Эдуард Овечкин

Акулы из стали. Ноябрь

© Э. Овечкин, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2020

Рассказы

Шинель

– Знаешь, вот не надо вот этого вот, не начинай даже! Сам завел этот разговор, так теперь будь уж так добр! А то что ты, как баба, да простят меня бабы, сливаешься?! Я тебя не трогал: шел себе и шел… куда-то… А ты, раз прицепился ко мне, так имей уже терпение и дослушать. А иначе зачем тогда было спрашивать? Не, ну зачем, ответь? Из вежливости? А выходит теперь, что хамство какое-то, да. На чем я там остановился, не напомнишь? А, точно! На несправедливости. Я же не потому, что просто копытами искры секу, я же по делу! Понимаешь? Я же не случайный на флоте человек! Я карьеру инженера на заводе, как его там, не помню, который выпускает эти… которые по рельсам еще, ну… а, – вагоны же, тьфу ты, – отринул на корню ради флота! С батей, знаешь, спорили: иди, говорит, в техникум, я тебя к себе мастером и сразу на заочку, а потом на мое место пойдешь – и все, считай, жизнь в кармане у тебя! А я же с детства, с детства самого – вот таким вот еще был, сопли рукавами вытирал, а уже чувствовал, что не мое это, – ну не мое, и все тут! Романтики хотелось, вот этого вот всего: черного с золотым, белых перчаток, брызг соленых, ветров, женщин! Не, ну женщин не с самого детства хотелось, а потом уже… Короче, ты меня понимаешь. Да, согласен – надо было в минеры идти, а не в электрики, тут я промахнулся мальца. Брызги есть, но не те, не те… Электролит не в счет – кто же о брызгах электролита мечтает, да? Ну так и я о чем! Но все равно, знаешь, надо же кому-то и это! Ну не могут же все быть минерами – сам посуди, приходишь на корабль, а там одни минеры! И что? И все: пьянство, разврат и картежные игры в избытке. А вот в море чтоб выйти, так это разве что под веслами. А тут мы – электрики! На нас же все и держится, чего тут, правильно? Чуть что – все к нам же! И я, знаешь, на хорошем счету был, карьеру планировал уже, думал – инженером в автономку схожу и командиром группы сделают… Ну ладно, вакансии нет, схожу еще в одну: тогда-то уж точно! А тут перед самой автономкой присылают этих двух лейтенантов: один пьяница, а второй – пьяница. И, блядь, после автономки начинаются подвижки, и одного, вот этого, который пьяница, назначают командиром группы вместо меня! Нет, ну где это видано? Ты возмущен? Вот и я тогда, знаешь, вспылил прямо. Как есть психанул, хоть на меня это совсем не похоже. Но прямо вот не выдержал. Рапорт даже написал, да. Разберитесь, мол, что это за кумовство такое, заместо справедливого распределения благ. И ответили мне знаешь что? Вот смеяться сейчас будешь, я тебе гарантирую: ты, говорят, на своем месте инженера больно уж хорош, а до командира надо бы тебе еще подрасти над собой, ведь у тебя то турбогенераторы падают, то срач в отсеке и сифилис в трюме. Нет, ты слышал, да – турбогенераторы падают! А у кого не падают?! Нет, ты мне скажи – у кого не падают? Нет, скажи! А я тебе сам скажу – кто не поднимает, у того и не падают! Ну упал раз, ну так что, бля? Ладно, три раза. Случаются и такие случайности, да, ну так что теперь? Сифилис в трюме! Не ну ты слышал! А в седьмом трюм вы видели? Был ты в трюме седьмого у нас? Ну. Видел же, что там творится! Потом, конечно, успокоился я, взял себя в руки. Остыл. Отношения похолодели, само собой. Пришлось подогревать, и сейчас вот тоже, видишь, подогреваем, ну нормально уже все. Ладно, куда я тороплюсь, правильно? Подожду. Просто комбатом не сделают из инженеров, конечно, а я и намного выше мечу. Нет, ну а что? Тринадцать морей омывают Россию – ты знал? А вот. И что – места мне там нигде не найдется? Найдется еще как! А в групманы хотелось, да. Оклад там побольше, но не принципиально, не то чтобы прямо совсем. Можно жену же на работу отправить, для наполнения семейного бюджета, а то чего она? Пусть из декретного только выйдет. Хотя она тоже начинает: давай может второго сразу? Да подожди, говорю, давай этого хоть в садик отдадим! Я-то детей люблю, да, особенно сам процесс, но на службе, бывает, умотаешься в ноль, домой приползешь, а тебе: «Сходи с Ванечкой погулять!» Блин, Лена, а ты что весь день делала, а? Ну убралась, ну наготовила, постирала и в магазин сходила, это понятно. А делала-то что, а? А тут двое. И оба маленькие. Это же… Не, говорю, давай пока того… предохраняться. Как мы их с тобой, двоих-то? Маленьких… да. Обиделась. Ну ладно, понятно, что ей еще делать – заняться-то нечем, вот сидит и обижается. Не понимает. Никто почти меня не понимает… Ты вот только, да, хоть вот поговорю тут. Выговорюсь. Легче глядишь и станет. А и нет, так и что с того – что нам, привыкать, правильно? Что мы, легких путей когда искали? Ты-то искал небось, признавайся? Да ладно, чего там, говори уж как есть – я же тебе видишь как на духу все выкладываю. А я-то вот – нет. Где трудно – там и я. Сразу и без предварительных ласк. Надо концы тягать? Говно вопрос! Солярку грузить – вообще, что чаю стакан хлопнуть! И ездят все, понимаешь? Пользуются. Ну пусть, что мне, зато уважают! Не, ну что ты головой машешь – точно тебе говорю: уважают! А карьера что – карьера подождет, куда мне спешить? Я еще бурки за икону не скоро собираюсь закидывать: мне цыганка нагадала девяносто шесть лет и даже денег не взяла, так что, выходит, от души и подожду, ладно, не скисну… И второго рожу и третьего, глядишь. А там как пойдет! У Антоныча вон четверо, а посмотри на него: цветет и пахнет, да? Ну так и я о чем. А может и правда – второго? Не знаю, не знаю, ты вот меня не уговаривай – вам со стороны чего? А это ответственность же! И на меня в основном… Тут думать надо. Хотя вот Ванечка, знаешь, когда ручками вот так вот делает и улыбааается, так прямо хорошо на душе становится – у тебя дети-то есть? Надо, чтоб были! Дети – это цветы, понимаешь, не помню кто из классиков сказал, но был прав. Все с ними по-другому, я тебе говорю! И котлеты вкуснее, и жена… Блин, день рождения же у нее скоро, это же надо подарок какой придумать, а что тут придумаешь – «Военторг» и «Хозтовары». В прошлом году сковородку ей подарил – хорошую, дорогую. Обиделась, хотя старалась виду не показать, но я-то вижу… Не первый день, знаешь. Нет, ну а что ей – мотоцикл подарить? Да сдался он ей – она и водить-то не умеет… Да и я не умею. Ну и на кой нам тогда этот мотоцикл? И что вот? Ей-то хорошо – пену для бритья в пакетик завернула, и вот тебе, Васечка, от всей души. Слушай, а может тоже шампунь ей какой купить или тушь? А ты в тушах не разбираешься? Нет? Ну и я ни в зуб ногой… Надо будет посоветоваться с кем. А мысль-то хорошую ты мне подсказал! Не зря говорят, что две головы лучше, чем одна! А ты сам-то где служишь? Что-то я у нас в дивизии не видел тебя… В одиннадцатой, что ли?

– Вася, – из кухни выглянул механик, – а где наши сигареты?

– Сигареты?

– Ну да.

– Какие, простите, сигареты?

– Те самые, за которыми мы тебя и посылали, сигареты. Наши, я же сказал.

– Так а я не курю ведь!

– Так поэтому тебя и послали, что не куришь. Ну и?

– Ну… и?..

– Ну и где они?

– Кто они? А! Вы про сигареты?

– Угу. Нам на подъем флага выходить уже скоро, а уши-то пухнут.

– Да я тут, того… – Вася повернулся к вешалке и заморгал. – Ну… как бы это сказать…

– С шинелью моей сорок пять минут разговариваешь. Так это как бы и сказать, Вася. Я уже даже начал было ревновать оттого, как ты ее за пуговицы трогаешь, но потом думаю – ладно, что мы из-за шинели какой-то будем тут, да?

– Э… да… как… с шинелью…

– Да я никому не скажу, не ссы. Хотя кого я обманываю. Все и так видели… – механик кивнул в сторону кухни. – По очереди выглядывали. Хафизыч, говорят, ты смотри, а то уболтает сейчас ее, шинелку твою, будешь потом локти кусать, как уведет.

– Уффф… надо же…

– Да, Вася, алкоголь пить – это тебе не в космос летать. Тут осторожность нужна. Так сходишь?

– Да, схожу сейчас. А куда сходить-то?

– За сигаретами нам, Вася, все еще туда.

– А, ну да, точно! Я быстро! Цвайминутен!

– Ага, ага. Ты только это… Не разговаривай ни с кем по дороге, я тебя как старший товарищ прошу. И ни с чем тоже.

– Да я уж того… наговорился. Я мигом! – крикнул Вася уже с лестницы.

А механик вернулся к нам на кухню и спросил:

– Ну так что: продолжим терпеть или еще кого пошлем?

– А Вася?

– А Вася, поверьте моему опыту, сегодня уже не вернется.

В тумане

Зябко. Туман такой густой, что не сразу понятно: то ли это подводная лодка плывет по морю, то ли аэростат летит по облаку. Спереди – ни зги, сзади – ни зги, по левому борту едва виден красный ходовой огонь, по правому зеленый – чуточку лучше, но кому они светят? Внизу моря будто и нет, хотя им пахнет, и оно там точно есть и даже иногда плещется по бортам, но звук не такой, как обычно, а глухой, посторонний. И где-то должна быть полная луна, и она наверняка где-то и есть, и можно даже показать пальцем в ту сторону, сверившись с картами. Показать можно, а вот увидеть – нет.

Старпом на мостике страдает. Он же не привык ждать милостей от природы, а тут природа возьми да и расставь все по местам: извините, мол, товарищи военморы, но у меня сегодня меланхолия, и сколько вы ни стреляйте в меня своими красными ракетами, а я буду хандрить. Спасибо за внимание. До свидания. Вот вам, кстати, еще белый туман.

На резине конденсируются капли, и от того резина кажется жирной – капли сидят на ней плотненько, пузатенькие такие, дрожащие. Прозрачные. И если тронуть их пальцем аккуратно, чтоб не раздавить, они тут же срываются вниз по покатому борту рубки и весело исчезают в тумане, оставляя за собой пунктирные следы из махоньких таких капелек, своих, видимо, детишек. Но в воздухе сыро, и долго с капельками не поиграешь. Вахта началась недавно, но все уже успели и вдоволь наговориться, и всласть намолчаться, и делать-то больше нечего, кроме как следить за курсом.

– Боцман, на румбе!

– Проходим двести семьдесят, ложимся на курс триста!

– Есть, боцман!

Скорость маленькая, и лодка слушается руля неохотно – поворачивается на новый курс долго, по сильно пологой дуге. Вверху висит огрызок флага, периодически просыпается и лениво хлопает, брызгаясь водой. Надо бы не забыть штурмана взбодрить по этому поводу: меньше половины уже осталось от синего креста – никакой солидности.

Вахтенный офицер тянется к рычагам «Тифона» и «Сирены».

– Ну-ка дай-ка я! – отодвигает его старпом.

Хоть вахтенный офицер и минер, с подачей сигналов он точно справился бы и самостоятельно, но старпому невмоготу рулить кораблем и не рулить им одновременно от невозможности и бесполезности этого занятия. Хоть бы врезался кто, и то веселее было бы!

Сначала два раза «Тифон»: басовито и низко так, что вибрируют пломбы и дрожат напуганные капли на стекле, а рулевой морщится и оборачивается в сторону мостика – ревет ведь у него над головой. Потом «Сирена», тоже дважды, но высоко, визгливо, будто захлебываясь в истерике, – рулевой снимает перчатки, хлопает себя по мокрым карманам тулупа и, отыскав сигареты, закуривает. Пару минут тишина. Все слушают, не отзовется ли кто. И на миг кажется, что отзывается. Старпом даже сдергивает шапку, чтоб лучше слышать.

– Да? – спрашивает он у минера.

– Нет. Эхо вроде.

– Да, вроде как оно. Один черт, не понять ни направления, ни дистанции. Ты там куришь снова?

– Нет, что вы, Сей Саныч!

– А дым откуда?

– Из ушей! Дудите там, как не в себя! Мозги лопнут уже скоро!

– Откуда у тебя мозги? Были бы мозги – пошел бы в военное училище, а не сидел бы рулевым всю жизнь!

– А рулевым тогда кто бы сидел?

– Тоже верно. Кроме тебя и некому, хоть ты и без мозгов. Чаю будешь?

– Можно, да.

– Ну сбегай вниз и мне заодно сделай.

– И мне, – минер топает по коротенькому трапу сверху, подменить рулевого. Лишние слова им не нужны – все и так знают кто, что и когда делает.

– На румбе двести девяносто, ложимся на триста. – Боцман знает, что минер это тоже знает, но порядок на то и порядок, чтоб все было в порядке.

– Есть двести девяносто на триста. Мостик на румбе двести девяносто, ложимся на триста!

– Есть, смену рулевого разрешаю!

Хоть за чаем сходить, хоть на абордаж сбегать, а все должно быть так, как должно быть, а иначе какой же это военно-морской флот? Разве что мотострелковое подразделение, набранное двадцать восьмого декабря из скрывавшихся ранее резервистов.

– БИП[1], мостику! – кричит старпом в переговорное устройство.

– Есть БИП! – Голос у БИПа ленивый, расслабленный в тепле и мерном жужжании центрального.

«Спит, сука!» – думает старпом.

– Обстановка?

– Горизонт чист!

– Спишь, сука?

– Никак нет, мостик!

– Смотри у меня! И если что там – сразу доклад! Немедленно! Как понял?

– Есть доклад немедленно.

– Спит там, сука, представляешь? – кричит старпом минеру.

Минер встрепенулся: тоже задремал, – внизу так же холодно, как и на ходовом мостике, но хоть не так сыро и лампы вон светят, а от них кажется, что теплее. На румбе – триста пять градусов, проскочил курс, тихонечко руль влево – авось не заметят.

– Мостик, штурману!

– Есть штурман.

– Рекомендую задержаться на курсе триста!

– На румбе? – не понимает старпом, который как раз на этот курс и ложился.

– Триста три, – врет минер, – устаканиваю!

– Тоже там спишь, собака бешеная?

– Никак нет!

– «Никак нет», – дразнится старпом. – Есть штурман, задерживаемся на курсе триста! Дружок твой, рогатый, уснул на руле!

– Не друг он мне после того случая на Яграх!

– А сам виноват! – кричит минер. – На румбе триста!

– Есть триста! Штурман, смотри, на румбе триста!

– Подтверждаю. Есть триста.

– Штурман, мостику!

– Есть штурман.

– Так что там было, на Яграх-то?

– Так я вам три раза уже рассказывал!

– Да делать мне нечего, херню эту вашу помнить! Расскажи еще раз, язык у тебя отвалится?

– Все веселитесь тут, да? – На мостик поднимается командир с термосом, и от него пахнет теплом, и туман в недоумении клубится поодаль, боится подступить поближе, но недолго. – На, тебе боцман чай вот передал.

– На румбе триста, – докладывает старпом. – Видимость – ноль, слышимость – ноль, следуем в полигон по приборам. А сам-то где он?

– Боцман? Пописать побежал.

– И через вас чай передал?

– Ну видишь же. А минер где у тебя? Бежит впереди корабля с факелом?

– Рулит, тащ командир, боцман же… того.

– А, ну давай я ему чай отнесу. Где-то у меня в кармане второй стакан был.

Командир спускается к минеру, вручает ему стакан с чаем «за хорошую службу и чтоб не говорил потом, что я тебя не поощряю!». Присаживается рядом на откидное сиденье:

– А чего у тебя форточки закрыты?

Открывает форточку. В нее тут же лезет туман. И было ничего не видно, а стало ничего не видно и туман. Закрывает.

– Ну-ка дай-ка попробую, больно вкусно пьешь! Не, не могу такой пить – от сахара губы слипаются. Серега, а сколько нам до полигона пилить?

– Часа три так точно. Ускориться бы…

– Да куда ты тут ускоришься?

– Да я так, высказываю пожелания во Вселенную.

– Чем-то ты ей насолил, видать.

– Вселенной-то? А чем я ей только не солил! Сами же знаете.

– Ладно, я – вниз, если что, сразу зови! О, а дай подудеть хоть. Зря лез, что ли!

Командир поднимается на мостик.

– Взрослые люди, – бурчит минер, – хуи по колено, а все лишь бы подудеть куда.

– Чего говоришь? – не слышит его командир.

– Все правильно, говорю! Безопасность – она превыше всего!

И снова два басовитых низких и два визгливых высоких. И слушают, не отзовется ли кто. Нет – тишина.

– Может, вам бутербродов передать с боцманом? – кричит командир уже из люка.

– Да! – кричит минер.

– Нет! – кричит старпом. – Вы лучше нам боцмана с боцманом передайте!

Скоро выходит и боцман, поднимается на мостик: он переодел тулуп и, только поднявшись наверх, чувствует себя еще довольно комфортно. Оглядывается. Туман вроде немного редеет, и уже видно, где сзади кончается рубка (или он просто знает, где она кончается, и дорисовывает ее контуры в тумане сам), но носа и хвоста по-прежнему не видать.

– Думал, у вас тут хоть видимость получше.

– Ага. Мы же офицеры – у нас все получше, чем у вас, мичманов, да?

– Нет. А где мой термос-то? Пойду минеру бутерброд передам.

– А мне?

– Что?

– Бутерброд.

– А вам командир не передавал – только минеру. Плохо себя вели, да, Сей Саныч?

– Мостик, БИПу!

– Есть мостик!

– По пеленгу двести шестьдесят в дистанции одного кабельтова ничего не наблюдаете? Случайно?

– Он охуел? – спрашивает старпом у боцмана.

Боцман пожимает плечами.

– Ты охуел? – спрашивает старпом у спрашивающего БИПа. – Ну-ка сюда, быстро! Минера на мостик, мигом! – снова боцману.

Шутки кончаются, и об этом не надо никому объявлять – все понятно по интонации. Боцман скатывается вниз: «Триста – едем прямо, есть триста – едем прямо», и минер уже на мостике.

– Ракету на двести шестьдесят! – командует старпом.

Минер заряжает ракетницу и бахает в заданном направлении, но ракета тонет в тумане метрах в пятидесяти – какой уж тут кабельтов? Вахтенный БИПа выходит в РБ[2], тапочках и пилотке, и за это старпом начинает ненавидеть его еще больше.

– Видишь? – тычет старпом пальцем в пеленг двести шестьдесят. – Где твой кабельтов?

– Не вижу, – соглашается вахтенный БИП.

– А сколько видишь?

– Метров тридцать, может. Меньше даже.

– И я! И я вижу столько же! Сюда смотри!

Старпом показывает на свои глаза:

– Видишь? Обыкновенные человеческие глаза! Два! Как и у тебя, странно, да? И если они говорят, что видимость – ноль, значит она обычный такой ноль! И это ты, сука, должен мне говорить, что ты наблюдаешь в дистанции одного кабельтова, чтоб я мог принимать решения! Ты – потому что у тебя что?

– Омнибус?

– Пра-а-авильно, потому что у тебя – точный прибор. Да что там прибор – целая система, созданная гением советской инженерной мысли, а у меня всего лишь глаза! Так какого тогда хуя?

– Да там непонятно ничего. Вроде цель, вроде не цель. Хода нет, засветка, может… Вот я и…

– И что ты? Приказал мне туман развести руками?

– Уточнил…

– Уточнил. Центральный, мостику!

– Есть центральный.

– Стоп обе. Командира БЧ-7 в центральный. Что ты тут стоишь? Иди на боевой пост и немедленно разбирайтесь там!

– Не стоит просить у вас разрешения перекурить?

– Даже не вздумай!

– Мостик, центральному! Застопорены обе турбины.

– Есть центральный! Минер, куда ты смотришь? Нет, блядь, двести шестьдесят на десять градусов левее! Рулевой, на румбе!

– На румбе триста, лодка медленно уходит вправо!

– Держать триста!

– Есть держать триста! – Нижний вертикальный руль (а работает сейчас только он) совсем маленький, и держать им курс без хода практически невозможно. Поэтому, выждав необходимую для приличия паузу, рулевой докладывает:

– Лодка руля не слушается, медленно уходит вправо!

– Центральный, мостику, правая вперед десять!

– Есть правая вперед десять, работает правая вперед десять!

– Рулевой, держать курс триста!

– Есть держать курс триста! На румбе – триста.

– Есть! Внимание на левый борт!

– Ого тут у вас! – Командиру БЧ-7 холоднее и от того еще, что он только что спал, уютно укутавшись одеялком. – Сей Саныч, вот, смотрите, – выкладывает планшет, – вот здесь вот что-то вроде как есть, но что – классифицировать не можем. Хода не имеет. Сблизимся минут через пять.

– Маленькое?

– Совсем.

– А на картах тут что?

– А на картах тут море.

– Умник. Что рекомендуешь?

– Тихонько красться. Справа тут банка, и вода сейчас малая – в теории можем пройти, но мало ли… А влево чтоб уйти, надо ход увеличивать, а ну как не успеем? Рекомендую остаться на данном курсе.

– Ладно, давай вниз, смотри там во все глаза. На румбе?

– На румбе – триста!

– Центральный, мостику! Что с турбинами?

– Левая застопорена, правая работает вперед десять.

– Стоп обе!

– Есть стоп обе. Застопорены обе.

– Оба САУ[3] отвалить, развернуть лево девяносто и быть в готовности к немедленному пуску!

Больше сделать ничего и не сделаешь, а вроде как надо – крейсер же медленно ползет к чему-то неопознаваемому. И вот это состояние, когда все сделал, что мог, а надо бы больше, но нечего, – начинает нашептывать старпому в ухо всякое и заставляет его ходить по квадратному метру мостика из угла в угол и смотреть по пеленгу двести шестьдесят и проверять: туда ли смотрят минер и рулевой. И что, опять спросить, сколько на румбе? Ну чтоб вот просто не молчать.

– На румбе?

– Триста!

– Мостик, центральному! Отвалены оба САУ, оба САУ развернуты лево девяносто, готовы к немедленному пуску.

– Есть центральный (швартовые команды вызвать, что ли? А смысл?)! Боцманскую команду наверх!

– Есть боцманскую команду наверх.

Первым замечает минер.

– Вижу слева по борту что-то!

– Где?

– Вон, смотрите, чуть левее, видите контур? Видите, да вон же, ну!

– Да, вижу! – кричит снизу рулевой.

Он по пояс почти вылез в форточку, чтоб лучше разглядеть, что там. Но толком ничего не понять: просто в одном месте туман плотнее, чем в других, и он лепит из себя какой-то не то баркас, не то шаланду. Развернули в ту сторону прожектор – стало еще хуже. Убрали прожектор.

– Дай ракету!

– А кончились красные.

– Ты серьезно? Ну все тогда, отбой войне и стоп служить Отчизне! А зеленую дать тебе что, тонкое чувство прекрасного не позволяет?

– Ну… это… МППСС[4] же…

– Дай зеленую ракету, немедленно! МППСС ему, гляди ты, а! Я сейчас – твой МППСС! Я!

Зеленая ракета глухо хлопает и шипя летит по пологой дуге – в хорошую видимость ночью светит она далеко и ярко, а сейчас едва освещает пару метров вокруг себя, но маленький рыболовный траулер угадывается отчетливее.

– Рыбак, – резюмирует старпом.

Траулер просто стоит без огней и хода. Как мертвый.

– Не ржавый какой-то, наш ли? – сомневается минер.

Почти уже без хода, лодка медленно пододвигается левым бортом к суденышку длиной метров тридцать. Старпом хватается за рычаг «Тифона», и тот с готовностью орет во все свое тифонье горло.

– Бля-а-а-а! – орет рулевой, у которого чуть не сдувает шапку. – Предупреждать же надо!

И убирается на свое место, захлопывая форточку. Его, естественно, никто не слышит.

Из рубки «рыбака» выскакивает мужик, почти такой же, как в рекламе леденцов «Фишермансфренд», только в вязанной шапочке вместо фуражки, и в руках у него не то багор, не то гарпун, не то черенок от лопаты.

– Бля-а-а-а-а! – орет рыбак, вращая глазами. – Какова хуя!

Он смотрит вперед: черный резиновый борт, выше его судна, теряется в тумане. Он смотрит назад: черный резиновый борт, выше его судна, теряется в тумане. Он смотрит вверх: примерно на высоте его квартиры (а живет он на четвертом этаже пятиэтажного дома) светит прожектор и оттуда ему весело кричат:

– Ты с гарпуном, что ли? Планируешь акт нападения на военный корабль?

– Вы кто, нахуй, вообще?

– Инопланетяне, епта! Повезло тебе, мужик, – собирайся! С нами полетишь!

– Да нахуй так пугать-то, а! Я, блядь, чуть не обосрался! Чего вы ревете-то как потерпевшие!

– Да проверяем, есть ли кто живой! А то мало ли, нашли шлюпку в море, а она – ничья!

– Сами вы шлюпка! Поняли? Не, серьезно, а вы кто вообще?

– Ну подводная лодка же, ну что ты – слепой?

– Подводная лодка? – Рыбак вертит головой. – Да что вы пиздите? Подводные лодки вот такие (рыбак разводит в сторону руки), что я не знаю, что ли? А это что за хуйня? – тычет багром вперед, назад и вверх.

– Да тебе не угодишь, капризулька! Инопланетяне – не веришь, подводная лодка – не веришь! А чего ты стоишь тут, как «Летучий голландец», без огней и хода?

– А куда мне тут идти и кому тут светить?

– Ну нам вот, видишь?

– Да не должно тут никого быть, я смотрел сводки перед выходом!

– И чего там было в сводках?

– Ну что нет тут никого!

– А почему?

– Ну… Военные район закрыли опять!

– Во-о-о-от, видишь как оно, оказывается! Военные район закрыли просто так, ты себе думал, да?

– Ну это же военные, слушайте, вечно они! Сколько раз ходил по закрытым районам, и всегда пусто!

– А сейчас – видал, как густо!

– Дык а вы тут что делаете?

– Родину охраняем, понятное дело!

– От кого? Это же Мотовский залив!

– Хуетовский залив! Вон Цыпнаволок на траверзе – Баренцево море уже, считай!

– Ну дык и что? Оно же тоже тут наше!

– То есть ты, наплевав на запрет военных заходить в район, поперся сюда. А враги, они дисциплинированнее тебя, ты считаешь: нельзя так нельзя, думают они и не плывут туда, куда запрещено? Ну да, в принципе, я с тобой согласен! Таких распиздяев, как вы, – поискать еще!

– Да при чем тут… А-а-а-а-а! – Рыбак кинул куда-то свою палку, достал трубку и закурил.

Рыбацкое суденышко давно уже тукнулось бортом о борт лодки, и они стояли (скорее – висели) бок о бок в тумане, как Слон с маленькой Моськой, которые помирились и решили дружить. Боцманская команда в жилетах, страховочных поясах и с бросательными концами (на всякий случай) толпилась под мостиком и дружно курила, вопросов не задавали – раз вызвали, значит надо. На рыбаке то там, то сям вдоль борта тоже показались какие-то больше похожие на пиратов, чем на моряков, люди и хлопали сонными глазами то на своего капитана, то на борт неизвестного морского чудища.

– Что рыба-то? – спрашивает старпом.

– А что рыба… Плавает где-то.

– У вас-то есть?

– Ай, да что там есть, пару тонн всего.

– Фига, «пару тонн». Может, это… В качестве контрибуции – мешочек какой подгоните?

– А чего вы нас, захватили, что ли?

– Ну можем, да. Но проще пропустить этот акт и сразу перейти к контрибуции!

– Ой, да там, слушай, треска одна да пикша!

– Да ты видел, сколько та треска в магазине стоит?

– Дурак ты. Я на нее смотреть уже не могу, еще в магазин за ней ходить!

– Ну дык что?

– Ну дык давайте мешок, что…

– Боцман, – спрашивает старпом вниз, – мешок дуковский есть с собой?

– Конечно, мы всегда, когда нас будят ночью и вызывают наверх без объяснения причин, берем с собой дуковские мешки. Обязательно.

– Ну так сбегайте быстро. Два возьмите, на всякий случай!

Старпом что-то шепчет минеру, и тот тоже спускается вниз. Наверх поднимается командир.

– О, не спится, тащ командир?

– Да что тут суета какая-то происходит: тем прибыть, тем убыть, то плывем, то стоим… Уснешь тут!

Командир свешивается вниз рядом со старпомом.

– О, так мы добычу захватили? Грабим уже?

– Так это наши рыбаки, тащ командир!

– Которые дерзко нарушают запрет на посещение района? – кричит командир вниз.

– Да вот рыба забывает у вас спрашивать про запреты районов! – не менее дерзко отвечают снизу.

– А могла бы!

– Ага! А ты кто такой?

– А я командир подводной лодки!

– А до того кто был?

– Старпом! Он и сейчас тут. А ты?

– А я – капитан рыболовного траулера!

– Тоже ничего! А принцессы-то у вас есть на борту?

– Какие принцессы?

– Желательно – прекрасные!

– А скока хошь! У нас в кого ни плюнь – все прекрасныя принцессы! Особенно как рыбу надо тралить или порядок наводить!

Боцманская команда внизу уже наладила веревочную грузовую переправу, и сначала на траулер пошли мешки, а потом аккуратно укутанная трехлитровая банка. Банку передали капитану.

– А это что? – показал он наверх на банку. – То, что я думаю?

– Нет, это святая вода из колодца Марии! Прямо из Назарета!

– Так я и думал!

– За рулем не пить! – предупредил командир.

– Ну что вы, что вы! Только попробуем! А пить – нет, не будем!

Два мешка рыбы перекочевали на лодку, следом прибрали концы.

– Ну, отчаливай потихоньку! – махнул командир рукой. – Только в корму мне не иди – в винты засосет еще! Серега, давай, трогай потихоньку.

– Центральный, мостику!

– Есть центральный!

– Левая вперед двадцать, правая вперед десять!

– Есть левая вперед двадцать, правая вперед десять! Работают левая вперед двадцать, правая вперед десять! Прошу разрешения третьей боевой смене завтракать!

– Завтрак третьей боевой смене разрешаю! Обе вперед двадцать!

Коротко рявкнув на прощание рыбаку «Тифоном» (рыбак пискнул в ответ какой-то своей сиренкой), лодка, медленно набирая ход, двинулась дальше в туман – занимать следующий свой полигон.

– А я думал, скучно будет, – уселся на мостике старпом. – А ты гляди, уже и вахта к концу подошла незаметно. Да, минер?

– И не впустую! Ухи теперь хоть свеженькой навернем на обед!

– А с чего ты взял, что это на всех? Может это я для нас с командиром по мешку выпросил, а?

– Ага. «Не верю», как говаривал, бывало, один мой старый знакомый.

– А вы знакомы со Станиславским?

– Наполовину.

– Это как?

– Ну я с ним – да, а он со мной – нет.

– Боцман, ты опять куришь, что ли? Сколько можно уже травить мой молодой организм пассивным курением? А? Молчишь? А где бутерброд, который ты от командира нам нес, кстати? Сожрал уже?

– Не, забыл про него. И не вам, а минеру. Где он, блин… А, вот! Помялся немного…

Снизу высунулась на мостик рука, в которой было что-то бесформенное в пакете:

– Держите там!

– С колбасой был, – минер вертит комок в руках, – и сыр вон… по пакету размазан.

– Дай сюда. – Старпом развернул пакет и выбросил его содержимое за борт. – Тебе, владыка морей Посейдон, приношу я эту жертву!

Пакетик старпом убрал в карман.

– Вот у Посейдона-то радости сейчас будет! – острит минер. – Такой лакомый кусочек: и спиртовой батон тебе, и плавленый сыр из банки со штампом семьдесят второго года, и колбаса «Друг человека»! Представляю, какой там пир сейчас закатят на дне морском!

– А я не про бутерброд, может, а про тебя. Бутерброд – так, прикормка, а сейчас мы с боцманом тебя за борт выкинем.

– Мостик, штурману!

– Есть штурман!

– Для своевременного занятия полигона рекомендую курс триста десять и скорость двенадцать узлов.

– Курс триста десять утверждаю, скорость двенадцать отставить, считай на восемь, пока туман не растает!

– А что там с туманом?

– Клубится уже – сейчас осядет.

А туман и правда уже начал оседать. Похандрив, природа, видимо, подумала: ну и ладно, ну и пусть дальше не ждут от меня милостей, а берут их собственными руками. И начала выкатывать на горизонте солнышко, расцвечивать туман поверху заревом, собирать его в тугие комки и топить в море. День обещал быть погожим.

Гроза

Белые сполохи молний полоскали воздух от края до края моря. Грома сначала не было слышно вовсе, но ночь была такой черной, а море таким бесконечным, что видно было далеко, казалось – до самого горизонта и еще чуточку дальше. И вот оно только что черное шумит внизу и чуть светлее – воздух сверху. А потом слева, будто от самой луны (вернее, того места, где она сейчас должна бы висеть) и до каждого гребня волны на много кабельтовых вперед словно яркая серия вспышек огромного фотоаппарата: на миг, потом снова, уже правее, еще – уже прямо по курсу и уходит вправо, совсем пропадая. Но ненадолго. И повторяется снова. И когда повторяется, кажется, что будто даже дышать тяжелее и не только воздух вдыхаешь, но и вот этот свет – сухой и холодный. А потом пришел и гром: сначала тихим недовольным ворчанием издалека, но чем ближе к грозе, тем громче, настойчивее и ниже, пока не начал кататься огромными валунами прямо над головами.

– Прямо ух, да? – сверил свои ощущения вахтенный штурман на мостике.

Говорить не хотелось. Тут такое вокруг, что как ты ни строй из себя героя, а все равно выглядеть будешь не страшнее комарика. И даже без фонарика.

– Ну норм так, – откашлялся старпом, – хотя бывало и поухтее, конечно.

– Прямо в грозу идем? – крикнул снизу рулевой.

– Прямее не бывает, – подтвердил штурман, – аккурат в самый ее центр!

Молнии уже стали различимы – не сполохами, а ломаными линиями молочного цвета втыкались в море и будто плясали на нем, и не слева-направо, а сразу везде спереди, куда хватало глаз.

– Того бы… – как бы подумал вслух рулевой. – Нырнуть бы, что ли, нет?

Издалека уже шумел дождь. По звуку пока еще было непонятно, лил он сплошным потоком или моросил бесконечной мелочью.

– Да что вам нырнуть бы только, а? – Старпом вздохнул. – Как кроты, чесслово, лишь бы в норку забиться.

– А чо такова-та? – не понял рулевой.

– Да ничо! Моряки же мы или где? Давайте же вон как настоящие – девятый вал, все вот это вот! Хлебанем!

– А так игрушечные будем, если нырнем? – не унимался рулевой.

– Тем более и командир добро давал, если что, – поддержал рулевого штурман.

Говорить все время уже не получалось – приходилось делать паузы на гром, потому что за ним не было слышно не то что слов, но и собственных мыслей. Усилился ветер – задул прямо из грозы холодом и сыростью.

– Угу. Проголосуйте еще, ну. И на вид мне поставьте.

Старпом наклонился к переговорному:

– КП[5] один-пять, мостику.

– Есть КП один-пять.

– Антоныч, что там с запасом ВВД?

– Молотим изо всех сил. Восемьдесят процентов.

– Сколько компрессоров?

– Два больших и два маленьких.

– А еще два больших запустить можем?

– Если родина прикажет, то да. А так – не очень желательно.

– Часа два до полного запаса?

– Не меньше. А что случилось?

– Ну поднимись на минутку.

– Есть, бегу!

Было уже понятно, что дождь шел сплошным потоком – и слышно и видно, когда молнии. Еще сильнее похолодало.

– Ух ты, ничего себе тут у вас! Красота-то какая! Ребята, – вахтенный инженер-механик закурил, – да вы же как настоящие моряки прямо тут! Не то что мы там, ну! Прошу разрешения закурить!

– Во-о-о-от! – Старпом назидательно поднял палец. – Видите! Слушайтесь старших, всегда вам говорю! Ноют, Антоныч, про погрузиться, трусишки зайки серенькие!

– Ну, при восьмидесяти процентах можно, что. Командирская группа полная. Так что смотрите сами, но я бы – не-е-е-ет, что вы! Это же ух у вас тут! А у нас там что? Сухо, тепло, светло и уютно: тьфу, а не боевой корабль! А тут-то вон оно: красота и буйство во всей своей силе! Я такое только в телевизоре и видел. А вам везет, да. Не то что нам. Ну так я пошел, ладно, а то как там без меня крейсер, сами понимаете. Да и зябко у вас тут как-то.

– А где мой вахтенный офицер? Не видал там? А то я как послал его отсеки осмотреть, так он уже до Гренландии дошел небось!

– Сейчас взбодрим его, не смейте сомневаться! Как штык будет!

– Антоныч! – крикнул уже в рубочный люк рулевой. – А это не опасно? Гроза же!

– Не ссы! Мы же резиновые!

Пока еще не сильно, но уже заметно и настойчиво начало качать: лодка сначала зарывалась носом в волну, потом медленно взбиралась на нее и ухала снова вниз. Если бы не огромный размер корабля, то было бы уже весело и внутри его.

– А что у вас тут? – Наверх выскочил вахтенный офицер. – Я же уходил – нормально все было!

– А ты еще через два дня вернулся бы, так глядишь и к пирсу уже швартовались бы! Где был-то, а? С ужина пробу снимал?

– Да как? Когда бы? Все отсеки толком обойти не успел, ВИМ[6] кричит: потеряли вы меня! Так а что мы, погружаться будем?

– Еще один!

– Мы уж как только ни намекали, – вздохнул штурман, – но, видимо, нет! Будем как настоящие моряки!

По ракетной палубе забарабанило шумно и радостно, а потом миг – и накрыло мостик. Штурман что-то проорал, пока вахтенный офицер со старпомом кутались в капюшоны.

– Чего говоришь? – крикнул старпом.

Заряд грома промолчали – было не перекричать.

– Говорю, трюмных бы наших послать, – и штурман ткнул рукой в небо, – ничего себе там у них течь!

Молнии плясали уже вокруг корабля, и тень его, огромная и чернее черного, неровным контуром металась по морю то слева, то справа по борту.

– Красота-то какая, – прошептал рулевой, но железную рукоятку руля на всякий случай отпустил.

– Иди вниз! – крикнул старпом штурману. – Чего ты тут будешь? Толку с тебя, промокнешь только!

Штурман сделал вид, что не услышал. Вода, потоками падая с неба, не успевала уходить с мостика и металась, заливаясь в ботинки, а та, что не металась по «рыбинам» мостика, а летела сверху, порывами ветра задувалась под капюшоны, в рукава, в нос и глаза. Но в одном старпом оказался прав – было страшно красиво. Но только ничего не видно.

– Не кочегары мы, не плотники! – проорал снизу рулевой.

Килевая качка ощутимо усилилась. Нос уже не лениво, а довольно резво скакал по волне, и внутри уже почувствовали, но пока еще не сильно: за тазиками никто не побежал, а так – только уютнее уселись в креслицах под мерное покачивание.

Дождь лил не как из ведра, а как из нормальной такой бездонной бочки – голов было не поднять. Старпом, вахтенный офицер и штурман вцепились кто во что мог, чтоб не повыбивать ненароком зубы от качки, и смирились с тем, что все на них: шапки, куртки, перчатки, штаны и ботинки стало мокрым насквозь, и хотя одежда еще держала тепло, но вот-вот их уже начнет и колотить от холода.

– Говорил вам, – крикнул старпом, – давайте под воду! Так нет же, романтики им подавай, мореманы хреновы!

– Да, зря вас не послушались, ага! – согласился штурман. – Зато вон вокруг: девятый вал на девятом валу сидит и девятым валом погоняет – все как мы хотели! Кр-р-р-расота-а-а-а!

– И мать ее! – добавил вахтенный офицер.

Штормило-то на самом деле не то чтобы уж до девятых валов, но подводная лодка, как ни крути, – не надводный корабль и наверху не совсем блещет грацией в свободном движении. Нет, на спокойной воде-то – да, но при волнении корпус, предназначенный для движения под водой, ведет себя ровно как железная бочка. Видели когда-нибудь железную бочку на волне? Ну вот.

– БИП – мостику! Горизонт и воздух?

– Горизонт и воздух чист!

– Есть, БИП!

– Центральный мостику, записать в вахтенный журнал: видимость ноль, начал подачу туманных сигналов!

– Есть мостик. Записано в вахтенный журнал видимость ноль, начата подача туманных сигналов.

Казалось бы куда, но дождь пошел еще сильнее, и теперь стало понятно, почему чаще говорят, что он идет, а не течет или падает, или еще чего: он именно шел – степенно, основательно, никуда не торопясь. Зато ветер почти затих, и хоть от этого никому не было легче, но все-таки!

– …до трусов! – долетел обрывок фразы штурмана.

– Кто о чем, слышь, а он все о бабах! – хохотнул старпом.

– Где бабы? – не понял штурман. – Я про свои трусы. Вот именно, говорю, что до них и промок!

– А, ты про свои. Ну, про твои нам не больно-то и интересно.

Гром уже почти не прекращался, и казалось, что раньше молний возникал, но нет – это еще от прошлых прогрохотать не успел, а новый за ним уже в очереди стоит.

– Как они… ну… на деревянных-то, да? – крикнул старпом штурману. – Представляешь?

– Абсолютно! Абсолютно нет! И без гирокомпаса, без системы навигации, вот как сейчас определить, где мы, если небо от моря не отличить даже, а? А где мы будем через полчаса? А через день?

– Ты меня не пугай!

– Да нет, мы-то определим, а вот они? Ну вот мы викинги, например, да?

– Да! – крикнул вахтенный офицер. – Гребем грабить Нортумбрию!

– А где она, эта самая Нортумбрия, даже толком и не знаем! Только наш ярл был там восемь лет назад, он дорогу помнит! Ебать навигация! Ну, вышли из своих фьордов, налево свернули и хуярим. По ложке оловянной сторону света определяем. По ложке!

– И по ярлу!

– Это непременно! Куда сворачивать, о наш господин? – спросил штурман у старпома.

Старпом важно надул щеки, расправил несуществующие усы и бороду и хмуро посмотрел вокруг.

– Туда! – ткнул он пальцем в горизонт. – Чую, уже нортумбриянским духом пахнет!

– И вот, – продолжил штурман, – гребут, гребут, гребут, гребут, ярл все чует и чует, последняя коза, или кто там у них, съедена, ложка север показывает, и хуяк – земля, земля! А там индейцы на берегу стоят, и такие: здрасьте, забор покрасьте.

– А викинги, ну то есть мы, говорят: привет, англичашки, а чот вы одеты так странно, карнавал у вас какой? Или нас опять рады видеть?

– А те им – да вы опять грибов объелись, штоле, наркоманы хреновы! Какие в жопу англичашки, если мы индейцы и нас вообще еще не открыли даже? Тьфу на вас!

– Говорите громче, мне не слышно! – крикнул снизу рулевой. – Куда поворачивать-то, я не понял?

А дождь уже уходил на корму – отчаянная гроза, как и любая другая отчаянная вещь в человеческой жизни, оказалась хоть и сильной, но короткой. Только что она походила на конец света, а уже ушла за корму и сполохи молний плясали теперь там, и гром приходил издалека, только не спереди, а сзади. А спереди, если не смотреть назад, только отсветы на море, которое чернее черного и волнуется, но уже меньше и воздух не обжигает белым светом, а сырой и свежий, будто вымытый. Старпом, штурман и вахтенный офицер отжимали шапки, перчатки, шарфы и выливали воду из капюшонов. Рулевой принялся насвистывать: скоро конец вахты и можно, заглотив пару бутербродов, укутаться в колючее одеялко на несколько часов – чем не романтика?

– А хорошо у вас, у подводников! – На следующей вахте в центральном старпом сидел в водолазном свитере и, заполняя вахтенный журнал, непрерывно сморкался.

– А я вам говорил вчера, – подтвердил вахтенный инженер-механик, – только скучно, да?

– Не знаю, не знаю, мне так очень весело сейчас. Штурман!

Из штурманской выглянул вахтенный штурман в водолазном свитере и с носовым платком в руках.

– Время занятия полигона?

– Через сорок две минуты на данном курсе!

– Отлично!

Скрипнула кремальера, и в центральный, следом за бодро проскочившим командиром, заполз вахтенный офицер в водолазном свитере и с носовым платком в руке. Командир стоял сбоку и с интересом наблюдал, как тот кряхтит, постанывает и булькает, а потом даже пожалел его потрепанный вид и сказал: да что ты, что ты, проходи так, я сам переборку задраю. После обернулся, посмотрел на старпома со слезящимися глазами и красным носом, на штурмана с таким же понурым видом и хмыкнул. Уселся в кресло, взял суточный план, посмотрел в него.

– А что у нас тут происходит? День водолазных свитеров объявлен по плану? Карнавал?

– Ну… как бы нет, но вот, – доложил ему старпом, – чот мы приболели.

– Всей сменой?

– Кроме механиков! – доложил вахтенный инженер-механик. – Механики ответственные же и полностью в строю!

– Гад, – резюмировал старпом, – сам же и подзуживал!

– Так а что было-то? Расскажете?

– Гроза! – рассказал старпом.

– И вы…

– Решили вас не будить, тащ командир, дать вам поспать, двое суток вы же почти и нет совсем, и вот мы в надводном, как настоящие моряки, перестояли!

– Молодцы какие! И как оно?

– Что оно?

– Настоящими моряками быть?

– Красиво, тащ командир, аж дух захватывает! Гроза, знаете, такая, как у классиков! Мощь природы во всей ее невыносимой красоте!

– Угу. К доктору ходили?

– Ага. Посмеялся и доктор. Тоже, как механики, не понял нашего отторжения уюта внутри подводной лодки. А зато, знаете, мы же как викинги почти: болтает, шатает, заливает, ни зги не видно, а плывем куда-то! Романтика!

– Как викинги?

– Как они, да. Чуть к индейцам не приплыли! Хорошо, что гроза быстро кончилась!

– Повезло, да.

– Нам?

– Индейцам. Интенданта мне вызовите – сейчас лечить вас будем народными средствами!

– Чаем?

– Я бы шпицрутенами, конечно, но давайте начнем с чая, а там и посмотрим. Викинги, еб вашу мать! Нет, ну нормально – всю смену мне обезглавили, считай!

– Да мы нормально, тащ командир, в строю!

– Как настоящие моряки?

– Как они самые, да! И все нам нипочем! Несмотря на! Жди нас, тучная Нортумбрия!

– Да ладно? Вот до такой прямо степени?

– Я не при делах! – подал голос рулевой. – Они меня заставили!

– А ты чего, – проходя в штурманскую, командир пнул кресло вахтенного БИПа, – без свитера?

– А я, – вахтенный БИПа потянулся, – не настоящий моряк. Я, знаете, с детства понял, что хочу быть подводником. Вот вы в детстве кораблики пускали?

– А ты с кем разговариваешь? – уточнил старпом. – Командир-то в штурманской.

– Ну, с вами, значит, со всеми остальными. Ну так? Пускали?

– Кого?

– Ну, кораблики?

– А то как же у нас детство, по-твоему прошло? Мимо нас, что ли?

– Ну так вот. И я тоже же пускал, но всегда сажал внутрь экипаж. Ну там жучков каких наловлю или, на худой конец, из щепок настрогаю. И заметил, что те, которые сверху, всегда мокрые, а некоторые и вовсе выглядят охуевшими, а те, которые в щелку какую забьются, тем все нипочем.

– И что ты?

– И я сначала думал ну как так-то: и моряком мне быть охота, я же с детства сразу на пожарных или там космонавтов не разменивался, я сразу, как родился, так моряком и захотел стать, а вот таким вот мокрым и охуевшим быть как-то и не очень охота… А потом узнал про подводные лодки и понял – вот же оно, самое мое. Ты вроде и моряк, но вроде и не всегда охуевший.

– Это на подводной-то лодке и не всегда охуевший?

– Согласен. Тут я не все предусмотрел, но в детстве эти рассуждения казались мне логичными, поймите! Потом, конечно, амфора моей логики треснула и я узнал, что охуевшим можно быть не только от того, что мокрый, и вообще мокрым быть не самое плохое, в отличие от охуевшего. Вот поэтому-то я и не в свитере, товарищ командир!

– А? – Командир шел из штурманской обратно. – Ты о чем?

– Ну про свитер водолазный вы спрашивали.

– Я спрашивал?

– Ну да.

– Ну так надень! Что ты как белая ворона или механик. Видишь же, что люксы все в свитерах!

– Так я и не простывал же, тащ командир! Я наверх ни ногой же вчера, что вы! Гроза же!

– А мы всплываем через десять минут, вдруг тебе повезет и опять гроза! Сможешь, так сказать, догнать своих-то!

– А вы откуда знаете, что гроза? – Вахтенному инженер-механику стало обидно, что разговаривают так долго и все без него.

– А я чувствую, я же старый морской волк!

Командир шутил: просто связисты, перед погружением позавчера, прогноз погоды на неделю получили. Но все знали, что он шутит: много самых разнообразных чувств можно чувствовать на подводной лодке, но вот уж погоду наверху – точно нет.

Можно чувствовать, например, усталость, голод, страх, неуверенность, сомнения выключил ли ты, уходя, утюг в квартире, и рассуждать: весь там Заозерск от этого сгорел или только половина его? А достаточно ли еды ты оставил коту? А, нет же кота – ну вот и чудненько, хоть об этом можно не думать. Еще можно чувствовать, например, любовь. Скучать тоже можно, даже тосковать не запрещается, но погоду наверху – вот уж увольте. Хоть бы там даже и Армагеддон, но если ты на глубине более ста метров и, мало того, подо льдом, то и Армагеддон не сильно будет волновать твои чувства. Впрочем, и вопрос о том, настоящий ты моряк или нет, – тоже.

Колодец

– Кастет, – начал разговор Шура, усаживаясь Косте на колени, – ну что ты там, получил ли свои пайковые?

– Так, Шуруп, не елозь своей костлявой жопой по моим нежным коленкам! Сел и сиди тихонько. Ну получил, да. А что?

– А займи-ка мне, брат, рублей этак пятьсот!

– Так ты же мне не отдашь, зачем ты называешь это словом «займи»?

– Да почему же не отдам, вполне может быть, что и отдам.

– Ну, прошлые-то не отдал.

– Ну а эти отдам! Нет, ну, скорее всего, тоже не отдам, но вдруг возьму – да и отдам!

– Надо подумать. Так ты прямо аргументируешь, что сразу тебе отказать и не получается. А тебе зачем?

– А у матушки день рождения. Хочу ей икры красной послать да шоколада. И вот кто бы мог подумать, но икра с шоколадом у меня есть, а денег на открытку и послать нету.

– Дело серьезное!

– Ну дык. Не подумал же ты, что я прошу у тебя деньги для собственной корысти!

– Да как такое возможно! Что ты потяжелел-то так резко? Э!

– Да это штурман на меня навалился!

– Это не я навалился, – обернулся штурман, – а кунг завернул. На тещин язык забираемся.

О, черт, я же вам мизансцену забыл выстроить! Вот уж беда с нами, начинающими рассказчиками: у нас-то все в голове стройными рядами стоит да руками машет, и оттого мы думаем, что и читатели так же воспринимают окружающий нас мир, а не просто буквы читают.

На дивизию для доставки личного состава домой даже в лучшие ее времена подавали два так называемых, «кунга» (грузовой автомобиль с будкой для людей), и если в них располагаться как положено, то вмещали они тридцать два человека, а куда остальным ста тогда деваться (а им же тоже домой хочется), то никого не волновало. Если «как положено» и набить остальную будку людьми стоя – то сорок пять, а если в два яруса, с посадкой друг другу на колени, то умудрялись утрамбовываться до шестидесяти четырех, и все равно не помещались, но на крышу водители не пускали. И, как ни крути, остальным приходилось идти пешком, но шестьдесят четыре выглядело при этом намного справедливее, чем сорок пять.

– А ты все равно не наваливайся! – принялся поучать штурмана Костик. – Вон, за трюмного хлястик хватайся!

– Да он у него маленький и хлипкий, оторву еще!

Трюмный не слышал, о чем речь, но не огрызнуться не мог и, просунув голову себе в подмышку, выдал:

– Да мой маленький тебе в рот не влезет!

– Видали? – спросил штурман. – Дикий народ, дети казематов, мазуты, ветоши и перегретого пара, а не терпят грубого к себе отношения, изнежившись на наших выях! А вы говорите – за хлястик!

«Тещиным языком» назывался длинный, извилистый участок дороги, который полого шел на подъем, и перегруженные машины зимой преодолевали его натужно, с трудом, едва не валясь в кюветы.

– Мне, понимаешь, и самому этих денег может не хватить, вот что я скажу тебе, Шуруп. Так-то денег мне не жалко, зачем они мне, но надо же свести концы с концами!

– А что у тебя не сводится?

– Ну давай считать.

– Давай.

– Смотри, во-первых, хочу себе шинель новую справить.

– Зачем? Твоя же еще довольно новая, ей всего сколько, лет шесть?

– Э нет, брат, это не моя. Свою я в том году решил просушить на УРМ[7], когда начхим с него крышку снял и сигареты там сушил, повесил сверху, забыл, вспомнил – дыра. Начхим мне свою запасную тогда выдал, а она не его, а прошлого начхима, а у того откуда взялась, то уже никто не помнит. Она вон протертая уже вся, нитки на локтях белеют, что стыдно и позорно, сам понимаешь.

– А получить готовую на складе?

– Если бы на складе даже и были шинели, а не одни пуговицы и шнурки, то я тебе Газманов, что ли, в таком позорище ходить? Я нормальную хочу, взрослую, а не модельерскую! Сукно у меня есть…

– Обращайся еще, – хмыкнул штурман.

– Не вопрос. А вот за пошив заплатить надо чем-то, кроме обещаний.

– Логично. На шинель откладываем. Во-вторых?

– Во-вторых, надо в прокат деньги за холодильник отнести.

– Зачем?

– Ну, для разнообразия, хоть сколько-то. Дальше. За квартиру заплатить…

– Что-то много разнообразий за раз – нет?

– …хотелось бы в этом месяце, но, пожалуй, нет. Олегу должен, надо бы отдать, но можно и не отдавать, в принципе.

– Не, Олегу надо отдать, у него же жена вот-вот рожать будет!

– Верно, а я чуть не забыл. Вот, значит, Олегу отдам, получается, а Владу и Шовкату пока нет. Фуражку мне из Севастополя Петя привез, парадную, надо бы рассчитаться.

– Все нормально, братан, – похлопал Костю по плечу Петя, – мне не горит!

– О, норм, значит остаются деньги на видеомагнитофон и на обмыть!

– Ну и что там мои пятьсот рублей?

– В видеомагнитофоне.

– Ну можно же попроще чего взять, правильно?

– Попроще-то у меня есть, хотелось с четырьмя головками!

– Кастет, ну зачем он тебе с четырьмя головками?

– Ну паузу видал как он держит? Даже картинка не дрожит!

– Это уже сибаритство какое-то, нет?

– Могу себе позволить, – офицер я морской или тварь дрожащая?

– Офицер, конечно! А у нас, офицеров, как – сам погибай, а товарищу пятьсот рублей занимай!

– И это верно! Как все сложно в жизни, а!

Грузовик наконец влез на ровную бетонку – последний кусок дороги до поселка. Вон справа остатки рельсов, после них заправка, а там уже и две девятиэтажки на въезде в поселок – улица Колышкина и первая остановка, напротив гостиницы-кафе-ресторана «Северное сияние».

Друзья вытряхнулись из будки, ощупали пуговицы-хлястики (все ли на месте) и закурили, наблюдая, как заведующая этим самым сиянием, тетя Маша, меняла на крыльце табличку «Горячие обеды!» на «Свежее пиво!», превращая кафе в ресторан.

– Теть Маш! – крикнул Костя. – А пиво-то какое? Кольское?

– Нет, блядь, чешское! Прямо из Будапешта вечерним фаэтоном прибыло!

– Так Будапешт же в Венгрии!

– Как будто это имеет какое-то значение!

И тетя Маша, запахнув дубленку, хотела удалиться, гордо подняв голову, но, поскользнувшись, чуть не упала, отчего разозлилась, плюнула на крыльцо и громко лязгнула дверью.

– Может по пиву? – предложил Костя.

– Кто приглашает, тот и угощает? – уточнил Шура.

– Есессно! Кто мы такие, чтоб традиции нарушать?

По причине раннего времени в зале ресторана было пусто, и Шура с Костей успели занять свое любимое место в углу, откуда всех было хорошо видно, а пальма (на самом деле никто не знал, что это за растение или животное, но называли его «пальмой») закрывала столик от взглядов извне, что создавало уют и располагало к неспешным, вдумчивым посиделкам.

– Интересно, – спросил Костя у официантки, – а ты что-нибудь делаешь не жуя жвачку?

– Хочешь проверить? – уточнила официантка.

– Пока нет, я же еще трезв.

– Хам. Что заказывать будете?

– Пиво, пока оно у вас свежее.

– Хм. Ну ладно. Орехов к пиву?

– Так у вас же нет орехов в меню.

– Здравствуйте, а вот же – арахис жареный.

– Шура, как люди живут без образования, ты понимаешь?

– Замечательно, я думаю. Кругом чудеса и арахис – орех.

– Арахис, милочка, – продолжил Костя, – не орех, а бобовая культура.

– Типа гороха или фасоли, – добавил Шура, видя, что официантка плохо понимает. – Ну принеси пачку, ладно, есть-то хочется.

Пиво, конечно, было свежим, но не прямо сейчас, а когда-то.

