я хочу читать, но не могу! Я хочу рисовать, но не могу! Я хочу… Хочу… – ее голос, такой твердый и жесткий, теперь дрогнул, как сломанная ветка на ветру. – Хочу дружить.

– Всё будет, Алиса. Потерпи.

– Терпеть? – знает ли он, о чем говорит. – Я не могу больше. Скажите мне, чего я жду?

Я хочу кричать: они сломали меня! Все эти люди! Они сели на меня сверху!

Снова вопрос, на который не было ответа. Все чего-то ждут. Пятницы, утра, завтрашнего дня. Но ничего этого не существует. Завтра никогда не наступает. Ты всегда открываешь глаза и смотришь в «сегодня». Завтра никогда не наступит.

Алиса рассказала о докторах, об учителях, о других детях. Она была бабочкой, попавшей из террариума в банку. Но так никогда не узнавшей, что такое свобода. Он верил каждому ее слову. Может, мир, в котором она провела двенадцать лет и был адом, но он, Павел, точно знал одно: никто не научил ее лгать. Царапины на шее и следы на спине. Он сжимал руки в кулаки и кусал собственный язык, чтобы не закричать от отчаяния.

Лучше бы ты осталась в плену…

Внезапная мысль. Странная мысль. Жестокая мысль.

Лицо Алисы вдруг стало напряженным, ее глаза округлились, она обернулась.

– Ты слышал? – спросила девочка.

Он ничего не слышал. То ли оттого, что был поглощён мыслями, то ли потому, что здесь не было слышно никаких звуков.

– Что?

Они оба затихли, прислушиваясь к окружающему пространству. Не было пения птиц или шагов. Порой одинокая ворона могла прокричать, недовольно взмыв в небо.

И снова этот вой. Она слышала его. Крик, раздирающий душу, от которого мурашки бежали по бледной коже. Снова она встрепенулась.

– Вот. Разве ты не слышал?

Но Павел не слышал. Острый слух, которым обладала девочка, просидевшая в кроличьей норе так много лет, был недоступен другим.

– А что, если я… Если я и правда сумасшедшая?.. Они говорят, что я безумна.

Майор закрыл глаза. Он мог бы просидеть так целую вечность. Вот, что было самое сложное. Ты думаешь: «Ах, какая бедняжка! Она так долго не видела солнечного света! Она долго прожила в плену с психопатом! И как только она выдержала?». Но нет. Только теперь он осознал всю боль этого мира. И самое страшное было осознать, что не она жила в плену, а вся эта жизнь и есть плен. Плен лжи, плен лицемерия, плен обманчивых масок, которые вынуждены люди носить. Плен общественных законов, в конце концов. Не потому ли он неосознанно тормозил дело похитителя? Ведь он вынужден будет чужой рукой «вздернуть» его на рее. А это значит, убить Алису. Убить всё то, что сделало ее такой.

И что сейчас он должен ей сказать? Как объяснить, что весь окружающий мир – просто огромная ложь? И ты живи с этим. И все будут говорить тебе, какая ты несчастная, как много ты упустила в этой жизни! Как много ты упустила предательства, сорванных поцелуев, несчастной любви! Как много ты упустила лживых фраз и лести!

– Я вытащу тебя, слышишь? – он прикоснулся кончиками пальцев к ее щеке. Она не отстранилась. – Обещаю. Только потерпи.

И обещания в этом мире так же лживы, как и сам мир. И твои не исключение.

Алиса, словно завороженная смотрела на майора и вспоминала папу. Он тоже многое обещал. Но ничего не сказала. Она всё еще прислушивалась к истошному воплю, крику, разрывавшему сердце. Боль таилась в нем. Такая глубокая, такая темная.

Майор показал девочке, как позвать на помощь, если его не будет рядом. Когда его не будет рядом. И она запомнила. До мельчайших подробностей.

Они тронулись обратно, когда уже начало темнеть. Сумерки уходящего февраля наступали незаметно, но быстро. Павел отвел девочку в дом, наблюдая за тем, как ее босые ноги скрываются в темноте коридора. Что-то неуютное было во всем этом доме, во всем этом пейзаже. Ему не хотелось находиться здесь.

Я вытащу тебя, слышишь?..

Он вдруг мысленно представил, как ее маленькое хрупкое тело лежит в овраге, объятое запахом разложения, сладким запахом смерти. Майор попытался сбросить с себя это видение. Женщина, натянув на себя лживую улыбку, ждала, когда же он сядет в свою машину и исчезнет навсегда.

– Вы всё еще не верите, что это ваша дочь? – спросил он.

Она нахмурилась, явно не ожидая продолжать этот вечер в разговорах. Пальцы ее невольно прикоснулись к ямочке под горлом. Явный признак волнения.

– Это не ваше дело. Делайте свою работу.

Кулаки заныли. Он мысленно схватил эту суку и прижал к стене.

Если хоть один волосок упадет с ее головы, сука! Хоть один!

Но то было только в его воображении. На деле же он просто пристально смотрел на нее, не сводя глаз.

Еще не время. Нельзя. Нет.

– Берегите ее.

Вот всё, что он мог сказать Катерине. Пока что всё.

Глава 24.

Стать человеком

1.

В овраге было холодно, и она засыпала. И в этой полудреме ей виделся силуэт женщины. Силуэт был скрыт в тени. Иной раз любой человек живет и мыслит, но вдруг образы всплывают из ниоткуда. И человек, лишенный в этот момент права выбора – думать или не думать о прошлом – вынужден поддаться магии воспоминаний.

Силуэт этот выходил из тени. И вот уже появилась улыбка. Как у Чеширского кота. Широкая, но искренняя.

– Мама, – прошептала Алиса в полузабытье.

Здесь было хорошо. Спокойно. Холод отступал. Но вдруг кто-то коснулся ее щеки!

Девочка подскочила. Она пыталась развеять образы, когда увидела папу, склонившегося над ней. Не было никакой мамы. У нее вовсе никогда не было никакой мамы.

– Пойдем домой, дочка, – сказал он. Должно быть, это всего лишь сон.

Алиса попыталась проморгаться, прийти в себя, но сон не уходил. Значит, это была реальность.

Она привстала на локтях. Темнота уже накрыла мир своим сладким одеялом вечного сна.

– Нет, – произнесла она неуверенно.

Да! Да!

Папа склонил голову. Она вдруг вспомнила, как ударила его, и пламя стыда резко загорелось в груди.

– Я не буду тебя уговаривать, – сказал он тихо. – Если хочешь остаться здесь, то оставайся. Только позволь мне помочь тебе.

Она промолчала.

– Тебе нужна еда, вода, одежда. Тебе нужно где-то жить. Давай я отвезу тебя туда, где ты можешь жить?

А как же моя болезнь? Как же солнце?

Они сидели молча некоторое время.

– Я хочу домой, – тихо произнесла девочка.

Папа покачал головой.

– Подумай хорошо. Может, тебе и правда будет лучше здесь?

– Нет! Я хочу домой!

Улыбка Чеширского кота растворяется в сумраке. Его больше нет.

Она села на заднее сиденье.

– Пригнись, – сказал папа.

Зачем? Зачем пригибаться, если солнце не может сейчас сжечь меня? Что ты скрываешь?

Она откинула голову на сиденье, чтобы видеть больше остывающего неба. Зазевавшийся мальчишка лет четырнадцати катил вдоль дороги велосипед. Наверное, думает, как объяснить родителям столь позднее возвращение домой. Он бездумно посмотрел на медленно проехавшую машину, сверкнувшую фарами. Глаза его остановились на темном маленьком человеке на заднем сиденье. И какая-то тревога вдруг вспыхнула в его потаенном, неосознанном. Он на секунду остановился, помедлил. И снова мысли о разъяренной матери заполонили всю его голову. Он никогда больше не вспомнит о черном седане, в котором ехала пленница.

Пленница же думала о велосипеде. Она не могла мечтать о таком. О том, чтобы крутить педали и нестись навстречу южному ветру, срывающему остатки грустных мыслей. Она больше никогда не сбежит. Теперь она научится принимать всё так, как есть. Мир такой – и точка! Просто смирись с этим. Не нужно больше мечтать о Питере Пене. Никто не прилетит. Просто закрывай глаза и дыши.

– Тебе было больно? – спросила она робко, глядя на затылок папы.

– Нет, – ответил он коротко.

Лгал. Почему он лгал? И как долго он это делал? Всё ложь. Стены норы – ложь, отражение в зеркале – ложь, книги – ложь.

Мальчик с велосипедом – правда. Настоящая, неподдельная. Правда, которую нельзя удержать в маленьком вонючем погребе.

2.

Теперь она молчала. Много и натужно, храня в себе злость и обиду. Иногда она смеялась, пытаясь так раздвинуть стены. Сломать цепи.

