Сергей Мезин

Дидро и цивилизация России

Редакционная коллегия серии HISTORIA ROSSICA

Е. Анисимов, О. Будницкий, А. Зорин, А. Каменский, Б. Колоницкий, А. Миллер, Е. Правилова, Ю. Слёзкин, Р. Уортман

Редактор серии И. Жданова

Материал для книги собран при поддержке Дома наук о человеке (Париж).

Рукопись подготовлена в рамках поддержанного РГНФ научного проекта № 16-01-00083.

© С. А. Мезин, 2018

© ООО «Новое литературное обозрение», 2018

* * *

Моим друзьям посвящаю

Введение

Дени Дидро был единственным из корифеев Просвещения, посетившим Россию. Русская тема занимает важное место в его политических сочинениях. Философ высказался о многих животрепещущих вопросах развития России в XVIII веке. Однако в сочинениях Дидро, чуждого шаблонных суждений, почти нет однозначных и прямых оценок российской действительности и деятельности русских реформаторов – Петра I и Екатерины II. Уяснить суть восприятия философом России совсем не просто. Особые отношения, установившиеся у просветителя с Екатериной II, не всегда позволяли ему прямо высказываться на этот счет. Философ выработал специальную тактику общения с императрицей, чтобы исподволь, в виде разрозненных замечаний и вопросов, высказать свое истинное отношение к цивилизации России и ее «цивилизаторам» и тем самым повлиять на направление политики Екатерины. В сочинениях, вышедших без указания имени автора, как отрывки для «Истории обеих Индий» Г.-Т. Рейналя, или в неопубликованных «Замечаниях на Наказ» Дидро мог быть более откровенным. Однако и здесь он не столько оценивал русских монархов, сколько предлагал свой вариант цивилизации страны, подвергая тем самым сомнению прежний опыт реформирования. Отношение к России формировалось у Дидро в 60–70-е годы XVIII века в ходе выработки собственной концепции цивилизации в тесной связи с теоретическими исканиями эпохи Просвещения.

Хотя в некоторых научных и многих популярных работах до сих пор бытует мнение о наивном философе, ловко одураченном или «купленном» русской императрицей, отношение Дидро к России не было ни наивным, ни поверхностным, ни благостным. В серии своих «русских» сочинений Дидро с поразительной прозорливостью сумел обозначить многие болевые точки развития России, словно смотрел на века вперед: слабая и неравномерная концентрация населения на огромной территории, разительный разрыв между столицей и провинцией, неразвитость дорожной сети, почти полное отсутствие экономической и политической самодеятельности населения, патернализм власти, неэффективность прямых заимствований западноевропейских образцов…

Предлагаемое исследование принадлежит к области изучения отраженной реальности, образа «другого», европейского взгляда на Россию. Эти сюжеты активно и успешно изучаются гуманитариями в последние десятилетия. В настоящей работе речь пойдет не только об образах России, Петра I и Екатерины II, которые в явном или скрытом виде присутствуют в сочинениях Дидро, но и о конкретной программе цивилизации России, которую развивал и предлагал французский мыслитель. Автор далек от мысли, что современные политики могут принять к сведению рекомендации философа XVIII века. Однако нельзя не обратить внимания на необыкновенную злободневность идей Дидро о цивилизации (модернизации) России. Мыслитель удивительным образом подметил слабые стороны «реформ сверху», обратил внимание на малую эффективность заимствования готовых форм европейской культуры и на те тупики, в которых может оказаться Россия даже при гениальных реформаторах, если не будут соблюдаться определенные экономические, политические и социальные условия процесса цивилизации.

В связи с тем что понятие «цивилизация», присутствующее в заглавии работы, будет часто использоваться на ее страницах, необходимо сделать предварительные пояснения. Дидро был одним из первых, кто использовал слово «цивилизация» в форме существительного в его новом понимании[1], в то время как в глагольной форме – «цивилизовать» – оно широко применялось и раньше в значении приобщения к культуре, смягчения нравов. С самого начала слово «цивилизация» было многозначно. Оно понималось и как определенный уровень развития общества, когда оно способно порождать произведения искусства и литературы, и как поэтапный процесс развития – переход от «варварского» состояния к «цивилизованному», и как некая совокупность мер, направленных на достижение «цивилизованного» состояния. Как замечает современный исследователь, новая трактовка «цивилизации» авторами XVIII века содержала три семантических составляющих: «историческую – характеризуемую понятиями „прогресс“ и „эволюция“; антропологическую – относящуюся ко всей материальной и духовной деятельности человека; воспитательную – ориентированную на целенаправленное совершенствование индивида, общества и человечества в целом»[2]. Просветители XVIII века верили, что путь цивилизации в самом широком смысле един для всех народов.

В заключение краткого введения хочется поблагодарить всех, кто способствовал моей работе над темой. Особую благодарность приношу Сергею Яковлевичу Карпу и Надежде Юрьевне Плавинской, которые приобщили меня к изучению россики Дидро и оказали неоценимую помощь в подготовке этой книги. Спасибо Жоржу Дюлаку, Джанлуиджи Годжи, Кристофу Франку, с которыми мне посчастливилось работать в Доме наук о человеке в Париже осенью 2005 года; они щедро делились со мной своими идеями и публикациями. Благодарю за дружеское содействие работников Российской национальной библиотеки Наталию Михайловну Сперанскую, Аллу Августовну Златопольскую, Ольгу Дмитриевну Симбирцеву, а также Сергея Викторовича Королева. Мне всегда помогали в работе сотрудники отдела редких книг Научной библиотеки имени В. А. Артисевич Саратовского государственного университета, за что я им искренне благодарен.

Глава 1

Дидро и Россия: историография и источники

Историография

Изучение темы «Дидро и Россия» началось в конце XIX века. В XX веке осмысление темы испытывало сильное политическое давление, в первую очередь в Советской России, но не только. Наглядное представление о том, как часто исследователи обращались к рассмотрению русских связей Дени Дидро, дает известная библиография Фредерика Спира, доведенная до 1986 года[3]. В ней отмечено более полусотни книг и статей, имеющих прямое отношение к интересующей нас теме. Понятно, что большинство из них принадлежит французским и русским авторам. К сожалению, работа Спира была продолжена лишь частично[4]. Между тем Дидро как одна из ключевых фигур в русско-французских культурных связях второй половины XVIII века был героем многих работ последних десятилетий, когда заметно увеличились возможности научных контактов российских и зарубежных историков. 300-летний юбилей знаменитого просветителя вновь оживил внимание исследователей к творческому наследию Дидро, в том числе и к его «русским» страницам.

У истоков большой темы «Дидро и Россия» стояли французский историк и издатель сочинений Дидро Морис Турне (1849–1917) и русский историк Василий Алексеевич Бильбасов (1838–1904). Последний в своей книге «Дидро в Петербурге»[5], основанной главным образом на переписке императрицы с просветителем и письмах их современников, показывает пример диалога широко мыслящей, либеральной правительницы с выдающимся мыслителем, работы которого признавались «вредными» и находились под запретом в России и в конце XIX века. Сама книга Бильбасова едва избежала цензурного ареста[6]. Некоторые документы из богатого приложения к монографии Бильбасова до сих пор сохранили значение уникальных первоисточников. В предисловии к журнальному варианту своего исследования Бильбасов писал: «Из русских людей XVIII века, современников Дидро, только двое ценили его по достоинству – две женщины: императрица Екатерина II и княгиня Екатерина Романовна Дашкова; все остальные, бывшие в сношениях с Дидро, – Иван Иванович Бецкий, князь Дмитрий Алексеевич Голицын, С. К. [sic!] Нарышкин и др. – имели при этом в виду более Екатерину, чем Дидро. В записках русских современников не осталось никаких следов его учения (курсив мой. – С. М.)»[7]. Сегодня появились основания сомневаться в этом безапелляционном заявлении историка. Но в целом Бильбасов, не имевший в своем распоряжении «Философских и исторических записок» для Екатерины II («Mélanges philosophiques, historiques, etc.») и пользовавшийся только перепиской и вопросами Дидро императрице, не только отметил важнейшие точки соприкосновения Екатерины и Дидро до поездки последнего в Россию, но и в общем-то верно очертил круг проблем, о которых беседовали его герои. Он допустил ошибки лишь в деталях, называя сопровождавшего Дидро в его путешествии в Россию Нарышкина Семеном Кирилловичем, говоря о том, что Дидро никак не обозначил своего отношения к Петербургу, приписывая Дидро сочинение Фридриха Мельхиора Гримма «Опыт об образовании в России» («Essai sur les études en Russie») и т. д. Бильбасов оказался родоначальником распространенного до сих пор мнения, что Дидро ничего не знал о России. К этому он добавлял, что и сама Екатерина II знала свою страну очень плохо, а потому их беседы могли носить характер общих рассуждений[8]. Казалось бы, последующая публикация «Записок» для Екатерины II должна была скорректировать этот вывод. Однако мысль исследователя о «полном незнании» Дидро России и о том, что в Петербурге он находился в человеческом и информационном вакууме, к сожалению, оказалась очень живучей. В заслугу же Бильбасову следует поставить то, что он, несмотря на недостаток источников, заметил, что обе стороны – и философ, и императрица – придавали диалогу серьезное значение[9].

Интерес Мориса Турне к этой теме был изначально вызван стремлением разыскать в России материалы, необходимые для предпринятого им и Жюлем Ассеза в 1875–1879 годах издания полного собрания сочинений Дидро. Турне называл путешествие Дидро в Россию «одним из наиболее значительных эпизодов его жизни»[10]. В своей книге «Дидро и Екатерина II» (1899) он рассматривал все важнейшие сюжеты взаимоотношений своих героев. Он последовательно описал историю покупки Екатериной библиотеки Дидро и связанные с этим жесты поистине царской щедрости. Он показал стремление философа отплатить своей благодетельнице посильной помощью в различных делах. Речь идет о посредничестве Дидро в приглашении в Россию Этьена Мориса Фальконе и Пьера-Поля Мерсье де ла Ривьера, о стараниях Дидро, направленных на предотвращение публикации книги Клода Карломана Рюльера о дворцовом перевороте 1762 года, посредничестве при покупке картин для Эрмитажа. В отличие от Бильбасова, на первом плане у французского автора выступал именно Дидро с его сочинениями, написанными для русской императрицы. Турне удалось ввести в научный оборот важнейшие источники, подлинники которых хранились в России, – «Записки» для Екатерины II и (частично) «Замечания на Наказ». При этом его, разумеется, более интересовал общеевропейский контекст диалога философа с императрицей, чем российские проблемы. Русские контакты Дидро не привлекали особого внимания французского исследователя, хотя он в отличие от Бильбасова правильно называл имя человека, который сопровождал Дидро от Гааги до Петербурга, – Алексей Васильевич Нарышкин[11]. Сообщил Турне и некоторые новые детали об отношении петербургского общества к Дидро в 1773–1774 годах. Русский рецензент книги Турне В. Тихомиров, кратко пересказавший ее основное содержание, отметил новизну материала, извлеченного из донесений шведского посланника в Петербурге Ю. Ф. Нолькена, писавшего, что Дидро во время своего пребывания в русской столице «постоянно возбуждал зависть и черные клеветы»[12].

В контексте изучения русско-французских культурных связей деятельность Дидро нередко упоминалась в работах французских русистов Альфреда Рамбо, Леонса Пенго, Эмиля Омана, Луи Рео. Например, один из зачинателей французской русистики Альфред Рамбо еще до Бильбасова и Турне отметил важные сюжеты общения просветителя с русской императрицей[13]. Вместе с тем он развил сомнительную версию о «слишком доверчивом Дидро», который в диалоге с русской правительницей выступал «ребячливым мечтателем». Автор ошибался и в деталях, например, утверждая: «когда Дидро приехал в Россию, она (Екатерина II. – С. М.) ему выслала навстречу камергера Нарышкина».

Если вплоть до начала XX века Дидро считался в России опасным вольнодумцем, труды которого публиковались с купюрами, то после 1917 года советских историков и обществоведов в основном интересовали вопросы мировоззрения философа, которого обычно характеризовали как великого материалиста и одного из предшественников марксизма. Американский историк Арнольд Миллер посвятил советской историографии Дидро специальное исследование с характерным названием «Присвоение философа»[14]. Автор изучил советские публикации, посвященные Дидро, в том числе и в их историко-культурном аспекте, и пришел к неутешительному выводу: советские ученые активно изучали Дидро, но они сужали, схематизировали, выхолащивали содержание его идей; марксистский подход убил живую душу философа. Нет необходимости оспаривать вывод Миллера об одностороннем, политизированном понимании творческого наследия Дидро в советской историографии, хотя сам автор признает, что в ряду конъюнктурных работ были исключения. Французский рецензент книги Миллера справедливо подметил, что автор нередко демонстрирует довольно грубый подход, представляя выводы советских историков в карикатурном виде, вообще не признавая марксизм сколько-нибудь плодотворным исследовательским методом. При этом он оказывается в неловком положении, когда, например, хвалит работу француза Жака Пруста, не догадываясь, что последний считал себя марксистом[15].

Типичным и отнюдь не худшим образцом советской историографии Дидро является книга Ивана Капитоновича Луппола (1896–1943) «Дени Дидро. Очерк жизни и мировоззрения», впервые опубликованная в 1924 году. В издании 1934 года автор стремился устранить из своего исследования «непомерное приближение» французского мыслителя к диалектическому материализму. В третий раз книга вышла уже через много лет после смерти автора в Мордовских лагерях – в 1960 году. Советский философ и литературовед не обошел вниманием и вопрос об отношениях великого энциклопедиста с российской императрицей. Проявляя незаурядное знание литературы и основных источников, Луппол отмечал личные симпатии и политические расхождения, возникшие в результате общения Дидро с Екатериной. Автор отверг не раз возникавший у недоброжелателей Дидро тезис о преобладании корыстного интереса в отношениях философа с императрицей. Он тонко подметил особенности формы изложения («легкий и игривый каскад остроумных и в то же время серьезных и глубоких мыслей») и преподнесения философом своих мыслей в беседах с Екатериной (ненавязчивая манера, отсутствие унижения перед монархиней)[16]. Однако автор разделял общий высокомерно-пренебрежительный взгляд советских историков на Екатерину II (обладавшую «некоторой начитанностью» и «мало понимавшую в искусстве»), которая, по его словам, вовсе не воспринимала, «пропускала мимо ушей» все мысли и предложения философа[17]. Тема «Дидро и Россия» рассматривалась Лупполом лишь в плане его отношений с Екатериной II.

О контактах «русского вельможного дворянства» (И. Бецкий, Е. Дашкова, Д. Голицын, Г. Орлов, С. (sic!) Нарышкин) с Дидро упомянул Сергей Александрович Макашин в предисловии к томам «Литературного наследства», посвященным литературным связям России и Франции[18]. В его статье также звучала свойственная советской историографии пренебрежительная оценка связей Екатерины II с французскими просветителями. Но при этом утверждалось (впрочем, голословно), что Дидро тщательно изучал экономику и быт России, готовясь к поездке в северную столицу и уже находясь в ней[19].

Серьезным вкладом в популяризацию творческого наследия Дидро было издание собрания его сочинений в 10 томах[20]. Каждый том должен был сопровождаться вступительной статьей и комментариями[21]. Обширное введение к первому тому, содержавшее характеристику эпохи, а также очерк жизни и взглядов Дидро, было написано И. К. Лупполом. Здесь наряду с незаурядной эрудицией автора в наибольшей степени проявился вульгарный социологический подход к предмету с его характерным словарем: «идейный вождь французской буржуазии», «классовая дифференциация», «идейная гегемония», «французское самодержавие», «разгул дворянщины» и т. д. Касаясь вопроса об отношениях Дидро с Екатериной II, автор противопоставлял философа «с открытой душой» императрице, надевшей «маску лицемерия, игры и искусной лжи»[22].

Может показаться странным, что именно во второй половине 1940-х годов, в период ждановских идеологических кампаний, тема «Дидро и Россия» зазвучала с новой силой. Этому способствовал выход 10-го тома собрания сочинений Дидро, содержавшего сочинения, относящиеся к России. Этот том, включающий статью А. И. Молока и комментарии П. И. Люблинского, сданный в набор в начале 1946 года, готовился еще до войны. Вводная статья Александра Ивановича Молока (1898–1977) отличается в целом хорошим научным уровнем, хотя и не лишена отдельных недостатков, частично обусловленных условиями того времени. В работе заметна идейная и даже текстуальная близость к соответствующей главе монографии И. К. Луппола, однако отсутствуют ссылки на книгу репрессированного академика. Анализируя россику Дидро, А. И. Молок отмечал устойчивый интерес философа к русской тематике и широкий круг проблем, затронутых французским философом в беседах с императрицей и в других специальных сочинениях: вопросы внешней политики, введение в России представительного правления, создание «третьего сословия», перенос столицы в Москву, вопросы воспитания, образования и др. Однако Молок не увидел в «русских» текстах философа внутренней связи и концептуального единства. Автор констатировал контакты Дидро с Дашковой, Д. Голицыным, Бецким, его встречи в Петербурге с Фальконе и Мари-Анн Колло, доктором Николя-Габриелем Клером (Леклерком) и Пьером-Шарлем Левеком, Г. Орловым, петербургскими академиками. По традиции, идущей от Бильбасова, Молок называл Нарышкина, у которого остановился Дидро в Петербурге, Семеном Кирилловичем. Он повторил ошибочное утверждение С. А. Макашина о том, что аббат Гийом-Тома Рейналь приезжал в Россию, неточно датировал работу Вольтера над «Историей России». В духе своего времени Молок утверждал, что «вся передовая Европа» приветствовала культурные и военные (!) успехи России в XVIII веке. Едва ли можно принять вывод автора о том, что реформы, необходимые для России, Дидро «рассматривал как продолжение великой преобразовательской деятельности Петра»[23]. В статье А. И. Молока присутствуют, хотя и не акцентируются, мысли о том, что общение Екатерины с Дидро было лишь данью моде, а философ питал иллюзии в отношении «просвещенного абсолютизма» Екатерины II – эти положения станут почти обязательными в статьях советских историков.

В вводных очерках и комментариях Павла Исаевича Люблинского (1882–1938) содержалась известная на тот период информация об истории публикуемых текстов. Кроме того, он впервые правильно атрибутировал «Опыт об образовании в России» Ф. М. Гримма, который до тех пор ошибочно приписывался Дидро. Также обращает на себя внимание мысль автора о том, что «советы французского философа не прошли для Екатерины совершенно бесследно»[24].

Гораздо более тенденциозными оказались отклики на издание россики Дидро. Если в статье А. И. Молока констатировались (не без оснований) симпатии Дидро к русскому народу, то в рецензии Бориса Песиса идея величия России уже звучала как лейтмотив, а Дидро выступал в качестве критика загнивающего Запада[25].

Не лишена интереса рецензия Александра Ивановича Казарина, хотя ее автор и склонен к навешиванию политических ярлыков. В ней Дидро рисовался как наивный защитник общечеловеческих идеалов. Он обвинялся в «непростительной для мыслителя такого масштаба наивности» и даже в «недостаточном» (по сравнению с физиократами) знании политической экономии. Казарин заявлял, что Екатерина II сумела обольстить и одурачить философа. Без тени сомнения рецензент утверждал, что в сочинениях Дидро о России «говорится очень мало»: «Великий просветитель плохо знал нашу страну, хотя и любил (!) ее». Все эти утверждения выглядели бы легковесно и претенциозно, если бы не тот факт, что советский политэконом едва ли не первым обратил внимание на то, что в сочинениях Дидро присутствует «программа цивилизации страны» (курсив мой. – С. М.)[26].

Между тем для французской и мировой историографии темы «Дидро и Россия» особое значение приобрела книга Альбера Лортолари[27], надолго определившая отношение западных исследователей к взаимоотношениям французских просветителей с Россией. Глубокий скептицизм в отношении любых социальных проектов и экспериментов, обстановка противостояния Востока и Запада, общая атмосфера холодной войны, несомненно, повлияли на подход автора к историческому материалу. В своем исследовании Лортолари подчеркивает огромное различие между «русским миражом», творимым в трудах просветителей (как полагал историк, это делалось не вполне бескорыстно), и реальной Россией – отсталой страной с реакционным и агрессивным правительством. Хотя Лортолари мог лишь предполагать, какие страницы «Философской и политической истории заведений и торговли европейцев в обеих Индиях» Рейналя были написаны Дидро, он верно указал на те критические пассажи о России из издания 1774 года, которые свидетельствуют о скептических взглядах философа накануне путешествия в Петербург. Автор утверждал, что у Дидро «не было больших иллюзий относительно России и русских. От этого его надежно предостерегали частые беседы с теми, кого он называл „прибывшими из России“, книга Шаппа д’Отроша, откровения разочарованного Фальконе, а возможно и Рюльера»[28]. Однако корреспондент и собеседник императрицы – утверждал Лортолари – легко и охотно предавался иллюзиям, когда это было ему выгодно. Он верил, что Екатерина может исправить положение в России. При этом, считал Лортолари, Дидро и до и после путешествия мало знал Россию: нигде не был, ничего не видел, кроме «искусственного», «космополитического» Петербурга, где он жил малое время, притом плохо себя чувствовал, не знал языка и т. д. Мечтатель, который ничего не видел и не слышал, Дидро спрашивал о России людей, которые были заинтересованы в том, чтобы ему лгать. Много раз подчеркнутая наивность «философа» (последнее слово Лортолари всегда брал в кавычки!) является своеобразным лейтмотивом всей главы, посвященной Дидро. Автор пришел к выводу, что в своих беседах Дидро и Екатерина расходились во всем: «Отныне все их разделяло» («Tout les séparait désormais»). «Философ» вскоре понял бесполезность своих наставлений монарху и перестал писать «записки» для Екатерины после 3 (14) декабря, хотя их встречи продолжались[29]. Итог визита Дидро в Петербург Лортолари подвел в двух словах: «позорный провал» («échec mortifiant»).

Как видим, политическую тенденциозность проявляли и западные, и советские авторы, писавшие о Дидро. Однако она почти не обнаруживается в названном выше издании сочинений Дидро о России, подготовленном П. И. Люблинским и А. И. Молоком, а также, например, в статье Марии Владимировны Крутиковой и Александра Митрофановича Черникова, где впервые приводится (в переводе) текст вопросов Дидро, направленных в Академию наук и касающихся природных богатств Сибири. Авторы полагали, что Дидро в полной мере использовал свое пребывание в России «для наиболее полного ознакомления со страной»[30]. Менее оригинальной представляется статья Черникова о связях Дидро с Академией наук, где говорилось о «радушной» встрече петербургскими академиками «своего ученого французского собрата»[31].

Статья Крутиковой и Черникова позднее вызвала отклик со стороны Жака Пруста[32]. Получив копию французского оригинала вопросов Дидро, заданных петербургским академикам, автор не только опубликовал их, но и связал их с планами философа по изданию «Энциклопедии» Дидро и д’Аламбера в России. Пруст основательно предположил, что сведения, полученные с помощью вопросников, Дидро планировал использовать в русском издании «Энциклопедии»[33].

Важное уточнение в историю взаимоотношений Дидро с русской императрицей внесла статья Сергея Кузьмина, обнаружившего в архиве подлинную рукопись «Философских и исторических записок» для Екатерины II («Mélanges…») и обратившего внимание на ее разночтения с изданием М. Турне, которое было использовано и в советском издании сочинений Дидро 1947 года[34]. Кузьмин первым указал на то, что записки составлялись философом накануне бесед с императрицей, а не после них, как считалось ранее, что, впрочем, не исключает и последующей работы Дидро над рукописью[35]. Это замечание проясняет степень свободы и откровенности в общении философа с императрицей. Вместе с тем автор развивал традиционную идею о философе, одураченном императрицей, и обвинял Дидро в «политической близорукости» (само выражение характерно для партийных проработок сталинского времени). Почти все авторы советского периода стремились «развести» Дидро и русскую императрицу[36] и «привязать» философа к революционной традиции: «Он стал идеологическим вдохновителем Радищева и одним из самых почитаемых мыслителей и художников для русской революционной демократии XIX века – для Чернышевского, для Писарева», – говорилось в популярном издании[37].

Уточнения, сделанные С. Кузьминым, позволили Полю Верньеру подготовить более точное издание «Философских и исторических записок» под названием «Беседы с Екатериной II (1773)»[38]. В предисловии издатель отметил, что Дидро очень хотел быть полезным русской императрице. Философ не знал России и начал изучать ее во время визита. Однако его контакты с русскими и французами в Петербурге (за исключением Нарышкина) не давали ему нужной информации. По словам Верньера, Дидро «ничем не был одурачен» («il ne dupe de rien»), он смело ставил перед императрицей острые вопросы, увлеченный опасной и увлекательной «игрой в жмурки»[39]. Французский издатель высказал надежду, что обнаружение подлинника «Mélanges» в России повлечет за собой их научное издание на русском языке, однако этого не произошло.

Канадский литературовед Эмиль Лизе выявил еще 19 относящихся к «Mélanges» страничек, не вошедших в переплетенный для императрицы сборник[40]. Эта находка позволила уточнить содержание и график бесед Дидро с Екатериной. Она дает основания утверждать, что встречи не прекратились в декабре 1773 года.

Между тем Екатерина II стала своеобразной persona non grata в советской историографии. Поэтому внимание исследователей переключилось на связи великого просветителя с русской культурой и ее деятелями, развивалась идея о глубоком интересе Дидро к России, ее природе и людям. Самый значительный повод для разработки этой темы дала публикация, появившаяся в 1932 году в… русском эмигрантском издании.

Вообще историки русского зарубежья, продолжавшие традиции дореволюционной историографии, внесли некоторый вклад в разработку интересующей меня темы. После опубликования во Франции полного текста замечаний Дидро на «Наказ» Екатерины (1920) вопрос о взаимоотношениях философа и императрицы затрагивал Антоний Васильевич Флоровский[41]. В частности, он обратил внимание на конкретный характер многих замечаний философа (осуждение Петербурга, указание на слабое развитие внешней торговли и промышленности, недостаточное состояние медицины и т. д.), что свидетельствует о знании Дидро некоторых сторон русской действительности. Исследователь екатерининского «Наказа» Флоровский, проанализировав «Замечания» («Observations») Дидро, пришел к парадоксальному выводу, что Екатерина в своей законодательной деятельности находила вдохновение в трудах французских просветителей, но при этом дух Просвещения оставался ей чужд: «здесь столкнулись, конечно, два разных мира, мир мысли свободной и свободолюбивой и мир мысли, связанной традицией и вкусом к просвещенному властвованию»[42].

В эмигрантском сборнике Общества друзей русской книги в Париже была опубликована статья библиотекаря Национальной библиотеки Жана Порше[43], давшая ценный материал для характеристики знаний Дидро о русской культуре и роли братьев Нарышкиных как информаторов философа. Примечательно, что французский библиотекарь более сдержанно, чем впоследствии советские историки, оценивал степень знакомства Дидро с русским языком и литературой. Тем не менее его окончательный вывод звучит вполне оптимистично: Дидро «не терял времени, и… при помощи своих друзей… усердно изучал Россию»[44]. Материалы о русских книгах Дидро, свидетельства интереса философа к русской литературе и русскому языку заставили взяться за перо целый ряд советских авторов конца 1940-х – 1950-х годов.

Основываясь на найденной Порше в Национальной библиотеке собственноручной «Росписи русских книг», принадлежавших Дидро, Владимир Иванович Чучмарев развивал идею о глубоком интересе философа к русской культуре и русскому языку[45]. Однако материал подан автором с националистическим нажимом и антизападными выпадами, что позволило американскому критику усмотреть в статье Чучмарева проявление идеологической пристрастности, характерной для периода холодной войны[46]. В статьях Чучмарева присутствует ряд необоснованных положений и допущений. Например, о том, что Дидро оказался таким же последовательным русофилом, как Вольтер, что он восторженно принял вольтеровскую «Историю Российской империи», что он был поклонником трудов М. В. Ломоносова, якобы «опережавших историческую науку своего времени», и т. д.

Александр Иванович Казарин в статье 1958 года вновь писал об обольщенном Екатериной II философе, который питал необоснованные иллюзии в отношении Семирамиды Севера[47]. Правда, на этот раз Казарин уже находил у Дидро основательный интерес к России и к Петербургу в частности. Автор также справедливо заметил, что Дидро не стремился расширить круг общения с русскими людьми во время пребывания в Петербурге. Как известно, у философа не появилось желания лично познакомиться с А. П. Сумароковым, Д. И. Фонвизиным, А. П. Лосенко, он нигде не упомянул о писавшем его портрет Д. Г. Левицком. В это же время другие авторы могли с легкостью утверждать вопреки фактам: «Русские ученые избрали Дидро членом Академии наук. Живя в России, он близко сошелся с ними (курсив мой. – С. М.). Уезжая на родину, Дидро увозил с собой веру в высокое предназначение русского народа и его науки»[48].

В 1960 году Казарин выпустил две книжки, посвященные экономическим и социально-политическим взглядам Дидро[49]. В них содержатся главы о поездке философа в Петербург. Они примечательны тем, что здесь речь идет о «плане экономического и политического преобразования России», выдвинутом Дидро в беседах с Екатериной II и в сочинениях, написанных после возвращения из Петербурга. В частности, автор заметил, что Дидро допускал возможность использования Россией опыта европейских стран на пути цивилизации. Верная постановка вопроса не всегда приводила автора к обоснованным выводам из-за его стремления радикализировать, «выпрямить» взгляды Дидро, видеть в нем последовательного республиканца и врага сословного строя. Кроме того, Казарину оставались неизвестными тексты философа, написанные для «Истории обеих Индий» Рейналя.

Из всех работ указанного периода на тему «Дидро и русская культура» выделяется авторской эрудицией статья академика Михаила Павловича Алексеева (1896–1981), написанная в 1948-м, но опубликованная десятью годами позже[50]. В частности, лишь Алексеев осмелился дать полную ссылку на статью Ж. Порше о русских книгах, принадлежавших Дидро[51]. Как о реальном факте Алексеев упоминал об обеде петербургских литераторов у графа Г. Г. Орлова, на котором у Дидро состоялась беседа через переводчика с поэтом В. И. Майковым. Этот факт, опирающийся лишь на устное предание, приводил впоследствии и Б. Г. Райский.

Свои наблюдения и выводы академик Алексеев развил в статье «Дидро о русской литературе»[52], вышедшей уже после смерти автора. Здесь он обратил внимание на широту интересов французского философа, который «не пропустил ни одного сколько-нибудь важного вопроса для лучшего уразумения общей государственной системы России и ее общественной структуры»[53]. Особую сосредоточенность Дидро на вопросах культуры и литературы Алексеев объяснил привычным, «профессиональным», интересом, но также сделал глубокое замечание о том, что наличие в стране «поэтов, скульпторов, художников, ораторов» являлось для Дидро важнейшим показателем ее общей культуры. Таким образом, исследователь вплотную подошел к постановке вопроса о связи культуры и «цивилизации», который Дидро решал на примере России.

250-летний юбилей Дидро вызвал появление ряда научно-популярных изданий в начале 1960-х годов. В частности, вышла книга Алисы Акимовны Акимовой «Дидро» в серии «Жизнь замечательных людей». Книгу завершает глава о путешествии философа в Россию[54]. Двуличная коронованная обманщица – Екатерина II и мудрый просветитель Дидро, утрачивающий свои иллюзии в отношении просвещенной монархини, – такими предстают главные герои главы в изображении автора.

Владимир Иванович Моряков, писавший о влиянии «Истории обеих Индий» Рейналя на А. Н. Радищева, лишь мимоходом сообщил о том, что в «Истории…» Дидро принадлежат 400–500 страниц, которые значительно радикализировали характер этого популярного издания. Моряков посчитал, что для его исследования факт соавторства Дидро не имеет принципиального значения[55]. Такой подход затушевывал важный вопрос о влиянии россики Дидро на Радищева.

В 1980-е годы вышли работы советских историков о русских связях Дидро, написанные на высоком научном уровне. Борис Григорьевич Райский детально изучил связи Дидро с братьями Нарышкиными[56]. Он не только окончательно решил вопрос, о который «спотыкались» почти все отечественные историки, начиная с В. А. Бильбасова: с кем из многочисленного семейства Нарышкиных поддерживал тесные связи французский философ и в чьем доме он провел пять месяцев в Петербурге[57], – но и привел многочисленные свидетельства того, что именно братья Нарышкины – Алексей и Семен Васильевичи – были важным источником знаний Дидро о России и ее культуре. Эти знания, по мнению Райского, позволили Дидро трезво оценить законодательство Екатерины II и ее внутреннюю политику. Поэтому императрице не удалось ввести своего собеседника в заблуждение относительно «обстоятельств» ее правления. Правда, исследователь работал лишь с источниками, исходившими от самого Дидро, и не обратил внимания на сочинения А. В. Нарышкина, позволяющие задуматься об идейном влиянии Дидро на русских собеседников.

Не менее тщательно подошел к теме «Дидро и Д. А. Голицын» Геннадий Семенович Кучеренко (1932–1997)[58]. Историк, прекрасно ориентировавшийся в отечественной и зарубежной литературе вопроса, проследил историю дружбы русского дипломата и французского философа, продолжавшейся более четверти века. В статье затрагивается и вопрос о влиянии Дидро на социально-политические и эстетические взгляды русского дипломата и ученого. Именно идейными расхождениями Кучеренко объяснил охлаждение отношений между своими героями: «полевение» Дидро и его разочарование в идее просвещенного монарха и «поправение» Голицына окончательно их развели. Как отмечал Кучеренко, сочинения Дидро о России – это «сгусток накопленных годами знаний о русской действительности, итог долгих раздумий о России… Эти знания черпались из книг… из рассказов посетивших Россию соотечественников и из наблюдений русской жизни во время поездки в Петербург и пятимесячного пребывания в нем»[59].

Литературовед Галина Николаевна Моисеева рассмотрела сюжет об отношениях Е. Р. Дашковой со знаменитым энциклопедистом, исходя из содержания «Записок» ученой княгини[60]. Эта работа была продолжена французским историком А. Нивьером, выступившим на конференции в Санкт-Петербурге в 1993 году, посвященной 250-летию Дашковой[61]. Автор отмечал не только некоторые точки идейного соприкосновения искренне симпатизировавших друг другу собеседников, но и показывал значение встреч с Дидро для налаживания отношений Дашковой с Екатериной II.

Натан Яковлевич Эйдельман обращался к источниковедческим аспектам темы «Дидро и Дашкова»[62]. Он писал о происхождении и судьбе документов, проливающих свет на общение философа с русской княгиней, сравнивал их свидетельства о встречах.

С давних пор исследователи не перестают упрекать Дидро в незнании России, в умозрительности его политических построений[63]. Известная британская исследовательница Исабель де Мадарьяга (1935–2013) пошла дальше: она оправдывает Екатерину II как практического политика в диалоге с Дидро, который не был и не мог быть политиком-практиком. «Многие его идеи казались привлекательными в теории, но не имели никакого отношения к реальности. Благородные, щедрые, во многом идеалистические, они представляли собой скорее образ мыслей, чем политическую программу»[64]. Издатель политических сочинений Дидро Л. Версини в статье «Дидро и Россия»[65] вполне в духе Лортолари продолжает утверждать, что философ ничего не видел в России: «он не увидел ни Москвы, ни деревни, ни народа…», долгой русской зимой он не выходил из дворца Нарышкиных на Исаакиевской площади (sic!), кроме тех случаев, когда бывал у Екатерины II. При этом автору остается только «удивляться» ясности и проницательности представлений Дидро о России, продемонстрированных на страницах его «русских» сочинений.

Еще более далеким от реальной России и ее людей предстает Дидро в книге американского исследователя Ларри Вульфа[66]. Он реконструирует восточноевропейские фантазии, которые, по его мнению, увлекли и Дидро. Русские «мечтания», «сны наяву» Дидро, замечает Вульф, «лишь чуть-чуть не дотягивали до мечтаний барона Мюнхгаузена». Таким образом, исследователь вновь возвращается к идее «русского миража» и в этом отношении делает шаг назад по сравнению со своей соотечественницей Кэролин Уилбергер, которая, на мой взгляд, более реалистично воспринимала проблему «Дидро и Россия»[67].

Едва ли не лучшая биография Дидро вышла из-под пера американского профессора Артура Уилсона (1902–1979). Его книга «Дидро» была опубликована в США в 1972 году, а в 1985-м появился ее французский перевод[68]. «Русские» сюжеты обильно представлены во второй части книги. В главах «Дидро продает свою библиотеку», «Дидро, Фальконе и Екатерина II», «Дидро в России» обстоятельно и аргументированно изложены все перипетии отношений философа с Россией и русскими: история «неиздания» «Энциклопедии» в России, начавшаяся с предложения Екатерины II в 1762 году перенести печатание словаря в Россию и закончившаяся в 1774-м отказом издать с помощью императрицы улучшенную версию «Энциклопедии»; покупка библиотеки Дидро и назначение его библиотекарем императрицы, рекомендация Фальконе в качестве автора памятника Петру I, неудача с поездкой Мерсье де ла Ривьера в Петербург; история с «Анекдотами» Рюльера, покупка картин для Эрмитажа и др. Уилсон приходит к выводу, что поездка в Россию не доставила Дидро большой радости[69]. Дидро сжег свои путевые записки о России. Биограф Дидро указывает на то, что философ представил свои тексты в три издания «Истории обеих Индий» Рейналя: небольшой – в первое, очень важный, но поспешный – во второе, очень содержательный и страстный – в третье. Правда, автор не анализирует российские сюжеты в «Истории обеих Индий», но замечает, что «пребывание в России усилило любовь Дидро к свободе и его ненависть к деспотизму», как свидетельствуют «Замечания на Наказ»[70].

Рассматривая в целом литературу о связях просветителя с Россией, нельзя не заметить, что долгое время исследователи по обе стороны железного занавеса охотно поддавались искушению представить Дидро наивным философом, заблуждавшимся в отношении России и Екатерины II, творцом политических иллюзий, не знавшим реалий России, не знакомым с русскими людьми[71]. Такая позиция давала возможность видеть Дидро либо жертвой политических планов Екатерины II, либо человеком, искавшим в отношениях с императрицей личной выгоды, либо беспочвенным мечтателем.

Однако пристальное и непредвзятое знакомство с многочисленными «русскими» сочинениями Дидро не позволяет согласиться с этими заключениями. Даже те исследователи, которые охотно писали об иллюзиях Дидро в отношении России, с недоумением останавливались перед глубокими и прозорливыми высказываниями философа, подчас выстраивавшимися в стройную систему, и перед вновь открывающимися фактами его русских контактов.

Принципиально новая позиция была выработана в многочисленных работах французского исследователя Жоржа Дюлака, которые конкретизируют данные о личных связях Дидро с Россией, выясняют источники его знаний о далекой стране, показывают реальную степень знакомства Дидро с Россией и русскими людьми. По-новому сумел взглянуть французский историк и на взаимоотношения Дидро с Екатериной II.

В 1988 году появилась важнейшая статья Дюлака «Связи Дидро с Россией: транскрипция и идентификация личных имен»[72]. Несмотря на подзаголовок статьи, который сужает задачи исследования до, казалось бы, частного вопроса[73], опубликованный здесь список русских людей, известных просветителю (150 человек!), заставляет отказаться от положения об «умозрительном» подходе философа к проблемам России. Он позволяет уточнить, «каким образом Дидро приобрел достаточно глубокие знания о политике своей покровительницы, со всеми ее трудностями и неоднозначностью». Этот список включает не только русских знакомых Дидро, но и исторических деятелей, о которых он упоминал. Например, в нем присутствуют царь Алексей Михайлович и император Петр III, но почему-то отсутствуют Петр I и Екатерина II. Автор статьи указал на предварительный характер собранных им сведений. Действительно, в списке нет жены Семена Васильевича Нарышкина Марии Ивановны (урожденной Салтыковой), хотя Дидро был с ней знаком и увез в Париж ее портрет кисти Д. Г. Левицкого, который ныне хранится в Лувре[74]. Отсутствует в списке и Анастасия Андреевна Бороздина, обладавшая прекрасным голосом жена генерала М. С. Бороздина, о пении которой Дидро упоминает в письме к Дашковой[75]. Достоверно известно, что вместе со скульптором Ф. И. Шубиным (о нем автор упоминает) парижскому философу и покровителю русских пенсионеров были представлены выпускники Петербургской академии художеств Петр Матвеевич Гринев и Иван Алексеевич Иванов[76]. В перечне приведены имена немцев, живших в Петербурге, но отсутствует, например, женевский уроженец Ф. Пикте (F. Pictet), возможно, передавший Дидро в Петербурге записку о состоянии Саратовских иностранных колоний[77]. Остается пожалеть, что в этом списке нет проживавших в России французов и других иностранцев, бывших информаторами Дидро. Луи де Жокур, Фальконе и Колло, Клер и Левек, доктор Рибейру Санчес и Гримм не просто сообщали философу факты русской жизни, но были хотя бы отчасти его единомышленниками по вопросу о цивилизации России.