– Надо же, и здесь врут! Тетя Маша, ну какое же оно свежее, а?

– Что вы орете как потерпевшие? – к столику подошла тетя Маша. – Срок годности не вышел – значит, свежее, а других табличек у меня все равно нет.

– Ну это же натуральный обман!

– Натуральнее не бывает! Как и все у нас! Ладно, никому не говорите, гурманы, сюда за пивом все равно только догоняться приходят, у меня макароны по-флотски с обеда остались, могу разогреть в качестве компенсации.

– Пойдет! Только как же мы флотскую еду и без флотских напитков будем, да, Шуруп?

Шура с готовностью закивал.

– Так что вам, водочки?

– Фи такое предлагать! Коньяку несите!

Коньяк был старый, но в отличие от пива от этого казался только вкуснее и выпился быстро, запустив этим самым вечную дилемму с равновесием закуски и выпивки: по полтарелки макарон еще есть, а вот запивать уже нечем. Пришлось взять еще бутылочку. А потом в ресторан пришел штурман с очередной своей «любовью на веки вечные», предложили рюмку и ему – он категорически отказался («Вы что, не видите, что я с дамой!»), но выпил. Потом еще два раза подходил и в итоге перебрался к ним за столик совсем. Подсела и его дама – пришлось заказать ей шампанского. Но когда его только откупорили, дама сказала: пожалуй, разве что бокальчик. А потом переключилась на коньяк, что довольно логично: для придания себе изысканного и аристократического вида бокала шампанского хватает с избытком, а коньяк-то вкуснее, о чем знает любая дама. Просто не каждая решится в этом признаться вслух.

А потом кончились макароны, но остался коньяк, и пришлось брать закуску: мясную нарезку, заливное («А заливное из языка или из рыбы?» «Ну из какого языка? Война-то давно уже кончилась, откуда языки?»), котлеты «по-киевски», шоколад даме и минералку штурману (он считал почему-то, что, запивая коньяк боржомом, выглядит отчаяннее, чем есть на самом деле – что там в голове у человека было?), а также всякую мелочь типа салатов, рулетов, яиц-пашот (так назывались варенные вкрутую яйца с каплей майонеза сверху, отчего – не знаю, видимо, для солидности), разогретое сливочное масло в розетках для багетов, но без багетов, потому что багетов тут отродясь и не бывало, так что вот вам просто хлеб и мажьте на него, а то ишь ты – бояре тут выискались.

А потом опять (ну вы уже поняли) кончился коньяк, а закуски осталось почти все, что было. И чуть позже, когда кончился коньяк совсем и уже в ресторане, несли водку, а закуска кончаться перестала: дама как ни старалась, но больше половины съесть не смогла, хотя к ней подсели подруги и тоже помогали.

Ну и раз столько подруг и самих моряков уже шестеро (добавились минер, связист и разведчик), то пришлось, само собой, и танцевать. Вот на танцах-то у Шуры аварийная защита и упала.

А когда Шура проснулся, везде была хмарь и что-то мешало ему встать с кровати. За окном хмарь была вполне понятная – в то время, когда на всей остальной части страны еще осень, здесь уже зима, но пока не всамделишная: солнце еще зачем-то иногда делает серый свет на пару часов в сутки, и от этого хмуро и на улице, и в настроении. Глаза Шуры были лишь слегка приотрыты – сильно не мог, свет, даже такой серый, был не рад Шуриным глазам и нещадно на них давил. Квартира была Шурина (и это уже было хорошо) – Шура узнал ее по дизайнерскому (как сказали бы сейчас) светильнику на потолке, сделанному им собственноручно из бутылки какого-то грузинского вина (у Кости светильник был почти такой же, но бутылка другой формы, и донышко обрезано повыше), и квартирная хмарь давно Шуру не удивляла. К так себе обоям он уже привык, так себе коврик на полу вообще не замечал, шторы неизвестного науке цвета, которые колыхались на окне от сквозняков, давно его уже не колыхали, и он даже научился находить некоторый особый уют в этой своей неустроенности быта. «Я же воин, – любил говорить Шура, – седло и колчан со стрелами – вот весь мой уют! А то обрастут стиральными машинами, женами, детьми и котами, а как в море пойти, так плачут, что твои Ярославны: сходи, Шурочка, за нас в море, ты же что, а мы что – видишь же, как оно все у нас?!»

Самым, пожалуй, интересным местом в квартире у Шуры был туалет: он туда вывешивал в рамочках все свои грамоты и поощрения, отчего туалет напоминал махонький такой музей достижений отдельно взятого человека, которые самому этому человеку, по-видимому, мало интересны.

Проведя внутреннее тестирование организма и осмотревшись, Шура понял, что встать ему трудно из-за необычайно тяжелой головы и какого-то груза под одеялом на правой руке. «Я как в колодце», – подумал Шура и тут же удивился, что это за такие колодцы всплывают у него в памяти вместо того, чтоб всплыть чему-нибудь из вчера.

«Только бы не Кастет, только бы не Кастет!» – прошептал Шура трижды, аккуратненько поднял краюшек одеяла и облегченно выдохнул: под одеялом на его руке лежал вовсе не Костя, а вполне себе даже девушка. Приподнявшись на локте, Шура определил, что руку отгрызать не придется: даже с расслабленным лицом и губами, расплющенными по подушке, девушка была очень даже ничего себе (за что Шура себя вслух похвалил), ее вид не портили даже слюни, стекавшие на подушку, и от нее пахло теплом, что было только в плюс. И да, это была именно та девушка, с которой вчера пришел штурман и которую он называл «дорогой», «любимой», «колодцем души моей» и «незабвенным светом в моей серой до сих пор судьбе». А, так вот откуда колодец всплыл, что ли?

«Ну не повезло штурману, что!» – подумал Шура, аккуратно вытаскивая руку из-под Светы… или… Лены… или… как ее там… Блин, вот это, конечно, косяк: Шура помнил, что с штурманом они точно не дрались, хотя драться вообще собирались, но не нашли с кем, потому что новых лиц в поселке не бывает. А если и бывают, то только в конце лета, но то дети, в смысле – лейтенанты, и о чем там с ними драться? То ли дело раньше раздолье было, когда стройбат иногда появлялся! Помнил также Шура, что музыкантам они заказывали «Отель Калифорния» – шесть раз, «Леди ин рэд» – восемь раз и «Ванинский порт» – раза четыре. Но вот как зовут девушку – хоть убей было не вспомнить!

Усевшись, Шура понял, что ему срочно нужен кофе, – вот эти вот мысли «лучше бы я умер вчера» никогда Шуру не посещали. Подумаешь, перебрал вчера, жизнь-то все равно прекрасна: сейчас кофейку, потом жирненького супчика, и все, считай, как новый! От чего тут умирать?

Кофе уже начинал булькать во второй раз (а по Шуриному методу довести кофе до состояния почти кипения следовало не менее шести), когда в кухню проникла простыня с девушкой.

– Вкусно пахнет как! На меня-то варишь, Саша?

– Варю, конечно… э… дорогая!

– Забыл как меня звать? Тьфу на тебя, козлина, я в душ.

В дверь постучали, и это был кто-то из своих: чужие обычно звонили и Шура тогда двери не открывал – ничего хорошего от чужих он не ждал, и зачем тогда их впускать?

– Здорова, Шуруп!

– Здорова, Кастет! Что-то ты какой-то серенький, хы!

– На себя посмотри, чучело! Давай кофе наливай! О, здрасьте! – Это Костя решил было зайти в ванную помыть руки. – Ладно, я на кухне руки помою! Нет, ну могу, в принципе, и здесь! А спинку потереть не надо? А животик? Ну ладно, ладно, все, я понял.

Пока дошли до середины чашек, пили молча – наслаждались.

– Ты куда с утра пораньше – в ателье? – первым заговорил Шура.

– В какое ателье?

– Ну какое, какое – шинель в котором себе шить будешь.

– Ай, слушай, да нормальная у меня шинель, что мне в ней – по Красной площади гулять?

– Что… вообще все? Да ладно, у штурмана же тоже деньги были!

– Не, ну не совсем все, четыреста рублей осталось. Вот – тебе принес.

– Блин, как так-то? Зашли же только пивка попить!

– Ну как-то так. Да ну, хорошо же посидели, да? А некоторые и не только посидели, я смотрю. – Костя подмигнул Шуре. – А штурман-то вчера, когда я домой его нес, все сокрушался, куда свет очей его пропал, ну не с тобой же она ушла, ты же уже и не мог!

– Еще как мог! – В кухню зашла почти одетая свет очей штурмана. – Где мой кофе?

– Садись вот, сейчас подогрею.

– О, деньги! Мне, что ли? Вы охуели, что ли? А что так мало?

– Да не, у мамы Шурика день рождения, собираем ей на открытку и посылку.

– Собрали?

– Не-а, сто рублей не хватает.

– А вчера-то, а вчера-то! Только что в форточку не швыряли!

– Можем себе позволить потому что!

– Да кто бы спорил, только не я! Счас, ждать тут, кофе мой не пить!

Девушка вышла в комнату, где-то там покопалась, чем-то там пошуршала и вернулась обратно.

– Вот, держите, – хлопнула она на стол сторублевку, – гусары, бля! Не для вас – для мамы! И чтоб никому не говорили!

– Да что ты… дорогая…

– Таня. Меня зовут Таня, запомни, Саша!

– Ты не обижайся, Таня, я не специально, просто мозг вчера ну вот совсем не работал!

– Зато все остальное работало, – Таня подмигнула Шуре, – думала, своими ногами не уйду от тебя, ирод! Так что мне после такого сто рублей жалко, что ли? Хотя, мальчики, хочу вам сказать, что какие-то странные чувства у меня сейчас: я первый раз в жизни заплатила за секс и мне это даже понравилось! Что, завтраком-то покормите девушку?

– Да прям там заплатила! Сто рублей-то всего! А рассказов-то чуть не на штуку! Омлет будешь?

– А просто яичницу?

– Из яичного порошка? Ну… можешь называть это яичницей, если тебе охота.

– Оспадебожемой, говорила мне мама…

– Что говорила?

– Да что только ни говорила – и все в точку! Давай свой омлет!

– Что значит давай? Становись да жарь, женщина!

В дверь позвонили – два раза коротко и раз протяжно. Означало это, что человек считает себя своим, раз звонит каким-то кодом, но ни разу тут еще не был, раз не стучит.

– Никого нет дома! – крикнул Шура.

– Ну дык мне под дверь ссать, что ли? – крикнул в ответ из-за двери штурман. Пришлось впускать.

– Таня! – удивился штурман.

– Ваня! – почти и не удивилась Таня.

– Ну как так-то, Таня! Я же вчера даже жениться на тебе обещал!

– Ну так женись, что сейчас-то мешает? Я и до того не девочкой была. А кроме того, ты обещал жениться и официантке, и тете Маше.

– Тете Маше я всегда обещаю – это традиция такая! Официантке – шутил, а тебе – серьезно. Эх, налейте хоть кофе, раз женитьба сорвалась!

– Слабак! – фыркнула Таня.

– А ты чо пришел-то вообще? – стало неудобно Шуре.

– Да, кстати, чо я пришел-то вообще: а что вчера было-то? И где мои деньги? И как ты у меня телку-то отбил, если я красивше тебя и штурман, а ты – сраный ракетчик?

– Э, что за слова при даме? – возмутилась Таня.

– Ты про «ракетчик»?

– Я про «телку». Я, на секундочку, дама. Будьте уж так добры со всем уважением!

– А разве «телка» – это неуважительно? Ты что, Таня? Это же восхищенно! – Штурман удивленно посмотрел на Шуру с Костей.

Те пожали плечами, мол, да всегда так называем и ни разу не неуважали.

– О, – заметил штурман деньги (и что удивительно – не сразу), – на опохмел скидываемся?

– Бери выше! – Таня активно взбивала яичный порошок, сухое молоко и воду. – у Сашиной мамы день рождения – на подарок ей!

– Ах, вот как далеко у вас уже зашло! – Штурман ревновал, но от колышущейся Таниной груди оторвать взгляда не смог, как ни старался. – Быстрая же нынче молодежь пошла! Что решили дарить?

– Ну, у меня икра есть и шоколад. Вот открытку с ящиком куплю и пошлю.

– Маловато будет! У меня еще вобла есть, зайдем ко мне и возьмем! – скомандовал штурман. – Костя, что у тебя?

– Четыреста рублей!

– Таня?

– Сто рублей! Но это идея – у меня платок есть, с этикеткой еще, ни разу не надевала, зайдем и ко мне! Так, собирайтесь, сутулые, через пять минут омлет и вперед! Расселись тут, как на совете в Филях!

* * *

«Здравствуй, сыночек! Посылку твою получила прямо накануне дня своего рождения и так обрадовалась, что чуть не забыла открыть! Какой ты у меня умница, мой любимый морячок, что не забываешь свою маму! Спасибо тебе огромное за поздравления и за все-все, что ты мне прислал! Боже – икра! Если б не ты, то только из далекого детства помнила бы я ее вкус, а тут столько банок сразу! А теперь к серьезным вопросам.

Александр. Отчего вы так редко пишете своей матери? Есть у вас совесть или нет совсем уже? И вот это – «о чем мне писать, вокруг все одно и то же и ничего не происходит» – чтоб я больше не слышала! Пиши обо всем: какая там у вас погода, почем булка хлеба и как твое здоровье. О здоровье пиши подробно, начиная с волос и заканчивая ногтями на пальцах ног, а то ишь ты – открытку он матери прислал! Открытку! И чьим это почерком она написана? Он явно женский – ты что, женился без моего благословения? Хоть фотографию пришли. Платок шикарный, кстати, да. Уж и не знаю, откуда у тебя вдруг появился вкус к таким вещам, но тронута прямо, и это так мило, что ты, обычно такой (прости уж меня) чурбан в чувствах и эмоциях, прислал мамочке платок! Так тобой горжусь и теперь еще больше!

Так, Александр Игоревич, отчего вы купили открытку из уцененных? Да, несмотря на то что вы тщательно все стерли, я по оттискам увидела – почему молчишь и не говоришь, что у тебя нет денег? Мы же с тобой договаривались! Весь в своего отца, ну такой же вот точно носорог! На днях вышлю тебе не очень много, но тут и бабушка передала, и у меня кое-что скопилось, и не смей мне слать их обратно! Я, знаешь, не посмотрю, что ты вымахал. Я, знаешь, мать твоя, могу еще и всыпать!

И Сашенька, ну если у меня день рождения 7 ноября, то открытка с гвоздиками и красным флагом немного не то – я все-таки не Великая Октябрьская революция, хотя мне приятно, что ты придаешь мне такое же значение!

Пьете там со своим дружком этим, антихристом? Ну, только смотрите же, знайте норму и держите себя в руках! Вы же морские офицеры. Боже, такие красавцы! Как приезжали тот раз – мне соседки до сих пор чуть не кланяются от восторга.

Все, бегу на дежурство, целую, жду развернутого ответа!

Мама

P.S. Видела вчера Верочку, дочку тети Вали, ты знаешь – вернулась из института, такая невеста выросла, такая красавица и не замужем! Про тебя спрашивала. Или ты правда там женился, не сказав матери? Хочешь, я тебе ее фотографию пришлю? Ты когда в отпуск?

P.P.S. Деньги вышлю послезавтра – не забывай про правильное питание, витамины и береги свое здоровье, не застужайся, не сиди на холодном и не кури! Ты бросил? Ты мне обещал!

Все, что забыла, напишу в следующем, это хочу бросить по дороге.

Целую моего любимого морячка!

Мама».

– Ну что там мама пишет? – Костя трясся в кунге сзади.

– Пишет, что невесту тебе нашла и привет передает!

– А, ну и ей от меня! Фотка-то невестина есть?

– Не, следующий раз вышлет, я даже не сомневаюсь. Если что – штурману ее передадим. Надо же и ему когда-то, правильно? Знаешь что, а шинель-то тебе пошить сколько стоит?

– А что?

– Да рука правая чешется – видать, к деньгам. Не пропивать же их опять, правильно, когда друг твой, как чучело, ходит в трофейной химической шинели?

– Да что ты такое говоришь, будто мы алкаши какие, когда это мы пропивали?

– Мы-то никогда, да… Но рассказывают всякое, знаешь. Штурман! Штурман! Штурмана толкните там кто-нибудь! Слушай, а в колодцы плевать можно? Да в обычные, при чем тут конденсатные – совсем крыша на службе этой поехала? Сам такой!

С тещиного языка вниз кунг катился намного веселее, вернее так весело, что в конце его (это если смотреть сверху), перед крутым поворотом вправо к Нерпичьей, иногда и на два колеса вставал, вписываясь в вираж. «Ура! – дружно кричали тогда офицеры и мичманы. – Мы все умрем, и не надо будет идти на службу!»

Зима приблизилась еще на шаг, и уже темно было почти всегда, только ночью, когда сверкали звезды или полоскало по небу сияние, становилось веселее, а сейчас, утром, когда звезды уже потухли, а черноту неба никто разгонять и не собирался, Шура смотрел в окно на черное небо, у которого будто не было начала и конца, и вспоминал, как с мамой ездили они на дачу к тете Вале в августе; и сам-то он тогда еще был маленький, только в школу собирался, а Верка и вовсе едва-едва научилась более-менее внятно говорить, и они с ней висели на краю деревенского колодца и смотрели вниз, а там было так же черно, как сейчас тут, в небе, и они гадали, есть ли у того колодца дно и как оно далеко, а если в него упасть, то сколько лететь, пока расшибешься о воду, но расшибешься уж точно, так что и косточек потом не соберут, потому что видишь, Верка, как долго эхо от нашего разговора возвращается, и какое оно гулкое, и холод оттуда дышит – вот то-то и оно, а плевать в колодец нельзя – там черти живут, и когда в них плюют, они злятся и мстят тебе потом: так делают, что ты никогда не вырастаешь и на всю жизнь остаешься маленьким; а вокруг было так тепло, гомонили где-то куры, и жужжали уже сонные мухи, и мама кричала с порога: «Дети! Где вы? Быстро марш обедать!»

Тоже мне месть, думал теперь Шура, и чего я тогда в колодец не плюнул?

Дело было не в бобине

– Скучно мы что-то плывем, – побарабанил пальцами по столу командир дивизии, и я прямо почувствовал, как прошелся по моему затылку его взгляд. – Да, ребята?

«Ну, хуй его знает, товарищ командир дивизии! Так-то да: медведи на велосипедах с балалайками по отсекам не пляшут, но вот чтоб прямо скучно, то вряд ли!» – можно было бы так ответить ему, если бы он не был контр-адмиралом, на флоте не существовало бы субординации или, например, до этого мы не знали, чем все это обычно заканчивается.

После прошлых раз, когда ему становилось скучно, мы:

– фактически отрабатывали заклинку кормовых горизонтальных рулей на погружение;

– чуть не утонули от того, что как бы откачивая из уравнительной цистерны, на самом деле принимали в нее;

– всплывали раком, потому что часть клапанов продувания оказалась на ручном управлении;

– почти подняли бунт из-за лепки пельменей вместо сна;

– чудом не остались до сих пор висеть на якоре где-то в Баренцевом море.

И это так, без всяких мелочей, которые досаждали, но крови не портили. К концу второго месяца плавания – оно да, не так весело, как в самом его начале. Все слабые места уже себя проявили и были вылечены, механизмы и системы работали как часики, с выпученными глазами в рваном РБ по кораблю действительно никто уже не носился, ключей друг у друга не просил и мозговыми штурмами не занимался. Даже к трех-четырехчасовому режима сна организм уже привык. Хотя нет, не привык, а скорее смирился и терпел, раз надо. В сауне стали появляться механики, и даже пару случаев было: «О, Вася, так и ты с нами в море пошел, надо же!» Но чтоб прямо кто-то страдал от того, что его не веселят… Ну не знаю, не знаю.

– Меня штурман в штурманскую вызывает! – объявил старпом и скрылся в штурманской.

И когда это они со штурманом успели изучить телепатическую связь?

– Так, – опять побарабанил пальцами комдив, и я внутренне приготовился: барабанил он пальцами прямо у меня за спиной, а кроме нас с ним в центральном остались Антоныч, которого комдив никогда не трогал вообще из чувства глубокого к нему уважения, секретчик на вахтенном журнале, которого не трогал вообще никто, и двое рулевых, которые, проснувшись, немедленно схватились за рукоятки управления рулями, хотя те стояли в автомате и на рукоятки не реагировали.

Ну, думаю, раз у рулевых прокатывает, попробую и я! И как давай активно на кнопки нажимать…

– Думаю я, Антоныч, что надо расширять техническую грамотность наших офицеров, как ты считаешь?

– Абсолютно правильно, тащ комдив! И углублять тоже! А то с шириной у нас более-менее, а глубины часто не хватает!

– А вот правильно! И начнем мы, пожалуй….

…Нажимаю проверку ламп, проверку закрытого положения арматуры, собираю схему откачки с одного борта через другой – лампочки то красные, то зеленые, то желтые, то горят ровным светом, то мигают. Ну красота же, ну что он – не видит?

– …а вот с Эдуарда и начнем.

Нет, выходит, что не видит.

– Тэ-э-э-эк. По трюмному дивизиону спрашивать его смысла нет, тут он все знает…

– Хуй там, – шепчет Антоныч, – он киповец и в трюмных делах, как свин в апельсинах!

Делаю Антонычу обиженные глаза – ну в одном окопе же сидим, ну что за подставы-то?

– …С электричества, что ли, начать?

А вот это вот зря он так – в электричестве корабельном не всякий электрик без описания обойдется, а уж я-то…

– А он электрик же по специальности, – выручает Антоныч, – тоже, думаю, не завалите!

– Я-то и не завалю?

– Нет, вы-то завалите. Но, в общем, я бы на вашем месте, если позволите, начал бы со средств движения корабля!

О, вот это я понимаю взаимовыручка! Там-то простота, когда разберешься, а я в этом как раз недавно разобрался. Да и одно дело, если бы меня механик по образованию пытать собирался. А тут – люкс. Если что, навру ему легко и красиво.

– Ну как скажешь, Антоныч! Эдуард! А доложи-ка мне, будь так любезен, устройство ГТЗА, если тебя это, конечно, не затруднит!

– Есть, – отвечаю, – доложить устройство ГТЗА!

Достаю листок и, с трудом сдерживая себя, чтоб не насвистывать от облегчения, начинаю чертить принципиальную схему. Черчу секунд пять – как раз первый квадратик успел нарисовать.

– Ну? Чего молчишь?

– Схему рисую!

– Какую схему?

– Какую задано, ту и рисую – ГТЗА!

– Покажь! – Смотрит на мой квадратик. – Да ну! Схему ГТЗА любой школьник нарисует!

Не знаю, как там у них было в школах Витебской области, но у нас, в Минской, я в школе даже и слов-то таких – «ГТЗА» – не знал.

– Давай, брат, конкретику мне! Не надо мне киселя этого по губам разводить! Давай коротко и ясно!

– Главный турбозубчатый агрегат… – начинаю я давать.

– Не-не-не – конкретно давай, без предварительных ласк!

– …состоит… э… Турбины у нас две!

– Зачо-о-о-от! Шучу, шучу, не бойся, – не зачет еще! Пройдемся по конкретным цифрам. Так…Что бы у тебя спросить-то… Полегче, для начала. А! Блядь, точно! Сколько лопаток в турбине? Докладывай!

Я, конечно, не турбинист и техническое описание турбины изучал довольно поверхностно, можно даже сказать, что и наискосок, но удивительно, – как я даже порядок цифр не запомнил? Кошусь на Антоныча – Антоныч усиленно не замечает этого.

– Не знаю, тащ контр-адмирал, – честно признаюсь я, потому что пауза затягивается и загибать пальцы, шевеля губами, тоже не вариант – нет у меня столько пальцев.

– Видал! Ха-ха! Первый выстрел и сразу в яблочко! Вот как с вами плавать-то можно, когда вы таких элементарных вещей не знаете, а? Стыдно тебе хоть?

Странно, но чувствую, что нет.

– Так точно, – отвечаю, – стыднее и не бывало!

– Эх и офицерики нынче пошли… Не то что раньше, да, Антоныч?

– Да, тащ адмирал, мельчают калибром. Не то что в наше время!

– Мы-то – да-а-а-а…

– Да-а-а-а… мы-то… это…

– Мы-то устройство… Эх, помнишь? Ползали, грызли, учили, да?

– О-го-го!

– Вот как на них флот оставить? Развалят же все?

– Как пить дать!

– Так. Пойду курить от расстройства. Потом спать, а к утренней вахте доложишь мне, Эдуард! И не надейся – я не забуду! Антоныч – под твою ответственность!

И, довольный, уходит.

– Уф, – из штурманской выглядывает старпом, – пронесло вроде на этот раз, да?

– Да, – подтверждает Антоныч, – но не всех! Эдуарду, вон, прямо ни за что еще одна бессонная ночь прилетела!

– Ну жалко его, да. Но с другой стороны – нам-то не прилетела, правильно? Поэтому чего уж душой кривить: Эдуарду прилетело, значит, так ему и надо! О, видали, как я в рифму.

– Здесь вообще нет рифмы! – бурчу я в ответ.

– Это у тебя нет, а у нормального офицера – раз старпом сказал «в рифму», значит в рифму!

– Антоныч, – спрашиваю, – так что там с лопатками-то этими?

– Ну они есть, это точно, но количество их мне не известно. Звони на пульт.

Звоню на пульт.

– Ой, иди на хуй, – отвечает мне один пульт, а за ним и второй, – еще не хватало, чтоб трюмные лейтенанты пульты ГЭУ подъебывали!

– Что пульты? – уточняет Антоныч.

– Не знают, – говорю.

– Ну звони комдиву-раз, я его только что на завтрак поднял.

Звоню комдиву-раз.

– Доброе, – говорю бодрым голосом, – утро!

– Не знаю, настолько ли оно доброе, это утро, если двадцать три часа, а я в железной банке посреди Северного Ледовитого океана собираюсь завтракать в компании тех же самых хмурых рож. Ну, ты в этом не виноват, и поэтому ладно – чего хотел-то?

– Юрий Владимирович! Сколько лопаток в турбине?

– Надо же, – задумчиво хмыкает Юрий Владимирович, – такой перспективный был лейтенант и в первой же автономке сошел с ума! Кто бы мог подумать, что такое горе и на наши головы. Это тебе не ко мне, родной, это тебе к доктору же надо.

– Доктор точно не знает, сколько лопаток в турбине!

– Согласен! Мало того, доктор даже, скорее всего, вообще не знает, что такое турбина, сколько их и где они у нас стоят. Но зато у доктора столько разных таблеток есть, что у тебя сразу отпадет охота задавать людям дурацкие вопросы!

– Так это не я, Юрий Владимирович! Это командир дивизии меня пытает! Говорит, что если до утра не расскажу, то высадит меня на ближайшем безлюдном острове!

– Командир дивизии?

– Он самый.

– Ну, с его сроком службы не удивительно, и ему даже доктор уже не поможет.

Антоныч забирает у меня трубку:

– Юра! Серьезно, он не шутит! Представляешь? Да! Да, а потом же он и до вас дойдет! Да я понимаю, что ты не знаешь, ну давай приходи, а я механика вызову.

– Повезло тебе, – говорит Антоныч, – Эдуард, что комдив задал тебе вопрос, на который не знает ответа никто. Поэтому ты вроде как и опозорился, но не сильно – могло бы быть и хуже. А тут мы хотя бы все живы останемся! Так что прими эту жертву как должное!

Будто у меня есть выбор, ага, кроме как ходить теперь в роли униженного и оскорбленного на фоне остальных, которых в этот раз не унизили и не оскорбили по чистой случайности. Ну что ж – на каждого Сивку найдется своя Бурка, как говорится в русской народной поговорке. Или не совсем так говорится, но смысл тот же.

Позвонили механику, тот сонный и от этого благодушный пришел в центральный, уселся между нами с Антонычем и долго ерзал, устраиваясь поуютнее. Зевнул.

– Ну? Чего тут у вас? Победила, наконец, Мировая революция? Или так, по пустякам опять беспокоите?

– А тут у нас, Хафизыч, командир дивизии решил расширить горизонты наших знаний!

– Так. Пока не очень страшно звучит…

– Сколько лопаток в турбине?

– Да Антоныч, давай что там с адмиралом, а это – потом.

– Так именно это адмирал и спросил у Эдуарда.

– А что Эдуард?

– Честно сказал, что не знает.

– Ну и отдадим его как жертву адмиралу, а с нас и взятки гладки!

– Так-то бы да, но я, Хафизыч, сомневаюсь, что он одним Эдуардом насытится!

– А ничего, что я тут сижу? – робко уточняю.

– Ничего, ничего, – великодушно разрешает механик, – сиди, ты же на вахте тем более! Так. Ну давайте ждать комдива-раз, я что-то не помню такой цифры, но, вполне возможно, что уже и от старости.

Первый комдив пришел сразу после завтрака прямо в кремовой рубашке. Довольный.

– Ну что, попались, неучи? – смеется.

– Смейся, да, пока он до вас не добрался! – пригрозил Антоныч. – Так сколько лопаток в турбине?

– Не знаю.

– И ты так просто это говоришь? – удивился механик.

– А как мне это говорить? Ну хотите, трагически взмахну руками?

– Нет, хотим, чтобы ты нам сказал, как нам это узнать.

– По недолгой пока, но довольно доброй традиции нашего экипажа если мы чего-то не знаем, а уж тем более в турбине, то давайте позовем…

– Дедушку Мороза? – нашел и я куда вставить свои три копейки.

– Игорь Юрича! – правильно угадал Антоныч.

Игорь Юрич был всего на год старше меня выпуском, но мало того, что служил турбинистом, отличался особым умом, прилежностью и сообразительностью. Впрочем, я вам об этом уже рассказывал.

– Так он же спит сейчас, – попытался я выгородить друга и соседа по каюте. – Во вторую смену же ему.

– Эдуард. У тебя рот сейчас открывается, будто ты что-то говоришь, а вот что говоришь – непонятно. Видно, опять пустое что-то и не по делу. Давай не трать зря наш кислород, а звони вахтенному седьмого, вызывай наш мозг в центральный пост.

Игорь Юрич пришел хмурый, лохматый, заспанный и недобро на всех посмотрел. А когда вначале я рассказывал, что все уже устроилось и работало, не вызывая особых проблем, я имел в виду все, кроме испарителей, которые находились как раз в заведовании у командиров турбинных групп и варили воду на первый контур и весь остальной экипаж. В теории варили, а на самом деле вели себя как капризные барышни или какие-то древние ревнивые божки, требовавшие неусыпного к себе внимания и ряда ритуалов, без проведения которых отказывались работать напрочь! Я не удивлюсь, если когда-нибудь узнаю, что для того, чтобы они работали, турбинисты мало того что на них молились, но и приносили им жертвы. Даже возможно человеческие, просто это настолько секретно, что об этом никому не рассказывают до сих пор.

– Вызывали?

– Нет, – ответил механик, – не вызывали. Это Эдуард, видимо, пошутил так. Ладно, ладно, шучу. Вызывали. Докладывай, сколько лопаток в турбине?

Игорь недоверчиво посмотрел на механика. Потом на меня, потом на старпома, потом по очереди на двух из трех командиров дивизионов и опять закатил взгляд на механика. Я делал вид, что вовсе тут не при делах, старпом тоже, а командиры дивизионов дружно покивали: да, мол, докладывай немедленно!

– Вы серьезно? – все-таки решил уточнить Игорь и поднял брови так, что даже след от подушки немного разгладился.

– Ну конечно!

– Ябля (Игорь Юрич показал на себя руками) сплюбля (сложил ладошки лодочкой у щеки) в своейбля (показал руками на переборочный люк) каютебля (нарисовал в воздухе квадрат). Отдыхаюблялежабля (повысил голос, но не до крика, из уважения к старшим, а на пару тонов всего)! Мнебля в трибля на вахтублявставатьбля (показал нам свои раскрытые ладони)! Высерьезнобля? Какогобля? Абля?

– Мастер! – похвалил старпом. – Так нас всех отчихвостил и ни разу не выругался! Вот она – интеллигенция в наших кругах! Горжусьбля!

– А можно было? – уточнил Игорь.

– Нет, но мы бы тебе простили бы, если бы да. Переходи к существу вопроса. Тут, понимаешь, честь всей твоей боевой части задета, только на тебя надежда! Докладывай!

– Что докладывать?

– Сколько лопаток в этой турбине.

– Да ебу я? А вы вообще про какие лопатки спрашиваете?

– Ну, в турбине которые!

– Я понял. Так нет, не понял. Понял-то я, что вы слабо себе представляете устройство турбины, будто это какая-то железная палка, утыканная лопатками, и все.

– А что – не так? – делано удивился старпом.

– Так-то так, Сей Саныч, но про какие лопатки и какой части турбины идет речь? Переднего хода? Заднего? Реверсивные? Атэгэшные? И как их считать, исходя из их предназначения? Умножать их между собой? Суммировать? Вычитать друг из друга?

– Бля, горшочек, не вари! Про все! Общее число лопаток нам скажи!

– А чем вас мой ответ «да ебу я» не устроил?

– А нет такого числа. Ты серьезно не знаешь, что ли?

– А кто знает?

– Ну, кто-нибудь, да знает уж наверняка!

– Если я не знаю, то никто не знает, потому что раз я не знаю, значит, этого нет в технической и эксплуатационной документации!

– О, проснулся! – обрадовался механик. – Значит, нет у меня маразма еще! Ладно, иди спи, а мы тут того… документацию потрясем. Короче, Юра, заступай, я в секретку, вы – на чай, а потом здесь собираемся и изучаем документы.

Секретных документов по турбине оказалось шесть фолиантов.

– Берем по одному, а потом передаем их по кругу. Ищем тщательно, но быстро! – скомандовал механик. – Жаль, что всего пять офицеров – было бы шесть, быстрее бы дело пошло.

– Так минер же вон, – махнул я головой в сторону вахтенного офицера второй боевой смены, который пришел стоять в первую по какой-то там своей нужде.

– Точно! – обрадовался механик. – Минер! Сообрази нам кофейку!

Старательно листали, внимательно бегали глазами по цифрам и водили пальцами по схемам, передавали по кругу и снова листали, за этим увлекательным (на самом деле – нет) занятием и не заметили, как подошло время заступать второй боевой смене и в центральный зашел Игорь, уже менее злой, но более торжественный.

– Ну что? Нету?

– Нету.

– А я вам что говорил?

– Говорил, что нету.

– Ну так послушайтесь умного человека и займитесь делом!

– Да это не мы! Адмирал спрашивает!

– Не хуй делать этому вашему адмиралу, вот что я вам скажу! Как обычно, оказалось, что дело было не в бобине!

– Имеет право! Он же адмирал! Так что делать-то будем? Пошлем радиограмму на завод-изготовитель?

– Ну, – Игорь решил поиздеваться, – я вот что предлагаю: дробь БП, стопорим ход, висим в пучине морской, аки лев в засаде, а я разбираю турбину, кручу ее на ВПУ и считаю лопатки. Дня за два управлюсь!

– Какой лев, Игорь Юрич?

– Понятно, что морской, какой же еще!

– Издеваешься?

– А вы надо мной что давеча делали?

– Все, свободен.

– Дело было не в бобине! Я вам говорю! – И Игорь, довольный, что опять всех уел, удалился.

Помолчали.

– Так давайте ему просто скажем, что нет такой цифры! – предложил второй комдив, который пришел заступать.

– Коля, ну ты совсем, что ли? Как мы скажем адмиралу, что он спрашивает всякую хуйню? – Антоныч с адмиралами общался намного больше Коли и знал, чем обычно заканчивается, когда ты намекаешь адмиралу, что он не прав, но не в том смысле, что лев, а в том, что раз он штурман по образованию, ну так и проверял бы, как штурман прокладки прокладывает.

– Спать-то хочется уже, – задумчиво пробормотал механик. – Так! Мне все ясно, выхода нет и, поэтому будем прорубать его сами, своими руками. Принимаю волевое решение! Лопаток в турбине – четыре тысячи двести восемьдесят семь! Цифру заучить и довести до всего личного состава, чтоб все пиздели одинаково! Вопросы? Ну все, тогда я – спать.

Утром адмирал явился довольный. Впрочем, это все равно что написать «когда светит солнце, то светло» – если ты адмирал и на подводной лодке в море, то доволен ты всегда, даже когда делаешь вид, что недоволен. Вы, конечно, можете упрекнуть меня в том, что откуда мне знать точно, если я адмиралом на лодке никогда не бывал, как, впрочем, и без лодки тоже. Но, ребята, представьте: вы, для примера, царь. И в вашем маленьком царстве у вас абсолютная власть. Все слушаются вас охотно, делают вид, что вы самый умный, и возражать не смеют ни в коем случае. А если и делают все равно по-своему, то незаметно, чтоб не ущемлять вашего достоинства. Нет демократии, оппозиции и средств массовой информации вообще – ну чем тут можно быть недовольным? Разве что отсутствием женщин. Но и тут ты точно знаешь, что это, во-первых, временно. А во-вторых, были бы женщины, откуда бы взяться тогда абсолютной власти?

– Товарищ контр-адмирал! – начал было доклад старпом.

– Погоди, – отмахнулся от него комдив, – сначала важные вопросы!

Уселся в старпомовское кресло, надел очки, развернул блокнот, прокашлялся:

– Эдуард!

– Я!

– Выполнил ли ты мое приказание?

– Так точно!

– Докладывай!

– Товарищ контр-адмирал, лопаток в турбине ни много ни мало, а четыре тысячи двести восемьдесят семь штук! Доклад окончил!

– Антоныч?

– Так точно, товарищ контр-адмирал! Четыре тысячи двести восемьдесят семь штук!

– А не врешь ли ты мне, выгораживая своего непутевого подопечного?

– Никак нет! У кого хотите можете спросить!

– А и спрошу, а как вы себе думали! Старпом, я тут нужен?

Старпом на секундочку завис. Ну, типа, на кой хрен вообще тут может быть нужен беспокойный контр-адмирал? Но так же адмиралу не скажешь, правильно? Такт и все такое.

– С вами, конечно, спокойнее, но я справлюсь!

– Если что – кричите!

И адмирал, сложив блокнот, очки и ручку в карманы, вышел.

– Предупреди корму! – Антоныч будто и не видит, что я и так уже звоню на пульт.

– Пульт, адмирал к вам пошел, на какой борт – неизвестно!

– Есть, приняли. Ждем.

Вернулся он минут через сорок и прямо сиял от удовольствия.

– Проверил вахту. Замечаний почти нет!

Ну конечно же нет! Они же ждали! Как это у адмиралов происходит, интересно, когда они становятся адмиралами? У них стирают память о сермяжном прошлом или они сами делают вид, что родились – и сразу в адмиралы?

– Про лопатки опросил, все знают! Один, выходит, Эдуард у вас так себе специалист!

– Просто молод еще! – заступается Антоныч. – Дошлифуем!

– Да, – подтверждает адмирал, – молодость в нашем деле фактор отрицательный! Не то что мы с тобой, да, Антоныч? Борозды не испортим!

– Но глубоко и не вспашете! – хихикает старпом.

– Что ты сказал?

– Я говорю, к акустикам пошел. Акустик меня вызывает.

А я молчу сижу. Во-первых, хочется спать. Во-вторых, мне огрызаться еще по сроку службы не положено. А в-третьих, я не могу рассказать адмиралу правду и разозлить его на моих товарищей: ну побуду дураком пару дней – убудет с меня, что ли? А потом он все равно забудет: больно горяч он был, да сильно отходчив и дело свое любил так искренне, что все остальное в его характере отходило на второй план, да так там и оставалось.

Потом про банки в аккумуляторных батареях еще спрашивал и про количество баллонов ВВД[8], но это – легкотня, это все знают.

А на устройстве двубойной захлопки он успокоился. Оказалось, что он путает ее с байпасным клапаном, но вслух признать этого не хочет, поэтому отстал, обозвав нас дерзкими, малообразованными и плохо воспитанными недолюдьми. Что, в общем, не удивительно потому что очевидно же, что когда мы рождались, то все роддома в наших захолустьях были закрыты и у мамок наших вместо санитарки Люси (родом из деревни, но после медучилища осталась в городе, двое детей, в разводе, имеет виды на зама главврача и для этих видов позавчера приобрела югославский «бюсталтер» за полторы своих получки) роды принимал слесарь второго разряда Колян в цеху сборки дисков сцепления на авторемонтном заводе, а сосать нам вместо сиськи давали гаечные ключи… И что от нас после этого можно ждать?

Но не совсем успокоился, а переключился на боцманов, и те две недели под его чутким руководством изучали семафорную азбуку.

Потому что, ну вы понимаете, как под водой без нее-то?

В чужом порту

«Самая, пожалуй, большая неурядица на подводной лодке – это то, что невозможно посмотреть на все с точки зрения художественной перспективы. И я не о прекрасном сейчас, а о том, что чем дальше расстояние для взгляда, тем обычно прекраснее все выглядит. Возьмем, например, вот мой «Омнибус»: отойти бы от него метров на двадцать, а лучше тридцать – и похож бы он был не на бездушный прибор, а на милого робота-лягушонка. Вот два глаза болотного цвета, вот голова, как положено у роботов, квадратная, зубы вот на челюсти. Правда, нет рта – губы-то где? Но зачем, с другой стороны, роботу рот? Он что в него – есть будет или курить? И шел бы ты на вахту, любуясь своим лягушоночком, а он бы любовался тобой в ответ и подмигивал бы от радости – красота среди бегущих! Правда, «Гринда» эта уродская сбоку мешает, но если спереди столько метров, то и «Гринду» необязательно впритык ставить, можно подальше отнести, да вот хоть и за борт – больно она тут нужна кому-то…»

Кто-то опять протиснулся в штурманскую и толкнул спинку кресла Гриши, потому что за «Омнибусом» не было не то что двадцати метров, а едва бы набрался метр прохода между ним и пирамидой с оружием. Кресло скрипнуло и закачалось на пружинах. Сон подступил еще ближе, ласково положил свои мохнатые лапки Грише на плечи и тепло задышал в затылок.

«Ходят тут. Что вы тут ходите – идите на мостик. Погода шикардос, видимость до Австралии. Что вы забыли в штурманской? Хорошо хоть БИП не трогают… Сколько там градусов крикнул штурман? Повернем тогда шкалу вот так, вверх чтоб триста шестьдесят было. А, не. Так глаза закатываются. Давай вниз… а… так закрываются. А впрочем, в пизду!» – И Гриша уснул.

И не будь на борту замполита дивизии, никто не заметил бы этого: не больно-то и нужны двое вахтенных на «Омнибусе» при выходе из Северодвинска, когда погода прекрасна, как юная дева, тиха, как она же на экзамене по сопротивлению материалов, и ласкова, как пушистый котенок, а видимость такая, что видны три хобота, торчащие над горизонтом. И один-то вахтенный не нужен. Из этого утверждения неподготовленные люди могут сделать вывод, что на борту нужен замполит дивизии. Но нет, сразу их от этого предостережем: это замполиту дивизии нужно периодически выходить в море, чтоб называться плавающим офицером. И надводный переход из Северодвинска в Нерпичью для этих целей – самое оно.

– Он у вас спит, что ли? – уточнил замполит дивизии в центральном у механика.

– У меня – нет. Я в пятой боевой части служу, а он спит в седьмой, – парировал механик.

– А у вас вахтенный на БИУСе[9] спит, – не унимался замполит уже на мостике.

– Возмутительно, – равнодушно пробормотал помощник, не отрываясь от бинокля.

Как раз проходили пляж.

– Вахтенный-то на БИУСе у вас! А? Того! – не унимался замполит, подступив к командиру.

– Кого того?

– Спит ведь, подлец!

– Одно слово – млекопитающее! Спит, ест, гадит, размножается – ужас! Вот бы амфибий в подводники набирали!

– Товарищ командир, ну так тревога же. Проход узкости!

– А он где спит?

– Да прямо на боевом посту!

– Ну, все нормально тогда – где положено по тревоге, там и спит!

– Как-то это не похоже на высокую воинскую дисциплину!

– Абсолютно с вами согласен! Это похоже на товарищескую взаимовыручку! Умаялся он, бедный, за прошедшие трое суток, вот и жалеем мы его. Даем, так сказать, слабину в плане воспитания в себе строгости к подчиненным!

– А что случилось? Матчасть чинил?

– Нет.

– Дежурства?

– Нет.

– Болел?

– Нет.

– А что тогда?

– Да как бы вам сказать… Повышал престиж морской службы среди гражданского населения и выполнял основную функцию моряка в чужом порту.

– Это что… сокровища искал, что ли? – хихикнул замполит.

– Нет. Он же не замполит. Любил женщин.

– Да ебался он три дня, как конь, – перевел наш корабельный замполит дивизийному и, сплюнув за борт, добавил: – Козел.

– Ну что же вы так… грубо, – удивился замполит дивизии.

– От зависти. – Командир повернулся к помощнику. – Верни-ка мне бинокль, пока глаза себе не выдавил! Сам-то он в драмтеатре время проводил, а Гриша, видите, рыбное место нашел без него!

– В драмтеатре? В драмтеатре – это хорошо! – загордился замполит дивизии своим подчиненным. – Офицеру необходимо повышать свой культурный уровень!

– Да, – согласился командир, – а дискотеки для тех, кому за тридцать, особенно этому способствуют!

И охладев к разговору, развернул отобранный у помощника бинокль в сторону пляжа.

– Так он что… вот прямо… все три дня… без перерывов? – уточнил замполит у помощника.

– А вот у него и спросите, я подробностей не знаю! – соврал помощник. – Ну сейчас-то не надо, сейчас правильнее подождать, пока у него кровь к мозгу вернется. Боцман! На румбе!

Командир удивленно глянул на помощника: ой, а откуда у нас столько дерзости при живом командире делать вид, что управляешь подводной лодкой? Но помощник стрельнул глазами в сторону замполита и сделал вот так носом: сами, мол, понимаете, не отцепится же, ну выручайте подчиненного, ну что вам жалко, что ли, отец вы наш родной. Потом прыгнул на одно из откидных сидений, сурово глядя вперед по курсу, будто бы проверяя, не соврал ли боцман про показания компаса.

Тупой нос подводной лодки гладил море изнутри – покатые волны набегали на него, но, не в силах добраться до ракетной палубы и смыть с нее бесплатно катающихся чаек, расходились по бортам красивыми и ровными параболами. Показаний градусов, как и ожидалось, написано на море не было, но замполита дивизии вид помощника, сурово смотрящего вдаль, удовлетворил и без этого: хоть был он уже давно капитаном первого ранга и на флоте не первый день, но, видимо, это у них рефлекс вырабатывается – не мешать людям, которые сурово смотрят вдаль. Потому, как это и есть (наверное), по их мнению, самая настоящая работа по защите рубежей. Сурово смотреть вдаль, когда можно вон смотреть влево, где женщины, дети и собаки машут с пляжа руками вслед уходящему крейсеру.

Выждав день, замполит дивизии отправился искать Гришу, но Гриша, предупрежденный заранее, от замполита прятался. Он ходил на приемы пищи не в свое время, спал в чужой каюте, сауну обходил стороной и двери в рубку не открывал, притворяясь, что его там нет. Так замполит и сошел на берег, не узнав подробностей этой душещипательной истории, – мы-то пошли дальше в море.

Но нам с вами повезло, что не знал этой истории и наш замполит, а наш-то, в отличие от дивизийного, точно знал, где всегда можно найти офицера, и пришел в третью смену на боевой пост и только благодаря ему мы с вами теперь тоже все узнаем.

Так что – пристегните ремни, нам сейчас предстоит промчаться по ухабам пошлого мужского шовинизма!

– Григорий, б! – Зам уселся в кресло бэушного старпома и махнул планшетисту: мол, уйди с линии огня. – Ну-ка, б, повернулся к дяде замполиту и все ему, б, рассказал, б, как на исповеди, только честно!

– Товарищ капитан второго ранга! Ну как? Тут же младшие по званию!

– А в глаз? – уточнил младший по званию, но годящийся Грише в отцы планшетист Николаич и уселся за ПУРО, чтоб слушать удобнее было.

– Давай, б, не зли меня! Я, когда злюсь, то злой, б становлюсь! Трави, б!

– Ай, ну что там травить? Все вышло абсолютно случайно!

– Как и все, б, в твоей жизни, б, начиная с зачатия, б!

– А вот вы знали, что любой акт зачатия является генетической случайностью?

– …

– Знали? Ну ладно тогда. А что вам рассказать-то?

– Почему ты, б, два дня после выхода, б, ходил с трудом, б, и все время засыпал!

– Устал я…

– Вот об этом, б, и рассказывай!

– Я с вахты сменился во вторник. Ну и, думаю, посплю сейчас. А сам в центральном задержался, вот где вы сейчас сидите, сижу и не помню о чем, но мечтаю. А тут запах сзади, прямо такой, что из грез меня как морковку из грядки выдергивает, и акустик наш Руслан, источник этого шипра, хлоп меня по плечу: а не пойти ли нам, коллега, говорит, за женщинами?

– Падшими, б?

– Нет, ну что вы! Кому интересны падшие женщины? Это же как онанизм: в раннем возрасте ничего еще, а потом приедается. Интереснее женщины самые что ни на есть морально устойчивые, хорошо воспитанные, нежные и хрупкие! Тут вам и азарт ноздрями трепещет, и неизвестность манит. А с падшими такого не бывает, я бы на падших не пошел…

– Ну-ну…

– В этот раз точно. С вахты же, и спать хотелось. Куда, все еще сомневаюсь – в драмтеатр, Руслан? Нет, говорит, слушай, у меня же тут однокашник служит – он мне все рассказал! Схема четкая, сбоев не дает, так что пятнадцать минут у тебя на подмыться, побриться и рубаху белую накрахмалить! Жду наверху. Ну что делать-то: друга не бросишь же, тем более, сами понимаете, когда запахло легкой музыкой, струящимся шелком и женским теплом! Ну я в каюту, кофейку себе покрепче, пока собираюсь, потом еще кофейку на ход ноги, и идем мы, значит, в ресторан «Волна», оказывается…

– В вагончик, что ли?

– Ну, это с виду он вагончик, а по называнию – ресторан. Странное, говорю, Руслан, место, да и рано мы как-то, нет? Да, отвечает, но нет, в этом-то военная хитрость и есть! Заказываем столик на четверых, берем шампанское в качестве визуального ориентира дамам, себе салаты и коньяку. Сидим. Салаты употребляем, коньяком разбавляем, а дело к восемнадцати и мест-то все меньше и меньше! Тут-то я тактическую хитрость и просек. И только я ее просек, две дамы к нам: не позволите ли, господа офицеры, пришвартоваться в вашей гавани, а то все остальные заняты. Отчего же, с превеликим удовольствием! Стульчики отодвигаем, под локоточки трогаем, но все манерно – ничего такого себе не позволяем, а испрашиваем разрешения угостить их шампанским. Те, конечно же, да. Ну кто из женского пола от шампанского отказывается, тем более, что люди мы приличные…

– С виду…

– …и подвохов от нас не ожидается. Слово за слово, коньяк вслед шампанскому. Тут танцы как раз подоспели. А мы, ну кто бы мог подумать, танцоры-то хоть куда! Тут-то уже у них без шансов стало, что говорить. Я своей ручку вот так вот пальчиками глажу, спинку вот так вот ладошкой ласкаю, в ушко всякое шепчу про какая погода на улице, что прямо жаль на смертельное задание в море идти, но деваться некуда, раз Родина сказала – идем! Ну кто бы устоял?

– Я бы – легко, б!

– Я не про вас же, товарищ капитан второго ранга, я же про женщин!

– Типа слабый пол они?

– Да пол как пол, какая разница, сильный или слабый? Ласку просто больно уж любят, особенно когда в ушко еще шепчешь. И тут главное что?

– Что?

– Тут главное – плавность движений, вот что я вам скажу! А вижу я, что Руслан-то свою чуть не за задницу уже тискает. А кому это понравится на начальном этапе знакомства, когда еще и стихи не читаны и шея не целована?

– И еще когда Руслан, б!

– И особенно за задницу. Ну вы меня понимаете – это же как в рыбалке: рано дернул – порвал губу. Я ему и так и сяк знаки подаю, но куда там! В итоге что: Руслан едет на корабль просто поев и выпив, а я еду на улицу имени Карла Маркса провожать свою Дульсинею. И там, конечно: «Может быть, чаю?» Ну, конечно же, чаю! Где же я еще чаю-то попью, как не в час ночи на улице Карла, мать его, Маркса? Дальше позвольте без подробностей. Честь дамы все-таки!

– Учить тут меня еще будет, щенок, б! Будто я и сам, б, не знаю, б! У ней-то и завис?

– Ах, если бы все было так просто! Руслан-то на корабль вернулся и вслух мне позавидовал за чаем вечерним! Я на подъеме флага стою, во всех членах нега и расслабленность, в голове сладкий сон в темной и прохладной каютке… Эх, думаю, часиков как до вечера давану сейчас!

– Вот, б! Так вы службу и несете, б!

– Ну какую службу-то на пирсе в чужом городе, ну я вас умоляю, будто сами вот ни разу!

– Поговори мне тут, б!

– Так не надо?

– Давай дальше маслай, б!

– Ну дальше что: флаг подняли, командир с укором всех осмотрел, рукой вот так вот махнул и распустил. Подходит ко мне турбинист Серега и говорит: «Слыхал я, что ты вчера очень удачно сходил в город и знаешь какую-то секретную схему. А кроме того, больно везуч. Я-то вот тоже в город сегодня собираюсь и настоятельно рекомендую тебе составить компанию своему старшему товарищу в этом мероприятии». Да какой же ты старший, если мы одного года выпуска… Начинаю я лихорадочно соображать, как бы отмазаться: мне-то хорошо уже, мне-то поспать бы да с мостика закат проводить глазами… А он ничего и слушать не хочет: я, мол, нормальный офицер, механический, и оттого старший над тобой при любом раскладе, так как ты есть кто? Ты есть бесполезный пассажир…

– Ой, слушай, б, давай без этих, б, подробностей вашего взаимного перекрестного опыления, б! Давай ближе к сути!

– Поспать мне так и не удалось – гражданские по «Омнибусу» пришли, ходил с ними целый день. Ну вечером что: кофе с элеутерококком, белая рубаха, блестящие ботинки и идем в «Волну». Схема та же, а чего ее менять, раз она работает, правильно? Берем пельмений и водки, маяк из шампанского и шоколада – в центр стола. Серега, говорю, только же ты смотри, не как Руслан вчера – в танцах главное именно танцы, а не предварительные ласки! Не спугни добычу-то напором своим! Он от меня отмахивается: не учи отца, и баста! Ладно-ладно, посмотрим. Сидим, пельмени в себя хороним, водкой удобряем, небрежно ждем и по сторонам даже не смотрим. А вот: тут как тут две интеллигентные дамы, сразу видно – библиотекари или в крайнем случае смотрители в музее. Мест, говорят, нет больше, а у вот два свободно, не помешаем ли мы вам? Боже, ну к чему это все, вот, казалось бы, ан нет – подыгрываем: ну как же, как же, говорим, такие прекрасные дамы могут помешать нам предаваться нашей предпоходовой меланхолии? Мы же завтра в поход, а когда обратно – неизвестно: там же лед, глубина и враг кругом, сами понимаете, рыскает, а дамы для меланхолии – самое оно, сразу видим, что теряем, и могли бы, но нет – долг трубит в горны и кому – дамы, а кому оберегать их мирный сон, так вот, мы и есть те, кому оберегать. Пока я это все рассказываю, Серега уже по два бокала шампанского в них влил и «Может, водочки?» показывает, шампанским-то душу не обманешь. И все хорошо складывалось, пока танцы не начались. Ну у меня-то и потом хорошо, а у Сереги на рок-н-ролле этом его любимом башня-то и уехала с верного курса: дама-то его и шампанское и водку уже, а он как давай ее вертеть, чуть не над головой, – ну та очки разбила и в туалет травить лишнее из организма убежала. Насилу в чувства ее потом привели, но коню ясно – какой из нее теперь боец сексуального фронта? Даму его без чувств везем домой, Серега – на корабль, а я свою же не брошу – провожаю ее на улицу имени товарища Ломоносова, а сам Сереге завидую – спит же сейчас, гад, без задних ног – и выпил, и поел, и потанцевал, ну что еще нужно для крепкого благодатного сна? Эх, мне бы на его место, а мы уже к подъезду подошли и о чем-то, оказывается, разговариваем, пока я мечтаю, и мало того, что разговариваем, так я уже пообещал на секундочку подняться к Джульетте и помочь ей откупорить бутылку вина, а то она сама не может. Поднялись – чуть к подъему флага успел! Не помню даже, откупорил я ту бутылку вина или нет. Как сзади был – помню, как снизу – помню, как сверху – помню, как сбоку – помню, как вот так вот вверх ногами – помню, а открывал вино или нет – хоть убей!

– Но тебе и этого, б, мало показалось?

– Отнюдь! Даже это уже было не то что лишним, но несколько избыточным! Завтра же выход в море у нас. Я пока то да се, готовился, дело к вечеру… И Витя, из ямы наш, с дежурного по кораблю меняется и просит меня: «Браток, тут про тебя легенды уже ходят, что ты и не Гриша вовсе, а господин Наверняка. Ну возьми меня с собой, а?» «Куда, – говорю, – тебя взять, я вообще никуда не собираюсь». «А я? – спрашивает Витя и вот так вот жалостливо мне в глаза глядит. – А как же я? Кто, если не ты, обо мне, твоем практически подчиненном младшем офицере позаботится? А я уж потом не забуду. Ну давай, а? А то я куда только ни ходил, но все в молоко. Выручай, брат!» Пффф… Вот это чип трик же, понимаете, товарищ капитан второго ранга? Я бы на вашем месте в приказном порядке запретил применения этого выражения на корабле!

– Ага, б, поучи меня, ну! Меня еще зеленые, б, капитаны не учили только, как мне воспитательную, б, работу среди них проводить!