В погребе появилась плесень. Весна, лето, осень, зима, снова весна… Картинки на стене сменяли одна другую, пока Алиса не попросила больше не вешать их. Она вообще больше не хотела знать о том, как живет внешний мир. У нее больше не было ночных вылазок, не было звездного неба. Плесень разрасталась. Маленькие черные точки расходились от дальнего угла, всё больше напоминая черное ночное небо. Словно живое дышащее существо.

Ты убиваешь всё живое. Фиалки засохли. Кошка умерла. Ты, как солнце, убиваешь всё живое.

Иногда становилось трудно дышать. По ночам сильный кашель мучил ее легкие. И каждое утро она надеялась, что этот день станет последним. Снова надеялась.

В тот день, когда, как она думала, ей исполнилось двенадцать, папа снова принес торт и шарики. А подарком было красивое платье с кружевами. Как у принцессы. Голубое, как будто облако, которое она рисовала себе в воображении. И платье это вызвало в ней вспышку гнева.

– Спасибо, папа, – сказала она и отвернулась, продолжив читать.

– Не хочешь кусочек торта, дочка? Твой любимый.

– Оставь меня в покое! – закричала она изо всех сил израненными легкими. – Оставь меня в покое!

Она поднялась с места и сильно толкнула его в грудь. Профессор пошатнулся и упал. Он всё еще преподавал в университете и был специалистом высокого уровня. Но его здоровье ухудшилось. Зрение упало, мышцы стали слабыми. Бессонница усиливалась с каждым годом.

И теперь он был уверен в одном: когда почувствует себя совсем плохо, покончит с собой и с ней. Иногда по ночам он прокручивал в голове страшные картинки. Сперва нужно будет избавить от боли Алису. Но как? Задушить подушкой во сне? Нет, он видел в какой-то передаче, что задушить человека не так-то просто, как показывают это в фильмах.

Отравить? Но чем? Не существует яда, который можно просто выпить и уснуть, как в «Ромео и Джульетте».

Он фантазировал о романтичной смерти. Думал о том, как они вдвоем возьмутся за руки и сиганут с моста. Не будет больше бессонницы, мучений и мыслей. Хватит боли. Но девочка не сможет сделать этот шаг сама. А что, если ее подтолкнуть? Просто завязать глаза?

В этом мире много мостов, с которых можно было бы прыгнуть. Мосты не над реками, нет. Это слишком ненадежно. Мосты над дорогами – вот, что ему нужно.

Он возьмет Алису за руку и скажет, что хочет прогуляться с ней. Она, конечно, будет упираться, может, впадет в истерику, но всё равно поддастся. Как поддается его воле всегда. Девочка была смыслом его жизни. Всей его жизнью. Частью его тела, его души. Он не помнил и не хотел вспоминать жизнь до нее. той жизни просто не было. Прошлое испарилось, как утренняя роса на жарком солнце. До нее не было ничего. И после нее не будет ничего. Она и есть жизнь.

Но и без него никакой жизни у Алисы не будет. Она словно зародыш, а он – утроба. И без утробы зародыш не сможет дышать. Она стала слишком взрослой, слишком большой, слишком требовательной и строптивой. Она умеет решать сложные задачи, умеет манипулировать, умеет даже лгать. Оказывается, для того, чтобы стать «человеком» не обязательно стоять посреди толпы. Можно просто дышать одним кислородом с другим человеком. Всего с одним.

3.

По крайней мере, до этого момента, профессор был уверен, что незаменим. Но теперь он четко видел, как летит с моста, расправив плечи. Нет, они не смогут сделать из него посмешище.

Декан говорил что-то и говорил. Его губы шевелились, но слова как будто застревали в воздухе. Шум в ушах профессора нарастал всё сильнее, подобно смерчу, он засасывал в себя всё окружающее пространство.

– Вы меня увольняете?

Декан остановился и глубоко лицемерными удивленными глазами посмотрел на профессора.

– Нет, что вы! Пенсия – это же не увольнение, – мужчина рассмеялся.

Профессор сейчас пытался вспомнить, сколько деканов сменилось за всё время его работы в этом университете? И не мог. Слишком много лиц, слишком много имен. Память ускользала, как перезревший фрукт выскальзывает из кожуры.

Пенсия. Они называют это «пенсия».

– Нам сократили бюджет, вы же знаете, Лев Станиславович.

Услышав свое имя, профессор почему-то вздрогнул. Так бывает, когда твое имя кто-то произносит в толпе. Ты оборачиваешься, но ошибаешься. Твое имя принадлежит и кому-то другому.

Профессор встал, взял портмоне и вышел.

Этот день настал.

Лев Станиславович вернулся домой и, не включая свет, вошел в кухню. Налил воды из-под крана и осушил весь стакан. Голова раскалывалась, спину ломило. Нужно было зайти к Алисе. Но ему не хотелось сейчас.

Сейчас он должен сделать первый шаг. Он боялся: если увидит девочку – тут же передумает. Сомнения, как плесень, начнут разрастаться. Она ведь всё еще та малышка в желтом платьице на желтом велосипеде, разрисованном кроликами.

Профессор неосознанно развернулся в сторону заднего двора, хотя и не мог видеть сквозь стены. Но он знал: там, под кустами малины всё еще дремлет остов от велосипеда. И ждет, когда же его разбудят, словно память.

Он, как приговоренный к смерти преступник, подумал о том, что неплохо было бы поесть перед «казнью». Нет. Кусок в горло не лез. Да и какой в этом смысл?

Выбирай мост…

Сначала нужно оставить память о себе. Самую яркую память. Он столько лет проработал в этом университете. Кто-то из его первых студентов уже даже обзавелся внуками. Да, и его дочке было бы уже двадцать четыре. Может быть, он тоже нянчил бы внучку. Ее звали бы Алисой. И никак иначе.

Двенадцать лет. Долгих лет, но пролетевших, как пуля у виска. Что теперь делать с этим?

Ей было двенадцать, когда она умерла. Помнишь?

И Алисе тоже двенадцать… Значит, пора.

Лев Станиславович сел за компьютер. Нашел архивные новости, где говорилось о пропаже маленькой девочки. Посмотрел еще раз на фотографию. Неужели это она? Это была она? Светлые волосы, яркие глаза. Теперь там, в погребе сидел совсем другой ребенок. Угрюмый, замкнутый, злой.

Это ты во всём виноват. Ты сам. Ты сделал ее такой.

Затем профессор открыл текстовый редактор. Его пальцы застыли над клавиатурой. С какой буквы начать? С какого слова? И кому он оставит прощальное послание?

«Та девочка, которая пропала в Валиках, жила все эти годы со мной. Я спас ее на той дороге. А вы бросили. Родители бросили ее, а я спас. И мы не можем жить друг без друга. И хотим умереть вместе. Я знаю, что меня никто не поймет. Все будут осуждать, потому что никто не понимает, что такое настоящая любовь.

У меня больше нет работы, нет семьи. Она – единственный смысл моей жизни. Но ее больше нет со мной в душе. Она стала чужой. Ее зовут Алиса. Она сама себе выбрала имя. Прежнее имя было ложным. Ее зовут Алиса! И мы уйдем с ней вместе. Я хочу покоя».

Письмо было бессвязным и импульсивным. Он перечитал его еще раз и скривился.

Плевать. Плевать.

Мокрой ладонью он взялся за мышку. Она неприятно заскользила. Казалось, температура воздуха в комнате поднялась до тридцать градусов.

Этого не может быть. Не может быть.

Профессор сам не мог поверить в то, что он собирался сделать. Мужчина открыл электронную почту и нашел ящик бывшей жены. Он вдруг вспомнил, как она выглядела на похоронах дочери. Опухшие синие веки, черный траурный платок, трясущийся подбородок. Будет ли она выглядеть так на его похоронах? Будет ли плакать? Будет ли жалеть, что ушла, бросила его тогда?

Будет.

Он хотел было открыть редактор еще раз и сделать приписку. Обвинить во всем ее. Это она всё сделала. Пусть живет до конца своих дней с этой мыслью. Но нет. Нет. Он боялся, что, открыв снова записку, уже не сможет довести дело до конца. Так что он прикрепил файл к письму и нажал на кнопку «отправить».

Всё. Никаких больше сожалений, никаких сомнений. К тому моменту, как она прочтет письмо, их с Алисой тела уже обступят со всех сторон. И будут смотреть, как на чудо! И будут сочувствовать. Ведь он был хорошим человеком. Правда. Он ведь был хорошим. Иногда хорошие люди совершают плохие поступки, но это не делает их плохими, правда? Иногда люди ошибаются и просто исправляют свои ошибки. В этом нет ничего постыдного.

Он совершил тогда ошибку. Тем летним солнечным утром. Да, он ошибся, черт возьми! И сегодня он всё исправит.

Лев Станиславович встал из-за стола. Медлить было нельзя. Он решительным шагом проследовал в гостиную. Зазвонил смартфон на комоде. Неужели так быстро? Не может быть!