Дюлак уточнил роль Дидро в издании книги «Планы и уставы учреждений… для воспитания юношества» («Les Plans et les statuts…»), написанной Бецким и переведенной Н. – Г. Клером, и притом заметил, что общение с философом не оставалось бесследным для его русских собеседников, в том числе и для Екатерины II[78]. Исследователь писал о непростых отношениях Дидро с петербургскими академиками[79], о серьезных связях философа с русскими людьми и европейскими знатоками России[80]. Несмотря на холодный прием Дидро со стороны части петербургского общества, несмотря на подозрительное отношение к ученому со стороны многих петербургских академиков, несмотря на отсутствие у Дидро большого желания общаться с французами, проживавшими в Петербурге, знаменитый энциклопедист многое узнал и увидел в русской столице. Диалог Дидро с Екатериной II состоялся[81]. Философ сумел донести до императрицы целую программу цивилизации России[82]. Выработка этой программы происходила накануне визита в беседах с Д. Голицыным, Санчесом, Дашковой и др. Общение с Бецким, Клером, А. В. и С. В. Нарышкиными, Фальконе, Левеком в Петербурге могло обогатить и конкретизировать представление Дидро о политике Екатерины II, но после визита в Петербург взгляды Дидро на Россию кардинально не изменились, хотя и претерпели некоторую эволюцию. Содержание программы цивилизации России и ее связи с экономической и политической мыслью Европы уточняют работы Дж. Годжи[83] и Б. Биноша[84].

Очевидное значение личных связей Дидро для формирования его концепции цивилизации России побудило автора этих строк внимательнее отнестись к историографии контактов философа с Екатериной II, Д. Голицыным, Дашковой, Бецким, братьями Нарышкиными и другими, рассмотрев каждый конкретный случай[85].

В последнее десятилетие исследования россики французского философа обрели второе дыхание в связи с вошедшей в завершающую стадию подготовкой новых томов критического издания полного собрания сочинений Дидро[86] в парижском издательстве Hermann. Эта работа потребовала расширения источниковой базы, текстологических штудий и нового научного комментария. Подготовкой к печати политических сочинений Дидро, в том числе его россики, занимается международный авторский коллектив в составе Ж. Дюлака, Д. Кана, Дж. Годжи, С. Я. Карпа и др. В ходе подготовки 21-го тома были опубликованы «Политические фрагменты, выпавшие из портфеля философа»[87] – отрывки, написанные Дидро для второго издания «Истории обеих Индий» Рейналя, в том числе фрагмент XVI под названием «О России», дающий ключ к пониманию дальнейших работ Дидро на эту тему. Публикуя «Политические фрагменты» по рукописи из фонда Вандель[88], Джанлуиджи Годжи дал их развернутый текстологический анализ. Особое внимание исследователь уделил «русскому» отрывку, указав на его разнообразные источники. Отрывок «О России» был передан Дидро Гримму, который опубликовал его в модифицированном виде в своем альманахе «Correspondance littéraire» под названием «О том, что надо начинать с начала». Восприятию этого текста Екатериной II посвящено специальное послесловие Ж. Дюлака[89].

Другие результаты текстологических исследований членов коллектива по изданию томов (21 и 22) политических сочинений Дидро составили специальный выпуск «Diderot studies», вышедший в 2013 году. Статья Дюлака «„Записки“ для Екатерины II: попытка реабилитации»[90] содержит не только историю текста и его историографию, но и важнейшие наблюдения для понимания идейного замысла этого недооцененного сочинения философа, посвященного перспективам и способам дальнейшего развития России. В статье Сергея Яковлевича Карпа «Три опросных листа Дидро о России»[91] представлена история вопросов философа, касающихся различных аспектов состояния России и ее естественных богатств и адресованных Санкт-Петербургской академии наук, Екатерине II и графу Э. Миниху. Хронология составления вопросов, их источники, их восприятие современниками, сохранившиеся рукописи и издательская история – таков круг вопросов, на которые автор находит убедительные ответы. В другой статье, опубликованной в сборнике, Дюлак анализирует четыре варианта рукописи «Замечаний» Дидро на «Наказ» Екатерины II и высказывает важные наблюдения об этом «посмертном завещании» философа русской императрице. Его содержание свидетельствует об известном разочаровании Дидро в своих попытках направить Екатерину на истинный путь цивилизации. Наконец, Годжи в своей статье подводит итоги изучению сотрудничества Дидро в «Истории обеих Индий» Рейналя[92]. Речь идет о фрагментах, написанных для третьего издания «Истории», в том числе тех, где дана самая суровая оценка ложной цивилизации России, осуществленной ее правителями в XVIII веке. В своей совокупности вышеназванные статьи дают исчерпывающую на сегодняшний день источниковедческую характеристику россики Дидро, указывают на многочисленные стереотипы, ошибки и неточности, которые мешают пониманию этих важнейших политических текстов философа.

В состав редколлегии полного собрания сочинений Дидро входит Бертран Бинош, который опубликовал оригинальную работу, посвященную «философским» беседам Дидро и Екатерины II[93]. Сам автор следующим образом определил позицию Дидро в отношении цивилизации России. Философ не разделял мнения Руссо о том, что цивилизационный опыт Петра I потерпел фиаско, не соглашался он и с Вольтером, который полагал, что царь удачно перенес европейскую цивилизацию в Россию. Дидро высказывался с более сдержанным оптимизмом: «для него главное еще предстояло сделать. Он сам брался разъяснить задачу, решение которой выпало на долю Екатерины Второй. Какую именно задачу? В „Философских заметках“ («Записках» для Екатерины II. – С. М.) он говорит о необходимости осознанно повторить в России тот же самый процесс приобщения к цивилизации, который во Франции случился сам собой, а потому был реализован плохо. Петербургу, по его мнению, это удалось бы благодаря рациональному подходу к делу; в отличие от Парижа, который, развиваясь стихийно, потерпел неудачу»[94].

С. Я. Карп опубликовал целый ряд работ, посвященных контактам Дидро с Россией и русскими. Начиная с монографии «Французские просветители и Россия»[95], он вводит в научный оборот новые материалы, раскрывающие разнообразные связи философа с представителями русской интеллектуальной элиты. Так, историком были опубликованы и изучены новонайденные рукописи переписки Дидро с вице-канцлером Александром Михайловичем Голицыным, уточнена роль Д. А. Голицына в составлении первого каталога живописи Эрмитажа. Исследователь обратил внимание на любопытные дипломатические отклики на визит Дидро в Петербург и на неоднозначную фигуру врача, историка и, как выяснилось, шпиона Н. – Г. Клера, бывшего одним из петербургских собеседников просветителя. Историк обнаружил и издал полный текст вопросов Дидро Екатерине II, в два раза превышающий по объему прежде известную версию вопросов Дидро Екатерине II[96]. Он же расширил представление о связях Дидро с семьей Нарышкиных и сопоставил мысли просветителя о России со взглядами А. В. Нарышкина, изложенными в его политических заявлениях и памфлетах[97].

Связи Дидро с Россией и его предложения по цивилизации России затронул Михаэль Шиппан в своей статье «Дени Дидро и Екатерина Великая. Роль наук и искусства в „цивилизации“ России»[98]. Исходя из современных представлений о том, что знания просветителей о России были достаточно серьезными, а вопрос о цивилизации стоял в центре дебатов на русские темы, Марк Белисса проанализировал «русское» содержание «Энциклопедии» Дидро, составив перечень статей «Энциклопедии», в которых речь идет о России[99]. Он же указал на значительную роль энциклопедических знаний в спорах вокруг России во второй половине XVIII века.

300-летний юбилей Дени Дидро, как водится, вызвал повышенный интерес к наследию просветителя, в том числе и к его русским связям. В Российской национальной библиотеке (Санкт-Петербург), Высшей школе экономики (Москва), музее «Ясная Поляна» состоялись международные конференции, посвященные этому юбилею[100]. Среди публикаций юбилейного характера обращает на себя внимание статья Елены Евгеньевны Приказчиковой. Увлеченная идеей утопизма, автор рассуждает в духе А. Лортолари и Л. Вульфа. Она видит в Дидро мечтателя, причем корыстного и трусливого. За пять месяцев пребывания в Петербурге он якобы осмелился дать Екатерине II лишь один конкретный совет, а когда его надежда обогатиться от щедрот императрицы «разлетелась в прах», он взялся за критику «Наказа»[101]. Подобные суждения свидетельствуют об их априорности и недостаточном знакомстве с источниками.

Заметным явлением стал выход книги Сергея Викторовича Королева[102], которая подвела итог многолетней работы по реконструкции книжного собрания Дидро, купленного Екатериной II и поступившего в середине XIX века в Императорскую публичную библиотеку и «растворенного» в ней.

Знакомство автора этих строк с современным состоянием проблемы произошло во время участия в международном научном проекте «Дидро. Россия и возникновение концепции цивилизации», осуществленном в 2005 году под руководством Ж. Дюлака при поддержке Дома наук о человеке (Париж). Сотрудничество с такими известными специалистами, как Ж. Дюлак, Дж. Годжи, С. Я. Карп, К. Франк, позволило приобщиться к современным задачам изучения политических сочинений Дидро, в том числе его россики, и опубликовать ряд статей. Идея Дюлака о наличии у Дидро собственной концепции цивилизации, которая определила его отношение к России, повлияла на дальнейшее осмысление текстов просветителя. Начав с популяризации идей и подходов Дюлака и общей характеристики русских связей Дидро в свете идеи цивилизации[103], я перешел к изучению истоков взглядов Дидро на Россию[104], к характеристике взглядов просветителя на место Петербурга и Москвы в жизни России[105], а также его оценок Петра I[106]. Ряд статей раскрывает влияние концепции Дидро на его современников и мыслителей более позднего времени: Левека и Клера, Дашкову, Радищева, Н. М. Карамзина, М. М. Сперанского[107].

Автор настоящей работы далек от мысли поставить точки над i в большой теме «Дидро и Россия». Однако я надеюсь, что рассмотрение россики Дидро через призму его концепции цивилизации и с учетом обширной историографии вопроса позволит открыть для отечественных читателей новые грани этой необъятной темы. Этому должны способствовать использование и перевод источников, ряд из которых до сих пор практически не рассматривались российскими исследователями.

Источники

Россика Дени Дидро – это сложный комплекс политических, философских и публицистических сочинений. Обращение к ним ставит перед исследователем множество проблем. Наличие многочисленных изданий сочинений «русского периода» отнюдь не исключает их неполноту, искажения текста, их ошибочное комментирование и датировку. Дополнительные сложности возникают при интерпретации текстов, в которых Дидро выступал в качестве редактора или соавтора. Проблемы перевода также встают перед отечественным историком.

Интерес к России возник у Дидро в зрелом возрасте, когда за его плечами уже была огромная работа над «Энциклопедией». «Русские» статьи «Энциклопедии» Дидро, как известно, были написаны де Жокуром, однако без их учета невозможно установить круг исходных знаний философа о России. Собственно «русский период» в творчестве Дидро начался с конца 1760-х годов. В скрытой, анонимной форме размышления философа о России были выражены в отрывках, написанных для «Истории обеих Индий» Рейналя. Лишь косвенные данные свидетельствуют о том, что уже в первом ее издании (1770) небольшой отрывок о России принадлежит перу Дидро. Бесспорная принадлежность ему принципиально важного отрывка из второго издания (1774) подтверждается документами из фонда Вандель в Национальной библиотеке Франции. Именно этот фрагмент «О России» и его вариант «О том, что надо начинать с начала», помещенный в Correspondance littéraire Гримма (15 ноября 1772 года), представлены сегодня в образцовом научном издании, осуществленном Дж. Годжи[108]. Важное отличие в содержании этих текстов состоит в том, что Гримм (возможно, по согласованию с Дидро) убрал прямые упоминания о России и критику культурной политики Екатерины II, придав отрывку характер общего рассуждения о цивилизации рабского народа. Впрочем, эти изменения были тактическим ходом и не меняли основного содержания текста: подписчикам Correspondance littéraire было совершенно ясно, что речь идет о России.

Гораздо сложнее обстоит дело с текстом «Философских, исторических и других записок разного содержания» для Екатерины II (1773–1774) («Mélanges philosophiques, historiques, etc.»). В отечественном издании россики Дидро «Записки» представляют собой перевод с неисправного и неполного издания М. Турне (1899)[109]. Последнее по времени выхода и наиболее доступное издание, осуществленное в 1995 году Л. Версини, хотя и учитывает некоторые находки, содержит чуждые тексту вставки[110]. Текстологическое исследование Дюлака дает дополнительные сведения для понимания этого сложного произведения.

Благодаря находкам и публикациям М. В. Крутиковой и А. М. Черникова, Ж. Пруста, С. Я. Карпа исследователи располагают сегодня возможностью работать с выверенными текстами вопросных листов Дидро, составленных во время пребывания в Петербурге[111].

«Замечания на Наказ», написанные Дидро после возвращения из России, известны в двух основных вариантах – раннем, составленном в Гааге в 1774 году, и позднем, дополненном материалами, написанными философом для третьего издания «Истории обеих Индий» Рейналя. Более поздний вариант представлен и в русском, и во французском изданиях «Замечаний на Наказ»[112].

Обширные вставки, написанные Дидро с лета 1777-го до января 1780 года для третьего издания труда Рейналя, составляют до трети объема этого многотомного издания. К ним относится и важнейший для настоящего исследования отрывок «О цивилизации России». Материалы фонда Вандель (листы, вырванные из книги, и составленная по ним, возможно, под руководством самого Дидро рукопись) позволили Дж. Годжи выделить текст Дидро и опубликовать его отдельным изданием[113]. В настоящее время на сайте Национальной библиотеки Франции выставлен полный текст «Истории обеих Индий» Рейналя, в котором карандашом на полях отмечены все тексты, написанные Дидро[114]. Этот экземпляр, приобретенный библиотекой в 2015 году, происходит из книжного собрания внучатого племянника Вольтера Александра Мари Домпьера д’Орнуа (1742–1828), близкого к кругу просветителей. По его свидетельству, тексты Дидро отмечены в этом экземпляре дочерью философа Анжеликой де Вандель.

Отрывки Дидро, написанные для «Истории обеих Индий» Рейналя, представляют особый интерес для настоящего исследования по следующим причинам. Во-первых, именно в этом анонимно изданном тексте Дидро свободно развил свою идею цивилизации России, которая в других его сочинениях подчас присутствует в скрытом, завуалированном виде. Во-вторых, эти отрывки не публиковались на русском языке и не рассматривались отечественными исследователями как составная часть россики Дидро. Правда, перевод «русских» фрагментов из третьего издания «Истории» Рейналя помещен (в несколько сокращенном виде) в качестве приложения к монографии В. И. Морякова[115], однако там текст Дидро не выделен и рассматривается как сочинение Рейналя.

Переводы принадлежащих Дидро отрывков, написанных для трех изданий «Истории» Рейналя, помещены мной в качестве приложения к работе. Мной также были переведены другие малоизвестные тексты Дидро, относящиеся к России: отзыв философа о «Древней Российской истории» М. В. Ломоносова, написанный для Correspondance littéraire (1769) и опубликованный в старом издании собрания сочинений Дидро[116], мемуарная записка Дидро «Княгиня Дашкова» (1770)[117]. Самостоятельный интерес представляют «Размышления о колониях, учрежденных в Саратове»[118]. Этот текст неизвестного автора, идейно связанный с представлениями Дидро о цивилизации России, сам философ приложил к своим «Запискам» («Mélanges») и передал императрице.

Россика Дидро не может быть понята вне связи с другими сочинениями философа, вне контекста эпохи. Для понимания жизненного контекста размышлений Дидро о России чрезвычайно важна его переписка. Особое место в данном случае принадлежит письменному общению с Екатериной II, Гриммом, Вольтером, Фальконе, Дашковой и другими корреспондентами. Взаимоотношения Дидро с Россией и русскими отразились в мемуарах и переписке современников.

Отдельный комплекс источников составили сочинения русских и французских современников Дидро, в которых нашли отражение и развитие его идеи о цивилизации России.

Глава 2

«Я француз. Меня зовут Дидро»

Россия довольно поздно вошла в жизнь и труды Дени Дидро; можно сказать, что он заинтересовался ею на склоне дней. Это не избавляет автора от необходимости дать краткий очерк жизни философа, чтобы вписать россику Дидро в контекст его творчества. При изучении этого сюжета незаменимыми источниками являются биографические записки дочери философа Марии-Анжелики де Вандель[119], воспоминания его друга Жака-Андре Нэжона[120], а также автобиографические заметки, разбросанные в сочинениях и письмах Дидро. Биография философа неоднократно привлекала внимание исследователей. На сегодняшний день лучший опыт жизнеописания Дидро, кажется, принадлежит перу американского профессора Артура Уилсона[121]. Раймон Трусон составил подробную летопись жизни и творчества просветителя[122], а затем выпустил его биографию[123]. Ценную информацию содержит также «Словарь Дидро»[124]. Не претендуя на оригинальное жизнеописание, я ограничусь хронологическим перечнем основных событий жизненного пути Дидро, сопровождая его в некоторых случаях свидетельствами самого философа или его современников.

5 октября 1713 года в городе Лангре (Шампань) в семье ножовщика Дидье Дидро родился сын Дени. Отец будущего философа занимался изготовлением ножей и хирургических инструментов и при этом был вполне обеспеченным человеком – владельцем мастерской, домов и земель.

1723–1728 – Дени Дидро изучал классические языки и богословие в иезуитском коллеже в Лангре. Живой, порывистый, проявляющий большие способности, но не очень усидчивый, юный Дени говорил: «Мне больше нравится беспокойство, чем скука»[125]. В 1726 оду юноша был посвящен в духовное звание (тонзурирован и облачен в специальную одежду), что открывало перед ним карьеру каноника или аббата. Позже в «Разговоре отца с детьми» Дидро написал: «Я предпочел бы быть хорошим философом, чем дурным каноником»[126].

1728 (1729?)–1732 – Дидро продолжил обучение в янсенистском коллеже Даркур в Париже. 2 сентября 1732 года он получил в Сорбонне степень магистра искусств. Знакомство со взглядами враждовавших иезуитов и янсенистов привело Дидро в конечном счете к отрицанию обеих религиозных доктрин, хотя мысли о карьере теолога не покидали его вплоть до начала 1740-х годов.

1732–1735 – будущий философ изучал теологию в Сорбонне.

1736–1737 – Дидро обучался юриспруденции у прокурора Франсуа-Клемана де Ри и служил у него клерком, самостоятельно изучал математику и иностранные языки (итальянский, английский). На вопрос прокурора: «Кем же Вы хотите быть?» – Дидро отвечал: «По правде сказать, никем. Я люблю учиться; я очень счастлив и доволен, я не прошу ничего другого»[127]. Его друг свидетельствовал: «Пользу и плоды принесло отнюдь не публичное или специальное образование, которое он получил в детстве и юности, а то, которое он сам себе дал, когда покинул школьную скамью и родительский дом»[128].

1737–1740 – разрыв Дени с отцом, который хотел видеть сына священником, юристом или врачом, тогда как юный Дидро выбрал стезю литератора и философа. Лишенный родительской помощи, Дидро наслаждался свободой в Париже: составлял проповеди, давал уроки математики, был одно время гувернером, занимался переводами, увлекался театром, посещал кафе. «Довольный тем необходимым, что у него было сегодня, он мало беспокоился о завтрашнем дне. Он делал долги, отдавал их, когда мог, отдавал в залог свою одежду, продавал ненужные книги, чтобы купить новые, которые он хотел прочитать или изучить; он надеялся на будущее, когда приходилось жаловаться на настоящее»[129]. В «Племяннике Рамо» автор вспоминал себя в «сером плисовом сюртуке… ободранном с одного бока, с оборванной манжетой, да еще в черных шерстяных чулках, заштопанных сзади белыми нитками»[130]. «Его нежная мать посылала ему несколько луидоров, но не по почте и не через друзей, а со служанкой, которая проходила 60 лье пешком, отдавала ему эту небольшую сумму и, ничего не говоря, шла еще 60 лье обратно»[131].

1741 – Дидро, возможно, работал у прокурора Клемана де Ри, племянника Франсуа-Клемана де Ри.

1742 – начало знакомства с Жан-Жаком Руссо, которое переросло в дружбу.

1743, 6 ноября – Дидро тайно (без требуемого законом разрешения отца) обвенчался с Анной-Туанеттой Шампьон, белошвейкой. Позже, излагая в «Салонах» вкратце историю своей жизни, Дидро вспоминал: «Я приехал в Париж, собираясь надеть мантию и занять место среди ученых Сорбонны. Встретил женщину, ангельски красивую, захотел жить с нею и стал жить. И вот у меня от нее четверо детей, и вот я вынужден бросить математику, хотя любил ее; забыть Гомера и Вергилия, хотя всегда носил их в карманах; оставить драматургию, хотя и питал к ней склонность; хорошо еще, что мне удалось осуществить издание „Энциклопедии“, которой я отдал двадцать пять лет жизни»[132]. Муж и жена имели разные характеры; Анна-Туанетта не разделяла интеллектуальных и общественных интересов своего мужа, который не оставил холостяцкого образа жизни, что приводило к частым скандалам в семье.

1743–1748 – публикуются переводы Дидро с английского: «История Греции» Т. Станиана, «Принципы моральной философии» Г. Шефтсбери, «Универсальный медицинский словарь» Р. Джеймса. Дидро привлекали свободомыслие и религиозная терпимость английских авторов, он разделял идею независимой от религии естественной морали. Семья Дидро, в которой рождались и умирали дети (из четырех выжила лишь одна дочь), жила на средства, получаемые за переводы. Примерно в эти годы Дидро изучал хирургию и анатомию.

1745 – Дидро подключился к проекту издателя Андре Франсуа Ле Бретона, предполагавшему перевод и публикацию четырехтомного «Всеобщего словаря искусств и наук» англичанина Э. Чэмберса. Этот скромный замысел со временем перерос в грандиозное предприятие коллективного издания, получившего название «Энциклопедия, или Толковый словарь наук, искусств и ремесел» («Encyclopédie ou Dictionnaire universel des arts et des sciences») и ставшего символом эпохи Просвещения и главным делом жизни Д. Дидро. «В „Энциклопедии“ мой отец видел только высшее счастье проявить свой талант, создать большой прекрасный труд, узнать все искусства, будучи вынужденным их описать», – писала дочь философа[133]. Издание было полностью завершено к 1772 году, когда оно включало 17 томов in folio текста и 11 томов гравированных рисунков и таблиц, к которым затем (без участия Дидро) прибавились четыре дополнительных тома, два тома указателей и дополнительный том гравюр.

1746 – книга Дидро «Философские мысли», опубликованная анонимно, якобы в Гааге, была приговорена Парижским парламентом к сожжению как «возмутительная и противоречащая религии и добрым нравам». Религиозный скептицизм и деизм автора предшествовали его позднейшему атеизму. Несмотря на популярность у читателей его первого оригинального сочинения, Дидро не стал еще известным писателем. Однако он уже заявил о себе как философ. Дидро увлекся Мадлен д’Арсан де Пюизье.

1747 – математик и публицист Жан Лерон д’Аламбер (1717–1783) стал вторым руководителем проекта издания «Энциклопедии».

1748 – заключив пари со своей любовницей мадам Пюизье, Дидро написал и анонимно опубликовал «галантный» (эротический) роман «Нескромные сокровища», являвшийся одновременно остроумной сатирой на современное французское общество. По свидетельству Нэжона, позже автор «часто уверял, что если бы было возможно исправить эту ошибку ценой потери пальца, то он бы без колебаний пошел на такую жертву, чтобы полностью уничтожить этот бред своего воображения»[134]. Критики XVIII и последующих веков обвиняли автора в сальностях и цинизме, однако «Нескромные сокровища» до сих пор являются самым издаваемым сочинением Дидро[135]. В том же году будущий редактор «Энциклопедии» продемонстрировал незаурядные математические способности, опубликовав «Записки о различных математических сюжетах».

1749 – вышло в свет «Письмо о слепых в назидание зрячим» – книга, которая принесла Дидро широкую известность. Поводом для философских заключений автора послужила одна из операций, целью которой было возвращение зрения слепому человеку. Автора интересовали моральные и физические чувства людей, лишенных зрения. В конце концов, автор ставил вопрос: «Бог существует?» Он приходил к выводу, что наши идеи о Боге, о добре и зле не являются абсолютными, они зависят от физических условий. «Если вы хотите, чтобы я верил в Бога, то вы должны дать мне возможность осязать его», – говорил философ устами своего героя[136]. На Дидро поступали доносы в полицию как на безбожника и опасного вольнодумца. Автор, уже успевший своей дерзостью настроить против себя власти, был арестован. 24 июля 1749 года, вспоминала дочь Дидро, «комиссар по фамилии Рошбрюн явился с тремя сопровождающими к моему отцу и после тщательного осмотра его кабинета и бумаг достал из кармана ордер на его арест»[137]. Философ был помещен в Венсенский замок, где пробыл до 3 ноября. Впрочем, заключенный находился в довольно комфортных условиях, о чем позаботились его родные и друзья. Дидро познакомился с Полем Анри Тири, бароном Гольбахом, который стал другом и сотрудником энциклопедиста.

1750 – Дидро познакомился с Фридрихом Мельхиором Гриммом (1723–1807), который вскоре стал его ближайшим другом. Впоследствии Гримм получил известность благодаря периодическому рукописному альманаху – «Литературной корреспонденции» (Correspondance littéraire). Альманах имел пятнадцать подписчиков – все они были коронованными и титулованными особами. Дидро опубликовал «Проспект „Энциклопедии“», в котором писал о важности и значении словаря и который заключил своеобразным посвящением: «Мы работаем на будущие поколения и на вечность».

1751 – опубликовано философское «Письмо о глухих и немых», где Дидро высказал ряд оригинальных лингвистических и эстетических суждений. Вышел первый том «Энциклопедии». Многочисленные читатели убедились, что перед ними не просто очередной тематический словарь, построенный по алфавиту, а универсальное справочное издание, содержащее стройную систему современного научного знания, порожденного, как писал Дидро, памятью, разумом и воображением человека. Одновременно книга была суммой практических знаний и навыков. Смелые высказывания в области богословия, политики, экономики нередко ставили под сомнение традиционные ценности и представления, на которых основывался «старый порядок». Дидро и д’Аламбер были главными редакторами и основными авторами этого необыкновенного словаря. Дидро удалось объединить вокруг своего детища лучшие умы Франции. В круг постоянных авторов вошли Поль Анри Тири Гольбах (1723–1789), Клод-Адриан Гельвеций (1715–1771), Ф. М. Гримм. Авторами статей «Энциклопедии» были Шарль Луи Монтескье, Вольтер, Жан-Жак Руссо, Жорж-Луи Леклерк Бюффон, Анн Робер Жак Тюрго, Жан-Франсуа Мармонтель и др. Дидро принят в члены Берлинской академии наук.

1752 – в начале года вышел в свет второй том «Энциклопедии». 7 февраля Королевский совет запретил ее дальнейшую публикацию и распространение: «Его Величество признал, что в этих двух томах содержится несколько положений, способных расшатать устои королевской власти, укрепить дух непокорства и возмущения и своими темными и двусмысленными выражениями посеять заблуждения, распущенность нравов и неверие»[138].

1753 – с помощью друзей (директор Королевской палаты книгопечатания и книготорговли Кретьен Гийом де Ламуаньон де Мальзерб) и покровителей (всесильная мадам Помпадур оказалась в их числе) удалось добиться разрешения на продолжение издания «Энциклопедии». Вышел ее третий том с предисловием Д’Аламбера. 2 сентября у супругов Дидро родилась дочь Мария-Анжелика (1753–1824) – их единственный выживший ребенок, ставшая впоследствии биографом своего отца. Подводя итог двадцатипятилетним наблюдениям за жизнью Дидро, она писала: «У него были простые вкусы: ни роскоши, ни долгов, ни афер, ни амбиций; он был убежден, что наибольшее благо, которое можно принести людям, – это расширить их знания; его собственные знания принадлежали всем»[139].

1754 – вышел четвертый том «Энциклопедии».

1755 – Софи (Луиза-Генриетта) Воллан (1716–1784) стала любовницей и другом Дидро, главным адресатом его многочисленных писем. Дидро полагал, что его жена «не имеет никаких солидных оснований упрекать мужчину, решившего устроить себе счастливое будущее»[140]. Подписчики получили пятый том «Энциклопедии».

1756 – вышел в свет шестой том «Энциклопедии».

1757 – Дидро опубликовал пьесу «Побочный сын», новаторскую в плане драматургической эстетики и содержания. Произошла ссора и разрыв энциклопедиста с Руссо. Дочь философа писала: «Совершенно ясно, что мой отец оказывал Жан-Жаку различные услуги и за это не получал ничего, кроме знаков неблагодарности, и что они поссорились из-за пустяков»[141]. Вышел седьмой том «Энциклопедии». Статья Д’Аламбера «Женева» вызвала новый кризис в издании словаря.

1758 – Д’Аламбер прекратил свою деятельность как соредактор «Энциклопедии», но продолжал писать статьи для нее. Состоялась публикация пьесы Дидро «Отец семейства», воплощавшей новые реалистические и демократические принципы драматургии. Драма имела отчасти автобиографический характер, отстаивая право молодого человека выбирать себе жену вопреки воле отца. Пьеса имела успех у читателей и была переведена на многие европейские языки. Однако строгие критики находили пьесы Дидро сентиментальными, тусклыми и напыщенными, лишенными живости, свойственной натуре философа.

1759 – декрет короля осуждал и запрещал дальнейшую публикацию и распространение «Энциклопедии». Восьмой том был арестован. Дидро, Ле Бретон и другие издатели приняли решение продолжать работу над словарем и издавать его тайно за пределами Франции. Шевалье Луи де Жокур (1704–1779) стал основным сотрудником Дидро в «Энциклопедии» (он был основным автором статей о России). Мальзерб предупредил Дидро о предстоящем обыске и укрыл рукописи «Энциклопедии» в своем доме. Дидро писал: «Мы верили, что увидим конец предприятия». В Ватикане включили «Энциклопедию» в индекс запрещенных книг. Дидро начал выступать в качестве художественного критика, помещая в «Литературной корреспонденции» М. Гримма свои отзывы о «Салонах» – выставках картин, которые устраивались в Лувре каждые два года. С 1759 года Дидро стал проводить лето в Гранвале – имении своего друга барона Гольбаха под Парижем. В 1759–1765 годах Дидро испытывал материальные затруднения в связи с тем, что издатели не могли в полной мере оплачивать его интенсивную работу над статьями «Энциклопедии».

1760 – Дидро приступил к написанию романа «Монахиня», в котором детально представлена монастырская жизнь, показан ее противоестественный характер. «Не думаю, что когда-нибудь была написана столь ужасная сатира на монастыри», – констатировал автор[142]. Антиклерикальный роман был впервые опубликован в 1796 году и стал впоследствии одним из наиболее читаемых произведений Дидро. В Гранвале Дидро встречался с доктором Рибейро Санчесом (1699–1783), долгое время жившим в России.

1761 – в «Комеди Франсез» состоялась постановка пьесы Дидро «Отец семейства». Спектакль был благожелательно принят парижской публикой, однако не вызвал особого энтузиазма. Дидро начал работу над одним из главных своих произведений – романом в форме диалога «Племянник Рамо» (продолжал его писать до 1775 года). Свободный диалог о жизни, морали, творчестве, гениальности и паразитизме Дидро дополнил едкими характеристиками своих литературных врагов и коллег.

1762 – опубликован первый том таблиц и гравюр «Энциклопедии». Дидро познакомился с Лоренсом Стерном и его романом «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена»; английский автор стал одним из постоянных корреспондентов философа. В России пришла к власти Екатерина II, которая сразу же обратила на себя внимание просветителей. Она предложила Дидро перенести печатание «Энциклопедии» в Россию. Дидро познакомился с князем Дмитрием Алексеевичем Голицыным (1783–1803), назначенным поверенным в делах, а с сентября 1763 года – полномочным министром во Франции. Начавшееся преследование иезуитов во Франции избавило энциклопедистов от влиятельного идейного врага. Внимание просветителей привлекло дело протестанта Каласа, казненного по приговору суда без достаточных оснований. Дидро обнаружил, что на протяжении четырех лет рядом с ним под видом заинтересованного собеседника и копииста находился тайный агент полиции[143].

1763–1764 – продолжалась работа Дидро над статьями «Энциклопедии». Дидро познакомился с английским философом Дэвидом Юмом (1711–1776). В ноябре 1764 года Дидро обнаружил, что издатель Ле Бретон вырезал из текста статей наиболее «опасные» места. Ф. М. Гримм писал: «Дидро, имея необходимость посмотреть одну из своих больших философских статей на букву S, нашел ее полностью искалеченной. В замешательстве… он принялся пересматривать как собственные важнейшие статьи, так и статьи своих лучших помощников и обнаружил почти везде похожий беспорядок, похожие следы убийственного абсурда, которые все разрушили. Это открытие привело его в состояние бешенства и отчаяния»[144]. Дидро не стал возбуждать дело против издателя Ле Бретона, виновного в урезании статей, чтобы избежать новых неприятностей для «Энциклопедии». «Время, глупость и смешные извинения этого издателя, который боялся Бастилии больше, чем удара молнии, успокоили, но не утешили его… Он потребовал, чтобы для него напечатали один экземпляр с колонками, где все было восстановлено; этот экземпляр находится в России вместе с его библиотекой»[145].

1765 – Екатерина II купила библиотеку Дидро за 15 тысяч ливров и оставила ее в пользовании философа. Вышли в свет десять томов «Энциклопедии» (8–17) и четыре тома гравированных таблиц: «Великий и проклятый труд закончен» («Le grand et maudit ouvrage est fini»)[146]. В новых томах «Энциклопедии» читатели по-прежнему находили обширные сведения о ремеслах, промышленности, прогрессе техники и знаний. Социально-политические взгляды просветителей (притом что у них отсутствовала общая политическая программа) также проявлялись на страницах издания. Они основывались на принципах общего блага, гуманизма, толерантности, законности, справедливости, гражданской и политической свободы. Критика тирании, привилегий, симпатии к представительским формам правления подрывали основы Старого порядка и вызывали «революцию в умах».

1766 – поскольку «Энциклопедия» была издана «подпольно» и на титульном листе значились ложные выходные данные (место издания и издатель), ее распространение во Франции повлекло за собой арест ее настоящего издателя Ле Бретона. По рекомендации Дидро и по приглашению Екатерины II скульптор Этьен Морис Фальконе (1716–1791) отправился в Россию для создания конного монумента Петру I. Завязалась интенсивная переписка Дидро и Фальконе: спор о том, что важнее – оценка современников или признание потомства. Философ встречался с Чезаре Беккариа, трактат которого «О преступлениях и наказаниях» получил европейскую известность. Дидро получил свое жалованье библиотекаря русской императрицы на 50 лет вперед.

1767 – Дидро избран почетным членом Академии художеств Санкт-Петербурга. Философ рекомендовал Екатерине II в качестве советника экономиста Пьера-Поля Мерсье де ла Ривьера (1719–1794). Екатерина II пригласила Дидро в Россию.

1768 – из-за ухудшения русско-французских отношений (французское правительство отказывалось признать императорский титул Екатерины II) друг Дидро Д. А. Голицын покинул свой пост посланника и в начале года выехал из Парижа. Дидро приобрел для Екатерины II четыре картины из коллекции Луи Жана Генья. Философ заказывал картины для императрицы у французских художников. Дидро помогал русскому посланнику в Париже Н. К. Хотинскому договориться с Клодом Карломаном де Рюльером (1735–1791) о том, что тот не будет публиковать свои «Анекдоты русской революции в 1762 году». Свою благодарность русской императрице Дидро выразил в предисловии к шестому тому таблиц «Энциклопедии»: «Поддавшись на минуту чувствам почтения и благодарности за особые знаки доброты, которыми она меня осыпала, позволю себе сказать: Бессмертное Существо, всемогущее, вечное, которое определяет великие предназначения, которое заботится о ней, да хранит в России Екатерину II»[147].

1769 – написано философское сочинение «Сон Д’Аламбера». Литературное мастерство, глубокое знакомство с историей философии, знания по физике, химии, биологии, медицине – все это нашло отражение в книге философа. Дидро увлекся Жанной-Катериной де Мо (1725 – после 1781).

1770 – Дидро издал книгу своего друга аббата Фердинандо Галиани (1728–1787) «Диалог о торговле зерном». Философ встречался с приехавшей в Париж Екатериной Романовной Дашковой (1743–1810). «Княгиня Дашкова провела здесь две недели, в течение которых я ее видел четыре раза, примерно с пяти часов вечера до полуночи. Я имел честь обедать и ужинать с ней», – вспоминал он[148]. Между ними завязалась переписка. Вышло первое издание «Философской и политической истории заведений и торговли европейцев в обеих Индиях» аббата Г.-Т. Рейналя, в работе над ним принял участие и Дидро.

1771 – достигнута договоренность о будущем браке дочери Дидро Анжелики с Альбером Франсуа Николя Каройоном де Ванделем, сыном друга детства Дидро из Лангра. Написан первый вариант романа «Жак-фаталист», который затем дорабатывался и не был опубликован при жизни автора.

1772 – в качестве представителя русской императрицы Дидро подписал контракт на покупку коллекции живописи Пьера Кроза у его племянника – Луи Антуана Кроза, барона де Тьера, для Екатерины II. Выходом одиннадцати томов гравюр и таблиц завершилось издание «Энциклопедии» с участием Дидро. 9 сентября состоялась свадьба дочери Дидро с господином Ванделем. «У меня нет больше ребенка, я один, мое одиночество невыносимо», – записал он[149]. Философ продолжал сотрудничество с Рейналем в работе над «Историей обеих Индий», для второго издания которой (1774) написал шестнадцать небольших рукописных текстов, известных как «Политические фрагменты, выпавшие из портфеля философа».

1773 – Дидро рекомендовал Пьера-Шарля Левека (1736–1812) в качестве гувернера Кадетского корпуса в Санкт-Петербурге. 11 июня Дидро отправился в большое путешествие в Россию. По пути он остановился на два месяца в Гааге, в доме своего друга русского посла в Голландии Д. А. Голицына; выезжал в Амстердам, Гарлем, Утрехт: «Я видел картины, эстампы, князей и ученых»[150]. Разработку своих эстетических принципов, изложенных в многочисленных «Салонах» и других сочинениях, философ продолжил в эссе «Парадокс об актере». 20 августа Дидро отправился из Гааги в Петербург вместе с Алексеем Васильевичем Нарышкиным (1742–1800). 8 октября они прибыли в Петербург, где философ провел пять месяцев в доме Нарышкиных. Готовясь к встречам с императрицей, продолжавшимся до февраля следующего года, а также подводя итог их бесед, Дидро создал «Записки» для Екатерины II. Он был благожелательно принят ею, но не стремился особо сближаться с вельможами ее двора. По свидетельству шведского посланника в Петербурге Юхана Фредерика Нолькена, Дидро «испытал на себе самую жестокую зависть и всю подлость клеветы. Откровенность и бескорыстие (в общении с императрицей. – С. М.) – добродетели, недоступные пониманию рабов и ненавидимые ими. Русские были в отчаянии, что человек, настолько их превосходивший, имел свободный доступ к их государыне»[151].

1774 – Дидро покинул Петербург 5 марта. Проезжая Гамбург, он следующим образом представился в письме к композитору Карлу Иммануилу Баху: «Я француз. Меня зовут Дидро. В своей стране я пользуюсь некоторым уважением как литератор. Я автор нескольких театральных пьес, среди которых вам, может быть, небезызвестна „Отец семейства“. А также я издатель „Энциклопедии“…»[152] 4 апреля философ прибыл в Гаагу, где вновь остановился в доме Голицына. Здесь он подготовил к изданию «Планы и статуты» учебных заведений, созданных императрицей, и написал первый вариант «Замечаний на Наказ». В «Путешествии в Голландию» он выразил свою симпатию к самой свободной стране Европы. В конце пребывания произошла размолвка с Д. А. Голицыным. 21 октября Дидро возвратился в Париж.

1775 – Дидро написал «План университета» для Екатерины II и отправил его в Петербург.

1776 – творческая активность Дидро снизилась. Он много времени проводил за городом. Продолжались связи и переписка Дидро с его русскими корреспондентами и знакомыми, в частности с Екатериной II, Александром Михайловичем Голицыным, Алексеем Васильевичем Нарышкиным, Иваном Ивановичем Бецким и др.

1777–1780 – философ готовил материалы для третьего издания «Истории обеих Индий» Рейналя. Работа над «Эссе о жизни Сенеки» и «Эссе о царствовании Клавдия и Нерона» свидетельствовала о возросшем интересе Дидро к вопросам политики.

1778 – смерть Вольтера и Руссо.

1780 – в Женеве вышло третье издание «Истории обеих Индий» Рейналя, которое стало манифестом просветительского гуманизма, направленным против деспотизма и колониализма. Наиболее радикальные страницы книги принадлежали перу Д. Дидро.

1781 – Дидро вновь встречался в Париже с Е. Р. Дашковой. Парижский парламент приговорил «Историю обеих Индий» к сожжению, а ее автора к тюремному заключению. Опубликован «Салон 1781 года» – одно из последних сочинений Дидро. В мэрии родного города Дидро Лангра установили бюст энциклопедиста работы Жан-Антуана Гудона. Здоровье Дидро ухудшилось: «Тогда он начал жаловаться на здоровье; говорил, что голова его устала, что у него больше нет идей; он быстро утомлялся, одевание стало для него работой; зубы совсем не доставляли ему страданий, но он их удалял потихоньку, как вынимают булавки; он меньше ел, меньше выходил на улицу; в течение трех или четырех лет он чувствовал разрушение, которое посторонние не могли заметить, ощущая тот же огонь и ту же приятность в его речах»[153].

1782 – опубликовано «Эссе о царствовании Клавдия и Нерона», сочинение, которое «отняло остаток его сил»[154].