– Ну вот. А раз вы не запретили, иду к доктору и говорю ему: «Саня, выручай, брат, опять меня в кабак ведет кривая дорожка взаимовыручки и братского долга, и, возможно, опять придется заниматься любовью, а я не хочу – я спать хочу! Спать, блядь!» «Дурак ты, – говорит доктор, – ты думаешь, что мне на подводную лодку в море выдают таблетки для повышения потенции?» «Да при чем тут, будь она неладна, эта потенция! Не помню, когда спал нормально! Дай, чтоб не уснуть хоть!» «А, этого добра у меня завались – выбирай: розовая, голубенькая и беленькая, тебе какую?» Выбрал я беленькую и повел Витю в «Волну». Там все по старой, будь она трижды проклята, схеме: сидим, щи пьем, водкой закусываем, шампанское в центре стола – стоит, работает. И да, опять все получается, опять водка вслед шампанскому, опять просим проводить нас в возможно последний путь, я себя уже чувствую глупо от этого, но работает же, работает! Ах, если бы я взял беленькую таблетку и для Вити! Да что там беленькую, хоть бы розовенькую! На секундочку ведь отошел, балласт слить, возвращаюсь, а дамы на меня глазами хлопают и на Витю показывают наманикюренными пальцами: а что это с вашим другом? А он, знаете, я раньше думал, что это такое идиоматическое выражение, ан нет – натуральным образом спит в салате! Я его тормошу, по щекам бью, а он – ноль. Водкой дышит на меня, майонезом пузыри пускает и спит! Ну вот как так-то, а? Выносим его на воздух, берем мотор и везем в порт! Там вызываю дежурного по кораблю, сдаю тело, а дамы говорят: ну давайте какого-нибудь друга вашего позовем, а то нас же двое и квартира у нас двухкомнатная на улице Южной, а вы вон один и измученный какой-то, и как же мы предадимся разврату, ради которого и пошли в эту вонючую «Волну», пили это вонючее шампанское и делали вид, что нам интересны ваши детские разговоры про боевые походы? Зря мы, что ли, вас снимали? Позвольте, говорю, кто кого снимал – это надо бы еще разобраться! Ну, ладно, ладно, заодно и разберемся, но потом; так что там с другом? Ну что: бегу на корабль, бегаю по каютам и ищу себе друга!

– Нашел, б?

– А как же! И не одного – спички еще тянули, кому сегодня быть моим другом! Едем на улицу Южную, и там уже без этого детского сада про чай и что там еще, дамы конкретно – сначала мы в душ, потом вы, а потом вот, к столу давайте, у нас все накрыто.

– И что, б? Воспользовались вами потом?

– Еще как воспользовались! Насилу ноги унесли!

– Жалко мне тебя даже, б!

– А уж мне-то как меня жалко! Ну и в чем я виноват? Уснул? А кто бы не уснул на моем месте? Ну вот кто, я вас спрашиваю?

– Замполит дивизии, б, утверждает, что кто угодно, б. Просил рассмотреть твой поступок с точки зрения попрания воинской, б, дисциплины и примерно, б, наказать!

– Эх. Воля ваша…

– Ну что? – В центральный зашел командир. – Провел служебное расследование?

– Так точно! Картина ясна, б!

– Кто виноват и что делать?

– Виноваты обстоятельства, б, непреодолимой, б, силы! Так я считаю! А Гришу в Северодвинске на берег больше не спускать, б, под угрозой, б, позорного увольнения с нашего, б, любимого флота!

– Суров ты!

– Но справедлив, б! Все, как вы учили!

– А партайгонессе своему что скажешь?

– Совру, б, что наказали, б. Не в первый раз, чай, за вас, б, партийный грех на душу брать!

– Да мы ценим, – пискнул Гриша.

– Ой, да на хуй бы ты пошел, б! Тоже мне, морской офицер, а трех дней половой ебли не выдержал! Стыдобища, б!

– Так я же не спал почти!

– Тебе двадцать, б, семь лет! Зачем тебе вообще спать?! Не то что мы в свое время, да, б, товарищ командир?

– Да-а-а-а, товарищ замполит! Мы в свое время спали, только когда нас убивало прямым попаданием гаубичного снаряда!

– Это при Цусиме-то? – уточнил Николаич.

– Ты тут еще не выступал, б! Пойдемте, товарищ командир, я одну историю вам вспомнил рассказать, но не при этих!

– Козел ты, Гриша, – буркнул Николаич, вставая к планшету.

– Чего это?

– Того это! Нет бы товарища старшего мичмана позвать! Не прощу.

– Ой, да ну вас!

И Гриша, махнув рукой, ушел в рубку акустиков потому, что там тихо, темно и прохладно – как раз то, что нужно для охлаждения молодого организма после посещения чужого порта и поднятия в нем престижа морской службы.

– Правильно мы с тобой, Эдуард, профессию себе выбрали, – резюмировал Антоныч.

– В каком это смысле?

– Ну вот посмотри на Гришу: ну бедный же несчастный человек, страдающий от своей бесполезности. А мы-то, да? Три дня в говне по колено булькали, руки по локоть в масле, рожи в гидравлике – романтика! Эх!

– А я бухал, – поддержал Антоныча Николаич.

– Все три дня?

– Не, один только. Второй – спал, а на третий в кино ходил.

– О. И что давали?

– А я не помню, перед кино тоже того и в кино уснул.

– А говоришь, что только один день бухал.

– Ну перед кино же не в счет, перед кино же – это часть культурной программы!

– Слыхал, Эдуард? Точно тебе говорю – только на нас тут все и держится! Хотя не скрою, но тень от славы Григория ляжет и на нас, отчего, я считаю, нам тоже должно быть приятно – не зря мы его катаем! Чувствуешь хоть, как слава-то греет?

– Да хэзэ, Антоныч… Греет что-то, но вполне возможно, что это и ватник.

Механик Петров

Умытый утренней прохладой, день начинался красивый и торжественный, как ангел на клиросе. Море, нудно и недовольно бурчавшее что-то всю ночь в борта, теперь успокоилось и пьяной любовницей ласково пошлепывалось губами о набережную, пирс и резиновый бок лодки. Небо стирало утреннюю синеву последними облачками (некоторые и правда были похожи на белогривых лошадок) и одевалось в голубое докудахватало глаз, а с пирса видно было далеко – весь горизонт как на ладони и кабельтовых до него… А хрен знает сколько до него кабельтовых… Максим был электриком и хоть понятие «кабельтов» знал, но мерить им на глаз расстояния не умел: легко выученный на морской практике, навык этот для обуздания темных сил электричества был бесполезен и со временем быстро атрофировался.

Только что поднятые флаг с гюйсом хлопали, пытаясь оторваться от флагштоков и улететь на свободу туда, за облака, но все ленивее и медленнее, засыпая и повисая, бессильные в борьбе со своим предназначением.

– Алло! – пощелкал механик Петров пальцами перед носом Максима. – Вы где, товарищ военмор?

– Да здесь я, Александр Семенович, здесь.

– И о чем я сейчас говорил? Здесь.

– О вреде для нашей будущей карьеры употребления внутрь спиртосодержащих жидкостей.

Остальные в строю из трех старлеев хихикнули было, но сразу притихли от гневных взглядов механика.

– Не надо выдумывать: я вас тут, позвольте, ебу, а не лекцию читаю!

– Ну я подытожил.

– А я еще и не кончил, чтоб ты итожил!

– Нет еще? – вздохнул Максим.

– Нет еще! Что за вакханалия и неумеренность, я спрашивал, произрастает из недр моей любимой боевой части? Отвечать по очереди! – Механик ткнул пальцем в трюмного Андрея: – Ты!

– А что я? Да и какая вакханалия, Александр Семенович… Вы так говорите, будто мы вообще, я не знаю…

– Я зато знаю. Три дня кривые как бумеранги ходите! Ходите?

– Ходим.

– Ты! – механик ткнул в турбиниста Мишу. – Докладывай. Почему вы три дня не просыхаете?

– Да вы же знаете. Мы же старлеев получили, ну и… вот…

– Нерпу тебе в рот. Что «вот»?

– Проставлялись. Традиции же, ну.

– Вы же сами с нами, – вставил Максим.

– Ах, я? Ах вот как мы заговорили? Я капитан второго ранга – это раз. И пьяным старпому не попадался вчера, позавчера и позапозавчера – это два. А вы раз не умеете, то и нечего со взрослыми впрягаться!

Тут механик немного лукавил, но подчиненные из вежливости говорить ему об этом не стали. Да и не принято на флоте старшим замечания делать. Но тут вот какое дело вышло и, выйдя, привело ко всему этому утреннему разбору: на выход в море, с заходом в Северодвинск, долго не могли найти старпома вместо свойского, убывшего в академию. И дивизия в итоге махнула рукой на профессиональную подготовку, возраст и авторитет и назначила старпомом помощника с соседнего отстойного борта, совсем еще зеленого, тугого и пушистого, но с корабельными уставами в глазах и желанием служить, как у ротвейлера. А ничего, справится, решили в дивизии. И сам он тоже, видать, подумал: а ничего – справлюсь.

– Ну-у-у… хуй его знает, посмотрим, – уговорился на их решение командир.

Потому что в море-то идти надо. И без одной линии вала, было дело, в море ходили, а вот без старпома – ни разу.

Старпом засучил рукава еще до того, как зашел на борт и, не успев зайти, уже взялся поднимать среди экипажа дисциплину от плинтуса, за которым она тут пряталась (по его мнению) до самого что ни на есть подволока, а то и выше, если в подволоке обнаружится хоть самый завалящий лючок, в который эта самая дисциплина сможет пролезть.

Ну да, ну да, подумал в ответ экипаж, последние года три не вылезавший из автономок и на этом основании несколько подзабывший, как там надо поворачивать голову, когда отдаешь честь на месте, в движении и строем, и как следует держать пятки – вместе или врозь, когда докладываешь старпому об отсутствии происшествий во время своего дежурства.

Нелегко пришлось только лейтенантам и механику. Лейтенантам – потому что им и так нелегко: права голоса они еще не имеют и всегда во всем виноваты, а тут еще постоянно нужно стоять навытяжку с оловянными глазами, говорить «Естьтакточноразрешитенемедленноустранить!» и делать вид, что боишься. А механику, наоборот, от того, что срок службы позволял ему слушать одного только собственного командира и доклады с пультов ГЭУ[10], а всех остальных молчаливо игнорировать (в большинстве случаев), презирать (если заслужили) или посылать куда подальше, если первые два пункта приелись. А тут, блядь. Нет, ну вы сами подумайте: какой-то дрищ вчера еще был минером и краснел на выходах в море от незнания матчасти, а сегодня уже учит, как службу несть! И по званию младше, и по возрасту в сыновья годится (такое, естественно, сложно предположить, чтоб у механика сын пошел в минеры, так что чисто технически), и только что по должности выше. Аж руки чешутся.

– Можно я ему въебу? – спросил, не выдержав, механик у командира уже на второй день в море.

– Потерпи, а? Так-то я и не против, но субординация, знаешь, и все остальное наносное на нормальных мужских отношениях… Да и экипаж опять же.

– А что экипаж?

– Ну, уважать должен.

– Кого?

– Старпома.

– Этого?

– Да любого. Но сейчас, получается, этого. Так что потерпи, ладно? А там разберемся.

– А если не могу?

– Ну сделай вид, а?

– Только ради вас.

– Я на это и рассчитываю.

– Как всегда.

– Надеюсь.

– Не подведу.

– Ну вот и ладненько. У вас там что – АЗ[11] упала?

– Упала. На правом борту.

– Все нормально?

– Да, а что тут ненормального: упала и упала, ниже концевиков все равно не улетит – сейчас поднимем.

И так механик Петров относился к любой технической неурядице – никогда не делал трагедий, лишней суеты и показного удальства. Принцип его был несложным: дайте нам просто работать и мы все сделаем. А если сильно уж охота паниковать, то давайте я пресную воду на камбуз подавать перестану. И вам хорошо – есть повод для паники, и мне хорошо – вы паникуете, а мне фиолетово. Хотите? Нет? Ну тогда и мозги мне не ебите.

Новый старпом и так и сяк наскакивал на механика, пытаясь подмять его авторитет под свой, но формальных поводов – чтоб вот прямо уж: эх! – не находил. И на этом основании механик его просто игнорировал. Нет, ну если командир на второй день в море разрешил бы ему, то он, само собой, перешел бы к третьей стадии своего отношения. Но раз папа запретил, то приходилось оставаться на первой, так как презрения временный старпом не заслуживал вовсе – не того полета вальдшнеп.

И тут, как говорили классики, корабль размером с египетского сфинкса заходит в город Северодвинск. И в этом самом Северодвинске троих лейтенантов боевой части пять догоняет приказ о присвоении им очередного воинского звания, пока еще не совсем военно-морского, но уже приятного тем, что можно отойти от вот того уже ставшего привычным и только-только переставшего быть обидным: «офицерам и лейтенантам собраться в кают-компании».

И не повезло лейтенантам (нет, так-то повезло, наоборот, но в данном конкретном контексте – не очень), что все они служили в разных дивизионах, и поэтому проставляться пришлось в таком порядке: сначала на уровне групп, потом на уровне дивизионов и потом уже на всю боевую часть. А не повезло почему: потому, что старпом, не умея еще толком делать ничего, кроме как организовывать несение вахты в базе, проведение строевых смотров и проверок несения дежурно-вахтенной службы, едва причалив к берегу, облегченно вздохнул и взялся за свое любимое занятие: подъем и укрепление дисциплины. Ну вот какая может быть дисциплина в Северодвинске, скажите мне на милость?

Северодвинск – это же, ребята, огромный город. В нем дороги из асфальта, деревья выше тебя ростом, солнце на тротуарах, много домов, ходит общественный транспорт, куча людей и много незнакомых женщин вокруг. А тут скифы из степи прискакали, на неделю. И они от этого всего млеют, понимаете, самым натуральным образом и начинают это делать задолго до того, как кинут концы на причал. Потому что для них это как попасть в рай, но ненадолго и с гарантированным возвращением вниз, в родную серую реальность. Кто бы тут не млел на их месте?

– Вы что, пьяны? – спросил старпом в первый вечер у трех свеженьких старлеев, которые вышли на вечерний моцион вокруг портового крана.

– Нет, – ответил Андрей.

– Но от вас пахнет перегаром, товарищи лейтенанты! – возмутился старпом.

– Старшие лейтенанты, – поправил его Максим, который во всем любил точность формулировок.

– А пахнет, может, потому, что мы в нем просто выпачкались, – добавил Миша.

– Да вы пьяны! – возмутился старпом и немедленно вызвал наверх командиров дивизионов.

– Возмутительно, – согласились командиры всех трех дивизионов со старпомом.

– Как вы посмели, – добавили они уже позже, когда старпом убежал, убаюканный их обещаниями разобраться по всей строгости военного времени. – А нам кто будет проставляться за старлеев, а? Кто вас вот эти вот руками поднимал до таких высот и вот эти вот сисями вскармливал в плане профессиональной подготовки? А? «Шило» есть еще на проставу или выдать? Есть еще? До хуя мы вам выдаем, видимо, надо пересмотреть нормы. Ну ладно, завтра по окончании боевой подготовки – чтоб все было! Кругом, вольно, разойдись!

Ну какая там боевая подготовка в раю? Так, условная – часов до шестнадцати все делают вид, что работают и занимаются по специальности, но в основном наслаждаются покоем. Тревожно, конечно, наслаждаются, вы тут чего не подумайте – никакого полного расслабления не происходит, на службе же все-таки!

– Да не может быть! – уже почти орал старпом на следующий день вечером. – Опять!! Верхний, вызвать командиров дивизионов!!!

– Как? И вы? Да как такое может быть? Да я же… да вы же… да мы же… да вчера же… Вызвать механика!

– Да здесь я, – крикнул механик с мостика, – курю!

– На мостике?

– Ну, очевидно же, раз я на мостике и курю, то курю я именно на мостике!

– Товарищ капитан второго ранга, как вы разговариваете со старшим помощником командира?!

– Ртом, товарищ капитан третьего ранга. А как надо?

– Вот вы и довели этим свою боевую часть до полного разложения в ней воинской дисциплины!

– На плесень и липовый мед?

– Что?

– Что?

– У вас лейтенанты пьяны! И вчера были пьяны! А сегодня с ними пьяны и командиры дивизионов!

– Старшие лейтенанты, – поправил Максим, который, как вы помните, любил точность формулировок.

– Вы чо, – спросил механик, когда старпом прооравшись, убежал, – посмели без меня? А, лейтенанты? Рот закрой, Максим, – не проставлялись, значит, лейтенанты. Кто вас на вот этой вот вые нес до вот этого вот момента, а? Кто вас учил уму-разуму и защищал грудью своей от служебных невзгод? А? Постеснялись меня позвать? Надо же, вдруг откуда ни возьмись! Завтра чтоб отринули мне стеснения и, блядь, по полной программе! «Шило» есть еще или выдать? Сука, постеснялись, ну ты посмотри на них! Возмутительно!

На третий вечер старпом долго думал, подходить ему к старлеям или нет. С одной стороны – не трезвые же они поют в обнимку на пирсе. А с другой – репутацию-то так не склеишь. Но долг взял верх над здравым смыслом и пришлось опять возмущаться, опять вызывать командиров дивизионов и возмущаться, что и они… И вызывать механика и делать вид, что не слышишь, как он ответил «да пошел он на хуй, я уже сплю»…

И ладно, подумал старпом, ну уж на утреннем-то построении вы у меня!

К утреннему построению старпом готовился всю ночь: делал выписки из корабельного устава, приказов и распоряжений по флоту, флотилии и дивизии, смотрел первоисточники по воспитательной работе, а потом учил речь и репетировал ее перед зеркалом, чтоб выходило будто он экспромтом и по велению души от внутреннего своего возмущения.

– Прошу разрешения, товарищ командир! – запросил слова старпом после подъема флага. – Я быстро!

Говорил старпом так нудно и долго, что удивился даже замполит: стыдил, укорял, ставил на вид, спрашивал куда мы так прикатимся, если в боевой части пять даже лейтенанты…

– Старшие лейтенанты, – поправил его командир.

– Что?

– Ничего, давайте уважать приказы министра обороны.

– А, да, конечно… Но они, извините, пьяны по вечерам уже который день подряд!..

– Это возмутительно! – перебил его командир, который хотел поспать после визита к друзьям, а не слушать старпома. – Механик, немедленно прекратить! У вас все, старпом? Нет? А что еще? По той же теме? Ну я сказал – механик прекратит. Давайте уже за суточный план возьмемся!

– Александр Семенович, – выговаривал командир механику наедине, – ну как так можно-то! Выебите их по полной программе!

– Да они как бы и не особо, тащ командир…

– Я не про то, что выпивали, а про то, что попадались старпому! Мне не хватало еще, чтоб этот (и командир мотнул головой) по всей дивизии потом рассказывал, какой тут у нас шалман! Не умеют пить не попадаясь начальству – пусть не берутся! Вот вы же не попались вчера, а ведь я чувствую, что тоже, да?

– Кому я мог попасться? Вас же не было на борту.

Командир вздохнул.

– Да он мне самому надоел. Избавлюсь от него, как в базу вернемся, но сейчас – будьте уж так добры. Тем более лишний раз младших офицеров и не повредит в меридиан привести, согласны?

– Есть привести в меридиан!

– Всем понятно? – кончил механик.

– Да, – дружно закивали старлеи.

– Что понятно? Ты.

– Не пить.

(Это Миша).

– Ты.

– Не пить.

(Это Андрей).

– Ты.

– Ну а если что, то – не попадаться старпому.

(Вы же еще помните, что Максим любил точность формулировок?)

– Максим. Ты своей смертью не умрешь, ты в курсе?

– Это потому, что я электрик?

– Нет, это потому, что ты – демагог. Запоминай – ни капли в рот! Повтори.

– Не пить, – вздохнул Максим.

– И запомните: я за вами слежу!

Не, да чего следить-то, они и так пить сегодня не собирались. Но тут вышло как: одно дело, когда ты не пьешь, потому что не собирался, а совсем уже другое – потому что за тобой кто-то следит, хоть ты и так не собирался.

Вялотекущую боевую подготовку закончили даже раньше, чем по плану, – в пятнадцать командир уже разрешил сход.

– Я слежу за вами! – напомнил механик Андрею. – И передай это остальным!

А еще этот день, с которого мы начали: нет бы заморосить или захмуриться, ветра подпустить или тумана нагнать – так же и красовался ласковым солнцем, нежным морем и синим бездонным небом с запахами… Нет, да все знают, что не небо пахнет, но когда оно вот такое, да еще над морем, то ну их эти растения, почву и прочие поверхности. Небо и море – вот что не дает подводникам спокойно сидеть в прочном корпусе, так я вам скажу.

– Я все вижу! – крикнул механик с мостика.

– Да мы просто ходим! – возмутились в ответ старлеи.

– Знаю я вас! Смотрите у меня!

– Да смотрим, смотрим!

Ну, походили туда-сюда, поговорили, опять походили. Уже и находились, и наговорились, и стало скучно, а вниз идти не хотелось.

– Чем займемся-то? – спросил Максим у товарищей.

– Кроме онанизма? – уточнил трюмный Андрей.

– А давайте того… на рыбалку? – предложил Миша.

– О, – обрадовался Максим, который хоть и был родом из Севастополя, но рос в такой антирыбацкой семье, что рыбу до сих пор ловил только в консервах. – Вот это дело! А где мы удочки возьмем?

– Да на борту их сто наборов по каютам. Давайте так: час на поиски наживы и удочек, и в семнадцать ноль-ноль встречаемся тут же!

Через час, когда Андрей с Мишей пришли, Максим уже сидел на пирсе с удочкой в руках.

– Клюет?

– Да что-то нет.

– А ты на что ловишь?

– Ну-у-у. На удочку.

– Наживка какая?

– Какая наживка?

– Ну, я вот червей накопал. Миша шитиков в канаве нашел. А ты что на крючок насаживаешь?

– А. Так на крючок надо что-то насаживать! То-то у меня что-то и не сходится… Зачем, думаю, рыбе его хватать-то!

– А когда мы пошли за наживой, ты что делал?

– Ну пожрал сходил. Я подумал, что нажива – это для себя, типа. А дайте мне червей? Или шитиков?

Миша с Андреем уселись чуть подальше от Максима, чтоб он своей лоховской неподготовленностью не спугнул им всю рыбу, но наживкой делиться отказались: а ну как начнется бешеный клев и им самим не хватит? Ну и ладно, совсем не обиделся Максим, порылся в карманах РБ и достал несколько белых кембриков. О, обрадовался Максим, вот и наживка. Фу, лошара, фыркнули более опытные рыбаки и даже начали над ним немного издеваться. Но не очень долго: когда Максим вытащил первую рыбину, сбавили темп, когда вторую – смягчили эпитеты, а после третьей и вовсе молча насупились на тему, что новичкам, ты смотри, и тут везет на дурака. А Максим радостно улыбался, глядя на наполняющееся ведро:

– Эх, ушицы наварим, да?

– Да. Жаль только – пить нельзя, под ушицу-то ух как пошло бы!

– Э! – заорало с мостика голосом механика. – Чем вы там занимаетесь?

– Ну Александр Семенович, ну рыбу же ловим!

– Не пьете там?

– Нет!

– А ну дыхните!

– Так тут метров сто, как вы учуете?

– Разговорчики в строю! Смотрите у меня – я за вами слежу!

Когда ведро стало полным, свистнули верхнему, чтоб он свистнул в центральный, чтоб те свистнули в корму и передали наверх еще одно ведро. Ведро вынес сам механик.

– Так. Что тут у нас, – подозрительно спросил он, – рыбу ловите?

– Угу.

– Трезвые?

– Ага.

– На уху позвать не забудьте.

– Обязательно.

– Смотрите у меня!

– Так точно.

– Ну, я пошел.

– Я слежу за вами, – крикнул он уже с мостика.

Начало смеркаться. Солнышко, покрасневшее от дневных трудов, приложилось уже щечкой к берегу и собиралось за него закатиться, когда за спинами у рыбаков кто-то вежливо покашлял.

– Ребята, а рыба есть? – спросил явный заводчанин. – А то мы с ребятами того, а закусить у нас не того вообще.

– Есть, – кивнул Максим на ведро.

– А поделитесь?

– А вы нам что?

– А мы вам вот! – и заводчанин показал полторалитровую бутылку «Тархуна», в которой был налит явно не «Тархун». Потому что все знают же, что прозрачного «Тархуна» не бывает.

– Самогон?

– Обижаете, господа! Чистейший спирт!

– Да тогда вообще о чем речь! Забирайте!

– Все ведро?

– Да прямо с ведром, чего уж там!

– Вот спасибо-то!

– И вам нижайший поклон!

– Ну нам-то за что, мы для своего родного флота, знаете!

– Ой, так и мы для вас тоже!

– Ну семи футов вам, как говорится!

– А вам пятилетку за четыре года!

– Да чур меня, чур!

– Так и нам семь футов под килем маловато!

– Ну бывайте!

– И вам не хворать!

Миша открутил пробку:

– Ну нормально пахнет, даже не резиной.

– Дай-ка! – протянул руку Андрей и отхлебнул. – Да вообще хорошее, не обманул.

– Ну и мне тогда плесните, а то клюет уже вяло и скучно сидеть.

Механик Петров, когда ночью к нему в каюту кто-то настойчиво заскребся, проснулся, заволновался, что что-то случилось, но потом вспомнил, что лодка в базе и прочно привязана к земле, вздохнул с облегчением и открыл дверь.

– Мы это… – густо дохнули на него перегаром старлеи, – как обещали. Рыбы вот. Принесли вам.

Механик Петров даже не сразу понял, что вообще происходит, и молча взял пакетик с чем-то трепыхающимся внутри. Нет, он же сам был моряк и знал, что моряки парни отчаянные, дерзкие и ничего не боятся, но чтоб вот так вот и не бояться его, самого главного механика на борту – это было для него откровением.

– И вот еще, – в бутылке из-под «Тархуна» плескалось грамм четыреста, – тоже вам.

– Вы чо, вообще того? Адекватные вообще?

– Случайно вышло, – пробубнил Андрей.

– Мы вообще и не хотели даже, – добавил Миша.

– Просто от азарта. Рыбацкого. Но мы никому не попадались! – подытожил Максим.

– А мне?

– А вам мы вон, принесли.

Механик с удивлением посмотрел на свои руки.

– Да я не про принесли. А про то, что попались.

– Так не совсем чтобы и попались.

– Мы добровольно же.

– От чистого сердца.

– У нас завтра выход. Вы в курсе хоть, алкоголики?

– Да у нас все готово.

– Вообще все в порядке.

– И никакие мы не алкоголики. Чем тут заниматься-то еще?

– Так, прочь с глаз моих, пока я еще сонный и гнев клокочет в глубине моего сердца!

– Спасибо.

– А рыбку мы почистили даже.

– И «шило» такое, вот вообще, шесть звезд.

– Прочь. С моих. Глаз.

– Да заебали вы, – из соседней каюты вышел сонный замполит, – мне в море завтра, а они поспать не дают. Что тут за собрание первичной маслопупой ячейки?

– А тебе перед морем зачем спать? – уточнил механик.

– Чтоб в море спать тоже!

– Будешь? – механик показал бутылку.

– Это оно?

– Оно самое. Рекомендации лучших синяков БЧ-5!

– Ну можно, да. Тогда в море не страшно будет идти завтра, правильно?

– А так тебе страшно?

– Нет. Но это удобное оправдание бытового алкоголизма. Ща, штаны надену и зайду.

– Пронесло, вроде, – прошептал Максим друзьям, – разбегаемся по норам!

– Чего ты шепчешь, я же все слышу! – возмутился механик. – И копытами сильно не стучите, а то старпома разбудите!

Следующим утром механик Петров был хмур.

– Не выспались вчера, Александр Семенович? – уточнил командир, собираясь на мостик.

– Нет.

– В смысле «да»?

– Да. «Нет» в смысле «да».

– Ну смотрите тут! Швартовка, узкость – кофе себе подать прикажите.

– Обязательно.

– Справитесь?

– Не извольте сомневаться.

– Да от него перегар же, – зашептал старпом командиру, догнав того на перископной площадке.

– Да ладно? А я думаю, что за одеколон у него такой!

– Надо же…

– Слушай, хочешь совет?

– Так точно!

– Не трогай ты его, целее будешь.

Но долго старпом терпеть не мог: на мостик его не взяли, больно надо потому что, там и так народа топчется, а в центральном сидеть скучно просто так – надо же командовать, а чем тут командовать? И механик этот… Спит, что ли?

– КП один пять! Как работают турбины?

– Турбины? – открыл один глаз механик Петров, потом подумал и закрыл его обратно. – За-е-бись работают.

– Как вы отвечаете на мои команды! Вы должны отвечать: «Обе турбины работают вперед шестьдесят!»

– А откуда вы знаете, что шестьдесят?

– Так я же вижу!

– А на хуя тогда спрашиваете, раз видите?

Промолчать. Вот одно из самых простых, но важных искусств, которое не всем дается.

– Я доложу о вашем поведении!

– Да кто бы сомневался.

И новый день, едва начавшись, решил механика Петрова поддержать: пока он просыпался, подводники успели отдать швартовые и вон уже как шпарят в море. А выйдя из узкости, опять начнут от него прятаться под водой, ищи их потом, жди, волнуйся – так думал день и тоже хмурился.

Трешечка

– Кто приезжает, я не понял? – Командир дивизии посмотрел на помощника дежурного, принесшего ему телефонограмму.

И весь остальной штаб дивизии (заседание которого проходило прямо сейчас) тоже посмотрел на старшего лейтенанта Гену. Но не строго, как командир дивизии, а с любопытством: они-то еще телефонограмму не читали, может там их и не касается, чего зря брови-то хмурить?

Старший лейтенант Гена поправил пистолет на бедре и подумал, что вот какой мудак этот дежурный по дивизии – сам пойти зассал и послал его, аки агнца невинного на заклание этим волчищам.

– Комиссия из Управления по физической культуре и спорту Министерства обороны, – подумав, доложил он.

– А у нас что, есть и такое управление? – Командир дивизии обвел взглядом подчиненных.

– Ну а как же, – ответил начальник штаба. – Морпехи там всякие. Десантники. Они же это. Ну. Спортсмены.

– А мы тут при чем?

– Ну мы же тоже.

– Что тоже?

– К Министерству обороны относимся. У нас же тоже эта, физкультура присутствует. И спорт.

– Да?

– Да. Вон у нас даже флагманский мускул в наличии имеется. Капитан Егоров.

– Да? Это флагманский специалист у нас? Надо же, а я все время думал, что кто-то из офицеров штаба дитенка своего на работу водит.

Ну конечно командир дивизии шутил – капитан Егоров даже и не обиделся вовсе. Так только, льдинка кольнула в сердце: служишь тут шесть лет, все обязанности главного спортсмена в дивизии атомных подводных лодок (бегаешь за водкой, варишь кофе, топишь сауну и достаешь сигареты) исполняешь с оценками не ниже «хорошо» и «отлично», а тебя, типа, и не замечают. Ну, так-то шутка нормальная, да, все остальные дружно засмеялись вон.

Ладно, проедет и по моей улице грузовик с сахаром, подумал капитан Егоров и тоже вслух засмеялся.

– Ладно, я понял, ступайте, – разрешил командир дивизии помощнику дежурного. – А постойте, – остановил он его уже в дверях, – может, с нами хотите поприсутствовать? На совещании?

– Никак нет!

– А чего?

Да ничего, блядь! Нечего мне делать, вместо своего дневного сна сидеть тут с вами и хуйню вашу слушать… Тоже мне, цирк дю солей, проездом оттуда сюда случайно через Заозерск… Спешите видеть наших клоунов на арене вашего цирка, а то когда еще придется…

– Не дорос еще, товарищ контр-адмирал! – Гена встал во фронт, подобрал подбородок и гордо посмотрел в предполагаемую даль.

– Пра-а-а-авильно. Молодец. Свободен.

– Ну, товарищи офицеры, зачитываю. – Командир дивизии поправил очки. – «Для проверки качества…» Угу… «а также физической подготовки…» Так… «оценки…», ага… «состояния…» Ну, ну… понятно… угум… «обеспечить…» А то как же, да… «16 мая». Короче. Вот только физкультурники еще не трогали наших упругих тел и вот 16 мая приезжают исправить это досадное упущение. Мускул, докладывай.

– А я не в курсе пока, не сообщали еще.

– Ну в теории. Предположи, чего нам ожидать-то и как к этому подготовиться? Вас же учили в этих ваших… ну где вас там учат.

– Ну обычно они в войска ездят, эти комиссии, весной и осенью. Сейчас вот, видно, устали дышать пылью с ковров в своих министерских коридорах и решили к нам, проветриться. Так-то они из Москвы – обычно куда южнее или сильно восточнее. А чего к нам решили… Ну, может вспомнил кто, что и подводники тоже есть, и возмутился: как это – подводники есть, а есть ли у них физкультура и спорт – никто не проверяет. Это мои предположения.

– А они у нас есть?

– Кто?

– Ну эти, вот про которые ты… физкультура и спорт?

– А то как же! Присутствуют! Вы же мне каждый период обучения тонны отчетов подписываете, как мы провели, углубили, расширили и закрепили.

– Так. И что они обычно проверяют?

– Физподготовку. Нормативы у случайно выбранного подразделения.

– Так что нам, лыжи где-то надо искать на подразделение?

– Да не, май же. Кросс, скорее всего, пришлют в плане проверки. Ну и… гири какие-нибудь.

– Май? – Командир дивизии выглянул в окно.

Вслед за командиром дивизии в окно выглянул и весь штаб, а из окна им радостно заулыбался снег: да здесь, мол, я, ребята, здесь, все нормально, укутываю сопки ровным слоем в пару метров, никаких природных аномалий!

– Ну, в принципе, да. Откуда они знают в своей Москве, что у нас тут в мае еще зима. Так, товарищи офицеры, давайте думать, что будем предпринимать по данному поводу?

– Тащ контр-адмирал? – Начальник штаба вопросительно поднял сигарету.

– Да-да, курите, конечно.

Штаб дружно закурил, обдумывая план подготовки к сдаче зачетов по физической подготовке. Ну не сам штаб, конечно, а его члены, потому как сам штаб это структура же просто и как она может курить, если не имеет физической сущности? Да?

– Надо дождаться плана проверки, думаю… – сказал кто-то.

– И заранее определить экипаж, который они случайно выберут…

– А вот это вот правильно, да… Кто там у нас поукомплектованнее и не сильно занят?

– Двести восьмая?

– В отпуске же они…

– Точно. Тогда с остальных соберем калек и скажем, что это двести восьмая?

– А на кораблях кого оставим?

– Ой, да что там кросс – час времени, так постоят…

– Двадцать минут, – поправил мускул.

– Что двадцать минут?

– Если трешечка, то в двадцать минут надо уложиться, чтоб на «удовлетворительно».

– Три километра за двадцать минут? Это ж куда надо подводнику опаздывать, чтоб так нерационально расходовать энергию?

– И не говорите! Не дай бог так хотеть!

– А слыхали, как он три километра назвал?

– Ага – «трешечка»! Ты посмотри…

– Ласково так…

– Как маму родную…

– Одно слово – маньяк.

– Вообще ненормальный…

– Поосторожнее надо бы с ним, товарищи…

– Так тогда что там, с нашими баранами? Двадцатую определим, как обычно?

– Ну да, чего традиции-то нарушать, есть же двадцатая.

– Так и решим?

– Думаю, да.

– Решение штаба утверждаю! Ждем план, экипаж двадцатой оповещаем – пусть готовятся! Химик, откройте уже окно, топор же вешать можно, как вы следите за газовым составом атмосферы, я не понимаю!

– Вот, товарищ командир, разрешите вам представить! Флагманский мускул нашей дивизии!

– Да я знаю, товарищ контр-адмирал, он же нам все время за водкой в поселок бегает.

– Ну это шутка такая. Пошутил я, подсластить пилюлю тебе хотел. Не знаю, офицеры штаба смеялись над ней.

– Так я же не офицер штаба. Нам тут, в окопах со вшами, знаете, не до вашего штабного юмора.

– Тоже верно. Как дела-то у вас?

– С тех пор, как час назад мы с вами говорили? Все в порядке. А что за пилюля-то?

– Какая пилюля? Заболел ты, что ли?

– Которую вы юмором мне сластили.

– А, эта пилюля. Слушай, комиссия к нам едет из самой Москвы! Не абы что, а прямо из Министерства обороны! Вот, думаем вас под нее, так сказать…

– Да нам-то что. Что водка, что пулемет, лишь бы с ног валила! На какую тему готовиться отгребать?

– На тему физической подготовки!

– ?..

– Вот товарищ мускул сейчас все и доложит, как раз план проверки получил. Докладывайте, товарищ мускул!

– Комиссия Управления по физической культуре и спорту Министерства обороны. Так она называется. Приедут к нам проверять уровень физической подготовки и вообще смотреть, как у нас тут работа поставлена в плане, если позволите, поддержания здорового тела для содержания в нем здорового, так сказать, духа. Бестелесной то есть сущности нашей с вами, если вы в это верите. А если, как я, нет, то примите просто за метафору.

– Надо же… Да, товарищ контр-адмирал?

– Да я сам в шоке! Думал, он только ногами может, а он, вишь как – и головой!

– Да я не про него. Я про то, что… нет, ну вы подумайте – управление целое в министерстве есть… физкультурников, да?

– Ну выходит, что есть, да.

– И они вот к нам… К нам приедут проверять уровень физподготовки. А у нас и казарм-то нормальных нет, где у нас этот… стадион ближайший или спортгородок какой находится? В Мурманске?

– На «Спутнике» наверняка есть же.

– Наверняка… И на тридцать километров ближе, чем Мурманск. Так и что они тут… ну… мышцы будут щупать или как это у них выглядит?

– Прошу разрешения продолжить доклад. В плане кросс три километра и силовые упражнения на зачет.

– Кросс… В смысле? А где я столько лыж наберу? А куда мы на них бежать будем такой толпой? Здесь и места-то столько нет свободного. Или нас спецрейсом в Медео вывезут?

– Нет, не лыжный кросс. Простой.

– Простой?

– Ну да, ногами.

– Между отсеками, что ли?

– Да нет, там, – флагманский мускул махнул в сторону рубочного люка, – на свободе.

– Так там, на свободе этой вашей, минус шесть и снега по яйца!

– Ну… Они, видимо, этого не учли. Но вы же понимаете – Москва. Что мы им скажем?

– Да вы ебанулись там все наглухо, что ли?

– Ну… да. Так мы примерно и ответили: есть, так точно, разрешите выполнять.

– Не, ну ладно, что. Надо так надо. Для родной дивизии, тащ контр-адмирал, вы же знаете… Мы всегда.

– За то вас и любим, товарищ командир! Что вы – всегда! Послезавтра они приезжают, доведите до личного состава план мероприятий и… Ну… ну пусть подготовятся как-то, я не знаю. Мускул, можно за три дня к кроссу подготовиться?

– Абсолютно невозможно.

– Не ссы, мускул, подготовимся! Абсолютно невозможно на флоте только говорить, что что-то абсолютно невозможно! Эх, к нам бы тебя, на годик-другой, сделали бы из мыши полевой нормального офицера! Разрешите, товарищ контр-адмирал, приступить к подготовке немедленно?

– Так сейчас же адмиральский час…

– Ну не настолько прямо немедленно, а вот прямо по его окончанию!

– Приступайте!

– Есть приступать! Чайку?

– Повкуснее бы чего… Нет у тебя?

– Я взял, – флагманский мускул показал на свой дипломат. – Пять звезд.

– Вот это спортсмен, вот это я понимаю забота о начальнике! Ну пошли, командир, и чайку тоже!

– В рубашках побежим! – хлопнул командир по столу третьим стаканам чая.

– Как-то я не знаю… В рубашках-то…

– А потому что! И маршевой колонной, или как она там у пехоты называется? Нет, лучше парадным строем! Я – впереди, сзади старпомы с замполитом, знаменная группа, дадите знамя нам на кросс? Нет? Жаль. Тогда отставить знаменную группу – все в колонне по шесть, по ранжиру и в ногу!

– Да вы на параде в ногу даже ходить не можете, как вы бежать-то в ногу будете?

– А вот увидите! Ибо нехуй! Пусть знают и передадут там в Москве своей! В министерстве этом своей этой обороны! Ишь ты – физкультуру они проверять приедут, а? Ну вы видали? Гуси. В рубашках и строем – вот увидите!

Капитан Егоров выехал ночью встречать комиссию в аэропорт города Мурманска на служебном «уазике» командира дивизии. И хоть командир дивизии командовал ста двадцатью баллистическими ракетами мощностью по две тысячи килотонн каждая, в его служебном «уазике» работали, в принципе, только колеса и руль. И то – влево выворот был вполовину от правого. Салон обогревался от самодельного прикуривателя, а дворники работали, когда водитель дергал за веревочку сначала в одну сторону, а потом в другую.

Членов комиссии было трое, и капитан Егоров нашел их, охуевших от холода в своих курточках, туфельках и фуражечках, у входа в аэропорт.

– А чего вы в зале ожидания не подождали? – спросил капитан, жалея их красные уши и синие носы.

– А нас выгнали, – простучала зубами комиссия, – уборка там.

– Ну ничего, сейчас в дивизию приедем и сразу в баньку! А то как я вас потом, больных, обратно в столицу нашей родины отправлю?

Комиссия отказалась было от баньки, потому как вроде и не положено. Они же со всей строгостью и их предупредили заранее, что моряки любят вот это вот все свое гостеприимство показывать. А какая потом строгость… Но проехав на «уазике» сто километров, согласилась бы уже на все, а не то что на баньку.

Утром они кутались в выданные им ватники, сыто рыгали крабами с водкой и сомневались, глядя на дорогу от штаба дивизии до пирсов, что тут возможно бежать кросс.

– В смысле невозможно? Да мы тут регулярно кроссы бегаем, не смейте даже сомневаться! – успокаивал их командир дивизии. – Что такого-то? Снег и колеи? Нам за это северные надбавки платят, все нормально! Давайте определяйте уже, кто побежит, и через пятнадцать минут сами увидите! А то нам еще на рыбалку же надо оперативненько все это, пока катер не сломался.

– Так быстро не успеем, надо же номера всем выдать! – сомневалась комиссия.

– У нас у всех экипажей номера выданы на постоянной основе. Ну что мы, в детском саду, что ли? Мы же на зачет, каждые полгода, скажи, Егоров? Видите, коллега ваш, спортсмен, подтверждает!

– Ну, не знаем, давайте вот ту, первая к нам которая стоит, например.

– Первая к нам? Это двести вторая, там сокращенный экипаж, тридцать человек. Не тот масштаб. Что вы, из Москвы прилетели – и не ощутите всей нашей мощи?

– Ну-у-у… вторую тогда.

– Это семнадцатая. Прием-передача на ней проходит. Согласно руководящих документов запрещено задействовать в посторонних мероприятиях. Разве что вы настаиваете и под свою ответственность…

– Хорошо, третья.

– Это тринадцатая, она…

– Ну хорошо, хорошо. Давайте какую можно.

– А вот, последняя отсюда стоит. Двадцатка. Краса и гордость, так сказать, на зависть супостатам. Очень рекомендую!

– Давайте ее.

– Дежурный! Дежурный, позвоните на двадцатую, поздравьте их с тем, что именно на их долю выпала высокая честь не уронить спортивное знамя дивизии! Через пятнадцать минут построение у СРБ[12] на кросс!

А капитан Егоров-то нам уже и номера вчера выдал и посоветовал, чтоб выспались и не волновались, подумаешь – кросс. Да дурак ты, капитан, изумился командир, только от кросса мы еще и не волновались, ну, нашел тут кого успокаивать, иди уже, не ссы, все нормально будет, вот увидишь – дяденьки подводники меньших братьев своих в беде не бросют.

И когда дежурный по дивизии позвонил ошарашить нас радостным известием, то мы уже все в ботинках и кремовых рубашках по пароходу ходили, номера носили в карманах пока. А про рубашки, когда командир объявил такое свое решение, никто даже и не удивился. Оспаде, да хоть в трусах, если папа так решил. Спорили только – долго надевать ли галстуки, потому что галстук же это красиво. Но нет, решил командир, подумают, что издеваемся, погон для красоты им достаточно будет выше крыши.

– Сто восемьдесят пятый, Овечкин.

– А сто восемьдесят четвертый где?

– Уволился же в позапрошлом году. Борисыч, ну ты как первый раз замужем!

– Ты где ходишь, морда киповская? Зайди-ка в каютку к дяде трюмному, быстренько!

– Слушай, тебе точно комиссоваться пора, Борисыч!

– Чего это?

– Ну если ты звонишь на «Молибден», я беру трубку, а ты спрашиваешь меня, где я хожу, то это же уже деменция, нет?

– Так, накажу. Бегом ко мне – ждем тебя с Андрюхой!

Сидят вдвоем в каюте – на столе луковица порезанная крупными ломтями, горстка соли и три по полстакана.

– Механик приказал перед кроссом. Хотели без тебя твою половину располовинить, но Андрюха вон слабину дал, жалко его, говорит, нам-то весело бежать будет, а ему как?

– Видал, как я об тебя забочусь? – загордился Андрюха.

– До слез, брат, до слез.

Хлопнули. Зажевали луком, утерли слезы и потянулись наверх, на построение.

Капитан Егоров с двумя секундомерами на шее и пачкой ведомостей в руках бегал вокруг стартового стола с горящими глазами – работать по предназначению, что может быть лучше!

– Подходим по одному, записываем номера в ведомости! Строгий контроль и учет!

– Как там Москва у вас? Стоит? – уточняли у капитана Егорова подводники.

– Да вы заебали! Я ваш флагманский специалист! Я тут с вами служу! Чего у тебя номер вверх ногами висит? Ну это не смешно. Ну товарищи, прошу серьезнее отнестись к проверке!

– Товарищ командир, ну как вы в рубашках-то… Правда, я думал шутите, – шептал он командиру, пока остальные строились парадной колонной.

– Какие могут быть шутки, товарищ мускул! Мы суровые морские витязи, а не артисты эстрады! Так, отойдите, мне надо с механиком пошептаться. Слушай, а чего это от твоих пахнет… э… свежестью?

– Механизмы без заправки не работают! – Механик засучивал рукава у рубашки, видно, половиной стакана не обошелся.

– Ну вы же смотрите… того!

– Товарищ командир, мы только этим и будем заниматься, слово вот вам мое, держите! Исключительно смотреть, чтобы того!

– На старт! – поднял Егоров оба своих секундомера.

– Э, а пистолет-то у тебя где? – спросил старпом.

– Какой пистолет? – удивился Егоров.

– Ну стартовый, чтоб как у взрослых все.

– Да побежали уже, холодно стоять-то, – выручил Егорова замполит.

– На старт!

– Ты командовал же уже «на старт», зачем дублировать команды?

– Товарищ капитан второго ранга!

– Все, молчу, молчу!

– На старт!

– Третий раз… Ну нет, что он творит, вы видели?

– Внимание! Марш!

В ногу бежать не получилось – снега было до хера. Не в буквальном смысле этого слова, а просто много. Но бежали красиво, высоко задирая колени и с ровными спинами: впереди командир, за ним два старпома и замполит, потом знаменная группа (без знамени), а потом, строго по ранжиру, и все остальные.

Первый проверяющий (стоял на середине половины маршрута у поворота в дивизию) видно было, что растерялся: строй бежит же, и вон целый капитан первого ранга во главе его, и строго смотрит. Что делать-то? Надо приветствовать строй или как? Ну так-то надо, все при погонах же. Отдал честь. Из строя его в ответ похвалили.

Второй проверяющий в конце половины маршрута (у штаба дивизии) удивился тоже и непонятно чему: тому, что все бегут дружным строем и в рубашках, или тому, что из окна штаба высунулся его (штаба) начальник и кричит:

– Товарищ командир, раз вы все равно здесь, заскочите ко мне на минутку, буквально!

– Так я же на кроссе, товарищ начальник штаба! Мне еще полтора километра в обратную сторону пилить!

– Ой, да на секундочку всего. Вы же на Олимпиаду не собираетесь? Нет? Ну вот и замечательно, а то боевая подготовка это вам не кроссы бегать! Она не ждет!

– Ладно, перекур! – объявил командир строю.

– Прошу разрешения выполнить приказание старшего начальника! – обратился он на ходу к проверяющему в звании целого майора.

– Огонька не найдется? – обратился к этому же ошалевшему майору бэушный старпом.

– Нет, не курю.

– Спортсмен, что ли?

– Так точно.

– Везет, а мы вот, видишь, слабы характерами!

Строй дружно задымил.

Третий проверяющий должен был стоять с капитаном Егоровым на старте, но ой, да отдайте вы ему свой секундомер, у него две руки – он с двумя секундомерами справится легко, а мы с вами в музей, пока минута свободная есть, я вам лодочку эбонитовую погладить дам, резины кусок с обшивки подарю – вся Москва завидовать будет, ни у кого там такого куска не будет, а у вас – будет; да конечно же ему можно доверять, я же вон, целый контр-адмирал и вовсю ему доверяю, кремень, а не спортсмен, я вам говорю; так и сяк его совратить пытались, а он – ни в какую, блюдет, так сказать, высокое звание советского спорта; и все по-честному у него, вот бесит, но сам, не поверите – и на перекладине, и кросс вот, такой он строгий у нас, как Дзержинский, только от спорта…

Сейчас он высовывался из окна музея уже с куском резины в руках и спрашивал у второго: а что происходит? Перекур, отвечал второй, они говорят, что обратно под горку и чего там бежать, успевай только ноги поднимать, а командира их в штаб позвали на секундочку и они без него бежать отказываются. Русские, говорят, своих на проверках не бросают.

Но тут уже и командир вышел: чего стоим, кого ждем, а ну-ка, за мной, ребята, кто последний, тот гондон, но строй не нарушать и меня не обгонять, а надо было в детстве мамок слушаться и кашу есть – выросли бы тогда полноразмерными людьми, а не полуросликами! Ну что там, Егоров?

– Да пиздец! Хорошо, что я секундомеры на паузу поставить догадался!

– Так в чем пиздец тогда?

– Ну, опять врать, подтасовывать результаты!

– Ой, блядь, посмотрите на него, как барышня, заплачь еще, капитан! Хочешь ко мне минером? Я тебя и не такому еще научу! Нет? Ну вот и подкручивай свои секундомеры. Разделение труда это называется. Один родину бережет, а второй ему за это секундомеры подкручивает. А что там дальше у нас?

– После обеда в штабе дивизии подъем гирь!

– А, вообще мелочь, тем более после обеда, когда комиссию опохмелят уже! Точно минером ко мне не хочешь?

На обеде послали Борисыча, как самого старшего, спросить у механика: а может еще по полстакана? Раз второй зачет, то и полстаканов должно быть два, ну логично же. Да, но нет, сказал механик. В штабе довольно тепло и даже нет снега. С чего это мы рассчитываем на такие поощрения с его стороны, прикрываясь дохленькой вот этой своей логикой?

Первого к гирям послали хиленького с вида мичмана из турбинистов. С виду-то он был довольно хиленький, да и еще со смешной мягкой фамилией, но когда на спор затягивал гайки пальцами, то открутить потом обратно их можно было либо автогеном, либо его же пальцами, но за стакан «шила». А стакан «шила» на корабле найти гораздо проще, чем автоген.

Взял он гирю на грудь и на проверяющих смотрит.

– Начинайте, – говорит один из них.

А все они уже с красными щечками и глазки блестят.

– Я думал вы сверху сядете. Нет? Так, пустую гирю поднимать? Ну ладно.

– А сколько раз вы можете? – спросил проверяющий минут через пять, когда мичман уточнил, можно ли покурить во время выполнения упражнения, а то он по дороге не успел.

– Ну… молодой был, так раз пять за ночь легко. А сейчас-то два-три всего, а скоро, чувствую, и вовсе однопалчанином стану.

– Нет, я про гирю. Сколько раз ее поднять можете?

– Все. А сейчас сколько?

– Да я давно уже не считаю, норматив вы выполнили.

– Так а вы считайте, я и за остальных-то, ну что тут мельтешить всем?

Потом пошли экипажные (в плане здоровья) лоси, а потом уже командир дивизии театральным шепотом жаловался комиссии, что солярка нынче на флоте дороже армянского коньяку, а катер уже заведен, прогрет и вхолостую молотит полчаса как. Быстро их сломал, в общем.

– Ты давай это мне, – инструктировал он рулевого на катере, – поперек волны строго! Где больше волна – туда и ты!

– Так качать же будет!

– Молодец! Правильно соображаешь! И чем больше будет качать, тем больше ты в моих глазах будешь молодцом! Рыбы-то припас? Хвалю, спрячь пока мешок.

– Ну, товарищи члены, на ход винта! – встречали командир дивизии и капитан Егоров комиссию на палубе катерка. – Не, погодите закусывать, еще на оборот дизеля надо вслед, винт он же не сам. Ой, да Егоров заполнит все ваши ведомости! Егоров, заполнишь? Видите – заполнит. Мы с рыбалочки в баньку и отдыхать, а он – ведомости заполнять. Не, ну а что поделать – работа у него такая! Кто за штурвал хочет из вас? А допуск есть? А-а-а-а, ну тогда пардоньте, пойдемте в кубрик. Пока то да се, заправимся!

Кубрика-то на том катере и не было. Да и как «на катере» – чахоточную посудинку ту называли катером просто потому что ну как ее еще называть? От маленьких размеров, старости и убогости катер этот прилично качало, даже когда он стоял у берега. А уж когда в море выходил, да с поставленной задачей укачать гостей… Что я вам могу сказать – не было у гостей никаких шансов.

– Вот видите оно как, да, – убаюкивал членов комиссии адмирал через несколько часов скачек по волнам. – Вы вот спортсмены, здоровья как у слонов, а весь залив мне заблевали, да? А я вот, смотрите, дедушка старенький, а соленым рукавом тулупа слюни вам вытираю. И Егоров вон, видите, тоже сначала того, а теперь ничего, привык, да, Егоров? А тоже сначала, как пришел, кроссы все бегал, турники тут гнул. А потом понял: да куда нам бегать-то? Это вы, пехота, в атаку бежите, а мы – выходим, понимаете? Вы-хо-дим. И отступать нам некуда, даже если бы и захотелось, и догонять некого: у нас дистанция подлетная – пол земного шара, кто от нас убежит? Нам вообще пофиг куда, такие площади кроем, что мама дорогая! И сколько там кого, нам тоже насрать с плавкрана – мощей-то на два апокалипсиса и одно второе пришествие! Нам кроссы ваши – что зайцу стоп-сигнал. Нам главное «право» с «лево» не перепутать, а на остальное мы как собаки Павлова натасканы, до рефлексов. Да, Егоров? Где право? Во-о-от, видите? А лево где? Сука, а прав был командир-то: готовый минер, епта! Пойдешь у меня, Егоров, на двадцатку, как пить дать. Нормального офицера из тебя сделаем. Потом, когда в Москву тебя товарищи члены переведут, будешь там по штабу как папа ходить и пендалей всем развешивать! Хули будешь им говорить – вы тут, крысы тыловые… Да, Егоров? Что «нет»? Понеткай мне тут! Будто мне интересно твое мнение про то, как мне твоей судьбой распорядиться! Неткает он, ишь ты, оперился! Эй, на руле! Давай к дому! Нам еще комиссию перед самолетом отмыть надо и в чувство привести!

На том же «уазике» обратно ехать было уже не так страшно, а отступать из дивизии стратегических подводных крейсеров даже приятно – впереди Москва! Комиссия всю дорогу сомневалась, что их пустят в самолет с этими мешками рыбы, но Егоров их успокаивал: не первую комиссию, чай, провожаю, видите – один мешок лишний, знаю кому занести. Да конечно вы же ее и словили, а кто? Не знаю, почему вы не помните. Шок, наверное, у организмов – морское дело нелегкое. Это вам не кроссы бегать.

– Ты давай держись тут! – горячо жали руку Егорову на прощание члены комиссии.

– Да это вы там держитесь, а мне-то тут норм. Сначала тяжело было, думал: мать моя, как отсюда сбежать-то. А теперь так втянулся, что и хорошо даже. Знал бы – сам бы сюда и просился. Приезжайте к нам еще!

– Нет уж, – ответила комиссия, – лучше вы к нам!

Это была первая и последняя комиссия на моей памяти, которая проверяла состояние у нас физической культуры и спорта. Слабенькие оказались. Хоть и спортсмены.

Дуэль

Военные моряки. Вот, ребята, о ком неожиданно пойдет сегодня наш рассказ. Лишенные сызмальства тех привилегий, которые вы полагаете за данность, запертые в железные борта своих кораблей и не имеющие возможности выбирать, чем им сейчас хочется заняться, вынуждены они выкручиваться из всего этого только смекалкой, терпением и волей.

Вот, например, дождь. Вы можете достать зонтик и не мокнуть, а то и вовсе не выходить из дома. Ну и что, что еда кончилась – вон же еще цветы в вазе стоят и соль есть. Да и дождь не вечен.

А моряк? Выдергивает его вахтенный отсека из сновидений, в которых он, может, только что на теплом море собирался руку предлагать. Тащ, готовьтесь к вахте. И что может он сказать: не-не, я, пожалуй, дома останусь? И выходит он на мостик. А там тот же дождь, который вот у вас идет и вы уже с аппетитом смотрите на цветы. А он? Отсюда льет, оттуда дует и тоже с водой, отовсюду брызжет. А предыдущий, которого он меняет, уже к этому равнодушен – он и сам уже дождь пополам с морской водой, и когда снимает рукавицу, чтоб пожать руку, из нее течет вода, а ладонь у него мягкая и пальцы в морщинках, как после бани. Хотя что за баня в плюс пять?

Зонтик? Ну не достанешь же ты в дождь на мостике зонтик? Нет, можно, конечно. Но, скорее всего, если тебя не унесет мэрипопинсничать, то тебя тут же отстранят от вахты, а то и вовсе спишут с плавсостава. Да и не только тебя, а заодно и всех твоих потомков до пятого колена. На всякий случай.