Мужчина подошел и взглянул на номер. Звонили из деканата. Наверняка, хотели извиниться или попросить написать заявление об увольнение. Плевать. Теперь это уже не имело никакого значения. Телефон издал еще несколько стандартных звуков и затих. Профессор вышел из дома, зашел в гараж и достал ключ из кармана. Открыл тяжелый замок и поднял крышку.

Алиса, как всегда, читала. Ее зрение за годы нахождения в погребе ухудшилось, и он знал это. И его одолевало чувство вины. Она лениво жевала шоколадный батончик, который, видимо, припасла тайком. Бросила на папу мимолетный взгляд. В руках она держала Вольтера.

– Пошли, – сказал он коротко.

Она удивленно посмотрела на папу. Взрослая девушка в мешковатой одежде с растрепанными волосами до плеч.

– Куда?

– Вставай, Алиса.

– Сейчас разве ночь?

Девочка посмотрела на наручные часы. Детские электронные часы, которые она выпросила у папы три года назад. Он сопротивлялся, понимая, как мучительно будет ей измерять время в норе.

– Это неважно.

– Я никуда не пойду!

Она вжалась в старый матрас, съежилась, как зверек.

– Пойдешь! – он схватил ее за локоть и потянул на себя.

Большие глаза, как у оленя, уставились на него, въелись ему прямо в душу. Слезы навернулись у него на глаза. Он не мог причинить ей боли, не мог вот так взять и тянуть ее.

– Пожалуйста, Алиса, – взмолился он.

– Нет! – закричала девочка. – Там солнце, ты забыл? Я погибну!

– Не погибнешь, – слова застряли у него в горле. – Это всё вранье.

– Нет! Ты сейчас врешь! Ты хочешь, чтобы я умерла!

Ложь, как корни столетнего дерева, переплелась, оставив у самого основания жизни уродливые шрамы. Самое страшное во лжи – вера в нее. И самое твердое, что есть в жизни – ложь. И ложь ты лечишь только новой ложью, ибо правда становится орудием самоубийства. Кинжалом, вонзающимся в грудь.

– Не умрешь, ты теперь здорова.

Он присел рядом с ней на корточки. Теперь его рука нежно гладила ее волосы. Чужие волосы, чужие глаза. Когда она успела так измениться? Неужели все люди так меняются?

– Папочка, – произнесла она нежно, будто бы сквозь слезы, но глаза ее были сухими.

И это «папочка»…

Я не могу. Не могу. Нет.

Он крепко обнял Алису, она в ответ обхватила его руками, как будто знала. Она так давно не делала этого. Сколько времени она не обнимала его в ответ? И почему сделала это именно сейчас? Именно сегодня?

Он забыл обо всем. Забыл о боли, о несправедливости, об университете.

– Папочка, – прошептала она снова.

Так они сидели то ли пять минут, то ли пять часов. Время остановилось, съежилось, исчезло, забилось в маленькую щель в углу. Там, откуда разрасталась плесень.

Так они сидели, пока Алиса не дернулась, открыв огромные глаза, глядя куда-то вверх. Она сделала глубокий вдох и замерла. На входе в погреб стояла женщина…

Глава 25.

Что-то из прошлых жизней

1.

Маленькое сердце колотилось в груди, но не от страха. От приятного волнения. Сиденье велосипеда было твердым, педали под ногами то и дело хотели соскочить, но она старалась. Старалась изо всех сил, прикусив нижнюю губу. Наталья Кирилловна придерживала велосипед сзади.

Март выдался теплым, и всё же на обеих были толстые шарфы и куртки.

– Давай, Алиса, не ленись! Крути, – женщина смеялась, и девочка тоже улыбалась.

Каким удивительно красивым становится человек, когда улыбается!

– Только не отпускай! Не отпускай! – кричала Алиса.

После уроков они остались вдвоем на заднем дворе. Наталья Кирилловна привезла свой велосипед.

– Я держу!

И теперь они обе, как подростки, хохотали до боли в животе. Алиса, словно вспоминала, как ходить. Будто она вспоминала что-то древнее, что-то из прошлых жизней. Ветер приятно холодил кожу. Она вращала педали и даже не знала, что Наталья Кирилловна больше не держала велосипед. Ей и не нужно было знать. Порой человеку нужно просто верить в то, что под ногами твердая земля. И это единственное, что будет вести его за руку. Вера, что за тобою кто-то стоит с твердой рукой.

Мы никогда не умрем…

Она крутила педали и подставляла свое лицо ветру. Сегодня мать не приедет, и Наталья сама вызвалась отвезти девочку домой на своем старом Фольксвагене. Это было даже лучше. Так они смогут больше времени провести вместе.

Кто-то наблюдал за ними из кабинета на третьем этаже школы. Кто-то выглядывал из-под пыльных серых жалюзи. Здесь всегда были глаза.

Наталья Кирилловна сообщила социальным педагогам о следах на теле девочки, и ей сделали последнее предупреждение. Не лезь в эту семью. Они и без того настрадались. Когда похититель будет пойман, тогда станет всё понятно. Оставь их.

Но они хотят, чтобы девочка призналась, будто похититель насиловал ее. Хотят вытрясти из нее все мерзкие подробности, хотят вывернуть ее наизнанку, просмотреть под микроскопом. Но разве она не вдоволь настрадалась? Нет.

Им нужна грязь. Так они лечат ее от боли. Новой болью. Она любит человека, которого называет «папой». А они считают это одержимостью, болезнью. Разве любовь может быть болезнью? И разве любовь – это не всегда болезнь?

Разве дерево, выросшее в пустыне на сухой и бедной земле, не любит свою пустыню?

Мы предупреждаем вас в последний раз, Наталья Кирилловна. Не опекайте ребенка так сильно! Она нездоровый ребенок.

По дороге домой они заехали в Макдональдс и съели по большому толстому бургеру. И делали это с огромным удовольствием. Глаза Алисы блестели, она была другой. Совсем другой в этот момент. Но каждое упоминание о доме и матери, как ледяная вода, тушило этот огонь.

– Мы покатаемся завтра снова. А потом снова и снова! Хорошо?

И тогда огонек в глазах снова разгорался.

Но те взгляды, косившиеся из окон третьего этажа. Эти бесконечные колышущиеся жалюзи и шторы, этот шепот, лай соседских собак, хлопающие двери. Везде были глаза, везде были голоса.

2.

Наталья Кирилловна не была замужем и не имела детей, за что регулярно выслушивала нравоучения своей матери. Мать была одной из тех, кто демонстративно лез в петлю, не прикрепленную к балке, грозился изрезать вены тупой бритвой. И Наталья всегда поддавалась. Еще немного, и она готова была выйти замуж за первого встречного, лишь бы только мать отстала.

К тридцати годам она успела заработать на подержанную машину и теперь все отложенные деньги потратила на велосипед. Не самый дорогой, но и не самый дешевый. Алиса сказала, что голубой цвет – самый ее любимый. Так что Наталья выбрала женский велосипед голубого цвета с переключением передач и скоростей. И на оставшиеся деньги купила шлем. И хоть у девочки День Рождения был осенью, это не имело значения. Наталья только удивлялась: почему собственная мать не могла превратить жизнь девочки в праздник? Почему не могла купить ей книги, ноутбук с играми, музыкальный плеер, в конце концов?

И всякий раз сама отвечала на этот вопрос чужими словами: эта семья пережила слишком много.

Но как горели глаза Алисы, когда увидела голубой велосипед! Как верхняя губа обнажила ряд белых зубов, когда девочка засмеялась! Ей и раньше дарили подарки. Папа дарил. Но не велосипед. Она не могла кататься на велосипеде.

– Садись, попробуй! – предложила Наталья.

И Алиса осторожно перекинула ногу, нащупала педаль. Сиденье было удобным, новая цепь бесшумно вращала колеса. Тормоза работали исправно от легкого нажатия. Она летела! И обе девушки заливисто смеялись, как лучшие подруги, как две половинки одного целого.

В такие моменты Наталья плевать хотела на наставления матери и просьбы руководства. Этот огонь в глазах, это счастье, этот смех – вот, что она хочет видеть. И если не это истинное предназначение учителя, тогда она и вовсе ничего не понимала в жизни.

Алиса остановилась и подбежала к Наталье, поправляя на ходу шлем.

– А знаешь? Знаешь, что? – говорила она, задыхаясь.

– Что?

– Я теперь могу ездить в школу и обратно сама!

Ее белые зубки сверкали. И Наталья в очередной раз подумала о том, что же это за похититель такой? Он учил ее чистить зубы и ограничивал в сладком? В то время, как у большинства десятилеток уже дырки в зубах.

– Нет, Алиса, – Наталья опустила взгляд. – Тебе нельзя. Пока что. Пока ты… Пока твоего…

Улыбка растаяла.

– Пока моего папу не найдут, да?