1783–1784 – Дидро был тяжело болен. Ф. М. Гримм позаботился о том, чтобы на средства русской императрицы для Дидро была снята удобная квартира на первом этаже в доме на улице Ришелье в приходе церкви Сен-Рок. Дидро умер 31 июля 1784 года. В церкви Сен-Рок состоялись похороны философа. В официальном акте было сказано: «1784 года, августа 1 дня был похоронен в этой церкви господин Дени Дидро, член Берлинской, Стокгольмской[155] и Санкт-Петербургской академий, библиотекарь Ее Имп. Величества Российской императрицы Екатерины II, умерший вчера в возрасте 71 года, муж Анны-Антуанетты Шампьон, проживающей по улице Ришелье в этом приходе»[156].

Глава 3

Россия в «Энциклопедии» Дидро

До середины 1760-х годов Россия мало интересовала Дидро, во всяком случае мы не найдем у него прямых высказываний на этот счет. Конечно, феномен возвышения России при Петре I, ее попытки играть роль европейской державы, растущее военное могущество – не могли пройти мимо внимания философа, как и разгоревшийся на рубеже 1750–1760-х годов спор Вольтера и Руссо о Петре I. Напомню, что Вольтер, развивая в «Истории Российской империи при Петре Великом» (т. 1–2, 1759–1763) концепцию трансплантации культуры, изображал Петра «творцом новой нации», символом неограниченных возможностей просвещенного ума; Ж.-Ж. Руссо в трактате «Об общественном договоре» (1762), напротив, заявил о полном провале петровской цивилизации и предвещал скорое падение созданной царем Российской империи[157].

Важным источником, позволяющим судить о том, что наверняка знал Дидро о России еще до установления контактов с Екатериной II и с какими оценками он соглашался, являются статьи «Энциклопедии». Еще недавно исследователи насчитывали свыше ста статей, в которых упоминаются российские реалии[158]. Однако скрупулезные подсчеты, произведенные Марком Белисса с использованием компьютерных технологий, дали более солидное число – 564[159]. Из них 341 статья посвящена непосредственно России, а 223 статьи лишь ссылаются на факты, относящиеся к далекой северной стране. Из общего числа заметок о России 223, как правило, очень коротких, являются анонимными. Современный французский исследователь с максимальной полнотой выявил и круг авторов, писавших в «Энциклопедии» о России или упоминавших ее. Среди тех, кто лишь делал ссылки на российские реалии, обращают на себя внимание имена известных энциклопедистов и знаменитых авторов – А.-Г. Буше д’Аржи (1708–1791), Э. Н. Дамилавиля (1723–1768), Ж. Л. д'Аламбера (1717–1783), Н. Демаре (1725–1815), Ж. – Ф. Мармонтеля (1723–1799), Т. Троншена (1709–1781), Вольтера (1694–1778). Непосредственно России были посвящены статьи П. А. Гольбаха (1723–1789), писавшего о политике, минералогии и медицине, Э. Ф. Малле (1713–1755) – о политике, литературе, теологии, Л. Ж.-М. Добантона – о биологии. В первых двух томах «Энциклопедии» большинство статей, посвященных России, написано самим Дидро (всего 35). Как правило, это короткие географические справки, поясняющие названия городов, областей, рек.

Как заметил Ролан Десне, в «Энциклопедии» нередко приводилось несколько вариантов русских названий, не устоявшихся во французском языке; имело место дублирование одних и тех же объектов под разными названиями[160]. Неясность и неполнота информации о далекой стране давали себя знать, однако можно отметить и внимание к социально-экономическим сюжетам – торговле, промыслам, обычаям. Интерес к русской экзотике просматривается в статьях «Батоги», «Бесчестие», «Борода», «Бояре», «Царь», «Икра», «Кнут», «Ревень», «Соболь» и др. В статьях «Камчатка», «Новая Земля», «Сибирь» и других, посвященных крайнему Северу, авторы «Энциклопедии» описывали чудеса сибирской природы и отдавали должное российским ученым – участникам Сибирских экспедиций. В своей совокупности эти статьи формировали специфический образ России. Анализ материалов, посвященных географии и народам России, привел Белисса к парадоксальному выводу, что не европейская Россия и сами русские интересовали энциклопедистов в первую очередь, а окраины страны, населенные разнообразными «дикими» и «варварскими» народами – татарами, остяками, самоедами, нагаями, калмыками и т. д. В глазах энциклопедистов двойственный – европейский и азиатский – характер страны, ее громадные слабозаселенные пространства значительно затрудняли задачу цивилизации России. Обычаи самого русского народа также выглядели «варварскими», ибо они характеризовались, как правило, с помощью стереотипных описаний европейских путешественников XVI–XVII веков[161]. Вопрос о крепостном праве в статьях «Энциклопедии» почти не поднимался.

Основные статьи о России были написаны Луи де Жокуром (Louis de Jaucourt). Он работал с Дидро с 1751 года, а с 1759-го стал главным сотрудником философа в создании «Энциклопедии». Жокур происходил из старинного рода. Он получил в молодости прекрасное образование в Женеве, Кембридже и Лейдене. Дидро высоко ценил основного автора словаря (ему принадлежит 28 % всех статей), отмечал «разнообразие его познаний»[162]. Действительно, Жокур не был простым компилятором: при подготовке статей «Энциклопедии» он тщательно подбирал источники, обдумывал их, делал самостоятельные выводы[163]. Не исключено, что он в силу своих научных связей проявлял личный интерес к Петру I. В молодости Жокур учился у знаменитого лейденского врача Германа Бургаве, который, по преданию, встречался с Петром I[164]. Затем Жокур занимался описанием известной коллекции курьезов – кабинета Альберта Себы. Эта вторая по счету коллекция Себы создавалась на деньги, полученные от Петра I, который в 1716 году приобрел первую коллекцию для своей Кунсткамеры[165]. Вместе с Жокуром над описанием работал известный журналист и историк Жан Руссе де Мисси – автор первой четырехтомной биографии русского царя на французском языке[166], на которую имеются ссылки в «Энциклопедии»[167].

Основные сведения о «новой» России сообщаются в двух больших статьях Л. де Жокура – «Петербург» и «Россия», хотя ему принадлежат и статьи «Камчатка», «Литва», «Ливония», «Москва», «Самоеды», «Сибирь», «Татары», «Украина», «Волга» и др. При этом, как замечает Белисса, статья «Татары» с описанием народа, «питающегося мясом лошадей и верблюдов, пьющего перебродившее кобылье молоко, смешанное с просяной мукой», не имеющего «ни нравов, ни религии», является своеобразным противопоставлением статье «Россия», в которой говорится о начале преобразования страны на европейский манер[168]. Историческая столица России – Москва – описана как город грязный, азиатский и опасный: «Этот город разделен на четыре части, каждая из которых окружена стеной и рвом. Он постоянно приходит в упадок, потому что большинство домов здесь из дерева, частыми являются пожары, а царь запретил восстанавливать их из камня, с тем чтобы привлечь вельмож и богатых людей в Петербург. Улицы Москвы вымощены лишь в немногих местах и наполнены бродягами и нищими, которые грабят и убивают прохожих с наступлением темноты»[169]. Таким образом, «варварская» Москва противопоставлялась Петербургу, задуманному как европейский город.

Статья «Петербург» помещена в 12-м томе «Энциклопедии»[170]. Автор сообщал, что основанный Петром I в 1703 году город был построен удивительно быстро – за шесть месяцев, причем в разгар войны. Петербург был создан по воле царя в крайне неудобном месте: «он не мог выбрать худшего места». Основателя не останавливали многочисленные трудности и жертвы строительства: болотистая почва, удаленность от источников строительных материалов, эпидемические болезни, уносившие огромное число человеческих жизней. Этот красивейший («la plus belle») город России, по словам автора статьи, лишь при поверхностном знакомстве может показаться красивым. На самом деле здания Петербурга построены плохо, из некачественных материалов, плохо содержатся и просто-напросто разрушаются. «Кто-то сказал, что в других местах здания разрушаются сами собой, но в Петербурге руины специально возводят. Жители вынуждены восстанавливать свои дома по несколько раз за жизнь, поскольку фундаменты на сваях совсем не прочны»[171].

Это суждение было позаимствовано Жокуром из «Писем о России» Франческо Альгаротти, который писал по поводу внешнего вида домов в новой русской столице: «Кто-то даже сказал: в других местах руины образуются сами по себе, а здесь их строят. В этой новой метрополии приходится то и дело перестраивать здания… материалы для построек нехороши, а почва зыбкая»[172]. Более того, наблюдения Альгаротти, который побывал в Петербурге летом 1739 года, были одним из главных источников статьи Жокура[173].

Как база русского морского флота – продолжал Жокур – Петербург тоже очень неудобен: корабли гниют в пресной воде Невы, зимой залив надолго покрывается льдом и корабли не могут выйти в море, наконец, западные ветры, которые здесь господствуют, постоянно мешают плаванию. Здесь энциклопедист также развивал идею Альгаротти, который подчеркивал отсутствие в России естественных условий для развития флота: «нация, не имеющая весьма многочисленного торгового флота, не может иметь и военных кораблей – и все из-за недостатка матросов»[174]. Наводнения и пожары постоянно опустошают город, построенный в основном из дерева. Суровые зимы также осложняют жизнь в городе. Однако все эти неудобства и огромные затраты не остановили царя Петра, который любил преодолевать трудности и силой побеждать природу («mais le Czar se plaisoit à vaincre les difficultés, & à forcer la nature»; курсив мой. – С. М.).

Обратим внимание на это «forcer la nature». Мы встречаем это выражение в «Письмах о России» Альгаротти, который писал о страстном желании Петра I иметь военный флот вопреки природным неудобствам: «Русские стараются, как могут, исправлять эти неудобства, можно сказать, что они почти преодолевают природу» («Les Russes travaillent pourtant à remédier à ces inconvéniens, autant qu’ils peuvent, et l’on peut dire qu’ils forcent presque la nature»)[175]. Однако эта идея еще раньше была высказана Вольтером, восхищавшимся способностью русского реформатора «во всем преодолевать природу» («forcer la nature en tout»)[176]. В отличие от Вольтера, Альгаротти сдержанно относился к результатам насильственных преобразований. (При этом его позиция беспристрастного наблюдателя лишена неприязни к России и к Петру I в частности.) Далее мы увидим, что Дидро будет разрабатывать свой план цивилизации России в противовес идее «forcer la nature»: нельзя побеждать природу, надо следовать ее ходу, ее «законам». Философ будет часто возвращаться к мысли об искусственности Петербурга, этого любимого детища Петра. Посетив столицу империи, Дидро нигде не обмолвился о ее красотах, хотя при Екатерине город значительно преобразился и стал приобретать свой «строгий, стройный вид». Напротив, наблюдения за повседневной городской жизнью, видимо, побудили его поставить вопрос о недостаточной «склонности нации к чистоплотности».

Наконец, в статье «Петербург» дана развернутая оценка деятельности и личности Петра I. Приведем ее полностью:

Царь Петр I умер здесь (в Петербурге. – С. М.) в 1725 году, в возрасте 53 лет. Некоторые знаменитые писатели с завистью прославляли его, представляя его нам как одного из величайших монархов, когда-либо появлявшихся в мире. Я ограничусь наблюдением, что если он и имел выдающиеся качества ума, то у него были столь же великие душевные изъяны. Хотя он предпринял удивительные дела в своем государстве и объехал свет, чтобы научиться лучше управлять, он никогда не мог избавиться от некоторой жестокости, которая была присуща его характеру, не мог вовремя сдерживать вспышки гнева, смягчать свою суровость, умерять свой деспотизм.

Он обязывал помещиков отлучаться от своих земель, что способствовало разорению имений и росту податей. Он унизил сенат, чтобы сделать свою власть абсолютной, он лишил доверия знатных особ и целиком полагался на князя Меншикова, который был лишь удачливым малым. Петр способствовал порче нравов своих подданных, поощряя шутовское празднование под названием «славление». Расширяя границы государства, он отворачивался от внутренних проблем империи, не замечая, что тем самым он только разрушал ее. Он заставлял детей из лучших семей, несмотря на их пригодность, служить солдатами и матросами, в то время как он вводил при своем дворе чрезмерную иностранную роскошь, которая только разоряла страну. Он перенес торговлю государства из Архангельска в Петербург, а резиденцию своего двора из центра своих земель на одну из окраин. Его беспорядочный образ жизни и разгул, к которому он привык с молодости, укоротили его жизнь.

Совершенно напрасно он старался сделать весь мир судьей своего поведения, публикуя несчастную историю своего сына царевича Алексея; он никого не убедил в том, что он безупречен в этом отношении. Он никогда не говорил по-дружески со своим сыном, и поскольку он не обращал никакого внимания на его воспитание, то ему следует частично вменить в вину ошибки этого несчастного царевича[177].

Как видим, в противовес «некоторым знаменитым писателям» автор не склонен восхвалять Петра I. Признавая незаурядный ум царя, Жокур ясно видел его многочисленные недостатки. Обвинения царя в деспотизме, в притеснениях знати и фаворитизме, в повреждении нравов своих подданных, в увлечениях внешними завоеваниями в ущерб внутреннему развитию страны были характерны для европейской россики. Голоса панегиристов царя не могли заглушить критические отзывы, что и отразилось в статье «Энциклопедии».

В целом эту характеристику, данную русскому реформатору Жокуром, едва ли можно назвать положительной или даже уравновешенной. За внешним блеском новшеств и завоеваний автор отчетливо видел пороки деспотической власти и тяжесть положения подданных царя, как господ, так и крестьян. Жокур, правда, указывал, что некоторые знаменитые писатели представляли царя как одного из величайших монархов в мире. Очевидно, автор имел в виду Фонтенеля и Вольтера, но при этом он скорее полемизировал, чем соглашался с ними. Лишь два момента, которые можно рассматривать как результат деятельности Петра, заслуживали одобрения энциклопедиста. Он находил образцовой веротерпимость русского правительства, по крайней мере в Петербурге: «Сегодня в этом трехсоттысячном городе насчитывается тридцать пять церквей; среди них пять – для иностранцев, как то: католическая, реформатская, лютеранская, – это пять храмов, возведенных во имя терпимости, и столько же примеров для других народов». Автор также констатировал успехи внешней торговли России, отмечал положительный баланс в торговле с иностранцами. Как мы увидим далее, многие критические суждения Жокура будут развиты в более поздних оценках Дидро.

Статья «Россия»[178] начинается с географического описания страны по областям и «царствам» с историческими экскурсами. Автор сообщал о неизвестно откуда пришедших древних славянах, основавших Новгород, который завоевал «царь» Иван Васильевич в 1467 (!) году; о существовании древней Руси со столицей в Киеве, где сохранились древности со времен, предшествующих монгольскому завоеванию; о завоеваниях в Поволжье, осуществленных «Иваном Васильевичем, внуком Ивана Васильевича, самым большим завоевателем среди русских».

История Древней Руси изложена в статье фрагментарно, с упором на азиатский характер обычаев и управления. Значительное внимание уделено крещению Руси при князе Владимире. Затем Жокур вновь обращался к оценке деятельности Петра I. Эта оценка как будто несколько смягчилась по сравнению с предыдущей статьей, что можно объяснить влиянием первого тома «Истории Российской империи при Петре Великом» Вольтера, который к тому времени только вышел из печати. Из него автор статьи позаимствовал не только многие факты, но и некоторые типичные суждения Вольтера и даже его ошибки. Влияние Вольтера почти текстуально просматривается в трактовке древнерусских обычаев как азиатских, в сравнении стрельцов с турецкими янычарами, в неверном указании на азиатское происхождение царского титула и т. д. Вслед за Вольтером Жокур ошибочно называл Ивана Грозного освободителем Руси от татарского ига.

Впрочем, и здесь Жокур, в отличие от знаменитого историка Петра I, далеко не склонен говорить комплименты в адрес России и ее двора. В частности, он оспаривал указанное Вольтером число жителей России – 24 миллиона, замечая при этом: «нельзя доверять всем подсчетам, выполненным по требованию монархов, ибо, чтобы угодить им, стараются умножить, преувеличить, удвоить количество их подданных». В этом замечании слышится упрек как русскому правительству, так и излишне доверчивому историку. Сам Жокур полагал число жителей России равным 12 миллионам[179]. Он неоднократно повторял, что территория России очень слабо заселена: «почти вся империя не что иное, как пустыня»[180]. Целые огромные провинции, по его словам, почти не обитаемы. А те, что по своим природным условиям и плодородию близки к Европе, являются недавним завоеванием Петра I.

Вопрос о количестве населения в России представлялся Жокуру (и многим другим авторам, в том числе и Дидро) отнюдь не праздным. В соответствии с политико-экономическими представлениями того времени плотность населения являлась верным показателем степени развития страны. Этот вопрос будет неоднократно подниматься в беседах Дидро с императрицей.

Верный просветительской традиции, Жокур значительное внимание уделял вопросу о влиянии церкви на развитие общества, в частности вопросу о вреде безбрачия и паразитизме духовенства, который так остро был поставлен Дидро в отношении Франции. «На огромном пространстве, которое заключает в себе Россия, насчитывается примерно 7400 монахов и 5600 монахинь, и это несмотря на меры Петра Великого по сокращению их количества, меры, украшающие законодателя в империи, где более всего недостает человеческого материала. Эти тринадцать тысяч человек, живущих в монастырях и потерянных для государства, имеют семьдесят две тысячи крепостных, обрабатывающих их владения, что, очевидно, слишком много; ничто лучше не показывает, насколько трудно искоренить старые злоупотребления»[181]. Как видим, автор относил широкое распространение монашества и монастырского землевладения в России (монастыри и монашество пользовались особым покровительством со стороны Елизаветы Петровны) к числу наиболее трудноискоренимых пережитков варварства. К тому же русское духовенство, по словам энциклопедиста, отличается невежеством.

Заслуживает упоминания вскользь брошенное замечание Жокура относительно введения в России европейской одежды. Эта мера Петра I не казалась автору безусловно полезной. Старинная русская одежда была в некоторых случаях более благородной и представительной, больше соответствовала суровым климатическим условиям России. Жокур не удержался, чтобы не осудить перенятый русскими «смешной и варварский» европейский обычай носить шпагу – «чтобы идти говорить с Богом, с королем, с женщинами, имея длинное наступательное оружие, которое болтается у ног». В данном случае борьба с дворянскими привилегиями выходила у автора на первый план.

Жокур одним из первых высказал мысль о том, что нововведения были до некоторой степени подготовлены предшественниками Петра и в этом смысле не случайными. В частности, он писал о значительной роли царя Алексея Михайловича в деле модернизации России[182]. Вольтер, как известно, подошел к этой мысли, но не развил ее, чтобы не принижать исторической роли Петра – «творца России». Жокур был более последовательным: он показал, что Алексей Михайлович пытался налаживать дипломатические связи с европейскими государствами, он «первым» приказал составить свод законов, пытался устроить полотняные и шелковые мануфактуры, заселял пустынные восточные районы своей страны выходцами из Речи Посполитой. Отец Петра «сколько мог вводил дисциплину в свои войска», то есть начал создавать регулярные войска, пригласил из Голландии первых кораблестроителей. Таким образом, царь Алексей Михайлович «наметил, подготовил дело, которое Петр усовершенствовал. Он передал сыну весь свой гений, но еще более развитый, более мощный и более просвещенный благодаря путешествиям». Одним словом, «варварство начало иссякать среди народа, и, следовательно, царю Петру не потребовалось таких гигантских усилий для приобщения своего народа к культуре, как в том пытались нас убедить некоторые авторы». Мысль о подготовленности петровских реформ, подрывавшая идею «творца новой нации», была впоследствии с энтузиазмом воспринята Екатериной II и развита в ее сочинениях[183]. В остальном императрица была недовольна статьями Жокура, о чем прямо заявляла Дидро. Последний в гораздо большей степени, чем Екатерина, разделял взгляды своего коллеги по «Энциклопедии», но догадка об исторической обусловленности петровских реформ его не увлекла.

Полемизируя в вопросе о подготовленности реформ с Вольтером, Жокур в этой статье в основном поддержал вольтеровскую оценку петровских реформ как чрезвычайно благоприятных для России.

В правление Петра русский народ, принадлежащий к Европе и живший в больших городах, стал цивилизованным, приобщился к коммерции, стал интересоваться искусствами и науками, стал неравнодушным к театру и к изобретательству. Великий человек, свершивший эти перемены, счастливо родился во время, благоприятное для реформ. Он ввел в своей стране искусства, которые уже достигли совершенства у соседних народов; получалось, что эти искусства продвинулись в своем развитии у его подданных, уже готовых их воспринять, за 50 лет больше, чем в других местах на протяжении трех-четырех веков, однако они еще не пустили столь глубоких корней, чтобы некий период варварства не смог разрушить это прекрасное здание, заложенное в безлюдной и деспотической стране, на которую природа никогда не распространит своего благотворного влияния.

Автор и в данном случае проявил определенную сдержанность и скептицизм. Его слова о том, что едва затронутая цивилизацией, слабо заселенная, находящаяся под игом деспотизма страна с суровым климатом может вернуться в состояние варварства, станут составной частью размышлений Дидро об исторической судьбе России.

В статье Жокура можно разглядеть зародыш еще одной идеи, волновавшей многих французских авторов, в том числе, кажется, и Дидро. Это распространенная идея «русской угрозы», которая впервые заявила о себе во время Северной войны, а затем вновь ожила в годы Семилетней войны. Россия с ее огромной армией, умеющей побеждать войска прославленных европейских полководцев, таких как Карл XII и Фридрих II, казалась многим непрошеным гостем, нарушающим политическое равновесие в Европе. Констатируя большое влияние, которое Россия со времен Петра Великого стала оказывать на европейские дела, автор не склонен преувеличивать опасность русских завоеваний в Европе, ибо, по его данным, Россия с ее небольшими государственными доходами может воевать с турками, но не может вести военных действий в Европе без дополнительных субсидий со стороны своих союзников.

Имя Петра I фигурирует во многих статьях «Энциклопедии», посвященных вопросам науки, культуры, образования, а также промышленности и торговли. Петр упоминается в связи с характеристикой путей сообщения и географическими открытиями. Внимательный читатель «Энциклопедии», а таковым, несомненно, был ее редактор Дидро (как, впрочем, и Екатерина II), не мог не обратить внимания на необычайно широкий диапазон деятельности царя, на его личный вклад в дело цивилизации России. Так именно личной инициативой Петра, знакомого с опытом Франции, объясняется появление Академии наук в России. А в статье «Библиотека» утверждается, что царь учредил «множество академий» в разных частях своей империи (очевидно, имеются в виду учебные заведения) и передал множество книг в Петербургскую академию наук. Также отмечается, что при Петре в России началась добыча различных руд, были прорыты каналы, соединяющие старую и новую столицы и т. д. Все эти сообщения сопровождаются такими, например, замечаниями: благодаря Петру «Россия, наконец, сбросила иго варварства»; царь Петр «посреди войны заставил процветать искусства и науки»; он «вытащил Россию из грубости, в которую она была погружена»; «потребовался Петр Великий, чтобы ввести науки в свое государство» и т. д.

Статьи «Энциклопедии» позволяют до некоторой степени проникнуть в творческую лабораторию их авторов, увидеть, какими источниками они пользовались при характеристике России и ее реформатора. Несомненно, это в основном источники западноевропейские, хотя и труды петербургских академиков французским ученым были известны. Недостаток современных сведений нередко восполнялся обращением к классическим трудам XVI–XVII веков, вышедшим из-под пера Сигизмунда Герберштейна, Жоржа Маржерета, Адама Олеария. Из новейших публикаций пользовались популярностью у авторов «Энциклопедии» книги Иоганна Георга Гмелина «Флора Сибири» (1747–1749) и «Путешествие по Сибири» (1751), а также труд французского ориенталиста Жозефа де Гиня «Всеобщая история гуннов, турок, монголов и других татар» (1758). В краткой библиографической ссылке при статье «Россия» указаны труды Джона Перри, Филиппа Иоганна Страленберга и Вольтера. Ж. Дюлак, комментируя статью «Россия», обратил внимание не только на значительные заимствования из первых глав вольтеровской «Истории Российской империи при Петре Великом», но и на использование Жокуром «Доклада о России, какой она была в 1710 году» британского дипломата Чарльза Уитворта (английское издание 1758 года), «Записок о Московии» Фуа де ла Невилля (Париж, 1698), «Путешествий» Яна Стрейса (Амстердам, 1720). Исследователь указывает также на возможное влияние на автора статьи суждений о России Ш. Монтескье и К.-А. Гельвеция[184].

Английский инженер Дж. Перри, проживший в России с 1698 по 1712 год, создал один из базовых текстов западноевропейской россики, в котором просвещенный царь противопоставлен варварскому народу, не желающему расставаться со своим невежеством. Книга Перри «Современное состояние Великой России» («État présent de la Grande Russie») уже в 1717–1718 годах выдержала пять изданий на французском языке. Весьма содержательным был и труд Ф. И. Страленберга, шведского военнопленного, проведшего в России 13 лет. В 1757 году его книга «Историческое описание Российской империи» («Discription historique de l’Empire Russien») вышла на французском языке. Она примечательна тем, что, при общем уважительном отношении автора к Петру I, содержала целый раздел, в котором приведены отзывы русских современников о царе, как положительные, так и отрицательные, вплоть до отождествления царя с Антихристом. Весьма вероятным представляется знакомство Жокура с книгой Франческо Локателли «Московитские письма» («Lettres Moscovites», Paris, 1736), которая рисовала самый непривлекательный образ России, «цивилизованной» Петром. По мнению Локателли, имевшего негативный опыт пребывания в России (там его приняли за шпиона и год продержали в заключении), под влиянием деятельности Петра I в Европе сложилось слишком хорошее мнение о России, которое он всеми способами пытался рассеять. В отличие от Локателли его соотечественник Альгаротти вовсе не страдал русофобией, но его наблюдения в «Письмах о России» об искусственном, «тепличном» развитии России под влиянием петровских реформ будут подхвачены и развиты энциклопедистами. Как заметил М. Мерво, авторы статей «Энциклопедии» колебались между «русским миражом», созданным Фонтенелем и Вольтером, и негативным видением путешественников; «кажется, они больше склонялись к последнему»[185]. Белисса обратил внимание на тот факт, что в «Энциклопедии» почти не было ссылок на «Похвальное слово царю Петру I» Фонтенеля[186]. Трудно сказать, насколько это характеризует отношение Дидро периода «Энциклопедии» к преобразователю России, но позже он уже достаточно последовательно, хотя и не всегда явно, выражал критическое восприятие русских реалий и собственное видение цивилизации России.

В связи с упоминанием о «путешественниках», посещавших Россию, любопытно отметить, что один из исследователей связывал недовольство Екатерины II статьями Жокура с тем, что тот «заимствовал множество фактов и мнений из сочинения аббата Шаппа д’Отроша, который был для Екатерины II предметом безграничной антипатии»[187]. По-видимому, это мнение сложилось под влиянием слов из письма Дидро к Екатерине II от 13 сентября 1774 года, в котором Дидро, поверив в обещание русской императрицы переиздать «Энциклопедию» без купюр в России, на радостях писал: «В своем письме от 9 мая сего года генерал Бецкой, которого Вы мне позволили называть Вашим Великим Сфинксом, ясно объяснился насчет переделки „Энциклопедии“. Он уведомил меня, что этот проект принят Вашим Величеством. Я этому возрадовался. Таким образом, я мог бы исправить глупости господина аббата Шаппа и господина кавалера Жокура…»[188] Очевидно, в личной беседе Екатерина не преминула выразить Дидро свое негативное мнение об известных авторах. Однако из этого отнюдь не следует, что мнение Шаппа о России как-то повлияло на содержание статей Жокура. Этого просто не могло быть: в то время, когда писались статьи Жокура, «Путешествие в Сибирь» Шаппа д’Отроша еще не увидело свет[189]. Более того, слова Дидро о готовности переделать статьи Жокура в более выгодном для России свете и тем самым способствовать опровержению антирусской книги Шаппа д’Отроша, заключали в себе некий компромисс, на который готов был пойти Дидро ради нового полного издания «Энциклопедии». В своей критике Жокура, обусловленной спецификой ситуации, Дидро едва ли был искренним[190]. Как мы увидим далее, он в своих записках о России будет развивать многие критические замечания Жокура, в том числе и в отношении Петра I. «Русские» статьи «Энциклопедии», несомненно, были одним из важных источников информации, на котором строились дальнейшие размышления философа, обогащенные новыми фактическими сведениями и теоретическими идеями. Исходными, таким образом, были представления о России как о стране, лишь вступившей на путь цивилизации. А ее необъятные просторы, населенные «варварскими» инородцами, и неизбывный деспотизм власти представлялись серьезным препятствием на этом пути.

Глава 4

«Я, конечно, поеду в Россию». Зарождение концепции цивилизации России

Кажется, первое прямое свидетельство интереса Дидро к русской теме содержится в его письмах середины октября 1760 года, касающихся только что появившегося первого тома «Истории Российской империи при Петре Великом» Вольтера. Дидро с нетерпением ждал присылки книги о царе[191]. Получив ее 16 или 17 числа, он в письмах к Этьену Ноэлю Дамилавилю от 19 октября и к Софи Воллан от 20 октября уже давал характеристику только что прочитанного тома[192]. В отзыве Дидро речь шла о достоинствах и недостатках «Истории», и в гораздо меньшей степени в нем выражено отношение автора к русскому царю. «Предисловие» Вольтера, в котором говорится о задачах и методах написания истории, кажется Дидро «несерьезным» (puérile), легковесным. Географическое описание России, как справедливо указывал критик, выдает недостаточную осведомленность автора в этом вопросе. Наконец, сама история царя, хотя и не лишена интереса, не оправдывает ожиданий читателя: «Что касается „Истории“ царя, хотя читается она с удовольствием, если спросят в конце: „Какое великое зрелище я видел? Какое глубокое впечатление оно во мне оставило? Каким величественным эпизодом я был поражен? Какой кусок я захотел бы перечитать?“ – не знаешь, что и ответить»[193]. Дидро заметил и осудил лукавое нежелание Вольтера показывать личную жизнь царя – чтобы не омрачить образа героя.

Впрочем, кое-что понравилось Дидро в книге знаменитого собрата: его нежелание восхищаться батальными сценами, в которых толпы людей истребляют друг друга, живое описание стрелецкого бунта… Однако Дидро ожидал большего.

И все-таки он выказывал свое уважение к «законодателю России»: «Весь интерес происходит… от живости, с которой это подается, и от важности сюжета… Много недостает писателю Франции, чтобы подняться до уровня законодателя России». Следующее суждение философа как будто примиряло его с автором «Истории» Петра I: «Между тем, если бы все газеты были сделаны, как она («История». – С. М.), я бы не захотел пропустить ни одной»[194]. Однако здесь, возможно, содержался скрытый намек на то, что Вольтер не далеко ушел от своих предшественников в описании дел Петра. Действительно, в «Предисловии» Вольтер весьма нелестно отзывается о своих предшественниках в описании деятельности царя (в частности, о Ж. Руссе де Мисси), обвиняя их во лжи, глупости и плагиате, заявляя, что их труды «скомпонованы из газет»[195]. В несколько смягченном варианте подобная критика «Истории» Вольтера прозвучала в рецензии, помещенной в выпуске «Литературной корреспонденции» Гримма от 1 и 15 ноября 1760 года[196], что может свидетельствовать о том, что автор знал и разделял мнение Дидро[197]. В рецензии «сдержанность» Вольтера в оценках русского реформатора связывалась с его желанием угодить петербургскому двору.

При всей своей пристрастности «История» Вольтера, конечно, содержала богатый материал, далеко выходящий за пределы газетной болтовни, и значительно обогащала представления европейских читателей о России и ее реформаторе.

Книга Вольтера на некоторое время привлекла внимание Дидро и его друзей к России. Находясь в октябре 1760 года в гостях у барона Гольбаха в Гранвале, философ, вместе с другими приглашенными, среди которых был А. Р. Санчес, говорил о политике, о России, об «Истории» Вольтера[198].

Можно лишь предполагать, как прореагировал Дидро на выход второго тома вольтеровской «Истории» Петра I, который появился в апреле 1763 года. В переписке философа этот факт не отмечен, но в выпуске «Литературной корреспонденции» от 15 мая 1763 года появилась рецензия на этот том[199], которая, как можно понять из слов автора, является прямым продолжением предыдущего отзыва: «Эта последняя часть истории незабываемого царствования менее недостойна имени своего знаменитого автора, чем первая. Тем не менее я осмелюсь сказать, что она еще не поднимается до уровня, необходимого для истории законодателя, основателя, реформатора империи». Автор вновь упрекал Вольтера в стремлении произвести литературный эффект в ущерб глубине содержания. «Можно только сожалеть, что столь талантливый писатель иногда оказывается рабом тысячи мелких рассуждений, над которыми он должен был подняться в силу своего гения». Рецензент опять ставил в вину Вольтеру его стремление обойти острые углы при описании дела царевича Алексея и отсутствие личных характеристик Петра Великого и его сподвижников. «Между тем г. Вольтеру, несомненно, есть что сказать по этому поводу, и историк должен быть достаточно честным человеком, чтобы не скрывать свое мнение о вещах, которые он берется исследовать. Именно эта правдивость делает историю интересной. Если иногда особые соображения требуют осторожности, честный человек промолчит и не будет касаться вещей, о которых он не может высказаться свободно». Эти соображения вполне согласуются с позицией Дидро, которую он позже займет в отношении к Петру I и Екатерине II: с его стремлением дойти до сути явлений, с предельной правдивостью в суждениях. Однако философу также придется проявлять «осторожность» в личном общении с русской императрицей.

Между тем в сентябре 1762 года Дидро писал С. Воллан о дружеских политических беседах с Э. Н. Дамилавилем, Ф. М. Гриммом и аббатом Рейналем: «Русская революция особенно захватывает аббата…»[200] Пока европейские наблюдатели гадали, что ожидать от очередной «революции» в России (речь шла о перевороте 28 июня 1762 года, приведшем к власти Екатерину II), Дидро получил в конце сентября через Вольтера предложение новой русской императрицы продолжить выпуск «Энциклопедии» в России в связи с препятствиями, чинимыми энциклопедистам французским правительством. «Франция преследует философию, а Скифия ей покровительствует», – иронично заметил Вольтер по этому поводу. В этот раз Дидро отказался ехать в Петербург: «Нет, мой дорогой и знаменитейший собрат, мы не поедем ни в Берлин, ни в Петербург завершать „Энциклопедию“; по той причине, что в тот момент, когда я вам пишу, ее печатают здесь, доказательство чего находится у меня перед глазами»[201]. Из-за официального запрета «Энциклопедия» печаталась тайно, с ложными выходными данными. При этом она была большим дорогостоящим предприятием, в котором были заняты десятки авторов, издателей, печатников. Кроме того, рукописи словаря считались собственностью издателей. Все это, конечно, делало перенос издания в Россию практически невозможным.

Начало связей Дидро с Россией было положено в 1765 году, когда Екатерина II купила библиотеку философа. О продаже своего собрания книг Дидро задумался еще в 1762 году, рассчитывая на вырученные деньги обеспечить приданым свою дочь Анжелику. Библиотека (более 3 тысяч томов) была оценена в сумму свыше 13 тысяч ливров, однако за нее предлагали на 3 тысячи меньше и продажа не состоялась[202]. В начале 1765 года Ф. М. Гримм с разрешения Дидро предложил Екатерине II купить библиотеку за 15 тысяч ливров. Императрица согласилась и сверх того сделала два щедрых жеста в отношении философа: она оставила книги в его пользовании пожизненно и установила ему ежегодную выплату как библиотекарю в тысячу ливров. Дидро исходатайствовал официальное разрешение короля на получение «милости» русской императрицы. После того как за первый год жалование «забыли» выплатить, Екатерина II приказала выплатить его на 50 лет вперед[203]. Таким образом, в 1769 году совокупные расходы императрицы на библиотеку составили 70 тысяч ливров[204]. Тем самым было обеспечено материальное благосостояние философа[205]. Вольтер с восторгом писал об этом Дамилавилю: «Кто бы мог предположить пятьдесят лет назад, что скифы столь благородным образом вознаградят в Париже добродетели, науки и философию, с которыми у нас обходятся недостойно?»[206] Прославляя «Семирамиду Севера» («Sémiramis du Nord») за это благодеяние, поэт Пьер Лежье (Pierre Légier) не преминул заметить, что Екатерина продолжает дело Петра I, который «изгнал варварство» из своей страны[207].

В связи с получением этой «милости» от русской императрицы уместно вспомнить о такой черте характера Дидро, как отзывчивость и стремление помогать другим людям. По свидетельству его дочери, Дидро всегда откликался на просьбы даже посторонних людей и старался быть полезным своим друзьям: «Три четверти его жизни были положены на то, чтобы помогать всем тем, кто нуждался в его деньгах, его талантах или хлопотах»[208]. Философ, конечно, был искренне благодарен Екатерине II и отныне старался по мере возможности оказывать ей услуги, главным образом, в ее культурных начинаниях.

Одним из наиболее важных событий в этом плане было приглашение в Россию в 1766 году по предложению Дидро скульптора Э. М. Фальконе, которому предстояло создать памятник Петру I. Эта деятельность философа отнюдь не была ни бестолковой, ни угодливой, как утверждали А. Лортолари и его единомышленники[209]. Даже если бы она ограничилась посредничеством в приглашении Фальконе, она имела бы непреходящее культурно-историческое значение. Это сразу же сумела оценить Екатерина II, писавшая госпоже Жоффрен: «Дидро доставил мне человека, которому нет подобного, это Фальконе, он вскоре начнет статую Петра Великого; если есть художники равные ему по таланту, то смело можно сказать, что никто из них не может сравниться с ним в чувствах, словом, он друг души Дидро»[210].

Дидро во Франции, действительно, оказал ряд ценных услуг Екатерине II. Он убедил дипломата и писателя К. К. Рюльера не публиковать «Анекдоты русской революции в 1762 году», в которых в невыгодном свете была представлена роль Екатерины в дворцовом перевороте[211]. Дидро вместе со своим другом русским послом в Париже Д. А. Голицыным содействовал покупке уникальных коллекций живописи (Генья, Троншена, Кроза-Тьера и др.), которые составили ядро эрмитажной коллекции живописи[212]. По мнению Д. А. Голицына, Дидро при покупке коллекции Кроза сумел сэкономить императрице по меньшей мере 200 тысяч ливров[213]. Помогая императрице в приобретении художественных коллекций, Дидро навлек на себя гнев любителей искусств во Франции, о чем сообщал в письме к Фальконе: «Публика ненавидит меня самым решительным образом, и знаете ли вы, почему? Потому что я посылаю вам картины. Любители искусства поднимают крик; художники поднимают крик; богачи поднимают крик. Несмотря на этот крик и этих крикунов, я буду идти своим путем, и к черту их всех… Императрица получит кабинет Тьера (Пьра Кроза, барона де Тьера. – С. М.) в разгар дорогостоящих военных действий. Вот что унижает их и приводит в смятение»[214]. Вместе с Голицыным Дидро покровительствовал русским художникам-пенсионерам в Париже. «Соблаговоление имеем ходить к нему (Дидро. – С. М.) и от него пользуемся благоразумными наставлениями», – писали русские ученики в Петербург[215].

О своем стремлении отблагодарить Екатерину II Дидро писал И. И. Бецкому, бывшему главным помощником императрицы в вопросах культуры: «Я обещаю, что прежде чем умереть, я возведу в честь нее пирамиду, которая достигнет неба…» Он также извещал Фальконе: «Если я когда-нибудь приеду в Петербург, я принесу в руках свою пирамиду»[216]. О чем же шла речь? Свое обещание философ конкретизировал следующим образом: «Я занялся работой над общим словарем, где будут объяснены, определены и описаны все термины; вы понимаете, что подобный труд может совершиться только тогда, когда науки и искусства достигнут высшей степени совершенства; вы понимаете, что это является средством доставить рождающейся нации всю работу, все просвещение трех или четырех веков цивилизованной нации…» Веря в возможность трансплантации культуры средствами языка, Дидро надеялся, что его «пирамида», основанная на «Энциклопедии», будет переведена на русский язык и поспособствует прогрессу нравов, а значит, цивилизации России. Несколько самонадеянно и в то же время смело Дидро полагал, что научная методология позволит ему улучшить характер и нравы целой нации. Однако его корреспонденты в России (Бецкой и Фальконе) дали ему ясно понять, что в России ждут не «пирамиду», а его самого[217].

В ту пору Фальконе был главным связующим звеном между Дидро и императрицей (напрямую они не переписывались). Уже в конце 1766 года скульптор приглашал своего друга в Петербург: «Почему бы нам не обняться в гостях у августейшей монархини, которая желает вас видеть и любит вас… Приезжайте, пролейте слезы благодарности и наслаждения в Санкт-Петербурге. Екатерина благословит их»[218]. В марте 1767 года Екатерина II писала Фальконе, что она хотела бы видеть Дидро в России: для его блага и для своего[219]. Дидро не отказывался ехать, но всячески оттягивал поездку. В длинном письме к Фальконе в качестве главного аргумента невозможности в ближайшее время ехать в Россию Дидро приводил… свою любовь к Софи Воллан[220]. На это скульптор сурово ему отвечал, что стоит пожертвовать шестью месяцами, чтобы отблагодарить осчастливившую его императрицу[221]. Однако Дидро собирался еще шесть лет.