Или зуб. Возьмем и предположим, что он заболел. Повезло, если ты не на вахте и доктор в хорошем настроении. Ну как повезло: доктор достанет те клещи, которые еще Пирогов выбросил со словами: «Да ну, вы ебанулись, что ли, наглухо совсем?», а военный интендант, проходя в этот момент мимо медицинской палатки, подобрал их, нежно вытер обшлагами и со словами: «Не, ну а чо, нормальные же клещи!» поставил на вооружение всей армии и, соответственно, флота, до полного износа и морального устаревания. А чему там устаревать? Ну круглогубцы и круглогубцы! Так вот, достанет доктор эти клещи (может быть даже те самые!) и, ласково ими пощелкивая, заглянет вам, через глаза, на самое дно души: «Что, зубик заболел, родненький? Ну заходи, чего ты дрожишь, милок?» И вы не поверите – боль не то чтобы отступает, но становится довольно-таки терпимой! И это, вы помните, если вам повезло и вы застали доктора в хорошем настроении, что бывает крайне редко и похоже, согласно военно-морской классификации, на чудо чуть ли не полуторного пришествия. А что бывает, когда в плохом, я вам смогу рассказать только после того, как вы мне предъявите справку о полной морально-психологической устойчивости из поликлиники, к которой приписаны.

Но хуже всего – скука. Особенно ее комбинации с весной, летом, осенью и зимой. И вся беда даже не в том, что военный моряк не умеет скучать, но в том, что к скуке этой он, сука такой, готовится заранее! Нет бы просто страдать хуйней, что иногда случается и на это никто не обращает внимания. Даже строгий старпом, застав группу военморов, страдающих хуйней, спросит их, бывало, по-отечески: «А что это вы тут, бакланы шерстоперые, творите? А-а-а-а, хуйней страдаете? Ну ладно, только суточный план мне не нарушать!» Посмотрит строго да и дальше пойдет.

Так нет же – ему, этому самому баклану, нужно обязательно что-нибудь себе припасти заранее. Чтоб когда на него навалится скука, ему не было скучно и можно было что-нибудь повертеть в руках или куда-нибудь это, припасенное, засунуть, чтоб посмотреть, что будет. Об этом как раз случае, гремевшем в свое время на всю нашу необъятную Родину и до самого даже Мурманска, я и хочу вам сегодня рассказать. Про «засунуть».

Стоял излет лета. Та самая пора, которая всем нравится больше всего, да не все об этом решаются говорить вслух. Запахи скорой осени носились ветром по горбам сопок и оттуда стекались вниз, прямо в синее море, но не волнуя его, как осенью, а нежненько проникая в. И солнышко уже не палило, а ласково грело прибрежные камни. Они-то и были виноваты, как вы увидите после, эти самые камни. Даже не суббота, в которую нести вахту скучно и неинтересно, хоть до крайности спокойно. Проверяющих в субботу не бывает – дураки они, что ли, по субботам шастать. А еще и дежурный по дивизии в ту самую субботу ушел спать к себе на корабль, приказав будить его, если что, обязательно. Но только если это самое «если что» будет ядерной войной, а иначе давайте тут сами, чо тут: рулить дивизией атомных крейсеров в субботу сможет и второклассник, если ему выдать повязку и ознакомить с суточным планом. Хотя если бы он и не ушел, то ничего бы это не изменило – сами сейчас увидите.

Но в субботы так было почти всегда, а в эту, видите, добавились еще и камни, на которые вылезла погреться нерпа. Не то чтобы здоровая, но и не маленькая – нормальная такая черная нерпа. Лежит себе на боку, усами шевелит да на солнышко щурится. Милота!

А сверху, с вышки, щурится на нее морпех, который там стоит уже второй год с перерывами на сон, еду и политзанятия. И вот эта самая нерпа, так уж вышло, стала на тот момент самым интересным событием за всю его службу.

Это когда он поступал служить (ну как поступал – был отловлен в тайге и доставлен в военкомат), ему сказали: слушай, ну ты же охотник, да? Потомок Дэрчу Оджала, наверняка. Белку в глаз бьешь, а если тебе ружье дать, то ты и вовсе в ресничку ей попадешь? Ну так вот, смотри, охрана важного государственного объекта, стратегического, можно сказать, значения от проникновения внутрь его извне! Звучит? Карабин тебе дадут, будешь зорко вокруг, а если что: «Стой, кто идет!» И из карабина по ним! А тебе медаль потом, а то и орден, представляешь? Морская пехота, сынок, это тебе не в танке пукнуть бояться. Это простор, ебать его, отвага и эта еще, как ее… товарищ прапорщик? Точно! Удаль! А? Хочется? Ну а кому не захочется? Я бы и сам, знаешь, но годы не те уже. Вот тут подпишись. Где ты – там победа, сынок! Запомни свой девиз отныне и до скончания веков!

«А где ты» оказалось на поверку не особо полно врагами. А нет врагов – откуда брать победу? Да не то что врагами, а и обычными людьми как-то не кишело. Да что там не кишело – их и не было вовсе. Вы, стращает замполит, должны бороться с террористами! Бдить во все стороны одновременно! Чтоб даже мышь! Даже, сука, пискнуть! При вас боялась!

Ну а чего тут бдить на вот этой вот самой дальней вышке? Внизу обрыв метров хуйзнаетсколько, под ним пирсы с лодками, вправо от вышки – сопки до горизонта, а слева – немножко сопки и море. Откуда тут взяться террористам и зачем? Прыгнуть со скалы вниз и разбиться насмерть? Ну нет – вот они и не берутся. Даже охотники за грибами сюда не забредали – больно далеко, да и в колючей проволоке вся природа, включая грибы. Один раз на стрельбище вывозили, вот и все тебе развлечения за полтора года. Спросил раз про увольнение, все чуть со смеху не полопались. Да иди, говорят, конечно, раз по уставу положено – хошь вон в ту сторону, хошь вон в эту. Дать тебе увольнительную? Тьфу. Хорошо хоть три патрона на стрельбах сэкономил, греют теперь душу в кармане. Но, в общем, скука неописуемая…

О, а это что за зверь там лежит? Надо же, как зашевелилась внутрях охотничья привычка… И пальцы зачесались, и патроны в кармане, вот вам крест, сами позвякивать начали. А дух Дэрчу Оджала будто подмигнул и по плечу так ласково потрепал: хороший зверь, надо бить!

А внизу, вот прямо под вышкой, был пирс. И к пирсу была пришвартована подводная лодка. А у ее трапа, как и положено у любой уважающей себя лодки, стоял вооруженный верхний вахтенный Максуд. Максуд был, ну… Максудом. И служил вообще-то трюмным в седьмом отсеке. Не королем говна и пара, а их принцем – он же был матрос.

Но так уж заведено на подводных лодках, что для их охраны специально обученных людей нет. И охраняют их те, кого удается заставить выучить инструкцию и кое-как научиться пользоваться автоматом. Вот хотя бы и принцев говна и пара. И не знаю, где как, но в губе Нерпичья верхний вахтенный выставлялся с единственной целью – вовремя разбудить центральный пост, если к кораблю приближалось строгое начальство или коварные проверяющие.

Одна надежда всколыхнулась было у матросов послужить стране, когда возникла опасность проникновения чеченских террористов и на пирсы привезли мешки с песком, чтоб за них падать, если что, и отстреливаться. Штук по пять на каждый борт выделили.

«Вы серьезно? – спросил командир. – У нас же на отливе перепад высоты метров десять, что толку от этих хилых пяти мешков? Тут же ростовой ДОТ строить нужно, или как он там называется, ну раз уж такое дело».

«Да где мы вам столько песка наберем, странные вы люди, тут же не Каракум, тут мох и камни, а песок чуть не из Воронежа везли, вы что, в литерных вагонах, надо же ценить заботу Родины об вас, а не вот это вот все тут начинать… Нате, распишитесь за пять мешков и что мы безопасность вашу обеспечили чуть более, чем полностью. И тут все это красивой горкой сложите или складите, как вам угодно. А потом доложите, не забудьте, что пирсы укрепили и сам чорт вам теперь не брат! Письменно и в трех экземплярах».

Повезло просто, короче, что либо чеченские террористы боятся песка, либо, как и все остальные террористы, понимают, что проще занести денег. Но не суть.

И вот значит Максуд стоит и бдит, как полагается любому дисциплинированному матросу, несмотря на то, что суббота и вообще. Ну как бдит: пишет письма своим любимым девушкам о том, как он тут, несмотря на. И если бы не он, то бы и хуй его знает, но повезло всем, что он. И поэтому брюки-клеш ему одному из всего призыва разрешили распороть и вшить в них синий, как твои глаза, шелк, чтоб когда он, то сразу всем было видно, что это именно он и есть – тот самый.

И тут выстрел.

И пуля шмяк в море, метрах в двадцати от него. Да ладно, подумал Максуд, вот сейчас за мешки эти падать и пора? Да ладно?

Перелет, подумал морпех. И я перед ним сейчас извиняюсь, что имя его для истории не сохранилось совсем, но морпех – это тоже звучит гордо, правда ведь? Достав второй ворованный (давайте будем называть вещи своими именами, в конце-то концов!) патрон, морпех прищурился, взял поправку на ветер и шмальнул по нерпе второй раз.

И опять Максуд слышит выстрел, и пуля дзыньк по пирсу. Да ладно, думает Максуд, как так-то? Кто синий, как ее глаза, шелк в распоротые клеши вошьет, если не он?

– Сентральный, верхнему!

– Внематочно.

– Тут это, тащ… По мне стреляют. Как бы… вроде бы как…

Ну вот зачем на свете существуют трюмные, подумал в этот момент дежурный по кораблю, он же младший штурман. Суббота, блядь, вовсю, погода как на картинке кого-то там, кто рисовал эти широко известные картинки. А вчера день рождения отмечали у Сани. Ну как вчера… начали-то вчера, да… И даже дежурный по дивизии (он же командир) сладко спит у себя в каюте. А ему, штурману, глаз не сомкнуть, и все почему? Все потому, что на свете существуют трюмные!

– Максуд, блядь!

– Йа!

– Ты же, сука, инструкцию учил! Учил?

– Учил.

– Зачеты сдавал! Сдавал?

– Сдавал.

– Инструктировал тебя я, перед разводом, дежурный по дивизии на разводе и снова я, после развода?

– Так точно!

– Ну и хули тогда? Какие твои действия в данном случае?

– Оборонять!

– Ну дык и обороняй, епта!

– Йе-е-е-сть!

Эх, ебать, подумал Максуд, да не так-то уж я и наврал в письмах-то, хоть и не дописал их еще! Медаль, бля, а то и орден! Застили награды ему глаза, и, упав за мешки с песком, Максуд начал внимательно смотреть.

Да что ж такое-то, возмутился морпех. Как так-то вообще! Я же белку в глаз! А с ружьем так и вовсе! А тут лежит такая туша, а я что? Не потомок Дэрчу Оджала, что ли? Как тут это работает? Куда брать поправку, кроме ветра? Что за ебаный край такой, а? Как тут они живут с вот этим вот всем!

И последний, третий, патрон, уютно щелкнул… Куда он там щелкает? В патронник?

Максуд заметил, откуда бахнул третий выстрел, и подумал: ах ты, сука такой, пидор! Ну, погоди!

Автомат Калашникова – это вам не карабин. Вот эту штуку перевел в режим стрельбы по три патрона, вот эту вот загогулину передернул – и поливай! Что, собственно, Максуд и сделал, лежа за мешками с песком. А чего по три, а не очередями, спросил потом командир. «Дык как чо, я же не просто хотел патроны расстрелять, а завалить этого пидора!» – дословная цитата Максуда.

Ах ты сука такой! Пидор! Стрелять по мне!

Морпех (он же в данный момент «пидор», по версии Максуда) зарядил штатную обойму. Только нерпа, хочу я заметить, и дежурный по кораблю остались равнодушными к данному кипению страстей в отдельно взятой нелюдимой области пространства и времени. Ну с нерпы-то что взять – животное. А у штурмана суббота, с него тоже нечего взять при данных обстоятельствах, и если мало их, так вот вам еще и диван в штурманской рубке!

– Сентральный, верхнему!

– Максуд, ну что опять? Инопланетяне?

– Никак нет! Инопланетян же не существует! У меня патроны кончились! Можно мне еще патронов наверх передать?!

Даже если вы младший штурман и стоите дежурным по кораблю в субботу, то фраза от трюмного матроса Максуда о том, что инопланетян не существует, приведет вас в чувство быстрее, чем мгновенно, поверьте. А потом уже прошмыгнет по краешку коры мыслица о том, что, ну в смысле – у него шестьдесят патронов кончились? Хорошо, что штурманенок подумал, но вовремя не сказал вслух про штыковую атаку. А то не так бы радужно могла закончиться эта история…

И только благодаря тому, что наша родина так необъятна, говорил потом командир перед строем, эти два придурка остались в живых! Только дистанция плюс перепад высоты и восходящие потоки и спасли двух этих защитников людей друг от друга от окончательной и бесповоротной кончины!

Но это он потом уже сказал, когда все прошло. А тогда-то штурманенок, несколько смущаясь, вылез на мостик и оценил обстановку.

И правда, Максуд лежал за мешками с песком и радостно помахивал ему пустыми магазинами. А сверху и правда постреливали.

Да, ебать, вот это суббота!

Не ядерная война, конечно, но дежурного по дивизии пришлось разбудить. Он долго не втыкал, в чем тут прикол и отчего штурманенок такой дерзкий – взял и разбудил. Потом воткнул, но долго не верил потому, что от штурманенка пахло только вчерашним днем рождения, не более того. Да даже бы если и более того, но командир же знает, на что способны его офицеры в любом состоянии. И вот на то, чтобы будить командира, когда он приказал его не будить, они точно не способны. А иначе как бы они медкомиссии проходили? Да и как такое вообще может быть, да еще, как назло, в его дежурство! Блядь, перестрелка двух караульных? Да это же жопа! И в самом деле, лучше бы уж тогда ядерная война!

Ну и потом началось, конечно. Пока дозвонились до караула и те бегом на вышку. Телефонная связь-то не работает года с позапрошлого. Откуда в стране провода, когда не у всех еще дома в испаниях построены. А у раций аккумуляторные батареи старые, заряд не держат. Может, говорит, штурманенок, помашем ему белым чем с рубки, жалко Максуда же… На что командир резонно возразил, что советские моряки никогда не сдавались. А мы же теперь снова русские, рискнул возразить штурманенок. Ну вы, может, и да, не стал спорить командир, а я-то старой закалки. «Максуд! – крикнул он Максуду. – Вожмись в пирс поплотнее и не дыши!» «Есть, тащ командир!» – ответил Максуд, который, в принципе, как раз именно этим сейчас и занимался.

– Но нет, сука, жалко его, – не унимался командир. – Что там за карамультуки у них на вышках, не в курсе ты?

– Да откуда бы? – не знал штурманенок.

– Ладно, мухой давай вниз и три тулупа неси: мне, себе и третий!

Вышли в тулупах на пирс, перевернули будку верхнего вахтенного и ей придавили сверху Максуда, проложив тулупчиком, чтоб не сильно давило.

– А нас если он… того? – не унимался штурманенок.

– Ну так нам за это деньги платят, а ему – нет.

Но тут уже и караульные прибежали – собак у них не было, но лай слышно было со всех сторон.

– Ну а сейчас, – резюмировал командир, – нам всем будет пизда!

И точно – полчаса не прошло, как пыль столбом от «уазиков», «Волг», «Зилов» и «буханок»!

Но нерпы к этому времени уже не было. Когда ей надоела вся эта возня и она, плюнув на суетливых людишек, шмыгнула обратно в свое безбрежное море – никто и не заметил. Хотя особисты потом пытались и ее найти, чтоб допросить. А может, и до сих пор ищут.

Максуда потом в отпуск отправили, хоть штабное начальство и приказало его сгноить в трюмах, отпустив на дембель в последнюю очередь. Командир сказал: есть! А потом добавил: давотхуйим! Что он нарушил? С поста не сбежал? Не сбежал. Бой принял? Принял. Подводную лодку оборонял? Оборонял! Ну и хули тогда? Не завалил морпеха, правда, и это косяк. Боец, иди сюда, на тебе щелбан за это и чтоб впредь целился лучше!

А остальных всех наказали – вот вообще всех от Максуда и до командира дивизии. Даже командира трюмной группы, в которой служил Максуд, хотя тот вообще был в отпуске, но военный моряк на то и военный моряк, чтоб его могли наказать в любом состоянии и не доказывая вины. Умер, сука? Растолкайте, я ему взыскание въебу на дорожку!

А что стало с потомком Дэрчу Оджала, то доподлинно и неизвестно. Особисты так орали в своих застенках, что даже чайки в губу залетать боялись. Но, впрочем, вполне резонно мы можем предположить, что, хоть вероятно, и последним, но он дембельнулся и сейчас давно уже бродит по тайге, по следам своего предка и белок в глаз, а когда с ружьем, то и вовсе в ресничку. А дома ждет его жена и дети: трое, а может и четверо, но почти все из них мальчики. И вспоминает он эту историю и думает, вот что хорошего было в его службе на Северах, так это ебические расстояния и перепады высот с восходящими от моря или, наоборот, втекающими в него с сопок воздушными потоками… И пидор тот, который в него из автомата, жив-здоров благодаря этому, в своей этой Татарии или откуда он там.

А Максуду клеши с синими, как ее глаза, вставками шелка велели зашить, как было. А то тоже мне: двумя рожками одного морпеха завалить не смог, а туда же – в невыносимую красоту, ишь ты!

Ну вот и где, скажите мне, в гражданской жизни от простой скуки плюс нерпы можно заполучить такое приключение с такими последствиями?

Ой, да я вам сам скажу – нигде!

На дне

– Та-а-а-а-ак. Так, так, так, так. А это что за хуйня? – и дежурный по политотделу, капитан второго ранга Пирог даже сдвинул на затылок фуражку, чтоб козырек не закрывал глаза и было видно, а не только слышно, что то, о чем он говорит, и в самом деле какая-то хуйня.

Дневальный по роте, матрос Пирожок, выросший в хорошей семье и успевший до залета в военно-морской флот кончить три курса в институте, был полностью согласен с парторгом части. И почти про все, что окружало его здесь, он мог бы с готовностью сказать, что это какая-то хуйня с точки зрения здравого смысла. Но вот про какую именно хуйню его спрашивал старший товарищ и наставник по партийной линии прямо сейчас – догадаться не мог.

Заканчивая положенный срок в учебке и готовясь на действующий флот, матрос Пирожок усвоил твердо: если пришел проверяющий, то он обязательно найдет какую-то хуйню. И научился уже философски (читай: похуистически) к этому относиться. Но обычно проверяющие хотя бы пальцем, но показывали на то, что по их проверяющецкому мнению не соответствовало железной флотской дисциплине и уставному порядку.

А тут на тебе – Пирог. С глазами, хоть и не в Рязани. И капитан второго ранга Пирог не то чтобы был мудаком, нет – он был вполне порядочным офицером. Настолько порядочным, что даже не сильно обиделся на первичное собрание комсомольцев третьей роты, когда те единогласно выбрали комсоргом своей роты матроса Пирожка. Хотя, конечно же, отчетливо понимал, почему именно они это сделали: как говорится, чем бы матрос ни тешился, лишь бы поварихи не беременели.

Никто не ожидал от него, что он снимет с дежурства за труп мухи на подоконнике или заставит хоронить найденный «бычок» в могиле метр на метр и в метр глубиной – слишком мелким было это для его натуры. И раз уж он говорил, что происходит какая-то хуйня, да еще и сдвигал фуражку на затылок, когда говорил об этом, то у матросов учебной части принято было напрягаться.

Пирожок и напрягся. Он показал глазами, что напрягся, встал в стойку напряженного матроса и даже вздохнул: мол, вот беда-то какая, что в мою вахту и вот это вот. Надо же – ну кто бы мог подумать.

– Виноват! – сразу зашел с козырей Пирожок.

– Виноват – исправлю! Так должен отвечать матрос славного советского военно-морского флота, дорогой мой друг! – и Пирог повел рукой в сторону ротного аквариума. – А если он не исправит до сдачи вахты, то тогда его снимут с вахты и он заступит на нее снова, как предписывает устав внутренней службы. Не так ли?

– Точно так! – Пирожок заменил выражение глаз с виноватого на готовое немедленно все исправлять. – Разрешите немедленно все исправить!

– Разрешаю! И смотрите мне, чтоб больше такого не повторялось!

– Есть смотреть!

Да чего, блядь, такого-то? Такого-то чего, блядь! Куда смотреть-то? Это вопросы философского порядка, и над ними можно подумать, но вот вторая вещь, которую матрос Пирожок выучил в учебке, – это репетовать все команды немедленно, а потом уже уточнять.

Ротный аквариум был мутным параллелепипедом объемом литров в двести из непонятного от времени материала (предположительно стекла) с неизвестными животными и неземной красотой внутри. Но он такой был всегда – и в прошлом месяце, и в позапрошлом, и вот прямо час назад. И простоит таким ровно до момента окончания учебки третьей ротой. А потом они, по устоявшейся традиции, выловят из него всех его обитателей, вынут всю красоту, созданную предыдущей ротой, помоют и вставят туда свою. Красоту и тех обитателей, которые выживут в процессе. Хотя чего уж там, с такой-то тренировкой они, эти самые обитатели, и ядерную войну легко переживут, не то что временное отсутствие привычной среды обитания.

– Товарищ капитан второго ранга! – не выдержал Пирожок уже в спину уходящему Пирогу. – Прошу разрешения обратиться!

– Разрешаю.

– Прошу уточнить… срок устранения замечания!

Пирог глянул на часы над тумбочкой дневального.

– Два часа. Хватит?

– Так точно! А на что?

– Что на что?

– На что вот… ну-у-у… два часа? Не могли бы вы уточнить? Прошу прощения.

– О-о-о-оххх, – горестно вздохнул Пирог, – как же тяжело с вами, зелеными юнцами… Как же тяжело… Иди за мной.

Да, думал матрос Пирожок, идя за ним. И точно говорил мне папа: не переводись на заочку, сгоряча я, сынок, сказал, что ты на моей шее сидишь… но ты-то не горячись, подумай… А я вот да, погорячился.

– Смотри. – Пирог показал на аквариум. – Что вот ты видишь?

– Аквариум.

– Точно?

– Точно.

– Просто аквариум?

Да, блядь, а что? Сложно аквариум?

– Ну-у-у-у… Большой аквариум…

– И еще какой?

– Какой?

– Тематически оформленный, так?

– А-а-а-а-а. Это-то? Это-то да! Тематически, точно! – обрадовался Пирожок, что так удачно все пока складывается.

– А на какую тему он оформлен?

– На… морскую?

Пирог вздохнул, снял фуражку и протер ее изнутри носовым платком, чтоб стало очевидно, насколько он умаялся тыкать всех носом в очевидные вещи.

– Пирожок.

– Я!

– Даже не буду рифмовать. Вот смотри – видишь тут кораблики?

По поверхности зеленой жижи и правда плавали куски непонятно чего, раскрашенные в разные цвета, которые, если отойти подальше, прищурить один глаз и посмотреть другим искоса, и правда походили на кораблики.

– Так точно!

– А вот это? – И Пирог ткнул фуражкой в аквариумное дно.

Один из кусков в виде кораблика, напрочь сломленный своей незавидной судьбой, лежал на грунте.

– А это… утонул? – предположил Пирожок.

– Во-о-о-от! Видишь – утонул! А что это за безобразие, когда советский военный корабль, может быть, даже целый эсминец – и утонул? Два часа – и чтоб снова плавал! К чему же мы прикатимся, как не к форменному безобразию и попранию всех устоев, заветов и славных традиций, если у нас даже в учебных центрах корабли тонуть начнут? Разве придем мы так к мировой победе социализма, братству всех народов и всеобщему равенству?

– Никак нет!

– Вот видишь, просто же? Два часа, Пирожок! Два часа!

И за Пирогом закрылась входная дверь четвертого этажа.

– Дай папироску, – ткнул Пирожок в бок подсменного дневального.

– Ты ж не куришь вроде?

– Да не закуришь тут.

– Я же без двух лет инженер-электрик, – дымил Пирожок горькой «беломориной» в туалете. – Нет, ну правда, я же могу… Ну, там, проводку починить… не знаю, пусковую станцию… Прозвонить что-нибудь. Ноль от фазы отделить, плюсом по микросхеме поводить и много чего еще. А весь мой вклад в мировую победу социализма заключается в том, чтобы достать этот кусок говна со дна аквариума и заставить его плавать? И только тогда социализм победит? Да-а-а… Не к тому меня готовили дедушка-профессор и папа – председатель исполкома, ох и не к тому. И вот мама. Отчего ты, сынок, так мало пишешь, я же тут без тебя, мне же тут все про тебя интересно, я же почти не сплю, все глаза в ночь проглядела, ну пиши все, что там у тебя происходит. Здравствуй мама, служба моя идет хорошо, в учебе я отличник, по специальности ко мне замечаний нет, и несение дежурств на высоте… Вчера вот, например, мама, я доставал из устройства под кодовым названием «аквариум» кусок говна, который, возможно, – эсминец. И делал так, чтобы он плавал, а не лежал на дне. Потому что он же советский, мама, понимаешь? А вот так мама – ты как себе думала? Да. И наискось по конверту: «Писал письмо тебе матрос, а почтальон его принес!» Или еще какая лабуда.

Ладно, пойдем посмотрим, что там с законами физики в отдельно взятой воинской части.

Законы физики, как ни странно, работали и в отдельно взятой воинской части. Кораблик, вытащенный со дна крючком в виде интеграла (вот и пригодилась высшая математика!), оказался выточенным из какой-то не то древней древесины, не то бивня мамонта, покрашен шаровой (а какой же еще!) краской, сильно залачен и явно был много плотнее воды. А оттого – ну как бы он мог плавать? Да и зачем? Зачем я устроил все это, когда мог просто переехать жить к бабушке, например, а?.. Так. Значит, что: надо уменьшить плотность этого говна так, чтоб оно плавало на воде. Что может быть проще, верно? Верно говорил мне декан, что пожалеешь ты, и не раз. А как можно уменьшить плотность этого… эсминца? А давайте попробуем увеличить его объем! Ну что в теории может быть проще? К бабушке переехать надо было жить, вот, блядь, что было бы проще!

Побродив по расположению роты и по территории части, где ему было разрешено бродить, Пирожок набил карманы всем, что в теории способно было:

а) увеличить объем условного эсминца;

б) не сильно изуродовать при этом его внешность;

в) не увеличить плотность конструкции в целом.

В это время эсминец, обтертый полотенцем, сушился в сушилке, готовясь снова гордо встать в гордый строй гордых кораблей гордого флота. Он же не говно, а боевой корабль!

Набрав в обрез воды, чтоб не лазать все время в аквариум почем зря и не подвергать свою жизнь опасности – кто там водился в нем, этом аквариуме, доподлинно не знал никто, – Пирожок приступил к устранению замечания. И сначала ему казалось, что все довольно просто, но потом оказалось, что не тут-то было! Гордый эсминец не хотел плавать по поверхности воды – хоть ты тресни! Пару раз Пирожок чуть было не выдохнул от облегчения, что вот, почти получилось, но нет – эсминец давал задорного крена и опрокидывался или погружался с резвым дифферентом, но шел на дно в любом случае! Стрельнув вторую «беломорину», Пирожок решил применить к делу системный подход, которому в третью очередь обучаются все матросы в учебке.

Суть системного подхода заключалась в том, что в любом деле, для того чтобы его сделать, нужно его не делать, а проявить хитрость и сделать вид, что ты его сделал. Сложно, да. Но можно. И тогда меньше устаешь – это раз. И чувствуешь себя настоящим моряком – это два. А на флот, нужно сказать, Пирожок попросился сам, добровольно, потому что сухопутная жизнь к двадцати одному году порядком ему надоела и хотелось, ребята, вы не поверите, – романтики! Ха-ха-ха, сказал на это военком. Похвально, конечно, но смешно – папа твой вчера звонил, просил устроить в полк связи. Вон он, этот полк, за забором, видишь, прямо тут же – мама через решетку борщом кормить будет с ложечки… А ты говоришь – на флот… Да ты хоть представляешь себе, щенок, где находится этот самый флот и в какой жопе ты будешь торчать все эти годы? Нет, ну воля твоя, только с папой потом своим сам разбирайся, договорились? А я тебе полк связи предложил, как бы ответственность с себя снял. Вперед, сынок! И прости, если что, но оттуда уже я тебя вытащить не смогу!

Интересно, считал ли Пирог, сколько кораблей вообще плавает в аквариуме? Этот мог и сосчитать. Может, новый выстругать? Не успеть, пожалуй… Снова на службу заступить тоже ведь не проблема… Но какого хуя, я же советский человек, ведь советская смекалка… Так, стоп, блядь! Точно! Так мы и сделаем! Ну, Пирог, ну погоди!

А Пирог и годил. Мало того, он и вовсе уже позабыл о том, что сделал какое-то замечание в какой-то роте какому-то матросу. Всего два стакана чаю осталось выпить, и можно с чистой совестью отправляться домой, передав красное пролетарское знамя в руки следующего дежурного. Ну не прелесть ли?

– Товарищ капитан второго ранга, шу шения! – в дверях кабинета материализовался рассыльный по штабу.

– Да? Что там у вас?

– К вам дневальный третьей роты матрос Пирожок. Говорит, что доложить.

– Пирожок?

– Так точно.

Рассыльный с трудом сдерживал улыбку, и Пирога это немножечко злило: нет, ну что смешного в том, что пирожок пришел с докладом к пирогу? Ну что за детский сад в образцовой воинской части?

– Пусть заходит.

Забурлил кипятильник в стакане, и Пирог не успел его вовремя выключить, отчего тоже немножечко разозлился – несколько капель упало на подшивку газеты «На страже Заполярья» (он подкладывал ее под стакан потому, что провод от кипятильника был коротковат). А еще он немного разозлился, когда обжег пальцы, пряча кипятильник в тумбочку, так как пользоваться кипятильниками в части строго запрещалось и он лично изымал их у матросов тоннами. А тут сам и с кипятильником – ну моветон же! В общем, когда Пирожок вошел с докладом, Пирог был уже изрядно зол.

– Товарищ капитан второго ранга, прошу разрешения доложить!

– Докладывайте!

– Ваше замечание устранено!

А вот что теперь делать с заваркой? Заваривать сейчас или потом? А то ведь остынет. Вот так просто, думают эти матросы, помнить все замечания, которые ты раздал им за целый день!

– Какое замечание?

– По поводу эсминца в аквариуме! Все в порядке теперь!

И это было странно. Потому что замечание с эсминцем было любимым у Пирога и он точно знал, что никто еще не смог заставить его плавать.

– Точно устранено?

– Так точно! Устранено!

– Ты уверен?

– Более чем!

– Я знаю, сколько там всего было корабликов! – пригрозил Пирог, беря с полки фуражку. – Так что смотри у меня! Ну пошли, проверим.

А чай-то заново придется кипятить – кипятился от досады Пирог, пока шел за бодро шагающим Пирожком. Да еще командир части, хренов юморист, встретил по дороге и прям обрадовался вслух, что не только, вишь, в Рязани пироги с глазами, но и у них в образцовой части! И раз так, то не следует ли им поднять свой уровень до образцово-показательной, как считаете, товарищ политрук?

Помещение третьей роты готовили к сдаче дежурства, и Пирогу нравилось это состояние, когда все заняты делом, бегают, но не суетятся. И везде влажно и торжественно. А вот дерзость Пирожка с аквариумом он не оценил. Мало того, что не оценил, так не сразу и понял.

– Так, я не понял, что за шуточки?

– Никак нет, товарищ капитан второго ранга! Никаких шуточек! Все исполнено точно так, как вы приказывали!

– Как я приказывал? Вон же он – лежит!

– А это не он лежит!

– Как это не он?

– Ну, вы внимательно присмотритесь! Смотрите, видите вот эти вот все сверху, да?

– Да. А – ты звезды на них нарисовал? Ну и?

– А на него теперь ну гляньте поближе.

На боках лежащего уже много лет в аквариуме эсминца были кривовато, но четко намалеваны фашистские свастики.

– Видите, да?

– Пирожок…

– Я!

– Ты… как это… что это?

– Ну как же, товарищ капитан второго ранга! Вы же сами сказали, что советские эсминцы не могут тонуть, правильно? Правильно! Так вот они все и плавают! А этот не советский, вот и утонул. Вернее, не просто утонул, а советские его потопили! Одержали сокрушительную победу и господствуют на представленном вашему вниманию водном бассейне! Все как вы приказывали – в точности! Разрешите смениться с дежурства?

– Разрешаю. А куда ты, говоришь, хотел после учебки?

– На подводные лодки просился.

– На подводные лодки? Ну вот и отлично – туда тебе и дорога!

В отличие от Пирога матросы шутку Пирожка оценили, и каждый из них, уйдя потом на дембель, рассказывал, что это именно он так ловко провернул операцию «Эсминец в аквариуме» и утер нос целому капитану второго ранга. А Пирожок эту историю не рассказывал – подумаешь, геройство… А рассказывал он, как обрадовались на подводной лодке, что к ним пришел матрос с тремя курсами института, да так обрадовались, что механик даже немножко приплясывал, когда командиры дивизионов один, два и три чуть не подрались за то, кому из них он достанется. Ну и что, что трюмная ВУС… Научим чему надо за неделю, что все сразу трюмным? И знаешь, мама, в учебке было немного жалко, что я психанул на отца и ушел из института, а теперь нет – приду и доучусь. Зато как все и никто не скажет потом, понимаешь? А тут нормально, не то что в учебке. И вполне можно жить, особенно в трюмном дивизионе и с тремя курсами высшего образования. Передавай привет папе.

И наискось по конверту: «Письма матроса срочной службы – бесплатно». А над надписью – три чайки, а под ней – волны морские.

Все, в общем, как в жизни.

Майонез

(Новогодняя симфония в двух частях)

Часть первая. Ля-минор. «Валера»

Валере категорически не везло с женщинами. Не всегда, правда: сначала ему не везло с девочками, потом с девушками и уже потом, наконец, стало не везти с женщинами. Хотя для вселенской справедливости стоит заметить, что в те моменты его жизни, когда ему не везло с девочками, с женщинами ему как раз таки везло, но тогда было еще не нужно (да, это кривая вселенская справедливость, но где вы видели другую?). Рос Валера мальчиком умным, красивым, живым, обаятельным. И оттого отнюдь не удивительно, что все окружавшие его, маленького, женщины просто души в нем не чаяли и съели бы его запросто, если бы того не запрещали строгие моральные нормы, такой он был аппетитный пирожок. И это я вам точно говорю, потому что лично видел его детские фотографии. Даже я по голове такого мальчугана потрепал бы, отчего и делаю смело выводы, что женщины готовы были его есть. Я-то что, мужик, что с меня взять, в плане чувств – и то. А женщины? Женщины – это дело другое.

Мы думали сначала, может быть ему не везло с женщинами, потому что он Валера, что пусть странно, но объяснимо – номен эст омен. Но нет – не везло ему с ними намного раньше того момента, когда они узнавали его имя.

Вся проблема на самом деле яйца выеденного не стоила и заключалась в том, что Валера родился много позже того времени, как заменили самый действенный и эффективный способ ухаживания «дубина-волосы-пещера» на мутный, туманный и не поддающийся прогнозам «слова-подарки-красивые позы». И Валеру, когда этот способ меняли, почему-то забыли спросить. Но что поделать – действовать всегда приходится не так, как хочется, а так, как того требуют предлагаемые обстоятельства. А он при незнакомых дамах робел.

Погодите хмыкать, парни! Я понимаю, что вы сейчас подумали: да все мы, мол, чего уж там, робеем и это естественно. Мы же что, а они – что, да? Да, но нет. Если вы не видели, как робел Валера, то вы не знаете, как робеют вообще, и наполняете это слово совсем иным смыслом!

Когда Валера робел при дамах, то казалось, что он притворяется, до того это было ненатурально – как будто плохой актер плохо играет плохую роль в плохом кино. У него абсолютно отсыхал язык, лицо некрасиво покрывалось красными пятнами, а мозг впадал в панику и способен был выдавать наружу только междометия, вздохи и звуки не длиннее двух букв. Естественно, Валера тут же начинал применять средство для увлажнения языка и расслабления мозга, но когда концентрация этого средства в организме давала наконец нужный эффект, то Валера начинал разговаривать увлеченно, много, интересно и о разном, но одними гласными. Что было смешно, и мы даже играли в игру «Угадай, что сейчас говорит пьяный Валера». Но дамам не нравилось, особенно в плане согласиться с Валерой дать ему шанс на второе свидание или хотя бы посидеть у него на коленках на этом первом. Дамы – они пугливые, хотя в данном случае Валера боялся их намного больше. Но они в это не верили, потому что Валера был красавцем, а дамы думают, что все красавцы непременно подлецы и им от них одного только и надо. Может и не один раз, если повезет, но только одного.

Хотя я плохо разбираюсь в том, которого из мужчин следует считать красавцем. Но тут, посудите сами, ошибиться сложно: метр девяносто, стройный, поджарый, как скаковая лошадь, почти худой, но не болезненно, а в самый раз. Две относительно ровные ноги, две руки, одна голова, два глаза и оба голубые. Два уха нормального размера и даже не оттопыренные. Рот – один. Волосы – темный каштан и волнистые. Пальцев на руках по пять, какие нужно из них длинные и все не корявые, ногти ровные. Нос не картошкой или крючком, а обычный, с тонкой переносицей и небольшой горбинкой. Брови не кустистые, но густые. Вокруг глаз темные круги – не всегда, но после морей обычно, да. И? Красавчик же? Ну а я вам что говорил?

И, видимо, потому что Валера был красавцем, не срабатывали с ним и все известные способы привлечения внимания незнакомых дам на улице:

– Валера, на вот возьми моего лабрадора погулять: дамы любят одиноких мужчин с собаками!

– Валера, на вот возьми Сашеньку погулять: дамы любят одиноких мужчин с маленькими детьми!

– Валера, на вот возьми букет цветов, который я жене несу, погуляй с ним часок: дамы любят одиноких мужчин с букетами!

И он выгуливал наших собак, детей и цветы, но все без толку. Можно еще и книгами подманивать, но с книгами он и так часто ходил. Ничего не срабатывало: ни-че-го! Не клевали незнакомки на него, хоть ты тресни! Может не верили, что такой мужчина и одинок, а подозревали в нем маньяка, и ладно бы сексуального, а вдруг – обыкновенного? Впрочем, кто их там разберет, что у них в головах творится. И это я не про маньяков сейчас.

Если бы мы жили в Средние века, то предположили бы наличие заговора или проклятия, нашли бы ведьму, или кого-то похожего на ведьму, сожгли бы ее, и всех делов. Но как и с методом ухаживания, в наши времена это уже так не работало, а других причин установить нам не удавалось, как мы ни бились. А мы, уж поверьте, бились!

И тут к вам, вероятно, уже подселилось и обустраивается еще одно неверное предположение, но сразу скажу – нет, гоните его взашей! Валера не был туп как пробка.

Во-первых, Валера был штурманом, а вы видели когда-нибудь тупого штурмана? Вот и я – нет. Во-вторых, с детства обделенный вниманием ровесниц, Валера занимал все свободное время чтением и, обладая замечательной памятью, до сих пор смеялся над нами и даже иногда унижал, когда мы путали авторство приводимых цитат или обстоятельства каких-либо событий и историй. А то и возмущался:

– Толик, ну ты ебанулся, что ли? Наглухо? Ну при чем тут Шопенгауэр, если это Кант! Откуда вас на флот набирают, я не понимаю, из мошонок потных мартышек выскабливают? Как можно путать Канта с Шопенгауэром и при этом не стесняться называть себя военно-морским офицером! Это? Это Ницше, да, иди, обниму тебя, сердешный!

От одиночества своего Валера не то чтобы страдал, но дома у себя бывать не любил, хотя жил нормально, по меркам холостяка. Из мебели – почти новый диван всего с одной подломленной ножкой, вместо которой лежал толстый Спок, оставшийся от предыдущих хозяев. Из посуды – две украденные с корабля тарелки (такие с голубыми каемочками и золотыми якорьками), а из украшений – магнитофон и зеркала во всю стену.

– Эксгибиционируешь?

– Чего это? А, зеркала. Не – за осанкой слежу. Чтоб спина, значит, плечи, все дела. А то вызовет меня к себе президент для вручения ордена или на должность назначать, а я кривой, как знак вопроса, а то и того хуже – как ты. Ко всему надо быть готовым в жизни. Ко всему.

А когда по незнанию кто-то включал магнитофон, то там вместо юмахо-юмасо Валера Валериным голосом Валере МППСС читает во всю громкость. Это чтоб не терять квалификацию и отовсюду слышно было в квартире и чтоб мозг зря не простаивал, пока пельмени себе варишь или чего посложнее (например, яичницу) готовишь.

И если ему не нравилось бывать дома, то, значит, нравилось ему бывать на корабле, потому что других мест пребывания наука для отечественных подводников и не придумала.

А уж на корабле Валера и расцветал во всю свою красу. Прямо оживал, как карп, которого несли с рынка в пакете и он почти заснул, а потом принесли да и выпустили в ванную, детишкам на потеху, и вот оно чудо: глазки сразу заблестели, плавнички зашевелились и гибкость в тельце вернулась – сразу видно, что попал в свою среду. И корабль Валеру тоже любил, чувствовал, что к нему со всей душой, и платил тем же. Да, звучит так себе, но когда в гиропосту Валера здоровался с гирокомпасом (размером примерно с комнату): «Ну что, компасик, крутишься? Жужжишь? Жужжи, жужжи, родимый!» – то тот и жужжать начинал по-другому, веселее, что ли. И лампочки в штурманской светили теплее, и невязки вязались охотнее, и прокладчик курсы сам бы прокладывал, если бы его Валера о том попросил и вручил ему в луч карандаш.

А в море, да еще когда шторм! Видели бы вы Валеру! Один на мостике стоял и улыбался от уха до уха, а иногда даже и пел, так ему нравилась разгульная стихия («Еб твою мать, Валера, ты опять на мостике? Где смена твоя? Пусть тут блюет, сколько можно торчать на мостике самому!»), и он в ней чувствовал себя как дома. Ну так бывает, когда человек и на балу вроде хорошо коленца выкидывает, и в походе неплох, и в преферансе шутки шутит и висты в уме пишет, но вот ты видишь его, наконец, в ситуации, когда он преображается, оживает и загорается, и понимаешь, что вот она – его родная стихия, а все остальное лишь пыль и ожидание.

Бывало, выползешь наружу из теплого внутри, ну там, знаете, ощутить себя моряком, а не землеройкой в хоть и железной, но довольно комфортной норе (а чего: светло, тепло и приятно покачивает). А там, мать моя, что творится: неожиданные амплитуды на зависть святому Виту, курбеты всякие. Оттуда дует, там сифонит, здесь брызгает, сверху свищет и льет, со всех сторон заливает. На губах сразу соль, в голове: «И чего я в тапочках выперся». Холодно, скользко, рулевой за ручку руля держится, чтоб не упасть, старпом в уголке у переговорных забился и только глазами наружу вращает. Темень все это обильно покрывает, и кричит кто-то с задворок ходового мостика:

– Абля! Кроты повылуплялись! На свободу тянет из своих подземелий?! К нам, к покорителям стихий! Ишь ты, дрозофилы, стоят там, трясутся! Сюда лезьте, не ссыте! Полюбуйтесь на мать-природу, вот она ррразтак ее! Неужель не верите, что одной рррракетою я Гонконг с их триппером к черту сокррррушу! (Это он уже поет.)

Тихонечко носик наверх высунешь, а там ну кто же еще, – Валерон. Шапка на затылке, капюшон на спине и полный воды, тулуп расстегнут на груди, белый шарф, с ушей вода капает, рожа красная, мокрая, а он поет. От воды захлебывается, но довольный, как Чубайс после приватизации.

– Позовите наверх санитаров, – шепчет старпом, – я его боюсь. Как он справку-то у психиатра получает, не знаете? Запугивает?

Валера не сразу был у нас в экипаже – его прикомандировали как-то на выход в море, да так он и остался. Не все, как ни странно, хотели служить на полумертвых кораблях, некоторым маньякам прямо нравилось в ходовых экипажах, что считалось одновременно и нормальным и нет. Профессиональный моряк – он всегда немного ненормальный с точки зрения обывателя, всегда немного повернут и не может объяснить, почему его так тянет туда, куда нормальных людей без угроз и не загнать. А просишь объяснить – мычит только в ответ: громких слов типа «призвание», «долг» и «миссия» стесняется.

Ну, максимум про романтику что-то скажет.

Да и кто ему поверит, что подводная лодка – это прекрасно? Как может объяснить это мичман-турбинист или трюмный матрос, когда приезжает в отпуск в Челябинск и ему родственники рассказывают, что вот у тети Вали сын менеджер в автосалоне и такой прямо талантливый, что его скоро сделают старшим менеджером, а там, глядишь и начальником отдела поставят. Представляешь? А ты что там? А он там с горсткой людей, для которых перестает существовать внешний мир с того момента, как они отчалили от пирса, пытается добиться равновесия между стихией и кучей систем и механизмов, которые не то что враги тебе (стихия-то – да, всегда), но все время норовят сломаться, выйти из строя, потечь маслом, слить в трюм гидравлику, заискрить, выдавить прокладку, стравить воздух, засорить фильтры, потерять фреон или просто заклинить в самом неподходящем положении. И он не поднимая головы все это чинит, смазывает, заправляет, чистит, проверяет, проворачивает. И когда, наконец, достигнуто равновесие это, выходит на мостик покурить в рваной промасленной робе с грязными руками и ногтями, из-под которых черноту можно вывести только отрубив пальцы. А наверху воздух с йодированным кислородом, море шумит и чайки чирикают, а если повезет, то и дельфинов можно увидеть. И командир ему с мостика:

– Василич, ну что там испарители?

– Испаряют, тащ командир, куда они денутся!

– Молодец, Василич! Объявляю тебе одно ненаказание!

– А за что меня наказывать?

– А я найду!

– Вот вечно вы так! Прошу разрешения покурить.

– Кури! Можешь даже две, раз такое дело!

И он курит и смотрит в форточку на серые (а если повезет, то и на бутылочно-зеленые) волны, покатыми холмами накатывающие на черный борт и белой пеной брызгающие на палубу и почти достающие до рубки, а рулевой ему говорит:

– Василич, хочешь дам порулить?

И Василич рулит, что довольно условное действие, он же просто держится за железный рычажок, но все равно же – вон какая махина, а ты ее вот так, запросто. А скоро ужин и тефтелями пахло, когда он наверх шел мимо камбуза, и его очередь сегодня за весь стол вино пить, а сосед по столу кетчуп принесет… И в этот момент так ему спокойно, так хорошо, но вот рассказать-то потом и нечего: что он скажет против тети-Валиного сына? Что он зато лодкой подводной рулил и командир его лично подъебывал? Ну другой-то подводник его поймет, а родня в Челябинске – вряд ли. Вот и молчит, и оттого все думают, что он угрюмым каким-то стал на этих своих Северах, не то что раньше. И хорошо ему дома, но через недельку-другую уже тоска сосет и назад тянет. Хотя казалось бы.

– Как ты думаешь, кто там живет?

Мы вышли с Валерой из сопок – завтра (уже почти сегодня) выход в море (так, разик мокнуться, не ссыте, к католическому Рождеству вернетесь… а, нет католиков – тогда тем более не ссыте: уж к Новому году-то точно!), и нас отпустили сбегать домой, пока ночь и никто не видит. Скоро Новый год, под ногами хрустит снег, по небу звезды гроздьями и сияет, а Валера показывает на девятиэтажку: почти все ее окна темные, а в одном, на восьмом, горит желтый свет.

– Ну, кто. Люди, думаю.

– Да ладно? А я думал – уж не северные ли олени…

– Не, ну а что за вопросы? Знакомые там твои живут?

– Нет, со знакомыми это не интересно.

– Что это?

– Ну, представлять, кто там живет и чем они занимаются прямо сейчас. Я все время так делаю. А ты не думал никогда об этом, вот когда на поезде ночью мимо городка какого-то едешь или на самолете взлетаешь, а окна домов еще видны? Ну всегда, не замечал, что ли, в любое время суток обязательно есть окна, которые горят и вот чем там люди занимаются? Почему они не спят? Что-то случилось у них? Ругаются? Или, наоборот, романтический вечер – всегда хочется, чтоб романтический вечер. Но наверняка же и ругаются тоже, спорят, посуду бьют, выясняют, кто кому больше жизнь испортил, как будто именно это важно для них вот прямо сейчас выяснить, и неважно, что жизнь проходит в этот самый миг тоже, главное, кто виноват в том, что так. А может, просто ждут кого-то или друг далекий в гости приехал и наговориться никак не могут, уже спят все, а они все на кухне и уже шепотом, но бубнят и бубнят. И хозяйка квартиры нет-нет, а заглядывает, трет сонные глаза и пеняет им, что детей разбудят, что ну давайте уже спать, Коля же завтра не уезжает… А они: да, да, сейчас расходимся уже, а потом Коля вспоминает, как они в девяносто втором на практике в Обнинске, и опять завелось у них, и так до утра.

– А там? – и я показываю на окно, на которое до того показывал Валера.

– А там живет каплей из одиннадцатой. Трюмный. Жена у него в столовой работает, поваром. Ребенок у них, один пока, но хотят еще второго и чтоб непременно девочка. Ему-то все равно, ему и второй мальчик нормально будет, а вот жена хочет обязательно девочку. И он с ней соглашается, что тоже хочет именно девочку, хотя что с ней делать и как воспитывать, ума пока приложить не может. Но надеется, что пронесет и будет все-таки мальчик. «Жигули» у них, «пятерка», белая и правая фары не горят. Он ее у соседа перекупил, когда тот убывал на родину в Сызрань и все деньги ему еще не отдал, но планирует в этом отпуске – у него мама недалеко от Сызрани живет, и они с соседом так и договорились. Жена с ребенком спят уже, а он на кухне сидит и журнал водолазной подготовки дописывает – у них проверка на днях и ему надо успеть. Вот смотри, видишь, тень в окне мелькнула: это он встал себе кофе заварить, потому как рубит, а дописать журнал надо к утру, хоть ты тресни. Ходит на цыпочках, чтоб своих не разбудить. Курить хочет, а на площадку не выходит – у них дверь в комнату прямо напротив входной, и ее все время порывом воздуха открывает с ужасным скрипом. И он терпит и думает, что надо обязательно, вот прямо вот завтра, петли на двери комнатной смазать и прибить на косяк резинку какую-нибудь, чтоб не открывало. Хотя он уже год так думает, но завтра для комнатной двери так и не наступает.

– Валера…

– Чо?

– А как ты психиатра-то проходишь на медкомиссии?

– А, – Валера отмахивается, – запугиваю! Но вот попробуй теперь не делать так, как я, глядя ночью на окна! Так, через сколько встречаемся обратно?

И вот получалось так, что в одном Валерином теле Валер жило двое: один боевой офицер, мастер своего дела, любимец в экипаже, романтик и весельчак, а другой… а другой – просто Валера, про которого и сказать-то нечего, кроме патологической боязни им женщин. И другого Валеры было мало, и появлялся он только при незнакомых женщинах, но выходило так, что Валере-первому всю жизнь он и портил. Потому что какой бы ты ни был суровый морской волк, а иногда и тебе надо голову кому-нибудь на коленки положить и чтоб волосы тебе кто-то взъерошил и пожалел, и не потому пожалел, что ты бедненький какой-то, а потому, что родненький. «Умаялся мой волчонок? Ну, посопи, посопи, все хорошо, все хорошо». Или иногда, знаете, похвалил, но не как командир перед строем – когда командир перед строем, это уже итог, к которому ты и так знаешь, что молодец, а просто так, без причины и ни за что. А кто, кроме женщин и собак, в нашей с вами дикой природе на это способен?

И как нам, боевым товарищам, можно было спокойно смотреть на мучения Валеры? А он их хоть и не показывал, но нет-нет да и проскакивало. А в таком тесном коллективе, где все вместе и все молоды, мало что можно утаить. Нам хотелось развернуть эту ситуацию в нужное русло, и чего мы только не делали, и начинало нам уже казаться, что и реки повернуть вспять проще.

Но как и всегда, нас-то Валерина Судьба и позабыла спросить, в итоге переломив хребет невезения Валеры чем бы вы думали?

Майонезом.

Часть вторая. До-мажор. «Валера (но не тот)»

– Ну все, блять. – Жена Миши, Лена, развела руками. – Встретили Новый год! Валера, ну как так? Ну какой же ты…

– Валера? – подсказал Миша.

– Если не хуже! Ну как? Как ты мог забыть купить майонез, если тебе ничего, кроме майонеза, покупать и не поручали?

– Наливай! – махнул рукой Миша.

– Так, вышли вон с кухни, водолеи!

Валера молча сопел. Он думал, что было бы странно, если бы он забыл купить что-то другое, кроме майонеза, если ему поручали купить только майонез. Но чувствовал, что вслух говорить этого не стоит – могут ведь и побить.

– Ладно, Лена, что теперь? Надо думать, как выкручиваться будем, – это жена Димы, Галя. – Может, пусть сбегает куда?

– Да куда он сбегает, в Мурманск? Девять часов, у нас уже закрыто все!

– Ну тогда что: селедка без шубы, оливье на сухую и мясо по-французски просто пожарим?

– Во Франции не едят вообще майонеза, – буркнул Валера.

– Это во французской Франции не едят. А у нас, в заозерской, едят! Ишь ты, огрызается еще!

– Что случилось, чем помочь? – в кухню вошла Валерия, двоюродная сестра Лены, которую выписали к Новому году с родины Лены специально, чтоб познакомить с Валерой. Потому что сами мы сделать ничего не можем, давайте уже это признаем, и девочки возьмут бразды правления Валериным счастьем в свои руки. А значит, до счастья ему останется пара шагов. Ладно, согласились мальчики, побейтесь и вы об эту гранитную скалу. А то ишь, устроились тут за пазухами и командуют только оттуда!

Валера окончательно заткнулся и принялся краснеть. Мало того, что и так задача предстояла ему нелегкая, так еще с такого позора знакомство начинать! Но русские же моряки не сдаются! Правда, когда не сдаются, то не всегда сразу понимают, что им конкретно надо делать.

В те времена мы к Новому году готовились заранее, месяцев за пять. Это первый год было сюрпризом, что даже и к Новому году могут не выдать зарплату за сентябрь. Ко второму стало понятно: максимум, что можно будет добыть на стол, – это то, что выбил командир для экипажа из продпайка. Но из тушенки, муки, квашеной капусты и яичного порошка много разносолов не наготовишь. Плюс перепадал какой-нибудь один маленький деликатес типа хвоста копченой скумбрии – на нее только и хватало тех копеек, которые командир же и раздавал в виде новогодней премии из сэкономленной корабельной кассы. Начиная с третьего года все, что привозилось из отпуска и не портилось, откладывалось и пряталось на Новый год: колбаса, сало, вкусная водка, любой коньяк, горошек в банках и прочие изыски.

И чем бы, казалось, этот самый Новый год отличается от любой другой совместной пьянки в изоляции от остальной цивилизации? А тем, что эта была самая торжественная и по уровню подготовки и по охватывающему всех веселью. Ожидание перемен – вот что, думаю, отличало каждый тот Новый год. «Ну не может же стать хуже!» – логично предполагали все каждый год. Значит, должно становиться только лучше – ну так давайте же за это и выпьем! А потом оказывалось, что – может. И никто этому не удивлялся, а все только усерднее готовились к следующему Новому году, после которого (теперь-то уж точно) хуже стать не может.

Кто никогда не подводил на Новый год, так это погода.

Мерзкая, отвратительная, а иногда и вовсе невыносимая на протяжении всей осени-зимы-весны, к Новому году она всегда брала себя в руки, снисходительно успокаивалась и приукрашивалась: выключала ветер и сыпала снег хлопьями с кулак. И от этого пушистого снега все вокруг становилось приличнее: и дома, и кусты, и даже сосна на площади, облезлая и украшенная не пойми чем, гордо распрямляла свои ветки и становилась почти похожей на праздничную ель.

Собирались большими компаниями и жены, заранее составляли меню и распределяли, кто что готовит и приносит. На холостяков надежд не было, и им поручали самое простое: принести батон, мандарины. Или вот как Валере тогда – майонез. И ладно бы еще хлеб не принесли или мандарины, но отсутствие майонеза на новогоднем столе вогнало всех в ступор – как это, блядь, Новый год и без майонеза?!

– Нам уже ничем не помочь, Лера, – отмахнулась Лена. – Все пропало! И я должна тебя предупредить, пока ты не приняла необдуманных решений, раз я все это затеяла. Но этот человек похерил нам весь праздник! – И она ткнула пальцем в Валеру, покрасневшего еще сильнее.

– Да что случилось-то, ребята? Хорошо ведь все, а? Валера?

– Кхм, – ответил Валера, и никто не думал, что у него это получится, но покраснел еще сильнее.

– Ну, кроме того, что Валера немой, о чем вы меня забыли предупредить…

– Повезло, что не твой – не тебе и отдуваться!

Лера нам понравилась. Сначала мы: ну Лена, ну как так, он – Валера и она – Валера? Ты клин клином, что ли, вышибить хочешь? Минус на минус положить? Нам двух Валер не вынести! Ой, да заткнитесь вы, зубоскалы, нормальная девчонка, добрая, хозяйственная, спокойная. Значит страшная, подумали мы все. Но кто-то нечаянно сказал это вслух. А себя вы в зеркала-то вы видели? Не, ну давайте не будем начинать… А фотка есть? Не, ну хорошенькая, чего… И эти у нее – во! И эта, ноги, да и вообще фигура. Да не, норм вообще… Красивая. Волосы вон… Не, Валера точно не сможет – оробеет вусмерть. А нет попроще вариантов?