– Да. Ты еще не поправилась.

– Всё это не закончится, пока его не найдут?

– Что не закончится?

– Этот ад…

Какой подросток мог сказать это слово? Какой? Нет, она не подросток. Она старушка в маленьком тощем теле подростка. Как хотелось бы вскрыть ее череп, чтобы заглянуть туда. Там целая Вселенная.

– Всё будет хорошо. Потерпи.

Алиса не ответила. Она часто слышала эти слова. И между строк всегда читалось: «Нам плевать». Всегда, но не сейчас.

Увидев такой подарок, Катерина пришла в ярость и позвонила в школу. Не может какая-то учительница опекать ее ребенка! Эту тяжкую ношу! Девочке противопоказаны сильные эмоции и переживания. Она больна. Любой стресс может стать причиной ее неуемного гнева!

Так она сказала директору. И директор вняла мольбам отчаявшейся матери. Она вызвала Наталью Кирилловну к себе, чтобы сделать очередное замечание, пригрозить лишением премии.

– Не утруждайте себя, – сказала Наталья. – Я напишу заявление по собственному желанию.

– Мы не хотим доводить до такого, Наташа.

– Я хочу.

Она и правда хотела. Она и правда чувствовала, что больше не может дышать, стены этой школы сжимались, не давая думать. Коридоры были тусклыми и пыльными. За их пределами был другой мир, были другие люди.

И ты будешь той, кто бросит Алису.

Нет, она не бросит Алису. Но теперь сможет быть с ней, не боясь серых жалюзи на третьем этаже, не боясь чужого шепота и смеха.

Теперь она ничего не боялась. Боялась только за Алису.

Ее мать вернула велосипед, угрожая обратиться в милицию. Что ж, пусть обращается.

Она сказала Алисе, что велосипед всегда будет ее ждать на детской площадке в парке, всего лишь через дорогу от школы.

– Во-он там! Видишь? И я буду там каждый день после школы ждать тебя, хорошо?

Девочка кивнула, не признаваясь, как сильно пугает ее эта дорога. Как сильно пугает ее звук проносящихся машин. Нужно быть сильной. Ради нее, учительницы, которая сделала так много.

3.

Алиса не ходила на физкультуру. И в среду после урока русской литературы она сразу же направилась в парк. Одна. Теперь у нее был новый классный руководитель, и ему не было дело до «умственно отсталой» пленницы.

Апрель оказался не таким уж плохим месяцем, как представляла себе Алиса. Каждый предыдущий был намного хуже. И всё же весна не была похожа на цветущие японские сады.

Девочка перебежала дорогу на зеленый свет, сторонясь других пешеходов. Но находиться в толпе было не так уж плохо. Можно было исчезнуть, затеряться, при этом, не забираясь в душную вонючую нору.

Всё закончится, когда его найдут…

Она вошла в парк и прошмыгнула между деревьев. Улицы были мокрыми, прошлогодняя опавшая листва неприятно чавкала под ногами. И всё же погода была не такой уж плохой, чтобы отказаться от прогулки на велосипеде. Хотя бы здесь, в парке. Она брела в тишине и одиночестве между деревьев, пока не услышала детский смех и улюлюканье. Кучка мелких сорванцов, должно быть, по дороге домой из школы забежала в парк, чтобы поиграть. Они собрались в маленький круг и занимались чем-то. Алиса остановилась на расстоянии десяти метров и стала наблюдать.

Маленькие дети…

Ты никогда не была такой, не так ли? Ты ведь сразу стала такой, как сейчас?

Но разве это правда?

Вспомни нас! Вспомни нас! Вспомни нас!

Это девочка с фотографии в желтом платьице постоянно теперь жила в ее голове.

Она не видела своего отражения в зеркале. Она не видела себя через других детей. Она помнила себя только одним человеком. Папой. она смотрела на себя глазами папы. Она думала о себе мыслями папы.

Дети держали что-то… Что-то издавало звуки. Они смеялись. Четверо мальчишек. Они… Кошка с большим животом пыталась избежать опасности, пыталась бороться, но они крепко прижали ее. Трое держали, а четвертый пытался поджечь хвост зажигалкой. Кошка шипела и рычала, бедный загнанный зверь, охваченный страхом. Они держали ее…

Они держали меня. Они сломали мне ребра. Они сидели на мне. Я не могла дышать! не могла дышать!..

Пилюля ярости вдруг вошла в Алису вместе с апрельским воздухом! Она не могла поверить. Крик зверя стал единственным ориентиром во тьме, накрывшей окружающий мир. Алиса сбросила рюкзак и подбежала к сорванцам. Не успев даже подумать, она схватила одного из них за волосы – того, что прижимал коленом голову кошки, – и резко потянула на себя. Повалила на землю и разбила нос. Черно-белая кошка, наконец, почувствовав отсутствие оков молниеносно исчезла среди кустарника, спасая свой живот с будущим потомством. Остальные мальчишки широко открыли глаза, но продолжали сидеть на месте.

Мальчишка с разбитым носом закричал от страха. Не от боли. Боль придет потом.

Ярость от этого крика только усилилась. Мальчишка с зажигалкой, грязными щеками и нелепой оттопыренной шапкой на голове смотрел с вызовом. Алиса прыгнула на него сверху, уселась, словно наездница и сцепила пальцы вокруг его тонкой маленькой шеи. Остальные двое пустились в бега, доставая дорогие смартфоны из рюкзаков, чтобы поскорее набрать мамочкам.

Алиса сжимала руки.

Они говорили мне: «Родись!», а я не могла дышать. Не могла дышать.

Он убил мою кошку. У меня никогда больше не было кошки.

Глаза мальчишки готовы были вылезти из орбит. Он брыкался и царапал ее руки. Но она ничего не чувствовала. В ушах стоял только крик загнанного зверя. Такой же крик она слышала в тот день в лесу. Такой же. Крик раненого зверя в клетке. В норе. Ему больно. Он страдает.

Когда губы мальчишки посинели, позади раздался чей-то крик. До боли знакомый голос.

– Алиса! Не надо, Алиса! Алисочка!

Так ее звала только Наталья. Они уволили Наталью. Теперь у нее даже не было понимающего учителя. Но девочка вдруг встрепенулась, ослабила хватку. Наталья схватила ее за плечи и оттащила от мальчика.

– Что же ты творишь? Зачем?

Мальчишка так и лежал на земле, хватая ртом воздух.

Алиса оглянулась по сторонам. Начали собираться люди. Кто-то подбежал к мальчику и вызвал скорую.

– Они… – Алиса не видела остальных детей. – Они мучили кошку. Хотели сжечь ее.

Жаль, кошка не могла свидетельствовать в пользу слов Алисы. Она давно нашла безопасное место и зализывала раны.

– Нельзя бросаться на людей, Алиса!

– Мы вызвали милицию! – кто-то выкрикнул в толпе.

Мальчишка, наконец, отошел от шока и заревел. Где-то поблизости ошивался другой, с разбитым носом.

– Я плохая, – сказала Алиса. – Видите?

И эти темно-медовые или, может быть, всё-таки карие глаза блеснули отчаянием.

– Нет! Нет, – Наталья обняла девочку и крепко прижала к себе. – Ты не плохая, слышишь меня?

Пустые глаза, убитые глаза. Убитые жестокостью. Убитые темнотой норы.

Вой сирен и яркий свет мигалок привлек зевак спустя десять минут.

4.

Родителей убедили проявить снисхождение и не подавать заявление.

Катерина бегала по комнате и разбрасывала вещи Алисы, как будто это могло помочь избавиться от девочки.

– За что мне это наказание?

Она всё еще надеялась, что девочку признают невменяемой и закроют в психушке. Нет! Они сказали, что подросток страдает от посттравматического синдрома, и случившееся – его вина. Она не больна психически.

Они делали всё, чтобы снять с себя ответственность. Но должен же быть какой-то выход, если это чудовище опасно для общества.

Ее вызвали в школу. Катерина никогда не была матерью школьника и не знала этой роли. В тайне она часто останавливалась возле какой-нибудь школы и наблюдала за тем, как дети выбегают из дверей, играют. Представляла, что вот та маленькая девочка в школьной форме – белый верх и черный низ – ее Женечка. Только вот волосы у нее не были бы заправлены в хвостик. Она заплела бы ей самую красивую косу. У нее были бы длинные светлые волосы. Да, такой была Женечка в ее воображении.

Но не эта…

Войдя в кабинет директора, Катерина раскланялась в извинениях.

– Простите Катерина, но мы не можем больше предоставить вашей дочери место в нашей школе. После случившегося.

Она знала, что так и будет.

– Но вы не можете!.. Вы же знали, кто она.

– Поймите, это не от нас зависит. Родительский комитет потребовал исключить ее. Они опасаются за своих детей, вот и всё.