Энциклопедист рекомендовал пригласить в Россию в качестве советника ученого-физиократа, бывшего губернатора Мартиники Мерсье де ла Ривьера и… потерпел в этом случае полное фиаско. Советник, полагавший, что «все предстоит сделать в этой стране; лучше сказать, что все необходимо сломать и сделать заново»[222], вызвал раздражение у императрицы и, после вознаграждения, был отправлен восвояси. Более результативной оказалась рекомендация русским властям в качестве преподавателя П.-Ш. Левека, который не только преподавал в Кадетском корпусе, но и написал лучшую для своего времени историю России[223].

В переписке с Дидро[224] Фальконе более чем сдержанно оценивал уровень культурного развития русского общества. Скульптор, отличавшийся трудным характером, обострил отношения с окружающими и внушал своему корреспонденту в Париже самые мрачные мысли о русских, которые никогда не будут способны оценить его творение. На это Дидро отвечал художнику 6 сентября 1768 года: «Ты мне прямо говоришь, что русские – скоты и обречены оставаться таковыми навсегда, но ты забываешь, что настоящие ценители Фальконе находятся здесь, они есть повсюду, где известны твои произведения»[225].

На формирование представлений Дидро о далекой стране влияли многие факторы, например рассказы французов, побывавших в России. В письмах к Фальконе (апрель – май 1767-го и май 1768 года) Дидро повествовал о восьмидесятилетнем скульпторе Симоне, приглашенном когда-то Петром I в Петербург, много работавшем там, но вынужденном бежать из России без вознаграждения после смерти царя. В Париже он жил в страшной нужде и рассказывал о России ужасы, а русских представлял «с рогами, хвостами и когтями; Россию как ад Мильтона, где осужденные на муки проводились поочередно из ледяной бездны в огненную преисподнюю… русских как людей непорядочных, без чести и без веры; как злобных тюремщиков, из рук которых невозможно вырваться, когда имеешь несчастье в них попасть»[226]. Дидро отмечал, что информация, полученная от Симона, заставляла его сомневаться в том, что среди французов найдутся необходимые Фальконе помощники[227].

Однако и для самого Дидро ехать в Россию означало «отправиться на северный полюс»[228]. Философ не мог не задумываться о неудачной поездке ко двору Екатерины де ла Ривьера, которого он считал «человеком добрым, умным и простым»[229]. Тем не менее у него оставались надежды на Екатерину II и ее реформаторские планы. «Я, конечно, поеду в Россию. Я слышу зов сердца, которое меня туда непрерывно толкает, и это порыв, которому я не могу сопротивляться. Однако я больше никого туда не пошлю», – писал Дидро Фальконе в мае 1768 года[230].

Призывая Фальконе прославить царя Петра, сам Дидро прославлять монархов без оглядки, без дальнего политического прицела не мог. «Мне также приятно думать, что я мог бы обеспечить несколько забавных моментов моей русской благодетельнице, уничтожая здесь и там фанатизм и предрассудки, попутно давая некоторые уроки монархам, которые не станут от этого лучше; но не будет ошибкой послушать правду и послушать ее без обиняков», – писал он С. Воллан 10 ноября 1765 года[231]. Как видим, Дидро все-таки надеялся на пользу политического диалога с Екатериной II, хотя принимал не все в ее политической деятельности. 15 ноября 1769 года, во время Русско-турецкой войны, он писал о Екатерине II: «Она теряет время на то, что делает бессмертными других. Однако у нее есть другие планы, которые выше славы завоеваний»[232], – давая тем самым понять, что ценит в императрице отнюдь не военные успехи и не продолжение завоевательной политики Петра I и надеется на успех ее созидательной деятельности.

В 1769 году Дидро познакомился с «Древней Российской историей» М. В. Ломоносова во французском переводе с немецкого языка[233]. Отзыв философа, предназначенный для «Литературной корреспонденции», но оставшийся ненапечатанным в свое время, лаконичен, внешне беспристрастен и содержит мало оценочных суждений в адрес русского автора. «Я не мог бы ничего сказать о русском оригинале и немецком переводе, которых я не знаю. Что касается французского перевода, то он весьма заурядный, вялый и вовсе не элегантный». Способ изложения материала, литературная сторона произведения, как видим, оставалась для Дидро весьма важным критерием в оценке исторического произведения. Первая часть «Истории» Ломоносова, в которой тот, опираясь на античных и раннесредневековых авторов, доказывал древность «славянского племени», писал о переселениях славян «до Рюрика» и высказывался по «варяжскому вопросу», кажется, вовсе не заинтересовала Дидро, который, впрочем, снисходительно готов признать ее научность: «…первая [часть] собственно говоря, посвящена русским древностям. Она не очень интересна для чтения, но предполагает многочисленные изыскания». Вторая часть книги Ломоносова, главы которой посвящены княжениям от Рюрика до Ярослава Владимировича, по словам Дидро, «значительно интересней». Живость литературного изложения Ломоносовым политической истории Руси с ее острыми перипетиями, кажется, нашла некоторый отклик у французского философа. Сюжет о «выборе веры» князем Владимиром он выделил особо. Дидро даже восхитился смелым ответом князя Владимира иудейским проповедникам: «Истинный или ложный, ответ Владимира евреям превосходен: „Поскольку ваш Бог вас проклял и расточил среди других народов, есть все основания полагать, что ваша вера ему не нравится. Почему же вы хотите, чтобы я ее принял? Для того чтобы он меня покарал, как вас?“» По-видимому, этот ответ оказался созвучным религиозному свободомыслию просветителя. Однако именно с этим сюжетом связано единственное критическое замечание Дидро в адрес Ломоносова-историка: «Однако я нахожу, что автор несколько суеверен. Он сообщает речи христианского философа, обращенные к Владимиру, будто он их слышал собственными ушами. Вольности такого рода всегда имеют успех в поэзии; здравый рассудок не принимает их равным образом в истории». Это достаточно серьезный упрек в некритическом отношении к источнику и его цитировании без научного комментария. Дидро все-таки оценил литературность «Истории» Ломоносова и вполне справедливо в ней же увидел слабую сторону труда русского ученого.

Заключительный пассаж отзыва Дидро относился уже не к Ломоносову, а к теории культурного прогресса Руссо. «Что бы ни говорил Жан-Жак Руссо и фанатичные враги прогресса человеческого разума, но это трудно – читать историю варварских веков любого народа и не радоваться тому, что родился в просвещенный век и среди цивилизованного народа»[234]. Чтение труда по начальной русской истории привело Дидро к характерной просветительской идее о «варварском» Средневековье и победной поступи прогресса в век Просвещения. Обратим внимание на то, что Дидро, говоря о «цивилизованном народе», имеет в виду Францию. Считал ли он цивилизованной страной Россию XVIII века?

Примерно в то время, когда Дидро в силу различных обстоятельств поворачивался в сторону России, он начал размышлять о судьбах литературы и искусства в обществе в контексте концепции цивилизации. Эту концепцию философ не мог не применить к России.

В своих «Салонах», анализируя современное и древнее искусство, Дидро постепенно пришел к осознанию тех условий, которые необходимы для развития культуры и искусства в обществе. Подлинные навыки художника, знания и вкус вырабатываются далеко не везде, писал он в «Салоне» 1765 года. Для формирования настоящего художника необходимы концентрация населения, культурная среда, а также конкуренция между мастерами. Философ считал, что изоляция художника, его отдаление от очагов культуры может легко привести к деградации мастера. Со ссылкой на Винкельмана Дидро утверждал, что расцвет античного искусства был обусловлен между прочим благоприятным влиянием прекрасной природы и климата, а также общественных нравов, общественным признанием, которое получали художники, высокой оценкой их труда. Примечательно, что среди факторов, влиявших на расцвет искусства, Дидро на первое место поставил «дух свободы, который воспитывает душу и внушает ей величие»[235].

Свое дальнейшее развитие эти идеи нашли в «Салоне» 1767 года. Не используя еще понятия «цивилизация», Дидро подходил к пониманию развития культуры в обществе как естественного, длительного, детерминированного многими факторами процесса. Развитие культуры происходит «медленными и робкими шагами, долгими и мучительными попытками» («par une marche lente et pusillanime, par un long et pénible tâtonnement»). Философ делал главный акцент на непреложный и неспешный ход естественного развития: «Надо, чтобы исполнялись непреложные законы природы; природа ничего не делает скачками, и это не менее верно для искусств, чем для вселенной».

Под влиянием идей физиократов Дидро рисовал общую картину зарождения и развития искусств в обществе. В основе всего лежит земледелие. Умножение количества и качества земледельческой продукции приводит к богатству, которое рождает истинную роскошь: поэзию, музыку, живопись и другие искусства. Есть, однако, другой сорт роскоши – показной, основанной на ограблении и тирании, роскоши, которая губит подлинное искусство и плодит посредственных мастеров. Философ демонстрировал гибкое понимание законов общественного развития. Он далек от упрощенного детерминизма и фатализма. Он признавал множество факторов, которые в совокупности определяют развитие художника и культуры в целом: климат, способ правления, законы, общественное устройство и т. д. Отмечая вторичный характер ремесел и искусств по отношению к земледелию, автор «Салонов» тем не менее хорошо понимает их роль в обществе. Именно уровнем их развития определяется для него степень цивилизации народа: «Именно наличие певцов (= литераторов) отличает народ варварский и дикий от народа цивилизованного и умеренного»[236].

В «Салоне» 1767 года, анализируя картины Ж.-Б. Лепренса из русской жизни[237], Дидро признавался, что он не знает условий жизни в России. Тем не менее он уже задумывался об этом, мечтал о будущей поездке в Россию. Неслучайно высказанные здесь соображения об истинной и мнимой роскоши он позже перенесет в записки для Екатерины II. Как тонко подметил Ж. Дюлак, в замечании Дидро относительно богатых одежд русских крестьян на картинах Лепренса исподволь провидится идея о том, что для будущего России главное – не совершенствование искусства, а благосостояние народа[238].

Думается, что эти размышления во многом предопределили молчание либо скепсис философа в отношении Петра I как реформатора России и уровня ее цивилизации в целом. Скачок, прорыв страны в цивилизованный мир без постепенного развития агрикультуры, без кропотливого воспитания общественных потребностей и нравов едва ли казался ему возможным. Об этом же говорили и те немногие факты русской жизни, которые Дидро знал наверняка: суровый климат, отсутствие концентрации населения, отсутствие свободы, наконец.

В 1768 году Дидро прочитал книгу ученого-астронома аббата Шаппа д’Отроша «Путешествие в Сибирь» («Voyage en Sibérie fait par ordre du roi en 1761»), которая наделала тогда много шума. Путешественник, пробывший в России почти полтора года, нарисовал мрачную картину русской истории и современности. Все прошлое России представлялось автору чередой укреплявших рабство тиранов, кровавых мятежей и войн. Близкий к просветительским кругам автор отмечал отсутствие «третьего сословия» в России. Деспотизм и рабство были для него главными отличительными чертами русской жизни.

В «Антидоте» (1770) Екатерина II попыталась опровергнуть основные положения книги Шаппа, но сделала это не очень убедительно. В «Литературной корреспонденции» от 1 марта 1769 года появилась отрицательная рецензия Ф. М. Гримма на «Путешествие в Сибирь», которую некоторые исследователи без особых оснований приписывали Дидро[239]. Последний не питал большого уважения к своему коллеге-астроному, называя его еще до поездки в Россию «дураком, называемым аббатом Шаппом»[240]. В письме к Гримму от 4 ноября 1771 года философ писал об «ошибках» и «лжи» Шаппа[241]. Вполне возможно, что именно его Дидро имел в виду, когда после поездки в Россию писал, что не хочет уподобляться путешественнику, «который с каждым поворотом делает заметки в своей записной книжке, не смущаясь, что пишет ложь»[242]. Однако еще больше возмутил его «Антидот», о котором он писал, не подозревая о его принадлежности перу русской императрицы:

Вот книга наихудшая по своему тону, самая мелочная по своей сущности, абсурдная по своим претензиям. Все опровергается таким образом, будто русские – самый мудрый, самый цивилизованный, самый многочисленный и богатый народ на земле. Тот, кто опровергает Шаппа, достоин большего презрения за свою лесть, чем Шапп за свои ошибки и ложь[243].

В этом отзыве заслуживает внимания вновь продемонстрированный Дидро скепсис в отношении уровня цивилизации России. Как уже отмечалось, Дидро обещал императрице исправить «ошибки» Шаппа в случае переиздания «Энциклопедии» в России. Однако исследователи уже не раз указывали, что критике Дидро в отношении книги Шаппа не следует придавать особого значения, поскольку чтение «Путешествия в Сибирь», а также «Антидота» могло стать толчком к дальнейшим размышлениям философа о российской цивилизации, которые в некоторых случаях оказались созвучны идеям Шаппа[244].

Действительно, в 1768–1770 годах Дидро много читает и беседует о России и начинает свое сотрудничество с Г.-Т. Рейналем в «Истории обеих Индий», где и высказывает совершенно недвусмысленно свое отношение к цивилизации и цивилизаторам России. Внутренняя история этого сотрудничества досконально изучена Дж. Годжи, который не только привел новые факты, касающиеся совместной работы Дидро и Рейналя, но и опубликовал труднодоступные тексты философа, написанные с этой целью[245].

Сохранилась запись беседы Дидро 28 марта 1768 года со своим знакомым (неким господином Зантье) об опасности русского вторжения в Европу. Эта тема занимала европейских публицистов со времен Северной войны. Победы русской армии в Семилетней войне, тревоги французской дипломатии, живущей традиционными представлениями о равновесии сил в Европе и «восточном барьере», а также мрачные предсказания Руссо в «Общественном договоре» актуализировали тему русской угрозы в 1760-е годы[246]. Дидро не верил в серьезность этой опасности, поскольку считал, что малочисленность населения и суровые природные условия являются непреодолимым препятствием на пути русских завоеваний в Европе: «Не бойтесь ничего, – сказал Дидро, – русское население никогда не сможет достичь значительной величины. Климат там слишком суровый. Там необходимо всегда сохранять огромные леса, а лес растет очень медленно». Эти и другие рассуждения философа, свидетельствующие о его увлечении идеями физиократов, помогли Дж. Годжи установить, что отрывок о России в первом издании «Истории обеих Индий» (1770) также принадлежит Дидро[247].

Здесь Дидро впервые прямо и очень резко высказывался о реформах Петра I и их последствиях. Вопреки общепринятому мнению, замечал Дидро, «хорошие наблюдатели, которые исследуют результаты деяний, без труда разберутся в череде блестящих ошибок [Петра I], оставивших обширные области без законов, без свободы, без богатств, без населения и без промышленности»[248].

Вопрос о том, кого имел в виду Дидро, говоря о «хороших наблюдателях», заслуживает специального рассмотрения. Пока же обратим внимание на то, что, перечисляя печальные результаты политики Петра I, автор называл в негативном плане все те условия, которые он, как мы видели, считал необходимыми для строительства подлинно цивилизованного общества.

«Они (хорошие наблюдатели. – С. М.) идут еще дальше. Они осмеливались заявлять, что никогда в этих пустынях не установятся надлежащие порядок, нравы, управление, если не приблизить одни народы к другим. Они полагали, что суровость климата создает непреодолимое препятствие для такого сближения из-за необходимости сохранять огромные леса». В данном случае Дидро почти дословно повторил собственную мысль о том, что малочисленность и разбросанность населения и необходимость сохранения обширных лесов составляют замкнутый круг, из которого едва ли удастся вырваться русским.

«Они сомневались в том, что население России больше выиграло за последний век, чем проиграло. Ее законодатель, говорили они, – все истощил, чтобы создать армию, флот, порт; а его наследники завершили всеобщее разрушение, чтобы и дальше хвалиться этими напрасными учреждениями». Кроме критики преемников Петра I, продолжавших его имперскую политику, в этих словах заключается возражение Вольтеру, считавшему, что русские за пятьдесят лет прошли путь, который другие народы прошли за пятьсот: «Русские пришли поздно и поскольку вводили в свою среду вполне усовершенствованные искусства, получилось так, что они продвинулись вперед за пятьдесят лет так далеко, как никакой народ собственными силами не продвинулся за пятьсот лет»[249]. Дидро таким образом оспаривал то, что К. Уилбергер назвала вольтеровской «формулой» России[250].

И далее мы находим мысли, близкие Дидро со времен «Энциклопедии», особенно о неудобстве Петербурга в качестве столицы: «У империи недостает подданных, чтобы набирать столь многочисленные войска; никогда нельзя иметь военный флот в государстве, у которого нет торгового флота; и Петербург, который мог быть только полезным, больше поглотил ресурсов, чем доставил пользы с тех пор, как некстати стал столицей».

В позитивной части отрывка Дидро делал первый набросок программы цивилизации России. Нетрудно заметить, что эта программа расходится не только с политикой Петра I, но и со многими мерами Екатерины II. Философ предлагал «умерить стремление к славе, пожертвовать влиянием, которое она приобрела в общеевропейских делах, сократить Петербург до положения обычного торгового порта, перенести двор внутрь страны». Хотя в словах Дидро можно разглядеть некоторые отзвуки идеи «русской угрозы», которую автор хотел бы отвести от Европы, думается, что он исходил из глубокого убеждения необходимости для России переключить энергию внешних завоеваний на более важные внутренние преобразования, которые он далее характеризовал. Он считал полезным сплотить и сконцентрировать население внутри страны вплоть до того, чтобы отказаться от некоторых слишком обременительных провинций. Он призывал монарха освободить дворцовых крестьян и тем подать пример дворянству. Освобождение крестьян должно привести к зарождению «третьего сословия», «без которого ни у какого народа не было ни искусств, ни просвещения, ни свободы». И только после этих реформ русские, которых хотели сделать немцами, англичанами, французами, перестанут быть чужими в своей стране и приобретут национальный характер. Таким образом, нация встанет на естественный путь развития.

В последних строках отрывка имеется перекличка с высказыванием Руссо о Петре I: «Он хотел сначала сделать немцев, англичан, когда надо было начать с того, чтобы сделать русских»[251].

Вольтер, прочитав «Историю» Рейналя, заметил критику собственных взглядов. Он процитировал страницу о Петре I в письме к Екатерине II от 1 октября 1772 года, отметив, что она была «похищена у этого безумного Жан-Жака, который вздумал безапелляционно судить всех королей с высоты своего чердака»[252]. Однако, как верно заметил Дж. Годжи, оценка Петра I, данная здесь Дидро, кардинально расходилась не только с вольтеровской, но и с оценкой Руссо, ибо Дидро предлагал свой оригинальный путь цивилизации России. Не подозревая, что спорит с Дидро, Екатерина II отвечала на эту критику в письме к Вольтеру от 28 октября 1772 года:

Иностранные политические резонеры, которые в своих книгах говорят то, что вы мне цитировали, а именно, что Петр Великий все испортил, чтобы создать армию, флот, порт; а его наследники завершили всеобщее разрушение, чтобы и дальше хвастаться этими напрасными учреждениями, уверяю вас, не знают того, о чем говорят. Чтобы их уличить, надо лишь сравнить современное состояние России с тем, в котором Петр Первый нашел эту империю… Все различные ветви управления в особенности свидетельствовали бы о том, что господа резонеры худо судят с высоты своих чердаков[253].

В словах Екатерины был свой резон: она продолжала реформировать Россию в направлении, заданном Петром I. На этом пути были очевидные успехи. Об издержках она предпочитала не говорить, хотя видела их подчас не хуже, чем «хорошие наблюдатели», о которых упоминал Дидро.

Глава 5

«Хорошие наблюдатели»

Один из главных вопросов, возникающих в связи с отрывком о России в первом издании «Истории обеих Индий» Рейналя 1770 года, – это вопрос об источниках сведений Дидро о России, о том, кого он считал достойными доверия «хорошими наблюдателями». Как уже отмечалось, негативные черты в состоянии «преображенной» Петром I России зафиксировали многие очевидцы – Ф. Локателли, Ф. Альгаротти, Ж. Шапп д’Отрош.

Хотя нет прямых свидетельств знакомства Дидро с книгой Франческо Локателли «Московитские письма» (1736), идейная перекличка их высказываний очевидна. Автор «Писем» с первых страниц заявлял о своем намерении описывать русский народ «таким, каким я его нашел, а не таким, каким его представляют другие». Локателли, сохраняя личное уважение к Петру I, объявлял его реформы неудачными. Он много раз возвращался к идее об их бесполезности. По его мнению, формы управления, заимствованные из Европы, не соответствовали деспотическому характеру власти в Московии, а также национальному характеру русских. Автор критически отзывался о Петербурге, отмечал нежизнеспособность русского флота и неразвитость коммерции. Осуждая стремление царя идти «гигантскими шагами», Локателли предлагал свой вариант начала реформ, который предполагал основание не академий и кадетских корпусов, а элементарных школ[254].

Прямо или косвенно Дидро мог познакомиться с критическими замечаниями авторов начала XVIII века: Дж. Перри, Ф. И. Страленберга, Ф. Х. Вебера, сочинения которых выходили на французском языке и использовались энциклопедистами. Образ страны с неустойчивой политической системой («потрясаемого царства») рисовался в известных Дидро «Анекдотах» К. К. Рюльера[255], повествовавших о перевороте, приведшем к власти Екатерину II. Мимо внимания Дидро не прошло, наверное, и письмо физиократа П.-П. Ле Мерсье де ла Ривьера, которого он высоко ценил, к Рейналю, с которым Дидро прямо сотрудничал:

Мой дорогой аббат, все необходимо делать заново в этой стране. Еще лучше сказать, все необходимо разрушить и сделать заново. Вы хорошо понимаете, что невозможно, чтобы беззаконный деспотизм, абсолютное рабство и невежество не посеяли бы всякого рода злоупотреблений, которые пустили глубокие корни, так как нет более плодовитого и неприхотливого растения, чем злоупотребления. Они произрастают повсюду, где их культивирует невежество[256].

Как видим, известный физиократ вынес суровый приговор всей предшествующей цивилизации России. Здесь слышится перекличка со словами Фонтенеля, который в «Похвальном слове Петру Великому» аналогично характеризовал древнюю (допетровскую!) Русь: «Все необходимо было делать заново в Московии, там нечего было улучшать»[257]. Согласно Мерсье де ла Ривьеру получалось, что труды Петра I и его наследников ни к чему не привели, не приблизили Россию к цивилизованному состоянию.

О негативном взгляде на состояние России, выраженном в книге аббата Жана Шаппа д’Отроша «Путешествие в Сибирь по приказу короля в 1761 году» (1768), вызвавшей возмущение и отповедь русской императрицы, речь уже шла в предыдущей главе. Здесь отмечу лишь некоторые сюжеты, созвучные позднейшим высказываниям Дидро о России. Ученый аббат указывал, что, хотя Петр I, заимствовав европейский опыт, «создал новое государство, однако ни малейших благих изменений в систему управления он не внес – народ так и остался в рабской зависимости, еще пуще ужесточенной сим государем». Автор отмечал, что принудительное обучение «молодых рабов» в школах и академиях не приносит ожидаемых результатов, так же как приглашение иностранных ученых в Петербургскую академию наук. «Большинство заслуженных ученых и признанных мастеров, привлеченных в Россию из-за границы, здесь падают духом и трудятся уже без того рвения, кое проявляли в своем отечестве». Подводя итог наблюдениям о развитии наук, искусств и образования в России, Шапп д’Отрош писал: «Такое положение вещей… объяснить можно лишь неким пороком развития общества, а причину сего порока искать следует либо в недостатке дарований у народа, либо в особенностях государственного управления и климата». Впрочем, даже французский путешественник, покинувший Россию в 1762 году, выражал надежду, что Екатерина II, «будучи властительницей широких взглядов и дарований… понимает всю порочность сего государственного уклада, и помыслы ее направлены на проведение реформ»[258].

Конечно, ценную информацию для понимания процессов, которые идут в России, могли дать Дидро беседы с русскими знакомыми. В своем критическом отношении Дидро мог утвердиться в ходе бесед в декабре 1770 года с одной из самых образованных русских женщин того времени Екатериной Романовной Дашковой, о чем речь пойдет в специальной главе. Отмечу здесь лишь тот факт, что именно в письме к Дашковой (апрель 1771 года) Дидро впервые употребил слово «цивилизация»[259].

Одним из верных источников знаний о России было для Дидро общение с доктором Антонио Рибейро Санчесом (1699–1783), известным врачом и ученым, прожившим в России семнадцать лет – с 1731 по 1747 год. Санчес хорошо знал Россию и русских, более того, он, как и Дидро, размышлял о ее настоящем и будущем, проявляя интерес к теоретическим трудам физиократов и философов шотландской исторической школы. Уже в 1760 году доктор Санчес был среди собеседников Дидро, обсуждавших в гостях у барона Гольбаха «Историю Петра» Вольтера и положение дел в России. В 1764–1771 годах он написал целый ряд (до 20!) записок о России, в том числе – собственный проект развития науки и образования в России – не просто созвучный цивилизаторским планам знаменитого энциклопедиста, но, как показал Ж. Дюлак, оказавший на него прямое влияние[260]. Медицинское образование Санчес получил в Лейдене под руководством знаменитого Германа Бургаве, который лично знал Петра I. Доктор Санчес приехал в Россию через шесть лет после смерти Петра. Он был знаком со многими современниками знаменитого императора, а после отъезда из России состоял в дружеской переписке с Якобом Штелиным, который собирал «анекдоты» о Петре Великом, и с М. М. Щербатовым, который был крупнейшим знатоком и издателем документов петровского времени, первым русским просвещенным критиком реформ Петра I[261]. Д. Уиллемсе, специально изучавший вклад Санчеса в русскую культуру, справедливо отмечал, что тот относился к России в высшей степени доброжелательно, без тени высокомерного пренебрежения, свойственного некоторым западноевропейским визитерам. Однако нельзя вслед за Уиллемсе признать Санчеса безусловным поклонником реформаторских талантов Петра I, близким по своим оценкам А. Д. Кантемиру и В. К. Тредиаковскому[262]. За внешне уважительными высказываниями португальского врача в адрес Петра Великого просматривается отнюдь не восторженная оценка культурных новшеств петровского времени. Он справедливо полагал, что панегиристы Петра, как правило, не задумывались о средствах и основаниях («les moyens et les fondaments») культурной политики царя.

Проект Санчеса «О насаждении наук и искусств в Российской империи» («Sur la culture des sciences et des beaux arts dans l’empire de Russie»)[263] был написан в 1765 году для И. И. Бецкого, который был главным помощником Екатерины II в делах просвещения. При внимательном рассмотрении его текста выясняется, что это не просто предложения по реформированию Кадетского корпуса. Это – целостная программа переустройства российской системы образования и науки, предполагающая серьезные изменения в общественном устройстве России. Для осуществления этой программы автор считал необходимым создать в государстве пост министра образования и искусств. Для дворян он предлагал программу изучения «гражданских наук», необходимых для управления государством, для простолюдинов – «полезных наук», направленных на обеспечение жизнедеятельности государства и общества. На первый взгляд может показаться, что автор являлся сторонником жесткого сословного разграничения в образовании. На самом же деле Санчес, исходя из оценки реального состояния русского общества, предполагал поставить дело образования так, чтобы в будущем преодолеть сословные барьеры. Учить гражданским наукам (это в первую очередь мораль, право и экономика, а также логика, математика, физика, история, языки) простолюдинов, не обладающих в России правами собственности и свободы, тратить на это государственные средства абсолютно бесполезно. В этом можно убедиться, считал Санчес, на примере политики Петра I в области образования.

«Поскольку этот великий монарх управлял с помощью указов и благодаря своему удивительному уму и неподражаемой активности компенсировал твердые законы, он не создал никаких учреждений для образования дворян, где они могли бы совершенствоваться в науках управления государством. Такое поведение монарха соответствовало его правилам и его манере управления, он не признавал у своих подданных ни собственности, ни свободы: в таком случае образование было излишним и бесполезным»[264]. Иными словами, деспотическое государство не испытывает необходимости в образованных чиновниках. Однако лишь такой необыкновенный монарх, как Петр Великий, мог благодаря своему гению достигнуть успехов в управлении государством. Если же такового монарха не найдется, государство может впасть в многочисленные «замешательства и беспокойства». Доктор Санчес, переживший в России эпоху дворцовых переворотов, не понаслышке знал об этих нежелательных «замешательствах».

Гораздо более стабильной, по мнению Санчеса, является монархия, которая управляется с помощью твердых законов («loix fixes»). Автор полагал, что именно в этом направлении движется Россия. Только в законной монархии есть смысл создавать университеты, академии, кадетские корпуса, где будут изучаться «гражданские науки». Только свободные люди могут с пользой изучать их, а в екатерининской России таковыми могут считаться только дворяне.

Что же касается простонародья, то его обучение «полезным наукам», считал Санчес, должно происходить за счет общества, а не за счет государства. Иначе было при Петре I, когда государству пришлось оплачивать потребность во врачах, механиках, архитекторах. «Если этот великий монарх хотел подготовить этих образованных специалистов, он должен был произвести бóльшие затраты (может быть, бесполезные), чем в случае приглашения их из-за границы, как он и делал. Полезные науки, если бы они были учреждены в то время, не произвели бы ни малейшей пользы ни империи, ни монарху, чья непостижимая активность не сочеталась с медленной подготовкой собственных специалистов в этих науках»[265]. Согласно Санчесу, изучение выходцами из простонародья «полезных наук» станет эффективным и полезным при двух условиях: в случае отмены крепостного права и роста городов, которые смогут на свои средства содержать художников, врачей, механиков. Таким образом, науки должны распространяться по мере развития собственности и свободы. Это должно происходить медленно, в соответствии с ростом естественных потребностей общества.

Санчес также указывал на огромную пропасть, которая разделяет в России культурный уровень столицы и провинции. Он считал, что главные учебные заведения для народа должны находиться в Москве. Он писал о необходимости интеграции завоеванных прибалтийских провинций с Россией.

Для настоящего развития культуры бесполезно приглашать иностранцев в Россию, бесполезно посылать взрослых людей учиться за границу; надо, чтобы Россия, исходя из своих потребностей и общественных условий, сама занималась подготовкой своих подданных, как в «гражданских», так и в «полезных» науках.

Ж. Дюлак, изучивший неопубликованные записки Санчеса, показал, что оценка преобразовательской деятельности Петра I была обязательным элементом собственных проектов португальского доктора по «цивилизации» России[266]. В частности, в записке «Некоторые средства, позволяющие связать приобретенные провинции с Российской империей» («Quelques moyens pour lier et attacher de plus en plus les provinces conquises à l’Empire de Russie», 1765) Санчес высказал замечания в связи с завоевательной политикой России, а также по поводу «колоний», основанных Петром Великим. В деятельности царя он видел некий поворот в завоевательной политике русских монархов: от завоеваний в целях ограбления и порабощения к завоеваниям ради укрепления собственного государства и приведения своих подданных в «гражданское состояние» («état civil»). Например, в завоеванной Прибалтике жители сохранили все свои права и привилегии, но при этом, как замечает Санчес, царь не смог обеспечить подлинной интеграции прибалтийских провинций в составе империи.

Введение царем подушной подати Санчес рассматривал как «первый шаг, сделанный правительством по пути введения в империи гражданской свободы и собственности»[267]. Такая оценка может показаться странной, ибо отечественные историки традиционно оценивали этот шаг, привязавший крестьян к государству и армии, как их окончательное закрепощение[268]. Тем не менее утверждение Санчеса имеет свою логику в том смысле, что в петровское время даже частновладельческие крестьяне были накрепко привязаны своими платежами к государству, которое оказалось – хотя бы на словах – заинтересованным в «бережении земледельцев»[269].

Говоря о «колониях» Петра I, Санчес имел в виду не поселения иностранцев, а внутреннюю колонизацию: заселение русскими вновь завоеванных и пустующих окраинных земель. Автор записки «Некоторые средства…» одобрял меры петровского правительства по заселению и хозяйственному освоению Юга России, Слободской Украины, Дона, Нижнего Поволжья. Продолжая традицию XVII века, правительство строило здесь новые оборонительные линии, основывало крепости и города. К недостаткам этой деятельности Санчес, посещавший южные районы России, относил ее насильственный характер, когда земледельцев отрывали от насиженных мест, и невозможность наладить тесные связи между центром и окраинами страны. Правительство не смогло придать провинциям страны органическое единство, чтобы Россию превратить в «единый народ и единую нацию»[270].

Таким образом, хотя Санчес и признавал исторические заслуги Петра I, его собственная программа «цивилизации» России расходилась с реальной политикой «великого монарха»: он предлагал другой образ управления государством, иное социальное устройство, а также способы просвещения, противоположные мерам Петра. Он указывал на отрицательные последствия завоевательной политики царя и на отсутствие подлинного единства в огромной империи. Вместе с тем нетрудно заметить, что эта программа не только в основных идеях, но и в частностях совпадала с взглядами Дидро.

Вслед за Ж. Дюлаком нельзя не заметить явного параллелизма во взглядах на проблемы России Санчеса, Дидро, а также Д. А. Голицына, которые тесно общались между собой в 1765–1767 годах. Князь Дмитрий Алексеевич Голицын (1734–1803) – единомышленник и друг Дидро, русский посол в Париже, а затем в Гааге, ученый и политик, франкофил и поклонник просветителей и физиократов[271], он с энтузиазмом воспринял реформаторские начинания Екатерины II 1760-х годов. В переписке со своим троюродным братом российским вице-канцлером Александром Михайловичем Голицыным он сформулировал свои предложения по реформированию России, своеобразный план ее цивилизации. Хотя Голицын не использовал это слово, речь шла о создании базовых условий для дальнейшего подъема экономики и культуры России в их тесной взаимосвязи, что в кругах, близких к Дидро, вскоре выльется в концепцию цивилизации. Главным препятствием на пути прогрессивного развития страны князь Голицын считал крепостное право. Пока русские крестьяне не только не обладают собственностью, но сами являются собственностью господ, считал автор писем, нельзя надеяться на процветание государства. «Собственность необходима для формирования третьего сословия, без которого искусства и науки никогда не смогут расцвести, ибо нельзя сказать, что они процветают там, где с помощью денег и покровительства монарха академии и университеты готовят некоторое количество художников и ученых и где лучшие художники являются иностранцами»[272]. Путь собственности и свободы Голицын считал естественным путем развития, который при помощи хороших примеров должен быть осознан самим народом. Личная свобода и обладание хотя бы движимой собственностью могут стать залогом подъема сельского хозяйства и внутренней торговли.

Предложения Д. А. Голицына во многом были основаны на изучении исторического опыта европейских стран от Средневековья до современности. Он ссылался на примеры средневековой Франции, Англии, Италии, а также указывал на происходящую отмену крепостного права в Дании[273]. Исторические труды Вольтера, Юма, Мабли, Аржансона служили для него источниками фактов. Отмена крепостного права, рост населения и городов, развитие торговли, формирование «третьего сословия» в позднесредневековой Франции являлись особенно вдохновляющим примером для князя-франкофила, высоко оценивавшего современное состояние наук и искусств на берегах Сены. Екатерина II, которая читала письма Голицына и сделала ряд критических замечаний, выразила сомнение в том, что опыт Франции годится для России, ведь «вся Франция не составляет и половины Новгородской губернии»[274]. С деятельностью Екатерины II Голицын связывал и определенные политические надежды. В частности, он, как и Дидро, полагал, что Уложенная комиссия, распущенная в связи с русско-турецкой войной, возобновит свою работу и станет постоянным законодательным органом[275].

Д. А. Голицын в своих письмах почти не ссылался на исторический опыт России XVIII века. Он слишком осторожен, чтобы указать на него как на отрицательный пример, ибо хорошо знал об официальном культе Петра I, который поддерживала и правящая императрица. Лишь негативная характеристика социально-экономического состояния России косвенно указывает на то, что Голицын не очень высоко оценивал результаты петровских реформ. Низкий («miserable») уровень сельского хозяйства и торговли в стране, а также отсутствие естественных условий для развития науки и искусства для него очевидны. «Современное состояние России в отношении агрикультуры и внутренней торговли должно рассматриваться как соответствующее состоянию других стран Европы во времена феодального правления»[276]. Кроме того, Голицын везде подчеркивал, что реформы следует проводить постепенно, исподволь: «Нельзя внезапно вводить новшества в государство»[277].

Д. А. Голицын единственный раз сослался на пример Петра I. Говоря о возможном устройстве «передвижного» суда в случае личного освобождения крестьян, он находит поддержку в словах первого императора. «Я тем более склонен утвердиться в своем мнении, что я нахожу почти такую же идею у Петра Великого. Смотри его вновь изданный Журнал, часть 1, станица 329»[278]. Речь шла о «Журнале или Поденной записке Петра Великого», изданном М. М. Щербатовым в 1770–1772 годах. Увы, на указанной странице ни о каких судебных установлениях Петра I речь не идет. Похоже, в данном случае Голицын ссылался на слова Петра лишь для виду, как позднее советские историки на классиков марксизма-ленинизма.

Позже Ф. М. Гримм иронически замечал в письме к Екатерине II (1786) о Дидро, Голицыне и Мерсье де ла Ривьере: «…этот триумвират забавлялся тем, что два или три раза в неделю во время ужина управлял Российской империей»[279]. Однако можно усомниться, что Дидро, говоря о «хороших наблюдателях», адекватно оценивающих состояние России, имел в виду именно Голицына. Этому аристократу пришлось мало жить в России. Примечательно, что он сам ссылался на мнение долго жившего в России доктора Санчеса.

К сказанному остается добавить, что «хорошими наблюдателями» могли быть для Дидро не только очевидцы происходящих в России событий, но и авторы, к которым он испытывал уважение, такие, например, как Ш. Монтескье[280] или Д. Юм. Английский философ, в частности, писал о Петре I:

Последний царь был, без сомнения, выдающимся гением: он был проникнут любовью к европейским искусствам. Но это ему совсем не мешало проводить во многих случаях политику Османов и силой утверждать свои абсолютистские решения, обычные для этой варварской империи, где не существует ни метода, ни формы, ни закона, чтобы умерить власть судей. Он не чувствовал, насколько этот обычай противоречил задуманному им плану цивилизовать свой народ[281].

Все сказанное свидетельствует о том, что до своего путешествия в Россию Дидро был хорошо знаком с произведениями европейской россики, которые влияли на его представление о далекой северной стране. Памятуя о том, что французы, побывавшие в России, как правило, не разделяли восторженного отношения Вольтера к России и ее «просветителям», можно понять истоки критического настроя Дидро накануне его поездки в Петербург. Философ обменивался мнениями по поводу путей цивилизации России со своими французскими и русскими собеседниками, не понаслышке знавшими о российской действительности.

Глава 6

Как цивилизовать Россию? «Политические фрагменты» 1772 года

Пожалуй, наиболее полное представление о взглядах Дидро на Россию накануне его поездки в Петербург дают «Отрывочные мысли, или Политические фрагменты, выскользнувшие из портфеля философа» («Pensées détachées ou Fragments politiques échappés du porefeuille d’un philosophe») 1772 года, вошедшие затем во второе издание «Истории обеих Индий» Г.-Т. Рейналя (1774). Их принадлежность перу философа выявлена достаточно давно, но лишь в работах Дж. Годжи они были детально изучены. Нас интересует фрагмент XVI, который первоначально назывался «О России» («Sur la Russie»), затем был обнародован Ф. М. Гриммом под названием «О том, что начинать надо с начала» («Qu’il faut commencer par le commencement»). Итальянский ученый исследовал и опубликовал как рукописный оригинал из фонда Вандель, так и его варианты, помещенные в «Литературной корреспонденции» Гримма и во втором издании «Истории» Рейналя[282]. Дидро писал этот текст в виде заметок на полях первого издания «Истории обеих Индий» и в определенной степени развивал идеи Рейналя. Отрывки Дидро не выглядят чужеродными в «Истории обеих Индий». Подлинник текста автор послал Рейналю, который должен был его использовать по своему усмотрению и сжечь[283]. В фонде Вандель сохранилась рукопись, переписанная рукой копииста.

В первой части фрагмента «О России» речь идет о социально-экономических условиях развития искусств применительно к России. Дидро брал примеры из практики екатерининской России, но при этом показывал, что императрица идет путем, намеченным Петром I. «Соперница Петра Первого императрица Екатерина Вторая» так же, как и он, приглашает одаренных людей из разных стран. «Что произвели, что произведут эти редкие экзотические растения? Ничего». Можно, конечно, открывать в Петербурге академии наук и художеств, можно посылать учеников к лучшим учителям Парижа и Рима. Но, возвращаясь на родину, эти таланты не находят никакого применения и идут в услужение, чтобы прокормиться. Их шедевры, даже если они способны их создать, никем не покупаются. Дело в том, считает автор, что цивилизация России идет неверным, искусственным путем.

«Во всем надо начинать с начала: начало – это приведение в действие ремесел и низших классов. Научитесь возделывать землю, обрабатывать кожи, производить шерсть, делать башмаки; и со временем без особого вмешательства у вас появятся художники и скульпторы, потому что из низших классов поднимутся богатые дома и многочисленные семейства»[284]. Общество само должно породить поэтов и философов, скульпторов и живописцев. Оно также естественно должно поддерживать их существование. «Следуйте постоянному ходу природы, бесполезно стараться избежать его… Возделывайте вашу почву». Если отклониться от естественного хода природы, никакие усилия и средства не принесут ожидаемых плодов и общество может вернуться в состояние варварства. Надо культивировать оригинальное искусство, а не копировать чужое.