После этого от процесса подготовки нас отстранили напрочь, а мы и забыли. А тут: ребята, знакомьтесь, это – Лера. Лера, знакомься – это ребята. Тут нормальных почти нет, но других мы себе, видишь, не нашли. Прости, что и тебя во все это втягиваем…

Лера была немного моложе Валеры. Лет ей было что-то двадцать пять или двадцать шесть, разведенная, с маленьким мальчиком, в котором она души не чаяла (и это было сразу заметно). Жизнерадостная, живая и с чувством юмора. Бесполезно, подумали мы, изучив ее поближе. Валера не сможет, а жаль. Может, предложили мы Лене, еще кого из холостяков позвать, чтоб не получилось, что зря она в такую даль перлась? Фу, сказала Лена, как вам не стыдно. И что вы мельтешите тут под ногами, все равно я вам водки не выдам раньше положенного. И где вообще ваш Валера, не к ночи будь помянут? А Валера менялся с вахты, к назначенному времени опаздывал и когда прибежал, то не пошел уже даже переодеваться – побрился и помылся прямо у Димы (а собирались мы тогда у них). У него же взял чистую рубашку, пока Галя чистила и гладила его брюки. Потому что ну понятно, что все военные, но к столу-то надо в приличном виде выходить, хоть и в военном.

С порога их сразу познакомили – Валера еще снег не успел вытряхнуть из карманов. И они оба засмущались, хотя Лера виду не показывала, но, блин, видно же. А Валера сразу взял свой репертуар: глупо улыбнулся, покраснел, с третьего раза выговорил «Очень приятно, Валерий», но дошучивал за него о том, что они тезки, уже Миша – в начале фразы Валерин активный лексикон ушел в гости к пассивному, а к концу оба они ушли в аут.

А тут еще и майонез этот, будь неладен он и тот, кто придумал пихать его во все блюда на новогоднем столе!

– Тоже мне нашли проблему, – хмыкнула Лера, когда узнала, из-за чего паника на борту. – Нет – так давайте сделаем!

– Спорим, – прошептал мне на ухо Дима, – что я сейчас прикурю от Валериного уха?

Уши Валеры и правда стали пунцовыми, а в целом сделался похожим он на штангиста, толкающего штангу. Но только без штанги.

– Кого сделаем? – неожиданно толкнул-таки эту, будь она проклята, штангу Валера.

– Ну кого нет, того и сделаем. – Лера уже надевала фартук. – Майонез! Кому еще моего суженого выручать, как не мне!

– Как это… сделаем майонез? – Мы были в шоке от такой разговорчивости Валеры.

– Ну как. – Лера задумалась. – Вот руки, вот продукты. А соединение их вместе и называется словом «сделаем».

– Майонез?

– Да хоть что. Валера, поможешь?

– Да… но майонез…

– Не растет в огороде, Валера! Его не собирают в банках на острове Пасхи, его делают!

– Дома?

– Да хоть и дома. Давай, давай, Валера, сейчас я явлю тебе это чудо. Кроме того, даже дам поучаствовать в его создании. Бери два яйца…

– Лера, тут надо поосторожней с такими фразами, – вставила Лена.

– Чего? А, типа… ну да, я поняла. Так они же взрослые уже.

– Это только так кажется, Лера. Не обольщайся на этот счет.

– Ага, буду иметь в виду. Валера, два куриных яйца. И отдели желтки от белков.

– В смысле? – Валера растерянно посмотрел на два яйца у себя в руке. – Как это – отделить? Они же… – Валера пошевелил пальцами, подыскивая нужное слово, – вместе…

– Так, Лена, а вот сейчас я не поняла, тут-то в чем смысл шутки?

– Ах, Лера, я тебе даже отчасти завидую. Сколько еще тебе нового предстоит узнать об этих людях! – Лена кивнула в нашу сторону головой, а уйти с кухни мы никак не могли – Валера разговаривал с незнакомой женщиной, и мы видели это впервые. – Они такие все, ну вот, мужчины, понимаешь, э-ге-гей блядь и все такое… Смотрят сурово, медали там звенят, грамоты… Орлы, одни словом. Но вот научиться зубную щетку на место ставить, перестать трамбовать мусор в мусорном ведре и просто его вынести, ставить ботинки на место, а не там, где снял, плиту помыть… Ты вот знала, что у Валеры если просто налить на плиту воды и включить конфорки, то можно сварить суп, возможно, даже харчо?

– Теперь знаю. Хорошо, что у меня сынишка маленький – параллельно можно обучать. Смотри, – Лера взяла у Валеры одно яйцо, ловко разбила его и отделила желток в чашку, – просто же. И вот у нас отдельно белок, а вот – желток. Давай попробуй, у тебя получится.

– Да, да, – поддержала ее Галя после шестого яйца, бездарно разбитого Валерой, – и яиц у нас три клетки, все равно мы столько не съедим, а наутро омлет уже, считай готов!

– Блин, ребята! – восхитился Валера, когда у него наконец получилось. – Вы должны это попробовать! Я чувствую себя Коперфильдом! Такая эйфория прямо!

– То ли еще будет! – и Лера вручила ему венчик. – Взбивай!

– И правда майонез. – Чуть позже Валера облизывал венчик и смотрел на Леру не сказать что прямо с обожанием, нет, но как-то настолько уважительно, что было уже очевидно – дело тронулось с мертвой точки.

– Пойдем-ка выйдем-ка. – Дима показал мне бровью на дверь.

На площадке мы закурили.

– Что происходит-то вообще? Ты понимаешь? Он же сейчас в три раза побил свой собственный рекорд по общению с женщинами!

– Сам в шоке, Димас! Может, это любовь?

– Главное, чтоб не наркотики!

А прошлый Валерин рекорд по общению с незнакомыми женщинами состоял ровно из одной фразы. Мы тогда отрабатывали очередной план по привлечению к Валере его собственного семейного счастья и попробовали метод смены имени, чтоб невезение его и робость, не услышав кодовое слово «Валера», заблудились и не нашли его. Шли мы тогда уже изрядно подшофе в какую-то компанию, где ожидались не очень замужние дамы, и инструктировали Валеру:

– Запомни, Валера: ты сейчас не Валера, а Олег! Понял?

– Угу.

– Повтори!

– Олег.

– А теперь всю фразу целиком.

– Привет, девчонки, меня зовут Олег!

– Не так сухо, дай интонацию!

– Привет, девчонки, меня зовут Олег!

– Нет, не ту интонацию, ты же не на казнь, а за счастьем идешь. Радостную давай!

– Привет, девчонки, меня зовут Олег! О, а давайте в магаз зайдем, еще по пять капель хлопнем!

– Давай, Олег.

– А кто такой Олег?

– Валера, блядь!

– Да шучу я, шучу, что вы орете-то сразу, мне и так страшно же!

Добавив для храбрости, провели еще один инструктаж. Настраивали, били по щекам, разминали Валере плечи, снова били по щекам. Зашли. Валеру (который теперь Олег) протолкнули на кухню. Валера уселся на табуретку, дамы подобрали спины, дали грудь и посмотрели на него с интересом. А он:

– Приэт, дифченки, минязвутАлег! – уронил голову на грудь и немедленно заснул.

А тут же он прямо беседует, почти как обычный человек, и ни капли еще внутри!

– Здорово, витязи! – По лестнице снизу топал мичман с баулами, служивший на береговой базе флотилии. Рядом с Димой у него жила любовница с двумя детьми. Ледяной сквозняк, запущенный мичманом в подъезд, метнулся мимо нас на третий этаж и там уже, поиграв дождиком на форточках, успокоился и уснул.

– Здорово, ворюга! С вещами? Жена из дома выгнала?

– Да тьфу на вас! Так, к столу – мандарины, то да се. Надо вам чего?

– Финансового благополучия!

– А, ну желаю тогда. А из продуктов?

– Все есть. И даже то, чего не было, появилось!

– Ну, тогда, за Новый год, может, по рюмашечке?

– А у тебя что?

– А у меня, – мичман порылся в одном из баулов, – «Арарат»!

– Так с этого надо было и начинать! Кто ж офицеров мандаринами подманивает! Другое дело – коньяк! Погодите, я за рюмками.

– Дима, – хватаю его, – Галя же просечет!

– Точно! Давайте тогда по рюмашечке, но без рюмашечек!

Глотнули по разу, по второму. Вышел Валера:

– О, ребята, вот вы где! Слушайте, да? А! Вообще, скажите? Видели? Нет, ну вы видели! О-о-о!

– Валера, – Дима протянул ему бутылку, – прими успокоительное, а то ты лопнешь же сейчас.

– Не-не-не! Я сегодня ни-ни! Только шампанского для вида за столом. Ты что – видал? И даже Олегом притворяться не надо! Я прямо чувствую удачу в своих руках! Прямо вот тут она у меня! А Лера-то, да? Скажите, ну? Ну да же?

– Ну да, Валера, конечно ну да. Что тут говорить-то… Вообще никто не ожидал, что ты из «е-два» и сразу в «е-восемь».

– Только бы все не испортить, а? Хоть бы, хоть бы!

– Ах, вот вы где, – на площадку выглянула Галя, – пьете!

– Что вы, что вы, Галина! – Мичман потряс полупустой бутылкой. – Это я употребляю от собственной никчемности, а они просто стоят со мной! С наступающим вас!

– И вас. Ну-ка все домой! Быстро! За стол садимся.

За столом Валера и правда не пил. Вел себя предельно галантно, ухаживал за Лерой изо всех сил. А она молодец: сначала издалека выводила Валеру на односложные ответы «да» и «нет», а потом постепенно довела его до того, что он объяснял ей правило расхождения судов в море «правый галс», иллюстрируя рассказ вилками вместо парусников и ножом вместо ветра.

«А кто она по образованию-то?» – шепотом пытали мы Лену. Думали, ну, наверняка врач какой-то, клинический психиатр, например. А оказалось нет – учитель младших классов. Лена сразу поняла, кто тут нужен. А то больно уж мы высокого о себе мнения – психиатра им подавай! Вон, видали, как уроки отвечает? И без психиатра. Учитесь, салапеты.

Долго не расходились. И только когда дети, съев все мандарины, стали откровенно клевать носами, засобирались по домам…

Позже потом уже, через год почти, захожу за Валерой на какое-то торжественное собрание флотилии, куда подводников обычно сгоняют для массовки и чтоб было кому в ладоши хлопать, когда штабные там друг друга грамотами и медалями награждают. А Валера перед зеркалом стоит, в белой рубахе, парадной тужурке, Лера его щеткой чистит, чтоб глаз было вообще не оторвать. А дома уют уже такой, настоящий. Сразу же видно, когда в доме заводится женщина, даже толстый Спок доволен – перебрался из-под дивана на книжную полку, а то небось совсем там отчаялся уже от своей продолжительной половой жизни. Валера довольный стоит, торжественный, туалетной водой брызгается везде и говорит Лере:

– Слышь, малая, если вдруг приду не один, а с женщиной – ты же не бузи, скажи, что моя сестра.

– Конечно, мой господин, – отвечает Лера, а живот у нее уже видно, хотя никому еще не говорили (ну она по секрету Лене только рассказала, что беременна, то есть все равно все знали).

И мы там тогда после торжественной части посидели так… хорошо, что Валеру домой я почти принес. Раздели его, спать уложили. Лера говорит: ну пойдем чаю хоть попьем, холод-то вон какой на улице. Я ее и спрашиваю, пока мы одни, ну вот если так, прямо как на духу: влюбилась ты в Валеру тогда или просто… ну… как вот это произошло у вас? Интересно же, как оно у людей случается, что вот у одних людей искры, искры, а потом раз – и пламя, а у других чуть заискрило, и все, будто электрик пришел и щетки поменял… А внешне – все одинаково. Сразу-то – нет, говорит. Да, интересный мужчина, ну зажатый какой-то, надо же поближе как-то узнать… А то так просто я уж раз замуж ходила, второй раз-то с умом уже хочется, понимаешь? Вот. Идем мы тогда по тропинке с Мишей, сыном моим, Валера нас провожает. А кругом красиво, сугробы выше головы, пушистые, сверкают от фонарей, сияние началось, да такое – во все небо. Сказка прямо! И Миша мой спрашивает: «Мама, а ангелы бывают?» Я говорю: ну как тебе сказать… А Валера говорит: «Конечно, бывают, смотри!» – и прямо в сугроб навзничь падает и руками и ногами машет. А сам в шинели, в шапке, только что такой серьезный моряк шел… Ложись, говорит, Мишка, рядом, два ангела будут! Ну тот-то рад стараться! Лежат они, в снегу барахтаются, смеются. Иди, кричат, Лера, к нам! Да дура я вам, отвечаю, в дубленке-то новой! Ладно, говорит Валера печальным голосом, ну дай тогда хоть руку, а то сам не встану. И в сугроб меня, гад, я и опомниться не успела! И еще веселее им.

– И тогда ты и влюбилась?

– Нет, тогда я решила, что надо отомстить.

– Выйдя замуж за него?

– Не, ну не так сурово. Потом уже, когда ждала, письма читала, думаю: да хватит тебе, Лерка, в девках ходить, мужик хороший, надо брать!

– А влюбилась-то когда?

– А не знаю когда. Вот не было такого отдельного момента, до которого я не любила, а потом раз – и полюбила. Как-то все само вышло, незаметно.

Лера погладила свой живот и засмущалась, увидев, что я заметил.

– Ой, да ладно, – говорю, – все знают уже, тоже мне секрет.

Тут на кухню заходит Валера в трусах. Оттаял, видимо, в тепле, и к водопою потянуло воробушка.

– А что это, – спрашивает, – вы тут делаете?

– Тише, малой, – говорит Лера и хлопает его по заднице, – не бузи! Скажи, что ты мой брат.

А тогда ушли они первые. И мы на них смотрели в окно. И Лена говорит:

– Видали, стратеги? Вот так надо – чуть что, сразу бежать к женам! А то стараются они, Валере счастье устраивают, а на выходе шиш с маслом только и выходит. То ли мы с Галкой: сели, решили, запланировали, сделали! Все! Считай, готов ваш Валера! Счастлив!

– Да ладно, может и не срастется еще.

– С кем поспорим? Вы же не туда смотрите – надо же за жестами следить, взглядами, позами. Да и какой мужчина сможет отказать женщине, которая сделала ему майонез?

– И кто бы мог подумать – всего лишь майонез!

– Да при чем тут майонез?

– Ну ты же про майонез… только что…

– А я и не про майонез! Шире надо на вещи смотреть, ши-ре.

– Как не про майонез, если сама сказала, что про майонез?

– Бесполезно, Лена, все равно не поймут, – вздохнула Галя. – Так, что стоим? Кого ждем? Посудку быстро со стола собрали и в раковину принесли! Топчутся тут, не в свои дела лезут! Женщины опять за вас все сделали. Расслабьтесь, волчата, и беритесь за то, что вам под силу!

– Нет, ну вы слышали, да? – Дима складывал куриные косточки. – Сама про майонез, а говорит, что майонез тут ни при чем! Как это ни при чем, если ты сама говоришь, что при чем? Ну вот как это?

Что было ему ответить? Так же всегда у них, да? И как, в сущности, хорошо, что так все устроено. А то какая бы беспросветная скука и какие безнадежные перспективы ожидали бы нас с вами за каждым углом жизненного пути, если все наши женщины (мамы, жены, дочери) были бы похожи на нас и совершали бы только те поступки, какие мы от них ожидаем?

Вот кому бы это понравилось?

Ноябрь

Скучная экзистенциальная повесть

Однажды Толик вышел из прочного корпуса родной подводной лодки прямо в середину ноября. И кабы не метель, то, возможно, и не заметил бы этого, а так – метель и снежная крупа больно царапают руки. «Надо бы одеть перчатки!» – подумал Толик, тут же поправил себя, что правильно говорить «надеть», а не «одеть», и полез в сумку.

Первое, что его удивило, это то, что его рука (а впоследствии оказалось, что и весь он) была одета в шинель. Второе – в его сумке оказались перчатки. Третье – на голову была плотно натянута шапка. И наконец четвертое – вокруг была зима.

– Подожжите! – вслух удивился Толик. – Так вчера же день вэмээф был!

– Точно! – подтвердил кто-то рядом. – А позавчера Олимпиада в Москве закончилась.

– Но это так и работает, коллеги, – поддержал кто-то второй, – есть только миг, как сказал поэт, между.

– Между чего? – уточнил первый.

– Между всего!

– Эх, я бы сейчас между булок бы… да-а-а…

Они о чем-то говорили и дальше, но Толик их уже не слышал – про шинель, шапку и перчатки в сумке можно было бы еще подумать, будто это какой-то особенно хитрый розыгрыш товарищей. Но про то, что вокруг… Нет, ну невозможно разыграть зиму, кто бы вам ни утверждал обратное. В прочном корпусе может быть и да, но вот снаружи его – точно нет.

Потому что, думал Толик, загребая ботинками снег, можно сымитировать почти все на свете: любовь и ненависть, страх и отчаянную смелость, ум, отчасти даже честность, оргазм, например, да чего там – даже я пару раз так делал. Или хоть бы чувство юмора, пусть и ненадолго. Но вот смерть же сымитировать нельзя, только притвориться, а пульс пощупаешь – и все сразу понятно становится. А тут вон оно что: нет пульса-то совсем. Вот они стылые железные пирсы – к ним не то что язык, к ним прилипает даже взгляд. Вот они лодки, почти белые, хоть на самом деле и черные, но только по расчищенным ракетным палубам, кускам хвостов и верхушкам рубок можно это узнать или вспомнить. Вон сопки, они же зеленые были только что, и вон с той тек ручей! А теперь что, скажите на милость? Тот же унылый белый! Где я был все это время? Что я делал? Нет, ну я могу вспомнить… Вот мы в море выходили недавно, к задаче готовились: документация, матчасть, легководолазная подготовка. Потом ее же сдавали, задачу эту. Вахты я стоял еще точно, но… А в грибы я ходил этой осенью? Ну или… не знаю… жил-то я все это время как? И зачем, если я даже ничего не запомнил от июля и до ноября? Будто моргнул раз и полгода как и не было. Так же и жизнь, получается, фьють – и нет ее. Вот сколько мне сейчас лет уже? Скоро тридцатник, близко к миделю, а я что? Кто? И, опять же, зачем?

– …идешь с нами, говорю. Алле, ты где? – дергали Толика за рукав.

– Я? А, не, не иду – у меня дела еще сегодня. Не могу, домой надо.

Зачем ему было надо домой, Толик придумать не успел, но его и не спросили. Ну, надо человеку, значит, надо. Кому какое, в общем-то, дело до его дел?

Перед своей квартирой Толик почувствовал даже какую-то странную робость: а что там у него вообще? Вот он помнил, что как заходишь, то прямо комната, а чуть левее, после короткого коридора – кухня. А вдруг зайду – и не так, как помню?

Но нет, все было именно так: комната довольно просторная – целых четырнадцать с половиной метров, напротив входа в нее – огромное окно во всю почти стену, оно законопачено всегда и намертво, но через него все равно дует. На подоконнике ютится музыкальный центр – его не видно за плотными тяжелыми шторами, но что на него смотреть – лишь бы играл хорошо. Спиной к окну стоит диван. Синий такой, с серым, раскладывается вперед, но Толик его никогда почти и не складывал – просто застилал, и все, кому там ходить по этой комнате, если он со службы пришел, поел и спать, а утром встал и на службу? Разве что иногда, когда гости, или застолье какое у него решали проводить, тогда да – убирал, а так – нет. Именно для этих же застолий были в комнате еще два разномастных кресла, в повседневной жизни Толику абсолютно не нужных и стоявших сбоку от дивана с единственной целью – служить местом, куда Толик складывает все, что может ему понадобиться, пока он лежит на диване: пульты от телевизора, видеомагнитофона и музыкального центра, чашка, иногда тарелка, носки с трусами (само собой) и домашняя одежда. Напротив дивана, в комнатном кармане, стояли густо покрытый лаком шкаф темно-коричневого цвета с антресолью и стол-книжка, более молодой, чем шкаф, и поэтому светлый орех и почти без лака, а перед ними и чуть сбоку – журнальный столик, на столешнице которого жил телевизор, а на полке внизу – видеомагнитофон. Какой-то… ковер, что ли, или как там это называется – во весь пол от стены до стены, но пол все равно холодный. Ковер не бухарский, понятное дело, но тоже синий, как диван. Не то чтобы Толик подбирал его в тон дивану, просто так вышло случайно, он их и покупал-то у разных людей. А ковра и вовсе не видел, пока не принес домой и не развернул.

Ну так, подумал Толик, уютно у меня, а чего? А чего-то и не хватает, это да.

А на кухне у Толика тоже был диван: когда Толик въезжал в квартиру, он стоял у правой стены и был страшненький такой, но ничего еще. Толик пожалел его выбрасывать, хотя из-за него не закрывалась дверь на кухню и курить поэтому и Толику и всем его друзьям приходилось выходить на площадку. Маленький белый стол, под ним две зеленые табуретки, плита, холодильник, тумба на полу, тумба на стене и раковина – вот кухня и кончилась. Нет, ну а чего – тоже уютненько.

Толик немного успокоился, переоделся в домашнее, заварил чаю и сел на кухне – смотреть телевизор не хотелось, а что было еще делать и как вернуть себе жизнь – пока оставалось непонятным. Надо сходить в библиотеку для начала, вот что, думал Толик, у нас тут наверняка же есть библиотека. Книг взять. А то вот что я только хожу, служу и сплю, иногда разбавляя все это водкой… А так хоть на чужие жизни посмотрю, и глядишь, у меня дни десятками в один сливаться перестанут. А сейчас пойду маме позвоню, точно! Я же маме когда писал последний раз? Эх, и отхвачу же сейчас!

Толик попробовал отхлебнуть чаю, но тот был еще слишком горячий. Ну и ладно, решил Толик, как раз покрепче и заварится! Размешав чаинки, он накрыл чашку блюдцем и побежал на переговорный – три минуты пути, если по дороге не перекуривать.

На почте почти никого и не было – будний день и мерзкая погода играли сегодня за Толика.

– Мама! Мама, привет! Как вы там живы-здоровы? Слушай, ну да, виноват, знаю, закрутился совсем, служба, нет, мама, я не был в автономке, и вообще это секретная информация, просто всякое, знаешь, иногда и сил нет до переговорного дойти, а писать что – нечего писать, у меня каждый день одно и то же, мама. Грустный? Нет, что ты, тебе показалось, все нормально, просто вспомнил, что давно не писал и решил позвонить. Нет, мама, у меня точно ничего не случилось! Давай рассказывай быстро, какие у вас новости? Так. Ага, да, помню его. Ну. Ну. Да, да, да – слышу хорошо! Угу, это хорошо, да. Наконец-то, слушай, давно пора уже было! Нет, когда отпуск, я не знаю, но точно в следующем году будет! Нет, он точно будет, я приеду, конечно, а куда мне еще? Ну конечно скучаю, ну что ты такое говоришь! Очень рад был тебя услышать! Слушай, ну я опять пообещаю, что напишу, а написать потом забуду, и мне будет стыдно, вот сейчас что – ноябрь? Ну вот, к Новому году точно позвоню, а чего тут осталось-то? С Леной? Нет, с Леной у нас все хорошо – мы расстались и оба вздохнули с облегчением, нет, не уверен, но так думаю. Позвонить ей? Мама, ну к чему это? Спрашивала? Ну так это из вежливости может… угу… угу… Мама, я понял, все, не начинай, ладно, сейчас же ей и позвоню, раз я все равно здесь. Точнее не бывает! Все, люблю, скучаю, береги здоровье! До связи!

И правда, что ли, позвонить Лене? Зачем бы? С Леной расстались они давно и не в первый раз, но в этот уже окончательно, и еще писали зачем-то друг другу редкие письма ни о чем, будто на всякий случай держали ниточку, чтоб, если что, за нее можно было потянуть, хотя бы для того, чтобы проверить – порвется она или нет, но не тянули, а только удлиняли ее. Ну, раз маме обещал, то ладно: хуже-то не будет, правильно?

– Зинаида Степановна, здравствовать вам сто лет! Как дела у вас? Как здоровье? А Лена дома? Можно ее к телефону? Да кто же это еще может быть, как не Анатолий, ваш недавний чуть не зять, а, Зинаида Степановна? А уж я-то как рад вас слышать, вы себе даже не представляете! Ага, жду, да. Лена! Горячий привет с холодного Севера! А я сам-то как удивлен! Не-е-е-ет, никакого повода, так позвонил: как дела у тебя узнать, ну… Какие новости? Прямо замуж? Ну-у-у что, дело хорошее, наверняка. Желаю тебе прямо вот всего и побольше! Ну не знаю, чего побольше: детей там, денег, я не силен в стандартных фразах, ты же знаешь. Моя жизнь как? Да нормально – проходит постепенно. Да нет, все нормально, так же даже лучше, чем письмом, тем более, что это и ожидаемо было, после того случая. Да нет, что ты, я ни в чем тебя не виню, ты же знаешь – во всем, что происходит со мной, виноват только я сам. Ну как я теперь буду тебе писать, что скажет муж? Как он переживет письма от такого знойного красавчика, как я? Ну как откуда, что ты, все наши фотографии выбросишь? А… поэтому и узнает, что не все. Ну… окейно, я за дружбу, рад, что и ты тоже. Хорошо, с наступающим!

Ну вот тебе и ниточка, Толик: положи свою половинку в карман – пуговицу пришьешь.

На пустой улице Толик курил и думал, что странно то, что ему одновременно и грустно и нет: немножко даже и всплакнуть хочется, с одной стороны, а с другой, как зуб вырвали – хоть зуба и жалко, но болеть перестает. Хотя откуда вот оно взялось именно сейчас? Женщины после Лены у Толика были – разные и на разное время, но ни одна из них не задержалась, да и Толик ни одну не держал. Домой идти расхотелось и совсем расхотелось одиночества, а у доктора Саши в окне горел свет. А зайду-ка, спрошу у старого разведенки – как оно, в разведенках-то.

– Заходите, – закричал Саша в ответ на звонок, – мне некогда к дверям подходить!

А занят был Саша тем, что сидел на кухне и смотрел в гудящую микроволновку.

– Ужин готовишь?

– Не-а. Носки сушу. Одни остались целые, и те мокрые. Представляешь?

– А зачем тебе целые на ночь глядя?

– Ну сам как думаешь? Если одинокому мужчине, в самом расцвете сил, на ночь понадобились чистые носки, то для чего? Чем пахнет?

Толик понюхал.

– Яичницей вроде.

– Дурак ты, Толик, и не лечишься! Самкой! Пахнет сам-кой. Друганы твои посыльного прислали из эсэса: ты же их кинул, и их там получилось двое против четверых половозрелых особей женского пола. Зовут на подмогу, чтоб в компании был хоть один умный и красивый – то есть ваш покорный слуга. Ты тоже, кстати, идешь со мной, раз попался.

– Да я как-то… ну… настроения нет.

– А ты что, рояль, чтоб настраивать тебя в кабак идти? Ничего, расстроенным посидишь.

– Да я и одет… ну, в домашнее почти.

– Джинсы и свитер? А я, по-твоему, костюм-тройку сейчас напялю? Сюртук с цилиндром? Все, давай тут не спорь с дядей доктором. А то мы, доктора, знаешь какие мстительные!

Дзынькнула микроволновка.

– Та-а-а-ак, что тут у нас? Ну ты смотри – почти сухие! Надо же, чудо техники какое, а я все думал, зачем же я ее себе купил?! Ладно, досохнут на ногах, во время знойных танцев! За мной, мой юный друг! В царство похоти, разврата и низменных инстинктов!

– А ты чего с ними сразу не пошел? – любопытничал Саша по дороге.

– Да не хотелось как-то общения и всего… вот этого.

– А дома тогда чего не остался?

– Одному как-то тоже не хотелось.

– Брат, да тебе к доктору надо, нет?

– Так ты же доктор.

– Ну как доктор. Я – хирург. И не знаю, что это у тебя, но могу попытаться что-нибудь отрезать, чтобы это прошло.

– Все тебе только резать бы!

– Так я же говорю – профессия такая!

В царстве похоти, разврата и низменных инстинктов, на вывеске которого за неимением более подходящего слова в русском языке было написано слово «ресторан» и название «Северное сияние», оказалось пустовато и явно не хватало мужчин. И это выглядело странно: в городе-то мужчин!

– Повезло, – резюмировал Саша. – Редкая удача оглянется на нас с тобой, мой младший брат, но вот видишь – оглянулась! Пошли к нашим, там уже женщины подогретые и размятые!

– Здравствуйте, дамы! – Саша разгладил пышные усы, которых у него не было. – Ваш вечер спасен: теперь у вас есть я. Ну и еще Толик. Очень приятно. Александр. Врач. Александр. Вообще-то хирург, но мы, морские врачи, знаете, довольно широкого профиля личности! Александр. Да, конечно, косметология – это мой конек! Александр. Ну и вам привет, военные! Вы чего сидите оба как в гостях – штрафные нам с Толиком наливайте, а то как мы вас догонять будем?

А вот и правильно, что пошел, подумал Толик. Здесь так все… театрально, что ли, не по-настоящему, что вполне можно быть одному, но не в одиночестве. Машинально выпил и присел на свободный стул. Так себе развлечение, но если жизнь состоит в основном из железа и службы, то любое, что не железо и служба, – уже развлечение.

– А вас как зовут, я не расслышала? – наклонилась к нему одна из девушек.

– Толик, а вас? – спросил больше для приличия.

– А я – Катя.

– Очень приятно.

Помолчали. Толик о своей жизни, Катя неизвестно о чем. Были бы вдвоем – стало бы неловко. А так, в компании, молчание их не угнетало: в общем гомоне его было почти не слышно.

Так называемое веселье проходило как всегда и не то чтобы очень весело: все что-то выпивали, закусывая салатами, состоявшими в основном из майонеза и каких-то еще ингредиентов, но майонез был таким кислым и его было так много, что определить остальной состав можно было только по буквам в меню. О чем-то говорили, плясали и к концу даже начали петь. Делали вид, что веселятся, и рассказывали друг другу истории, рассказанные уже по сто раз, но рассказывали-то их для дам, только делали вид, что друг для друга. Толик в основном молчал, иногда отвечал, и когда невпопад, то все над ним смеялись и Толик смеялся и сам. Катя что-то ему рассказывала отдельно от общей беседы, о чем-то спрашивала и сама звала его танцевать. Нормально, братан, шептал ему доктор, все в твоих руках, смотри, даже ты кому-то нравишься. А как твои носки, спрашивал в ответ Толик, досохли? Без понятия, хочешь проверить? Да ну тебя. Да ну тебя туда же.

Расходились уже за полночь. Проводишь, спросила Катя, ну а как же, вдруг белый медведь, конечно же провожу. А пошли ко мне зайдем, сказал доктор, у меня в холодильнике есть арбуз. А откуда у тебя в ноябре арбуз, а надо было на доктора учиться, знал бы тогда. Пока дамы прихорашивались у зеркала в гардеробе, что в шубах, дубленках, шапках и шарфах выглядело не то мило, не то глупо, не то одновременно и мило и глупо, доктор спросил: ну как у тебя, братан, клеится что? А что клеится, не понял Толик, который вот именно в данный момент вспомнил о чае, который ждал его дома, и жалел, что чай уже остыл и греть его будет невкусно и холодным пить его тоже невкусно, а заново заваривать неохота. Ну как что, именно то, ради чего все это и проводится в данных местах, – соитие. Да я об этом как-то и не думал даже, искренне удивился Толик, я же так, за компанию пришел, чтоб не страдать от тщетности бытия, при чем тут соитие? А что тут при чем? Ну, я не знаю, книги, может, вспомнил Толик про библиотеку. Да, братан, тебе бы и правда доктору показаться, но не суть, слушай, моя-то чо-то похоже не особо настроена, если что, я твою попробую – ты не против? Попробуешь? Ну склонить к соитию! Не-е-ет, кольнула Толика ревность, я против – это же моя! Так ты ведь сам только что сказал, что тебе в библиотеку! Ну не сейчас же, и вообще – это как-то немного нетактично по отношению к дамам, Александр, ну так джентльмены не поступают! То есть нет? Однозначно нет!

А еще отчего-то стало жалко Катю. Может и показалось, но Толик подумал, что она не такая, просто пришла с подругами за компанию, хотя вслух этого не сказал. И он заметил, что у нее красивая длинная шея и густые волосы, собранные в прическу на затылке, а если их распустить, то они станут длинными и их наверняка будет приятно гладить.

– Давай не пойдем на арбуз, – незаметно шепнул он ей.

– Давай, – нисколько и не удивилась Катя, будто только этого и ждала.

Шли по протоптанной на тротуаре тропинке редко рядышком, а в основном друг за другом – тропинка все время худела и петляла.

– Не люблю ноябрь, – оборачивалась к Толику Катя, чтоб ему было лучше слышно. – Самый нелепый месяц. Что здесь, что на родине моей.

– Почему?

– Ну, потому что все в нем не так, все неправильно.

– Тоска?

– Да тоска-то ладно бы. Пустота. Тут уже снег и холод, хотя осень же еще… И замечал, только началась зима недавно, а кажется, что она всегда была, есть и будет…

– …Есть.

– Что?

– Да так – шучу.

– Ну да, а что еще остается? А там, где снега нет, все голое сейчас и серое, я же помню: и небо, и земля, и люди, и морось с неба – и та серая. И серость эта такая, основательная, как хозяйка, по-свойски устраивается, и будто все вокруг ее. Даже звуки не те становятся, а тоже пустые, глухие и серые. Замечал?

– Не помню уже. Тут-то такого не бывает почти: зеленое-красное и сразу белое. Только жизнь тоскливая, это да, есть такое.

Толик закурил. В ресторане еще держался, а сейчас на воздухе повело – немного перебрал.

– Но в жизни тоскливой не мы ли сами и виноваты? Как думаете, Анатолий?

– Так да, а кто же еще? Все у нас состоит из условностей каких-то и обязательств. А на круг выходит, что ты обязан почти всем, а вот тебе – мало кто. И то редко.

– А это глубокая мысль, Анатолий!

– Могу, да.

– А почему мы к доктору вашему не пошли, скажешь?

– А он на тебя глаз положил.

– А ты?

– А что я?

– Положил на меня глаз?

– Честно?

– Желательно бы.

Дверь в Катин подъезд не закрывалась до конца, упираясь в наледь. Струйки снега, кружась вихрями, нет-нет да и залетали в тепло, и за дверью виден был небольшой сугробчик до первой ступеньки.

– Не знаю, Катя. Я и не думал об этом. Скорее нет. Но не потому, что ты мне не понравилась, а просто потому, что… настроение такое… не такое, понимаешь? Состояние души…

– Понимаю. Отчего же не понимать. Так не зайдешь ко мне?

– На чай?

– На секс. Но можно и чаю попить.

– Да отчего бы и не зайти… Зайду.

Но зайти не удалось: между вторым и третьим этажами в темноте Катя споткнулась, и Толик словил ее, и так вышло, что неловкий странный и неудобный секс случился у них прямо в подъезде, и они больше смеялись и ойкали, чем ебались: пока путались в полах дубленки Кати, замке куртки Толика, пока добирались друг до друга, а потом Толику приходилось держать и свою откинутую за спину куртку, и Катину заброшенную ей на спину дубленку. Но что-то, наверное, вышло, хотя спроси кто у обоих, понравилось им или нет, наверняка они и не ответили бы или удивились тому, что что-то у них там случилось вообще – Толик больше думал о том, что Катя упирается в ступеньки и потом же у нее будут грязные ладошки.

После они сидели на этих самых ступеньках (которые Катя уже вытерла ладонями, думал Толик) и Толик курил (и старался не смотреть на Катины ладошки), а Катя спрашивала, всегда ли он курит после секса, на что Толик отвечал, что нет, он просто курит, а если бы он курил только после секса, то давно бы уже бросил. Это шутка такая, понимаешь? Ну, конечно, я же не дура, а если и дура, то не настолько. Катины волосы выбились из пучка на затылке и висели прядками, и Толик подумал, что Катя красивая. Сейчас-то ее видно плохо, но в ресторане было видно хорошо, просто Толик тогда не смотрел.

Слушай, Толик, ну нет же смысла говорить, что вообще я не та… Нет, Катя, даже не начинай, зачем это, чтоб помнить потом только об оправданиях? А зачем? Мне, например, понравилось, хотя я не совсем понял, что это было. Мы же взрослые, да? Да, Толик, а мы еще увидимся? Ну а как мы можем не увидеться в этой деревне, попытался пошутить Толик, но шутка не вышла – ведь раньше мы не виделись, парировала Катя. Раньше мы может и виделись, не согласился Толик, да не знали о том, что видимся, мы же каждый в своем мире живем и миры наши раньше не пересекались просто, и когда ты скользишь взглядом по чужому миру, ты же не оставляешь в себе его следов? Ну вот. Я пойду, Катя, ладно? Тут уже точно белых медведей не будет, они же выше первого этажа не заходят. В одиннадцатой я живу, ну если вдруг, Толик, да?

Дома было холодно. Хмель из головы уже выветрился, и спать не хотелось. И не спать не хотелось. Совсем остывшего чая в кружке было мало: чаинки распухли от долгой своей жизни в воде и из ложки превратились в пол стакана. Толик отцедил что осталось от жидкости и долил остальное спиртом. Мы, аристократы, думал Толик, только коньяк перед сном и употребляем. А вот была бы сейчас книжка – почитал бы. Эх, надо было бежать в библиотеку.

Ночью был шторм. Выйдя на улицу, Толик это понял сразу: по чистому умытому воздуху, в котором пахло сыростью, по заметенным напрочь тропинкам и по отшлифованным до блеска вершинам сопок. Один по тропе идти не решился – потоптавшись в ожидании попутчиков у ее начала, плюнул и пошел на площадь. Семичасовые машины уже ушли, но народу, как обычно, увезли мало – оставшиеся толпились по площади группками, курили, притоптывали от холода и ждали следующего транспорта. Ни доктора, ни остальных двоих из вчерашнего вечера Толик не нашел и прибился к кучке своих механиков. Казалось, что в кучки если собираться, то теплее будет. Но только казалось. Поддерживая беседу с остальными, для чего в устойчивом мужском коллективе мозг, в общем-то и не используется, Толик думал о том, сходить ему к Кате или нет. Сходить хотелось. Не то чтобы Катя прямо с размаху запала ему в душу: может и да, но кто его знает, ну вот чтоб узнать, и надо сходить – это с одной стороны. А с другой, например, вполне может оказаться, что она и замужем. Не такая уж и небывальщина, хотя говорила же, что заходи. Или не говорила? Или говорила, да не так – и так-то не сказать, что у пьяного ума палата, а еще и после… ну вот этого, что было. Как хорошо быть воспитанным, тут же ушли мысли Толика в сторону: выебать женщину на лестнице в подъезде – так ничего, а вот назвать это в мыслях собственным определением – нет, надо думать словом «это». Сплошные условности, куда ни кинь.

Появились кунги, толпа на площади зашевелилась и пришла в движение – надо же было угадать, каким маневром машины завернут и где остановятся, чтоб оказаться поближе к дверям: сесть не сесть, а в машину можно и не суметь вбиться, если не угадал, откуда стартовать. Толик не суетился – неотложных дел на борту не было, а после метели отсутствие на службе ему простили бы. Но в итоге он оказался прямо у дверей, запрыгнул на ступеньку, профессионально поджал ноги и был внесен внутрь. Плюхнулся на сиденье к окну, сбоку прижали, сверху кто-то сел, сзади навалился. Кунг заметно покачнулся и поехал. У окна сидеть было хорошо – можно было смотреть в него, но смотреть было особо и не на что, и это было плохо: Толику чего-то хотелось. Понять бы чего.

За окном мелькали привычные сугробы, пока еще не выше человеческого роста, но заметно растущие; серые дома при смерти – так казалось оттого, что мало где в окнах был свет. Но дома быстро кончились, осталась только белая целина, истыканная черными ветками голых кустов и деревьев, за которую глаз не хотел цепляться. В кунге потеплело и стало сонно – ехали бы дольше, можно было бы и поспать. В дивизии высыпались из машин неохотно и разминали затекшие конечности, сбивались в стайки по экипажам, Толик ждал своих, которые решали, покурить им сейчас, или потом, на пирсе – до пирсов топать было еще пару километров – или и сейчас и потом на пирсе.

– Толян! Толя, ты, что ли?

Абсолютно неизвестный, но с до боли знакомым лицом каплей бежал от штаба дивизии.

– Надо же, какая встреча! А я помню, что ты тут служишь, но как, думаю тебя найти, а тут, видишь, ты и сам нашелся! Ты как?

– Да нормально. – Толик жал протянутую руку и вспоминал, кто это такой.

– Столько лет не виделись, да?

– Да-а-а, а сколько? Пять?

– Да не, больше, с училища же!

– Точно! А ты что? Где сейчас?

– А я, брат, в тылу, но не у вас, а в Гадюкино. Тут вот на день в командировке, по службе.

– Нормально там?

– Где? В Гадюкино?

– Да не, в тылу. Как в Гадюкино – я более-менее представляю.

– А, да как сказать… С одной стороны… а с другой… э-э-эх. Как бы собраться да посидеть, вспомнить! Черт, служба эта, ни дня продыху!

– Да. У меня так же. Слушай, ну не последний день живем, да? Свидимся еще! – Толик показал в сторону своей стайки, ждавшей его на первой горочке. – Пойду я, ребята ждут, видишь.

– Да, давай, конечно! Слушай, ну рад был свидеться!

– И я рад, ты что! Конечно!

– Кто это? – спросили у Толика, когда он догнал своих.

– Да хуй его знает. Рожа знакомая, но, хоть убей, даже как зовут не помню.

Начинались сумерки. Не в том смысле, что темнело. Наоборот, светлело, но рассветом или вообще светом назвать это Толик не решился бы и потому называл сумерками и означало это «день». Ночь-сумерки-ночь: именно такой цикл начинался здесь с ноября, усугубляясь потом на ночь-ночь-ночь. В формуле «мороз и солнце», размышлял Толик, видно солнце и является тем основополагающим элементом, который и делает день чудесным, потому что вот – мороз есть, но чудом даже и не пахнет. Лениво шевелится черная вода, ей холодно, но она сильно соленая и замерзать не хочет; белый снег – он может и хотел бы сверкать своей белизной, или как там у классика – искриться, но терпит до марта, пока не проснется солнце; камни и так просто камни, а сейчас – просто замерзшие камни. Откуда тут чудесам взяться? Только ветер сегодня в ударе: измотав себя ночью шальным загулом, теперь дует ласково, тихонечко, и на морозе кажется, что он теплый, хотя он просто сырой.

И права ведь Катя вчера была – можно вспомнить лето, можно вспомнить, что все это кончится. Но именно сейчас кажется, что зима – это бесконечность и нет никого в целом мире, кто мог бы придушить ее и вышвырнуть за порог, туда, где она никому не помешает или хотя бы туда, где есть солнце и все не так безысходно, однообразно и бесконечно, как здесь. И Толик почти уже замечтался до того, чтоб представить себе, что и он сейчас не здесь, как снежный вихрик, маленький, но быстрый, соскочил с сугроба и нырнул ему под левую брючину: сначала обжег холодом, а потом растаял и неприятно защекотал ногу. Ты, братан, мечтай, конечно, но берегов-то не путай, вот ты сейчас где – здесь. И нечего тут мечтать про дальние страны: спускайся в прочный корпус и будет тебе свет, а ты ноешь, будто тебе его мало, мужик ты или барышня кисейная? Вот то-то и оно.

На пирсе никого уже почти не было: только электрики выгребали из снега концы питания да боцманская команда сбивала гирлянды сосулек с трапа.

– А чего вы, – подбодрил их Толик, – оставили бы на Новый год, красота же!

– Нет бы лом взять и дяденькам помочь, так он издевается!

– Нет, ну что вы, дяденьки, не для того меня маменька рожала и в военном училище учила, чтоб я ломом сосульки отбивал! Кесарю, как говорится, евоное, а вам – лом!

– А нас, значит, для того матушки рожали?

– Ну, выходит, что так! Зайти на борт-то дадите хоть?

В надстройке, казалось, было еще холоднее, чем снаружи – стылое железо, желтые лампы и пар изо рта не сдувает ветром. Из трубы рубочного люка тянуло теплом и пахло железом: это же надо как, подумал Толик, прямо уютом повеяло.

В центральном механик распекал старшину команды трюмных, тот делал вид, что виноват, но не особо старательно. За что получает старшина, Толик не разобрался, – увидев его, механик тут же переключился:

– Анатолий? Чем обязаны такому почету лицезреть вас и почти вовремя?

Толик привычно пропустил колкость мимо ушей: ворчал механик всегда и почти всегда был недоволен, но положение его к тому обязывало, все понимали.

– Не соизволите ли присесть на свое штатное место, раз уж почтили нас?

– Семен Степанович, переоденусь? Айнминутен!

– Никак нет, Анатолий, шинелку скидывай и садись, не успеешь – проверка на герметичность у нас.

И чтоб Толик даже не сомневался, что не успеет, объявил по трансляции:

– По местам стоять, к проверке прочного корпуса на герметичность!

Ну ладно. Толик скинул шинель, засунул ей в рукав шапку, а в другой – варежки и привычно уселся на свое место. Кофе бы. В центральный ввалился помощник в когда-то черном, а теперь сером в белых разводах тулупе, валенках и шапке.

– Надо же! – увидел он Толика. – Оказывается, есть у нас офицеры, которые ходят не в водолазных свитерах под шинелью! Да, Семен Степанович?

– Сам в шоке, Руслан! Накажу его, стервеца такого!

Помощник давно и безуспешно боролся с модой не модой, но какой-то повальной привычкой офицеров носить зимой под шинелями водолазные свитера вместо рубашек с тужурками или кителей. Офицеров понять было можно: во-первых – тепло, во-вторых – не надо так часто стирать рубашки или подшивать подворотнички к кителям, а в-третьих – сразу видно, кто здесь подводник. Можно было понять и помощника: беря в расчет отсутствие на складах формы одежды, шинели и шапки офицеры не меняли годами и когда из-под рыжеватых от времени шинелей торчали коричневые горла свитеров, то видок был тот еще. Настоящий, как утверждал механик, внешний вид военно-морского волка, а не то, что эти мазуты береговые.

– Начинаем? – уточнил помощник у механика.

– Только тебя, барин, и ожидаем. У меня все готовы. Даже, видишь, Толик.

Ну, вот я бы и не сказал, что совсем готов, думал Толик, мне бы кофейку хлебнуть – тогда да. О, а надо штурману позвонить.

Телефон в штурманской (а его было хорошо слышно) звонил долго.

– Ну? – наконец не выдержал штурман.

– Славик, привет!

– Привет, привет.

– Как дела?

– Что надо?

– Ну что ты сразу?

– Так ничего не надо?

– Слушай, Славик, да так, мелочишко. Сущий пустячок. Кофе бы кружечку – не был бы ты так любезен?

– Сделать тебе кофе?

– Ага. И вынести в центральный.

– А тебя там что – привязали?

– Ну ты не слышишь, что ли, команды по кораблю? Проверка же на герметичность. А потом как пить дать оружие проворачивать начнут. Мех строгий сегодня – не выпустит.

– Ну ладно, не реви, сейчас сделаю.

– Спасибо, Славик!

– Должен будешь!

– Центральный, мостику! Задрррраен верхний рубочный люк! Все вокруг оповещены о проверке прочного корпуса на герметичность!

– Есть задраен верхний рубочный люк! Мостик, а с какой целью ты всех оповещал о проверке?

– А потому что! Э-э-э-эх! Будто в море собираемся! Крррррасота!

– Детский сад, да? – уточнил механик у Толика.

– Толик говорит, что детский сад какой-то устраиваете из серьезного мероприятия! – продолжил механик говорить с мостиком.

Но помощник такой и был у них: скучный и нудный в повседневной службе, он сразу менялся в море: там становился веселый, задорный и по-хорошему злой. Любил ходить в море, в чем Толик его понимал, – там же есть хоть какой-то смысл и ты его даже если и не понимаешь, то ощущаешь. Не тот смысл, про который замполит с особистом дудят в свои дудки про защиту рубежей, а другой – товарищеский. Раз уж так сложилось, что вы все здесь оказались, то все и каждый должны думать не только о себе, но и об остальных и остальные также о вас: кто о том, чтоб вы не заблудились в Мировом океане, кто о том, чтобы было что поесть, кто о том, чтоб была вода, кто о воздухе, кто о том, чтобы всплыть безопасно и погрузиться спокойно. В общем, нет ни одного человека, от которого не зависела бы твоя жизнь. Ну вот кроме как раз замполита с особистом. Хотя, ну, если у родины есть рубежи, то наверняка кто-то должен их и защищать.

У Толика зазвонил телефон.

– Сто восемьдесят пятый!

– Анатолий, это ваш благодетель, Вячеслав. Вам кофе молотый или растворимый?

– Хуясе!

– Ну, так вышло, что и тот и тот есть.

– А молотый – грубого помола?

– Грубее не сыщешь! Ты его пьешь, а он тебя на хуй посылает!

– Ну, тогда вот его! И это – на блюде фарфоровом подогретом еще блинов ажурных с икорочкой черной будьте добры. Только зерновую, паюсную не суйте – у меня от нее несварение в органах. Можно осетрины заливной, только свежая если.

– Конечно, господин, как скажете!

– Толян! Начинай сосать! – Механик сбросил сигналы о готовности отсеков и потер руки. – Поглядим, как наша бочечка, не прохудилась ли!

Не особо задействуя мозг, Толик привычно открыл переборочные захлопки, запустил вытяжные вентиляторы и засек давление по барометру – отсосать из ртутного столба полагалось ровно двадцать миллиметров.

– Вы, Анатолий, с таким видом рутинные мероприятия проводите, будто радио заново изобретаете! Огобля! Это мнебля?

– Это Толику, вы же не просили, – штурман обнес механика чашкой с ароматно пахнущим кофеином.

– В смысле – не просил? А сам? Штурман! Старику-механику!

– Да вы меня на три года всего и старше!

– Плюс год за два – итого на шесть. Помножить на недюжинный ум и уникальный боевой опыт – итого и все десять бери!

– Ну, тем не менее я ж мысли ваши не читаю.

– Создано разряжение двадцать миллиметров ртутного столба.

– Не мешай, Толик, видишь, я кофе себе выпрашиваю у штурмана! – отмахнулся механик, но в корабельную трансляцию добавил: – Слушать в отсеках! Штурман, куда пошел? Что там с напитком знойным и сладостным?

– Сейчас заварю! – крикнул штурман из рубки.

Толик грел руки чашкой и дышал из нее, наблюдая за стрелкой барометра – стрелка ожидаемо не шевелилась.

– Ну что там с давлением?

– Стоит!

– Как в молодости?

– В смысле? А, ну да, именно так – не шелохнется! Семен Степанович, я сегодня уйду пораньше?

– Куда?

– С корабля.

– Это «откуда». А я спросил «куда».

– В библиотеку.

– Очень смешно.

– Нет, я серьезно. Хочу в библиотеку сходить, посмотреть, что там есть. У нас же есть библиотека?

– Ну а как же! Мы же город, как не быть?

– А где она?

– А мы сейчас у замполита спросим, как проверку закончим.

– Так уже же. Время.

– Мостик, центральному! Окончена проверка прочного корпуса на герметичность. Прочный корпус герметичен!

– Есть центральный!

Толик открыл захлопки и начал выравнивать давление.

– Мостик, центральному! Выравнено давление с атмосферным!

– Семен Степаныч, так нет же еще! А ну как помощника в люк засосет?

– А нечего булки расслаблять! Пусть как положено клапаном проверит!

Судя по хлопку, булки помощник не напрягал.

– Семен Степанович, ну что за шутки в вашем-то возрасте? – возмутился он, спустившись в центральный. – Меня же чуть в люк не засосало!

– Подводник! Бди! Боевые листки не читаешь, что ли? О, кофеек подоспел!

– А мне? – Помощник строго посмотрел на штурмана.

– Да что такое-то! У меня кафетерий, по-вашему, а не штурманская боевая часть?

– А я тебе пряников принесу за это.

– Свежих?

– Почти что. Точно этого года.

– И нам с Толиком тогда тоже неси! – Механик вкусно понюхал кофе. – Четыре! Один Толику и три мне, все по-честному! А мы пока проворачивание начнем.

Механик отхлебнул из чашки и объявил:

– По местам стоять, к осмотру и проворачиванию оружия и технических средств! Заместителю командира прибыть в центральный!

Из штурманской выглянул штурман.

– Я понял. Нет у меня больше кофе!

– Я за пряниками! – Помощник в охапку с тулупом вылез из центрального.

Навстречу ему в центральный заскочил зам.

– Семен Степанович?

– Анатолий Станиславович!

– Что случилось?

– Ничего. Просто соскучился. И чувствую еще, что любовь к родине у меня затухает. Надо бы, чтоб кто-нибудь в угли подул, чтоб шибче разгорелась!

– Угу. А серьезно?

– А где у нас библиотека?

– У меня в каюте.

– Я не про эту, а про нормальную, городскую. Есть у нас?

– А как же! А тебе зачем?

– Мне не за чем. Радею об подчиненных, Толик вон за классиками соскучился.

– А, ну это похвально! Классики – они же, ну… классики, что тут! Похвально.

– Тоже не знаешь где библиотека в городе?

– Чего это я и не знаю! О, кофе, вот это я вовремя зашел!

– Это не вам, Анатолий Станиславович, это помощнику!

– А мог бы и мне!

– Вода в чайнике кончилась, сейчас закипит – смогу и вам. А библиотека у нас, господа позорники, находится на улице матроса Рябинина, в соседнем с детским садиком подъезде, если встать лицом к садику, то слева.

– Да я-то знал! – хмыкнул зам. – Просто сказать не успел.

– Да кто не знал! – поддержал его механик. – Все знали, кроме Толика вот.

– Ну теперь и я знаю, – согласился Толик. – Ну так я… того?

– Я так растерялся от того, что ты решил у меня спросить, а не молча уебать с корабля, что и не нахожу причин тебе отказать. – Механик сделал вид, что думает. – Иди уж, конечно, расскажешь потом, как там. В библиотеке.

А с кофе внутри лучше, чем без него, думал Толик, привычно делая те манипуляции с пультом, делал которые он уже больше раз, чем чистил зубы за всю свою жизнь. Хотя нет, если считать лет с трех – может и раньше, но раньше Толик себя не помнил, – да по два раза в день, то вряд ли можно найти дело, которое ты делал больше, чем это. Тут, как и во многом другом, фраза работает, только если не задумываться над ее смыслом. А почему от кофе лучше? Вот интересно, когда это выяснят британские ученые? Ну не в одном же кофеине дело. Если только в нем, то это скучно. Да и как один кофеин может сделать чуть уютнее центральный пост атомной подводной лодки, залитый мертвым светом люминесцентных ламп, или чуть приятнее запах старого железа, или чуть дружелюбнее механика? Нет, ну механик только для вида строгий и суровый, если его не знать, то веришь в его амплуа, а так-то – повезло с ним. А вот если покурить еще, то, глядишь, и жизнь бы наладилась.

– Я сбегаю? – Толик показал бровями наверх.

– Курить? Курить вредно, Анатолий, так что давай сначала сбегаю я, – механик уже надевал ватник, – проверю как там, а потом уж ты. Принимай пока доклады и управляй проворачиванием! Вишь, молодой, а уже какие ответственные мероприятия тебе поручают! Далеко пойдешь!

Пойду-то далеко, думал Толик, да вот далеко уйду ли? Проворачивание двигалось само, чем там было управлять на боевом корабле? Кофе оставалось пол чашки, но это как раз под сигаретку надо сберечь. Опять зазвонил телефон.

– Это центральный? – спросила трубка голосом доктора.

– Нет. Это пульт общекорабельных систем.

– Но он же в центральном?

– В центральном.

– Значит, это центральный!

– Нет, в центральном другой телефон, и вот на него и надо звонить, если нужен центральный. Всему вас учить надо! Что хотели, Александр, от центрального?

– От центрального ничего не хотел. Хотел у вас, Анатолий уточнить, как ваше здоровье.

– Вашими молитвами, я так полагаю, потому что в целом – неплохо.

– Не надо вас подлечить? Аскорбиночка у меня есть и гексавита банка с восемьдесят второго года. Раритетная вещь!

– Хм, прямо так вы уговариваете, я не знаю… Сам-то как, во сколько вчера кончили?

– А мы вчера и не кончали. Мы под арбуз еще пузырек взяли, потом еще один уже без арбуза… В итоге – страстные танцы, вздохи по комнатам и кончили не все, но в семь утра на площади стояли и в аккурат к подъему флага успели!

– Богатыри!

– А то. Не то что некоторые! Ты-то что вчера?

– Домой пришел и спать лег, что.

– Фу ты, вообще не гусар!

– Потому в моряки и пошел, что не гусар! Ладно, отбой, зайду потом, как тревогу снимут.

Механик как раз укладывал куртку и махал Толику: иди, мол.

– Курточку возьму? – уточнил Толик, надевая куртку механика.

– Не испачкай только, Толька!

Когда Толик в первый раз попал на подводную лодку и посмотрел вниз, в рубочный люк, то он подумал: да ладно, вот в эту трубу надо лазить туда-сюда постоянно и все остаются живы? И лез аккуратно, переставляя ноги по одной ступеньке и перехватываясь руками по очереди, все как подсказывали ему сидящие в голове понятия о технике безопасности. А сверху кто-то бубнил про «наберут детей на флот», и когда Толик слез, шухнул вниз, будто упал и оказался механиком и тогда показался Толику каким-то стариком, хоть лет ему было слегка за тридцать. Но когда тебе едва девятнадцать, то кем еще кажутся тридцатилетние?

– На практику? – сурово спросил механик.

– Так точно!

– В какую бэчэ?

– В электромеханическую!

– Ко мне, значит? Ну наконец-то мне документацию обновят всю, давно тебя жду! Откуда?

– «Галоша».

– Ну и как «Галоша»?

– Стоит!