– Но…

– Девочка не раз проявляла агрессию без причины. И, знаете, всё-таки… У нее непростой жизненный опыт… Ну…

– К чему вы клоните?

– Она не лучший пример для школьников. Она жила… С каким-то мужчиной.

Катерина испытывала странные смешанные чувства. Ей было стыдно, обидно и больно. Но было что-то еще. Вдруг проснулось в этот самый момент. Совесть? Жалость к Алисе?

– Она жила там не по своей воле, – голос Катерины вдруг понизился и стал твердым. Директор удивленно посмотрела на нее, будто перед ней теперь был другой человек.

Директор помолчала какое-то время, а затем заговорила.

– Вы же не можете знать этого точно.

Вдруг это странное чувство испарилось. Осталась злость. Это из-за Алисы она сидит здесь и выслушивает гадости. Это из-за Алисы на нее всё время тыкают пальцами. Это всё из-за нее.

Должен быть какой-то выход. Последняя надежда. Почему он не может вернуться и забрать ее снова?..

Глава 26.

Не говори никому обо мне

1.

– Что это? – прошептал кто-то за спиной.

Профессор резко обернулся. Всё вокруг поплыло, как в тумане. Этот сон он видел много раз. Как кто-то входит сюда. Как раздается чей-то голос за спиной. А Алиса… Она превращается в мышку и прячется в маленький зазор между стеллажами у стены. И ее никто не найдет.

– Лев, кто это?

Голос возвысился и немного сорвался. Женский голос. Алиса уже слышала его когда-то.

За мной пришла мама. Мама…

Женщина со светлыми крашенными волосами и миловидным лицом.

– Что ты здесь делаешь? Зачем пришла? Уходи, Даша!

Какое красивое имя! Неужели такие бывают не только в сказках?

Но женщина так и застыла, уставившись карими глазами в испуганные глаза Алисы.

– Кто эта девушка, Лев? Что за письмо ты мне прислал?

Профессор поднялся и подошел к бывшей жене. Он легонько взял ее за руки и попытался вытолкнуть к лестнице. Но она молниеносно вырвалась и отступила. Ничего не боясь, она подошла ближе и тут же зажмурилась. Неприятный тяжелый запах стоял в погребе. Когда-то здесь они хранили яблоки и соленья. Она, Даша, не любила спускаться сюда. И дочке запрещала.

Ведро с мочой, грязный матрас, грязные стены. Всё выглядело так, будто здесь ютились бездомные.

– Я всё объясню, Даша. Эту девочку выгнали. Из дома…

Даша подошла ближе к Алисе. Девочка вжалась в матрас, будто хотела раствориться в нем. Видеть другого человека было настоящим волшебством. Так страшно и трепетно.

– Нет, – прошептала женщина. – Я знаю, кто ты. Я точно знаю, кто ты.

– Эту девочку выгнали.

Зачем ты лжешь? Зачем ты лжешь?..

– Знаешь, – сказала женщина, – несколько лет назад мне звонила наша… Твоя соседка. Она сказала, что видела у тебя дома девочку в одеяле. Несла какую-то ахинею. И знаешь, что? Я ее послала ко всем чертям! Я подумала: ну, может быть, у тебя кто-то появился. Это не мое дело. Подумала, что она снова портит тебе жизнь… Но она говорила правду.

– Что?

– Это та самая девочка, разве нет? Ты написал мне в письме.

– О чем ты? Ты бредишь?

Испарина на лбу профессора говорила об обратном.

– Девочка, которая пропала в соседней деревне. Это же она!

– Ты спятила!

– Как тебя зовут? – спросила Даша, обернувшись к девочке. Она не ответила, а только зажмурилась, как будто мир мог исчезнуть, если закрыть глаза.

– Алиса ее зовут! Алиса! Не Женя!

– Не Женя… – женщина немного улыбнулась. – Надо же. А я и не помнила имени той девочки. Сколько времени ты здесь, Алиса? Скажи мне.

Женщина присела на корточки.

– Папа, папа, папа, – затараторила девочка.

– Папа? Ты называешь его папой? Значит, очень долго. – Даша обернулась к бывшему мужу. Тот был бледен, как айсберг. – Сколько лет, Лев? У тебя поехала крыша тогда. Я должна была это понять.

– Это не она! Это другая!

– В каком году это произошло? Я читала все новости. Я следила за всем. Я искала ее вместе с другими волонтерами. Ее лицо навсегда застыло в моей памяти. Никогда не забуду ее. Потому что знаю, как это, когда теряешь ребенка. Но моего было не вернуть. А та девочка с фотографии. Никогда не забуду ее взгляд. Взгляд!

Она снова повернулась к Алисе и улыбнулась самой своей искренней улыбкой. И волна обиды накрыла Алису. Не злости, не страха, а обиды. Обиды за то, что человек всегда мог прийти сюда, но никогда не приходил.

– Я заберу тебя, хорошо? – спросила женщина.

– Нет! – закричал профессор и обрушился на нее сзади, сжав горло рукой.

Алиса в ужасе отшатнулась. Женщина пыталась вырваться, брыкалась, но не могла издать ни звука. Лицо ее покраснело. Ей было плохо. Плохо. Папа делал женщине плохо. Плохой. Папа плохой.

– Папа, отпусти! – Алиса подбежала и схватила его за руку, попыталась вырвать женщину из его крепких рук, но не смогла. Не хватало силы.

Профессор дернулся и оттолкнул девочку. И чувство гнева снова захлестнуло девочку.

Ненавижу тебя. Ненавижу тебя. Ненавижу!

Женщина всё еще пыталась вырваться, но ничего не выходило. Ей было плохо. Очень плохо.

Девочка обернулась по сторонам. Сейчас она будто бы видела свою нору впервые. Здесь не было ничего. Пустота. Грязные стены и вонь. Она быстро поднялась по ступенькам, не думая ни секунды. В гараже было сумрачно, а на выходе – дневной свет. Ящик с инструментами был открыт. Она взяла большой тяжелый стальной ключ и вбежала в погреб. Женщина теперь стояла на коленях, и папа душил ее! Душил!

– Папа, отпусти! – Алиса замахнулась ключом, как будто предупреждала его. Но он не видел этого и продолжал душить женщину. Ее ноги обмякли.

И тогда Алиса опустила тяжелый ключ ему на голову. Его хватка ослабла. Он пошатнулся и рухнул на пол. Женщина тоже упала и застонала, гулко вобрала в себя воздух, ощутив жжение в легких. Затем она начала истошно кашлять.

Алиса так и стояла с тяжелым ключом в руках.

– Папа, – прошептала она.

Папа лежал на полу, из головы шла кровь. Прошло примерно десять минут. Она ждала. Ждала, что папа встанет. Но встала женщина. Она была бледной, а глаза красными. Женщина посмотрела на тело рядом, а затем на Алису. И снова на тело.

– Уходи, – прохрипела Даша.

Слово это не значило для Алисы ничего. Она ждала, когда встанет папа.

– Ты можешь теперь идти, ты свободна, понимаешь?

Она не понимала.

– Папа не разрешает, – сказала Алиса. – Мне нельзя выходить.

– Господи, – прошептала Даша. – Что же он сделал с тобой?

Она огляделась вокруг. Подползла к телу бывшего мужа и пощупала его пульс. Пульса не было. Адреналин снова ударил ей в голову. Он мертв.

– Он уже не встанет, – сказала женщина.

– Папа! – Алиса бросилась к профессору и начала трясти его.

Крови было много, слишком много.

Ты его убила. Убила его.

– Я останусь здесь, с ним, – Алиса заплакала.

Женщина дотронулась до ее плеча.

– Нельзя больше оставаться здесь. Ты погибнешь.

– Меня убьет солнце.

Вот оно что. Неужели столько лет она просидела здесь?

– Я помогу тебе. Твой папа останется здесь. Он будет здесь ждать тебя, хорошо?

Алиса знала, что он мертв. Она знала, что такое смерть. Она знала, что такое кровь. И когда она занесла над ним ключ, неужели не знала, что этим закончится? Знала. Она хотела. Хотела этого.

И женщина накрыла ее одеялом и вывела. Теперь нужно было решить, как спасти ее и себя. Она взяла ключ от погреба из кармана бывшего мужа и заперла нору.

– Тебе нельзя брать этот ключ с собой.

Они вышли из гаража. Но что-то нужно было забрать! Мальчик всё еще в пузыре!

– Я положу ключ под камень, сюда.

Девочка не видела, потому что была накрыта одеялом. Несколько камней, как украшения для клумбы, лежали возле крыльца. Женщина положила ключ под один камень.

– Ты никому не должна говорить обо мне и о том, что ты сделала с папой, хорошо?

Женщина завела девочку в дом. Нужно было сделать вид, что девочка сбежала из плена. Она раздела ее, связала ей руки…

На кухне лежал пакет.

Я Женя Малько…

Вернешься домой – ключ под камнем…

Глава 27.