Во второй части отрывка «О России» говорится о возможных методах воспитания свободы, которая является естественным и необходимым условием успешной цивилизации. Модифицированный для «Литературной корреспонденции» текст начинается именно с вопроса о том, «как зародить в рабе чувство свободы»[285]. «Понятно, что не следует ждать ничего великого от рабского народа; задумаемся о том, как зародить в рабе чувство свободы»[286]. Нельзя приказать человеку быть свободным, надо показать преимущества свободы. Для этого Дидро предлагал создать в России колонии свободных иностранцев, которые бы служили примером для молодых поколений русских людей. В данном случае Дидро отталкивался от опыта создания иностранных колоний в России при Екатерине II, но стремился направить этот процесс в русло цивилизации России.

Слово «цивилизация» в его современном смысле – как обозначение передового состояния общества и культуры, а также процесса, ведущего к такому состоянию, – было неологизмом эпохи Просвещения[287]. Впервые во Франции его употребил Виктор де Рикети, маркиз Мирабо[288] (1715–1789) в работе «Друг человечества, или Трактат о народе» (1757)[289]. До этого оно использовалось во французском языке в глагольной форме «civilizer» и было синонимом глагола «polir» – приобщать к культуре. В словах Мирабо уже отразилось понимание цивилизации как процесса, при этом главной движущей силой цивилизации у него выступала религия, смягчающая нравы. С самого начала употребление нового слова подразумевало общественный прогресс и наличие в качестве антонима понятия «варварство». Однако привычные для нас значения слова «цивилизация» не сразу утвердились в общественно-политическом дискурсе того времени. Под ним могло подразумеваться одномоментное приобщение «дикарей» к европейской культуре с помощью распространения христианства и европейских обычаев. Одним из первых понятие цивилизация использовал экономист-физиократ аббат Н. Бодо в статьях, посвященных колонизационным планам Екатерины II. В них цивилизация представлялась как проект, как ряд ограниченных во времени политико-экономических мер, направленных на достижение экономического процветания и культурного прогресса. Идея цивилизации через колонизацию, обоснованная в середине 1760-х годов аббатом Бодо, была развита Дидро. Годжи в ряде своих работ проследил идейные корни дидеротовской концепции цивилизации[290]. На этапе фрагмента «О России», как показал итальянский исследователь, она была обусловлена знакомством с работами Ф. Бэкона, Д. Юма, Н. Бодо.

Дидро был одним из первых мыслителей, кто обратился к новому понятию. В отрывке «О России» слово «цивилизация» еще не присутствует (имеется лишь прилагательное – «цивилизованные страны»). Философ использовал выражение «police indigène», которое в данном контексте можно перевести лишь как «местная цивилизация», «цивилизация на собственной почве». В редакции, помещенной в «Литературной корреспонденции», слово присутствует в глагольной форме «civiliser»: «Вы хотите цивилизовать ваши народы, внушить им вкус к литературе, любовь к искусствам». Как показал Дж. Годжи, Дидро в отрывке «О России», отталкиваясь от работ Бэкона, Юма, Бодо, пошел дальше в развитии смысла слова «цивилизация»: «…теперь цивилизация понимается не как проект, разбитый на отдельные жестко разграниченные этапы, но как медленная социальная эволюция, ход которой трудно предусмотреть во всех деталях и спланировать заранее»[291].

Итак, цивилизация, по Дидро, – это долгий процесс социального развития, основанный на медленном развитии экономики на собственной почве, который в будущем может привести к расцвету наук и искусств. Однако возможно ускорение этого процесса при помощи иностранных колоний, которые должны служить примером свободного труда. В любом случае путь цивилизации – это не только путь к экономическому и культурному процветанию, это путь к свободе общества. Цивилизованное общество в понимании Дидро несовместимо с рабством (крепостничеством).

Глава 7

Дидро в России. Беседы с Екатериной II

Таким образом, еще до приезда в Россию Дидро располагал достоверной и обширной информацией о положении страны, о ее социально-политическом развитии в XVIII веке. В. А. Бильбасов, конечно, ошибался, когда писал о полном незнании им России[292]. Как свидетельствуют «Политические фрагменты» 1772 года, философ уже выработал в общем виде план цивилизации России, который он готов был представить Екатерине II. Пребывание Дидро в Петербурге вызывало разноречивые отклики современников и разнообразные оценки историков[293]. В этой разноголосице мнений стоит прислушаться к голосу самого философа.

В Петербурге Дидро провел пять месяцев: с 8 октября[294] 1773 по 5 марта 1774 года[295]. После почти семинедельного путешествия он приехал в русскую столицу «скорее мертв, чем жив». Свой приезд в Петербург Дидро подробно описал 9 октября в письме жене и дочери[296]. Он старался выглядеть бодрым в глазах своих близких, но последствия «ужасных дорог» и разочарование от встречи с другом давали себя знать: мучимый желудочными коликами, он мечтал о том, как отдохнет в доме своего друга Фальконе[297]. Однако последний принял его холодно, заявив, что комната, которая ему предназначалась, занята внезапно приехавшим сыном[298]. Дидро был вынужден обратиться с запиской к Алексею Васильевичу Нарышкину, с которым они ехали из Гааги в одной карете, с просьбой приютить его. Нарышкин и его брат прокурор Берг-коллегии Семен Васильевич любезно поселили Дидро у себя и окружили его «братской» заботой.

Дом этот, формально принадлежавший отцу Нарышкиных, находился на месте современного Театра имени Ленсовета на Владимирском проспекте[299]. Ранее ошибочно считалось, что Дидро остановился у обер-егермейстера Семена Кирилловича Нарышкина на Исаакиевской площади (там до сих пор висит мемориальная доска). В доме Нарышкиных в ходе долгих бесед, которые начались еще во время совместного путешествия, обсуждались многие вопросы русской жизни[300]. Причастные к литературному труду братья Нарышкины подбирали книги для Дидро, дарили ему экземпляры из своей библиотеки, участвовали в чтении и переводе произведений русских авторов. Из Петербурга философ вывез небольшую библиотечку русских книг; составленный им список включал 50 названий[301]. Вся подборка была разделена самим владельцем по темам: грамматика, художественная литература, политика, военное и гражданское управление, религия, география. Самый большой раздел библиотеки включал сочинения наиболее известных русских писателей: М. В. Ломоносова, А. П. Сумарокова, В. И. Майкова, М. М. Хераскова, В. К. Тредиаковского, Екатерины II. Состав этого хорошо подобранного собрания книг, выполненные Дидро и его помощниками переводы названий, попытки подстрочных переводов текстов говорят о том, что французский философ начал изучать русский язык и пытался составить собственное мнение о произведениях русской словесности[302].

9 октября в Петербурге состоялась свадьба великого князя Павла Петровича с Вильгельминой Гессен-Дармштадтской. Одним из организаторов этого брачного союза был друг Дидро Ф. М. Гримм, ставший к тому времени доверенным лицом как русской императрицы, так и семейства дармштадтских правителей и, естественно, участвовавший в свадебных торжествах[303]. Дидро не изъявил желания посетить церемонию, как он сам писал, по причине отсутствия у него парадной одежды и парика, который был потерян в дороге[304].

Екатерина II, несомненно, была довольна приездом знаменитого философа и была готова его принять. Неизвестно, в какой именно день Дидро был представлен императрице. Около 15 октября он посетил вместе с ней Смольный институт благородных девиц. 15-го начались его постоянные беседы с Екатериной, которые с перерывами продолжались до февраля[305]. О точном числе бесед едва ли можно говорить[306]. В октябрьских письмах дочери и жене Дидро с восторгом отзывался об императрице и об оказанном ему приеме. Ее личное обаяние, внимание, оказанное речам философа, и выраженное сочувствие его идеям побудили его написать, что «эта величайшая и лучшая из монархов… изменит лицо этой страны; русский народ станет одним из самых уважаемых, одним из самых мудрых, а страна будет одной из самых грозных в Европе, в мире»[307]. При посещении Смольного института философ был восхищен простотой общения императрицы с воспитанницами, которые «толпились вокруг нее, целовали, хватали за руки, за голову, бросались ей на шею»[308]. Дидро был очарован личностью Екатерины, которая (он это сразу заметил!) умела располагать к себе людей. По его словам, она «в противоположность великим мира сего кажется еще величественнее при приближении к ней». Со стороны Екатерины Дидро «находил лишь проявления дружбы, почести, заботы и ласки»[309].

Предоставленная философу возможность личного общения с императрицей вызывала в петербургском обществе зависть и злословие. Британский дипломат Ч. Кэткарт писал: «Дидро находится вместе с государыней в Царском Селе и продолжает там свои политические интриги. Все письма его наполнены панегириками императрице, каковую изображает он существом воистину сверхчеловеческим. Не менее топорна и лесть его великому князю, но к чести молодого сего принца, он принимает таковую угодливость с не меньшим презрением, чем и зловредительные принципы самозваного сего философа»[310]. Это письмо может свидетельствовать об отношении великого князя Павла Петровича к французскому философу и о том, что Дидро, по-видимому, не делал секрета из содержания своих писем, а также и о преувеличенном представлении в обществе об интенсивности его общения с императрицей. Екатерина приглашала своего гостя в Царское Село, где сама пребывала с 9 по 25 ноября (старого стиля), однако Дидро не смог туда поехать из-за болезни[311].

24 декабря 1773 года Дидро написал большое письмо своей русской знакомой княгине Е. Р. Дашковой, с которой впервые виделся в Париже в ноябре 1770 года и которая во время его пребывания в Петербурге находилась в своем подмосковном имении. Он сообщал, что имеет возможность видеться с императрицей «так часто, как только можно пожелать, чаще, может быть, чем мог надеяться». Он уже вывел свою «формулу» Екатерины, которую затем не раз повторял: «Душа Брута и чары Клеопатры»[312]. В данном случае он имел в виду сочетание в императрице внешней привлекательности с любовью к истине, умением ставить любовь к правде выше личных интересов. Он писал Дашковой, что может свободно излагать свои идеи перед императрицей. Однако здесь же прозвучало сомнение в том, насколько эти идеи адекватно воспринимаются, насколько соответствуют они русским условиям: «Идеи, перенесенные из Парижа в Петербург, определенно, приобретают другой цвет»[313].

Эмоциональный «отчет» о первых, наполненных самым интенсивным общением с Екатериной, месяцах содержится в письме к жене и дочери от 30 декабря. «Я продолжаю пользоваться той же милостью… Я каждый день могу ходить в ее рабочий кабинет с трех часов до пяти или до шести, но я пользуюсь этим лишь один раз в три дня». Дидро не без основания опасался зависти и ревности своих недоброжелателей. С приближением холодов, как не без удовольствия сообщал француз своим близким, императрица подарила ему шубу и муфту. Философу явно льстила роль наставника необыкновенной правительницы, которая готова уделять ему ежедневно два-три часа своего свободного времени: «Это похоже на учение. С ней можно говорить обо всем. Здесь признают, что нет ни одного человека в империи, который бы так хорошо знал народ, как она»[314].

Друзья и недруги Дидро писали о том, как раскованно вел себя философ в присутствии императрицы: брал ее за руку, тряс за плечи, садился рядом с ней. Это вылилось в анекдот о том, что он бросал свой парик ей в лицо и щипал за колено. Почти правдоподобно выглядит жалоба Екатерины своей парижской корреспондентке мадам Жоффрен: «Ваш Дидро – человек необыкновенный, после всякой беседы с ним у меня бока помяты и в синяках. Я была вынуждена поставить между ним и собой стол, чтобы защитить себя от его жестикуляции»[315].

В отличие от многих авторов, касавшихся этого сюжета, Александр Шенкер пишет, что Екатерина II с удовольствием общалась с Дидро: она «получила передышку от повседневных забот[316]. Дидро и Гримм вели с ней искрометные беседы, развлекали ее, льстили ей, а самое главное, ни на что не жаловались и ничего не требовали… Приезд Дидро дал Екатерине возможность общаться с одним из лучших умов Европы, а его живые манеры, галльское остроумие, оживленная жестикуляция представляли желанный контраст с высокопарной придворной рутиной Петербурга»[317]. С этим утверждением можно согласиться с тем лишь уточнением, что не все советы философа она готова была принять. При этом она поддерживала полную свободу общения, поскольку содержание бесед не выходило за стены ее кабинета. Об этом позаботился и сам философ: чтобы не злоупотреблять доверием императрицы, он не оставил себе копий «листочков» с записью бесед[318]. Екатерина писала Вольтеру 27 декабря 1773 года: «Дидро, здоровье которого еще хрупко, останется у нас до февраля, а тогда вернется на родину; Гримм тоже подумывает о том, чтобы уехать тогда же. Мы часто видимся и ведем бесконечные беседы… Не знаю, очень ли им скучно в Петербурге, но что до меня, я могла бы проговорить с ними всю свою жизнь и не утомиться. У Дидро неистощимое воображение, и я числю его среди самых необыкновенных людей, когда-либо живших на земле»[319]. Многие историки (от Уилсона до Сафонова) находили в этих словах притворство, «плохо скрытую иронию» или «двусмысленность», однако подобные оценки более свидетельствуют о критическом отношении авторов к императрице, чем о ее отношении к Дидро.

Через несколько дней после приезда в Петербург Дидро побывал в мастерской Фальконе, чтобы увидеть большую модель памятника Петру I. Между друзьями произошло объяснение по поводу неудачной первой встречи: Фальконе оправдался тем, что ему заранее было известно о готовности Нарышкиных принять у себя французского гостя, но «душа философа была уязвлена навсегда»[320]. Личный конфликт с художником никак не повлиял на оценку философом модели статуи Петра. Эта оценка была восторженной:

Конь колоссален, но легок; он мощный и грациозный; его голова полна ума и жизни. Сколько я мог судить, он исполнен с крайней наблюдательностью, но глубоко изученные подробности не вредят общему впечатлению; все сделано широко. Ни напряжения, ни труда не чувствуешь нигде; можно подумать, что это работа одного дня… Герой сидит хорошо. Герой и конь сливаются в прекрасного кентавра, человеческая, мыслящая часть которого составляет, по своему спокойствию, чудный контраст с животною, вскрючивающеюся частью. Рука эта хорошо повелевает и покровительствует; лик этот внушает уважение и доверие; голова эта превосходного характера, она исполнена с глубоким знанием и возвышенным чувством; это чудесная вещь… Труд этот, как истинно прекрасное произведение, отличается тем, что с первого же взгляда кажется прекрасным; когда же смотришь его второй, третий, четвертый раз, оно представляется еще более прекрасным. Покидаешь его с сожалением и всегда охотно к нему возвращаешься[321].

Как заметила О. Е. Русинова, своим письмом Дидро установил своеобразный канон описания Медного всадника, однако ее вывод о том, что письмо не было выражением действительного (якобы отрицательного!) мнения Дидро о работе Фальконе, представляется неубедительным. Исследовательница полагает, что «похвальная речь» была жестом, который должен быть скрыть двойную обиду, нанесенную философу скульптором, отказавшим ему в гостеприимстве, и императрицей, которая предпочла фальконетовский вариант надписи для памятника варианту Дидро[322]. Однако последний узнал о том, что Екатерина отвергла его варианты надписи, лишь в 1782 году[323].

5 ноября Российская академия наук избрала Дидро и Гримма своими иностранными членами. В ответном письме от 7 ноября Дидро поблагодарил конференц-секретаря Академии Иоганна Альбрехта Эйлера, заметив между прочим, что «если бы Парижская академия была свободной, ее выбор давно дал бы основание для Вашего»[324]. Впрочем, Петербургская академия тоже не была свободной в своем выборе. Опубликованная Ж. Дюлаком переписка Эйлера с непременным секретарем Берлинской академии наук Самуэлем Формеем (Samuel Formey) свидетельствует о враждебном отношении петербургских академиков к атеисту и материалисту Дидро. Близкое общение философа с императрицей рождало у русско-немецких академиков ассоциацию со скандально известным Ж. О. де Ламетри, философом-материалистом, который стал берлинским академиком благодаря покровительству Фридриха II. Письмо Эйлера от 3 ноября 1773 года зафиксировало тот факт, что знаменитое семейство математиков Эйлеров было враждебно настроено к Дидро и стремилось его дискредитировать. По словам автора письма, избрание Дидро было навязано свыше. Директор Академии граф Владимир Григорьевич Орлов предложил академикам избрать Дидро и Гримма иностранными членами. Из речи директора было ясно, что это предложение он делал по распоряжению императрицы. «Между тем каждый академик должен был высказать свое мнение. Мой отец (знаменитый Леонард Эйлер. – С. М.) как старейший член отвечал первым, что он не хочет противиться этому избранию, подобно тому как в свое время в Берлине он был обязан ввести знаменитого Ламетри в Прусскую академию наук, и не находит никакого затруднения, чтобы допустить избрание этих двух господ». Граф Орлов понял, что этот положительный ответ по сути содержал в себе критику. Другие академики на вопрос Орлова, «опустив головы, не говорили ни да, ни нет». Только автор письма осмелился сказать, что он не хочет противиться этому избранию, но при этом считает, что избрания заслуживают и другие известные ученые, которые давно надеются удостоиться этой чести[325]. Кроме того, Эйлер-младший выразил Орлову свое нежелание представлять вновь избранных членов научному сообществу, но был обязан это сделать 12 ноября, когда Гримм и Дидро единственный раз явились в Академию. Конференц-секретарь был обижен тем, что Дидро и Гримм не нанесли ему предварительного визита вежливости. Впервые увидев Дидро, он описал его так: «…маленький мужчина в круглом черном парике, одетый во все коричневое от башмаков до галстука, с маленькими искрящимися глазами»[326]. Будучи представленным академикам, Дидро огласил перед ними свои вопросы о природе и минеральных богатствах Сибири, проявив при этом немалые познания России.

15 ноября Дидро присутствовал на обеде у генерала Ф. В. Бауэра, где находились также Григорий и Владимир Орловы и некоторые академики. По словам И. А. Эйлера, Григорий Орлов пытался «атаковать» Дидро своими насмешками[327]. Проводя параллель между Дидро и Ламетри, петербургский академик намекал на роль шута, которую философ исполнял при дворе. Академик с видимым удовольствием пересказывал анекдоты о том, как нелепо вел себя философ в присутствии императрицы, бросая на пол свой парик, как чтение его собственной «очень посредственной пьесы» вызвало смех у девиц Смольного института[328].

У Дидро, открыто выражавшего в Петербурге свои атеистические взгляды, произошел публичный конфликт с авторитетным академиком-физиком Францем Ульрихом Теодором Эпинусом. Суть конфликта зафиксировал поздний и, возможно, не очень точный анекдот:

Русский философ (Эпинус. – С. М.) важно подошел к французскому философу и сказал ему серьезным тоном: «Господин, a+b n/z = x; значит Бог существует; отвечайте…» Дидро желал показать ничтожество и глупость этого, так сказать, доказательства, но невольно испытывая некоторое замешательство в ситуации, когда обнаружил у присутствующих намерение разыграть его, не мог избежать насмешек, которыми его готовы были атаковать…[329]

В итоге следует согласиться с Ж. Дюлаком в том, что отношения Дидро с петербургскими академиками были лишены всякой симпатии и желания сблизиться с обеих сторон. Философ также не проявил стремления ближе познакомиться с русскими писателями и художниками. Сохранилось лишь предание о том, что Дидро «на обеде петербургских литераторов у графа[330] Григорья Григорьевича Орлова говорил… через переводчика [Василию] Майкову, не знавшему никакого иностранного языка, что особенно его сочинения он желал бы прочитать, ибо они должны быть чисто творческие, без всякой примеси общих форм и понятий»[331].

В письме к Е. Р. Дашковой Дидро писал: «Я не пренебрегаю никакими усилиями, чтобы учиться здесь; имеется два средства преуспеть в этом: первое состоит в том, чтобы всегда спрашивать у знающих людей, когда сам не знаешь; таким образом можно приблизиться к истине; второе средство – выбрасывать из головы всякую глупость, засевшую там»[332]. Это стремление энциклопедиста глубже познать страну и избавиться от стереотипов ярче всего выразилось в составленных им опросных листах.

Серию из 24 вопросов сам философ зачитал во время своего визита 12 ноября в Академию наук. Большинство вопросов касались природных ресурсов Сибири; энциклопедист рассчитывал получить образцы некоторых минералов. Например: «Я хотел бы получить хороший образец каменных пород с гор, находящихся близ реки Олекмы и имеющих там клинообразную форму. И. Г. Гмелин говорит, что эти колонны доходят до 15 саженей высоты, занимая общую площадь до 7 верст»[333]. Источником этого вопросника, как указывал сам автор, послужила работа И. Г. Гмелина «Путешествие по Сибири», с которой Дидро мог познакомиться во французском переводе. Подготовку ответов поручили академику Э. Г. Лаксману, профессору экономии и химии. Ответы, точнее «пояснения», Лаксмана были обсуждены на заседании академии 2 декабря 1773 года, а затем были представлены директору В. Орлову для передачи Дидро. Однако до философа они не дошли. Почему? Могут существовать разные ответы на этот вопрос. Может быть, потому что ответы содержали критику самих вопросов, которые «основаны на неправильных суждениях», и Орлов не решился передать их французскому гостю, которому благоволила императрица. А может быть, сама Екатерина запретила передавать сведения о минеральных ресурсах, которые считались государственной тайной[334].

Наибольшую известность получили вопросы Дидро Екатерине II. Составленные в конце января 1774 года, они затрагивали широкий круг социально-экономических сюжетов и, что особенно важно, вызвали ответы императрицы. С. Я. Карп обнаружил в Прусском государственном тайном архиве в Берлине и опубликовал полный список этих давно известных историкам вопросов[335]. Причем список этот почти в два раза длиннее, чем тот (основанный на автографе Екатерины II), которым до сих пор пользовались издатели и исследователи. Он касается многих отраслей промышленности, торговли, транспорта, финансов. Екатерина не могла дать ответов на некоторые «специальные» вопросы энциклопедиста и сама адресовала его к графу Эрнсту Иоганну Миниху – директору Канцелярии таможенных сборов, ставшему в 1774 году президентом Коммерц-коллегии. По ее словам, Миних «знает это как свои пять пальцев». Дидро не замедлил воспользоваться советом императрицы и, перегруппировав свои вопросы, отправил их Миниху с письмом 31 января[336]. Философ интересовался объемом производства сельскохозяйственных продуктов, количественными показателями экспорта, демографическими сведениями (население империи в целом и ее крупнейших городов), заработной платой работников, доходами империи и т. д. Несмотря на личное знакомство с графом и высокое мнение о его «мудрости», ответов Дидро, по-видимому, не получил.

Вопросы Дидро, направленные на получение конкретной информации об экономике, социальном устройстве и природных богатствах России, были связаны с планами философа осуществить дополненное издание «Энциклопедии» (эти планы он вынашивал с 1767 года). Предлагая Екатерине издать на ее средства новую улучшенную версию «Энциклопедии», Дидро обещал закончить работу за шесть лет: «мы составим это произведение в свободном духе, мы восполним то, что было упущено, исправим статьи, которые были испорчены; устраним длинноты и, наоборот, расширим статьи, подвергшиеся сокращению; все ссылки будут тщательно выверены…»[337] До конца пребывания Дидро в России Екатерина II обнадеживала его возможностью издать «русскую» «Энциклопедию»[338].

Находясь в Петербурге, Дидро беседовал с русскими и французами, знакомился с мануфактурами, учебными заведениями русской столицы. Он живо интересовался реалиями русской жизни, но знакомство с Россией не перевернуло его прежних представлений. Как справедливо считает крупнейший знаток россики Дидро Ж. Дюлак, «ничто не указывает на то, что в это время в нем произошла внезапная и глубокая перемена мнения и отношения к России»[339].

В начале своего пребывания в Петербурге Дидро бывал на придворных праздниках и балах, где он выделялся из толпы вельмож своим черным костюмом[340]. Иногда он принимал приглашения придворных, но, «не созданный для придворной жизни», более общался с Нарышкиными, Бецким, Гриммом, Фальконе, Клером (Леклерком – в российской историографии). У него не сложилось отношений со светским Петербургом. Зимой Дидро часто болел, как сам полагал, из-за холода и невской воды; по причине недомогания он по 10–12 дней не выходил из дома. Его дочь позже писала: «Я убеждена, что это путешествие сократило его жизнь»[341].

Как отмечал Ф. М. Гримм, Дидро в Петербурге никого не «завоевал», кроме самой императрицы[342]. Это «завоевание» было для него самым главным, в нем он видел исполнение своего долга и своей миссии философа при просвещенном монархе. Когда Дидро писал жене «я много работаю здесь»[343], он, несомненно, имел в виду составление записок для императрицы. Дидро тщательно готовился к беседам с августейшей собеседницей, заранее писал «листочки», которые затем передал императрице. Так возник целый том «Философских, исторических и других записок разного содержания» («Mélanges philosophiques, historiques, etc.»). Как заметил Б. Бинош, этот «странный сборник» содержит размышления Дидро об искусстве управления, или, точнее, об искусстве цивилизации России[344].

В «Записках» концепция цивилизации России представлена из тактических соображений в форме отдельных, разрозненных высказываний. Этот способ подачи материала был выбран специально, чтобы сделать возможным и эффективным диалог с императрицей в виде «фантазий», «мечтаний», вымышленных «речей». Дидро сознательно предстает в роли «наивного» философа[345], но остается искренним и свободным в своих высказываниях. Не случайно Ф. М. Гримм писал, что в беседах с императрицей Дидро «ходил по краю пропасти»[346]. Собеседник Екатерины поднимал такие «опасные» сюжеты, как ограничение абсолютной власти монарха представительными учреждениями, которым следует передать законодательные функции; порядок наследования власти и «перевороты», которые сотрясают государство; воспитание наследника престола; освобождение крестьян; необходимость внушения нации духа свободы и формирования «третьего сословия»; свобода предпринимательства; веротерпимость. Множество отрывков посвящено вопросам образования и воспитания. По сути дела речь шла о конкретизации и развитии того плана, основные положения которого философ уже наметил в «Политических фрагментах» 1772 года: освобождение крестьян, формирование «третьего сословия», воспитание духа свободы и предпринимательства, создание условий для подъема культуры и искусства на основе постепенного экономического роста. В беседах с Екатериной II философ развивал свой план за счет постановки проблем политического строя и образования. Эти важнейшие сюжеты Дидро перемежал с, казалось бы, второстепенными разговорами о театральных пьесах, об уроках анатомии, о разводе, о гипсовых слепках для Академии художеств и т. д. В «Записках» Дидро неоднократно использовал само понятие «цивилизация». Вполне ясным представляется и отношение Дидро к «цивилизаторам» России – от Петра I до Екатерины II.

Философ считал вполне приемлемым для России европейский опыт цивилизации. Он широко использовал исторический опыт Франции от Средневековья до современности, чтобы развить свой план цивилизации России. Этот план совмещал в себе общее и особенное в истории народов. Общность пути цивилизации, это, может быть, был один из тех моментов, который давал Дидро основания видеть в деятельности Петра I, который приблизил Россию к Европе, позитивный смысл. По его мнению, Россия при Петре сделала лишь первые шаги по пути реформирования. Россию Дидро сравнивает с «человеком сильным и диким», который только родился[347].

Кроме того, Дидро не отрицал возможности политическими средствами способствовать этому естественному и долгому процессу, так сказать, ускорить его. Как заметил Б. Бинош,

без сомнения, цивилизация как естественный процесс происходит везде, где позволяют условия, но чтобы она происходила успешно, необходимо, чтобы она была запрограммированным процессом, чтобы существовало то, что Дидро называл «планом цивилизации»; одержать верх над природой можно только подчиняясь ей. И таким образом искусство управления становится искусством цивилизации[348].

В «Записках» для Екатерины II, в вопросах, адресованных императрице, а также русским ученым и графу Миниху, раскрывается представление Дидро о русском обществе, о его политической системе, экономике и культуре, о «духе» нации. Речь идет о «новой» России, «преобразованной» Петром I. Уровень ее развития Дидро по-прежнему не был склонен преувеличивать, но возможность ее цивилизовать отнюдь не отрицал.

Думается, что не случайно Дидро поместил в начале своих «Записок» «Исторический очерк о представительных учреждениях». Он рассказал Екатерине II о том, что европейские страны естественным путем пришли к ограничению деспотизма монархов, создав выборные законодательные учреждения. Философ полагал, что путь цивилизации принципиально един для всех народов. Россия может совершить важный шаг к ликвидации деспотизма, если императрица сделает Уложенную комиссию постоянно действующей, поручит ей разрабатывать законы и разрешит избирателям на местах отзывать своих депутатов[349]. Между тем Большая комиссия была распущена Екатериной еще в 1768 году, но частные комиссии продолжали существовать[350], и Екатерина не сразу отказалась от самой возможности возобновления ее работы. Собеседник императрицы с завидным постоянством возвращался к вопросу о работе комиссии[351]. «Отказ от законодательной власти является актом великодушия со стороны государя», – внушал он императрице[352]. «Но первым долгом сделайте Комиссию постоянной», – не уставал повторять Дидро[353].

Идея законности имела для представлений Дидро о цивилизации важнейшее значение. Философ считал, что медленное развитие общества может ускоряться «мудрыми законами и учреждениями». Он приветствовал попытку Екатерины II создать новый кодекс законов. Он призывал ее сделать народную волю главным источником закона, установить всеобщность законов, реальное равенство всех подданных перед законом[354]. Он хотел надеяться, что Екатерина сможет осуществить эти идеи.

К числу коренных недостатков русского законодательства Дидро относил отсутствие строгого порядка наследования престола. Петровский закон о престолонаследии, позволявший правящему государю распоряжаться властью по своему усмотрению и передавать престол тому из родственников, кому он хочет, Дидро считал очень опасным: «Какой источник раздоров в семье! Какой источник потрясений в империи!»[355] Философ, конечно, хорошо знал эти реальные раздоры и потрясения русской истории XVIII века (они были общим местом французской россики), он был прекрасно осведомлен о перевороте 28 июня 1762 года, приведшем Екатерину II к власти. Дидро довольно точно определил причины и движущие силы переворотов: несовершенство законодательства, недовольство знати, наличие гвардейских полков в столице (философ добавил еще «от себя» влияние духовенства).

Поинтересовавшись некоторыми большими зданиями, длинными с маленькими окнами, я узнал, что это казармы. Казармы? – спросил я сам себя. И кто приказал устроить их здесь? Разместить войска по казармам в государстве, столь подверженном переворотам? Там, где порядок престолонаследования стал неопределенным из-за поспешного закона основателя империи, справедливо почитаемого всем народом?[356]

Он заметил, что в России XVIII века не существовало политической преемственности между монархами: каждое новое правление отрицало предыдущее[357]. Подробно развивать тему дворцовых переворотов и законности наследования престола перед Екатериной II было рискованно. Тем не менее Дидро не раз советовал Екатерине сделать все, чтобы наследование престола проходило спокойно. Он рекомендовал обратить внимание на воспитание наследника престола Павла Петровича. (Вопреки пожеланию Дидро результаты воспитания были такими, что Екатерина подумывала о том, чтобы по примеру Петра I отстранить своего сына от власти.)

В своих вопросах императрице Дидро прямо обозначил проблему крепостного состояния русских крестьян: «Каковы условия, существующие между господином и рабом в отношении обработки земли?»[358] В ответе на этот «неудобный» вопрос Екатерина отметила два момента. В первую очередь она пошла по пути, «изобретенному» Вольтером. Она указала на закон Петра I, запрещавший подданным именоваться рабами (точнее – «холопами». – С. М.): «Существует закон Петра Великого, который запрещает называть рабами крестьян, зависимых от дворян». Наверное, это должно было служить подтверждением постепенной «цивилизации» отношений между помещиками и крестьянами. Однако этот формальный аргумент был настолько слаб, что его в свое время отвергли даже русские критики вольтеровской «Истории», отмечавшие, что слова «холоп» и «раб» не отличаются по смыслу[359]. Во-вторых, Екатерина все-таки была вынуждена признать, что не существует никаких законов, регулирующих отношения господина с крепостными. Притом она поспешила оговориться, что хороший хозяин, повинуясь здравому смыслу, должен хорошо обходиться со своими крестьянами, которые ему приносят доход. В ее словах, несомненно, был свой резон, ибо крепостничество во второй половине XVIII века оставалось действующей и достаточно эффективной экономической системой, обеспечивающей экономический рост Российского государства. Русское общество в целом было еще далеко от осознания коренных недостатков подневольного труда, хотя о моральных издержках крепостного права писали многие[360].

Следующий вопрос Дидро сформулировал так, чтобы подвести русскую императрицу к мысли об экономической неэффективности крепостничества: «Не влияет ли рабство земледельцев на качество обработки земли? Не приводит ли лишение крестьян права собственности к дурным последствиям?» Екатерине пришлось отговариваться общими фразами. Она, например, написала: «Наши провинции с свободным населением производят не больше хлеба, чем провинции с крепостным трудом. Каждому государству присущи свои недостатки…»[361] Действительно, большая часть зерна производилась в губерниях, где существовало крепостное право. Ведь крепостничество отсутствовало в районах наименее благоприятных для земледелия. Однако показательно и то, что сама Екатерина II относила крепостное право к разряду «недостатков, пороков и тягот».

В вопросах, адресованных Екатерине II, Дидро так охарактеризовал классы русского общества, преобразованного Петром: «духовенство, дворянство, однодворцы, или свободные люди, и крестьяне». Дидро использовал русский термин – «odnodworzi», что, возможно, было результатом его бесед с русскими людьми. Тем не менее философ отказывается признать существование в России настоящего «третьего сословия», на что, возможно, намекала Екатерина в своем ответе, называя среди классов русского общества жителей городов, «которые одни обладают правом вести торговлю»[362].

Существование в России крепостного права и отсутствие «третьего сословия» Дидро считал взаимосвязанными явлениями, препятствующими цивилизации страны. Дидро настоятельно советовал Екатерине способствовать созданию «третьего сословия», о чем задумывалась и сама императрица. Это можно сделать, по мнению философа, либо освобождением крестьян, либо поселением свободных иностранных колонистов, которые своим примером докажут превосходство вольного труда[363]. Этому должно способствовать и распространение просвещения в стране. Важным фактором прогресса Дидро считал увеличение численности населения: «Ничто не способствует так цивилизации, как многочисленное население»[364]. Огромные слабозаселенные пространства России, неразвитость городов и дорожной сети, напротив, препятствуют этому процессу.

Философ полагал, что дворянство и аристократия также должны занимать свое место в обществе, не превращаясь при этом в паразитические классы. Дидро видел в стабильности аристократии, в благосостоянии дворянства в целом возможность предотвратить социальные потрясения и, в частности, дворцовые перевороты[365].

По мнению Монтескье, при деспотическом строе существует только одно, хотя и ненадежное, средство ограничить абсолютную власть монарха – это религия. В этом вопросе Дидро являлся бóльшим скептиком. В религии он видел источник общественной розни и нетерпимости[366]. Не отрицая вовсе общественной пользы духовенства, философ советовал императрице «поставить со временем религию на надлежащее место»[367]. Дидро одобрял церковную политику Петра I, а также меры Екатерины, направленные на секуляризацию церковных земель и сокращение монашества.

Дидро сумел понять малую производительность и искусственный характер некоторых русских фабрик и мануфактур, указывал на низкое качество продукции. «Имеются ли стекольные фабрики? Где стекольная фабрика, построенная Петром Великим?»[368] – спрашивал он у графа Миниха. Фабрики и мануфактуры не оправдывают ожиданий правительства, – говорил он императрице. «Из ваших фабрик процветает лишь петербургская часовая фабрика». Русское железо не выдерживает конкуренции шведского и немецкого. Россия вывозит сырье, а затем по высокой цене покупает произведенные из него в Европе товары[369]. Одна из причин такого положения – высокие налоги и излишний контроль государства за производством.

Дидро был убежденным сторонником экономической свободы, либеральной экономической политики правительства. Он полагал, что постоянного контроля правительства требуют такие отрасли, как качество продовольствия, строгое наблюдение за весами и мерами, медицинская и фармацевтическая практика, наконец, работа с драгоценными металлами. «Что касается других занятий, то их не следует стеснять; рано или поздно предписания их погубят»[370].

Дидро, несмотря на краткость своего пребывания в России и на ограниченность круга русских людей, с которыми он общался, подметил некоторые особенности русского национального сознания. С одной стороны, философ считал, что деспотизм уже наложил свой мрачный отпечаток на национальный характер русских, в котором «замечается какой-то след панического ужаса, и это, очевидно, результат длинного ряда переворотов и продолжительного деспотизма. Они всегда как-то настороже, как будто ожидают землетрясения…»[371] А с другой стороны, европейское влияние порождало в русских острую проблему, которая выливалась либо в комплекс национальной неполноценности и в апологию Западной Европы, либо в преувеличенный и бездумный патриотизм, который позже назовут «квасным».

Петербург не произвел на Дидро благоприятного впечатления. Его личные наблюдения лишь подтвердили те сомнения в отношении невской столицы, которые он высказывал ранее. Дворцы и казармы, окруженные невзрачными, разбросанными по большому пространству «хижинами», не соответствовали представлению философа о городе, призванном стать рассадником цивилизации. «Я не люблю одиноко стоящих дворцов; я люблю, когда они связаны множеством других частных жилищ», – замечал он[372].

Философа поразил искусственный характер Петербурга. Он не увидел в нем настоящей экономической активности населения, не обнаружил обилия рабочего люда, которое так бросалось в глаза в Париже, славящемся своими каретниками, каменщиками, плотниками, канатчиками. Верный своим теоретическим взглядам Дидро советовал Екатерине сконцентрировать в Петербурге как можно больше ремесленного и торгового люда. Необходимо создать высокую концентрацию населения. Нужна конкуренция мастеров. Тогда появление хороших мастеров и художников не заставит себя ждать. Как добиться притока населения в столицу? Очень просто: надо освободить крестьян и постепенно сформировать из свободных людей третье сословие. И вновь мы видим, что Дидро предлагал меры, прямо противоположные реальной политике Петра I, который насильственно переселял в Петербург ремесленников и купцов из других городов, способствовал скорейшей застройке невских берегов, запрещая каменное строительство в других городах России.

В своих беседах с императрицей Дидро не раз поднимал вопрос о переносе столицы из Петербурга в Москву. Екатерина объясняла выбор северной столицы волей Петра I, который не любил Москву, ибо его там не любили. Это соображение Дидро считал преходящим, потерявшим свою актуальность. Продолжая идею, сформулированную еще в «Энциклопедии», философ считал Петербург искусственным созданием. Окраинное положение столицы, по его мнению, не может обеспечить нормального функционирования государства: «Столица на окраине империи словно животное, у которого сердце находится на кончике пальца или желудок на кончике большого пальца ноги. Это высказывание г. Нарышкина»[373].

Петербург отнюдь не пленил его своей красотой: «Петербург – это только двор: беспорядочное скопление дворцов и хижин, вельмож, окруженных крестьянами и поставщиками». В другом месте Дидро сделал набросок стоянки варваров: «Посмотрите на стоянку орды дикарей. Одна хижина здесь, а другая – там, без порядка, без продолжения, без связи. Представьте себе вместо хижин дворцы, и все-таки картина останется прежней: перед вами будет нация, хотя и более могущественная и более благородная, но тем не менее варварская»[374]. В этих словах, конечно, содержался намек на Петербург, и даже более того: Дидро представил образ России после Петра как варварской страны, едва затронутой цивилизацией.

Побывав в России, прожив в Петербурге пять месяцев, Дидро не считал, что он узнал страну и народ. По его словам, он не хотел уподобляться тем путешественникам, которые записывали поверхностные дорожные впечатления, не подозревая, что лгут. Философ признавался, что «не видел России» («je ne l’ai pas vu»). Он считал, что настоящую Россию можно было разглядеть в Москве, но он упустил возможность поехать в Москву, о чем немного сожалел[375].

Одним из главных показателей цивилизованности общества для Дидро было состояние образования. Уровень развития образования в России он оценивал вполне реалистично, ничуть не обольщаясь теми немногими достижениями, которые Екатерина и И. И. Бецкой могли ему представить. Во время своего пребывания в российской столице Дидро посетил Смольный институт благородных девиц и Кадетский корпус, побывал в Академии художеств[376], познакомился (в переводе) с изданными при Екатерине II уставами тринадцати образовательных учреждений[377].

Наиболее совершенным учебным заведением Дидро считал Смольный институт благородных девиц, находившийся под покровительством самой императрицы: «…там подготовляют образованных, честных и полезных гражданок, хороших матерей и жен»[378]. Однако в целом философ весьма скептически отзывался об опыте создания в России закрытых учебных заведений.