– Второй курс закончил? Дрищ еще. Но ничего, научим, если захочешь! Пошли за мной.

И оказалось потом, что на подводной лодке так много вещей, которые могут, а иногда прямо и хотят тебя убить или хотя бы покалечить, что рубочный люк на их фоне выглядел добрым товарищем, и на следующий уже день Толик, как заправский подводник, просвистывал этот люк со скоростью свободного падения вниз и чуть дольше – вверх.

Но сейчас не спешил – аккуратно полз вверх с чашкой кофе, упираясь в стенку люка спиной и перехватываясь одной рукой.

– Приборку в люке делаешь? – спросил сверху боцман.

– Очень смешно.

– Кинуть лом тебе в помощь?

– Себе кинь, собака бешеная!

– Давай помогу. – Боцман перехватил у Толика чашку с кофе.

– Только не пить!

– А то как же, обязательно не пить! – громко отхлебывая из чашки, согласился боцман.

Снаружи уже стемнело. Вот эта расхожая шутка про «Где ты был летом? – На вахте стоял» не совсем точна. Лето-то – бывает. Ну, с учетом широты, но тем не менее – бывает. А вот день зимой – нет его совсем, как ни шути. Да никто и не шутит. Не смешно.

Толик закурил и, запивая дым кофе, смотрел на черную воду губы, по которой лениво плавали белые полосы прожекторов здесь и желтоватые от фонарей дальше – у штаба. Наконец-то, думал он, до меня дошло то определение полусмерти, которое давал классик и которое ну так было непонятно, далеко и мутно в шестнадцать, но сейчас вдруг всплыло в памяти и пришлось как раз вовремя – вот же она и есть, эта самая полусмерть. Вот сердце у тебя, предположим, бьется, гоняя кровь, легкие шевелятся, поглощая кислород, ноги-руки, то да се – и?

– И что мы тут – опять курим в неположенном месте?

На мостик, обтопывая с ботинок снег, протиснулся старпом. Не заметил его Толик, за своими страданиями-то, а так бы сигарету потушил: все знали, что на мостике курить нельзя. Все на нем курили, но, сугубо из уважения к командиру со старпомом, старались не наглеть и не попадаться.

– Да я не в затяг же!

– А не в затяг можно?

– Ну… не в затяг же…

– Ну дай сигаретку, я проверю. О, а что это у тебя – кофе?

– Да тут жижа уже одна, да и остыл совсем.

– Зажал старпому кофе – так и скажи, к чему эти оправдания?

– Так чего жать-то, не мой же – штурманский.

– Спасибо, что сдал источник кофе! Что у нас на борту происходит?

– Проворачиваем.

– На герметичность?

– Проверились уже. Герметичны.

– Ну хоть что-то стабильно в этой жизни! А да, не в затяг, вроде как и не куришь, ну.

– Я больше не буду.

– Да я верю, конечно, всякому зверю и тебе, пожалуй, поверю.

– Правда, что ли?

– Нет.

– Ну так я пойду, а то тревога же.

– Пойди, я уж без тебя докурю как-нибудь, так уж и быть.

Механик в центральном отчего-то повеселел: не то магия кофе, не то магия того, что ты при деле.

– Чот ты долговато, нет? Я уже соскучиться по куртке своей успел!

– Да старпом там пришел. Задержал.

– Злой?

– Кто?

– Роджер, блядь, Мюрто! Старпом, не ты же! Ты же не мог подумать, что мне есть дело до того, злой ты или нет?

– Нормальный, вроде, как обычно. Даже не особо долго бухтел, что я курю на мостике.

– А ты на мостике курил, наглец?

– Ну нет, на пирс бегал, ага. Как все.

– Докторила заходил, что-то ему из-под тебя надо. Я говорю: нормальный ты вообще, тревога на корабле так-то объявлена, личный состав оружие трапочками протирает, а ты тут ходишь хамски расслабленный. На что он мне совершенно верно заметил, что Толик-то все равно нихуя не делает. Так что сходи в амбулаторию, быстро. Только сюда посади кого-нибудь, кто там из твоих бездельников больше остальных ничего не делает.

– Вас послушать, так никто ничего не делает, только все вот как-то работает да работает.

– И тебе хамит? – В центральный спустился старпом.

– Перманентно! До слез меня доводит, не поверите!

Перездоровавшись с половиной правого борта, Толик добежал до первого отсека и выслал своего старшину команды в центральный, а потом уже сунулся в амбулаторию. Там, в тишине и покое, доктор Саша и второй доктор – Антон – гоняли чаи с черными сухарями.

– Нормально вы проворачиваете!

– Личный состав работает. Мы же что, мы – командиры, нам же главное направить и подбодрить!

– Так у вас личного состава меньше, чем вас самих, сказочники!

– Это уже детали, а нас, стратегов, детали не ебут. Чаю?

– Ну лей, не откажусь. Что хотел-то ты, прям боюсь уже: то звонишь, то лично своими барскими ногами в центральный за мной ходишь?

– Хотел что – грубой мужской силы. Чего от тебя еще можно хотеть – стихов под фонарями?

– Не дал вчера никто, так ты на мужиков решил перейти?

– Пффф. Еще как дал! Но не суть – у Антона сосед мягкий уголок продает, а я бы как раз и прикупил себе, а то, как показала вчерашняя практика, одной тахты в спальне и трех табуреток на кухне мало, когда к тебе приходят гости!

– Так у тебя же в гостиной диван.

– Был. До вчерашней ночи. Вот надо заодно его вынести, а от соседа антоновского мягкий уголок ко мне перетащить. Антон, ты, я и мои санки в команде – думаю брать четвертого или втроем справимся?

– Диван и два кресла?

– Да хрен знает… Кто его видел, тот уголок-то? Но предположительно да.

– Давай тогда четвертого возьмем. Можно и втроем, но зачем, когда можно вчетвером.

– Логично. Держи свой чай, я схожу минера оповещу, что он сегодня вечером занят мной.

– Блин. Так я же в библиотеку хотел… книжек взять.

– Похвальная попытка съехать, но не прокатило – завтра возьмешь: библиотека не волк, в лес не убежит. Тем более, что у нас и леса-то нету, а мягкий уголок, знаешь, хоть и не волк тоже, но уйти может.

– У меха уже отпросился…

– Не ной, тебя все равно никому не жалко! Завтра еще раз отпросишься.

– Ты чего там, – подсел к Толику Антон, когда Саша убежал к минеру, – Саня говорит – хандришь?

– Да ну, Антоха, слушай…

– Так, попрошу не нукать в храме военной медицины на ее жреца! Давай говори, что случилось.

– Да… не знаю… ничего.

– Толик, слушай, вы как дети: пошли в подводники, вроде к смерти поближе, а стесняетесь как девочки на первой дискотеке, когда их за грудь будто ненароком трогают. Я же врач, Толик! Я, вполне возможно, могу помочь и для этого именно, кстати, сюда и поставлен. Ты же понимаешь, что все между нами останется?

– Да нет, я же и говорю – ничего. В этом-то все и дело, что ничего не случилось и не случится наверняка еще долго. И как-то это было нормально, понимаешь? И тут вдруг это… И непонятно. Зачем оно? Я вот что-то делаю, куда-то хожу, чем-то занимаюсь. А зачем оно все? Ну какой в этом смысл? Дальше-то что?

– А. Это у тебя экзистенциальный кризис, братан. Потеря смысла по-вашему, по-простому.

– Лечится?

– Нет. Но и не смертельно. Ты, главное не переживай – переживешь.

– Ну вот.

– Таблеток могу выписать, для успокоения нервной системы. Хочешь?

– Да я спокоен, Антон. Не смотри так на меня, правда, я не собираюсь… ну-у-у… чего-то там, от чего таблетки нужны. Просто… не так как-то все, надо в порядок все привести, а какой он, порядок этот?

– У каждого свой. Смысл жизни, я о нем, тут уж просто надо поискать. А если что, ты давай без этой, бравады вашей, приходи…

– Ну что? – в амбулаторию вернулся Саша. – Что скажете, коллега? Есть ли смысл что-нибудь у него отрезать?

– А, – удивился Толик, – так это ловушка!

– И да и нет! С одной стороны – да…

– А с другой – нет?

– А с другой диван и правда у меня вчера разломался и сегодня мы идем за новым старым диваном! Так совпало!

– И кто идет четвертым – минер?

– Он!

– А ведь потом скажут, что нас было четверо!

– Кого волнует, что будет потом? Как там ты вчера, кстати, со своей-то? Было чо?

– С какой своей?

– Которую ты ко мне приревновал. Как ее… Катя?

– А. Да чего она моя вдруг. Ну проводил домой, да и все.

– И все?! Даже не домогался? Антон, я тебе говорю – он точно болен!

И вот тоже странно, думал Толик, допивая чай, пока доктора что-то обсуждали на фоне его мыслей, раньше-то я похвастался бы и до того еще, как меня об этом спросили, и меня бы все хвалили, какой я молодец и отчаюга, а сейчас не хочется: и хвастаться не хочется, и чтоб хвалили – не хочется. А хочется чего? А ничего и не хочется. Разве что хочется чего-нибудь захотеть. Ну нет, хорошо все-таки, что мебель эта сегодня нарисовалась: в компании-то оно и страдать веселее. А библиотека – да не сгорит же. Подождет меня и до завтра.

Механик не очень удивился, когда Толик пришел к нему уже после отбоя тревоги переотпрашиваться на завтра. Чего только не сделают, сказал он, дети рабочих окраин, чтоб не ходить в библиотеки: друзей себе выдумают, диваны какие-то, а то возьмут да и вовсе заболеют… Кончил он тем, что ему вообще все равно, так как завтра на борту его не будет по причине общего сбора механиков в штабе флотилии. Так что анархия, которая начнется в его боевой части при его отсутствии, неизбежна, и уйдет Толик с борта раньше или не уйдет – ни на что уже не повлияет. Нелегко вам, посочувствовал в ответ Толик, на таких хрупких плечах и все держать неусыпно. В ответ механик посоветовал ему идти на хуй и подъебывать кого помоложе. На том и порешили.

В поселок возвращались пешком – транспорта не было совсем, а тропу в сопках хоть уже и пробили, но утрамбовать еще не успели. Шли долго, то вязли в снегу, то скользили на камнях и с горок: в общем было бы довольно весело, если бы не было так грустно. Едва заскочив домой переодеться, Толик побежал в условленное место, где его уже ждал Саша с детскими санками на плече. От Саши они двинули к минеру, где кричали под его окнами: «А Витя выйдет? А мячик нам сбросите?», пока не выглянула минерская жена и не сказала, что Витя уже ушел к Антону со строгим наказом от нее быть дома к девяти вечера. И зачем вам мячик, клоуны, зима же на дворе, тьфу на нее и чтоб она была неладна. И смотрите, чтоб мужа мне отпустили вовремя, а не как всегда, а то знаю я вас. Клятвенно пообещав минерской жене, что в этот раз все будет пучком, а не как обычно, пошли к Антону.

Соседом Антона оказался какой-то капраз из другой дивизии и по всему видать было, что приготовился уже к переезду и надеялся, что навсегда: по всей квартире стояли упакованные коробки с вещами, просто вещи лежали кучами, а из мебели остались только табуретка на кухне, телевизор на полу и мягкий уголок.

– Мать моя! – восхитился Антон уголком. – Да это же «Журавинка» собственной персоной!

Так точно, подтвердил капраз, с трудом достали этот набор в военторге еще в те времена и вот даже знак качества приклеен на задней спинке дивана – видите? То-то же, а как раскладывается, смотрите: хоп – и разложен, хоп – и сложен. Механизм работает как часы! И кресла, считай, новые! Да ебу я, что ли, сколько хочу за него денег… Сколько хотите, столько и давайте.

– Сча, спустимся, и я вам историю расскажу про «Журавинку» эту, – пыхтел по лестнице Антон, когда сносили диван вниз, – как увидел ее, так сразу и вспомнил!

На улице диван уложили на саночки, кое-как привязали и потащили: Саша с Толиком за веревку, а Антон с Витей с боков диван придерживали и подталкивали. Прохожие понятливо и ловко отпрыгивали в сугробы, чтоб не мешать – кто ж тут не таскал мебели на саночках?

– Году в восемьдесят восьмом случай был, – начал Антон. – К концу первого курса женился однокашник мой, Валера. Ну вы его не знаете, не важно, в общем. Женился, и что: надо же где-то вить гнездо, а из семьи он был порядошной – папа в торгпредстве, мама при нем же там чем-то занималась. И Валера жил уже, в столь юном возрасте, в своей собственной квартире, но родители в этом были не виноваты, ему случайно досталось – от тетки какой-то, и сестра Валерина жила тоже в своей, но двухкомнатной, а от кого ей досталось – того я не знаю, да и как зовут ее, сестру эту, тоже не помню. Но пусть будет, допустим, Оля. И вот решили они на семейном совете, что раз Валера женился, то скоро у него пойдут дети и в однокомнатной квартире им станет тесно – детей-то будет не меньше двух, а как же иначе и вообще тогда зачем? Сестра работала не то в Эрмитаже, не то в Русском художественном и уже заразилось, видимо, этим чем-то музейным, так как замуж категорически не собиралась. И тем более не собиралась рожать детей – а то как же тогда высокое искусство без нее жить станет? Валера даже говорил, что родители ее убеждали, что как-то же жило оно до нее и после нее, очевидно, тоже будет и дети – это наше все, но та – наотрез. Если только, говорит, муж мой какой-то будущий сам их не родит, а пока наука до того дойдет, чтоб мужики сами рожали, то тогда на земле уже будет полный коммунизм и квартиры всем за просто так раздавать станут, а до тех пор ей и однушки за глаза. Решили, в общем, поменяться они квартирами: Валера в ее двушку, а она в его однушку, а дальше там уже видно будет. А раз меняться, значит – что? Правильно, значит возить мебель же надо! Заказали две машины для перевозки, чтоб в один день и осуществить задуманное, а для погрузки-выгрузки вспомнили, для чего Бог создавал друзей. Валера нас позвал, а Оля кого-то там из своих – музейных. В очерченное время прибываем к Валере в квартиру, а там… Мать моя, живет же номенклатура! Полный фарш: стенка румынская, в стенке сервиз гэдээровский «Мадонна», хрусталь богемский в виде стопок, бокалов и стаканов, ладья еще какая-то кило на пять, не то салатница, не то конфетница, рыбы дутые из стекла, полные собрания сочинений Пришвина, Куприна и еще там кого-то. Трельяж – польский, стол-книжка, ковры: на полу красный с петухами, на стене синий с оленями, телевизор «Рубин» цветной – вот такенный гроб, люстра «Каскад», магнитола «Радиотехника», навороченная. И вот мягкий уголок такой же, «Журавинка». Ну и так всякого по мелочи, не считая посуды и кастрюль. А довольно удобно, говорим мы Валере, устроились вы на шее трудового народа! Да не мы же это, а тетка – в «Березке» всю жизнь проработала, пока не померла, так чего же вы хочите: приходилось соответствовать! Ну по пять капель, отвечаем, можно было бы, для дезинфекции внутренностей от мещанского быта. Молодая Валерина жена – эх, красивая девка была, но бросила его потом, чот не срослось у них, впрочем, не суть, – смотрит на нас подозрительно. Мол, как вы носить-то потом будете? Но ничего, Валера ее успокоил. Это, говорит, мои надежные товарищи, не раз испытанные в бою… Каком, в жопу, бою? Неважно! И носить будут – как боги, все сделают по высшему разряду. Хлопнули по рюмахе, начали помогать паковать вещи. Люстра эта, бля, ребята, помните эти висюльки пластмассовые? На них пыли было – больше, чем той пластмассы: чуть кишки все не вычихали, пока сняли ее и в коробку аккуратно уложили. А дом старый, лифт узкий, только мелочевку всякую и возили на нем, а основное все на горбах по лестнице, хорошо, что этаж не восьмой, а четвертый всего. Начали носить. Приехал «зилок» бортовой, номер белой краской на кузове нарисован. Водила – ну такой, знаете, наш, классический: с пузом, в мятых, но брюках, в рубахе. Давайте, говорит, попробуем это все утрамбовать. Закинули – не угадали, выкинули и закинули снова, раза с третьего, в общем, поставили все, и сбоку кадку с фикусом. Выдохнули. Объяснили водиле, куда ехать, там, мол, встретят. И что, говорим, Валера, давай, чтоб доехал? Да подождите, счас, говорит, от сеструхи машина прийти должна. Как, удивляемся мы, музейные работники могли так быстро справиться? А у них лифт там грузовой есть, отвечает Валера и в сторонку так отходит, ну вы же понимаете, ребята, мы поэтому и здесь, мы же что, а они – что? Обидно, конечно, но, в общем, логично.

– Так, – перебил Саша, – перекурим давайте, а то руки затекли.

Закурили. Постояли молча пару минут, отдышались, и Антон продолжил:

– И правда: минут десять прошло, как въезжает во двор зеленый «зилок» с белым номером на борту и машет нам фикусом из кузова. Я тогда еще подумал: странно, водила заблудился, что ли? А водила выскочил, и вижу: не, не тот компот. Похож, но рубашка джинсовая, а у того белая была. Вы, спрашивает, тут грузчики, что ли? Сам ты дурак – мы курсанты Военно-медицинской академии, так-то! А мебель кто носит? Ну мы носим. Ну дык и чо вы тогда? Так и ничего – из принципа. Ну и вот. Откидываем борта и смотрим: мебели дохрена, чуть уложена в кузов, что-то кольнуло меня сомнением каким-то, но смутным, пока мебель выгружать не стали.

– Ну что, последний рывок! – хлопнул в ладоши Саша. – Поменяемся, может: вы – за веревку, а мы – толкать?

– Не, ну а как я рассказывать тогда буду? – резонно парировал Антон. – Да и не последний рывок: еще за креслами же ехать. Так что давайте, жеребцы, – впрягайтесь.

Когда двинулись, Антон вступил:

– А как стали выгружать мебель, так я и смотрю… погодите-ка! Вот стенка румынская, вот трельяж польский, вот он – стол-книжка, сервиз гэдээровский в коробке, ладья эта хрустальная, рыбы дутые, люстра «Каскад», телевизор «Рубин», ковра два, магнитола «Рига», набор мягкой мебели «Журавинка» и кастрюли с тарелками! Ребята, говорю я ребятам, а вы ничего не замечаете? Ну да, говорят ребята, носить-то нам теперь вверх, а не вниз, а мебели так же слишком много! А мебель-то, говорю, мебель-то какая – не видите, что ли? Смотрят, переворачивают, ковыряются, хмыкают – точно! Один в один набор, хоть по описи проверяй, разве что магнитола другая! Даже обезьянка вот эта вот железная с солонкой и перечницей под мышками – и то будто отсюда! Ебать, а где Валера? Мало того, что, сука, Валера, так еще каков жлоб, а? Мы тут спины рвем, пальцы свои мнем, натурально об стены, а за ради чего? Давайте, ребята, плюнем, может, на него – они со своим жлобством и без нас прекрасно справятся!

А Валера нам из окна своей квартиры бывшей машет и кричит: полы, мол, помыли, давай, ребята, заноси сестринское имущество! Ну что, жалко его стало: взяли диван, вот такой же, как этот, один в один, и прем его наверх. Куда, спрашиваем, ставить? А вот, говорит Валерина жена, как же ее звали-то, еб, Оля, что ли?

– Ты же говорил, что сестру Валерину звали Оля, – напомнил Витя.

– Ну это я так говорил, предположительно, а жену-то как…да, черт, пусть тоже Олей будет, жалко вам, что ли? Чот не идут другие имена в голову!

– Ну пусть тоже, – согласился Саша, – тпррру! Пришли. Что, пошли сначала мой разломанный на помойку вынесем, а потом этот занесем?

– Не, давай посидим пару минут, отдышимся, да я историю дорасскажу! – Антон распутал веревки.

Диван скинули с санок в снег и дружно на него уселись.

– Так вот, жена эта Валерина, которая, например, с вашего позволения, тоже Оля, говорит: вот сюда вот и ставьте, видите на паркете след темный от Валериного дивана? Видим. Вот на него и ставьте Олин диван. Поставили. Заносим трельяж – куда? А вот след от трельяжа. Ага. Стенку – на след от стенки, и все встает как родное, ну а как иначе, если оно, считай, то же самое! Злость уже в гнев переходит! Только вот магнитола не та да пыль на люстре по-другому пахнет.

Из подъезда выскочил мужчина, на секунду притормозил и открыл было рот, но потом молча побежал по своим делам – ну сидят люди на диване в снегу, ну так что такого?

– Валера, зову я Валеру, потому как гнев же еще кипит, а иди-ка сюда, где ты там? А он с кухни кричит: да я тут полянку небольшую, ребята, салатики, бутербродики, горячительные напитки – за переезд! Но, тем не менее, кричу ему, выйди-ка к нам в общую комнату, есть вопросы к тебе! Выходит – рукава подвернуты, в фартуке, на плече полотенчик, руки в майонезе, хозяин, одним словом, радушный, ни дать ни взять. Что такое, спрашивает, парни, какие вы молодцы, что мы так быстро управились! Ага, Валера, говорю ему строго, посмотри вокруг – ничего не замечаешь? Валера старательно смотрит, даже трогает какие-то вещи, в окно выглядывает, да что такое, говорит, в чем дело-то, прям интригуете меня до умопомрачения чувств! Валера, скот ты этакий, ты не видишь, что мебель та же у твоей сестры, что и у тебя? Нет? Даже ковры только оттенками отличаются. Да? Ну, как бы да, мнется Валера, но на самом деле нет же! Это – ее мебель, а то была – моя, чувствуете разницу? Не-е-е-ет, дружно отвечаем, но чувствуем, что если бы ты взял магнитолу свою, сел на трамвай, поехал к сестре, там бы свою магнитолу поставил, а ее взял и привез сюда, то никто подвоха и не заметил бы! Не так? Ну не-е-е-ет, ребята, отнекивается Валера, ну что вы такое говорите! А что мы такое говорим? У меня такого чувства дежавю никогда в жизни еще не было и после не бывало: тогда оно у меня диагностировалось отчетливее, чем перелом! Вот так-то. «Журавинка», не думал, что опять с тобой судьба сведет!

Антон похлопал по дивану.

– Ну что, пошли ломье твое выносить? Минеру домой уже скоро пора, не то его мама заругает, а зачем мы без него кресла таскать станем?

У Саши дома решили погибший диван не выносить на руках, а просто сбросить в окно, ну а что ему уже: после смерти смерти бояться нелепо. Выставили под окнами на вахту минера, чтоб он прохожих распугивал – их там и не было, но мало ли шальной какой заскочил бы. Диван в окно лезть не хотел, цеплялся боками за оконную раму – пришлось бегать по соседям и искать топор, а потом рубить дивану подлокотники, но, в общем, справились довольно быстро и, занеся новый, побежали за креслами. А кресла-то что, не диван же: привезли их играючи, и минер сказал: не, не буду обмывать, ну один стакан, ладно, чтоб долго служила, и все, парни, я поскакал, а то уже двадцать сорок пять, надо же хоть когда-нибудь жену баловать и вовремя домой приходить!

Ой, да ладно, минер, успокоили его Антон с Сашей, ты будто подкаблучничества своего стесняешься, а зачем? Не надо. Не в том же доблесть, чтоб с женой мужланом быть, правда, Толик?

Да откуда Толику было бы это знать… Но в теории он был полностью согласен и подтвердил, что минером они даже гордятся за чуткое его отношение к своей жене, представителю, так сказать, слабого пола. Но тут же поправил на «прекрасный пол» потому как жена минера, при всей своей внешней хрупкости и воздушности, такой стержень титановый внутри имела, что ее даже вечно пьяные городские сантехники старались обходить за версту.

Втроем уже обмыли покупку, чтоб «долго носилась», и довольно рано, еще до полуночи, разошлись по домам. Толик на всякий случай сделал крюк и проверил, есть ли библиотека там, где говорил штурман, – библиотека и правда имелась. Ну и хорошо, решил Толик, завтра уж точно, несмотря ни на что, схожу!

Дома было пусто. И до того тоже же было пусто, но как-то не замечалось, а теперь явно давило на Толика: пощелкав дисками в музыкальном центре и напившись чаю, Толик решил лечь спать, хоть спать не хотелось совсем и долго не засыпалось. Но Толик упорно лежал, то глядя в потолок, то закрывая газа и вспоминая что-то из прошлой, до вчерашнего дня, жизни. Хотелось вспомнить что-то теплое и приятное, но в голову вместе с ним лезло и всякое остальное, от чего лучше бы и избавиться, хотя бы в воспоминаниях перед сном, но кто же из воспоминаний спрашивал у Толика, нужно оно ему в данный момент или нет?

Вспомнил, как познакомились с Леной, и хоть воспоминание это теперь следовало бы относить к неприятным, но нет – вспоминать об этом было все равно хорошо.

Подходил тогда к концу второй курс, вовсю бушевала весна, и пахло скорым отпуском, когда в пятничный вечер Толик решил сходить на скачки – так отчего-то называли дискотеку в училищном клубе. Вообще-то его, как местного, уже отпускали домой, да и вообще в город выпускали уже довольно часто, в отличие от первокурсных времен, когда за весь год в увольнении удалось побывать раза три и кроме танцев ходить было некуда. Так что чего он тогда туда поперся – уже убей не вспомнить. Да и какая, казалось бы, разница, но в мечтах, как и в давних воспоминаниях, всегда, отчего-то важны детали, и особенно важны детали мелкие, на которые в жизни совсем никогда не обращаешь внимания, а потом как дурак лежишь, не можешь заснуть и пытаешься вспомнить, а дальше в воспоминания двинуться не можешь, пока не вспомнишь или не придумаешь, что вспомнил, потому что это же не жизнь, а мечты. А в мечтах именно детали и важны.

Тогда для солидности Толик взял фланку у знакомого третьекурсника. Ну а что такого – самому-то месяц всего остался, а три галочки на рукаве намного красивее, чем две смотрятся – это раз, и ты сразу себя взрослее чувствуешь – это два. Дураки тогда такие были, отметил про себя Толик. В маленьком фойе перед актовым залом (он же кинотеатр), было ожидаемо тесно, но лица почти все те же: Толик что-то там потанцевал, походил по кругу и наискосок – так, покрасоваться, и случайно наткнулся на Лену, а дальше уже никуда и не пошел: прям с ходу и втрескался. Что неудивительно – Лена была хороша собой. Хотя почему «была», она и сейчас хороша, поправился Толик, это же только для меня она как бы умерла. Невысокого роста, с точеной фигуркой: узкая талия, пышная грудь, красивые коленки – прям как из Толиковых эротических снов вышла. Одета просто: в узкое вязаное платье из черных и желтых полос до середины бедра. Но эта простота только играла ей на руку на фоне подруг – разодетых, начесанных, надушенных. И вот этот ее вид, будто она случайно попала сюда, а так и было, как оказалось впоследствии, – ну как тут было пройти мимо?

Толик и не прошел, а стал тереться рядом, ожидая медляка и отпугивая грозным взглядом первокурсников, хотя вот тоже, думал сейчас Толик, – что мешало просто подойти и познакомиться? Почему считалось нужным знакомиться непременно держась за талию и крича друг другу в уши? А можно же было и не успеть захватить добычу первым! Те еще истории, ухмыльнулся Толик. А вот и тогда, кстати, тоже – с другой стороны Лены опытный глаз Толика засек Игоря – своего одноротника из первого взвода. Тот тоже ходил кругами и только что не облизывался, глядя на Лену. Одноротника взглядом не отпугнешь – тут только быстрота, решительность и напор! И это сейчас смешно было вспоминать – вот бы за места в аудиториях так сражались!

Толик схитрил – сбегал к ведущему (он так называл его сейчас, в воспоминаниях, для точности рисуемой картины, потому что не мог вспомнить, было уже тогда в ходу слово «диджей» или еще нет) и узнал, после какой песни тот поставит медляк, и упросил его поставить Дювала – медляки у того были самые долгие и медленные. И только отгремели последние звуки нужной песни, аккуратно, но решительно взял Лену под локоток:

– Разрешите вас пригласить?

– Куда? – удивилась Лена.

– На медленный танец.

– А откуда вы знаете, что сейчас будет именно медленный?

И тут старина Фрэнк со своим «Прикоснись к моей душе» вступил как никогда вовремя.

– Да вы телепат! – улыбнулась Лена.

– И не только! – с готовностью согласился Толик. – Еще я Толя.

– Мало того, что телепат, так еще и Толя? Надо же, такое редкое сочетание в наших южных краях, что я не могу удержаться и не представиться в ответ. Лена.

– Очень приятно!

– Ну это само собой, раз ты меня пригласил на танец, то наверняка уж тебе приятно, что я не отказала. А ты откуда сам, Толя?

– А я прямо отсюда и есть, Лена, в Камышах живу.

– Вот так да! А я на Острякова, но не на самом, а вниз там, с горы. Так мы с тобой рядом и живем, в одном троллейбусе в центр ездим, получается, и в один кинотеатр ходим, а раньше и не встречались, да?

– Да. Я бы запомнил!

– Ой, да ты всем так девушкам говоришь!

Да, подумал Толик, но вслух сказал: нет, ты что, Лена, как можно так плохо думать о парнях! Лена красиво смеялась, и Толик, как с ледяной горы, несся влюбляться в нее все сильнее, и все ему казалось в ней прекрасным: и русые кудрявые волосы, которые так красиво текли на плечи, когда она поворачивала голову, и розовые губки, которые так красиво улыбались, и звонкий смех, и даже застежка от лифчика, на которую он случайно наткнулся рукой, возбудила его, как никакие другие застежки прежде. На прежние-то он натыкался как бы случайно, а тут наткнулся и правда случайно и подумал, что вот оно, зрелое чувство, видимо с этого и начинается, что ты сначала говоришь, слушаешь, вдыхаешь, смотришь и улыбаешься, а потом уже чувствуешь, как нет-нет да и коснется ее упругая грудь твоей просто груди. Тоже упругой, в общем, но… Блядь, только стояка мне на ночь глядя и не хватало, чертыхнулся Толик и перевернулся на другой бок, в надежде на то, что приятных воспоминаний у него не одно и вот это вот, про мягкую грудь Лены, удастся вытеснить.

Но нет, не удалось – так прочно это угнездилось в голове и ну давай разматывать клубок дальше: и как Лена ждала его после танцев подальше от КПП, чтоб он успел перелезть через забор – за увольнительной ходить было некогда, и какая она красивая была тогда, под фонарем, а вокруг ночь и темнота, и пахнет теплом, морем и цветущими тополями, и группки людей идут мимо Лены, а курсанты на нее оглядываются, и Толик уже издалека гордится, что эта красивая девушка, так легко привлекающая к себе внимание, – его. С чего его, если они час как познакомились и, может быть, она просто из вежливости дала согласие проводиться домой… Но в юности так легко веришь в хорошее, в то, что тебе кажется хорошим, что сомнений не допускаешь вовсе. Вот они бегут на катер, держась за руки, и смеются, а чему – непонятно. Видимо, вот этому всему, что вокруг и молодости своей: ну не тому же, что катер вот-вот отчалит и торчать им тогда в кустах, прячась от патрулей, в ожидании следующего? А если бы не успели? Решился бы Толик поцеловать ее первый раз там, в этих самых кустах, или нет? Скорее нет, конечно. Разве что если бы она сама была бы не против. Но как понять, против она или нет, в те годы Толик еще не знал, да и сейчас не знал тоже. Но тогда это казалось важным, а сейчас уже давно нет – давно уже проще попытаться и узнать, чем гадать и терять время.

На катер они успели и стояли на его корме, пока он летел к Графской пристани. Сначала держались за руки, потом Толик приобнял Лену за плечи, когда она поежилась будто от холода, хотя холодно не было, и скорее всего, она просто хотела, чтоб Толик ее обнял, а не стоял истуканом. А Толик показывал Лене на корабли, которые стояли в бухте, и рассказывал, но в основном их названия, которые и так можно было прочитать, а больше он, которого учили на подводника, и не знал ничего о надводных кораблях. Хорошо, что Лене было все равно и она просто делала вид, что ей интересно, только для того, чтобы скрасить Толику неуютность молчания первой встречи – она сама ему потом призналась.

А по бортам катера шлепалось ласковое море, черное, но расцвеченное стояночными огнями красавцев-кораблей, до того уже теплое, что курсанты купались в нем вовсю, и это в мае-то! Не то что тут: вроде и есть море, а ничего, кроме сырости, не производит. И Лена прижималась к Толику не сильно, но Толик чувствовал тепло ее бедра даже через свои шерстяные клеши, и его это возбуждало. А впрочем, что в молодые годы не возбуждает юношей?

Потом они немного прогулялись вдоль Артиллерийской бухты – по неписаной традиции патрули не трогали курсантов с девушками, если то не были представители самой комендатуры. Расставаться им не хотелось, хотя оба понимали, что все равно придется и скорее бы второе свидание, когда будет больше времени и, может быть, тогда уже можно будет поцеловаться, ну или хотя бы просто посидеть рядышком в кино, никуда не торопясь, и погладить друг другу пальцы и потрогать коленки. Про коленки думал Толик, а Лену он и не спрашивал, про что тогда думала она, но сомневался сейчас, что тоже мечтала о его коленках. В троллейбусе Лена сидела, а Толик стоял над ней и, когда она не видела, пялился на ее грудь. Дурак такой, рассказывала потом Лена, я же в окно смотрела, а оно темное и в него, как в зеркало, все видно было.

– А тут мы срежем, – сказала Лена на остановке и потащила его по какому-то косогору, естественно – темному, темнее ночи, и кривому, в выбоинах и кочках.

– Как ты тут пьяная домой возвращаешься? – удивлялся Толик, на что Лена ему сказала, что пьяная она домой не возвращается, а как приличная девушка остается ночевать там, где пила. После, опять же, признавалась, что шутка вот эта у Толика была так себе и она было разозлилась на нее даже. Но потом подумала, что пусть, ладно – волнуется же парень, прощу его. На первый раз.

У подъезда стало неловко обоим: как проститься? Нужно ли Толику целовать Лену в щеку, а Лене нужно ли ему это позволять или просто пожать руки? Ну не мужик же Лена, чтоб ей руку жать на прощание, решил в итоге Толик и поцеловал пальцы, взяв ее ладонь в обе свои руки, вроде как шутливо назвав Лену при этом мадам. На что она возразила, что вовсе она и не мадам, а вполне себе мадемуазель. Иначе чего бы она позволяла себя провожать сильно малознакомому юноше, пусть и не сильно, но все же подозрительной наружности? Хоть одна хорошая новость за сегодня, обрадовался Толик, а то я весь истерзался уже сомнениями по поводу того, дашь ли ты мне свой номер телефона и увидимся ли мы еще раз.

– Конечно, увидимся, ты забавный!

Что такое забавный, думал Толик, возвращаясь в училище, щенок я, что ли, или кролик? Это комплимент вообще был или так – снисхождение? Но номер телефона Лена ему дала и клятвенно пообещала с ним встретиться еще как минимум раз. А потом, узнав Лену, Толик понял, что все у нее в жизни так – легко как-то и на полутонах, и чувство радости и чувство печали. И забавный, в ее понимании мира, это комплимент, а не снисхождение. Но сиськи зато у нее да – зачетные.

Так. Пойду-ка я подрочу, решил Толик. Так, может, и усну скорее.

Спалось плохо. Снились кошмары, от которых все время просыпаешься, но вспомнить их не можешь. Только какие-то ощущения на краю сознания да чувство облегчения от того, что проснулся и посмотрел на часы, а спать еще долго можно и в окно скребется метель. Оно и понятно – на улице же ей холодно, а в дом никто не пускает. И жизнь оказывается не такой уж и страшной, раз тепло и можно укутаться в одеяло, перевернуться на другой, не отлежанный еще бок и провалиться в сон. А завтра будет завтра, и кто его знает, может, именно завтра все и изменится? Нет, ну а вдруг? Потом уже надоело так спать, и скорей бы уже тот будильник, что ли, затрезвонил… И когда зашевелились в соседних квартирах, Толик тоже встал и долго, не торопясь распивал кофеи на кухоньке и смотрел в оставленные снегом проруби на окне. Первыми, как обычно, на улице показались родители с детишками на саночках, потом замелькали то тут, то там машины, посланные за начальством, а потом уже заорал будильник Толика.

– Дурачок ты, – ласково хлопнул его Толик по макушке, – встал же я уже, не видишь?

Надо заводить семью, что ли? Потому, может, все вот так, что дома поговорить не с кем и приходится разговаривать с будильником? Но с одной стороны, семья не собака же – ее не заведешь, выйдя на улицу и увидев симпатичную без ошейника: привет, давай поглажу по голове да пойдем ко мне жить. А с другой, в прошлом году Толик считал, сколько суток провел в море и на борту в базе, и выходило больше двухсот. Вот что бы его гипотетически заведенная семья делала все это время? А жена бы была, ну вот Лена, например, из Севастополя. И вот ты в Севастополе, а вот в Мурманске-150 по воле этого ебучего Толика, которого вечно нет дома и с мая по сентябрь нет горячей воды, а с октября по май зима и темно, в квартире вечно холодно – топят давно уже так себе и заняться нечем. А даже если и найдешь чем, то быстро приестся. А если дети еще? Себя-то Толику жалко не было – он же мужик, что, а мужики же любят посуровее чтоб вокруг. Но вот семья его, эта гипотетическая, в чем бы виновата была? В любви к нему? А сколько любовь бы эта прожила под напором снега, ветров и холода всегда и везде? Ну живут же как-то тут люди семьями… Может, ну просто наплевать надо на все это, которое про заботу, и заводить? Но это мы второе отмели, допустим, а первое куда девать? Опять вспомнилась Катя… Блин, надо как-то решиться и зайти. Нет, не жениться предлагать, а так, познакомиться хоть толком. И в библиотеку – сегодня уж точно в библиотеку надо зайти!

– Толик! Вы там долго еще? – кричал с проходной палубы отсека через вторую в трюм командир дивизиона Игорь.

– Ну полчаса точно, проверим сейчас и крышки закрутим. А что?

– Мех звонил из флотилии, на следующей неделе приедут документацию проверять по зимнему периоду обучения, а из дивизии завтра прискачут, как пить дать. Требовал немедленно все бросать и проверять самим, чтоб не позориться потом!

– А в море мы потом на документации и поплывем?

– Ой, Толик, только не умничай, ладно? Без тебя умников на флоте хватит! Дивизия, ты же понимаешь, жопы свои прикрыть захочет, и не дай бог что, криков опять будет до Кассиопеи!

– Да у меня нормально все должно быть с документацией!

– Ну ты проверишь?

– Конечно!

– Да или нет?

– Да! Проверю!

– Так бы и сразу! Молодец!

– Я знаю!

– А где Андрей, не видел его?

– Нет, но если увижу, передам!

Закрутили крышки, запустили холодильную установку, послушали, как гудит, потрогали, как вибрирует, сходили в морозильник – прилипают ли руки к железу. Ну вроде нормально. Решили, что починили, но в полчаса не уложились, конечно. К пятнадцати на часах уже было, когда Толик пошел в каюту выпить чая и посмотреть таки, что там у него с документацией.

В каюте спал Андрей, командир второй трюмной группы.

– Андрюха, тебя Игорь нашел?

– Нет. Ну звонил телефон, да я не взял. Лень вставать было.

– Документацию наказывал проверить. Завтра дивизия, а флотилия на следующей неделе приедет.

– Да и в рот им ноги! Надо будет в море выпихнуть – и так выпихнут, а не надо, так как ты ни проверяй – все равно найдут до чего доебаться.

– Ну мое дело передать.

– А сам-то ты что – будешь проверять?

– Да делать мне больше нечего. Ну так, гляну, чтоб хоть год тот был.

– Ну и отож! Чаю?

– Чай не водка – много не выпьешь. Ну давай хлопнем по стакану!

Только заварили и сели ждать, пока настоится, в каюту протиснулся киповец Вова.

– Чуваки! Дело срочное. «Шило» есть?

– Ну допустим.

– Сто пятьдесят граммов, а лучше двести. Налейте.

– Вова, ну так ты сладко уговариваешь! – Андрей поднял диван и достал полторалитровую бутылку из-под минералки.

Толик протер стакан и поставил перед Вовой. Андрей плеснул чуть выше дна.

– Предупредительный! – Вова выпил и махнул. – Давай еще.

– На поражение! – крякнул Вова и занюхал печенькой. – Еще!

После третьей Вова раскраснелся:

– Контрольный! Все, спасибо, ребята!

– А что случилось-то, Вован?

– Да штурмана усылают куда-то, а он дежурным по кораблю заступать сегодня должен был, так что сейчас замену ему искать будут, а мне сегодня никак нельзя, надо было привести себя в негодность!

– Вот ты сука, Вова!

– Ну чего сразу сука-то, ну? У меня теща приезжает, трагедия, а они сукой обзываются! Жена сказала: не дай тебе боже домой сегодня не явиться!

– Ну ты и валет, Вова!

– В смысле?

– Под даму ложишься.

– Ты так говоришь, будто это плохо!

Помолчали. Подумали, что ну нет, не так уж это и плохо, если в определенном смысле.

– Да мне бы тоже сегодня нежелательно. – Андрей посмотрел на Толика.

– А мне похуй, – пожал плечами Толик, – но может пронесет еще.

– Дежурным по кораблю собраться в центральном посту! – рявкнула громкоговорящая связь голосом помощника.

– Не с нашим везением, – улыбнулся Вова, – не с нашим везением, други мои. Пошли.

Помощник немного побухтел, что от Вовы перегар, ведь его-то он и планировал склонить к дежурству по кораблю. Потом побухтел на Андрея, с его проблемами, потом еще на парочку кандидатов, пока Толик не сказал: ладно, давайте меня, хватит уже тут сиськи мять, а то Руслан сейчас разойдется и начнется. Да, согласился помощник, я как раз уже и собирался вспылить. Спасибо тебе, Анатолий, что спас всех нас от моего праведного гнева. Ладно, разойтись, пойду приказ на вахту переприказывать, а вы Толику соберите поесть чего, он же не готовился.

На развод вахты в Зону зачем-то приехал начальник политотдела дивизии. Долго и нудно рассказывал, как важно достойно завершить текущий период обучения, важнее этого разве что достойно начать следующий. Опять пьяный, шептали верхние вахтенные за спиной Толика, и Толик показал им кулак, чтоб заткнулись. А сам думал, ну вот он серьезно сейчас: целый капитан первого ранга, заместитель командира дивизии и полчаса трет про то, как важен формализм в нашей жизни… Ведь ну не может же он не знать, что обучение на кораблях идет непрерывно и совсем не так, как прописывают в планах, а как получится и на ту тему, которая важнее сейчас, и это вообще в принципе, если удается выкроить свободное время и заниматься, вместо того, чтоб бесконечно чинить стареющую матчасть, писать и переписывать планы, нести бесконечные дежурства и ну… надо же жить еще успевать, не в тюрьме же. И вот интересно еще: он знает, что втирает какую-то чушь, или правда убедил себя в это верить? А если нет, то с чего взял, что ему верят остальные? Просто потому, что должны, согласно руководящих документов? Но так же не бывает.

И вот с самого начала дежурство у Толика не задалось, словно не замполит речь читал, а черная кошка дорогу переходила. Только заступили, поужинали и стали собираться на отработку, как связисты принесли в центральный табличку «Ветер-2».

– Что, опять из космоса сигнал пришел к вам?

– Из осмоса, епта! Флотилия прислала, и у них, в Лопатке, уже началось!

Ну и тут же практически началось и в Нерпичей, а после прошлого раза, когда ветер дул с носа, прижимной конец перенесли к впередсмотрящим поближе, и теперь он не работал совсем – ветер дул ровно в борт и соседнее место на пирсе, как назло, пустовало, и некому было прикрывать: пришлось бежать всей вахтой и перетягивать прижимной на место. Только бы матроса какого за борт не сдуло, думал Толик, хрен с ней, с подводной лодкой: за матроса влетит сильнее и потому расставил матросов строго на пирс, велев им цепляться за пирс ногтями, а остальных – на корпус. Околевшая на морозе резина скользила под ногами, и конец перекладывали долго. К концу связисты вывесили уже «Ветер-1», и в Зону приехал дежурный по дивизии – бегал по пирсам и проверял швартовые. А потом ходил по корпусам и записывал результаты проверки. К Толику пришел к последнему, и да, давай чаю попью, и долго пил чай, грелся – уже помощник дежурного пришел менять и Толику можно было идти спать, но неприлично же старшего бросать на мичмана, и лег Толик в начале четвертого, а в шесть встал, чтоб посмотреть все-таки свою документацию, но посидел полчаса и нет, мозг не включился, лег поспать еще на полчаса, а с семи уже, как обычно, был на ногах – заполнял документацию, встречал командира и поднимал флаг.

В обычный день додремал бы потихоньку в центральном, но к десяти приехал штаб дивизии трясти документацию, и флагманский трюмный дошел и до Толика и – блядь, Толик, ну что за хуйня, ты что, не мог откорректировать даты, вас же предупреждали заранее! И что, что ремонтировал холодилку, и что шторм? Будто это волнует кого! Нельзя так служить, не в том доблесть нынче, что с шашкой да на коне, а в том, чтоб треугольник планов был треугольным и все в документации совпадало! Да, я знаю, что никто так не делает, как в планах пишут. И те, кто планы пишет, тоже знают, что никто так не делает, но раз они делают вид, что так делают, значит и нам надо! Да знаю я твои завтра, Толик, что ты мне тут спагетти по ушам развешиваешь!

И, сука, взял да и доложил на подведении итогов проверки, что у Толика группа не готова – пятым же выступал и по моде, взятой с первого, понял, что надо ругать и заставлять устранять, чтоб потом, если что, сказать: а мы что говорили? К счастью Толика, командир срочно убыл с борта, вслед за штабом дивизии, а механик был зол на флагманских больше, чем на Толика и, вместо того, чтоб бубнеть на Толика, сказал: да и хуй с ними, пидорасами, посмотрим, как запоют, когда в море надо будет кого-то вытолкать!

Ну вот и ладненько, достою пару часов своего дежурства и потом уж наконец библиотека, душ, ужин и мягкий диванчик, размечтался было Толик. Но нет, только не в мою смену, решила сегодняшняя дежурная по Толиковой судьбе и привезла тонну гидравлики в дивизию.

– Всю вам отдаем! – гордо сопел в трубку телефона флагманский. – Вы же у нас самые любимые! Ждите машину на пирсе!

А тонна – это не шутки же, а пять бочек. Посчитали всех, кто есть живой в дивизионе. Не то чтобы густо людей получилось, потому вышли ждать все, кроме Толика. Вот козел, закосил, смотри ты, дежурством своим по кораблю! Ну хоть в чем-то, парировал Толик, должно и мне повезти же, правильно? Но нет, как оказалось – неправильно в корне. Ждали-ждали гидравлику на пирсе, ждали-ждали, плюнули и ушли греться. Посидели в центральном, помешали Толику заполнять документацию на сдачу дежурства и вышли ждать снова. Ждали-ждали, ждали-ждали… Толик, да позвони ты уже в дивизию, ну мать их, где гидравлика-то?

Да должна быть у вас уже на борту, удивилась дивизия своим помощником дежурного, так как дежурные уже оружие передавали. Сейчас выясним, покурите минутку! Спускайтесь, сказал Толик, рыбята, вниз. Чувствую, песня эта долгая! Так и вышло, как Толик чувствовал, что Толика и не удивило. Он сменился с вахты, позвонил в дивизию, поужинал пачкой быстрозаварных макарон и половиной спиртового батона, позвонил в дивизию, поковырял свою документацию, позвонил в дивизию, проверил, что система гидравлики точно готова к приему гидравлики, позвонил в дивизию, посидел от нечего делать на отработке вахты, позвонил в дивизию, сел расписывать пулю с ракетчиками, и тут-то гидравлику и привезли – в двадцать один ноль-ноль. Спасибо, что не в полночь, съязвил бы Толик, кабы было кому, но не матросу же, водителю с бербазы, язвить.

Недолго думая, сняли обвесы с трапа и закатили на палубу первую бочку. Вдвоем с мичманом-гидравлистом принялись заливать гидравлику в горловину. Но пролежавшая полдня неизвестно где гидравлика начала уже застывать и текла вязко, неохотно, сначала лениво заполняя воронку, а потом с чавканьем всасываясь внутрь. Стало понятно, что процесс затянется.

Остальное стадо катало бочки на палубу, чтоб зря не стоять и, опять же, не мерзнуть.

Третья бочка застряла на трапе – Толик услышал это по матюкам. Только бы за борт не уронили. Покачал эту, которую заливали, – уже почти пустая.

– Так, держи сам, – и побежал к трапу. – Ну кто так вяжет? Смотрите! У вас же узел цепляется! А напутали! Так! – Толик перелез через бочку и уперся в нее снизу. – Давай на меня табань потихоньку и веревку вытаскивай, отсюда сейчас перевяжем.

Веревка, плотно набитая снегом, застыла тоже и гнулась уже с трудом.

– Ну, долго мне тут еще мерзнуть? – спросил кто-то сзади.

– А помоги, так быстрее будет! – не оборачиваясь, огрызнулся Толик, уверенный, что это пришел какой-нибудь дежурный по живучести: время к нулям и кто же еще будет тут шастать?

– А не охуел ли ты, сынок?

Толик обернулся – заместитель командира дивизии. И что за нелегкая его принесла?

– Прошу прощения! – буркнул Толик.

– Так пройти-то дадите?

Как? Как мы тебе дадим пройти? Ты же видишь, что у нас бочка на трапе лежит и она явно не пустая? Мне ее сбросить, подумал Толик, в залив, может, или что?

– Дадим, – вместо того, что подумал, ответил, – вот только бочку на палубу закатим и сразу же дадим!

– Товарищ офицер, – заместитель командира дивизии внимательностью к низшим чинам не отличался и вот даже звания Толикова вспомнить не смог, – как вы разговариваете с заместителем командира дивизии?!

– Ртом! – Толик хотел просто подумать это, но оно вырвалось само: от злости, от холода, от закоченевших пальцев, от мутной из-за недосыпа головы и от того, что веревка никак не хотела вязаться, а плечи уже затекли и ныли.

– Вы будете наказаны, офицер! – Заместитель командира дивизии развернулся и ушел. Толик не видел, но слышал по скрипу снега.

Еще бы я не был наказан. Конечно, я же что устроил тут!

Толик смачно сплюнул за борт.

Кончили с погрузкой глубоко за полночь и, как и любые люди, сделавшие тяжелую работу, не хотели сразу расходиться. Долго сидели в центральном, грелись, разговаривали, а оттаяв, начали даже смеяться.

Младший штурман, дежуривший по кораблю, сначала ворчал, что не дадут спокойно нести вахту и затопчут тут весь центральный своими грязными трюмными валенками, но быстро смирился и вообще подвиг оценил, сказав, что да, работа у них не сахар, но нет, поиграться секстант он все равно не выдаст и резиновые штучки с якорями, которые для прижимания карт, дарить тоже не станет.

Матросов отправили спать первыми – им же на завтрак вставать чуть не в шесть утра и топать на него в береговую столовую за два километра. Отмазаться от завтрака нельзя, – замполиты строго бдили, чтоб все матросы на завтраках присутствовали, иначе считалось, что в части свирепствует годковщина и матросов морят голодом. Доводам разума, что ходить по четыре километра каждое утро ради черствого хлеба с кусочком масла, стылой каши с жареным рыбьим хвостом и полуспитого чая и есть годковщина, узаконенная штабом, замполиты абсолютно не внимали. Никто матросов так не чморит, как они, со своим желанием следить, чтоб все срочники ели. Но следить так, как им удобно, то есть недалеко от штаба.

Руки опухли от мороза и приятно покалывали, когда Толик отмывал их в каюте.

– Анатолий, – в дверь просунулась голова старшины команды, – мы по пять капель решили усугубить. Предлагаю возглавить это безобразие, чтоб потом ты был виноват, если что, а не мы!

– Сам погибай, а товарищей выручай! – согласился Толик, – Режьте сало, сейчас приду!

– Дык давай сало-то – порежем!

– Вы охуели, товарищ старший мичман. Я третий день с корабля не схожу, как каторжный тут!

– Да шучу я! Ну и так, охуел немного, да. А что? По сроку службы положено! Так мы ждем?

– Ага. Пять минут – и буду. Без меня не начинать!

Переоделся в чистое РБ, подумал, что вот, сходил бы в библиотеку, сейчас бы с книжечкой прилег и, читая, засыпал. А придется пить. Хотя кого я обманываю, все равно сходил бы и выпил, но потом-то уж точно – прикроватная лампочка, книжка и засыпание под нее. Завтра вот хоть потоп, но схожу обязательно!

* * *

Даже несмотря на полуденный зной, идти по несжатому полю было приятно. Толик раскинул руки, и тонкие усики пшеницы щекотно гладили ладони, а тяжелые колосья покачивались потом за Толиком сзади, как кильватерный след за кораблем, и марево жары колыхало воздух и искажало, сминало волнами черный лес впереди, и на глаз было видно, что там, в лесу, прохладно и вкусно пахнет хвоей и мхом. Можно будет прилечь на опушке и смотреть сквозь пики сосен, которые втыкаются в синее небо и чуть не цепляют белые облачка, бегущие куда-то, – наверное туда, где не так жарко. А и хорошо, что жарко: если расслабиться и не обращать внимания на струйки пота, бегущие по спине, то в этом зное можно купаться – подставлять ему лицо, щуриться на солнце и дышать неглубоко, наслаждаясь и чувствуя, как внутри тает весь тот лед, который так долго копился на Севере. Легкий хмель, гуляющий у Толика в голове, и тот был здесь хорош: больше уже было бы тяжело, а этот вот, как от бокала шампанского и трех стопок коньяка сверху, не давил на мозг, но только расслаблял его и разрешал спокойно глупо улыбаться и не стесняться этого. Отчего-то казалось, что скоро будет гроза, хотя воздух был сух и неподвижен.

От леса в сторону Толика двигались селянки, жали пшеницу серпами и вязали в снопы. И как они ловко, подумал Толик, делают эту перевязь из пучка колосьев, скручивая их в тугой жгут, не выпуская из рук серпа. Отчего они серпами-то жнут, удивился было Толик, неужели не все еще комбайнами убирают и тут остался вот такой вот ручной труд? Но думать об этом не хотелось, да и как он, городской житель, мог об этом рассуждать?

Селянки заметили Толика издалека, и одна из них, разогнувшись, посмотрела на него, прикрыв глаза от солнца ладонью, а потом что-то сказала остальным и те засмеялись: эхо их смеха Толик хорошо слышал и почувствовал, как краснеет, но и это не было неудобно – просто слегка волновало.

Высоко в небе, чуть в стороне от солнца висела какая-то птица, и отсюда казалось, что она абсолютно неподвижна, будто подвешена на веревочке. Наверное, это коршун, подумал Толик, мышей высматривает или зайцев. Но в птицах, так же как и в сельском труде, разбирался он плохо. Даже если бы эта птица опустилась и села у его ног, попросив закурить, отличить коршуна от сокола или от ястреба он бы точно не смог.

Жницы были уже совсем близко, они бросили свое занятие и вовсю рассматривали Толика, улыбаясь ему искренне и задорно. И именно поэтому, а еще потому, что это было поле пшеницы, а не городская улица, Толика ничуть не смущали их взгляды – здесь это выходило естественно и у них, и у него: сам он тоже вовсю пялился на этих разномастных женщин и искренне рад был их видеть.

– А кто это такой видный наше жито топчет? – заговорила та, которая увидела его первой.

– Я Анатолий. В отпуск приехал к другу.

– А издалеча ли?

– С Севера. Я моряк – видите? – И Толик показал на РБ, в котором он гулял по полю, и даже усмехнулся – надо же, видят, что я в РБ, и не знают, что это значит. Вот это глушь, вот это я понимаю!

– Моря-я-як? – Кто-то из женщин даже присвистнул. – Ну надо же, бабоньки, вот это дела-а-а! Моряков-то в наши края отродясь и не заносило! Все олени да трактористы кругом!

Восхищаются – это хорошо, подумал Толик. Нет, ну и смеются, конечно, но это тоже хорошо, потому что и восхищаются тоже. А чего я в РБ-то в поле поперся? И зачем я вообще с собой в отпуск его брал?

– Попить бы, – улыбнулся Толик всеми своими двадцатью четырьмя зубами, – водички не найдется у вас?

– Да что водички? Даже переночевать где найдем! – Все опять дружно прыснули смехом.

– Пошли! – Та, что первая, сняла косынку с головы и, широко размахнувшись, закинула ее себе на плечо. – У нас в лесу припасы, чтоб не спеклись. Напою тебя, морячок!

– Ишь ты, Зойка, глянь, коза, уже и морячка себе подобрала!

– А потому, что одна я у вас холостая! Оттого право и имею! – И Зойка показала товаркам язык, на что они опять дружно рассмеялись.

– Смотри, морячок, об Зойку глаза-то не намозоль!

– Да ладно глаза, кабы чего другого не намозолил!

И опять дружный хохот; Зойка шла чуть впереди Толика и не обращала на это внимания. Толик старался на Зойку не пялиться во все глаза, но рассматривал исподтишка: бабой Зойка была дородной – Толик никогда не употреблял этого слова, но тут оно легло прямо как на свое место. Рослая, почти с Толика ростом, в теле, что видно было даже в просторных одеждах, но не грузная – шла мягко, плавно, будто плыла.

В лесу и правда было прохладно: только вступили в него, так тут же и пахнуло свежестью и звуки сразу стали другими – звонкими и сочными, хотя было почти так же тихо, как и в поле, разве что где-то вдруг застучит дятел или сосны зашепчутся меж собой кронами.

– Вон там у нас провиант, – показала Зойка на стайку березок у края небольшой полянки. – А вы надолго к нам?

– Не знаю еще, не решил. Как пойдет. Вчера только приехал. А давай на «ты», может? Чего мы выкать будем?

– Давай. А сколько у вас моряков, отпуска? По месяцу небось?

– Да не, что ты, больше – три.

– Три?