Зверь под землей

1.

Ей снова связали руки. Она вырывалась. На этот раз вырывалась.

Ее привели в церковь. Здесь было удушающе тихо. Она никогда не была в таком месте, и оно было страшнее любой психбольницы. Оно было страшнее одеяла, в которое ее укутывали для перерождения. Здесь было слишком много пространства. И слишком мало воздуха.

– Сиди спокойно! Батюшка просто прочитает молитву! – сказала мать.

Не мать. Женщина, которую все называли матерью Алисы. Женщина, которая страдала.

Какую молитву? Алиса никогда не верила в Бога. Никто не заставлял ее верить. У нее было много разных книг о религиях, но нигде не было о связанных руках.

– Если бы ты сидела спокойно, то никто бы тебя не привязывал.

Катерине помогала еще одна женщина в платке в темной мешковатой одежде. Неужели они думали, что Алиса одержима дьяволом? Неужели это правда происходит?

Женщина взяла стакан с водой и начала что-то нашептывать, ходила кругами возле Алисы и иногда брызгала водой на нее прямо из своего рта. И это злило девочку еще больше. Она вдруг вспомнила, как ее пальцы сжимались на шее мальчишки, и это возбуждало ее. И это придавало ей силы. Она закричала в этом пустом большом пространстве, и ее крик, казалось, мог разорвать стены.

– Получается, – прошептала Катерина.

Появился тот самый батюшка. В черной одежде, словно монах, и с большим крестом на груди.

Как я ненавижу вас всех! Как я ненавижу!

Алиса начала вырываться. Ремни, которыми ее привязали к стулу, были натянуты не туго, так что девочка немного ослабила их хватку. Но кто-то удержал ее от того, чтобы освободиться окончательно.

Батюшка взял дымящееся воняющее приспособление и начал заунывно читать молитвы.

Ты двенадцать лет не дышала. Двенадцать лет не дышала.

– Мне больно! – закричала Алиса.

И крик этот снова ударил в стены, но не смог вырваться за пределы здания.

– Это не тебе больно, а ему, – спокойно возразила женщина в платке.

Они снова сломают мне ребра. Снова…

Ремни впивались в руки, кто-то, наверное, Катерина, выламывала сзади ей кисти. За что?

Я больше не буду плохой. Не буду

И тут же в сознании всплыло лицо Натальи Кирилловны…

Ты не плохая, слышишь? Ты лучше их всех…

Иногда нужно быть хуже, чтобы сохранять лицо в толпе. Нужно быть глупее.

И эта мысль успокоила Алису. Она перестала вырываться, руки ее обмякли. И хватка матери тоже ослабла. Девочка склонила голову вперед. Но она не уснула, не потеряла сознание. Она слишком долго жила без сознания. Целых двенадцать лет.

Я убила папу. Дом там, где ключ под камнем. Я покажу, где ключ.

Сознание заперто там. Я выпущу его.

Она не знала, сколько еще времени прошло, прежде чем три человека, окружившие ее, решили, что можно снять оковы.

– Теперь она чистая? – раздался голос Катерины.

– Нужно будет провести еще несколько чисток, – провозгласил батюшка. – Везите ее домой.

Нужно сперва освободить зверя.

Ее обмякшее слабое тело усадили на заднее сиденье. Она видела едва уловимую улыбку матери на лице.

Алиса помнила то место, где она должна совершить рывок. Она мысленно снова дергает за ручку двери. Дверь открывается. Медленно, как во сне, дверь открывается. И она снова выбегает в лес. Но сейчас уже тепло. Апрель. А вдруг она не услышит этого зверя? Вдруг зверь живет в ее голове?

Вот. Сейчас. Пусть она думает, что ты спишь. Пусть думает, что в тебе больше нет демона. В тебе больше нет гнева.

2.

Машина двигается со скоростью сорок километров в час по сельской дороге. Вот оно. Бледная рука хватает с пассажирского сиденья сумку матери и дергает за ручку двери, а дальше – пустота. Черная пустота, которой окутан мир. Апрельский вечер, холодный северо-западный ветер. Но в этом нет ничего страшного. На ней пуховая куртку и теплые штаны. Она не знает, что такое мода, но так хочется быть, как все. От нее пахнет норой. И здесь пахнет норой.

Вернешься домой – ключ под камнем.

Она приходит в себя и видит свои мелькающие в прошлогодней траве и сосновых иголках ноги. Под ногами хрустят ветки, стволы деревьев мелькают. В руках сумка. Зачем? Почему она здесь? Телефон! Алиса шарит дрожащей рукой в сумке, продолжая бежать. Находит смартфон и выбрасывает сумку. Она не чувствует пальцев рук, но набирает номер, который помнит наизусть.

Ответь, пожалуйста! Ответь!

Нет ответа. Нет. Думай. Думай же!

Алиса застывает на месте, не понимая, куда бежать дальше. Тишина. Глухая, всеобъемлющая. У нее слабое зрение, но хороший слух. И сквозь эту тишину вырывается стон. Вот он, ее путеводитель. Она бежит на этот звук. Вой становится всё ближе. Даже если это опасный зверь, пусть лучше он разорвет ее тело на клочки. Пусть она станет Красной Шапочкой, а он будет страшным серым волком. Пусть.

Здесь плохая связь, и мобильный интернет едва ловит. Всего две полоски H+. Но она должна попытаться. Приглушить стук собственного сердца. Заглушить страх. Она нажимает на значок электронной почты и входит в профиль матери. Набирает в строке адрес участка, где работает майор. Когда он увидит письмо? Через час, два? А может, через день?

Помоги мне! Я в лесу! Помоги мне! Я Алиса! Помоги мне!

Это всё, что она смогла. Времени нет. Нет сил. Она отправляет точку GPS. Делает всё так, как он учил ее.

Звук становится всё громче, хоть и исходит откуда-то из недр земли. Она застывает на месте, там, где, как ей кажется, находится источник. Где-то внизу. Алиса оглядывается по сторонам. Внизу, под ногами, вокруг, прошлогодняя бурая трава и коричневые высохшие иголки. Ковер из иголок. Это сосновый лес.

Снова вопль. Он здесь, прямо здесь, под ногами.

– Где же ты? Кто ты?

Алиса падает на колени и начинает разгребать руками ковер из иголок. Она думает, что здесь вход в нору. Такой же, как был там, где она жила. Такой же, где живет ее папа. А вдруг это стонет папа? Вдруг он жив?

Хватит! Ты же не дура!

И всё же она продолжает разгребать, пока вопль не раздается снова.

– Кто здесь? Отзовись! Отзовись!

И вопль снова раздается. И теперь из глубины леса она слышит быстрые шаги.

Нет. Не сейчас. Только не сейчас.

Она поворачивает голову влево и видит насыпь. И что-то синее, похожее на…

Дверь? Дверь в нору?..

Алиса на четвереньках подползает к деревянному остову, забросанному листвой и иголками. Ощущение такое, что кто-то сделал это намеренно. Кто-то был здесь или бывает регулярно. Да. Нет никаких сомнений.

Она трогает старую деревянную дверь. Это землянка. Вроде тех, в которых жили партизаны? Она стучит в дверь, и вопль раздается снова. Но это не вопль зверя. Это стон человека. Простого человека.

– Кто здесь? Отзовитесь!

Неужели она была такой же для всего остального мира? Кролик, сидевший в норе. Кролик, о котором никто не знает.

Алиса бьет в деревянную дверь с облупившейся синей краской. Трухлявые доски не поддаются. Тогда она садится на задницу и бьет изо всей силы ногами. Раздается треск. Еще и еще раз. Дверь в ее нору была куда сильнее. Значит, человек, сидящий здесь, не может сам выбраться из этой норы. Из землянки.

Из глубины леса раздается ее имя. Это мать. Злой волк ищет ее.

Доски, наконец, поддаются. Одна с треском ломается. Алиса выдирает ее, и теперь видит черную пустоту. Вонь бьет ей в нос. Вонь гнили и нечистот. Неужели так же воняло когда-то и от нее?

Крик человека теперь врезается в ее нежные уши.

– Я здесь, я помогу вам.

Алиса выбивает еще одну доску и теперь проскальзывает внутрь. Дышать невозможно, но она не боится. Слабый свет извне позволяет рассмотреть землянку. Просто нора в земле. Стон человека превращается в плач. Кто-то сидит в самом дальнем углу. Кто-то шевелится. Ночной кошмар, ужас, притаившийся в самой глубине души.

– Кто ты? Я тебя не обижу.

Плач. Мужской плач. Это не зверь. Это человек. Мужчина.

Она приближается. Но не может рассмотреть его лица. И теперь вспоминает про телефон. Включает фонарик. Яркий свет бьет в лицо человеку. Нет, не человеку. Это то, что от него осталось.