Справедливо полагая, что светское образование начинается в России со времени Петра I, Дидро по ошибке приписывал царю и основание Кадетского корпуса, который на самом деле возник в 1732 году. Посетив Кадетский корпус, Дидро познакомился с его директором А. Я. Пурпуром, имел беседы с И. И. Бецким, Н.-Г. Леклерком и, возможно, с П.-Ш. Левеком. В. А. Бильбасов писал, что корпус произвел на Дидро «довольно сильное впечатление», судя по тому, что Дидро вспомнил о нем в своем опровержении сочинения Гельвеция «О человеке»[379]. Однако историку XIX века были доступны не все известные ныне источники. В «Записках» размышлениям о Кадетском корпусе посвящена целая глава «О кадетской школе»[380]. Это учебное заведение показалось Дидро не столь совершенным, как Смольный институт благородных девиц. Наибольшее впечатление на философа произвело физическое воспитание юношей (именно о нем он вспоминал, критикуя Гельвеция):

Мне также говорили, что мальчики смело поднимаются по привесным канатам, перескакивают через рвы невероятной ширины, прыгают, балансируют по краю крыши, прыгают оттуда в пруд, переплывают его, зимой они снежные горы, катаются на коньках по пруду, одеваясь легко даже в самые сильные морозы. Это чудесно…

Такое спартанское воспитание Дидро противопоставляет заботам о внешнем лоске и хороших манерах, в результате которых выходят «пошлые маленькие манекены», изнеженные барчуки. Еще энциклопедист «с удовольствием узнал», что преподавание закона Божьего не занимает более одного часа в неделю. Однако этими отзывами, собственно, и ограничиваются похвалы Дидро в адрес корпуса. Дидро гораздо больше внимания уделил недостаткам Кадетского корпуса и возможным способам их устранения. Философу не понравилось беспорядочное расположение зданий корпуса. Он отметил, что несмотря на большое число гувернанток и гувернеров-иностранцев, «успехи во французском языке мало заметны». Да и в целом «успевают они в науках медленно». Для исправления положения Дидро предлагал сделать образование в корпусе более простым и естественным: не перегружать головы воспитанников знаниями, которые они еще не способны усвоить, – из географии, истории, русских летописей, истории искусства и некоторых разделов математики; передать дело воспитания благородных юношей в руки специально подготовленных учителей и учительниц из числа русских. (Здесь звучит излюбленная мысль Дидро о том, что просвещение должно строиться на собственной основе, а не путем заимствования готовых специалистов!) Наконец, Дидро предлагал развивать в воспитанниках дух соревнования, заинтересовывать их в хорошей учебе, публично поощрять лучших учеников и учителей. Поразительно, как прозорливо Дидро сумел разглядеть слабые стороны обучения в Кадетском корпусе, которые во всей полноте проявятся позже и будут отмечены современниками и историками. Суровое военное воспитание, высоко оцененное философом, не найдет дальнейшего развития. Вопреки его советам возобладает гуманитарно-салонное направление, нацеленное на воспитание светского человека. Знание французского языка и широкое гуманитарное образование станут отличительными чертами выпускников Корпуса. О них русский посол в Англии С. Р. Воронцов выразился так:

офицеры, которые выходили из нашего старого Кадетского корпуса, были хорошими военными и только; но те, которые были воспитаны господином Бецким, хорошо разыгрывали комедии, писали стихи, знали все, кроме того, что полагается знать офицерам[381].

В. О. Ключевский, подчеркивая уродливое развитие дворянского образования в век Екатерины II (в этой оценке историк был излишне пристрастен), писал, что Корпус был своеобразным университетом, «где преподавалось все, кроме того, что нужно офицеру»:

В кадетском корпусе преподавателями были сначала почти исключительно немцы, потом французы; меньше всего здесь было русских учителей. Здесь преподавали геральдику, генеалогию, историю, географию, юриспруденцию, философию, танцы, – все, что угодно, только не военные науки; военными упражнениями занимались только день в неделю, в субботу, для того, как сказано в одной инструкции, чтобы, «другим наукам помехи не было». Даже закон божий, который в университетской гимназии иногда вовсе не преподавался, преподавался в кадетском корпусе…[382]

Трудно сказать, были ли известны Ключевскому отзывы Дидро о Кадетском корпусе, но критика дворянского образования обоими авторами имела одинаковую направленность.

Дидро сознавал, что в закрытых учебных заведениях обучается ничтожная часть дворянских детей, а большая часть русского населения коснеет в невежестве и предрассудках. Поэтому он настойчиво призывал открывать новые школы, воспитывать молодежь в духе свободы и просвещения. Он не забывал о том, что первые шаги в деле просвещения были сделаны Петром, но петровские методы просвещения не казались философу удачными.

Дидро хорошо представлял себе такой способ, как отправка молодых людей за границу для получения художественного образования. Не понаслышке знал он и о приглашении в Россию иностранных художников и мастеров. Более того, он сам содействовал их приглашению. Эти обычаи, заведенные в России Петром I, не вполне оправдывали себя в глазах философа. Конечно, он вместе с Д. А. Голицыным немало делал для успешной учебы пансионеров петербургской Академии художеств в Париже, даже лично наставлял их[383]. Тем не менее два принципиальных момента вынуждали философа сомневаться в пользе этой практики. Во-первых, многие пансионеры не были готовы к учебе в Париже и проводили там время в разгуле и безделье. «Париж – это место погибели для всех молодых людей без присмотра», – писал он. Русская молодежь, побывавшая в Париже и в Риме, нередко возвращалась оттуда невежественной и развращенной. Дидро предлагал Екатерине вообще прекратить подобную заграничную практику, если не будет установлена строгая дисциплина. Во-вторых, Дидро беспокоила судьба тех пансионеров, которые прошли успешную выучку и стали выдающимися мастерами. Случалось, что в России они не находили достойного применения своим талантам. Подтверждением тому была для Дидро несчастная судьба художника А. П. Лосенко[384]. Поэтому философ подчеркивал необходимость создания в обществе условий, способствующих появлению художников и формированию спроса на их произведения[385].

Иностранцы, приезжавшие в Россию, также не всегда могли реализовать свои возможности. Зная, как Екатерина заботится о создании благоприятного образа своей страны в Европе, Дидро в качестве дополнительного аргумента указывал на то, что мастера, возвратившиеся в Европу, как правило, дурно отзываются о России. В качестве альтернативы малоэффективному и искусственному способу развития художественной жизни в России Дидро вновь развивал свою теорию цивилизации, реализация которой приведет к естественному появлению талантов: «Заботу о создании своих отечественных художников лучше предоставить времени, то есть прогрессу населения и цивилизации, улучшению нравов, росту богатства честных людей, развитию общего вкуса, просвещения, научившись почитать и награждать таланты, выросшие в вашей стране»[386].

Предлагая Екатерине II свои «Записки» и «план цивилизации» и зная о том, как внимательно отнеслась императрица к идеям Монтескье при составлении «Наказа», Дидро хотел бы стать, так сказать, вторым Монтескье, чтобы императрица консультировалась с его трудом в своей практической деятельности[387]. В полной мере этого не случилось. Тем не менее проекты и предложения, изложенные Дидро для русской императрицы, не были «гласом вопиющего в пустыни», и диалог между философом и императрицей был вполне реальным, о чем не раз писал Ж. Дюлак[388]. Исследователь отметил те общие места, которые сближали философа и императрицу, делая их диалог состоявшимся. Во-первых, для них обоих важным был вопрос о цивилизации России, открывавший возможность определения пути и средств для устранения культурной отсталости страны; во-вторых, критическое отношение к прежней политике, признание ее слабых мест или даже неудачи требовало новых решений; в-третьих, обоих собеседников волновал вопрос о крепостном праве[389]. Екатерина II находила в его высказываниях не прямое руководство к действию, а некий источник вдохновения в своих практических действиях. О подобном отношении к трудам мыслителей она сама писала Ф. М. Гримму, имея в виду сочинение английского юриста Уильяма Блэкстона «Комментарии к английским законам»: «это неиссякаемый источник дел и идей, я не делаю ничего из того, о чем говорится в его книге, это лишь нить, которую я перематываю на свой фасон»[390].

Впрочем, комментатор русского издания «Записок» П. И. Люблинский отмечал, что многие предложения Дидро нашли продолжение в законодательной деятельности Екатерины[391]. Конечно, речь идет о частных вопросах государственного управления. В целом концепции цивилизации Екатерина не приняла. Ничто не говорит о том, что она восприняла его идеи как единую концепцию. Этому было много причин: императрица не собиралась отказываться от абсолютной власти, многие предложения шли вразрез с ее политической практикой, и, принимая их, нужно было, действительно, все ставить с ног на голову; наконец, планы Дидро далеко не всегда отвечали реалиям России второй половины XVIII века. Несомненно, общение с Дидро заставляло Екатерину еще раз задуматься о путях реформирования русского общества и даже критиковать некоторые результаты деятельности Петра Великого. Впрочем, Екатерина с начала своей государственной деятельности, позиционируя себя в качестве продолжательницы дел Петра I, в некоторых аспектах своей политики и риторики дистанцировалась от него[392]. Некоторые ее высказывания свидетельствуют о том, что критика петровской политики со стороны Дидро не прошла даром. Например, она также находила неудобным иметь столицу на берегу Финского залива и полагала, что теплые берега Черного моря были бы более подходящим местом[393]. Еще дальше она пошла по пути Дидро в критике образовательной политики Петра.

В книге И. И. Бецкого, содержащей уставы воспитательных и образовательных учреждений екатерининского времени, «точно слово от слова» приводится устное наставление, данное императрице автору, ее «высокие мысли». Между прочим, она говорила своему главному помощнику в делах образования:

С давнего уже времени имеет Россия Академию и разные училища, и много употреблено иждивения на посылку российского юношества для обучения наукам и художествам; но мало, буде не совсем ничего, существительных от того плодов собрано. Разбирая прямые тому причины, не можем мы жаловаться на Провидение и малую в российском народе к наукам и художествам способность; но можно неоспоримо доказать, что к достижению того непрямые токмо пути избраны были, а чего совсем недоставало, о том совсем и помышляемо не было. Из посланных еще при государе Петре Великом, дворяне с хорошими возвратились успехами в том, чему они обучаться назначены были; но по возвращении, имея путь и право к большим чинам и заслугам, не могли они в том упражняться. Другие из подлости к наукам взятые, также весьма скоро успевали в оных, но скорее еще в прежнее невежество и самое небытие возвращались; от чего и людей такого состояния, которое в других местах третьим чином или средним называется, Россия до сего времени произвести не могла[394].

Как видим, речь идет не только о неудачном опыте организации просвещения в России, но и об отсутствии «третьего сословия» в России. В отредактированном Дидро переводе книги И. И. Бецкого эти слова стали почти дословной цитатой из отрывка «О том, что надо начинать с начала», помещенного энциклопедистом в «Литературной корреспонденции» Гримма от 15 ноября 1772 года и известного императрице. Правда, взята лишь констатирующая часть с критикой образовательной политики Петра I, а радикальные предложения по формированию «третьего сословия» оставлены в стороне:

Ваше императорское Величество мне говорила: «Прежде чем сооружать крышу на здании, надо заложить фундамент. До сих пор Россия делала обратное: у нее давно есть Академия и Школы разных видов. Монархи, мои предшественники, за большие деньги посылали путешествовать молодых людей, чтобы приобщить их к наукам и искусствам, которые процветают у разных народов Европы. Такова была позиция бессмертной памяти Петра Великого: знатные молодые люди, которые путешествовали в его царствование, достаточно быстро достигали успехов в науках, к которым они были предназначены. Но по возвращении на родину, имея право претендовать на важные места, они забрасывали свои знания по большей части.

Другие подданные, вышедшие из народа и предназначенные для получения прикладных знаний, сначала с успехом находили себе применение. Но какую реальную пользу они приносили России. – Никакую… несмотря на лучшие намерения и большие траты. Россия до сих пор не сформировала в своих недрах тот класс людей, который называют третьим сословием. Для этого не были приняты первые необходимые меры, и не начат путь, которым необходимо следовать, чтобы достичь желанной цели…

Что нужно сделать, чтобы достичь цели, которую мы преследуем?»

На этот вопрос дается ответ, который упрощает намеченный философом план «цивилизации»: «Все дурное и хорошее в обществе происходит от плохого или хорошего образования»[395]. Причем само это образование зависит от воли монарха.

Кажется, сам Дидро также проявлял некоторую непоследовательность в вопросе о роли просвещения для цивилизации. Высказав в свое время (1772) мысль о том, что образование должно органично вырастать из развития первичных потребностей людей и на естественной экономической основе, он все-таки не отрицал пользы образования для полуварварской России, даже если это образование насаждается сверху. «Сделать народ образованным – значит цивилизовать его», – писал Дидро позже в «Плане университета»[396]. В «Записках» он также советовал Екатерине «непрестанно и мощно развивать народное образование, пока невежество, предрассудки, озлобление и рознь не исчезнут»[397]. Было ли это уступкой камералистским представлениям Екатерины II или проявлением гибкости в понимании процесса цивилизации? Скорее всего, имело место широкое понимание «цивилизации». В любом случае Дидро был чужд догматизма. Он видел в просвещении путь к цивилизации, почему и счел возможным сопроводить амстердамское издание «Учреждений и уставов» заключением от издателя:

Таковы планы и уставы различных учреждений, устроенных Ее Императорским Величеством. Когда время и внимание этой великой Монархини доведут их до степени совершенства, которого они все достойны и которого многие уже достигли, тогда будут посещать Россию, чтобы познакомиться с ними, как когда-то посещали Египет, Лакедемон и Крит, но с любопытством, которое будет более обоснованным и лучше вознаграждаемым[398].

Познакомившись с российскими реалиями, Дидро тем не менее не утратил веры в возможность цивилизовать Россию, в том числе и с помощью правительственных мер в области просвещения.

Как видим, Дидро был очень далек от апологии модернизации России, начатой Петром I и продолженной его преемниками. Философ построил свою концепцию цивилизации по контрасту с реальным историческим опытом России XVIII века. Вместе с тем взгляды Дидро на Россию не были пессимистическими. До некоторой степени они были умозрительными. Екатерина II упрекала своего собеседника в абстрактности подходов, в недостаточном знании реалий и специфики русской жизни:

Я долго с ним беседовала… но более из любопытства, чем с пользою. Если бы я ему поверила, то пришлось бы преобразовать всю мою империю, уничтожить законодательство, правительство, политику, финансы и заменить их несбыточными мечтами… Я ему откровенно сказала: «Вы забываете, господин Дидро, во всех ваших реформаторских планах разницу наших положений: вы работаете на бумаге, которая терпит все… тогда как я, бедная императрица, работаю на человеческой коже, которая гораздо чувствительней и щекотливей»[399].

Этот упрек императрица адресовала философу задним числом в разговоре с французским послом графом Л. Ф. Сегюром в 1787 году. Жорж Дюлак полагает, что эти слова не отражают реального хода бесед и вызваны раздражением, которое позже испытала Екатерина II при чтении «Замечаний на Наказ»[400].

В целом Дидро в беседах с Екатериной II вполне адекватно наметил задачи социально-политического развития России, но обозначил их, так сказать, на вырост, а из реальных мер, предпринимаемых русским правительством, оценил лишь заботы об образовании. В своем восхищении Екатериной II он был искренним, но вовсе не слепым. То, что он увидел в России, его не очаровало.

На прощание Дидро попросил у императрицы оплатить его дорожные расходы и получил три тысячи рублей. Он также попросил на память «какую-нибудь безделку, ценную тем, что она ею пользовалась»[401]. Екатерина подарила ему кольцо с сердоликом, на котором был выгравирован ее портрет. Дидро также передал ей прощальный подарок – эмалевую плакетку и маленькие картины. Значительную сумму Дидро израсходовал на подарки Екатерине и Нарышкиным. Как заметил по этому поводу А. Уилсон, «парижский буржуа… не был скупым»[402]. Впрочем, Дидро прекрасно понимал, что он приобрел нечто более ценное, чем деньги: «У меня остается чувство удовлетворения от того, что я выполнил долг, а также остается высокое покровительство во всех случаях жизни. Смею даже сказать, что у меня есть царственный друг»[403].

22 февраля 1774 года Дидро написал прощальные письма секретарю Академии наук И. А. Эйлеру и Екатерине II[404]. Последнее было составлено по всем правилам придворного этикета. Он просил императрицу не оставить своими заботами его друзей – Д. А. Голицына и А. В. Нарышкина.

Глава 8

После России. «Как прекратить это всеобщее бедствие?»

5 марта 1774 года Дидро выехал из Санкт-Петербурга в сопровождении грека Афанасия Баллы, находившегося на русской дипломатической службе. Прибыв 4 апреля в Гаагу, он вновь остановился в доме русского посла и своего друга Д. А. Голицына. Здесь он подготовил к изданию выполненный доктором Клером французский перевод книги И. И. Бецкого «Планы и уставы учреждений… Екатерины II… для воспитания юношества»[405]. Философ отредактировал, дополнил и снабдил своим послесловием текст книги, которая должна была представить Европе самый лестный образ цивилизаторской деятельности просвещенной монархини. В Гааге Дидро составил первый вариант «Замечаний на Наказ».

Итоги своей поездки Дидро подвел в письмах, написанных на обратном пути в Париж. Письмо к С. Воллан от 30 марта из Гамбурга носило до некоторой степени оправдательный (подруга философа и ее друзья в свое время активно отговаривали его ехать в Россию) и «рекламный» характер (Дидро знал, что содержание его письма станет известным многим парижским знакомым). Дидро вновь писал о ласковом приеме, который ему оказала императрица, и о том, что при встречах с ней он просьбам о новых «благодеяниях» предпочел право свободно высказывать свои мысли. «Я ни о чем не просил ее императорское величество, кроме разрешения прибегнуть к ней в случае несчастья, и она ответила мне, что я всегда найду у нее прибежище». Вывод философа звучал очень оптимистично: «Если только кому довелось совершить почетное и счастливое путешествие – это, несомненно, мне… За половину своего состояния я не согласился бы отдать это путешествие…»[406]

Тем не менее Дидро испытывал чувство облегчения, вернувшись в состояние привычной свободы и независимости, избавившись от необходимости «ходить по краю пропасти». В письме к мадам Неккер от 6 сентября 1774 года из Гааги[407], выдержанном в непринужденной шутливой манере, Дидро вновь давал самую лестную характеристику государственным талантам и очарованию Екатерины, но делал некоторые показательные оговорки. Говоря о ее искусстве беседы, он отмечал способность императрицы «уклоняться от вопроса, на который ей не хотелось бы отвечать». Он напрямую высказывался о характере власти своей августейшей собеседницы: «Признаюсь Вам на ушко, что наши философы, казалось бы, лучше всех разбирающиеся в деспотизме, видели его лишь через горлышко бутылки. Какая разница между тигром, изображенным Удри (французский художник-анималист. – С. М.), и тигром в лесу!» Свое отсутствие в Париже он называл «ссылкой». Он также признавался в том, что потерял интерес к описанию нравов и людей, виденных во время путешествия. Он уверял, что не видел России, пребывая все время в Петербурге. Однако, вновь возвращаясь к вопросу о климате, нравах, законах, обычаях, привычках северной страны, Дидро выразил свои впечатления в следующем четверостишье: «О северном климате я не скажу никогда ничего ни прозой, ни стихами. Я был бы неблагодарным, говоря о нем плохо. Я бы солгал, если бы говорил о нем хорошо».

Хотя Дидро не уставал в разговорах и письмах превозносить русскую императрицу и прием, который она ему оказала, он, несомненно, испытал некоторое разочарование от своего визита к Екатерине II и от того, что увидел в России. Д. А. Голицын писал своему родственнику в Петербург: «Все, что [Дидро] говорил об уме, достоинствах и добродетелях ее императорского величества, не было для меня откровением. [Видимо,] он не мог сообщить мне никаких подробностей [он что-то скрывал], никто не знает и не чувствует его лучше, чем я. Он очень тронут милостями, которыми она его осыпала, и огорчен тем, что ему не удалось стать ей полезным хоть бы в чем-то…»[408] Это разочарование имело скорее политический, чем личный характер. Вместе с тем Дидро, получив более полное представление о России, мог гораздо свободнее высказать свое мнение о ее положении и перспективах ее развития, чем в личных беседах со своей благодетельницей.

«Замечания на Наказ» – один из итогов политических размышлений и наблюдений Дидро на русскую тему. Они писались, что называется, на полях «Наказа Комиссии о сочинении проекта нового уложения» Екатерины II (1767) и во многом перекликались по содержанию с «Записками» для Екатерины II. После смерти философа «Замечания» были дополнены его отрывками для третьего издания «Истории обеих Индий» Рейналя. Не вдаваясь в подробности редакций этого сочинения, рукописи которого имели очень сложную судьбу, не позволяющую установить «канонический» текст[409], обратим внимание на то, как в нем нашла свое развитие концепция цивилизации России. Дидро как бы продолжал диалог с императрицей, но уже не пытался выглядеть «мечтателем», как в «Записках», его позиция становится открытой и жесткой. Вместе с тем в 1774 году Дидро еще надеялся, что Екатерина, закончив войну с Турцией, возьмется за реформы и, следуя его советам, возобновит работу Уложенной комиссии.

Дидро и Екатерину II по-прежнему связывал общий политический язык. Их представления о власти и обществе во многом базировались на трудах Монтескье, который обогатил политическую теорию своими представлениями о происхождении, содержании и формах деспотизма, монархии, о зависимости формы правления от климата и размеров территории государства, разработкой теории разделения властей, впервые предложенной Дж. Локком, о равновесии социальных сил как условии политической свободы, о глубоких причинах, которым подвластно развитие общества[410].

«Русская императрица, несомненно, является деспотом», – прямо заявлял Дидро[411]. Деспотизм порочен сам по себе: «Если предположить, что самые размеры России требуют деспота, то Россия обречена быть управляемой дурно в девятнадцати случаях из двадцати»[412]. Любая деспотическая власть, даже власть «превосходных» деспотов, вредна, убежден философ, ибо она убивает в народе гражданский дух свободы. Екатерина II показывает, что лично она враждебна тирании и проникнута духом «чистой монархии». Что же необходимо сделать, чтобы избавиться от деспотизма? Создать народное представительство и передать ему законодательные права.

Дидро отвергал упрощенный географический детерминизм Монтескье. Последний полагал, что по климатическим условиям Россия близка к Европе, а потому введение европейских обычаев при Петре I было возвращением страны к естественному состоянию. Эту идею подхватила Екатерина II, которая поспешила провозгласить в «Наказе»: «Россия есть европейская держава». Дидро по этому поводу заметил: «Не все ли равно, азиатская она или европейская. Важно, чтобы она была великой, процветающей и устойчивой… Рабство бывает у полюса, где царит холод; есть рабство в Константинополе, где человек задыхается от жары. Повсюду народ должен быть образованным, свободным и добродетельным». Россия не является исключением на пути цивилизации. «Коль скоро то, что Петр I ввел в России, было хорошо в Европе, оно будет хорошо повсюду»[413].

Однако громадная территория России, населенная «различными варварскими племенами», может быть существенным препятствием на пути культурного прогресса. Дидро выказывал свой скепсис: «Попытка цивилизовать сразу столь огромную страну представляется проектом, превышающим человеческие силы»[414].

Тем не менее философ не отказывался от своего плана цивилизации, первым шагом которого ему представлялось перенесение столицы в центр государства и обеспечение дорожного сообщения со всеми частями империи[415]. Учитывая огромную территорию страны, Дидро предлагал вначале осуществить «мудро составленный план цивилизации» в одном округе, чтобы он послужил наглядным примером для остальных территорий. Следующим шагом следует создание колонии швейцарцев (прекрасных земледельцев и солдат, отличающихся верностью), которым будут обеспечены их свободы и привилегии, и сделать ее открытой для российских подданных, которые при поселении в этой колонии должны получить такие же права и усвоить те же качества. Дидро понимал важность «человеческого фактора» и полагал, что в России трудно подобрать достойного человека на ответственную должность руководителя «экспериментальной» территории. Было бы лучше назначить иностранца, но императрица назначает на высокие должности своих «друзей».

Освобождение крестьян по-прежнему представлялось Дидро важнейшей вехой на пути цивилизации. Многие злоупотребления исчезнут, если «отменить рабство и управлять лишь свободными людьми», но сделать это непросто в стране, «где нельзя дать почувствовать господам злые стороны рабства, а рабам – преимущества свободы, настолько одни деспотичны, а другие унижены»[416]. Как ни труден этот шаг, но без него нельзя обойтись.

Дидро сумел увидеть слабые стороны русской промышленности и торговли. Россия богата полезными ископаемыми, но она вывозит их в сыром виде, не имея предприятий по их переработке: есть железная руда и железо, «но нет ни литейных, ни прокатных, ни гвоздильных заводов»[417]. Государственные предприятия в силу протекции «вверены плутам и людям невежественным». Торговля России с Европой контролируется иностранцами: «Россия не имеет в больших городах Европы ни одного торгового дома, ни одного склада для своих собственных товаров, ни одного торгового агента, ни одного банкира; все банковские агенты – иностранцы»[418].

Только в своей совокупности меры, входящие в «план цивилизации» (ограничение деспотизма, освобождение крестьян и создание «третьего сословия»), могут дать положительный эффект. «Но если рабство продолжается, если внутренний торговый оборот затруднен во всех отношениях, если продолжаются притеснения землевладельцев, если столица остается на окраине империи… то как прекратить это всеобщее бедствие?»[419] «Всеобщее бедствие» («calamité générale») – этими словами Дидро определил положение страны, населенной «народом рабским и варварским».

Что нового появляется в размышлениях о цивилизации России в «Замечаниях на Наказ»? Кроме необходимых реформ, перечень и суть которых были давно определены философом, мы видим перечень труднопреодолимых препятствий, ставящих под сомнение воплощение «плана цивилизации» в жизнь.

Дидро оставался убежденным сторонником мира и не видел пользы в завоевательной политике России. В письме из Гааги (сентябрь 1774 года), поздравляя Екатерину с заключением мирного договора с турками (Кючук-Кайнарджийского), Дидро не был склонен восхищаться военными победами России: «Повторяющиеся триумфы, без сомнения, придают царствованиям блеск, но делают ли они их счастливыми?» Он почти напрямую писал о необходимости беречь каждую каплю русской крови, не жертвовать ею во имя славы и завоеваний. Прогресс разума, по его словам, выдвигает на первый план другие более гуманные ценности[420].

В письме к Екатерине II от 13 сентября 1774 года из Гааги Дидро сообщил о работе над «Замечаниями на Наказ»: «Я перечитал Ваш Наказ депутатам собрания, которое Вы созвали для выработки законов; я дерзнул перечитать его с пером в руках»[421]. 17 сентября он писал императрице уже из Парижа: «Здесь льстят себя надеждой, что Ваше Императорское Величество вновь обратилось к своему проекту законодательства. Это заставило меня перечитать Ваш Наказ; я осмелился набросать к нему несколько размышлений»[422]. Однако при жизни философ не направил в Россию своих «Замечаний на Наказ». Он, кажется, сознавал, что давать их в руки императрицы в таком виде было опасно и невозможно. В этом он, по-видимому, убедился и в споре с Д. А. Голицыным, который, прочитав новое сочинение своего друга, ужаснулся его радикализму и даже, по свидетельству Ж.-А. Нэжона, похитил его у автора. Ж. Дюлак высказал интересную гипотезу о том, что Голицын, опасаясь за свою карьеру дипломата, выкрал рукопись Дидро, снял с нее копию и уничтожил подлинник. Выйдя в отставку и не собираясь возвращаться в Россию, он вернул копию автору, который внес в нее свои поправки. Эта рукопись, переписанная рукой секретаря Голицына И. М. Васильева, с замечаниями Дидро сохранилась в фонде Вандель[423]. С нее, по-видимому, была сделана копия для Екатерины II. Версия крупнейшего знатока «русских» текстов Дидро выглядит солидно, но все-таки не вполне проясненным остается вопрос, почему философ, возвратившись в Париж и обнаружив пропажу, сообщал императрице о работе над «Замечаниями».

Екатерина II смогла познакомиться с «Замечаниями на Наказ» уже после смерти автора, когда получила рукопись вместе с купленной ранее библиотекой Дидро. Она раздраженно писала М. Гримму 23 ноября 1785 года:

В каталоге библиотеки Дидро я нашла тетрадь, озаглавленную «Замечания на Наказ ее Императорского Величества депутатам для составления законов». Это настоящий детский лепет, в котором не сыщешь ни знания обстоятельств, ни благоразумия, ни предусмотрительности. Будь мой «Наказ» во вкусе Дидро, он перевернул бы Россию вверх дном. Я утверждаю, что мой «Наказ» не просто хорош, он превосходен и точно соответствует обстоятельствам, ибо на протяжении 18-ти лет своего существования не принес никакого зла. Более того, все добро, проистекшее с тех пор и почитавшееся таковым в целом свете, порождено принципами, установленными данным Наказом. Критика легка, тяжело искусство, вот что можно сказать, прочитав «Замечания» философа, которому на всю жизнь хватило благоразумия жить под покровительством[424].

По всей вероятности, императрица приказала уничтожить эту рукопись. Однако при жизни Дидро не давал Екатерине II повода для открытого раздражения.

Возвратившись в Париж 21 октября 1774 года, Дидро в разговорах продолжал превозносить русскую императрицу и «чудеса» России. Как иронически писал живший в Париже швейцарский писатель и поклонник Руссо Ф.-Л. Эшерни (1733–1815), эпически преувеличенное воспевание добродетелей и великих качеств Екатерины, наводило его на мысль, что Дидро был бы прекрасным переводчиком Гомера. «Дидро был очень благодарен императрице за выказанную ему доброту; она сформировала фонд его бесед о России, его наблюдений и большого количества интересных анекдотов. Я их не привожу, поскольку возможно, что он их включил в какие-то неизвестные опубликованные или неизданные мемуары, которых я не знаю, так как я не читал всех сочинений Дидро»[425]. Как видим, просветитель рассказывал своим знакомым о беседах с Екатериной и составленных по этому поводу записках.

Изучение русского языка Дидро не продолжил, а подаренные ему русские книги продал в Королевскую библиотеку. По словам А. Уилсона, «продажа этих книг была символом крушения его мечты о новом „русском“ издании Энциклопедии»[426]. В бумагах фонда Вандель имеется неясное указание на то, что философ сжег какие-то свои записки о «русском путешествии»[427]. Возможно, он не хотел, чтобы обнаружилось противоречие между похвалами императрице и критическими заметками по поводу русских реалий.

В своем окончательном виде мысли философа о цивилизации России были изложены в отрывках, написанных для третьего издания «Истории обеих Индий» Рейналя (1780). Над ними Дидро трудился с лета 1777-го до января 1780 года. По словам его дочери Анжелики де Вандель, эта работа отняла остаток сил у автора, чье здоровье угасало[428]. В фонде Вандель сохранилась записка «О цивилизации России», опубликованная Дж. Годжи[429]. Ее текст полностью вошел в третье издание книги Рейналя, о чем свидетельствуют и отметки на книгах, сделанные рукой дочери философа[430].

Проследим за ходом итоговых рассуждений философа, оценивающего состояние России и перспективы ее цивилизации. Кажется, логично начать с отрывков, написанных для десятого тома. Автор прежде всего характеризовал объективные трудности на пути цивилизации России: суровый климат, препятствующий росту населения. Дидро еще раз отмечал, что два этих фактора взаимообусловлены и связаны с необходимостью иметь обширные территории, покрытые лесами (леса – источник дров для отопления). Зимой вынужденная праздность населения развивает в нем склонность к игре, к распутству, неумеренному употреблению крепких напитков. Огромная протяженность империи, различия народов в обычаях и языках препятствуют законодательной деятельности. Дидро обоснованно полагал, что центральная власть ослабевает по мере удаления от столицы, что открывает возможности для злоупотреблений чиновников, каждый из которых мог сказать: «Бог высоко, император далеко, а я здесь хозяин»[431].

В России все население делится на два класса: хозяева и рабы, но цивилизация не может существовать без личной свободы. Между тем хозяева не согласны добровольно освободить рабов, а вчерашние рабы, внезапно получив свободу, становятся ленивыми и жестокими. Поэтому необходимо создать третье сословие. Его создание можно ускорить с помощью учреждения иностранных колоний. Однако для их существования нужно юридическое обеспечение, твердое соблюдение законов. Как можно добиться этого, когда в судах заседают только помещики, если везде господствуют круговая порука и продажность? «Спрашивается, может ли там существовать цивилизация без правосудия и как утвердить правосудие в подобной империи?» Отсутствие «третьего сословия» предопределило слабость городов, которые разбросаны по огромной территории. Особенно бросалось в глаза отсутствие дорог в России и дурное состояние тех, которые имеются. Состояние дорог, по мнению Дидро, свидетельствовало о развитии сообщения и являлось в конечном счете показателем уровня цивилизации: «Обойдите все страны на свете, и повсюду, где вы не найдете сообщения между городом и поселком, между поселком и деревней, между деревней и хутором, провозглашайте, что народ там варварский, и вы почти не ошибетесь…»[432]

На первый взгляд, Россия может показаться страной религиозной терпимости. Однако это верно только в отношении Петербурга, хотя и здесь надо сделать исключение для иудаизма. Дидро пояснял: евреев «считали слишком ловкими и слишком лживыми в торговле, чтобы предоставить к их услугам народ, который не был достаточно опытным и готовым к тому, чтобы обезопасить себя в этом деле». Это объяснение явно восходит к ответу Екатерины II на один из вопросов Дидро. Императрица полагала, что допуск евреев в Россию «мог бы причинить большой вред нашим мелким торговцам, так как эти люди все захватывают в свои руки…»[433]

Веротерпимость способствовала бы цивилизации, если бы остальное население не было погружено в самое грубое суеверие, если бы оно не разжигалось многочисленным духовенством, невежественным и распутным. Некоторые особенности национального характера русских также могут препятствовать реформам: русские имеют о себе слишком высокое мнение, исполнены чувством собственной исключительности. Они уверены в своем превосходстве над остальными народами Европы. Это побудило некоего иностранца, объехавшего большую часть империи, сказать: «Россия сгнила, прежде чем созрела»[434]. В. А. Бильбасов, не знакомый с текстом «О цивилизации России», писал, что недоброжелатели Дидро приписывали ему эти слова[435]. В данном случае важно подчеркнуть, что Дидро включил эту фразу в свой текст.

Екатерина II понимает значение свободы для достижения общественного блага – полагал Дидро. Но отказалась ли она от деспотической власти? Можно ли в ее «Наказе» для Уложенной комиссии увидеть нечто большее, чем желание изменить названия: называться монархом, а не самодержцем, называть свой народ подданными, а не рабами? Можно ли обмануть народ подобной «комедией»? В своей политике реформатор должен опираться на общественную поддержку. Русскому монарху не на что опираться, кроме армии. В России хорошие солдаты, но вокруг Екатерины невозможно найти настоящих государственных деятелей. Удивительно то, что она сделала одна, но, когда ее не станет, кто ее заменит?[436] (Эту мысль Дидро прямо высказывал в письме Екатерине II из Гааги 13 сентября 1774 года: «Екатерина Вторая пришла после Петра I. Но кто заменит Екатерину II? Этот замечательный человек может наследовать ей немедленно, а может заставить себя ждать века»[437].) Только в контексте его рассуждений о цивилизации России становится ясно, что философ хотел этим сказать. Он не просто подчеркивал роль личности монарха в преобразованиях, но имел в виду необходимость создать общественные и экономические условия для проведения реформ.

Дидро приветствовал такие проекты, как создание закрытых учебных заведений, а также воспитательных домов для сирот, где дети воспитываются в духе свободы, но полагал, что их выпускники мало что смогут изменить в обществе. Скорее, они сами подпадут под разлагающее воздействие существующих отношений. Да и само существование этих учреждений целиком зависит от властей. Столь же искусственными, по его мнению, являются академии, в которых иностранцы пытаются продвигать науки и художества. Их учреждение не является результатом общественного развития, а потому таланты не находят себе применения в обществе[438]. Как видим, от рассуждений о судьбах культуры и искусства, начатых еще в салонах, Дидро переходил к более глубокому анализу базовых отношений в обществе.

Дидро не терял окончательно веры в реформаторские возможности Екатерины. Фрагменты из третьего тома свидетельствуют о том, что он пытался дать практические советы. Прежде всего, философ отмечал, что для дальнейших преобразований нужна стабильность власти и строгий порядок наследования престола[439]. В противном случае страна наполнится восстаниями и междоусобицами. (Дидро имел в виду печальный опыт дворцовых переворотов в России XVIII века.) Он осуждал петровский закон о престолонаследии. Для народа недостаточно иметь законного монарха: надо, чтобы он заботился о народном благе. В России это невозможно без изменения формы правления. Российский деспотизм держится на всеобщем рабстве. Никто из подданных не может быть уверенным в безопасности своей личности и имущества. По-видимому, не случайно, говоря о деспотизме и крепостничестве, Дидро обращался к памяти Петра I.

Конечно, Дидро больше интересовали настоящее и будущее России, чем ее прошлое. Однако он понимал, что исходным пунктом развития современной России были реформы Петра. Поэтому, прежде чем давать Екатерине конкретные советы, он критически оценивал знаменитого русского реформатора[440]. Дидро отдавал должное лишь гению Петра, его личному величию. Но он отказывался видеть в нем законодателя и реформатора, принесшего пользу своему народу. Более того, слава Петра обратилась во вред его преемникам, ибо он оставил им «ужасную и губительную идею, что подданные – ничто, а монарх – все». Он убил в России саму идею свободы.

Дидро продолжал говорить о добрых намерениях Екатерины, но он видел, насколько трудно ей действовать в условиях России. Философ заметил, что она действует в некоторых случаях иначе, чем Петр, ожидавший наибольших успехов в реформировании России от молодых людей, посылаемых учиться за границу[441]. Екатерина же обратила внимание на воспитание молодых людей, создала школы для дворян. Что еще лучше, она создала школы для простолюдинов, которые могут теперь учиться полезным ремеслам.

Чтобы ускорить достижение поставленной цели, Дидро вновь предлагал такое средство, как иностранная колонизация. Правда, не такая, которую осуществила императрица в 1764–1765 годах, в результате чего иностранцы в России «нашли лишь рабство, нищету, смерть, где немногие избежавшие этих бедствий томятся в ожидании близкого конца»[442].

Выстраивая по-новому общественные отношения в целях достижения общего блага, Екатерина должна умерить свое стремление к военным успехам в Европе (здесь и далее Дидро дословно повторял свои слова из отрывка, написанного для первого издания «Истории обеих Индий»), перенести столицу из Петербурга, уничтожить все виды рабства, обеспечив тем самым появление «третьего сословия». Философ завершал свое наиболее развернутое суждение о цивилизации России, вновь излагая свой план естественного развития общества: «Во всем надо начинать с начала… Изучайте развитие общества… Следуйте постоянному ходу природы, бесполезно стараться избежать его»[443].

Помимо того, что было написано Дидро, «История обеих Индий» содержит еще ряд материалов о России, собранных и проанализированных Рейналем. Они касаются различных вопросов: торговли с Китаем, попыток найти прямой путь в Среднюю Азию и в Индию, торговли с Персией и Персидского похода 1722 года, населения, доходов и военных сил России. Иногда Рейналь даже несколько расходился с Дидро в своих суждениях. Например, говоря о крепостничестве как главной отличительной черте русского общества, он все-таки отмечал наличие «класса свободных людей» с оговоркой: «он настолько незаметный, что Европа долгое время не знала о его существовании»[444]. Рейналь упоминал попытку Петра I превратить часть крепостных в буржуа, дав свободу крестьянам, имеющим солидный доход в 2500 ливров, но при условии, что их наследники будут выплачивать наследникам их хозяев то, что взималось с них до освобождения[445]. Речь идет об указе от 7 ноября 1723 года, который разрешал записывать в посад крестьян, имеющих торг на сумму более 500 рублей, при условии обязательного платежа помещичьих доходов наравне с оставшимися в вотчине крестьянами[446]. Автор считал, что хороших результатов эта попытка не принесла: «эти новые буржуа, не имея образования и моральных принципов, стали в большинстве торговцами, принося в свое новое состояние пороки, которые они усвоили в рабстве, и передавая их потомству. Современное поколение еще чувствует свое происхождение». Вместе с тем Рейналь в своем тексте развивал мысль о том, что Петр I «слепо предпочитал» Петербург Москве, питал слабость к городу, который он сам основал, а также о том, что строительство военного флота раньше, чем возник флот коммерческий, свидетельствует об искусственности реформ. Вслед за Альгаротти автор сравнивал насильственное введение искусств и литературы в России с выращиванием экзотических фруктов в теплицах: «Эти экзотические растения погибнут в стране, как гибнут завезенные издалека растения в нашей почве». Этот образ «экзотических растений» подхватил и Дидро в одном из писем к Фальконе[447]. Таким образом, мы видим некую общность идей, касающихся России, в кругу авторов, близких к Дидро. Мысли о «тепличном», насильственном реформировании России, высказанные Альгаротти, нашли параллельное развитие в сочинениях Жокура, Рейналя, Дидро[448]. Участие Дидро в «Истории обеих Индий», несомненно, придавало ей политическую остроту.

В третьем издании «Истории обеих Индий» Дидро дал законченное изложение своей концепции цивилизации применительно к России. Усвоив идеи историков и философов шотландской школы (У. Робертсон и др.) об этапах эволюции общества в зависимости от хозяйственной деятельности на пути к современной цивилизации, Дидро понимал цивилизацию как естественный постепенный процесс, не терпящий скачков. Он полагал, что культуру и цивилизацию следует «выращивать» на собственной почве, начиная с элементарного развития экономики. Обязательным условием создания цивилизованного общества для Дидро являлась свобода – экономическая и политическая.

Посвященные России страницы книги Рейналя не остались без внимания Екатерины II. В письме к М. Гримму от 6 июля 1782 года она писала о «напрасных декламациях аббата Рейналя против нас»[449]. «История обеих Индий» и сформулированная в ней концепция цивилизации России была известна в России не только императрице; в частности, она оказала влияние на формирование радикальных идей А. Н. Радищева. При Александре I книга была издана в переводе Н. Г. Городчанинова, но разделы, касающиеся России, были опущены по цензурным соображениям[450].