– Ага.

– Три месяца?

– Да.

– Надо же, вот это диво, конечно. Мы тут про такие отпуска и не слыхали. А за что это вам так?

– Ну за вредность. Север же.

– Холодно?

– Не то слово. Зимой солнца нет, еще и края дикие – безлюдные. Еще месяц добавляют на санаторное лечение.

– И что ж ты не в санатории?

– А наши санатории летом кем-то вечно заняты, только с ноября по апрель туда и можно попасть. Да и скучно там, нечего делать.

– А тут?

– Тут не знаю еще. Чем вы тут занимаетесь вообще?

– Мы-то? Работаем в основном да по хозяйству.

– А развлекаетесь как?

– Ну, танцы бывают. Кино иногда в клуб привозят. Пришли.

Зойка плюхнулась в траву и дернула шнурок на кофте – кофта распахнула ворот, и Толик увидел капельки пота меж пухлых Зойкиных грудей и подумал: вот лизнуть бы. А подумав, покраснел, словно Зойка могла читать его мысли. А она прыснула, будто и правда прочитала, подмигнула Толику и протянула кувшин:

– Пей, морячок!

А и лизну ведь наверняка, подумал Толик, чего: раз она холостая и я теперь тоже не при делах…

Мерзко и нагло затрещал телефон над головой. Толик вылупил глаза и вскочил: сон отпускать не хотелось, а хотелось схватить его за хвост и удержать. Но как, если телефон продолжал трезвонить, а маленькая лампочка в секретере отражалась в зеркале и не очень четко, но привычно рисовала очертания его крошечной каютки на корабле?

– Тьфу ты, черт! – чертыхнулся Толик и взял трубку. – Алло.

– Толян?

– Ну.

– Тебя командир в центральный вызывает.

– Прямо сейчас?

– Нет, завтра после обеда. Бегом давай.

Толик сунул ноги в тапочки, наскоро сполоснул лицо, накинул куртку от РБ и побрел в центральный. На лодке было тихо и безлюдно, только привычные звуки пустого, но живого корабля. Ночь, что ли, не понял Толик. Так чего бы ночью командиру меня вызывать, больно я важная птица…

В центральном командир сидел в своем кресле: шинель расстегнута, каракулевая шапка, еще мокрая от снега, лежит на столе. Рядом со столом переминается зам – этот не раздевался и шинели не расстегивал, только сдвинул шапку со лба, чтоб не так жарко было. Дежурный в ватнике и рядом подсменный верхний с гюйсом. Ага, значит скоро подъем флага. Ну ладно, хоть во времени сориентировались.

– Анатолий?

– Тащ командир, по вашему приказанию!

– Чего мятый-то такой, будто жевал тебя кто?

– Спал, тащ командир!

– Только бы спать вам…

– Так ночь же, тащ командир, ночью же все… ну… люди…

– Люди. Так то – люди! А с чего ты на корабле спал-то?

– Гидравлику вчера грузили чуть не до полночи, куда уже было домой идти?

– Допустим. А почему не брит? Пугаешь тут погоду рожей своей щетинистой и оскорбляешь мое чувство прекрасного!

– Тащ командир, так я же, ну… с дежурства вчера только сменился, и сразу – гидравлика… Когда мне было…

– Да? А вот пить тебе было когда, чувствую по амбре! Почему пил на боевом корабле?

– Я?

– Ну не я же!

Отпираться было бессмысленно, да и не красиво – не лейтенант же уже давно, чтоб суетиться.

– Да мы и не пили-то, считай. Как гидравлику погрузили, так для расслабления мышц… по пять капель.

– Блядь, когда вы напрягаться-то успеваете так, как пьете? А? С кем пил?

– Один, тащ командир!

– Ага. Выгораживает еще. Нет, зам, ты видел, да? А чего тогда во множественном числе говоришь?

– Так это я с зеркалом чокался. Не алкаш же, в одно лицо дудонить…

– Не алкаш, угу. Заместителю командира дивизии почему дерзил вчера?

– Да я не дерзил, тащ командир!

– А он говорит, что дерзил. Вот с утра прямо отловил меня в штабе и ну мордой моей по паркету своему возить! Из-за тебя все!

– Нет, так а что из-за меня? Ну катим мы бочку по трапу, так как я ему дам пройти? Двести кило на плечи и взлечу?

– Нет. Но мог бы сказать, что виноват?

– Был бы виноват, сказал бы, а так в чем я виноват? Что бербаза гидравлику вовремя привезти не может? А куда мы ее на пирсе бросим – мороз же! Она потом вязкая и в горловины не льется. Ну что я, для себя?

– На все у тебя отговорки, Толик! Вот нормальный ты офицер вроде, а?

– Не знаю. Вам виднее.

– Документация почему твоя на проверке штабом всплыла? Ну тяжело было даты сверить? Ведь знал же, что внезапная проверка будет, я же предупреждал!

Совсем уже растаяли в Толиковом мозгу поле с пшеницей и неизвестная птица та в вышине, и Зойка, с сожалением пожав плечами, уходила туда, откуда взялась, – в небытие. И опять кругом железо, железо, железо… и документация вот всплыла.

– Тащ командир, я не успел просто. Я объяснял флагманскому, что холодилку мы делали. Ну в море раз идти, то где продукты хранить – в документации? Я говорил ему, что день и я ему принесу в штаб, предъявлю все, а он…

– А он что? Не пошел у тебя на поводу? Вот же гад, ну ты подумай! Сам-то ты небось как флагманский станешь, что родной отец будешь этим, на кораблях которые?

– Я, тащ командир, не планирую.

– Да ты вообще что планируешь? Ты нормальный же офицер мог бы быть, если бы не твое это все… Витаешь где-то, хуй тебя знает. Соберись! Волю в кулак, что там, нервы в узду! Пошел служить, так служи, а не нигилизм мне разводи вот этот вот на боевом корабле! Ишь ты, фифа, заместитель командира дивизии посмел ему замечание сделать! Ну надо же, нахал какой! Вот ты себе думаешь, что так это все…

Командир завелся. Толик молчал. Командир, он знал, немного погорячится, да забудет. И не со зла же, а явно потому, что мудак этот нажаловался с утра. Конечно, обидели флотоводца! Ну и ладно, эх, ну что бы минут на десять позже меня не разбудить, а? Ну хоть бы на пять: во сне да через пять минут я уже Зойку под березами тискал бы… А тут – меня и без берез. Это надо же, даже во сне и по полю в РБ ходил… Нет, ну нормально это вообще?

– …и не говори потом, что я тебя не предупреждал! Понял?

– Так точно!

– «Так точно». Вот так вчера и надо было с начальством разговаривать! «Так точно» и «никак нет». Чего в бутылку-то лезть?

– …

– Молчишь? А сам небось гадости думаешь! Стоишь и внутри себя дерзко со мной не соглашаешься, нахал!

– Никак нет!

– Во-от! Видишь! Умеешь же, когда захочешь! Ладно, ступай, завел меня с утра, фу-у-ух, прям злой на тебя был. Ну отпустило вроде. Ладно, прощен.

– Товарищ командир! – Зам прокашлялся, покосился на Толика и зашептал что-то командиру на ухо.

– Погоди! – Командир жестом остановил Толика. – Блин, точно. Слушай, а чего ты меня сразу не остановил? Я бы потом его… ну, завтра. Чего, куда он денется с подводной лодки. А так как-то неловко вышло, нет? Да? Им не привыкать, это точно… Ну да, слушай, не в институте же имени Гнесиных, ну. Так крепче нервы будут, ты прав! Давай доставай, что там у тебя. Анатолий!

Командир встал и повернулся к Толику. Зам зашуршал в портфеле и достал оттуда газету, плюхнул ее на командирский стол и рядом поставил портфель, но закрывать его не стал. Интригует, подумал Толик.

– Я, тащ командир!

– Я чего тебя вызывал вообще. У тебя ж день рождения сегодня, да?

– Да.

– Ну дык и вот, – командир развернул газету и достал из нее грамоту, – вот тебе от меня грамота, за хорошую службу. И по традиции (зам достал из портфеля вязанку сушек) от нас тебе.

Командир повесил сушки Толику на шею.

– Теперь ступай. На подъем флага можешь не выходить. Скажи: я тебе увольнительную на сегодня дал, до восьми пятнадцати. Как раз успеешь зубы почистить, умыться нормально и в бой. Потому что покой нам – что?

– Только снится! – бодро доложил зам.

– Верно, товарищ замполит!

Эх, знали бы вы, что мне сейчас снилось… Покой ваш, бой, все вот это вот… тьфу. Толик облизнулся по пути в каюту и будто даже почувствовал привкус чужого пота на губах – вспомнилась Зойка из сна.

Обстоятельно и не спеша умываясь, Толик думал, что вот как странно – забыл про свой день рождения. Нет, понятно, что не девочка и не ребенок: от предвкушения глотать слюни заранее и ждать даже и неуместно. Но вот так, технически просто, не вспомнить про свой день рождения – это же что, тоже симптом? Может и правда к доктору за таблетками сходить?

Заварив чай, Толик следил за чаинками, плавающими в стакане, и подумал, что если, например, жениться на ком-то прямо отсюда, то вот те его сомнения по поводу правильности тащить сюда нормального человека из нормального места можно и не учитывать. Ну вот Катя, например, она же отсюда, и если она здесь живет и так, то от жизни с Толиком хуже ей точно не станет. На первых порах-то точно. Надо все-таки сходить к ней. А вдруг она не замужем? Непонятно, хочу ли я ее любить и вообще могу ли я любить в принципе. После накопленного опыта определенные сомнения оставались, но так-то я и не против попробовать. Думать о Кате было приятнее, чем о своем бессмысленном существовании, и это о чем-то да должно говорить, разве нет? Пусть и не любовь, но хоть что-то светлое. А как еще из этого, куда он попал, выбираться? Толик не знал. И даже не знал, хочет ли он из него выбираться.

В каюту торжественно постучали:

– Сова, открывай! Медведь пришел!

– Никого нет дома! Уходите! – крикнул в ответ Толик, и дверь тут же открылась.

– Коллега! – За дверью стояли Игорь, Антон и еще кто-то пыхтел дальше – в узком коридорчике больше двух человек не помещалось. – Разрешите вас, так сказать, со всей нашей вот этой вот, и чтоб вам всего и до конца, и мы будем только рады! Вот вам от меня коньяк, но без нас его, чур, не пить!

– А чего у тебя коньяк в бутылке из-под лимонада «Буратино»? Какой же это коньяк?

– Самый натуральный! Вот этими вот руками, из лучших сортов корабельного «шила», на кедровых орешках настаивал! И что тогда коньяк, если не это? Но без нас не пить!

– Да без вас выпьешь, ага.

– В шестнадцать ноль-ноль в сауне начинаем! – Антон протиснулся и пожал Толику руку. – Поздравляю!

– И я! – крикнул из-за дверей Саша.

– И мы! – крикнули из-за Саши, очевидно Андрей и кто-то еще.

– Ребята, – Толик растрогался, но виду не показывал, держался, – да у меня и нет ничего, ни закуски, ни… вообще ничего, я третий день с корабля убежать не могу!

– Обижаешь, мы все принесли: и закуску и выпивку. И даже резиновую женщину тебе в военторге купили, раз у тебя с настоящими не клеится! Мы же друзья, Анатолик! – Саша говорил строго. – И даже сауну я лично истоплю. А это, считай, как орден тебе выдали!

– Спасибо, ребята! Растрогали, черти!

– А почему тогда я слез на глазах не вижу? – уточнил доктор. – Ну ладно, пойдем, не будем мешать утреннему туалету новорожденного!

Чай приятно горчил. Так называемый коньяк пах, естественно, спиртом и чуть-чуть орехами, но на цвет был густо коричневым. Ну и как бы да, что еще коньяк, если не это, вспомнил Толик и захотел даже улыбнуться, но не смог – смог только растянуть губы в гримасу, но привычного ощущения улыбки не было: не щурились глаза, не становилось приятно мозгу и не хотелось глубоко вздохнуть, потянувшись.

Позвонил механик.

– Анатолий, зайди ко мне немедленно, если в сознании еще!

– Семен Степанович, пять минут, чай допью?

– Даже шесть можешь, я сегодня добр к тебе же! Жду.

Толик нашел в секретере корку черного хлеба, погрыз, запивая чаем, и решил, что надо что-то делать с этим всем, что с ним происходит, надо как-то вытаскивать себя из этого – сейчас ты не можешь улыбнуться, да и черт бы с ним, а вдруг завтра и как дышать забудешь? Ладно, пойду к механику.

– Анатолий! – Механик даже улыбался. – Разрешите вас категорически поздравить! Семь футов под килтом и полные карманы марципанов!

– Спасибо, Семен Степанович!

– Да погоди, подарок же! Вот тебе бутылка спирта. Целый литр, как родному, видишь?

– Вижу!

– Ценишь?

– Ценю!

– Без меня пить не будешь?

– Что вы! Как можно!

– Когда и где?

– После шестнадцати в зоне отдыха!

– Есть, понял! Запишу в ежедневник!

– О, – в каюту заглянул командир первого дивизиона, – «шило» раздаете?

– Нет! Подарки на день рождения дарим!

– Толян? Ну поздравляю, чо! Заходи – урана тебе отсыплю двести тридцать пятого! Полные карманы!

– Не, лучше кнопку «а-три» дай нажать вне очереди!

– Ишь ты, хм, захотел. Не, ну ладно, запишу тебя в журнал вне очереди, так уж и быть, раз такое дело! Когда и где?

– В шестнадцать в сауне!

– Йе-е-есть! Прибуду!

Чем было заниматься до шестнадцати часов, Толик не знал: по кораблю ходить было как-то неудобно, все поздравляли, и надо было в ответ улыбаться, а не улыбалось. На документацию Толик решил забить – не хотелось за нее браться совсем, и какая-то злость шептала в уши: Толик, сколько можно потакать им и делать вид, что это самое важное? Лег бы поспать, но периодически звонил телефон и спать не давал. Вот зачем их по каютам расставили? К чему этот бешеный прогресс?

То ли вот в училище было – один телефон в учебном корпусе и к нему всегда очередь хвостом виляет. Все мирно, как на водопое в засуху, вперемешку стоят – и первый курс, и четвертый. Только пятого не было – не солидно считалось уже взрослым мужикам на пятом курсе девушкам звонить. Дня через два, после знакомства с Леной, Толик решился ей позвонить – совсем зеленый тогда был и не разучился еще стесняться. Что говорить, Толик не знал, но подумал, что решит, пока будет стоять в очереди. Но не решил, и когда в трубке ответила взрослая женщина, с каким-то даже облегчением подумал, что Лены может не оказаться дома и можно будет просто передать, что звонил.

– Добрый день, а Лену можно к телефону?

Трубку, нагретую десятком ладоней и десятком ушей, прижимать было неприятно. Казалось, что слова предыдущих людей все еще живут в ней и их не слышно, но эхо от них шумит в линии и говорить приходится громче. И хоть следующий в очереди не подходит ближе, чем на метр, и коридор гулкий, но все равно кажется, что тебя все слышат и понимают, какой ты неловкий и явно девственник, раз даже по телефону с девушкой нормально поговорить не можешь.

– Добрый, да, сейчас позову.

Слышно было, как трубка стукнулась и потом шаги и голоса, но голоса слышны были едва-едва и о чем говорят – непонятно, а потом опять шаги.

– Вы можете подождать пару минуток или перезвонить?

Толик оглянулся на очередь.

– Да, подождать, пожалуй, могу, а перезвонить – нет: тут очередь.

– Очередь? Надо же, не думала, что у нас к телефонным автоматам очереди стоят.

– Я не совсем из автомата. Из него, да, но он в училище стоит. То есть висит.

– А, так вы курсант?

– Да.

– Будущий морской офицер?

– Надеюсь на это. А как я могу к вам обращаться? А то что мы как-то…

– Ох, батюшки, да неужели у Леночки наконец приличный жених! Зинаида Степановна, мама.

– Анатолий, можно просто Толик. Очень приятно.

– Так что, Толик, давно ли вы с Леной знакомы?

– Э… ну да. Дня три уже.

– А, так это она про вас говорила, когда в субботу с танцев пришла?

– Надеюсь. А что говорила?

– Ну Толик, ну это секрет же, не могу же я против собственной дочери выступать и вам помогать ее охмурять! Надеюсь, вы поняли намек.

– Надеюсь. Понял так, что шансы есть.

– Вот до чего же я люблю умных молодых людей! А вот и Леночка. До свидания, Толик, приятно было познакомиться.

– Да, слушаю!

– Привет, Лена, это Толик.

– Привет, Толик.

И тут же стало неловко, хоть маму Лены обратно к телефону зови: с ней-то разговор как-то сам собой склеился. Хотел же заранее придумать, о чем говорить. Вот чего не придумал? Ладно, буду банально.

– Как дела, Лена?

– Нормально. У тебя?

– Тоже ничего. Я скучал.

Блядь, вот откуда это взялось? С другой стороны, не скажешь же, что облизывался, вспоминая про грудь, бедра, ноги и живот, и стоял к месту и не к месту хуй… Скучал – нормальный синоним всему этому, да.

– Правда?

– Да. Когда мы сможем увидеться?

– А ты когда можешь? У вас же там что, как? Когда хочешь отпускают?

– Нет, что ты, когда увольнение разрешено только. Давай попробуем в субботу?

– В субботу? – Лена явно замялась. – Не знаю даже, а впрочем, давай в субботу, да.

– Я тогда позвоню тебе в пятницу, ладно? И договоримся?

– Да… можешь и не только в пятницу, Толик. У нас же с тобой начинается роман, я так понимаю. Можно и чаще звонить.

Толик почувствовал, как загорелись его уши и краска потекла с них дальше на шею и щеки, хотя и до того стеснялся тоже и чувствовал, что краснеет.

– Надеюсь, что начинается. Лена, слушай, тут очередь. Ты прости, но мне пора.

– Хорошо, Толик, и не надо все время извиняться. Красивые мужчины не должны оправдываться. Так мой папа говорит – в основном о себе, конечно. Но можно же и обобщить это правило. Пока, жду звонка.

В класс Толик сразу не пошел, обождал у окна, пока перестанут пылать уши. А то начнется, как всегда, а хвалиться-то пока и нечем. Можно и выдумать, но вдруг и так все получится.

До пятницы позвонить у Толика не вышло. Мало того, к пятнице нарисовался и наряд на субботу. Но увидеть Лену хотелось, и они договорились встретиться в субботу утром. А можно я возьму с собой собаку, уточнила Лена. И нет, это не потому что я тебя боюсь, просто он любит гулять по Херсонесу. Ты же не против, чтоб мы там встретились, вот и хорошо. Да, ничего страшного, если опоздаешь, не забивай себе этим голову, не сильно-то я и принцесса, чтоб не подождать тебя. Тем более, что буду с Конем. Нет, не с собакой и конем, а это собаку нашу так зовут – Конь. Ласковое имя, а полное никто выговорить не может. И давай еще кое о чем сразу договоримся. Ну можешь пугаться, если хочешь, но я о том лишь, что цветов мне не таскай. Я их не люблю, а делать вид, что люблю и мне приятно, тоже не люблю, поэтому так, да? Ну и отлично! До завтра!

Пес и правда был похож на коня – внешне немного не дотягивал, но по характеру точно конь, а не ньюфаундленд. Всю недолгую прогулку сначала Лена, а потом уже и Толик, взяв на себя обязанности мужчины, в основном говорили прохожим: «Не бойтесь, он не кусается». Но вообще время шло хорошо, а оттого казалось, что еще быстрее. Вокруг вовсю бушевала весна, почти лето, все было зеленым и теплым, что на вид, что на ощупь. А рядом шла красивая девушка, иногда даже удавалось держать ее за руку, и когда было уже пора расставаться, Толик говорил, что нет, не пора еще и никуда он не опаздывает, хотя опаздывал отчаянно. И в итоге несся потом, что на троллейбус, что на катер, бегом и ленточки от бескозырки, которую он держал в руке, хлопали друг о друга, и патруль на Графской понимающе отвернулся в сторону – тоже были моряки. Из другого училища, правда, но вражда двух этих севастопольских училищ никогда не доходила до самого главного: не становилась настоящей, не искала для себя повода, а оставалась шуточной, традиционной и на шутках же и останавливалась. То есть подменить флаг сапогами на главном флагштоке училища имени Нахимова можно было, а вот остановить в городе за хождение без головного убора – нет. Особенно когда человек бежит с тревожными глазами и явно опаздывает.

Так целый рабочий день и прослонялся Толик по кораблю, не пойми чем занимаясь. Но чем-то занимался и, помимо воспоминаний, умудрился даже порвать штаны на РБ и набить шишку на макушке.

После трех на второй палубе восьмого отсека уютно запахло сауной и помощник бухтел, что заебали, не дадут спокойно поработать и нет бы дождаться, когда начальство убудет с борта, а потом уже устраивать свои вакханалии… На что ему ответили доктора, что вполне себе они и дождались: все начальство уже покинуло борт, а для утешения на тебе полстакана спирта. Но нет, ждать мы тебе не будем, а начнем в условленное время, приходи позже из своего штаба и присоединяйся. Наши двери для тебя всегда открыты, когда не закрыты.

Толик заглянул в зону отдыха уточнить форму одежды, и ему сказали – ну ты дурак, праздник же, понятно, что в кремовых рубашках! Сначала в сауну: паримся, моемся, а потом за стол и торжественная часть с возлияниями, все по науке!

– А откуда так вкусно пахнет жареной картошкой?

– Толян, ты уже клюкнул, что ли? Ну понятно же, что оттуда, где она жарится!

– А, вот эта вот железная коробка военной наружности – это печка у вас?

– Хуечка, Толик! Это стерилизатор для хирургических инструментов! Но картошка в нем жарится очень даже зачетно! Давай, общий сбор через пятнадцать минут!

Покурю, подумал Толик, а то когда потом наверх вылезешь еще. Наверху было пусто, и Толик удивился даже, как просто почувствовать себя одиноким – вот только что говорил с людьми, а посмотри вокруг, в темноту, в белый туман, ползущий с моря, в глаза фонарей и на дым от сигареты – и все, начинает щемить от того, что вокруг никого. Только снег, холод, туман и ты и легко веришь, что так может быть всегда. По сути, так всегда и есть, иногда только кто-то вмешивается в твое одиночество и зачем-то отодвигает его на второй план, будто оно не вернется тут же, стоит только отвернуться. Закашлял верхний вахтенный внизу, и Толик даже вздрогнул от неожиданности – одиночество осталось, но он теперь в нем был уже не один.

– На правах старшего! – Механик поднял рюмку. – Без трусов к столу не лезть! В остальном – не маленькие, все знаете! Ну, за Толика!

– А тост? – удивился Антон.

– Дык я же сказал: «за Толика!»

– Ну, емко так, да. Товарищи, напоминаю, что медицина, в нашем с Александром лице, только один тост разрешает до парилки!

Выпили, занюхали и пошли париться – вроде никого особо и не звали, а людей собралось порядочно и все в парилку одним заходом не вмещались, поэтому сначала парились быстро, просто гнали пот, а потом уже, пока одна часть лежала в креслах-качалках, другая сидела нормально, не торопясь.

– Эх, не хватает чего-то, да? – стирал пот со лба Андрей.

– Да понятно чего, – согласился Антон, – падших женщин. Или не падших, но согласных разок упасть с нами в сауне.

– О, – Андрей оживился, – Толян, а помнишь ту историю с проституткой на КПП?

– А ну-ка, ну-ка, – оживился и механик, – потешьте слух!

– Да там чо особого… – Толик пересел на полку ниже. – Не, ну хорошая история была, да.

– Ну так давай, – Антон легонько пнул Толика ногой в спину, – трави помалу.

– У нашего с Андрюхой однокашника, Витька, умерла бабушка в Москве.

– Нормальное начало!

– Ну да. Ну и Витька она любила больно, хрен знает за что, но факт и отписала ему свою квартиру.

– В Москве?

– Ага. Чуть не в центре. Витек сдал ее через знакомых, и ему передали первую сумму за съем. Чот не помню уже, но какие-то немереные деньжища по тем временам, да еще и в Севастополе. И Витя такой: ну чо, Толян, поможешь потратить? Ну, сссс, конечно, русские же на войне своих не бросают! А как их потратить-то в таком количестве? На что? Ну мы с пятницы в увал с ним сквозной до понедельника, и что? В пятницу в баню, девочки, коньяк, все дела, в субботу с утра в кино, на «Луну-44». Потом на дискотеку модную какую-то, в гостиницу, потом в «Барсук»…

– Бар сук?

– Нет, «Барсук». Ну да, в народе он так и назывался, как ты говоришь. А деньги-то все и не кончаются! Ну и воскресенье – алкоголь уже не лезет, а лезет грусть, что завтра опять на учебу и конец веселой жизни. А казалось ведь, что только денег-то для чего-то этакого и не хватает, а вот они – деньги, а все равно этакого-то и нет! Ну и поперлись мы на скачки в родную систему, а что? Можем себе позволить и нормальных женщин, а не только тех, что за деньги. Но не сложилось что-то и накидались мы с Витей прямо там же, с горя. И пошли погулять по ночной Голландии, чтоб, значит, алкоголь проветрить и перед сном кислородом обогатиться. И выходим не через центральное КПП на свободу, а через то, что за нашей общагой, глухое такое, темное и мало кому интересное. И стоит там первокурсник, мама дорогая, зелененький такой, уши торчат, ремень два раза вокруг живота обернут. А мы чо, третий курс уже! Он, бедный, даже честь нам отдал. Сентябрь же – он первый месяц на службе, а тут взрослые мужики идут, епта. И Витек говорит: слушай, Толян, а давай доброе дело сделаем? Для чего еще деньги, как не для того, чтоб получать от них удовольствие, а видишь – мы все еще недовольны. И я считаю, что имею мысль как это исправить! Давай, говорю, выкладывай, что ты задумал! Ты видал, говорит, этого, на КПП, гаврика? Ты же был на первом курсе? А то, соглашаюсь, как же я на третий попал! Помнишь себя на этих вот глухих КПП? Отчетливо! О чем мечтал, помнишь? Кроме еды? Кроме нее, да. Ну-у-у, кроме нее о девушках, понятно же, но даже не помню, чего тогда больше хотелось – есть или девушек. И вот еще эта чернота ночи, да? Вот эти вот звезды, шум моря и запахи? Помнишь? А то – как такое забудешь! И травил ты байки потом, что к тебе вломилась пьяная женщина прекрасной наружности и грубо тобой овладела? Не, ну чо ты начинаешь, а кто не травил? Так вот и я о чем! А давай этому, зеленому, купим прости… меня, женщину, и пусть она им овладеет! О, бля, Витек, говорю, это ты ничосе мечты исполняешь! Но. Где мы возьмем эту женщину? Мы же курсанты, и нас они любят так, ради прекрасного, а вовсе не за деньги! Ну не знаю, говорит, Витек, пошли на Северную, там в ларьках и спросим, чо, ларечники-то все знают. Ну да, говорю, за спрос-то не бьют. Идем на Северную, покупаем там себе, чтоб компенсировать то, что выветрилось, пока шли, и пытаем ларечников, где взять проститутку. А они нам не верят, мол, откуда у вас деньги на проституток, вы же курсанты. Ну там то да се, находим в итоге контакт, звоним Свете. Так мол и так, говорим, простите, если не по адресу, но Петр из ларька сигаретного сказал, что вы продаете любовь за деньги. Нет, отвечает Света, за деньги – только секс, а любовь моя не продается, потому как она бесценна! Ну ладно, соглашаемся, так уж и быть, хотя бы секс, но да? Да, говорит, но это стоит столько-то. Не вопрос, соглашаемся, но есть один нюанс! Ой, испугали, не сдается пока еще Света, можно и нюанс, только дороже выйдет. Объясняем ей план, и она, в принципе, не против, но говорит – идти до «Галоши» лень, а мы ей: такси повезет и в обе стороны, а она – да и такси ну их, проводите туда и обратно тогда, да? Пффф, да мы, Светочка, только об этом и мечтали же! Что на дорожку взять? Нет, коньяк у нас есть. Может, шоколадку? Гулять так гулять! Поддай, Антоха, чот пар ушел, нет? О, эвкалиптик пошел, хорошо!

Толик помолчал, вспомнил, как шли они с Витей и Светой от Северной до Голландии по каким-то темным тропам и пили коньяк из горла и закусывали шоколадками, а над ними сияли звезды, и жизнь текла неспешно тогда и казалась бесконечной и, пожалуй, даже прекрасной.

– Ну чо там дальше-то?

– Ну чо. Привели Свету до КПП, объяснили ей план действий, а сами пошли на теннисный корт ждать ее – обратно же обещали проводить. Лежим с Витей на лавочках, море плещется у ног, наверху белые звезды в черном небе, тополя шумят, жара ушла, такая благодать. И Витя говорит, ну, чувствуешь теперь? Ага, говорю, чувствую. Вот она там ему сейчас сосет и все остальное, а мы с тобой такие, природой наслаждаемся, и он же не узнает никогда, кто его феи, да? А это мы. И вот нам хорошо от того, что у него сейчас жизнь налаживается минут на десять, да? Да, говорит, Витек, жаль только, что ему никто не поверит. А ведь и правда, соглашаюсь, кто ему поверит-то, что все это рассказывают и ни у кого не было, а он рассказывает – и у него было. Прям дух захватывает, да? Да, ну пошли, Толик, Свету обратно поведем. А Света уже ждет нас за воротами, курит и слезы вытирает. Курсантик этот ошалевший на стуле лежит и как рыба на берегу воздух хватает, и глаза такие же, как у рыбы – красота. Чего, говорим, Света, плачешь? Обидел, может? Так мы ему сейчас! Нет, говорит, Света, от того я плачу, что такие вы Атосы, что хоть лилию на плече коли, чтоб вы меня наказали!

– Наказали?

– Ну. И нас потом с утра наказали за то, что мы из увольнения опоздали, потому что Свету всю ночь наказывали. Круговорот наказаний в природе получился.

– И курсантика того вы тоже наказали.

– Это как?

– Ну вот так. Смотри, ему тридцатник уже скоро, и он нет-нет да рассказывает эту историю, так ведь? Ну такое в себе не удержать? И до сих пор ему никто не верит и говорят: Вася, да хватит заливать уже, епта, ну что ты, взрослый мужик, а байки все курсантские травишь! А он-то знает, что у него-то было! Вот у них у всех точно нет, а у него – точно да. Но получается, что раз ему никто не верит, то и у него как бы и нет. И сколько ему будет, сорок? Пятьдесят? Когда он смирится и подумает: ну да, наверняка же и не было, что за память у меня – подсовывает всякое!

– А мы об этом-то и не подумали тогда!

– Ну а так прикольно, да. Мне бы так кто, да в восемнадцать лет!

– И мне бы!

– Ну долго вы там? – В дверь заглянул представитель второй партии. – Мы замерзли уже, давайте быстрее, да за стол уже сядем!

Когда Толик засыпал, сытый, пьяный и распаренный, в голову к нему опять пришла Лена, и вспомнил он, как первый раз пришел к ней домой с педигрипалом. На него просто акция была в ларьке в связи с тем, что он был маленько просрочен, и ни на что больше остатков денег не хватало. А раз Лена попросила цветы не носить, то почему бы и не педигрипал в банке? Так, решил тогда Толик, и за оригинала сойду: вот, мол, Лена, Коню твоему мясные консервы. Ну кто так делал когда? Да, согласилась Лена, думала – стоит ли, но теперь придется тебе отдаться, Анатолий, потому, что все понятно. Последние деньги отдал, так ведь?

А в окно к Лене кто-то стучал снаружи – не то жук, не то шмель. И Толик, дрожащими пальцами пытаясь расстегнуть застежку на бюстгальтере Лены, думал: как странно, что он стучится снаружи, я-то думал, что они стучатся только изнутри, пытаясь улететь на свободу. И чего это он забыл тут, внутри? Но на окне были задернуты шторы, и даже определить, жук это или шмель, было невозможно. Но точно не муха или пчела – бумкало редко, но солидно. Подожди, Толик, дай я сама, потом потренеруешься расстегивать на ощупь, не глядя. Лена отвернулась, а Толик встал и заглянул за штору: на подоконнике рос огромный цветок с ярко-красными цветами, а в окно стучал шмель и теперь можно было спокойно сосредоточиться на том, что у Толика случалось в жизни первый раз, если брать в расчет объективную реальность, а не ночные рассказы в парно-пожарном дозоре или в караулке, когда не можешь уснуть, потому что не привык еще спать в ботинках. И легко было подумать, что надо сосредоточиться, но сосредоточиться не получилось, и кончил Толик едва ли не быстрее, чем начал, но Лена сделала вид, что ей и так хорошо. Толик едва успел подумать, что надо бы обязательно повторить, только водички бы сходить попить на кухню, как хлопнула входная дверь и кто-то затопал в прихожей. Да не дергайся, успокоила Лена, это отец, он никогда ко мне в комнату не заходит. Но легко сказать не дергайся, когда ты лежишь голым с голой же дочерью отца, который топает по квартире, а вот не дергаться при этом проблематично. Толик выдержал паузу, чтоб показать, что он и не волнуется, что в этом такого-то. Но потом, сославшись на то, что надо попить водички, оделся и пошел на кухню. На кухне Ленин отец как раз доедал педигрипал из банки, ловко орудуя вилкой и отламывая ломти от буханки черного хлеба.

– Здорово, морячок! Меня зовут Гена, будем знакомы!

– А я – Толик, – пожал руку Толик и замешкался, говорить или нет о том, что это собачьи консервы, когда в банке осталось уже меньше половины и человек ест с таким аппетитом.

– Нормального Ленка себя жениха нашла! – Гена насадил на вилку кусок хлеба и макнул его в банку. – Это я понимаю – консервы принес, не то что те, чахоточные, все с пизженными розами из парка ходили! Че там Ленка, занимается?

– Занимается! – охотно подтвердил Толик, не сильно-то и соврав.

– Ну, пусть занимается! Ученье – свет! Скоро мать придет, останешься с нами на ужин?

Ну и правильно, что не сказал, чего человеку кайф обламывать, согласилась Лена. Застегнешь мне лифчик? Конечно, согласился Толик, снимая его обратно, но позже. И второй раз вышел у него на славу. Ну он так подумал, судя по запыхавшейся совсем Лене и времени, большему, чем первый. Могу, значит, надо только больше тренироваться. Ого, подтвердила Лена, аж ноги дрожат, ничего себе ты и не Толик никакой, а Анатолий, как минимум. И они смеялись тихонько, когда опять кто-то пришел и Лена сказала, что вот теперь быстро давай одеваться, это мама, а она помоет руки и зайдет обязательно.

Уж что-что, а быстро одеваться Толик умел и успел даже отдернуть шторы – шмеля уже не было: то ли улетел к другим цветам, а то ли расшиб себе башку, пытаясь опылить именно этот, – когда в комнату вошла мама.

– Тот самый Анатолий? – вроде бы даже обрадовалась она. – Зинаида Степановна, рада познакомиться лично. Через час у нас ужин, накрываю и на вас, да? Лена. Белье если не успела надеть, то хоть под диван его закинула бы.

И мама Лены, кадровик на судоремонтном заводе, и папа ее, бригадир цеха покраски кораблей, людьми оказались в общении простыми, легко идущими на контакт и оттого приятными. И в кого у них вышла такая Лена, думал потом Толик, что с ней так сложно, и не потому, что дурак, а потому что она будто из параллельного мира, где эмоции и чувства нужно обязательно прятать и гордость важнее, чем что бы то ни было. И даже гордость – ну пусть, с этим Толик мог бы еще смириться. Но вот это ее равнодушие, зачастую явно показное, и страсть только в постели выбивали его из колеи напрочь, и что с этим делать, он придумать не мог тогда. А сейчас не мог понять, что он все-таки делал не так и как надо было, и надо ли было вообще.

На первое был борщ, и Гена, едва перед ним поставили тарелку, всыпал туда ложку перца черного, ложку перца красного, пол ложки соли, еще какой-то травы – не то тархуна, не то розмарина, а сверху положил стручок перца «Огонек».

– Как же ты мне надоел! – хлопнула по столу полотенцем Зинаида Степановна. – Готовишь стоишь часами тут, стараешься, а тебе хоть воды тарелку поставь – все одно!

– Ну, виноват я, что двадцать лет корабли крашу и вкусов уже не чувствую?

– А борщ очень вкусный! – Толик решил заступиться.

– Правда?

– Да, только у бабушки такой и ел! Хорошо вы готовите, отлично просто!

– Да ты хоть попробуй сначала, соловей, – шепнула ему на ухо Лена.

А что было на второе, Толик вспомнить не успел, потому что заснул и не просыпался ни на подъем флага, ни на утреннюю постановку задач и еле как встал ближе к обеду: в кои-то веки ничего не снилось такого, что мешало бы спать, и из сна этого выходить наружу не хотелось вовсе.

– А где ты был целый день? – удивился механик, встретив Толика на мостике.

– Документацию исправлял.

– Исправил?

– Да.

– Врешь?

– Да.

– Ну забей уже, через неделю идем в море, план прислали, и никому уже дела нет до твоей документации. Что у тебя по матчасти?

– У меня вообще пучком все, даже удивительно. Вот только перемычка ВВД у нас в корме травила же.

– Это я в курсе. Завтра работяг прислать обещали. А чего ты небритый, как мохамет какой?

– Да я не помню уже, когда с корабля уходил. Чувствую уже, как дичаю, и боюсь даже покинуть родное железо.

– Это хорошо. На железе лишний офицер под рукой никогда не лишний. А как дышал-то, как дышал про библиотеку свою!

– Пойду сегодня!

– Свежо питание…

– Да век на лодке не кататься!

– Да верю я, верю, чо ты божишься тут прямо.

Но не в таком же виде, потер Толик свою щетину дома в ванной у зеркала, идти в библиотеку. Там же наверняка не мичман книги выдает, а вполне себе гражданская женщина. Да и вообще – пускают ли в библиотеку в таком виде? Может там у них тоже уже фейс-контроль, как в приличном ресторане, и такие вышибалы: а куда это мы, батенька, в таком виде? За Достоевским? Нет? Тогда будьте любезны привести себя в подобающий вид. И Толик, пока брился, представлял себе этих библиотечных вышибал: здоровых – вышибалы же, но прилично одетых и непременно в пенсне. И было смешно, но Толик не смеялся, а просто занимал этими образами мозг, чтоб не думать опять о том, что же ему делать-то дальше с этим, будь он неладен, смыслом и где его искать и надо ли искать, а когда найдешь, то подойдет ли он к текущей жизни или станет еще хуже, чем сейчас? И тогда вот что делать?

Переодевшись в гражданское и облив себя везде дезодорантом, Толик совсем было уже собрался выходить, как в дверь затарабанили.

– Толян! – Это был сосед сверху. – Не заливаю я тебя?

– Нет вроде, а что?

– Да что, бачок этот, сука, в туалете, будь он неладен, опять потек! Сантехников нет! Что делать, Толян, что делать?

– Да что ты паникуешь, будто айсберг с Титаника увидел? Залатай чем-нибудь подручным, что там давление в атмосферу?

– Да жена скоро придет, начнет опять про «немужик». Я же, Толян, руками только хлопать в ладоши могу, я же работник умственного труда! Толян.

– Что?

– По-соседски, а?

– Блин, да мне в библиотеку!

– Толян, помоги, ну что ты как не родной! Ради детей моих маленьких, ну куда им какать и писать? Кто, если не ты, Толян?

– Ладно, пошли, может, там по-быстрому удастся!

Ну никогда до этого не удавалось и отчего бы удалось сейчас? Пока сливали, осушали, искали тряпки, эпоксидку, разводили, мазали, пропитывали и заматывали, а потом отчищали руки, то как раз и успел Толик подергать закрытую дверь и постучать ногами о порог библиотеки. Заглянул еще в окна, как там, внутри. Внутри было все, как положено в закрытой библиотеке – стеллажи с книгами, тишина и уютный полумрак. Даже на миг показалось, что запахло чем-то из детства, книжной пылью, что ли.

Нет, ну половину дела уже, считай, сделано – дошел же? Дошел, рассуждал Толик, пока не спеша шел к дому. Осталось только зайти. Но в следующий раз, вот прямо завтра, сделаю это обязательно. Вот хоть потоп – на лодочке прямо приплыву и скажу: а не будете ли вы так любезны выдать мне что там у вас модного нынче в книжных братствах? Но только не детективы и не любовные романы. А еще из классики можно, вот Антона Палыча, например, пару томов я бы взял. Надо освежить, знаете, в памяти да наложить на текущий жизненный опыт. И сразу надо будет договориться, чтоб не волновались, если вовремя не отдам – ну, вдруг нас в море задержат? Эх, и почему же я раньше не додумался сходить в библиотеку?

Хотелось ужинать, но дома из еды были только яичный порошок и сухари в банке. А и чем не еда, махнул рукой Толик на поход в магазин, развел порошок, замочил в нем сухари и все это запек в духовке.

Не то чтобы вышло вкусно, но вполне съедобно, и он, чтоб было вкуснее есть, вспоминал, как они готовили ужин родителям Лены, когда те ушли в кино на вечерний сеанс, и Толик так мотал Лену по кухне, то сажая ее на стол, то ставя к подоконнику, то наклоняя к плите, что кастрюля с почти готовыми макаронами свалилась на пол, и они долго решали, что делать. В итоге тщательно вымыли макароны и доварили их, а сверху залили соусом из жареной муки, воды, лаврового листа, перца. И, попробовав, решили, что да – не поваляв по полу, такого вкусного блюда не сготовишь. Но больше на кухне чтоб не приставал, строго сказала Лена. А если бы варили суп, например, и разлили его, или ошпарились бы? Договорились? Конечно, договорились, но сейчас-то мы не варим уже ничего, можно и на кухне. Иди-ка, девочка, сядь дяденьке на коленки. Маньяк, смеялась Лена, а Толик соглашался, что да, что-то именно маниакальное он сейчас и испытывает.

И почему-то от этих воспоминаний чем дальше, тем больше Толику становилось холоднее, хотя в каждом из них было много солнца, много тепла и много того, что тогда казалось ему тем самым, настоящим, что он и поискать-то толком не успел еще, а вот поди ж ты – нашел.

Даже и есть расхотелось: Толик выбросил в мусорное ведро остатки сухарей в так называемом омлете. Подумал, не пойти ли прогуляться перед сном, но за окном опять мело, и не то чтобы сильно, но ходить без определенной цели в такую погоду точно не хотелось.

А вот надо было собраться и пойти к Кате – сообразил Толик, уже лежа под одеялом. И даже подумал было: ну а что, еще же не сильно поздно – соберусь вот и пойду. Но на этом его решительность и кончилась, хотя увидеть Катю ему хотелось и даже казалось, что это важно и нужно бы сделать, не откладывая в долгий ящик. А может, я и влюбился даже, а что? Не Леной единой весь мой мир наполнен. Тем более теперь, после того, как она замуж собралась. Хотя Толик думал, что если бы он сейчас сказал Лене «вернись, я все прощу», то замужество ее закончилось бы, не начавшись, но говорить этого он не хотел – сколько уже можно, да и зачем? Катю он не знал, конечно, но внешне она ему нравилась и легко представлялась в качестве будущей если и не жены, то уж спутницы на какое-то время точно. А там и видно будет.

Утром в квартире не включился свет. Сначала в комнате, а потом и в прихожей. Толик, не совсем еще восставший ото сна, отдернул зачем-то шторы, и в комнате стало еще темнее. Ну да, сообразил Толик, наконец просыпаясь, сейчас и днем-то как ночью, а уж ранним утром… И чего я полез к этим шторам, неужели во сне опять был не здесь. Дело оказалось в автомате: безвольно щелкая туда-сюда, взводиться он не желал категорически. А так как у Толика в квартире все практически было выключено, то, видимо, самому автомату пришли кранты.

Толик кое-как оделся в темноте, залил кофе кипятком из крана, осмотрел себя в зеркале, подсвечивая зажигалкой, и потопал на службу. Неплохо было бы не забыть и спросить у кого-нибудь на корабле, как тут чинят эти автоматы: куда бежать и что говорить, чтоб сделали быстро – до этого как-то и не приходилось задумываться о таких вещах.

Парочка знакомых офицеров с соседнего корпуса топала мимо подъезда в сторону сопок, и Толик, свистнув, догнал их. Ждать машины, толкаться в них и изображать шпроты в банке не хотелось. По сопкам прогуляться по морозцу не хотелось тоже, но раз попутчики сами собой подвернулись, то почему бы и нет.

За ночь мороз, будто кто его просил, окреп, и снег хрустел под ногами сухо, неприветливо. В ложбинах еще ничего, а сверху, на горбах сопок, пробирало ощутимо. Хорошо, что у Толика, как у опытного бойца, шапка была на два размера больше необходимой, и под нее легко можно было спрятать уши и почти весь затылок. Ноздри слипались при дыхании, а если лицо замотать кашне, то дышалось сыро и неуютно, поэтому шли не очень торопясь и дышали неглубоко, короткими вдохами. Сереющее рассветом небо уже убрало в подол звезды, и месяц висел, но почти не светил, выдохшись за ночь. Скоро начнутся северные сияния, подумал Толик, но эмоций это у него не вызвало. Ну, начнутся и начнутся, толку от них все равно никакого, разве что красиво. А к любой красоте, виданной не единожды, быстро привыкаешь и даже удивляешься, когда кто-то говорит: вау, ну и красота! А ты думаешь: ну да, ну красота, но что здесь особенного-то?

Так же было и с Леной. Очарованный на первых порах ее красотой, Толик и внимания не обращал на остальное. А потом, после ссор и терзаний, после повторяющихся расставаний и возвращений, когда кто-то ему говорил: да, братан, красивая у тебя она, прямо ух, отмечал или вспоминал, что да, красивая, но вот этого вот «ух» не чувствовал совсем, даже если и пытался себя заставить почувствовать.

И вот интересно, с Катей будет ли так же, думал Толик, переодеваясь в РБ. И если да, то это у всех так и нормально или это он один такой и ему просто не повезло? Может ну ее, эту библиотеку, и надо собраться да пойти к Кате? Ну не выйдет ничего, так и не выйдет. Но не попробовав же и не узнаешь. Вполне возможно, что именно Катя, а не библиотека, мне нужнее сейчас… Хотя апатия уже поглощала полностью, накрывая с головой. Еще немного, и я устроюсь в ней, как в коконе, и даже перестану искать причины для того, чтобы что-то с этим сделать, вполне отчетливо понимал Толик, как и то, что впору бы уже кричать «помогите», но… Так же не принято, правильно? Кто поймет и чем поможет? Можно подумать, что у них у всех тут такая беззаботная жизнь, что все только и ждут Толика с его тараканами в голове – своих проблем-то мало и жить скучно, надо все сразу бросать и сломя голову скакать искать Толиков смысл, а потом уговаривать: смотри, Толян, ну, может и не твой, но нормальный же смысл, почти новый, бери, чо ты! Привыкнешь, я тебе говорю. Сначала, конечно, чураться его будешь, но потом ничего: стерпится – слюбится. Все так делают, а ты что – особенный?

– Ну и дурак ты, Толик, – ответил на все это Антон, внимательно его выслушав. – Молодец, что ко мне пришел и поделился, но дурак.

– Нормально ты помогаешь, да.

– А как? Слушай, надо сначала признать проблему, а потом ее решать, не так ли?

– Не знаю, я же не доктор!

– А я сейчас тоже говорю как не доктор. Толик, мы же друзья все, да? С какого момента ты начал думать, что это просто пустой звук?

– Да я так и не думал!

– Ну как не думал, если вот только сейчас сам мне рассказал, что думал?

– Я не об этом же совсем! Я о том, что у каждого есть проблемы, у каждого! И у многих они не как у меня, а настоящие, понимаешь, которые жить мешают и которые если не решить, то и вовсе могут привести неизвестно к каким последствиям, а у меня что? Хандра, как у кисейной барышни? Серега вот, например, думает, чем ему дочку кормить, если на следующей неделе опять зарплату не дадут. А я к нему: Серега, братан, тут дело такое, скучно мне жить стало?

– Ну ты Сереге помог?

– Ну помог. Пшенки там дал, консервов каких-то.

– Вот видишь, ты-то хороший, ты помог, а Серега так себе, хмыкнет только да дальше пойдет, верно?

– Ну-у-у… нет…

– А что тогда? В ком тогда дело?

– Выходит, что опять во мне! Как я попрошу у Сереги помощи, если и сам не знаю, как мне помочь и можно ли помочь вообще? Да и, слушай, нужно ли? Может так и надо, может это и есть то, что называют словом «нормально»?

– Ничего здесь нет нормального, не повезло тебе просто. Все живут и не думают об этом, а тебя, видишь, зацепило ненароком. И знаешь что? Будем тебя оттуда вытаскивать, братан. Как хочешь, а на то мы и коллектив, чтоб страдать от того, что ты не мучаешься с нами от тягот и лишений, а вроде как и совсем к ним равнодушен. Для начала, думаю, надо бабу тебе найти. Сначала любовь, эндорфины, регулярный секс, мозоли на руках заживут, потом расставание, депрессия, грусть, печаль и желание повеситься! Нормальные человеческие чувства, обычные, как у всех, а не вот это вот, рыбье, что у тебя! Вот, кстати, Саня говорил – тогда в кабаке тебя какая-то под локоток все держала, очень пуля даже, по его мнению.

– Катя?

– Да ебу я?

– Ну Катя, да, была. Мы же даже с ней того… ну…

– Дискутировали по поводу творчества Кьеркегора?

– Какого Кьеркегора?

– Серена, а ты какого еще знаешь?

– Да я совсем не об этом…

– О, да мы краснеем? Выебали даму, едва успев познакомиться?

– Типа того, да.

– Ну дык и заебись – чем не повод для знакомства? Что мешает?

– Да все, слушай, как-то не складывается, то дела, то… опять дела какие-то, то не до этого!

– В общем, я понял. Причины нет. Значит так, записывай рецепт: сегодня же идешь к ней. Цветов не покупай, можешь поставить ее этим в неловкое положение, вдруг она замужем? А так, если что, скажешь, что ошибся дверью, подъездом и домом. А завтра у нас что? Значит сегодня с ней чаю попьете, поговорите, но долго не сиди, очаровал и сразу беги оттуда, типа по делам. Завтра пауза, скажи, что на вахте. А послезавтра сделаем вид, что у меня дэ-эр, возьмешь ее, я свою предупрежу, позовем еще кого и там, в непринужденной обстановке и поможем тебе ее охмурить. Вполне вариант, кстати. Пффф, а неплохо я, непло-о-охо… И вот с этого и начнем, понял меня?

– Ну… понял…

– Смотри! Я проверю!

– Толика нет тут? – В дверь просунулся вахтенный носа. – А, тут, вижу. Механик тебя обыскался уже весь полностью. Бежи в центральный, а то он еще сюда прискачет!

Точно, должны же были работяги с завода прийти перемычку чинить.

– Так, Анатолий, где ты скрываешься от меня постоянно? – Строгость механика была явно напускной.

– Когда где, сейчас в амбулатории был.

– Заболел?

– Не, так…

– Да я и вижу: голова, руки-ноги на месте, значит – здоров! Посиди-ка тут на пульте, а то народу мало, всех в корму заслал на работы.

Механик тут же потерял к Толику всякий интерес и продолжил писать что-то в журнале. Кроме него, в центральном, сидел и старпом, заполняя какой-то из томов своей документации.

Столько писанины вокруг, подумал Толик, усаживаясь в кресло. Явно в море собираемся, верный признак – тут ошибиться практически невозможно.

Ну да, в общем-то доктор прав, Толик еще и не пошел к Кате, а только собрался, но уже чувствовал, что что-то чувствует. И может это, то, что он чувствует, и ничего совсем не значит. Как у гончей – просто тень от запах прошла у носа. Но уже кажется, что жизнь может и наладиться. Шанс-то есть, так почему бы и нет? А вот ни по чему. Каждый человек же достоин ну если и не счастья, то уж смысла в жизни точно. И Толик, никогда не выделяя себя из ряда себе подобных, уж кем-кем, а каждым точно был всегда. Да, библиотека подождет, куда она денется. Сначала попробую поискать смысла в другом месте. Ладно, может и не смысла, а суррогата его, хотя бы на первое время, но почувствую, что я жив, чего-то хочу, что-то планирую и, главное, помню и ощущаю течение времени вокруг.

– Алло.

– Толик, ты?

– Я. Что хотел, Андрюха?

– Мы тут с компрессором закончили в десятом, надо бы запустить да помолотить, посмотреть, что к чему, что у нас там с ВВД?

– Неровно. Давай я пообъединяю перемычки по очереди и потом свистну вам на запуск, заодно и подобьем.

– Давай. Жду.

– Семен Степанович, объявите переключения в системе ВВД…

Вот что в конечном итоге важно, да. Ощущать, как течет жизнь, потому что когда-то она истечет, и в конце судорожно вспоминать начнешь, а вспомнить-то будет и нечего. Родился, в школу пошел, учился, работал, работал – умер. А жил когда? Ну в детстве, а потом? Толик привычно щелкал кнопками на пульте, готовясь объединить систему воздуха с давлением четыреста килограмм на квадратный сантиметр.

– …нахуй!

Толик не понял, когда и как, но за спиной у него торчал старпом и, откинув крышечку, жал кнопку «аварийное закрытие арматуры», а механик что-то орал в его сторону.

– Ты, блядь, глаза-то разуй! Где ты, сука, вообще, в каком космосе?

– Да что?

– Да, нахуй, на пульт свой посмотри, чтокало!

А на пульте висела табличка «Запрещены переключения в системе ВВД! Работают люди!». Прям красными большими буквами, и не заметить ее можно было только с закрытыми глазами. И Толик сообразил, что да, он же потому здесь и сидит, что пришли рабочие и перебирают перемычку в корме, которая в последнее время взяла моду помаленьку подтравливать. В базе это, допустим, мало кому мешало, а вот в море стало бы проблемой. И перемычка у них там сейчас разобрана, и группа баллонов стравлена, а он бы сейчас аккуратненько всех, кто был в корме, через дыры размазал бы ровным слоем до самого центрального.

– Там же полдивизиона! Рабочие с завода!!! Ты щас что, одним ударом! Блядь! Толик!

У Толика мелко задрожали пальцы и выступил пот на спине – футболка прилипла к лопаткам. Надо было что-то говорить, но слов не было совсем, только сухой язык царапал нёбо.

– Ты очнись, вернись к нам обратно! – Механик не мог успокоиться, и кто бы его мог в этом обвинить. – Ты чем занят вообще в голове своей чугунной?

Механик плюхнулся в кресло и шумно выдохнул.

– А на тоненького прошли, да? – хихикнул старпом. – Я могу уже кнопку отпускать?

– Да она разового действия, ее держать не надо. Не то что на тоненького, я вам скажу, а на узенького. Су-у-ука-а-а-а… аж волосы на жопе поседели, я чувствую прямо. Вон, смотри, как руки колотит.

– А я чот не успел испугаться. – Старпом отпустил кнопку, закрыл крышечку, но от Толика не отходил. – Я даже не понимаю, как я у этой кнопки оказался. Смешно, да?

Но никто не засмеялся. Страх, которым так ощутимо пахло минуту назад, развеивался, и на смену ему воздух заполняла неловкость.

– Толик, чо ты полез-то туда вообще к этим перемычкам? Чего не сиделось спокойно?

– Семен Степанович, я задумался просто, простите, мне Андрей позвонил, им компрессор пустить надо, я и подумал, что объединим систему, заодно… и… вот…

– «Простите». Ага. Именно это самое важное сейчас, чтоб я тебя простил, да. Позвони ему, пусть пускают на свою перемычку, а ты за давлением следи. Сможешь?

– Семен Степанович…

– Что, нахуй, Семен Степанович?

– Этого больше не повторится.

– Ну охуеть ты плещешь сожалениями! Аж до слез.

– Семен Степанович…

– Все, Толик, не трогай меня, звони и следи за давлением.

– И руки держи так, чтобы я их видел, – добавил старпом.

А вот когда снег под ногами скрипит, это же снежинки ломаются, думал Толик, они маленькие, и если сломать одну, то не слышно, но под ногами-то их много, не одна сотня, а, может, и тысяча, вот и резонанс тебе. И никому их не жалко, хотя они красивые. И как это я сейчас чуть не угробил людей, вспомнил Толик, и красота снежинок, хрупкость их и недолгая жизнь сразу вернулись на свое место – несущественных вещей, о которых если не думать, то их как бы и нет. И человек, выходит, такой же хрупкий, как эта снежинка: вот живет он своей жизнью, с утра встал, побрился, жену с детишками поцеловал, кофе выпил и на работу, а на работе долбоеб какой-то не ту кнопку нажал потому, что слишком занят собой и таблички полметра на метр не замечает, и все – нет тебя, и даже хрусту, с которым ты сломаешься, никто не порадуется. Ты же не такой чудесный, как снежинка.

Язык скреб сухое нёбо, как наждак, но просить у механика сбегать за чаем было бы не то что нелепо, а настолько бездушно, что Толик решил перетерпеть молча. Главное тут – не представлять, что было бы, если бы он успел, от этого снова начинали дрожать пальцы и по спине тек холодок.

И вот да, люди же – они тоже вначале как снежинки, а потом грубеют, отращивают себе броню, шипы, невосприимчивость к мелочам, и руки у них не дрожат от того, что их девушка бросила. А именно это сейчас Толик и вспоминал, как они с Леной первый раз расстались навсегда, в аккурат перед той историей с проституткой, и тогда, вот ровно как и сейчас, Толик чувствовал, как плохо ему и как нервы вибрируют в голове и звенят, и сухость во рту, и дрожь в пальцах. Второй раз уже было проще, третий и вовсе прошел почти незаметно. И вот, давеча, окончательный – волновал всего несколько минут и грусть какую-то оставил, а вот тревожности уже не было, как и адреналина. Прошло и прошло. А может и не прошло еще даже, судя по прошлым разам.