Изможденное, худое, грязное лицо. Он голый, полностью голый. Он плачет и стонет, и тянет руки. Во рту у него нет зубов. Он похож на труп. Живой труп. Он сидит в собственных фекалиях. На ноге тяжелая металлическая цепь с браслетом. Она связывает его руки ноги.

Не может этого быть! Не может!

Человек силится что-то сказать, но получаются лишь скомканные звуки, как будто он жует собственный язык.

– Кто ты?

Алиса не боится, она подходит ближе. Человек тянет слабые руки. На вид ему лет сто – не меньше.

Чье-то дыханье за спиной. Человек, этот мужчина, закрывает голову руками, как будто ждет удара.

– Вот сука, – говорит запыхавшаяся мать. – Нужно было задушить тебя подушкой.

Слова эти никак не ужасают Алису. Слова вовсе ничего для нее не значат. Она не умеет испытывать чувство оскорбленного достоинства. Но всё еще может испытывать страх и гнев.

– Не подходи, – шепчет Алиса и показывает телефон. – Я позвонила в «сто два».

Катерина застывает на месте. Она, в отличие от всех остальных, знает, что девочка не полоумная, не отсталая и не больная. И ее слова могут быть правдой. И даже если сейчас она запрет их обоих в этой землянке, звонок отследят.

– Это плохой человек, – хрипит Катерина и неожиданно для самой себя начинает плакать.

– Так это ты…

– Разве ты не помнишь? Ничего не помнишь?

– Что?

Слезы ручьем льются из глаз Катерины. Объяснять девчонке ее забытую память, значит, признать, что эта девчонка – ее дочь.

– Я ведь сразу поняла, что это ты. Сразу!

Алиса не понимала ни слова. Она сильнее сжала смартфон, как будто это был нож. Человек за спиной молчал, словно немой. Его страх можно было потрогать, как будто он был материален.

– Я сразу поняла, и вся моя жизнь рухнула в этот момент. Все эти годы я жила только одним – местью!

– Я не понимаю…

– Ты не помнишь? Ты должна помнить! Он жил на Малиновой улице! – Катерина указала пальцем на узника. – И кормил детей конфетами. Постоянно подзывал их к себе, заманивал. Мы все знали, кто он.

– Конфеты?..

– Да. Такие шоколадные, в блестящей обертке. Я эти фантики у тебя всегда в карманах находила. «Лунная соната».

Лунная соната. Лунная соната. Конфета, которую принес папа. Конфета, которую ты швырнула в стену, помнишь? Лунная соната. Боль от прошлого, которое всегда жило внутри тебя.

Ты берешь велосипед, на котором пляшут кролики, и едешь на Малиновую улицу за перекрестком. Едешь, потому что там «Лунная соната». Он улыбается тебе, дает конфету, гладит по голове и махает рукой на прощанье. Ты разворачиваешь «Лунную сонату», кладешь на язык и забываешь, что нужно вернуться домой. Забываешь и крутишь педали, крутишь. И пока последняя крошка шоколада растворяется у тебя на языке, ты уже въезжаешь на Центральную улицу. Твой дом так близко, но для тебя это очень далеко. Ты все еще сжимаешь фантик в потной ладошке. Смотришь на раму с кроликами. А потом позади раздается гул мотора. И потом пропасть…

Тишина… Жар… И лунные кролики пляшут по кругу. Луна, как серебряный шар, а кролики белые. Вот. И вся твоя жизнь превратилась в танец с лунными кроликами.

– Но он не сделал мне ничего плохого, – говорит Алиса. – Он не держал меня в подвале, ты же видишь!

– Это меня и убило! В тот самый день, когда я увидела тебя, такую большую, это меня убило! Все двенадцать лет я верила, что искупаю свою вину за то, что не усмотрела за Женечкой! За тобой! Что я наказала того, кто этого заслужил. Он ведь кормил всех окрестных детей конфетами, и нам это не нравилось! Мы сразу же указали на него, но его отпустили. Никаких доказательств не было. А я была уверена, что это он! Уверена!

– Нет, – прошептала Алиса, пятясь назад.

– Он был одиноким: ни семьи, ни жены, никого.

– Он не сделал ничего плохого…

– Плевать! Теперь плевать. Ты появилась и разрушила мою жизнь! Разрушила всё, во что я верила!

– Нужно отпустить его…

– Нет! Нет!

– Разве его никто не ищет?

– Говорю же: у него никого не было. Он исчез – и всё. И знаешь, что? Все вокруг были рады. Он больше не трогал наших детей.

– Он не делал ничего плохого. Он просто раздавал конфеты! Это не он чудовище, а ты!

Катерина громко дышала.

– Я не чудовище! Я мать! Я мать…

– А как же отец? Он знал?

При упоминании об отце Катерина перестала плакать. Ее тело обмякло, она села на землю у входа в землянку.

– Я должна была сделать это. Я… Постучалась к нему ночью. Плакала. Он открыл. И тогда я ударила его по голове чем-то… Уже не помню. Камнем? Затащила в машину и привезла сюда. В те времена здесь не было всё таким поросшим. Целую ночь я тащила его к землянке. Тут я подготовила цепи, связала его, – ее глаза уставились на Алису. – Я пытала его. Просила сказать, что он сделал с Женечкой. Но он отпирался. Так всё и осталось. На все десять лет. А потом твой отец проследил, куда я хожу. Хотел пойти в милицию. И я тогда была в ужасе. Не знала, что делать. Он был за рулем, и я дернула руль, и машина влетела в столб. Шел ливень. Я думала, мы погибнем. Просто погибнем. Но мы остались живы, а твой отец получил удар. Инсульт. Он не мог больше говорить, ходить. Но он всё знал, всё помнил.

Его руки тянутся к тебе. Он силится что-то сказать, вот прямо как этот человек позади тебя. Он силится позвать на помощь. Он безмолвными губами говорит: «Беги! Беги!». Но она закрывает двери, отрывает тебя от него. Она боится, что он сможет сказать. Она не подпускает тебя к отцу. Ведь он всё знает.

– Как ты могла?.. – прошептала Алиса.

– Как? Как? Ты вернулась совсем чужая. Ты не моя дочь! Кто-то отнял у меня двенадцать лет. Кто-то отнял поцелуи на ночь, сказки, косички. Кто-то забрал у меня первое сентября и последний звонок! И они никогда не вернутся! Ты вернулась, а жизнь нет! Жизнь осталась там! В тот день! А ты называешь этого… Папой. Ты любишь его. Боже! Как?..

Она закрыла лицо ладонями и горько заплакала. И что-то сильно сжалось в груди у Алисы, тошнота подкатила к самому горлу. Она подошла к матери и легонько коснулась ее плеча. Женщина встрепенулась, но не отшатнулась.

– Мне было бы лучше остаться там… – сказала Алиса. Катерина подняла на девочку красные мокрые глаза и посмотрела вопросительно. – Я не понимаю, чего от меня хотят люди. В книгах они пишут, что нужно любить, прощать, быть милосердным. Но в жизни все хотят, чтобы я испытывала ненависть. Чтобы я злилась. Требуют, чтобы я злилась на него. Но я не могу. Я пробовала. Но не могу.

– Он украл тебя. Похитил! Как ты не понимаешь?

– Я понимаю. И я его прощаю. Но ты не можешь этого мне простить.

Вдалеке послышался вой сирен. Катерина вскочила с места, ее глаза наполнились ужасом. Она вдруг вспомнила, что здесь, помимо них двоих, есть еще кто-то. Пленник, которого она держала в землянке десять лет. Человек, мужчина с Малиновой улицы, которого долго никто не искал. Его дом конфисковало государство, и теперь в нем жили другие люди. Человек, который раздавал детям конфеты. «Лунная соната». Человек, которого никто не понимал. И когда он исчез, все окрестные родители вздохнули с облегчением. Хороший человек. Плохой человек.

– Ты и правда вызвала?..

– Нет, – призналась Алиса. – Я отправила свое местоположение майору.

Катерина часто задышала, словно была на грани высшего удовольствия. Или смерти.

– Что еще ты ему рассказала?

– Всё. И он попросил меня просто ждать. Просто ждать.

Глава 28.

Силки на лунных кроликов

1.

Кролики больше не плясали у ног Алисы. Они отдалялись, унося с собой память о боли. Их маленькие красные глазки последний раз взглянули на девочку. Маленькие носы перестали хватать воздух. Кролики спрятались в лесной чаще и больше никогда не возвращались.

И ведьмы больше нет…

– Я покажу тебе, где ключ, – сказала Алиса, когда увидела майора в тот день.

– Какой? Какой ключ?

– Под камнем. Там плохо пахнет, как и здесь, – она указала на землянку, из которой выносили пленника.

Мышцы его так сильно атрофировались, что он не мог ходить. Не мог говорить и едва ли мог сам дышать. За все годы работы майор не видел такого, и чувствовал нараставшую тяжесть в груди. Только бы не сердечный приступ. Не сейчас, когда случилось такое.