Глава 9

Дидро о Петре I

Применяя концепцию цивилизации к российским реалиям XVIII века, Дидро не мог обойти своим вниманием фигуру Петра I. Благодаря трудам Вольтера и спору последнего с Руссо царь-реформатор стал одним из главных героев века Просвещения. На рубеже 1750–1760-х годов Вольтер и Руссо представляли две полярные точки зрения на центральную фигуру российской истории XVIII века.

Некоторые исследователи полагали, что мнения остальных авторов той эпохи, писавших о русском царе, столь же полярно разделились: одни присоединились к апологетической точке зрения Вольтера, другие согласились с пессимизмом Руссо[451]. Однако такой вывод упрощал реальную картину. Как верно заметила Кэролайн Уилбергер, современники знаменитых просветителей в дискуссии о Петре продемонстрировали «разнообразие перспектив, интерпретаций и суждений»[452]. Собственный взгляд на реформатора России сложился и у Дидро.

Масштаб личности Петра I не раз побуждал исследователей задумываться об отношении к нему Д. Дидро. Еще Е. Ф. Шмурло находил у философа и его сотрудников по «Энциклопедии» начало «исторического» подхода к реформам, выразившегося в неприятии концепции «творца новой России» и в «мягкой» критике дел Петра[453]. А. Лортолари разделял предположение о принадлежности Дидро «русских страниц» в «Истории обеих Индий» Рейналя. Поэтому, отмечая отдельные моменты восхищения философа «царем-кентавром», исследователь утверждал, что еще до поездки в Россию Дидро стал склоняться к скептическому мнению Руссо в отношении возможностей цивилизации России[454].

Наиболее детальный обзор высказываний Дидро о Петре I представлен в работе К. Уилбергер. Она считает, что суть подхода Дидро к реформатору России заключена в его отрывках, написанных для «Истории обеих Индий», которую она не вполне корректно называет «самой известной антирусской книгой столетия». Вместе с тем, однако, американская исследовательница не торопится записать Дидро в число хулителей России, отмечая в конечном счете, что отношение Дидро к Петру I является «трудноопределимым», двойственным[455].

Попытаемся еще раз проанализировать все имеющиеся в нашем распоряжении высказывания Дидро о Петре I и отметить как одобрение действий реформатора, так и случаи явной и скрытой критики методов и результатов петровской цивилизации России[456].

Как уже отмечалось, в своих взглядах на Петра I Дидро изначально основывался на нескольких десятках статей «Энциклопедии», в которых упоминался русский реформатор, а также на «Истории Российской империи при Петре Великом» Вольтера.

Дружба и переписка с Фальконе приблизили Дидро к образу Петра I. Он с огромной заинтересованностью отнесся к идее установки памятника царю-преобразователю в Петербурге[457]. В конце августа 1766 года Дидро писал И. И. Бецкому: «Памятник будет простым, но он будет полностью соответствовать характеру героя. Конечно, можно сделать его более богатым, но вы знаете лучше меня, что чрезмерное изобилие – почти всегда смертельный враг возвышенного»[458]. Будущий автор Медного всадника свой первый эскиз памятника выполнил в Париже, в доме Дидро[459]. Философ перед отъездом Фальконе из Парижа в начале сентября 1766 года предлагал ему программу монумента, несколько отступающую от идеи простоты, провозглашенной в процитированном выше письме:

Покажи им своего героя на горячем коне, поднимающимся на крутую скалу, служащую ему основанием, и гонящего перед собой варварство. Заставь изливаться струи прозрачной воды из трещин этой скалы; собери эти воды в необработанный дикий бассейн. Служи общественной пользе, не вредя поэзии. Чтобы я видел варварство с наполовину распущенными, наполовину заплетенными в косы волосами, с телом, покрытым дикой шкурой, кидающее свирепый угрожающий взгляд на твоего героя, страшась его и готовясь быть растоптанным копытами его коня. Чтобы я видел с одной стороны любовь народа, простирающую руки к своему законодателю, провожающую его взглядом и благословляющую. Чтобы с другой стороны я видел символ нации, распростертый на земле и спокойно наслаждающийся покоем, отдыхом и безопасностью. Чтобы эти фигуры, расположенные между обрывистых масс, окаймляющих твой бассейн, со всех сторон представляли возвышенное и интересное зрелище[460].

Как видим, Дидро создал здесь классицистический образ идеального монарха, перекликающийся с вольтеровским образом Петра I. Здесь он еще более абстрагирован от исторической реальности: не случайно Дидро даже не называл героя по имени. Это просветительский идеал борца с варварством и невежеством, законодателя, заботящегося о благосостоянии и покое народа. Герой на горячем коне, поднимающийся на крутую скалу, победитель зла и варварства – эта идея была вполне реализована гениальным скульптором. Однако дидактические подробности, предложенные Дидро, Фальконе отверг. Он отвечал Дидро: «Осуществление монумента, над которым я здесь работаю, будет простым, здесь совсем не будет Варварства, Любви народов и символа Нации…»[461] Думается, что не только практические и эстетические соображения (хотя и они тоже) побудили скульптора скорректировать программу памятника. Гениальный художник, увидевший Россию своими глазами, вполне мог почувствовать, насколько фальшивым оказался бы здесь памятник Петру I с изображением «народной любви» и «наслаждающейся покоем нации»[462]. Скульптор утверждал (в письме к Екатерине II от 21 июня 1767 года), что «Петр I не нравился тем, кто его окружал»[463].

В письме, датируемом предположительно 1770–1771 годами, Фальконе продолжал развивать перед Дидро свои представления о русском реформаторе в связи с работой над монументом[464]. Речь шла о частном вопросе: в какой одежде изобразить русского царя? Фальконе изобразил Петра в «русской» одежде, несмотря на то что царь с ней боролся. Свой выбор он объяснял тем, что, избегая условностей, не хотел изображать Петра в той одежде, которую он никогда не носил. Скульптор не захотел одевать царя в доспехи не только потому, что тот их не носил, но и потому, что представляет его не полководцем, не победителем Карла XII, а прежде всего реформатором, основателем, законодателем[465]. Он считал необходимым изобразить его в одежде русского народа. Борьба с русской старинной одеждой была для Петра лишь средством цивилизации своего народа, считал Фальконе: царь боролся, собственно говоря, не с длинным кафтаном и бородой, а с ненавистью к иностранцам, которая всегда исходит от варварства, с невежественным и агрессивным чванством народа. А поскольку эта проблема казалась художнику в основном решенной в екатерининской России, русская одежда перестала иметь символическое значение.

В письме к Фальконе 29 декабря 1766 года Дидро писал: «Славьте царя Петра. Я со своей стороны буду славить Екатерину»[466]. Скульптор в свою очередь отвечал философу: «Дорогой друг, славьте Петра Первого и Екатерину Вторую» – в этой фразе уже заложена основа лаконичной надписи на памятнике, подчеркивающей преемственность двух выдающихся реформаторов России. В 1772 году художник специально обратился к Дидро с просьбой составить текст надписи на монументе. Философ предложил свой вариант, в котором перечисленные заслуги – военные и морские победы, расширение территории и заключение мира «на благо народов» – можно отнести как к Петру I, так и к Екатерине II[467]. Будучи в Петербурге, Дидро предложил еще два варианта надписи для монумента: «Petro nomine Primo monumentum consecravit Catharina nomine Secunda» («Петру по имени Первый посвятила памятник Екатерина по имени Вторая»); «Conatu enormi, saxum enorme advexit et subjecit pedibus, herois rediviva virtus» («С колоссальным усилием привезла и положила под ноги огромную скалу, ожившая доблесть героя»)[468]. Однако в результате на памятнике оказалась лаконичная надпись, предложенная самим Фальконе и отредактированная императрицей, в которой подчеркивалась связь Петра и Екатерины: «Петру Первому Екатерина Вторая»[469].

Дальнейшие оценки Петру I давались Дидро в контексте концепции цивилизации России. В маленьком отрывке, написанном для первого издания «Истории обеих Индий» (1770), Дидро впервые прямо высказывался о реформах Петра I: «Восторг, с которым воспринимали, с которым должны были воспринимать Петра Великого, приучил Европу к созданию преувеличенного мнения о его империи»[470]. Заметим, что Дидро не отказывал в уважении лично Петру I, в котором видел великого человека, и в этой связи его переписка с Фальконе по поводу монумента не была отступлением от собственных взглядов. Другое дело – Российская империя. Цели и результаты деятельности Петра могли не совпадать. Дж. Годжи верно указывает, что в этой фразе, как и в дальнейших суждениях Дидро звучит критика образов Петра и России, созданных Вольтером. Возможны здесь и другие ассоциации, в частности с основной мыслью книги Ф. Локателли «Московитские письма», опубликованной в середине 1730-х годов[471].

Вопреки общепринятому мнению, замечал Дидро, «хорошие наблюдатели, которые исследуют результаты деяний, без труда разберутся в череде блестящих ошибок [Петра I], оставивших обширные области без законов, без свободы, без богатств, без населения и без промышленности». Как уже отмечалось, именно концентрацию населения, естественным путем зарождающуюся промышленность, накопление богатств, личную свободу и способствующее этому законодательство – все это Дидро считал необходимым для строительства подлинно цивилизованного общества. Петр же, по его мнению, не только не создал этих предпосылок, но разрушил их.

В развернутом виде взгляды Дидро на Россию нашли отражение в «Политических фрагментах» 1772 года (фрагмент XVI «О России»), которые вошли во второе (1774) издание «Истории обеих Индий» Рейналя. Здесь Дидро определенно заявлял, что цивилизация России идет неверным, искусственным путем.

Конечно, Дидро больше интересовало настоящее и будущее России, чем ее прошлое. Тем не менее он понимал, что исходным пунктом развития современной России были реформы Петра I. Поэтому, прежде чем давать Екатерине II конкретные советы, он оценивал знаменитого русского реформатора. Здесь мы имеем дело с самой развернутой оценкой деятельности Петра I, вышедшей из-под пера Дидро. Приведем ее полностью:

Уважение, которое необходимо воздать памяти Петра I, не должно помешать сказать о том, что ему не удалось увидеть в целом благоустроенного государства. Он был рожден гением. Ему внушили любовь к славе. Эта страсть сделала его деятельным, терпеливым, прилежным, неутомимым, способным побеждать трудности, которые природа, невежество, привычка противопоставляли его предприятиям. С этими добродетелями и иностранцами, которых он вызвал к себе, ему удалось создать армию, флот, порт. Он создал множество необходимых регламентов для успеха своих смелых замыслов. Однако, несмотря на славу и титул законодателя, он едва ли издал два или три закона, которые не несли бы отпечатка жестокости. Его не видели поднявшимся до сочетания блаженства своего народа с личным величием. После его великолепных установлений нация продолжала томиться в бедности, в рабстве и угнетении. Он не хотел ничего ослабить в своем деспотизме, а ужесточил его, и оставил своим преемникам ужасную и губительную идею, что подданные – ничто, а монарх – все[472].

Таким образом, Дидро, вновь отдавая должное гению Петра, его личному величию, отказывался видеть в нем законодателя и реформатора, принесшего пользу своему народу. Дидро утверждал, что царь убил в России саму идею свободы. Он не смог полностью вывести Россию из состояния варварства, но лишь испортил ее народ.

Эти взгляды на первого русского реформатора нашли свое развитие в «Записках» для Екатерины II и в позднейших работах «русского цикла».

Дидро вполне сознавал, какое место реформы Петра I занимают в новой истории России. Иногда он отдавал дань панегирической точке зрения и утверждал, что «милостью небес» царь вывел страну из варварства. В известной степени это была для Дидро историческая случайность, проявление особой роли личности. Философ неоднократно ставил Петра I в ряд великих монархов[473]. Однако поскольку русская цивилизация строилась на такой зыбкой основе, как воля царя-деспота, Дидро не исключал возможности возвращения России к варварству. Он считал, что Россия при Петре сделала лишь первые и не всегда верные шаги по пути цивилизации[474].

В «Записках» для Екатерины II мы находим лишь несколько прямых обращений к теме Петра I. Один из отрывков (XXXIX) называется «Речь гения Франции, обращенная к Петру I на границе»[475]. На первый взгляд может показаться, что речь в этом отрывке меньше всего идет о России. В нем перечислены основные пороки французского общества, которые не сумел разглядеть Петр, побывавший в Париже в 1717 году. На самом деле Дидро продолжал разговор о путях цивилизации России. Речь совершенно не случайно обращена к Петру I. Это он создал «новую» Россию, взяв за образец европейские страны. В трудах Вольтера и других авторов Дидро не раз читал о том, что Франция произвела на Петра благоприятное впечатление и многие ее установления послужили образцом для царя-реформатора. Красота «регулярных» парижских площадей, украшенных конными памятниками, пышность Версаля и его садов, военное и механическое искусство французов, научные достижения французских академиков, качество французских товаров, вежливость и обходительность в повседневной жизни, блеск французской аристократии произвели на царя самое благоприятное впечатление. Приглашение французских архитекторов, художников, мастеров, создание ковровой мануфактуры, указ об ассамблеях и открытие Академии наук – все эти действия в большей или меньшей мере были вызваны парижскими впечатлениями Петра[476].

При этом, как замечает Дидро, Петр разглядел лишь внешнюю сторону французской жизни. Многие ее темные стороны остались для него закрытыми. А главное, он не обратил внимания на основы французской цивилизации: жизнь крестьян, состояние финансов и законов, состояние церкви. Все это, по мнению Дидро, находилось в таком плачевном состоянии, что не заслуживало подражания. Глубинные основы цивилизации, искусство управления государством не привлекли русского царя. Это, с точки зрения Дидро, обесценивает реформы Петра, ибо даже то хорошее, что сумел позаимствовать из Европы царь, не имеет надежной основы и будет недолговечно.

В «Замечаниях на Наказ» Дидро подчеркнуто высказывался против путешествий русских молодых людей за границу в том виде, в котором они практиковались, начиная с петровского времени. Петр I был гением, но и он не сумел усмотреть главного в европейской цивилизации. А те молодые люди, которые по заведенной им традиции ездили учиться в Европу, «занесли в свое отечество много безрассудных идей тех стран, где они побывали, и ничего – из их мудрости; они привезли все пороки и не заимствовали ни одной из добродетелей»[477].

Образ Петра I как царя-законодателя едва ли привлекал Дидро. Об отношении философа к законодательству царя можно судить лишь по тому, что он осуждал многие результаты его политики. Например, ему, борцу со всяческими привилегиями[478], не могла нравиться политика царя в отношении дворянства. С существованием старой знати Дидро еще мирился, но создание нового дворянства представлялось ему недопустимым с точки зрения создания цивилизованного общества: «Если бы я был государем в стране, где дворянство пользуется привилегиями, я был бы очень скуп на пожалование дворянских титулов. Пусть существует старая знать, я оказал бы ей даже почет и поддержку, но я не создавал бы новой знати, и никто на меня не посетовал бы за это»[479]. Как известно, социальная политика Петра имела обратный смысл: царь принижал боярскую аристократию, в которой видел препятствие на пути к абсолютной власти, и вместе с тем создавал «новое», целиком зависимое от монарха дворянство, наделяя его привилегиями и титулами. Дидро же видел в стабильности аристократии, в благосостоянии дворянства в целом возможность предотвратить социальные потрясения и, в частности, дворцовые перевороты[480].

Трудно сказать, насколько глубоко Дидро был знаком с политикой Петра I в отношении духовенства (Вольтер в своей «Истории» отводил этому сюжету важное место). Судя по советам Дидро императрице, по крайней мере два аспекта церковной политики Петра могли вызвать его сочувствие: царь держал духовенство в узде, в состоянии приниженности, он подчинял его деятельность государственным, светским целям, а также использовал его в целях пропаганды реформ: монах, проповедник и драматург часто выступали в петровское время в одном лице[481].

Вслед за Вольтером Дидро одобрял церковную политику Петра I, а также меры Екатерины, направленные на секуляризацию церковных земель и сокращение монашества[482]. По-видимому, именно из «Истории» Вольтера он знал о существовании закона Петра I, ограничивавшего возраст поступления в монахи для мужчин тридцатью годами, а для женщин – пятьюдесятью.

Как уже отмечалось, к числу коренных недостатков русского законодательства Дидро относил отсутствие строгого порядка наследования престола. Он резко осуждал петровский закон о престолонаследии, ставший источником нестабильности власти и дворцовых переворотов. Примечательно, что в случае пресечения династии Дидро советовал передать право избрания монарха законодательной комиссии[483]. Эта идея до некоторой степени перекликается с намерением Петра I передать Сенату право выбора монарха в экстренной ситуации. Впрочем, это намерение зафиксировано в документе, который многие историки считают апокрифом[484]. К тому же между петровским Сенатом и «постоянной комиссией», которую имел в виду Дидро, существовала огромная разница.

Петр I в глазах Дидро – деспот, как, впрочем, и все последующие русские монархи, включая Екатерину II[485]. Для деспотизма философ не находил ни исторических, ни географических оправданий. Абсолютную власть он считал в принципе гибельной для страны и подданных, а в конечном счете и для самих монархов. Главный изъян ее состоит в том, что не соблюдаются принципы свободы и собственности, а значит, нет условий для поступательного развития общества. Даже самый благонамеренный и просвещенный деспот, по мнению Дидро, в конечном счете приносит вред народу: исчезает чувство свободы, привычка действовать самостоятельно. В империях за хорошими государями следует «длинный ряд глупцов или злодеев»[486]. Пример Петра I здесь напрашивался сам собой. В русской истории трудно найти более яркий пример патерналистской политики и пример того, как «исполину» наследует целый ряд ничтожеств.

Как уже отмечалось, Дидро не видел пользы в завоевательной политике России. Образ Петра I как создателя огромной империи не привлекал Дидро ни в малейшей степени.

Любимое детище Петра I – Петербург не произвел на Дидро благоприятного впечатления. В своих беседах с императрицей Дидро не раз поднимал вопрос о переносе столицы из Петербурга в Москву. Екатерина объясняла выбор северной столицы волей Петра I, который не любил Москву, ибо его там не любили. Это соображение Дидро считал преходящим, потерявшим свою актуальность. Развивая идею, сформулированную еще в «Энциклопедии», философ считал Петербург искусственным созданием. Окраинное положение столицы, по его мнению, не может обеспечить нормального функционирования государства: «Столица на окраине империи словно животное, у которого сердце находится на кончике пальца или желудок на кончике большого пальца ноги»[487].

Как видим, Дидро был очень далек от апологии цивилизации России, начатой Петром I, и от восхищения «законодателем России». Неординарность личности преобразователя, начатое им общее сближение России с Европой, политика в отношении церкви и основание учебных заведений – вот, пожалуй, и все, что привлекало Дидро в русском реформаторе. В целом же путь и методы, избранные Петром I, философ считал ошибочными, не ведущими к подлинной цивилизации. Как мы видели, Дидро разрабатывал свою концепцию цивилизации России во многом вопреки реальному опыту ее модернизации в XVIII веке. Вместе с тем его взгляды на Россию не были пессимистическими и могли служить основой как реформаторских проектов, так и исторических построений. Живая мысль Дидро оказала существенное влияние на размышления современников и потомков об исторических путях народов и государств. В России линию Дидро в оценке и критике петровских реформ продолжат А. В. Нарышкин, А. Н. Радищев, М. М. Сперанский, Н. М. Карамзин.

Глава 10

Дени Дидро и иностранные колонии на Волге

Экономическая политика просвещенного абсолютизма включала поощрение внутренней колонизации малонаселенных земель в разных странах Европы: Испании, Пруссии, России. В Российской империи при Екатерине II иностранные колонисты селились под Петербургом, в Новороссии, в Поволжье. Наибольший размах эти меры приобрели на берегах Волги, где на огромном пространстве в 200 кв. верст было расселено более 23 тыс. человек из 22 государств[488]. Устройство иностранных колоний в Саратовском Поволжье в 60-е годы XVIII века вызвало живой интерес европейских просветителей. Самым заинтересованным в этой теме показал себя Дени Дидро, что уже не раз отмечалось исследователями[489].

В третьем томе «Энциклопедии» Дидро (1753) содержится статья «Колония»[490] (автор – Франсуа Верон Дюверже де Форбонне), где дано такое определение: «…под этим словом понимают перемещение народа или его части из одной страны в другую». Как видим, дефиниция носит самый общий характер. Миграции, приводившие к образованию колоний на протяжении всей истории человечества – от расселения людей после библейского потопа до образования Североамериканских колоний, – разделены здесь на шесть классов. Колонии, которые позднее появятся в России, не подходили под эту классификацию; их феномен требовал нового осмысления.

Между тем, мысль о пользе поселения выходцев из европейских стран на слабозаселенных просторах России зародилась еще в петровское время. Эту идею разделяло и русское правительство[491]. Предшественник просветителей Фонтенель в своем «Похвальном слове царю Петру I» писал о цивилизующей деятельности пленных шведов в Сибири: «Они стали чем-то вроде колонии, которая цивилизовала прежних жителей»[492]. Итальянский просветитель Франческо Альгаротти, побывавший в России в 1739 году, советовал заселять пустующие земли Южной Украины татарами, а также греками: «Как только населения станет больше, можно было бы подумать об усовершенствовании земледелия – ведь земли здесь таковы, что труды пахарей должны окупаться сторицей, – и завести тут же многочисленные стада овец: тогда не будет нужды в иностранных шерстяных тканях для обмундирования русского войска»[493]. Этот совет повторил Г.-Т. Рейналь в своей «Истории обеих Индий» (1774), но писал уже не о греках и татарах, а о выходцах из Молдавии и Валахии, которые исповедуют православие и рассматривают Россию как наследницу Византийской империи[494]. Друг Вольтера Рене Луи д’Аржансон в «Размышлениях о древнем и современном управлении Францией» утверждал:

Петр помог России выйти из состояния варварства и достичь ранга европейской державы. Однако сегодня для России было бы ошибкой продолжать захватнические войны для подтверждения своих амбиций. Во внешней политике России нужны дружба и содействие иностранцев. Нужны новые законы, нужно побуждать жителей к искусству и роскоши. Надо привлекать иностранцев в страну, не для того, чтобы увеличить количество жителей, но для того, чтобы прививать учтивые манеры и хороший вкус[495].

Манифесты Екатерины II 1762 и 1763 годов о приглашении иностранных поселенцев в Россию и предоставлении им льгот вызвали противодействие многих европейских правительств[496] и положительные отклики просветителей. В частности, во Франции с 1765 года начались настоящие репрессии против вербовщиков и отъезжающих. Имела место и контрпропаганда со стороны правительства. Официальная Gazette de France в номере от 12 октября 1764 года писала о плачевном состоянии французских эмигрантов, которые прибыли в Гамбург, чтобы следовать дальше на Волгу:

Из Гамбурга, 25 сентября 1764 года. Многие французы, которых обещания русских эмиссаров побудили перебраться в Россию, прибыли сюда в самом плачевном состоянии, преодолевая весь путь пешком, за собственный счет, будучи изнуренными от усталости и голода. Прибывающим сюда вопреки обещаниям не оказывается никакой помощи. Сам посол России раздает только обещания, не принимая никаких мер, чтобы помочь переселенцам в их самых насущных потребностях. Подобное поведение может предвещать только еще более печальное будущее, поэтому большинство из этих несчастных приняли решение вернуться во Францию[497].

Еще более острой была критика той же газеты в номере от 12 мая 1766 года:

Нижняя Эльба, 25 апреля 1766. Как известно, все заботы, которые русская императрица предприняла до сегодняшнего дня, чтобы населить берега Волги, не отвечают ее намерениям. Иностранцы, приехавшие туда на жительство, привлеченные прекрасными обещаниями, погибают там от усталости и нужды: они обречены на полное повиновение директорам поселений, запуганы местными жителями и не имеют защиты ни от тех, ни от других. Таким образом, берега Волги, которые они рассматривали как землю обетованную, станут могилой этих несчастных жертв невежества и корыстолюбия[498].

Между тем, Дидро дал некоему Берару рекомендательные письма, которые должны были способствовать его проекту переселения французских семей в Россию. Этот шаг вызвал недовольство правительства. По словам Дидро, его обвинили в попытке подтолкнуть рабочих к выезду из страны и пригрозили ему заключением в Бастилию[499].

В этой ситуации в четырех номерах периодического издания Ephémérides du citoyen, ou Chronique de l’esprit national за сентябрь 1766 года (т. 6, № 5–8) появились статьи известного экономиста аббата Николя Бодо «О политическом мире», в которых он с одобрением отзывался о реформах Екатерины II, приведших к «освобождению» дворянства и секуляризации церковных земель, но особо он отмечал план колонизации берегов Волги. Бодо, по сути, защищал меры Екатерины II от нападок официальной прессы. Известно, что французский экономист был связан с русским послом в Париже князем Д. А. Голицыным, который, в свою очередь, был другом Д. Дидро.

Принадлежавший к числу физиократов Бодо поддерживал идею об огромном значении численности населения для процветания страны: «Наибольшее количество населения – вот истинное благо империй, настоящее национальное богатство. Нет ничего другого, о чем следовало бы говорить. Люди, люди, люди – вот секрет политики одним словом»[500]. В дальнейшем колонизация выступает у него как средство цивилизации, причем колонизация прежде всего аграрная, что также соответствовало взглядам физиократов.

В своих статьях Бодо одним из первых после В. Мирабо употребил слово «цивилизация». Это слово могло обозначать состояние или действие. Бодо, впервые применив понятие цивилизации к России, трактовал ее как действие, причем не как долгий процесс органического исторического развития народа от варварства и дикости к гражданскому состоянию (такое понимание сформируется позже при участии Дидро), а как конкретный план социального развития, как политический проект, предназначенный для реализации. Для Бодо этот проект имел целью, прежде всего, освобождение порабощенного народа.

Вопреки вольтеровской идее «трансплантации» искусств и наук в Россию, Бодо считал, что их надо «натурализировать» в стране. Необходимо создать предпосылки, которые обеспечивают процветание государства. Французский экономист связывал это с колонизацией Поволжья («Астраханского царства»). Речь шла о том, чтобы привлечь свободных и просвещенных земледельцев и смешать их с населением страны в деле подъема целины лучших провинций. Императрица, по мнению Бодо, выбрала идеальное место: «Астраханское царство», с одной стороны граничит с Азией, а с другой стороны связано с центром империи. На этой территории свободные европейцы должны объединиться с русскими, чтобы обучить их искусствам, чтобы внушить им желание к заслугам и к свободе. Более того, императрица дарует новым колониям полную свободу предпринимательства и торговли. Эта система обязательно выведет население на новый уровень: «…Великий свободный народ вскоре населит эти пустыни, где прежде скитались немногие несчастные рабы»[501].

Бодо сформулировал целую программу поэтапной цивилизации России, результат которой он видел в том, что «обширные пустынные пространства приобретут многочисленное и богатое торгово-промышленное население. Эта «революция», – писал Бодо, – свершится постепенно, но гораздо быстрее, чем думает обыватель[502].

Экономист намечал три «эпохи» цивилизации России[503]. На первом этапе казенные средства должны воплотиться в «производственные богатства»: в строительство жилищ, производство сельскохозяйственных орудий, в закупку мебели, семян, скота. Продолжительность этого этапа – 5 или 6 лет. Даже если казенная помощь прекратится, «производственные богатства» будут увеличиваться, если продукты будут оставаться у земледельцев, если они не будут ограблены.

На втором этапе будет происходить рост прибыли от тех средств производства, которые были созданы на начальной стадии. В это время земледельцы должны превратиться в богатых собственников. Появится желание использовать это богатство, а это означает появление торговли с внешним миром. Индустрия пока еще не может «натурализоваться».

Наконец, на третьем этапе начнет развиваться промышленность, а вместе с ней возникнут ремесленники и коммерсанты, которые будут играть важную роль в общественной жизни страны. Этот новый класс неизбежно «изнутри» приведет русское общество к процветанию и свободе. Произойдет глубокая трансформация всего русского общества. Таким образом, речь идет об одном из первых проектов создания ««третьего сословия»» в России.

Прежде чем рассказать о влиянии статей Бодо на зарождение концепции цивилизации России у Дидро, приведу примеры откликов на екатерининскую идею создания иностранных колоний в России другого корифея Просвещения – Вольтера.

Примерно в это же время (ноябрь – декабрь 1766 года) И. И. Шувалов упоминал в письме к Вольтеру «прекрасную Саратовскую колонию» (la belle colonie de Saratof)[504]. Позже эта тема встречается в переписке Екатерины II с Вольтером – в некоторой степени как ответ на антироссийскую газетную пропаганду. В письме от 27 мая 1769 года Вольтер заверял императрицу, что сходится с ней во мнении по поводу отличительных черт ее царствования: «Колонии, искусства всех видов, добрые законы, терпимость – вот мои заветные пристрастия». Примечательно, что перечисленные явления Вольтер связывал с понятием «цивилизовать»[505]. В ответном письме от 14 июля того же года Екатерина II не без гордости писала: «Знайте же, и это вам доставит удовольствие, что моя прекрасная Саратовская колония достигает теперь до двадцати семи тысяч душ, и вопреки всем уверениям кельнского газетчика ей решительно нечего опасаться набегов со стороны татар, турок и т. д., что в каждом кантоне имеются церкви, что колонисты мирно возделывают свои поля и что целых тридцать лет им не придется платить никаких податей и повинностей». За этими словами, исполненными гордости и самодовольства, следовала знаменитая фраза о положении русских крестьян: «Наши налоги столь умеренны, что в России нет крестьянина, который бы ни ел курицу, когда ему захочется, но с некоторых пор появились области, где предпочитают курам индеек»[506]. «Как великолепно дать возможность процветать столь многочисленной колонии, как Саратовская», несмотря на вражду турок и ложь газетчиков, восхищался фернейский мудрец в письме от 2 сентября 1769 года[507]. Он даже заявлял, что, будь он помоложе, то перевел бы свою фабрику часов в Саратов. Эти слова не были случайными: в одном из писем (19 июня 1771 года) хитроумный философ предлагал Екатерине заказывать часы на его фабрике в Фернее, которую она может рассматривать как «отделение своей Саратовской колонии»[508].

У Дени Дидро манифесты Екатерины II, призывавшие иностранцев в Россию и даровавшие им привилегии, а также статьи Николя Бодо вызвали далеко идущие размышления. Мысль Бодо о колонизации как составной части «цивилизации» России была воспринята и развита философом. Исходным текстом для его дальнейших размышлений на эту тему стал политический отрывок 1772 года «О России». Здесь программа цивилизации уже была сформулирована философом в своих основных частях: для начала необходимо установить строгий порядок наследования престола; умерить любовь к славе и внешним завоеваниям; отказаться от деструктивной мысли, которую Петр I оставил своим наследникам: «власть – это все, а подданные – это ничто»; перенести столицу в Москву; начать постепенную отмену крепостного права и создание «третьего сословия». Убедить русских в преимуществах свободного труда можно на примере правильно организованных иностранных колоний:

Понятно, что не следует ждать ничего великого от рабского народа; задумаемся о том, как зародить в рабе чувство свободы. Я этого не знаю, по крайней мере в отношении отцов; что же касается детей, вот единственное известное мне средство. Надо выбрать прекраснейшую и самую плодородную провинцию своей империи; надо построить там дома; надо снабдить их всеми необходимыми для земледелия вещами; надо прирезать к каждому участок земли. Надо призвать из всех цивилизованных стран свободных людей, не имеющих хозяина. Надо отдать им в полную собственность жилище, которое им приготовлено; надо, чтобы этой колонией управляли местные начальники, которые не имели бы имений в этой области; надо, чтобы это управление могло быть первым шагом на пути к высоким министерским постам; надо обеспечить терпимость ко всем религиям, а следовательно разрешить частные и домашние богослужения, но не допускать публичных. Надо иметь провизию для поселенцев, чтобы ее хватило хотя бы на три года; отсюда семена свободы мало-помалу распространятся по всей империи. Жители соседних областей увидят процветание этих колонистов; это зрелище будет истинным предсказателем свободы, которую они получат сами без особых усилий. С рабским народом надо поступать как с диким народом: обращать его с помощью примера. Заброшенный к дикарям я бы им не говорил: Стройте хижину, которая будет вам укрытием во время холодного сезона; они бы посмеялись надо мною, но я бы ее построил. С приходом холодов я воспользуюсь своей предусмотрительностью; дикарь это увидит и на следующий год будет мне подражать. Я не говорил бы рабскому народу: будь свободен! Но я ему продемонстрировал бы преимущества свободы, и он пожелал бы ее. Я бы воздержался возложить на моих переселенцев первые затраченные на них средства, я бы воздержался прежде всего разбрасывать на живущих долги тех, кто умер, не расплатившись: это было бы политикой сколь ложной, столь и негуманной. Человек двадцатилетний, двадцатипятилетний, тридцатилетний, который приносит вам в дар свою личность, свои силы, свои таланты, свою жизнь, не вознаграждает ли он вас достаточно? Надо ли его обременять налогом, чтобы он вам платил ренту с подарка, который он вам делает? Когда он будет богатым, вы будете поступать с ним как с вашим подданным; дождитесь третьего или четвертого поколения, если хотите, чтобы ваш проект процветал, и хотите влить остальные ваши народы в условия, преимуществам которых они будут завидовать, едва познав их[509].

Этот отрывок, как уже отмечалось, вошел во второе издание «Истории обеих Индий» Рейналя (1774) – одно из самых популярных изданий эпохи Просвещения[510]. С этими же идеями Дидро прибыл в Россию в 1773 году. Та же концепция цивилизации России была представлена философом в беседах с Екатериной II. В «Философских и исторических записках» для Екатерины II Дидро, в частности, наставлял свою собеседницу: «Ничто не способствует так цивилизации, как многочисленное население. Острые углы камней, соприкасаясь друг с другом, стираются, а сами камни полируются»[511]. В другом месте он высказывался еще более определенно о пользе колонизации для создания цивилизованной нации: «Если бы мне нужно было создать свободную нацию, что бы я сделал? Я поселил бы среди нее колонию свободных людей, очень свободных, таких, например, как швейцарцы, которым я бы строго сохранил их привилегии, а остальное я предоставил бы времени и примеру… Мало-помалу эта ценная закваска изменила бы всех, и дух избранных стал бы духом всеобщим»[512]. В «Записках» Дидро есть и специальный раздел, посвященный саратовским колониям: «Я слышал, что окрестности Саратова на Волге могут давать вам кользу [рапс] и табак превосходного качества. Почему бы тамошним колониям не разводить и то, и другое в более широких масштабах? Причина тому – недостаток поощрения и недостаток сбыта»[513]. Далее Дидро предлагал обрабатывать табак, произведенный в саратовских колониях, с помощью питомцев Воспитательного дома, что принесло бы этому учреждению немалый доход. Кроме того, подключение воспитанников к табачному производству потенциально способствовало бы росту «третьего сословия».

Содержание этого небольшого раздела свидетельствует о том, что Дидро разделял взгляды на состояние саратовских колоний и перспективы их развития, изложенные в записке «Размышления о колониях, учрежденных в Саратове» («Réflexions sur les colonies établies à Saratoff»)[514]. В ней констатировалось плачевное состояние, в котором оказались колонии в конце первого десятилетия своего существования. Причину такого положения автор записки видел не в природных условиях Поволжья, которые он оценивает как благоприятные, отмечая «чудеса дикой природы в саратовских степях и на берегах Волги», хотя, по его словам, засухи представляют здесь угрозу для урожая. Высоко оценивал автор и человеческий потенциал колоний: большинство среди колонистов «составляют земледельцы, многие – сельские ремесленники, которые наполовину рабочие, а наполовину крестьяне, остальные – фабриканты. Все эти люди принесли с собой какой-нибудь европейский талант, со всеми нуждами и потребностями цивилизованных наций. Значит, они принесли с собой также всю активность, которая порождает эти потребности, в степени, соответствующей их национальному характеру». Причины слабости колоний, по его мнению, кроются в неразвитости рынка сбыта, нехватке свободных рабочих рук, отсутствии денежных средств и кредита.

Экономическую жизнь колоний, по мнению автора, могло бы оживить заведение простых производств:

…можно рассчитывать на результаты от стрижки шерсти, от доения рогатого скота, молоко которого, преобразованное в масло и сыр, можно перевозить на большие расстояния, тем более что транспорт в России не очень разорительный, а съестные припасы достаточно дороги. Производство шерсти имеет также то преимущество, что оно занимает прядением женщин вплоть до маленьких девочек в течение шести месяцев, пока длится зима в Саратове. Труд женщин доставлял бы занятие мужчинам во время мертвого сезона: изготовление сукон из пряденой шерсти.

Наконец, табак «там удается, как в Вирджинии».

Канцелярия может выдать бедствующим колониям денежные подачки, что лишь увеличивает их долги, но неспособна создать условия для их экономического процветания. Автор видел выход в том, чтобы освободить колонии от жесткой государственной опеки и объединить их с Сиротским (Воспитательным) домом, который содержался бы за счет колоний и обеспечивал бы их рабочей силой. Этот шаг мог бы привести к важным социальным последствиям:

Единственное средство сделать колонии прибыльными – это предоставить их самим себе, внедрить их, так сказать, в Сиротский дом. Пусть это хорошо направляемое намерение сформирует столь необходимое третье сословие. Пусть колонии, обеспечивая себе таким образом единственное покровительство, которое подходит к их сегодняшнему состоянию, обеспечат в то же время надежное существование и занятие каждому сироте в настоящее время и в будущем. Пусть эти плодородные и огромные территории, которые еще ждут возделывания, чтобы произвести все виды плодов, будут приносить пользу с помощью сирот, которые захотят присоединиться по своему выбору к третьему сословию.

Пусть полезные ремесла и необходимые искусства будут плодотворно развиваться ремесленниками, которыми сегодня перегружены колонии. Пусть они будут совершенствоваться, надеясь на прибыль. Пусть, наконец, сироты, которых разместят среди ремесленников, под присмотром некоторых доверенных лиц тем лучше преуспеют в обучении этим ремеслам, что им предоставят время и полную свободу выбора тех специальностей, которые лучше подходят каждому в соответствии с его вкусом и талантом.

Таким образом, через шесть или семь лет, кроме выгод от фабрик, устроенных в колониях, последует та польза, что сироты, которые будут управляться сами и развивать искусства и ремесла, которым они научатся, смогут расселиться по своему вкусу и интересу во всех городах империи, где будут необходимы их таланты, и будут простым и естественным путем порождать и взращивать все искусства и ремесла, в которых нуждается Россия[515].

Как видим, автор «Размышлений» развивал мысли, близкие к тем, что высказывал Дидро в беседах с императрицей: о пользе выращивания в саратовских степях табака и о приписке к колониям питомцев Воспитательного дома. Автор выступал сторонником личной свободы и свободы предпринимательства, противником административного диктата. В полном соответствии с взглядами Дидро главной целью успешной колонизации называется формирование «третьего сословия» и процветание ремесел и искусств, то есть цивилизация России.

Неясным остается вопрос, кто был автором этой записки. Роджер Бартлетт, впервые опубликовавший ее, полагал, что автором был директор одной из частных вызывательских колоний[516] Франсуа Пьер Пикте (1728–1798) – один из корреспондентов Вольтера, личность достаточно известная[517]. Прекрасное знание положения дел в саратовских колониях, явная симпатия к директорам вызывательских колоний (Пикте был одним из них), склонность к составлению экономических проектов – свидетельствуют в пользу его авторства. Дидро не стал называть имя автора записки, возможно, по той причине, что Пикте попал под суд за контрабанду и находился в немилости у Екатерины II. Жорж Дюлак оспорил гипотезу Бартлетта об авторстве Пикте на том основании, что последний был швейцарцем, а Дидро, рекомендуя записку императрице, называл автора «французом». Его сомнения усугубляет то обстоятельство, что Пикте, служивший в свое время секретарем императрицы по переписке, писал на безукоризненном французском языке и не мог допустить тех довольно грубых ошибок, которые Дидро пришлось исправлять в рукописи. В свою очередь, Дюлак предположил, что автором был некий капитан Пьер Дидье – француз, сопровождавший колонистов на место их поселения[518]. В Российском государственном архиве древних актов сохранились рапорты Санкт-Петербургского второго батальона капитана Петра Дидье (на русском языке)[519], в которых подробно повествуется о трудном путешествии 28 семей французов из Петербурга в Саратов в августе 1772 – январе 1773 года. Будущие колонисты передвигались водным путем от Петербурга до Казани, а далее на подводах по зимнему пути. В дороге многие из них страдали от болезней и умирали. Документы этого дела свидетельствуют о том, что капитан Дидье находился в Саратове с 21 по 24 января и едва ли мог за это время вникнуть в положение Саратовских колоний, что ставит под сомнение и принадлежность ему «Размышлений о колониях, учрежденных в Саратове».

В любом случае взгляды автора записки были созвучны представлениям Дидро. Они вполне вписывались в его концепцию цивилизации. Не исключено и участие самого философа в составлении «Размышлений о колониях, учрежденных в Саратове», которые он отредактировал и передал императрице.

Однако Дидро не почувствовал особой заинтересованности Екатерины II в реализации его проектов. Полученные от очевидца сведения о «плачевном положении колоний в России» философ считал вполне заслуживающими доверия. Вновь помещая в третьем издании «Истории обеих Индий» Рейналя (1780) свой план цивилизации России, включающий предложения по устройству иностранных колоний, Дидро дал понять, что в реальности ничего не изменилось в их плачевном состоянии: «Почти такой план приняла Екатерина после своего восшествия на престол. Сорок тысяч немцев, соблазненных огромными выгодами, дарованными им, отправились в 1764–1765 годах в Россию, где они нашли лишь рабство, нищету, смерть, где немногие избежавшие этих бедствий томятся в ожидании близкого конца»[520].