И плохо это или хорошо? Нет, сейчас-то мне точно плохо, но вот вообще, когда ты грубеешь душой так, что только едва не убив десяток человек, можешь ощутить то, для чего в детстве достаточно было лая соседской собаки или вырвавшейся из рук веревочки от саночек с младшей сестрой? Наверное, плохо. Но с другой стороны, как бы дожил до таких лет, если бы от каждой мелочи впадал в панику?

– Пошли. Покурим, – позвал Толика механик.

– На мостике? – удивился старпом.

– Да что вы, как можно? Вы тут пока побудете за старшего же, да?

– Да я и так старший, командира же нет. А, это вы у меня так разрешения спрашиваете? Побуду, да, идите.

– И я сейчас замполита к вам пришлю, – добавил вслед, когда они уже поднимались по трапику у штурманской рубки и механик сказал «ага», а Толик не понял, зачем им замполит на перекуре, если он и не курит.

– Чаю будешь? – Механик уселся на мостике и вытащил из рукава термос.

– Хотелось бы. – Толик понюхал протянутую чашку. – Чабрец?

– «Арарат». Ну и чабрец тоже, чтоб запах «Арарата» не доминировал.

Толик отхлебнул.

– Вкусно. И послевкусие «Арарата», да.

– Ну, допивай да мне чашку верни. Тоже, знаешь, во рту пересохло.

Закурили. Сидели молча и кутались в воротники курток. Мороз спадать не собирался, и верхний вахтенный на пирсе не торчал в будке, а ходил туда-сюда, притопывая валенками.

– О, чую чайный дух! – На мостик вылез зам и уселся напротив механика. – Чабрец явно, – понюхал он воздух возле Толика, – ну и не спирт, нет, пожалуй, что коньяк!

– А тебя не проведешь! – хмыкнул механик.

– Так столько лет с вами тут… И хотел бы провестись иной раз, но нет, блядь, не с нашим уже сроком службы.

– Ну давай, – механик обернулся к Толику, – рассказывай, а мы послушаем. Стесняться тут некого, сам видишь, только мама твоя военная и я.

– Да нечего и рассказывать-то…

– Опустим вступление, в котором ты стесняешься и отнекиваешься. Что происходит у тебя? Все же видят, кто смотрит.

– Если бы что-то происходило, – вздохнул Толик, – было бы проще, а так… Ничего не происходит и вроде бы и не будет уже никогда происходить, так кажется.

– Слушайте, а мороз-то на улице, да? – Зам поежился. – Бррррр. И зима-то не началась еще, а уже так давит. И каждый год такая вакханалия происходит: только вроде лето началось, и ты думаешь: ну уж в этом-то году я с пользой, эх! И в сопки гулять, природу эту, мать ее, чахоточную осматривать, грибов, ягод запасу. Купаться. Купаться буду в озерах каждый день. И вот только ты это запланировал, а уже опять… катит в глаза. Замечали? Ну так же?

– Точно так, – согласился Толик. – Но не из-за этого ведь только?

– Конечно, нет. Просто не повезло вам, вот в чем дело.

– Кому это «вам»? – не понял механик.

– Да я про них, молодых, я не про нас. С нами-то что, все понятно. Мы-то что, в махровых мечтах о коммунизме воспитаны, партией взрощены, идеологией вскормлены. И о чем нам думать, о завтра? Так все у нас завтра понятно было. Нравилось, не нравилось, но понятно, а у них? От страны осталось не пойми что, и я не про территории, а про все: прошлое вроде как позорное, настоящее – нищее и убогое. А в будущем что?

– Что?

– А вот это вот самое «что» и больше ничего. Вот ты, Анатолий, что здесь делаешь?

– Служу.

– Это понятно, но ты служишь за что? За идею?

– Так… за какую идею?

– За деньги?

– Смешно.

– А за что тогда?

– А я и не знаю. Я, по сути, наверное, и не служу даже, а просто работу свою работаю. Меня же научили и, не знаю, смешно, но она мне нравится. Коллектив, друзья. Я на своем месте себя здесь чувствую… Чувствовал…

– А потом?

– Не думал. Что-то, да будет и потом.

– Но надеешься же на лучшее?

– Да, хотелось бы.

– А веришь?

– Во что?

– В то, на что надеешься?

– Пожалуй, что нет.

– Вот. Оттого оно все так и происходит у тебя. Все забрали у вас, а взамен ничего и не предлагают. Даже надежды. Плюс еще, видишь, и как-то на личном фронте у тебя не клеется, да?

– Да, но… не думаю, что это так уж важно.

– Это в нашем возрасте уже не так уж и важно, – буркнул механик, – а в твоем очень даже и важно.

– Поддерживаю, – согласился зам, – оно кажется так, что не важно. Знаешь, когда есть о ком заботиться… Ну ладно, хорошо, нести ответственность – оно тоже держит в тонусе, поверь.

– Да я верю, верю, но как тут… из снега же себе не вылепишь…

– У моей жены знакомая есть. Разведена. Ну чуть старше тебя, да, но… Дама очень даже приличная, я в смысле наружности… Нет, ну и внутренности тоже хороши. Я про богатый внутренний мир. – Механик жестом остановил зама. – Хочешь познакомлю?

– Это вы так все говорите, потому что больше тут ничего и не придумаешь, верно?

– А кто все?

– Ну вот вы с замом, доктор…

– Не зря, значит, и говорим. Ну а доктор что – предложил кого?

– Да у меня есть.

– …?

– Ну, вроде как есть, надо только сходить да познакомиться толком, да все некогда.

– Ну вот сегодня и иди! А завтра мы с тебя спросим. Да, мех?

– Да, зам. И это…Толик… Зам, давай ты.

– Подойди и поговори, если что, Толик. Мы же не на партсобрании, мы же все тут в одной лодке…

– В прямом смысле этого слова, – поддержал механик.

– …и мы, конечно, не семья, чего уж тут, но мы же товарищи твои. Вот мы – старшие, у нас опыт, знаешь…

– Ум! – добавил механик.

– …мы же вот, между нами только, ты, главное, в себя не уходи, там очень легко заблудиться.

– Ну вы скоро там? – зашипела связь голосом старпома. – Я уже вспотел тут один управлять крейсером и хочу поссать сходить. Давайте уже как-то, я не знаю! Или что, мне еще потерпеть?

– Идем! – крикнул в ответ механик. – В шестнадцать чтоб на борту тебя я не наблюдал, Толик, понято?

– Понято.

К Кате Толик решил идти прямо в форме, не переодеваясь. Надел только носки посвежее и помазал шею одеколоном. Потом подумал, что одеколон выветрится за время пути и пахнуть от него будет все тем же железом, и положил флакон в карман, с целью освежить запах в подъезде. Потом подумал еще, критически оглядел себя в зеркале и одолжил у начхима белое кашне. Что, если подумать, было смешно: будто так он не очень, а в белом кашне вполне себе.

В подъезде у Кати Толик почувствовал робость, и это его удивило, но удивило приятно: он-то думал, что не шел до сих пор к Кате оттого, что черствый сухарь, а оказалось, что просто робел. В подъезде было тихо и холодно и не как во всех остальных, а будто кто-то выстудил его, то ли проветривая, то ли просто забыв закрыть дверь. Пахло чем-то посторонним, но чем – непонятно. А потом Толик облил себя одеколоном, и стало пахнуть им. Ну вот она, дверь. Толик захотел было глубоко вдохнуть, но потом вспомнил, что это вредный совет, от которого мозг, наоборот, впадает в панику – хорошо же, что не все лекции проспал по психологии. Не давая себе времени одуматься, испугаться и убежать, нажал на кнопку звонка и разочаровался – тишина. Нажал еще раз. Тишина. Дверь была обита дерматином, и Толик поискал на ней место, куда можно постучать. Постучал в ручку, постучал в замок, а потом и в косяк. Эхо в квартире было слышно хорошо, а вот кроме него царила абсолютная тишина.

Толик расстроился, хотя, уговаривал он себя, поводов не было – еще же рано и, может, с работы не пришла или просто в магазин вышла, на рынок. Да мало ли куда – к подруге в гости. Хотел оставить записку, но долго не мог расписать ручку, а потом не придумал, что на ней написать. «Это Толик из ресторана»? «Это Толик, с которым ты в подъезде, ну помнишь того»? Одно другого нелепее. Ладно, зайду позже.

А может, сообразил он, уже выходя на улицу, может она и вообще в отпуск уехала и вернется не скоро. А может быть, и совсем не вернется, и вот какой же я дурак, что не пошел сразу, на следующий же день, ведь хотел же! И вот что тогда? Толик не думал, что это возможно, но впереди стало еще больше вакуума, чем было. И оказывается, не осознавая этого вполне, он уже вписал Катю в свою жизнь и сильно на нее надеялся. Не спросив, правда, еще у нее самой, вправе ли он это делать. Но надежды – они же как алхимический эфир: ни пользы, ни вреда никому не наносят, но и приходить им или нет, ни у кого не спрашивают, и спорный вопрос, существуют ли вообще.

Тогда точно в библиотеку. А к Кате буду ходить каждый день после службы и поздно вечером и буду верить в то, что мне повезет.

Так рассуждал Толик, выходя на улицу Ленинского Комсомола и направляясь к библиотеке, когда неожиданно вдалеке, уже за площадью, увидел хвост похоронной процессии и на секунду даже замер: похоронные процессии здесь были редкими. Люди жили здесь и терпели, пока были молодыми, а умирать предпочитали уезжать туда, где не так холодно будет лежать в земле и мягче ее выкапывать.

Процессия, судя по всему, была совсем небольшой, но кого хоронили, было не понять. Единственное, о чем можно было судить по отсутствию оркестра, – это был человек гражданский. Может быть, думал Толик, ему просто некуда было отсюда уехать. Он попал в западню, как и я, с той только разницей, что у меня еще шансы есть, а у него уже все закончились: может в связи со старостью или болезнью. И он, человек этот, наверняка уже старик, лет под пятьдесят, опустил руки, перестал бороться, и все, погас, истаял и хрустнул, как снежинка под чьей-то ногой. Но грустнее Толику не стало, потому как казалось ему сейчас, что со смертью и проблемы все заканчиваются и смысл жизни искать не надо и мучиться от своей неустроенности тоже не обязательно.

Библиотека опять оказалась закрытой. Странно, Толик посмотрел на часы и сверился с расписанием. Еще полчаса рабочего времени и никаких объявлений о переучете, приемке товара, санитарном дне или что там еще бывает в этих библиотеках. Но она точно не закрыта окончательно, Толик опять посмотрел в окна: книги на столе лежали по-другому, чем в прошлый раз, и не было графина с водой на подоконнике, то есть жилая библиотека, рабочая. Фу, ну и воняет от меня одеколоном – даже хорошо, что сегодня Кати не оказалось дома.

Сегодня просто не мой день. Так решил Толик, зайдя по дороге домой на рынок купить себе что-нибудь поесть, может быть даже праздничного – хвост копченой скумбрии, например, или пельменей. Что за праздник, Толик толком не придумал, но решил для себя, что раз он уже сделал первые шаги к своей новой прекрасной жизни, то пусть это и будет праздником. Опять же вот тебе и плюс к жизни одному – не надо искать поводов, чтоб купить себе копченой скумбрии. Захотел и купил. Наверняка же есть и еще плюсы, они только не шли сейчас Толику в голову. Но если на досуге подумать, то не считая тех, что связаны с ленью и некоторым свинством в быту, по-любому можно найти и пяток нормальных. Общечеловеческих.

Крытый рынок построили совсем недавно, и снаружи он был новеньким, гладким и блестящим (хоть и обычным ангаром), но внутри уже насквозь пропах той самой смесью запахов маленького продуктового рынка, которой пахнет любой рыночек, где в одном ряду продают друг за другом рыбу, копченую рыбу, сушеную рыбу и рыбу вяленую, мясо – разное, фрукты, овощи, маринованные овощи, квашеные овощи, соленые овощи, сладости, чаи и кофе, сигареты, а потом еще и какую-то одежду (в приличное общество не наденешь, но по дому ходить вполне годится) и цветы. Зато тут можно уютно чувствовать себя, даже если ты совсем недавно умылся одеколоном, отметил про себя Толик.

Народу на рынке было порядком, как и всегда по вечерам. Не то чтобы тут был большой выбор мест, в которые можно было бы сходить за едой, и Толик, привычно маневрируя так, чтобы не толкать женщин и детей, прошелся по кругу, рассматривая прилавки. Ну нет, вот этой вот скумбрии с тусклыми глазами не хотелось. Капуста квашеная выглядело хорошо, и казалось, что вкусно хрустела даже от взгляда. Но не на сухую же ее употреблять, а водки не хотелось тоже, как и скумбрии. Может еще чего захочется – и Толик пошел на второй круг, но все это изобилие, кое-где даже свисавшее с прилавков, не возбуждало абсолютно никаких желаний, кроме чахоточных «ну вот это можно было бы, но не так хочется, как оно стоит». Ну тогда что? Пельмени – принял волевое решение Толик и увидел Катю.

Увидел и сразу вспомнил их разговор о том, что, конечно же, они раньше встречались потому, что невозможно прожить в таком месте несколько лет и не встретиться с каждым по одному хотя бы разу. Можно просто встретиться и не придать этому значения или не запомнить. Ведь сколько их таких, мимолетных, встреч в жизни. Разве можно все их помнить или хранить в памяти, а потом в нужный момент достать и воскликнуть: точно, тысяча девятьсот девяносто седьмой! Витебский вокзал! У ларька с шаурмой!

Катя спиной к нему шла к выходу, но это точно была она – вот эту именно дубленку он и держал у нее на спине и сапоги, да – черные высокие сапоги.

– Э, погоди! Пельмени-то забыл свои!

Толик выскочил на улицу, едва не споткнувшись о санки, обежал их, но поскользнулся и рухнул в сугроб. Ребенок в санках засмеялся, Толик подмигнул ему, скорчил дурацкую рожу и оглянулся. Кати нигде не было, а может и была, да ушла за эти два подслеповатых фонаря, которые отчаялись уже разогнать бесконечную тьму полярной ночи и светили просто себе под ноги с обоих сторон от рынка. А дальше, в темноте, фигуры двигались, перемешивались, то пропадали, то появлялись, но разве что мужчину от женщины и можно было отличить.

Толик отряхнулся и сказал себе, что спешить уже некуда. Раз она тут, то никуда от него уже и не денется, и вопрос оставался только в том, сколько нужно будет еще подождать до их встречи – несколько минут или пару дней. Но если что и умеют подводники делать лучше всех в мире, так это ждать. А Толик же не со вчера на подводной лодке служил и искусство это освоил пусть и не в первую очередь, но зато основательно и навсегда.

Толик каким-то чудом вспомнил про пельмени, вернулся за ними и не сразу смог решить, куда же ему сначала – к Кате или отнести пельмени домой. А впрочем, решил он, пойду к Кате с пельменями, что она, не человек, что ли, и пельменей не любит? Вот и праздник будет полноценнее: и Катя и пельмени. Может даже и… но нет, пожалуй, – это лишнее. Все-таки тогда в подъезде это была случайность, а сейчас надо как-то обстоятельнее, что ли, издалека все сделать и правильно. Чтоб было потом что детям рассказывать.

В Катином подъезде стало теплее, появились какие-то звуки за дверями чужих квартир и пустота уже так не звенела, но вот за нужной дверью опять была тишина и звонок снова не звонил и на стук никто не откликался. Толик еще немного постоял у подъезда, но замерз окончательно и решил сходить домой поужинать, а потом вернуться. Может она, например, к подруге пошла, думал Толик. Или к знакомым по какому-то делу. Или в ресторан, нормального мужика себе присмотреть, шепнул другой голосок в голове, но Толик его немедленно отверг: какая же женщина пойдет в ресторан сразу после рынка? Разве что безумная, а Катя, хоть и знал он ее всего ничего, на расстоянии буквально одного полового акта, безумием не пахла совсем. Напротив, производила впечатление вполне разумного, скучного и предсказуемого человека, что в данном случае было плюсом. При этом еще красивого и сексуально привлекательного, но это как раз решающей роли сейчас не играло абсолютно.

Только входя в свою квартиру, он вспомнил, что у него нет электричества и он даже забыл расспросить на корабле, куда в таких случаях надо бежать. Старенький холодильник еще сохранил немного льда в морозилке, но вода уже выступала на нем и понятно было, что долго этому льду не продержаться. Вот оно, преимущество квартир с газом, рассуждал Толик и не сразу понял, что вслух, – даже если и нет электричества, то всегда можно себе приготовить поесть, а вот ему теперь хоть костер разводи. Пельмени он положил в пакет и вывесил их в форточку и подумал о том, что там они могут теперь храниться хоть до мая. С антресолей достал аварийный фонарик от спасательного жилета, засыпал в банку соли и бросил туда аккумулятор. Фонарик с готовностью засветился, но желтым тусклым светом своим едва освещал самого себя и банки, на стенке которой висел. И как они нас по этим фонарикам в море искать собираются, недоумевал Толик.

Надо было убить какое-то время и желательно бы поесть перед еще одной попыткой сходить к Кате. Но просто сказать, да не так просто сделать. Конечно всегда можно было пойти к доктору Саше, но он не понял бы просто пельменей, а выпившему идти к Кате и начинать отношения с таких позиций не хотелось категорически. Ну что вот она о нем подумает, если он придет к ней такой, бесспорно, красивый, но с перегаром? Она же не из колыбели сюда попала и опыт отношений (Толик верил, что отрицательный) у нее имелся. И как она отнесется к Толику, который (опять же, Толик допускал) силен в сексе на лестнице в подъезде, но абсолютно непонятно насколько готов к жизни настоящей, возможно и с сексом, конечно, и не только на лестничной клетке. Ну сколько вот можно ебаться и не выносить мусора, или не выказывать каких-то иных, необходимых в ежедневном быту, навыков? Ну, сколько-то и можно, но не в их же пожилом возрасте!

Хоть бы чая попить, смирился с голодовкой сегодняшним вечером Толик и пошел к соседу сверху, так как только одного его он более-менее и знал из всего своего подъезда и то единственно потому, что инициатором этого знания был безрукий сосед сверху. Безрукий по сравнению с Толиком, потому что Толик, при критической оценке себя, особенно полезным в быту считать себя отказывался.

– Спаситель наш, оспаде, за какие заслуги почтил личным визитом? – Жена соседа, в халате, довольно сексуальном на взгляд холостого Толика, вроде бы даже и не притворялась, что рада его визиту.

– Привет. – Толик деликатно не обратил внимания на подчеркнутую почтительность в свой адрес. – Я дико извиняюсь с порога, но у меня нет электричества в квартире и стакан кипятку бы, чаем кишки прополоскать. Если это вас не сильно затруднит.

– О чем вы, прекрасный спаситель нас от говна? Заходите и прямо в ботинках!

– Но я без ботинок.

– Ну тогда без ботинок, или сходите и наденьте их. Но я же знаю, что это не мой криворукий отец моих детей унитаз нам починил, чай, оспаде, да штож так мелко-то? Пока мой на вахте, можно было бы и третьего нам состругать, за тех двух, что уже есть и твоими стараниями в говне не потопли! Заходи! Сейчас я, быстро!

Толик с пустой кружкой прошел на кухню – ну а куда еще, если в комнате идет «Король Лев» и детям наказывают не баловаться, потому что, видите, дядя снизу пришел, и если будете баловаться, то он вас заберет к себе насовсем? Можно, конечно, зайти и сказать правду, что дядя вас и не собирается забирать, хоть вы тут на голове стойте и квартиру вверх дном каждый день переворачивайте. Потому что дядя не такой уж и дурак, как кажется, и чужих детей на шею вешать не горит желанием. Разве что у них мама Моника Белуччи… И то подумал бы еще. И к тому же «Короля Льва» он этого уже видел и чем там все кончится знает.

– Так, – хозяйка прибежала на кухню и вроде бы спрашивала, а вроде бы и не совсем (впрочем, в этом не разобраться – так умеют только женщины), – борщ, картошка вареная, но могу сделать пюре и окорочка?

– Слушай, да не стоит, мне чаю бы просто.

– Чаю-то само собой, но к чаю-то чего? Ладно, я поняла, стесняешься. Давай борщика, а потом разберемся?

– Ну… можно…

– А то! Еще бы и нельзя! Сметана? Майонез?

– ?..

– В борщ.

– Сметана.

– Как скажете. Вот. Перец-соль вон стоят. Если мало, добавляй по вкусу. А чего ты сразу не сказал, что у тебя с электричеством проблемы? У меня же они в соседнем подъезде сидят, алкаши эти тусклые. И завтра я их пну и они все тебе как в лучших домах! Сказал бы сразу, так уже бы все бы было! Нет, совсем мне не жалко этого борща, тем более, что дети его не едят, а ест только этот, дружок твой. А будет он есть или нет после двух от него детей, меня, знаешь ли, только с виду колышет, а так-то и не то чтобы очень. Слушай, а ты один же живешь, да? А чего так? А почему так? А отчего так? У меня подруга просто, ты не подумай, что я тебе сватаю, но баба – огонь! Ну не в том смысле, а в том, что в руках у нее все горит и не страшная к тому же. Что, согласись, в наше время редкость. Это не то, что моему со мной повезло, сейчас бабы знаешь какие? Ну вот. А подруга моя – я тебе говорю! Откуда у тебя есть, что ты врешь, я бы слышала, а у тебя снизу тишина только да порно по видику иногда. Что я, глухая, по-твоему? Библиотека? Отчего не знать, знаю, работает, конечно, мы там книжки детям своим берем. Нет, сегодня чего не работала, не знаю. Но слушай, все живые люди, ну мало ли – сходи завтра и все будет. Да, за электриков не волнуйся, я тебе добром за добро и завтра все у тебя будет гореть, что не сгорит до того, как ты придешь. Потому что знаешь, мало ли, специалисты там те еще! Как мой примерно, только мой не пьет столько, потому как – я. А так бы да, куда бы он… В жопу, а не в штаб флотилии! Один окорочок? Два? Да не мнись, жалко, что ли… Я противень все равно, чтоб каждый день не возиться, и минус один или минус два на погоду мне абсолютно не повлияют. Потолочь тебе картошку или так будешь? Нет, я же не знаю, я бы всегда за пюре, но мой вот, капризуля, только целиковую и ест, маслицем подсолнечным поливая. А мне что, надо же мужику какие-то капризы позволять, я и это. Добавочки? Точно? Давай чаю тогда, а то что ты, за чаем пришел, а чая-то и не попьешь? Спасибо тебе, слушай, унитаз первый раз с тех пор, как мы въехали! Ты это, если что, ну с твоей вот этой бабой не выйдет, так ты про подругу мою, да. Я тебе говорю: сиськи – во! Жопа – во! Нет, не в смысле, что большая, а в смысле, что такая, знаешь… Я вот баба и то вдула бы, если бы было чем! Понимаешь? Да? Ну давай, спокойной ночи тебе и спасибо еще раз!

Бля, так вот откуда этот шум все время, который я раньше принимал за звуки фановой системы или сквозняки, думал Толик, спускаясь к себе. Это же она у него вообще никогда не молчит. То-то он за всю бригаду свою вахты несет. Я бы ее тоже долго выдерживать не смог. Но готовит как демон она, конечно, чуть язык не проглотил, и дома так хорошо, уют какой-то, и прямо не то что в обстановке, а вообще – заходишь и сразу чувствуешь его, уют этот и обстановку хорошей такой, крепкой семьи. Но говорит она, конечно, да… Вот ее бы и таких, как она, замполитами на фронт брать – вусмерть же любого врага заговорит, и бойцы в атаку бежать будут не то что по необходимости, а с удовольствием прямо и «ура» кричать от того, что вокруг тихо, только пули уютно свистят да снаряды рвутся.

Толик неожиданно словил себя на том, что он улыбается и почти так, как раньше, а не заставляя себя и проверяя, так ли выходит, как должно быть. Нет, ну а что удивительного – с Катей (он уже так решил) все у него получится. Оказалось, что друзья его и даже, неожиданно, старшие товарищи замечают, переживают и собираются помочь. Значит, не все еще потеряно. Вернее, даже если и потеряно, то найдется или организуется что-то новое, что заменит то, что было раньше, и уберет то, что есть сейчас. А это же хорошо. Так что да, вполне себе можно и улыбаться.

Толик порылся на антресоли, нашел банку вяленых лещей и несколько плиток шоколада. Выложил их на стол. Не сейчас, а завтра занесу соседке, просто потому, что она хорошая, добрая и молодец. А если еще и договорится мне с электричеством, то тогда и банку икры добавлю, спрошу завтра у интенданта. И нет, даже если и не договорится, то все равно занесу и икру, а то она ко мне со всей душой, а я тут смеюсь над ней, что она болтает без умолку, а мог бы подумать, что эта палка и с другого конца тянется: муж все время на вахтах, на работе одни и те же лица, и с кем ей поговорить из взрослых, а тут я зашел.

От сытости и темноты в квартире потянуло в сон, но Толик не поддался на эту уловку и пошел еще раз проверить, появилась ли дома Катя. Обошел ее дом вокруг. Света в окнах не было. Но мало ли, тем более, что уже и пришел, поднялся и послушал тишину за ее дверью. Подумал, что вот будет нелепо выглядеть, если кто-то выйдет сейчас из соседней квартиры, а тут он стоит и ухом к двери прижимается. Постучал еще, постоял немного и пошел домой. Была мысль зайти в ресторан и поискать ее там, но там, вполне вероятно, оказались бы знакомые и надо было бы придумывать причину, по которой он не может остаться и накатить с друзьями по маленькой. Ну не хотелось накатывать совсем, а не все компании принимают такой отказ, что просто «не хочу», и начнется: да ты больной, что ли, или видеть нас не рад, а то, может, и брезгуешь, а чего тогда вообще в ресторан пришел?

Завтра. Завтра никуда не денется и наступит на меня все равно – вот что решил Толик. И с чувством облегчения от того, что он берет, наконец, себя в руки, улегся спать.

– Ну что? – Механик подошел к Толику еще до утреннего построения. – Сходил к бабе своей?

– Сходил, но дома не застал.

– И… тогда?

– Сходил еще раз, а потом еще раз и решил, что схожу сегодня.

К ним подошли доктора.

– На чем вы остановились? – спросил Антон у механика.

– Уже перешли к унижению Толика за нерешительность? – уточнил Саша.

– Как раз собирался, коллеги! Прошу. Присоединяйтесь.

– А ничего, что я тут тоже стою?

– Стой, стой, Толик. И какую он назвал причину?

– Которую после третьего класса средней школы даже на смех не поднимают. Ее не было дома.

– Да, слушайте, ну ее правда не было дома, я ее на рынке видел, но догнать не успел.

– Это потому, что в этот раз она была трезвой?

– Нет, просто ночь и скользко и… вот.

– Я же вам говорю, – механик пожал плечами, – давайте ему что-то подсыпать в еду уже, ну правда. А это она хоть была?

– Ну худенькая, волосы черные, кудрявенькая. Носик остренький и губы.

– Глаза?

– Да, тоже были.

– Все сходится, – подтвердил Саша, – по описанию похоже, что она.

– Один шанс еще дадим ему?

– Хм. И даже не проконтролируем?

– Потерпим денек, да.

– Согласен.

– Согласен.

– Коллеги.

– Да ну вас.

День тянулся муторно и спотыкался на каждой минуте. Толик маялся, хотя, рассуждал он, должен был бы радоваться, потому что не того ли он именно и хотел, чтоб жизнь его не бежала мимо скорым поездом с одной только конечной остановкой. Да, именно того, поэтому нечего изнывать от исполненного желания. Просто хотелось уже скорее увидеть Катю, а потом оно уже само и наладится как-то. Толик не понимал, по какой причине эта уверенность поселилась в нем и жила, продолжая расти, но не сомневался – для него сомнения сейчас встали бы в слишком большую цену.

Только бы мелочь какая-то все не испортила, вспомнил Толик о том, как они первый раз поругались с Леной. Вернее не поругались даже, а он начиная с какого-то момента будто ударился в стену и постепенно начал холодеть в своих чувствах, все больше заменяя любовь на то, что хорошо регулярно заниматься сексом и показывать друзьям красивую девушку. И причина эта на первый взгляд была пустяковой, казалась такой мелкой, что никому почти о ней Толик никогда и не рассказывал, заменяя на стандартную фразу «не сошлись характерами».

Бежали они тогда с Леной в кино и ужасно опаздывали и перед самыми уже ступеньками кинотеатра наткнулись на бабушку. Бабушка стояла, опершись на самодельную клюку, жалобно смотрела по сторонам, и Толик, поймав ее взгляд, не мог не спросить, что случилось и надо ли чем-то помочь.

– Старость, – ответила бабушка, – вот что случилось. Не могли бы вы помочь мне дойти до остановки, а то мне с сумкой тяжело. Пожалуйста.

Сумка стояла у ног, выцветшая, с потрепанными ручками, и из сумки торчал сверху батон и горлышко бутылки с молоком, а изнутри выпирали ребра консервных банок и что-то еще.

– Да, конечно, – согласился Толик, но Лена неожиданно дернула его за рукав.

– Нет, мы не можем, мы опаздываем. Что ты придумываешь, Толик?

– Да остановка же – вот она, тут пять минут на все пойдет времени, ну десять.

– А сеанс уже начинается. Извините, бабушка, вы не могли бы кого-то другого попросить?

– Да, детки, могла бы.

И ответила бабушка таким обыденным тоном: ни обиды в нем не было, ни презрения, и именно этот спокойный тон, а еще новое белье, которое Лена обещала показать позже, подтолкнули Толика от бабушки в сторону кино.

Потом, пока они что-то толкались в фойе, пробирались на свои места в уже полутемном зале, Толик сомневался, что поступил правильно. А когда Лена прижалась к нему коленкой и взяла за руку, ему стало стыдно. И отчего бы – никто же не видел и не узнает, да и плохого он ничего не сделал, а просто не сделал хорошего, а считается ли это одним и тем же? Но когда стыдно, дело ведь всегда не в том, знает ли кто-то, а в том, что об этом знаешь ты.

Толик забрал свою руку (как потом оказалось, бесцеремонно и грубо) у Лены и пробормотав что-то типа «я сейчас вернусь», спотыкаясь о коленки сидящих, поминутно извиняясь, выскочил из зала, выбежал из кинотеатра и побежал к бабушке. Но бабушки на месте не было, Толик растерялся, хотя было бы наивно предполагать, что во всем городе Севастополе один хороший человек и этот человек – он. Пробежался до остановки, заглянул за ларьки, но бабушки нигде не было. Логично было предположить, что кто-то ей уже помог или, отчаявшись натыкаться на толиков, она как-то доползла сама и уехала, но в эту логику никак было не уложить желания исправить свой досадный промах.

Толик покурил и чего-то подождал, послонялся немного у ступеней. Он понимал, что ждать нечего, идти в кино ему уже не хотелось, но пришлось, потому что иначе обиделась бы Лена.

– Ты где был? – зашептала ему она, едва он уселся.

– В туалет ходил, – соврал Толик и не понял, зачем соврал, и Лена поняла тоже, что он врет, и обиделась.

О чем там был фильм, Толик не вспомнил бы ни за что, хотя он его смотрел и делал это усердно – надо было не замечать, как на него периодически поглядывает Лена. И коленка ее, и ее рука в его руке казались ему неуместными, и новое ее белье, которое Лена надела бы лишь для того, чтоб он его немедленно снял, уже не волновало почти совсем. И конечно, Лена это чувствовала тоже. Как ни старался он поглаживать ее руку, но оба знали, что делает он это не оттого, что ему хочется и доставляет удовольствие, а оттого, что думает, что этого хочется ей. А не хотелось обоим, но никому в голову не пришла мысль об этом просто сказать; обидевшись друг на друга, оба боялись незаслуженно обидеть другого.

После сеанса Толик провожал Лену домой, и они говорили, но лучше бы молчали, настолько пусты, до звонкости, их разговоры.

– Ну, как тебе фильм?

– Хороший. А тебе?

– Да, неплохой.

– Актеры хорошие.

– Да. Старались. Вот этого только момента я не поняла…

А что ответить, если ты этого момента и не запомнил?

– Зайдешь?

А как не зайти, если уже заранее договорились и ждали того, что будет после кино. Хотя на хрен бы сдалось это кино – чего сразу было не заняться сексом?

– Да, только ненадолго, а то мне к вечерней поверке надо бы успеть.

Можно было еще сказать, что плохо себя чувствую, но это прозвучало бы еще нелепее.

– Чаю?

– Да.

– Может, поужинаешь?

– Нет, спасибо, я сыт.

И никому дальше не хватило смелости прекратить все – не совсем, но вот на сегодня и было потом это белье, безусловно красивое на безусловно красивой Лене, и оба они возбудились физически, в чем мало чего чудесного в возрасте немногим за двадцать. Но вот морально остались сухими оба и оба это чувствовали, хотя старательно делали вид, что все так хорошо, что лучше и не бывало.

– Проводить тебя? – спросила Лена, одеваясь.

– Мне же потом придется провожать тебя обратно, и я опоздаю. Давай в следующий раз.

– Давай, – с готовностью согласилась Лена, и формула эта «давай в следующий раз» возникла у них тогда впервые, возвращаясь впоследствии не раз и не два и удлиняя постепенно паузы между теми моментами, которые они полагали за любовь. Сначала полагали, после делали вид, что полагают, а потом просто привыкли.

– Товарищ курсант! – остановил Толика патруль на Графской пристани. – Вы почему честь не отдаете патрулю?

– Задумался, товарищ капитан третьего ранга! – Кап-три был знакомый, с соседней кафедры, и патрульные из своих же, училищных, второкурсников.

– О чем? Как сессию удачно сдать?

– Никак нет.

– Ну так о чем тогда? Развлеките старшего по званию, раз уж не удосужились его поприветствовать.

И Толик взял и зачем-то все выложил начальнику патруля. Потому что в роте сейчас никого не было, возвращаться туда так рано не было нужды, но ехать к маме не хотелось, оставаться у Лены не хотелось тем более, а поговорить с кем-то надо было.

– Пошли-ка перекурим за кустами. Бойцы, тут дежурьте.

– Дурак ты, – выдохнул первую затяжку офицер. – Но поступил правильно, – выдохнул вторую.

– А почему тогда дурак?

– Потому что тяжело тебе дальше будет жить с такой чувствительностью.

– А почему правильно поступил?

– Да потому что я такой же, потому и правильно. Но это, понимаешь, мое субъективное мнение и в жизни оно тебе ничем не поможет.

– А вам?

– Что мне?

– Помогло?

– Нет. Но привык уже. И ты привыкнешь. Если, конечно, раньше не сопьешься.

– Да я не особо…

– Ага. Остальные-то все – особо, ты думаешь, да? Тебе вот, видишь, эгоизм не понравился, а кому-то не нравится марксизм или, например, капитализм, а деваться-то куда от реальности? Или привыкать надо, или чем-то компенсировать. Но я мало знаю таких, кто просто привык.

– А вы?

– Мне повезло. Удалось привыкнуть. Давай ладно, топай, не зевай только – там дальше комендантская машина стоит и они с тобой, сам понимаешь, рассусоливать про любовь не будут.

– Спасибо.

– Пожалуйста.

– Разрешите идти?

– Разрешаю. Бойцов ко мне пришли – пойдем по темным местам пройдемся.

И все может стать не так в один момент и по причине, описать которую почти невозможно. Толик понял это, когда стоял на корме катера: так же ласково шлепали внизу волны и так же стояночные огни кораблей плыли по воде, и пахло тем же морем, и так же ласково трепал ветер, а все стало не то и не так. И хотелось напиться, – в те годы казалось, что любая мало-мальская неприятность ведет если и не к краху всех надежд и мечтаний, то к началу их заката точно.

Но это и хорошо, рассуждал Толик, идя по тропе со службы, когда маленькие неприятности кажутся большими проблемами – тогда больших проблем не замечаешь совсем, они просто не попадают в поле твоего зрения. Или если и попадают, ты не можешь охватить их своим детским мозгом и понять, что смотри, дурачок, вот это важно, а вот это, по поводу чего ты собираешься страдать, пройдет быстрее, чем фаза луны обернется по полному циклу. А вот в шестьдесят, если я доживу, о том, что у меня сейчас, я буду рассуждать так же, или сейчас я уже достаточно взрослый, чтоб понимать, по какому поводу мне нужно страдать, а по какому просто чихать и отворачиваться. И Толик решил запомнить этот момент, а то и записать его в какую-нибудь записную книжку, чтоб потом и ответить на этот вопрос.

Мороз стал еще крепче и, будто мало того мороза, начинало вьюжить – пока еще несмело и аккуратно, вдоль земли над сугробами, но везде, куда хватало глаз, снежная целина двигалась будто живая и вращалась вихрями. К ночи, пожалуй, совсем разыграется.

На площадке у квартиры валялись обрезки проводов и какой-то еще мусор, Толик обрадовался, и не зря – свет дома был, значит, соседка не подвела. А жизнь-то налаживается, легко уговорил себя Толик: дома со светом было приятно и даже начинало казаться, что уютно, хотя это был, пожалуй, первый раз за все время, когда Толик задумался о том, что в квартире может быть уютно, и не обязательно считать домом подводную лодку, и домой можно приходить не только для того, чтоб переодеться и переночевать, а еще и для того, чтобы в нем жить.

Он походил по квартире и представил, что в ней живет Катя (интересно, есть ли у нее дети), и как она ходит из комнаты в кухню и обратно, и как встречает его со службы, а дома вкусно пахнет едой и женщиной. И еще представил, где и как они будут заниматься сексом, и поискал регенеративный патрон, чтоб почистить ванну, потому что в ванной же тоже будут. Патрона не нашел, хотя помнил, что он у него оставался с прошлого раза. Но это ничего страшного – возьмет завтра у начхима. Мысли эти Толика грели, и хотя он не понимал еще, нашел ли свой смысл в жизни, но точно чувствовал, что жизнь его теперь станет как минимум выносимой. А что такое счастье, он не знал и никогда об этом не думал. Но когда жизнь хотя бы выносима, то почему бы и не считать это счастьем? Конечно, всегда можно желать чего-то большего, и мало того, что желать, этого нужно хотеть. Но если ты не мечешься, как язык колокола, и не бьешься о стенки, то и жаловаться не на что, потому что от чего стало Толику так плохо и в какой момент так сильно ухудшилось, Толик не знал, но понимал теперь, что хуже может стать в любой момент, и причин для этого искать не нужно – они найдут тебя сами.

Толик взял под мышку банку с лещами, в руку три шоколадки и вспомнил, что забыл попросить икры у интенданта. Ну да ладно – решил, что занесет позже.

– О, привет, сосед! – Соседка будто бы даже обрадовалась его приходу. – На ужин к нам? Понравилось вчера? Ой, да ладно, не велика и забота была, пожалуйста, в общем! Нам это? О, дети, вам добрый дядя шоколада принес! А это что? Лещи? Алкашу моему к пиву? Да мы сухари эти не очень. Вкусные, говоришь, и жирненькие? Ну ладно, попробую и я. Так что ты, зайдешь? А чего ты? Раз сам сказал, что вкусно. Не потому, что стесняешься, я надеюсь, а то знаю я вас, морских офицеров. Ну смотри сам, мое дело предложить! Так что там про подругу мою – подумал ты? Ну, мало ли, что ты вчера ответил, я-то своему тоже, знаешь, не сразу «да» сказала. Нет, ну я-то сразу, но в теории могла же и не сразу. Так что тут дело такое, второпях решение важное не принимают. Ты сомневаешься, что она тебе понравится, вот что я думаю. Но этот вопрос я уже решила – у младшего день рождения послезавтра, так ты приходи, по-соседски. И она придет, я ее уже пригласила и ей ничего про тебя не рассказывала, я же не дура, спугну еще. Да при чем тут она – тебя… Так что приходи: посидим, туда-сюда, шампанского, потанчим, домой ее проводить вызовешься, я остальных заранее предупрежу, чтоб не вызывались. А там, глядишь, «ах эта свадьба, свадьба, свадьба пела и плясала» и все прочее. Детишек с ней настругаете. У нее папа, кстати, в штабе флота уже и шишка там какая-то. Тоже, знаешь, по службе пригодится. Ну или просто приходи, познакомимся поближе, а то что мы, живем, а как незнакомцы, считай. Приходи, скажи, если не надо, я не буду затевать все это со сводничеством, а там посмотришь сам и, если что, я затею. Обещаешь? Смотри, а то затоплю твою квартиру, я женщина горячая, обид не спускаю! Да пожалуйста и тебе еще раз – обращайся!

Нет, она определенно милая, но решительно непонятно, как можно все время говорить и, главное, как можно все время это слушать. Хотя тут тоже не следует спешить с выводами, рассуждал Толик, может она и правда рада, что мы с ней познакомились, и просто показывает это.

Выйдя на улицу, Толик пожалел, что забыл перчатки – мороз пощипывал запястья, а ветер поднимался уже от земли и из поземки превращался в метель. Ну ничего, до Кати и до библиотеки недалеко (а, впрочем, здесь все недалеко) – добегу и так, а возвращаться плохая же примета, если опять не получится, то сам же буду и виноват. Будто, когда что-то не получается, важнее не то, что не получилось, а то, кто в этом виноват.

Кати дома опять не было: за дверью тишина, звонок не работает, на стук отвечает только эхо, но зато библиотека была открыта!

– Здравствуйте! А можно ли к вам записаться?

– Да, конечно. Есть документы с собой?

– А как же, вот они, пожалуйста!

Толик улыбался и всячески старался показать свою дружелюбность, разве что не подмигивал и не лез обниматься, но пожилая библиотекарь выглядела усталой и вялой, с красноватыми глазами, опухшим лицом, двигалась медленно и на Толика внимания вроде как и не обращала совсем.

Не все обязаны любить свою работу до умопомрачения, оправдал ее мысленно Толик. Опять же, даже если и да, то человек может, в конце концов, просто заболеть или чувствовать себя плохо. Имеет на это полное право, будь он хоть министром обороны, хоть библиотекарем в городе Заозерске. И, пока она заполняла библиотечную карточку на Толика, Толик рассматривал библиотеку и примерялся к стеллажам с книгами.

Библиотека располагалась в трехкомнатной квартире со слегка переделанной планировкой. На входе вешалка, и чуть вперед стол с каталогами и длинными ящичками читательских карточек. Стол обыкновенный, с конторкой, какой и ожидаешь увидеть в библиотеке. На столе, спиной к Толику, стояла фотография. Наверное, ее семья, подумал Толик про библиотекаря. Сама библиотекарь, полноватая женщина средних лет (хоть понятие это довольно растяжимо, к ней как определение возраста подходило вполне), одета была в серую вязаную кофту, застегнутую под горло, синие джинсы, и на плечах ее, полных и покатых, лежала черная шаль с красно-зеленым узором. Толик незаметно рассмотрел ее лицо: рыхлое, с припухшими веками и губами без помады, выглядело оно вполне обычным, может быть только излишне равнодушным.

– Что-то конкретное ищете? – Она закончила заполнять карточку, вернула удостоверение и наконец посмотрела на него.

– Нет, ничего конкретного. Почитать что-нибудь. Может быть, кого-то из классиков и что есть из свежего.

– Не больше трех книг в одни руки. Там стоят классики, а современное у меня за спиной и налево, нужна будет помощь – обращайтесь.

Ну наконец-то. Толик так давно не выбирал книг, что даже немного разволновался. Прошел к стеллажам с классиками, погладил корешки и по очереди взял в руки несколько книг. Ну и как тут можно выбрать только три, если они тут все стоят рядком и смотрят на тебя сурово? Ну не последний же раз я здесь, оправдался Толик перед классиками, взял томик с рассказами Чехова, потому что его все время же читаешь как в первый раз, и, кивнув на прощание остальным корешкам, перешел в раздел с современной литературой.

Стеллаж современной литературы стоял у окна и пестрел незнакомыми аляповатыми названиями, кричащими фамилиями авторов и кислотными цветами обложек. С большинства обложек смотрели герои американских боевиков, одетые кто во что – от лат до формы десантника, и полуголые красавицы. Ну как красавицы – по задумке они точно должны были быть красавицами. Даже как-то неудобно, засомневался Толик, это же надо в руки взять и той строгой тетеньке отнести, чтоб она в карточку записала, и вот что оно обо мне подумает? А, блин, не обязательно, есть же Стивен Кинг еще, наверняка же что-то новенькое уже вышло.

В окно с улицы скреблась метель, а внутри было так тепло и так хорошо пахло книжной пылью, что Толик решил побродить еще и посмотреть, что тут у них есть вообще из литературы. Например, есть ли технический отдел? Он ему был без надобности, но вот просто интересно – есть или нет?

Есть – прямо за спиной у библиотекаря и даже подшивки каких-то журналов, чего Толик совсем не ожидал увидеть. Листая одну из них, Толик ненароком бросил взгляд на стол, через плечо библиотекаря и вернулся к журналам, но тут же тряхнул головой и посмотрел обратно – на столе стояла фотография Кати.

На берегу какого-то, но явно не этого, моря Катя стояла в пене убегающей волны, смеялась и придерживала руками подол белого платья, который развевался ветром, и Толик обратил бы внимание на то, как красиво она смеется и какие у нее красивые коленки и грудь, да мало ли на что еще он обратил бы внимание, если бы не черная полоска наискосок по фото, наклеенная на правый нижний уголок рамки.

В горле пересохло и Толик прокашлялся, чтобы спросить:

– Простите?

– Да? – обернулась к нему библиотекарь.

– А вот фотография у вас на столе, извините…

– Это Катя, библиотекарь наш, – женщина вздохнула, – я тут временно сижу, пока нового не найдут…

– А… с ней что?

– Похоронили вчера. Так нелепо, попала под машину, шла кого-то встречать вечером, меня попросила подменить ее и… Боже, как это нелепо все. Вы ее знали?

– Нет, в общем… ну как сказать, встречались однажды и… собирались познакомиться, но все никак не выходило, то служба, то… все остальное…

– Она одинока была последнее время, все ждала чего-то, искала. Грустила. Боже, как это нелепо все.

Женщина достала платок и промокнула глаза.

– Погодите, молодой человек, куда вы? А книги?

Толик вышел на крыльцо библиотеки, шагнул на тропинку и остановился. Куда было идти и что делать вот прямо сейчас, он решить не мог, а отсюда так красиво было смотреть, как рушатся все его планы, как завораживающе горят надежды и как проваливаются куда-то в тартарары мечты. Вот они с Катей занимаются сексом в отчищенной ванной – прочь; вот она встречает его со службы в халатике и смеется, когда он щекочет ее холодными руками, – красивый синий огонь; вот они отдыхают вместе на теплом Черном море и едут на катере в Голландию, погулять, там же так красиво гулять, – едут, едут, да уже никогда и не приедут. А еще был детский смех, ворчание мамы, запах домашних котлет, затекшее плечо, на котором Катя лежала и они вместе смотрели фильм по видику, поиски дежурного по кораблю и он: нет, ребята, у меня сегодня планы, простите, но теперь не как всегда, – да чего там только не было, как оказалось теперь, в этой голове.

Библиотекарь, уходя с работы, о чем-то его спросила, он что-то ей ответил или нет, но она лишь постояла возле него миг, пожала плечами и ушла. Проходил мимо какой-то знакомый, и Толик даже кивнул ему в ответ, и жизнь вокруг текла и медленно замирала, укладываясь на ночь, а Толик все стоял и не мог решиться сделать хоть один шаг потому, что шагать ему было некуда.

Ужасно замерзли руки. Когда их начало щипать невыносимо, Толик пошел в сторону дома. Но домой он идти не хотел – вдруг почувствовал, что ему становится тесно даже здесь, на улице среди домов, а в квартиру свою он сейчас просто не втиснется.

Проходя мимо своего дома, он отметил, что забыл выключить на кухне свет и его окно едва не единственное, которое горит во всем доме, и значит, уже довольно поздно и свет бы надо зайти выключить, потому что мотает счетчик, а всех же призывают сейчас к экономии, потому что времена тяжелые и электричество, как и тепло, доставлять сюда стране очень дорого, а дешево сюда доставлять ей только людей, хотя зачем она их сюда доставляет, раз все остальное так дорого и так подчеркнуто ненужно, – непонятно.

Тропу в сопках замести не успело. Метель, едва разыгравшись, устала, хоть и не сдалась совсем, и опять припала к земле. Мороз сверкал на небе звездами, и вообще было красиво, если бы было кому сейчас смотреть вокруг и вверх, в бездонное черное небо. Толик шел в сторону дивизии, пирсов и лодок и не знал зачем, но он чувствовал, что ему нужно куда-то идти и что-то делать, а куда тут еще можно было пойти?

Он не сразу заметил, что сбился с тропы и на какой из лысых почти верхушек сопок свернул не туда. Он просто продолжал идти, выбирая места, где снег был не очень глубоким и все равно проваливался в него, выбирался и брел дальше.

Когда совсем устал и выбился из сил, то нашел местечко поуютнее, под нависающим камнем, уселся и закурил. Пополам с дымом от Толика валил пар и стелился по куску скалы вверх, но там быстро замерзал и конденсировался. Сначала Толик озяб, потом его даже начало колотить от холода, но недолго, – стало тепло, сонно и захотелось расслабиться.

Далеко на горизонте там, где, как думал Толик, было море, началось северное сияние зелеными сполохами по небу. Сначала скромно и несмело, будто кто сыпал по небесному столу зеленоватую муку, а потом разыгралось и засияло всеми красками, переливаясь и катаясь, как радостный ребенок на ледяной горке. И стало светло и красиво, как в сказке. И хоть жизнь наша и не сказка, думал Толик, но красиво бывает, да и вообще, пока ты жив и достаточно здоров, то жить в общем-то и неплохо, если постараться и не думать о том, за что мне все это и как могло бы лучше, если бы тогда я то, а не это. И смысл в любой жизни есть, даже если он и заключается просто в поисках смысла.

Глаза слипались, и метель, до того сторонившаяся Толика, начала потихоньку лизать его ботинки и брюки снежинками, будто пес, сначала боявшийся незнакомого человека, а потом увидевший, что человек хороший и с ним можно даже поиграть, если показать, какой ты дружелюбный.

На черных брючинах сначала видны были отдельные снежинки, крупные и красивые, потом их становилось все больше и больше, они сцеплялись лучиками и плотно укутывали Толика, словно зима, безраздельная хозяйка этих мест, хотела спрятать его от всех и насладиться его обществом в одиночку. Хотя бы до весны.

* * *

Однажды Толик вышел из родного прочного корпуса своей подводной лодки прямо в середину ноября.

И если бы метель не лизнула ему ласково руку, то, возможно, и не заметил бы этого, а так – метель шершавым языком из снежинок так обрадовалась его появлению, что решила лизнуть ему руку лично. Толик, конечно, обрадовался тоже, что хоть кто-то ему рад настолько, что готов лизать руки, но подумал, что перчатки сейчас не помешали бы совсем.

Его совсем не удивило то, что в его сумке оказались перчатки: спроси его, и он бы не смог ответить с полной долей уверенности, достает ли он их оттуда на время так называемого лета или нет. Ведь зима здесь почти все время полноправная хозяйка этих краев. Именно она, а не быстрая весна, хлипкая осень или истыканное комарами и мошкой лето.

– Удивительно! – вслух удивился Толик. – Кажется, что вчера еще август был, а теперь ты посмотри: зимушка-зима!

– Не это удивительно, – не согласился трюмный Андрей, – а то, что это еще для кого-то остается удивительно!

– А что еще более удивительно, коллеги, – поддержал Антон, – это то, сколько раз можно использовать слово «удивительно», когда говоришь про что-то совсем не удивительное, как, например, наша зима.

– И это тоже удивительно, да, соглашусь. – Андрей закурил.

– И то еще удивительно, что ты со мной соглашаешься, несмотря на свой скверный характер!

– Я? Я так, чтоб ты расслабился и потом ух тебя под дых!

– Вы, трюмные, коварны, как сарацины!

– Сарацины – дети, по сравнению!

Они о чем-то говорили и дальше, но Толик их уже не слышал – он шел сзади и смотрел на высокого, статного Антона, больше похожего на гренадера, чем на доктора, и на Андрея, залихватски сдвинувшего шапку на затылок, широкоплечого и всегда улыбчивого соседа по каюте и думал, что как все-таки быстро летит время. Казалось бы – только вчера они собирались на шашлыки в сопки, но у них не вышло, потому что надо было срочно в море, спасать чьи-то горящие планы боевой подготовки, а потом никак было не собраться, то вахты, то задачи, то испорченная погода, и лето, вроде бы и не занятое ничем особенным, пролетело с таким оглушительным свистом, что эхо его, вон, до сих пор аукается.

И быстро это или нет, если думать не о временах года, а о своей собственной жизни, Толик решить не мог: с одной стороны – быстро, но с другой – не скучно и некогда даже подумать, а чем бы заняться в свободное время, а это наверняка лучше, чем тухнуть от безделья и серой рутины, на что многие одноклассники жаловались, когда Толик приезжал в отпуск. И все они боролись за выживание в том, что творилось в стране, и большинство из них справлялось плохо, но Толику хотя бы некогда было скучать. А жизнь, ну что жизнь – она все равно пройдет, и все равно в конце будет ее мало, и обязательно не будет чего-то хватать, и будут сожаления о том, что все могло бы быть иначе, но штука-то в том, что иначе быть не могло, а могло быть намного хуже, но кого это заботит, когда все время хочется, чтоб было лучше?

Под ногами звонко скрипел замерзший пирс, потом хрустел снег и мороз бодрил, хотя от залива полз клубами туман и могло показаться, что не так уж и холодно, если смотреть только на море, которое здесь никогда не замерзает потому, что где-то рядом бежит Гольфстрим и он теплый, и зима давно с ним смирилась и не пытается уже сковать льдом заливы, проливы и бухты, довольствуясь речушками и озерами.

А все-таки холодно. Толик натянул поглубже шапку и вспомнил, что одним из ценных советов, которые ему дал механик, когда он был здесь на практике курсантом, был совет брать шапку на пару размеров больше, а не выебываться этими модными в Севастополе «пирожками», потому что здесь Север и северные люди – это не те, кто не мерзнет, а те, кто тепло одевается. А мерзнут здесь все без исключения и даже наверняка северные медведи тоже. Потому что холодно же.

Поднявшись на первую сопку, Толик оглянулся на базу: лодки стояли красивые и строгие, покрытые белым снегом, будто специально замаскированные, а их борт скоро станет черным, им же в море идти, и они его чисто вымоют от снега, и сразу будет видно, кто тут морячит, а кто просто сторожит. И Толик подумал, что хорошо, что он попал в ходовой экипаж, хотя сидеть все время на берегу спокойнее, но еще более бессмысленнее, чем вообще находиться здесь, когда вообще не понятно, нужен ты здесь кому-то или нет, ведь кроме горстей пафосных слов на торжественных мероприятиях, редких и мало кому нужных, ничего на них сверху и не сыпется. Да им и не надо, в общем, – они же просто служат, и все.

И скоро все должно измениться, Толик знал это точно. И потому что вообще все всегда меняется, и потому что перемены эти он чувствовал, как и все вокруг, и не знал, к лучшему они будут или к худшему, но был готов и мало чего боялся вообще, а уж перемен и подавно. Рано или поздно все равно все будет хорошо. Пусть и не настолько, как хотелось бы, но ровно настолько, как достаточно.

Когда скрылась база, а поселок еще не показался, вокруг их троих засверкала снежная целина – бесконечная и всегда безразличная к тому, что происходит вокруг и над ней: она здесь была всегда и останется даже после того, как люди уйдут, забросив свои дома, базы и лодки, и так же равнодушно и спокойно будет она смотреть только на то, что важно для нее одной, – на небо. А люди найдут себе другое место и другое занятие и будут преодолевать, несмотря ни на что, и доказывать себе, что именно они и есть то, для чего все это вокруг затевалось и все это служит им, а не наоборот. Хорошо, что с ними никто активно и не спорит, а то как бы они иначе чувствовали свою исключительность?

– …идешь с нами, говорю, алле, ты где? – дергал Толика за рукав Андрей.

Они уже вышли из сопок и стояли у края поселка.

– А куда вы собрались?

– Будто тут такой выбор огромный, что и не угадать! Собрались мы в кабак: выпить огненной воды и безумно танцевать, привлекая к себе бледнолицых скво!

– Не, ребята, слушайте, я сегодня не могу, у меня дела.

– Что у тебя? Дела-а-а? Ну надо же, как стыдно стало нам, бездельникам, да, Антон?

– Не то слово! А что за дела у вас, загадочный мусчинка?

– Мне надо в библиотеку, ребята, прямо срочно и сейчас! Давайте ведите себя хорошо и до завтра!

– Вот унизил так унизил! Не ожидали мы от тебя такого! Только не в этот прекрасный день!

– Ладно, все, давайте, хорош ржать, я побегу, а то опоздаю!

Они пожали друг другу руку и Толик побежал в библиотеку, думая о том, что как же хорошо, что у него есть друзья и жизнь его, в принципе, не так уж и бессмысленна, раз есть кому над ним посмеяться, а ему есть кому рассказать, что у него за дела.

Примечания

1

БИП – боевой информационный пост.

2

РБ – костюм радиационной безопасности.

3

САУ – система активного управления.

4

МППСС – международные правила предупреждения столкновений судов.

5

КП – командный пост.

6

ВИМ – вахтенный инженер-механик.

7

УРМ – устройство регенерации морское.

8

ВВД – воздух высокого давления.

9

БИУС – боевая информационно-управляющая система.

10

ГЭУ – главная энергетическая установка.

11

АЗ – аварийная защита ядерного реактора.

12

СРБ – служба радиационной безопасности.

Content

Эдуард Овечкин
Акулы из стали. Ноябрь

Рассказы

Шинель

В тумане

Гроза

Колодец

Дело было не в бобине

В чужом порту

Механик Петров

Трешечка

Дуэль

На дне

Майонез (Новогодняя симфония в двух частях)

Часть первая. Ля-минор. «Валера»

Часть вторая. До-мажор. «Валера (но не тот)»

Ноябрь Скучная экзистенциальная повесть

Примечания