Они сели в машину. Рядом с Алисой на сиденье уселась маленькая девочка в желтом платьице. Она покажет, где дом. Ведь всё это время Алиса знала, где дом.

Улица Лесная, дом тридцать восемь… Маленький одноэтажный дом, скрытый в тени высоких деревьев. Девичий виноград на стене между крыльцом и гаражом. Там давно никто не бывал.

Они въехали в соседнюю деревню. За ними следовало несколько милицейских машин, но без мигалок и сирены. Тихо. Девочка в желтом платьице указала пальчиком на поворот.

Мы сбежали как-то, помнишь?..

– Помню, – ответила Алиса вслух.

Павел покосился на нее, но ничего не сказал.

Улица шла вдоль лесного массива. Чудесное место. Тихое место, скрытое от посторонних глаз.

Пусть притормозит. Вот за этими высокими деревьями…

Машины остановились. Алиса закрыла глаза и вжалась в сиденье. Она мысленно искала ту волшебную дверь, за которой могла бы спрятаться. Но дверь была заперта. Теперь она одна. В холодной пустой комнате.

Сейчас он выйдет и улыбнется. Раскроет руки для объятий. Вот только Алиса не пойдет навстречу.

Ты лгал. Всё это время ты лгал.

Соседка вышла на шум. Та самая, что видела детские ноги с накрашенными ногтями. Она сказала, что соседа не видно уже много месяцев. Машина на месте, но не в гараже, а на подъездной дорожке.

– Его бывшая жена сказала, что он вышел на пенсию и уехал к дальним родственникам, – она пожала плечами. – Вот я и не волновалась.

– Папа никуда не уехал.

Женщина оторопела и уставилась на девушку, которую много раз видела в новостях.

– Папа? Какой папа? – спросила она.

Девочка решительным шагом направилась к крыльцу, отодвинула тяжелый камень и подняла что-то с земли. Отряхнула и пристально посмотрела. Затем протянула предмет Павлу.

Гнев покинул ее тело, как злой дух, которого пытались из нее изгнать этим утром. Но всё казалось таким далеким. Таким нереальным.

Она вошла в гараж, сердце затрепетало. Послышался странный запах. Здесь всегда стоял тяжелый дух. Но это был другой запах.

Папа, я вернулась! Папочка!..

Девочка присела, руки дрожали, она никак не могла попасть в замочную скважину. Майор, сдерживая боль в груди, присел на колено и взял ключ. Руки у Алисы были ледяными, как у мертвеца.

Павел повернул ключ в замке. Он знал этот запах. Он чувствовал его не раз в своей жизни. И когда крышку погреба открыли, все люди, находившиеся рядом, зажали носы и рты руками. Все. Но не Алиса. Будто для нее это был самый привычный запах в мире. Она рванула вниз по лестнице в пространство, наполненное темнотой и запахом смерти. Ее силуэт скрылся под землей. Одна мысль почему-то пронеслась в голове майора: он больше никогда не увидит ее. Она просто была сном, его выдумкой. Но ее голос заставил эти мысли рассеяться:

– Папа! Папа!

Павел попросил фонарик. Люди в форме мешкали, словно не хотели делать свою работу. И тогда майор плюнул и достал смартфон. Мужчина спустился вслед за Алисой, борясь с тошнотой. Здесь, очевидно, была плохая вентиляция, запах никуда не уходил, оседая на бетонных стенах. Фонарик смартфона открыл ужасную картину. Маленькая нора со стеллажами, уставленными книгами, красками и игрушками. У дальней стены – ведро. Его пленница использовала вместо туалета. Грязный матрас. Весь в пятнах. Остатки еды, гниль и плесень.

Труп мужчины, частично разложившийся, не поверг майора в шок. Он видел их не раз за годы своей работы. Алиса стояла над телом и смотрела на него, как завороженная. Будто под гипнозом. А затем она подняла глаза и посмотрела на Павла.

– Он упал.

Майор, нахмурившись, пристально посмотрел на Алису. Хотел спросить, но тут же внезапно всё понял. Он должен слушать, что она говорит. И верить ей безоговорочно. Просто верить в каждое ее слово. Сейчас здесь нет другой правды, кроме ее лжи. Нет.

– Он спускался по лестнице и упал, – добавила Алиса.

Майор одобрительно покачал головой.

Алиса сделала шаг назад и опустилась на колени возле матраса, сунула руку под подушку и что-то достала. Что-то скомканное, похожее на тряпку. Старый журнал. Журнал о мальчике в пузыре.

– Я должна была выпустить его. Должна была, – сказала Алиса.

Майор сел рядом с девочкой. Было трудно дышать.

Профессор университета. Уважаемый тихий человек. Двенадцать лет. Двенадцать лет хранил страшную тайну. И она была так близко. Всего в каких-то шести или десяти километрах от родного дома.

– Он никуда не отвозил тебя, Алиса, – в груди начало покалывать. – Тогда как ты оказалась на трассе так далеко отсюда? Кто связал тебе руки?

Он сказал, что нам нужно прогуляться. Он сказал, чтобы я собиралась. Он сказал, что мы останемся вместе навсегда. А я… Я же больна.

В темноте не было видно, но Алиса прикусила нижнюю губу. Сделала это так сильно, чтобы почувствовать боль. Она никогда не скажет. Никогда не выдаст.

– Я вернулась домой. Я нашла ключ…

И майор кивнул в темноте. Тот, кого они так долго искали, был мертв всё это время.

Заместитель декана видела тень в погребе…

Соседка видела ребенка в одеяле…

Мальчишка с велосипедом видел девочку на заднем сиденье…

Никто никогда не узнает. Никто никогда не скажет. Ведь шторы в домах для того и существуют, чтобы скрывать чужие мысли.

Майор попытался привстать, чтобы выйти наружу и глотнуть немного свежего воздуха. Но ничего не вышло. Земля под ногами стала мягкой, как желе. И он провалился куда-то в пустоту.

2.

Это был солнечный день. Такое солнце в апреле навивает грустные мысли об одиночестве.

Но не в этот день. Павел открыл глаза. Только что он сидел в душном темном подвале – вечном напоминании о страшном. Теперь же он лежал в светлой палате. В груди больше не болело. Кто-то держал его за руку. Он повернул голову, ожидая увидеть жену. Но здесь не было никого, кроме девочки-подростка с бледной кожей и большими темно-медовыми глазами. И всё-таки они были янтарно-зелеными.

Она улыбнулась и положила голову рядом с ним на подушку. Первая за долгие годы слеза скатилась по виску майора. Он жив. Они живы. Здесь и сейчас.

– Мы поедем домой, – прошептал майор, и девочка одобрительно кивнула. – Я познакомлю тебя с сыном. Он вернулся…

И в этот момент форточки всех домов распахнулись, впуская в себя теплый апрельский ветер. И где-то в комнате с голубой дверью взметнулись старые занавески, сорвав со стен детские рисунки.

В оформлении обложки использована фотография автора RyanMcGuire с сайта https://pixabay.com/ по лицензии CC0.

Content

Кошман Ирина Анатольевна Силки на лунных кроликов

Глава 1. Дом на Малиновой улице

1.

Глава 2. Белые пятки

1.

2.

Глава 3. Рождение

1.

2.

3.

Глава 4. Вернешься домой – ключ под камнем

1.

2.

3.

Глава 5. Кроличья нора

1.

2.

3.

Глава 6. Призрак

1.

2.

3.

Глава 7. Тыквенные семечки

1.

2.

3.

Глава 8. Звезды не светят в пасмурную ночь

1.

2.

3.

4.

Глава 9. Не бывает хороших мам

1.

2.

3.

Глава 10. О чем рассказывал Тэд

1.

2.

3.

Глава 11. Ярость

1.

2.

3.

Глава 12. Подзорная труба

1.

2.

3.

4.

5.

Глава 13. Любовь убивает

1.

2.

3.

4.

Глава 14. Голубая дверь

1.

2.

3.

4.

Глава 15. Кто-то приходит в гости

1.

2.

3.

Глава 16. Несите пироги

1

2.

3.

4.

Глава 17. Ближе к Луне

1.

2.

3.

4.

Глава 18. Ведьма

1.

2.

3.

4.

Глава 19. Все кошки серы

1.

2.

3.

Глава 20. Вопль

1.

2.

3.

Глава 21 Вкус крови

1.

2.

3.

Глава 22. Перерождение

1.

2.

3.

4.

5.

Глава 23. Нетландия

1.

2.

Глава 23. Тебе здесь не место

1.

2.

2.

3.

Глава 24. Стать человеком

1.

2.

3.

Глава 25. Что-то из прошлых жизней

1.

2.

3.

4.

Глава 26. Не говори никому обо мне

1.

Глава 27. Зверь под землей

1.

2.

Глава 28. Силки на лунных кроликов

1.

2.