Дидро заблуждался, предрекая близкий крах колоний на Волге. К концу XVIII века их экономическое положение стабилизировалось. Может быть, даже под влиянием советов Дидро и поданной им записки Канцелярия опекунства иностранцев опубликовала в 1776 году указы о содействии выращиванию табака в колониях. Канцелярия помогала сбывать табак и доставлять его в Петербург. А уже в первой половине XIX века агротехника и урожаи немецких колонистов стали образцовыми для Поволжья. В 1828 году Московский воспитательный дом установил связь с поволжскими колониями. Местным немцам предписывалось быть попечителями и наставниками сирот, которых селили в окрестностях Саратова, и должны были обучать сельскохозяйственному труду[521].

Однако средством цивилизации России иностранные колонии не стали. Особый статус и изолированное проживание колонистов не способствовали контактам с местным населением. Иностранная колонизация в Поволжье – грандиозный социальный эксперимент в духе просвещенного абсолютизма, горячо поддержанный Вольтером и Дидро, – оставил заметный след в истории Саратовского Поволжья, но плачевно закончился в XX веке[522].

Возвращаясь к идеям Дидро о роли иностранных колоний в цивилизации России, можно отметить гибкость его концепции. С одной стороны, философ утверждал, что цивилизация может возникнуть только на собственной почве и должна опираться на развитие агрикультуры и простейших ремесел. А с другой стороны, он полагал, что путь цивилизации для всех народов один; далее всего продвинулись по нему жители Западной Европы, а потому они могут быть примером для других более «молодых» народов.

Глава 11

Дидро и Е. Р. Дашкова

Одним из собеседников и корреспондентов Дидро была известная деятельница российского просвещения и науки второй половины XVIII века Екатерина Романовна Дашкова (1743–1810)[523]. О своих встречах и беседах Дидро и Дашкова оставили мемуарные свидетельства[524], которые дают возможность рассмотреть их контакты в контексте истории общественной мысли эпохи Просвещения.

Исследователи уже не раз отмечали важную роль Дашковой в контактах Дидро с Россией. Г. Н. Моисеева высказала интересную мысль о том, что, находясь во главе Российской академии и Академии наук, Е. Р. Дашкова в понимании задач национальной науки, в стремлении опереться на демократическую интеллигенцию реализовала те идеи, которыми ее обогатило общение с Дидро. Однако содержательного подтверждения эта гипотеза в статье Г. Н. Моисеевой не нашла[525]. Н. Я. Эйдельман, рассматривая источниковедческие аспекты темы «Дидро и Дашкова», высказал предположение, что в своих «Записках» Дашкова показала Дидро более умеренным по политическим взглядам, в то время как Дидро в определенной степени радикализировал политические убеждения княгини[526]. Французский историк А. Нивьер в статье, посвященной отношениям Дашковой с французскими просветителями, вслед за А. Лортолари без особых оснований утверждал, что представления Дидро о российской действительности оставались поверхностными и ошибочными, а общение с Дашковой едва ли способствовало их углублению[527].

Среди новейших публикаций на интересующую нас тему заслуживает внимания статья В. А. Сомова[528]. Автор рассматривает очерк Дидро о Дашковой в контексте других отзывов французских современников, характеризует его как один из самых содержательных и доброжелательных. Ранее Ж. Дюлак и Сомов в совместной статье сообщили оригинальные сведения об обстоятельствах создания мемуарной записки Дидро о Дашковой, связанных с деятельностью философа по предотвращению публикации «Анекдотов русской революции в 1762 году» К. К. де Рюльера[529].

В ноябре 1770 года Дидро неоднократно беседовал с глазу на глаз с Дашковой. По ее словам, будучи в Париже семнадцать дней, она десять или двенадцать раз встречалась с Дидро: «Обычно моя утренняя прогулка начиналась в 8 часов и длилась до 3-х часов пополудни, заканчиваясь остановкой возле дома Дидро. Он садился в мою карету, ехал ко мне обедать, и часто наши разговоры с ним продолжались до двух-трех часов ночи»[530]. По свидетельству Дидро, они провели в беседах четыре вечера[531]. Философ рассказывал княгине о положении дел во Франции. Однако для иностранцев, в том числе и для Дидро, Дашкова представляла интерес прежде всего как героиня недавней «революции» в России, как приближенная Екатерины II, политические действия которой казались тогда просветителям очень обнадеживающими. На этот аспект указывал Дидро в своей памятной записке.

Через тридцать пять лет, описывая в мемуарах свои встречи с Дидро, Дашкова, конечно, могла ошибаться в подробностях[532]. Но едва ли она ошибалась в том, что в те вечера речь шла о «рабстве наших крестьян», о «деспотизме». Беседа касалась и Петра I, которого Дашкова упрекала в усилении тирании помещиков над крестьянами: «Однажды он заговорил со мной о рабстве, в котором, по его мнению, находятся наши крестьяне». Дидро полагал, что крепостное состояние мешает русским крестьянам стать богатыми и просвещенными. (В этих словах, записанных через много лет Дашковой, можно услышать отголоски размышлений философа о цивилизации России – «представлений, которые он вынашивал в течение двадцати лет»). Дашкова не была сторонницей немедленной отмены крепостного права, но разделяла господствующую среди просвещенных россиян точку зрения, согласно которой крестьян следует сначала просветить, а потом освобождать. Кроме того, она пояснила Дидро существование связи между крепостным состоянием крестьян и зависимостью дворянства от воли монарха. Дашкова не без оснований полагала, что все русское общество сковано одной цепью и разрушение лишь отдельных звеньев этой цепи не принесет пользы[533]. Утверждение автора «Записок», будто она сумела убедить Дидро в правоте своей позиции, не вызывает доверия у биографа ученой княгини[534]. В любом случае философ продолжал ставить перед императрицей вопрос о необходимости отмены крепостного права, о его экономической неэффективности.

Характеризуя взгляды Дашковой, проявившиеся в парижских беседах 1770 года, Дидро писал:

Она любит искусство, она знает и людей, и интересы своего народа; она проникнута отвращением к деспотизму и к тирании во всех ее проявлениях. Она имеет глубокие знания о правительстве, свободно рассуждая об этом, она восхваляет добрые качества и осуждает недостатки людей на местах. Она весьма справедливо уловила преимущества и недостатки новых учреждений… Она чувствует, что требует современное состояние ее страны и чего оно не допускает[535].

Вопросы цивилизации России обсуждались и в переписке Дидро с Дашковой. Именно в апрельском письме к ней 1771 года Дидро впервые употребил слово «цивилизация». Здесь же он сформулировал мысль о превратностях и трудностях развития культуры: «Я убежден, что в тысячу раз легче просвещенному народу вернуться к варварству, чем варварскому народу продвинуться на один-единственный шаг в сторону цивилизации»[536]. По мнению философа, культурные достижения должны обеспечиваться естественной зрелостью общества. Трудно допустить, что эти мысли не проецировались в беседах Дидро с Дашковой на исторический опыт России в XVIII веке.

Когда философ приехал в Петербург, Дашкова находилась в Москве или в своем калужском имении Троицком и не могла увидеться с ним; состоялся лишь обмен письмами[537]. Их следующая встреча произошла в Париже в 1781 году. Здесь княгиня общалась также с д’Аламбером, Рейналем, Фальконе. 24 марта 1781 года аббат Рейналь дал в честь Дашковой обед, на котором присутствовали многие французские ученые. Вероятно, к этому времени княгиня была знакома с нашумевшей «Историей обеих Индий», в которой Дидро высказался относительно «преувеличенного мнения» европейских авторов о царе-реформаторе, о «блестящих ошибках» Петра I и о путях развития русского общества в XVIII веке.

Свое развернутое суждение о петровской «цивилизации» России Дашкова приводила в «Мемуарах», описывая встречу с австрийским канцлером графом Венцелем Антоном Кауницем в Вене в том же 1781 году[538]. Приведенная здесь речь – отнюдь не импровизация, возникшая во время светской беседы. Это итог долгих размышлений над древней и новой историей России. Ее отзыв о Петре I, несомненно, принадлежит к числу наиболее строгих суждений русских авторов XVIII века на этот счет. Прежде всего, Дашкова отвергла утверждение канцлера, что «русские должны быть очень благодарны Петру, ибо он был их создателем». Эту мысль Дашкова объявила выдумкой иностранных авторов. Далее она заявила, что древняя Русь до Петра I отнюдь не прозябала в невежестве и не имела необходимости заимствовать что-либо у Европы. На замечание Кауница, что именно Петр «приблизил Россию к Европе», она возразила: «Великая держава… с такими источниками богатств и возможностями, какими располагает Россия, не испытывала нужды приближаться к чему-либо».

Нельзя сказать, что взгляды Дашковой на Петра I во всем совпадали с суждениями Дидро. В ее высказываниях проскальзывают элементы великодержавной риторики, почти славянофильского патриотизма, сословной спеси – все это было чуждо французскому философу. Тем не менее нельзя не увидеть определенного параллелизма в их восприятии знаменитого русского реформатора и задач цивилизации России. Дашкова, как и Дидро, отрицала идею Фонтенеля – Вольтера о «творце новой нации». Для нее, как и для французских просветителей, отличительными чертами деятельности Петра I были деспотизм, грубость, насилие:

Он был гениальным деятелем, его стремление к совершенству не знало предела, но полное отсутствие воспитания позволило его пылким страстям возобладать над разумом. Вспыльчивый, грубый и деспотичный, он со всеми без различия обходился как с рабами, удел которых – постоянное страдание. Невежество не позволяло ему понять, что большинство новшеств, насаждаемых им с помощью насилия, со временем привились бы мирно, путем обмена, торговли и примера других стран… Петр ввел военизированное управление, которое, безусловно, является самым тираническим. Из мелкого тщеславия заслужить славу созидателя он торопил постройку Петербурга самыми жестокими средствами: тысячи рабочих погибли в болотах, а дворяне разорялись, вынужденные предоставлять крестьян на строительные работы и обязанные возводить для себя в Петербурге каменные дома, независимо от желания иметь их. …У него не было никакой необходимости посылать дворян за границу изучать ремесла садовников, кузнецов, шахтеров и так далее, поскольку каждый дворянин с удовольствием предоставил бы трех или более крестьян, дабы обучить их этим ремеслам[539].

Указание на то, что цивилизация должна идти мирным, естественным путем, неприятие милитаризации русского общества, отрицательное отношение к Петербургу, признание неудачи образовательной политики Петра I – все это роднило взгляды Дашковой и Дидро. Таким образом, вполне можно допустить взаимное влияние двух выдающихся собеседников в понимании исторического пути России в XVIII веке.

Уже после смерти Дидро Ф. М. Гримм обратил внимание Екатерины II на мемуарную записку философа, посвященную Дашковой. В письме к императрице от 29 июня (10 июля) 1785 года, сопровождавшем посылку с книгами и рукописями Дидро, Гримм высказал свое несогласие с оценками покойного друга и даже усомнился в его способности давать объективные «исторические» оценки:

Отрывок, который я изъял из коллекции и который Ваше Императорское Величество найдет под этим конвертом, – это то, что он написал в 1770 году о княгине Дашковой после ее первого путешествия во Францию; он сможет на мгновение развлечь нашу августейшую государыню «верностью» взгляда на некоторых людей и определенные предметы. Дидро, наделенный многими талантами и потрясающим остроумием, понятия не имел ни о людях, ни о делах, его воображение создало собственный фантастический мир, и я обычно говорил ему: «Помните, что Бог, наделив вас всеми дарами, начисто отказал вам в даре историка»[540].

Гримма по-видимому смутили смелые суждения о перевороте 1762 года и его участниках, зафиксированные в записке, а также «кощунственная» оценка «проникнутой отвращением к деспотизму» княгини официального празднования побед русского флота в 1770 году. Гримм сообщал, что он лишь однажды видел Дашкову в сопровождении Дидро, и его впечатления о ней совершенно расходились с теми, которые запечатлел философ. Говоря о субъективности и неосновательности «исторических» суждений Дидро, верный помощник и информатор императрицы Гримм стремился обезопасить себя от ее недовольства, которое могло вызвать (и вызвало!) знакомство с рукописями Дидро.

Глава 12

Под влиянием Дидро

В заключение хотелось бы поставить вопрос о влиянии рассмотренных выше идей Дидро на восприятие исторического опыта цивилизации России его современниками. Как уже отмечалось, концепция Дидро разрабатывалась в обстановке постоянного обмена идей и разделялась его друзьями и единомышленниками. Есть основания предполагать, что его концепция цивилизации, примененная к России, нашла более широкий отклик среди западноевропейских и российских авторов. Этому способствовал не только высокий авторитет Дидро в научном и литературном мире, но и усилившиеся в конце XVIII века поиски новых способов осмысления истории и национальной идентичности, неудовлетворенность историческими трудами Вольтера. Правда, на пути распространения взглядов Дидро на Россию имелись и объективные препятствия: распыленность высказываний философа, их скрытое авторство в «Истории обеих Индий», недоступность для читателей «Философских, исторических и других записок», адресованных Екатерине II и «Замечаний на Наказ».

Среди тех, кто, по всей вероятности, был знаком с концепцией цивилизации Дидро и одновременно брался за освещение русской темы, был давний сотрудник философа по «Энциклопедии», литератор, библиотекарь герцога Пармского Александр Делейр (Alexandre Deleyre, 1726–1796)[541]. Ученик Монтескье, последовательный пропагандист идей «Энциклопедии» и в то же время человек близкий к Руссо, он выпустил в 1770 году XIX том «Продолжения Общей истории путешествий» («Continuation de l’Histoire générale des voyages»), в котором содержались описания путешествий на Север (в Гренландию, на Камчатку, в Сибирь и в Лапландию). По мнению Франко Вентури, в этом сборнике труд составителя не имел творческого характера, но, как показало исследование Годжи, здесь Делейр уже высказал оригинальное, хотя и противоречивое понимание цивилизации, тесно связанное с теоретическими исканиями того времени. Годжи обнаружил ряд параллелей в суждениях Дидро и Делейра о России, исходным пунктом которых было известное «Путешествие в Сибирь» Шаппа д’Отроша. Не исключает Годжи и личных контактов бывших сотрудников «Энциклопедии» в конце 1760-х – начале 1770-х годов. Однако полного совпадения взглядов не было: в отличие от Дидро, Делейр в целом положительно оценивал книгу Шаппа и на основании материалов, сообщаемых астрономом, делал скептическое заключение по поводу самой возможности цивилизации России, тем более что Россия вела завоевательную политику: «Русским проще расширить их варварство путем завоеваний, чем просветиться»[542]. Отсутствие географического и социально-культурного единства в России, ее бесформенность также представлялись Делейру препятствием на пути цивилизации[543]. Вопреки мнению Монтескье, энергично поддержанному Екатериной II, Делейр не считал Россию европейской державой, рассматривая ее как деспотическое государство Севера, которое своими завоеваниями несло варварство другим народам. В рамках противостояния «варварского» Севера и «цивилизованного» Юга Делейр отводил России особое, едва ли почетное место. В ней он не видел ни преимуществ «варварских» народов (свойственных, например, народам Сибири), ни ценностей «просвещенных» европейцев. Как показал Дж. Годжи, конкретные наблюдения Шаппа д’Отроша, осмысленные под влиянием концептуальных положений Юма и Руссо, приводили Делейра к откровенно русофобским заключениям (в частности, о желательности расчленения России и ее раздела между Польшей, Швецией и Данией)[544].

Значительная работа была затем проделана Делейром в сочинении под названием «Картина Европы» («Tableau de l’Europe», 1774), которое задумывалось как дополнение ко второму изданию популярной среди читателей «Истории обеих Индий» Рейналя[545]. То есть Делейр одновременно с Дидро выступал в роли сотрудника аббата Рейналя. По словам Ф. Вентури, Европа представлялась автору огромной ареной, на которой происходит борьба деспотизма и свободы[546]. При этом каждая страна характеризуется с точки зрения ее социально-политических проблем. Россия выступает как один из бастионов деспотизма. Однако Делейра интересовали не только политические вопросы: он пытался выявить и некие общие линии экономического развития, сформулировать свою программу цивилизации.

В духе физиократов автор рассуждал о первичности сельскохозяйственного производства, о необходимости достижения определенного его уровня, чтобы в обществе появились коммерция и индустрия, а также искусства. Однако этот почти «дидеротовский» пассаж сменялся вполне «вольтеровским» рассуждением о том, что удобнее перенести искусства из других стран, чем ждать, пока они созреют на протяжении веков. Делейр приводил многочисленные примеры культурных заимствований, начиная с крестовых походов и кончая изгнанием протестантов из Франции. Он оставался верен идеям просветительского космополитизма, утверждая, что искусства по своей природе космополитичны: они ищут свободы и убегают от порабощения. «Искусный художник может работать во всех странах мира»[547]. Впрочем, естественное, соразмерное развитие всех отраслей производства и обмена все-таки представлялось автору залогом стабильности и процветания общества: «Но когда земледельческий народ соединяет промышленность с собственностью, культуру производства с культурой переработки, в нем самом имеются все возможности существования и сохранения, все предпосылки его величия и процветания. Это народ, который может желать всего, что захочет, и хотеть всего, что может»[548]. Вслед за Монтескье и Юмом Делейр уделял большое внимание вопросу влияния климата на развитие культуры. По его мнению, истинная цивилизация может развиваться только в зоне умеренного климата. Именно суровый климат препятствует цивилизации России: «Петр Великий напрасно искал в наиболее цивилизованных странах Европы все искусства, которые могли бы привить культуру: за пятьдесят лет ни один из этих ростков не пустил корней посреди льдов России. Все художники там иностранцы, они скоро умрут со своими талантами и своей работой, если захотят там оставаться»[549]. Едва ли Дидро мог разделить столь прямолинейное суждение о влиянии климата на цивилизацию России, но философ вполне разделял общую оценку состояния русской культуры, содержащуюся в этом высказывании Делейра.

Говоря о факторах, влияющих в ту или иную сторону на экономический прогресс страны, Делейр называл геополитическую ситуацию, форму правления, национальный характер. Наконец, он упоминал о вреде, который наносят экономике войны и милитаризм, пожирающие значительную часть населения. Если бы руки этих людей были заняты мирным трудом, утверждает энциклопедист, «пустыни России были бы обработаны»[550]. В развитии сельского хозяйства Делейр видел едва ли не единственно возможный путь постепенной цивилизации России.

Как видим, теоретические рассуждения А. Делейра более эклектичны, чем построения Дидро, опубликованные в том же издании «Истории обеих Индий». Вместе с тем нельзя не заметить и определенной переклички в рассуждениях Делейра и Дидро о цивилизации России. Во всяком случае, русский опыт цивилизации, осуществленной Петром I, также виделся Делейру негативным.

Среди авторов, близких к Дидро, исследователи называют Жана-Николя Деменье (Jean-Nicolas Desmeuniers [Démeunier], 1751–1814), в будущем знаменитого члена Учредительного собрания 1789 года, одного из основоположников социальной антропологии во Франции[551]. Молодой литератор, как и Дидро, в 1770-е годы проявлял интерес к трудам Юма и шотландских просветителей, уделял серьезное внимание проблемам общественного развития и цивилизации[552]. В его ранней работе «Дух обычаев и нравов различных народов» («L’Esprit des usages et des coutumes des différents peoples») уже содержались страницы с осуждением крепостного состояния крестьян в России. Со ссылкой на Юма он писал о тяжелых экономических и моральных последствиях русского «рабства»[553].

Развернутую картину развития России в XVIII веке Деменье представил в переводе книги Д. Уильямса «История правительств Севера» («Histoire des gouvernements du Nord»). Часть, посвященная России, была написана Деменье самостоятельно[554]. В заключение описания правления Петра I Деменье по традиции приводил вольтеровскую оценку царя:

Он преодолевал природу во всем: в своих подданных, в себе самом, на земле и на воде; но он ее преодолевал в целях улучшения. Искусства, которые он пересаживал собственными руками в области, большинство которых до того были дикими, расцветая, стали свидетельством его гения и обессмертили его память; они сегодня кажутся уроженцами тех самых мест, куда он их принес. Законы, цивилизация, политика, военная дисциплина, коммерция, промышленность, науки, изящные искусства – все усовершенствовалось согласно его видам…[555]

Заметим, что это та самая оценка, от которой отталкивался Дидро в своих размышлениях о цивилизации России. Молодой автор, как и Дидро, подвергал критике вольтеровскую теорию трансплантации культуры. Не отрицая положительного значения деятельности Петра I в целом, Деменье подробно анализировал политические ошибки Петра. Царь усилил деспотизм верховной власти в России. Сам-то он думал о благе подданных, но надо было подумать о своих преемниках, которые могут быть менее мудрыми и усердными и могут иначе использовать неограниченную власть. Как мы видели, Дидро также считал, что нельзя все время уповать на мудрых монархов-реформаторов, необходимо создавать политические и экономические условия для проведения реформ. Деменье рассматривал историю «правительств», поэтому у него на первом плане именно политические, а не экономические условия. Хотя и о последних он, как мы увидим, не забывал.

Примечательно, что в рассуждениях автора значительное место занимало понятие цивилизации. Собственно, Деменье, как и Дидро, вел речь о недостатках петровской цивилизации России:

Всю свою жизнь Петр занимался цивилизацией своих подданных, не видя того, что, если им обеспечить часть их свободы, они цивилизуются гораздо раньше. Он хотел пересадить искусства в свою империю и сделать московитов столь же искусными, как другие народы в их производстве; он не знал, что народы никогда не имеют прогресса в искусствах, когда они удручены игом рабства, и если не ослабить жестокость деспотизма, русские никогда не станут более цивилизованными, чем татары[556].

Как и Дидро, Деменье считал свободу непременным условием и методом цивилизации России. Подобно Дидро он ставил вопрос: с чего начать? Если энциклопедист в первую очередь говорил о необходимости «приведения в действие ремесел и низших классов», то Деменье предлагал начать с освобождения крестьян, без чего «страна, половина жителей которой являются рабами, не сможет никогда блистать сельским хозяйством, промышленностью, искусствами и коммерцией». Впрочем, здесь едва ли уместно говорить о том, что первично: производство или отношения, на которых оно строится. В любом случае речь шла о естественном развитии собственного производства в противовес трансплантации готовых образцов культуры.

Автор «Истории правительств Севера» полагал, что петровское время было удобным для освобождения крестьянства, ибо это было время решительных перемен. Знать боялась царя, а народ «был к нему расположен» (последнее утверждение, конечно, сомнительно). Однако Петр I начал с того, чем, по словам автора, следовало бы закончить, – с насаждения искусств среди русских. При этом Деменье делал важное «дидеротовское» дополнение: Петр начал не с того, вводя эфемерные, внешне блестящие новшества, вводя учреждения, которые должны были возникать сами по себе. То есть речь идет о естественном пути развития, который Дидро именовал «постоянным ходом природы».

В определении характера петровской цивилизации России как искусственного Деменье готов согласиться даже с Ж.-Ж. Руссо. Но он соглашался с ним лишь частично, так как не считал русских в принципе не готовыми к цивилизации. Он, как и Дидро, предлагал свой путь постепенной цивилизации, которой монарх может содействовать своими действиями, основанными на понимании естественного хода вещей.

Поэтому значительную роль в процессе цивилизации Деменье отводил законодательству. Петр I, по его мнению, не был великим законодателем: «Он был не способен совершить общую коренную перестройку законов в соответствии с разумом и справедливостью»[557]. Здесь автор как будто отступал от идеи постепенности преобразований, предлагая кардинальное изменение законов. Однако словно спохватившись, на следующей странице он писал, что законы должны соответствовать условиям страны.

Автор критиковал Петра I за то, что он мало сделал для подъема земледелия в стране. Между тем земледелие «должно идти впереди других искусств», – заявлял Деменье, демонстрируя свои симпатии к идее физиократов. Царь действительно заботился о военном деле, о флоте, о развитии торговли и прогрессе искусств. Однако какой ценой достигались успехи в этих областях? Деспотизм, насилие, жестокость были средствами проведения реформ, которые в итоге не привели к желаемым результатам.

Автор приходил к выводу, что реформированное Петром I русское общество – это странная смесь цивилизации и варварства[558]. (Дидро, как мы помним, писал о варварском обществе, едва затронутом цивилизацией.) В характеристике этого общества у Деменье заметна перекличка с одним из предложений, сделанных Дидро Екатерине II. По словам Деменье, русские напоминают варваров, среди которых поселили небольшую колонию цивилизованных людей. Дидро же вслед за Бодо предлагал создать в Россию колонию европейцев в качестве первого шага в своей концепции цивилизации России. Правда, он уточнял важный момент: это должна быть колония свободных людей.

Если к этому добавить критическое замечание Деменье, что Петру не удалось сделать Петербург центром мировой торговли, и, таким образом, честолюбивые планы царя по строительству новой столицы не оправдались, то список совпадений с идеями Дидро можно будет дополнить еще одним пунктом.

Говоря о преемниках Петра I, автор в целом положительно оценивает деятельность русских монархов (Екатерины I, Елизаветы Петровны, Екатерины II). Нынешняя русская императрица, по его словам, имеет гораздо больше возможностей, чем Петр I, цивилизовать свой народ. Однако противодействие «бояр» и церкви, а также страх дворцовых переворотов и социальных потрясений мешают ей осуществить свои намерения по отмене крепостного права. В целом же судьба России представляется Деменье печальной: «…все предвещает между тем, что она распадется – или из-за внутренних мятежей, или из-за завоеваний татар»[559]. В этих словах нашли своеобразное преломление мрачные пророчества Ж.Ж. Руссо и опыт недавнего восстания Пугачева, о котором автор хорошо осведомлен.

В рассмотренных сочинениях Ж.-Н. Деменье, несомненно, является представителем «дидеротовского» направления в осмыслении опыта цивилизации России. Об этом свидетельствует не только отрицание знаковых идей Вольтера и Руссо в отношении России и поиск альтернативного пути развития страны. Описывая политическое развитие России в XVIII веке, он использовал почти все элементы концепции цивилизации, примененной Дидро к России. Эти элементы представлены в иной последовательности, иначе расставлены акценты, но общая направленность мыслей двух авторов о России несомненна.

В окончательном виде взгляды Ж.-Н. Деменье на Россию нашли свое концентрированное выражение в работе для «Методической энциклопедии», которую начал издавать Шарль-Жозеф Панкук. Здесь, в серии томов, озаглавленных «Политическая и дипломатическая экономия» (1784–1786), содержится большая статья «Россия, Российская империя»[560]. В этой очень содержательной статье автор синтезировал новые знания о стране, почерпнутые из «Путешествий» Ш. д’Отроша и У. Кокса, «Наказа» Екатерины II, «Истории обеих Индий», «Историй» России Левека и Леклерка, сочинений русских и немецких академиков. В определенном смысле он реализовал мечту Дидро о новой «Энциклопедии», в которой значительно уточнена и дополнена информация о России. Давая очерки географии, истории, населения, политической системы и законов, экономики и военных сил империи, автор в духе Дидро выражал сомнение в способности деспотизма (даже «просвещенного») цивилизовать огромную страну, то есть отменить рабство и создать «третье сословие», увеличить численность и плотность населения, умерить внешние завоевания, иными словами, создать социально-экономические условия, которые способствовали бы становлению западноевропейской цивилизации. Использование текстов Дидро в данном случае несомненно. Например, характеристика Петра I как монарха, после «великолепных установлений» которого «нация продолжала томиться в бедности, в рабстве и угнетении», целиком позаимствована из «отрывков» Дидро для «Истории обеих Индий»[561]. А далее следует большая цитата о бесполезности пересаживания иностранной культуры на русскую почву, ибо ее ростки погибнут как «экзотические растения», и о необходимости «возделывать собственную почву»[562].

Таким образом, идеи Дидро обозначили целое направление в понимании пути цивилизации России. Мыслителей и историков этого круга объединяло стремление к более полному познанию реалий русской жизни, внимание к социально-экономической проблематике. Они осуждали попытки выдавать желаемое за действительное и подгонять факты под концепции. Идея органического, естественного вызревания цивилизованного общества лежала в основе этого нового подхода. При этом признавалось универсальное значение европейского исторического опыта.

В целом благожелательное отношение к России не мешало рассмотренным выше авторам видеть в жизни «новой» России значительные пережитки «варварства», а также критиковать неверный путь цивилизации, инициированный Петром I. Они предлагали свой путь, основанный на сочетании понимания естественного характера развития общества и искусства управления им. Давая более или менее развернутую характеристику реформам Петра I, авторы, близкие к Дидро, оценивали их критически, но достаточно адекватно, избегая крайностей, свойственных концепциям Вольтера и Руссо.

Достоин внимания тот факт, что к числу знакомых Дидро принадлежали два самых известных французских историка России конца XVIII века – П.-Ш. Левек и Н.-Г. Леклерк. Оба они были приглашены в Россию по рекомендации философа и служили в Кадетском корпусе в Петербурге. Леклерк (Клер) был адресатом писем Дидро и одним из его петербургских собеседников. Встречи Дидро с Левеком в Петербурге можно лишь предположить с большой долей вероятности, но именно он является автором одной из лучших «Историй» России, вышедших из-под пера французского автора.

Пьер-Шарль Левек (1736–1812) был профессиональным историком и оригинальным мыслителем[563]. Его пятитомная «Российская история» («Histoire de Russie») вышла в Париже в 1782 году. Два последних тома почти целиком посвящены истории России XVIII века. Рассматривая этот материал через призму «русских» сочинений Дидро, нетрудно найти схожие подходы и суждения.

Как и Дидро, Левек отверг вольтеровскую формулу Петра I – «творца новой нации». Идея органического развития также была близка автору «Российской истории», но она была развита Левеком несколько иначе, чем у Дидро, скорее как продолжение высказанной в «Энциклопедии» мысли о преемственности древней и преобразованной Петром России. Европеизация России, ее путь к просвещению представлялись автору естественным продолжением процесса, начавшегося в XVII веке. «Удивленные успехами русских говорят, что они были цивилизованы Петром I; я бы скорее сказал, что он указал им дорогу и что они пошли по ней сами, несмотря на правление этого монарха»[564]. Последняя фраза свидетельствует о том, что Левек невысоко оценивал роль Петра I как цивилизатора России и даже рассматривал его как препятствие на пути подлинной цивилизации страны. Историк высказывал парадоксальную мысль: «…возможно, если бы Петр не правил, русские были бы сегодня тем, что они есть, и, может быть, даже лучше, чем они есть, если только непредвиденные препятствия их не остановили бы»[565]. Левек, как и большинство просветителей, находил путь европеизации универсальным, поэтому он считал, что Петр указал верную дорогу России. Однако методы цивилизации, избранные царем, казались историку порочными.

Вместо того чтобы создавать базовые условия для прогрессивного развития русского общества, Петр I избрал путь поверхностного заимствования и подражания. Царь не понял, что в основе процветания европейских стран лежит свобода. Желая, чтобы русские были похожи на свободных людей, он еще более усилил их рабство[566].

Левек не отрицал пользы культурных связей между народами, но бездумное заимствование и насильственное введение западных образцов он не одобрял. Всякое новшество должно быть, по его мнению, «результатом времени, поощрения, собственности, примера, но не насилия»[567]. Как видим, Левек демонстрировал сходное с Дидро понимание сущности и методов цивилизации.

В целом взгляд Левека на перспективы цивилизации России был более оптимистическим, чем у Дидро. Вера в талант и способности русского народа, знакомство с русскими художниками, музыкантами, учеными, поэтами отличали этого автора от многих его западноевропейских коллег. Однако на пути России к прогрессу Левек видел те же два основных препятствия: деспотизм верховной власти и крепостное состояние крестьян и, как следствие, – отсутствие «третьего сословия». «Я вижу повсюду наибольшее количество ученых и литераторов, вышедших из третьего сословия, и часто – из бедности. ‹…› Третье сословие почти отсутствует в России. Благородный поступает на службу или остается в своих владениях; купец воспитывает своего сына для торговли; остальные – прикреплены к земле»[568]. По мнению французского историка, если русские окажутся в благоприятных условиях, успехи наук и искусства не заставят себя ждать: «Они догонят или превзойдут своей промышленностью свободные народы, если когда-либо обретут свободу»[569].

Как и Дидро, Левек считал, что монарх может своей властью способствовать созданию условий, необходимых для цивилизации народа. Петр I мог бы обратить свой деспотизм на пользу общества, принудив вельмож освободить их крестьян. Он же, напротив, «сковал народ оковами, вводя новый способ взимания податей»[570]. Как и Дидро, Левек видел в законодательстве один из возможных рычагов цивилизации. Однако Петр I не являлся для него идеалом законодателя. Более того, Левек настойчиво опровергал созданную Вольтером славу Петра как создателя кодекса законов, который, по мнению историка, «никогда не существовал».

Знание истории петровского времени побуждало Левека оспаривать и некоторые другие распространенные оценки. Например, словно бы в ответ Дидро и физиократам, упрекавшим царя в невнимании к земледелию, Левек писал о стабильном состоянии земледелия в петровское время, которое обеспечивало не только потребности страны в зерне и водке, но и позволяло экспортировать часть зерна за границу[571].

Личность Петра I не вызывала у французского историка особых симпатий. Царь представлялся ему фигурой контрастной: «Он (Петр) снискал уважение тех, кто рассматривал только его намерения, и порицание тех, кто замечал только его средства их воплощения в жизнь»[572].

В отношении Екатерины II Левек, пользовавшийся ее милостями, высказывался в высшей степени уважительно. Однако в последних изданиях своей «Истории» он сумел взглянуть на екатерининское время критически. Во всяком случае, он отмечал как незрелость русского общества, так и деспотизм власти императрицы, увлекающейся к тому же блеском внешних завоеваний[573].

Владимир Александрович Сомов прямо указывает на то, что книга Левека являлась «примером конкретного воплощения планов Дидро по цивилизации России»[574]. Но как мы убедились, Дидро более скептически, чем Левек, оценивал цивилизационный опыт России. Сходясь с философом в отрицательной оценке Петра I как цивилизатора, Левек по-другому, гораздо выше, оценивал творческий потенциал русского народа, саму возможность его цивилизации. Историк едва ли разделял мысли философа о почти непреодолимых препятствиях на пути модернизации России и искусственном характере русской культуры, прозвучавшие в отрывках для третьего издания «Истории обеих Индий»[575]. Тем не менее «широкое» понимание цивилизации как результата медленной эволюции, в которой «удачные стечения обстоятельств и благоприятные события» играли важнейшую роль, которое роднило Дидро с шотландскими философами[576], вполне вписывалось в исторические взгляды Левека. В любом случае нельзя отрицать значимых совпадений и параллелизма в раздумьях о России Д. Дидро и П.-Ш. Левека.

Что касается труда Николя-Габриеля Леклерка (1726–1798), то здесь ситуация видится несколько иной. Врач по профессии, Леклерк в определенном смысле был человеком случайным в исторической науке. Однако он сознавал себя членом «République des Lettres» и оперировал многими просветительскими понятиями. Во время пребывания Дидро в Петербурге Леклерк, бывший одним из руководителей Кадетского корпуса, взял на себя труд перевести на французский язык сочинение И. И. Бецкого «Планы и уставы учреждений… Екатерины II… для воспитания юношества», пропагандирующее меры императрицы в области образования[577]. Дидро, в свою очередь, согласился выступить издателем этого сочинения для европейской публики. Как установил Ж. Дюлак, Леклерк не просто перевел труд Бецкого, но снабдил его введением и дополнениями, в которых использовал материалы Дидро из «Записок» для Екатерины II. Правда, как заметил исследователь, Леклерк был посредственным переводчиком, а кроме того, он иногда искажал смысл заимствованных высказываний философа до противоположного[578]. В любом случае Леклерк несомненно был одним из тех людей, с кем Дидро мог делиться своими размышлениями о цивилизации России. Насколько это повлияло на собственные труды Леклерка по истории России?

«Политическая, гражданская, моральная и физическая история древней России» («Histoire physique, morale, civile et politique de la Russie ancienne»), написанная Леклерком, вышла в Париже в 1783 году. В ней содержатся обширные разделы по истории России петровского времени, а также полемика с Левеком по данному сюжету. Эти материалы свидетельствуют о различном понимании двумя французскими историками роли Петра I в истории России и сущности процесса цивилизации. Для Леклерка царь являлся «высшим гением», который «все свои помыслы обращал на цивилизацию, которая перерождает народы, и на коммерцию, которая является источником изобилия господина и подданных»[579]. По мнению Леклерка, Петр I умел сочетать деспотизм с учреждениями, основой которых является свобода. Царь, по его мнению, удачно выбрал время цивилизации своих подданных: «Как и для людей, для народов необходимо дождаться времени зрелости, чтобы подчинять их законам»[580]. «Цивилизация – это труд веков»: предшественники Петра уже делали попытки смягчить дикие нравы, однако «недостаток культуры почти сразу же сводил на нет иностранные ростки талантов и промышленности, которые ценой больших затрат переносились в ледяной климат»[581]. В этих словах, несомненно, проявилось знакомство Леклерка с новыми теориями цивилизации. Однако автор «Истории» не мог последовательно провести эти идеи в своем сочинении. В конечном счете он реализовал в своем труде несколько подновленную вольтеровскую концепцию просвещенного монарха, цивилизовавшего свой народ. Неслучайно Леклерк обвинил своего конкурента Левека в клевете на Петра I и выступил горячим поклонником «Истории Российской империи при Петре I» Вольтера. Собеседник Дидро, Леклерк был очень далек от сомнений и теоретических размышлений философа, когда так характеризовал «цивилизатора России»: «Можно сказать, не боясь быть обвиненным в лести, что этот монарх соединил в себе почти все качества воина, политика, учителя и законодателя. Его чудесный гений творил все, сопротивлялся всему, торжествовал над всем и был необычайным во всем. Формируя людей, он готовил славные царствования своих наследников и служил России даже после смерти»[582]. И в частных вопросах Леклерк расходился с Дидро (и с Левеком), когда, например, оправдывал политику царя по насильственному переселению дворян в Петербург[583].

Эклектичный и легковесный труд Леклерка, хотя и содержал панегирики в адрес Екатерины II и ее предшественников на престоле, вызвал со стороны русского историка Ивана Никитича Болтина (1735–1792) критику, оказавшую существенное влияние на развитие русской исторической мысли и культуры[584]. Как это ни парадоксально, русский критик Леклерка оказался в некоторых своих суждениях близким к Дидро. В частности, он писал о неэффективности образовательных мер, предпринятых Петром I. Историк сводил их к поездкам русских людей за границу и перениманию готовых западных образцов. «Петр Великий думал, что для просвещения дворянства довольно будет заставить их путешествовать по иностранным государствам, но… вместо ожидаемой пользы вышел из того вред». По мнению Болтина, Петр действовал вопреки естественному ходу вещей, слишком торопливо, «желая сделать то в несколько лет, на что потребны веки, начал строить здание нашего просвещения на песке»[585]. Конечно, Болтин не разделял мнения Дидро о том, что главными препятствиями на пути цивилизации России являются деспотизм и крепостное право. Однако он высказывался против крайностей крепостничества и полагал, что именно при Петре крепостная зависимость усилилась до состояния рабства[586]. Главное, что русский автор усвоил «органический» взгляд на историю, который исподволь формировался в недрах европейского Просвещения не без участия Дидро.

Можно отметить близость мнений Болтина и Дашковой в отношении цивилизации и «цивилизаторов» России. Оба автора принадлежали к окружению Екатерины II, к той среде, где шло выборочное усвоение идей Просвещения, приспособление их к условиям России. Идейные заимствования сочетались у них с формированием «органического» взгляда на прошлое России, приправленного изрядной долей патриотизма.

Давно известно влияние идей радикальных французских мыслителей на формирование общественно-политических взглядов Александра Николаевича Радищева (1749–1802). Об «Истории обеих Индий» Г.-Т. Рейналя сам Александр Николаевич говорил на следствии: «Сию книгу могу я почитать началом нынешнему бедственному моему состоянию. Я начал ее читать в 1780 или 81 году»[587]. Исследователи не раз писали о «революционизирующем» влиянии на Радищева глав «Истории обеих Индий», посвященных американской революции[588]. Но повлияли ли на русского просветителя «русские» главы «Истории», вышедшие из-под пера Дидро? Воспринял ли он концепцию цивилизации России или ее отдельные элементы?

Параллелизм взглядов и совпадение конкретных идей говорят о знакомстве Радищева с текстом Дидро. Например, в «Путешествии из Петербурга в Москву» (глава «Вышний Волочок») обращает на себя внимание фраза о «естественном» распаде «нынешних держав». О том, что она не случайна, свидетельствуют и известные строфы из оды «Вольность», прокомментированные самим Радищевым в главе «Тверь»: «Следующие 8 строф содержат прорицания о будущем жребии отечества, которое разделится на части, и тем скорее, чем будет пространнее. Но время еще не пришло. Когда же оно наступит, тогда встрещат заклепы тяжкой ночи»[589].

Это «прорицание» Радищева поразительно напоминает совет Дидро: «При таком состоянии дел наибольшим счастьем, которого можно достичь в стране огромной протяженности, не было ли расчленение ее в результате какой-то большой перемены («grande revolution») и разделение на множество маленьких смежных государств? Порядок, введенный в некоторых из них, распространился бы и на другие»[590].

Проведенное мною исследование показало, что разработанная Д. Дидро концепция цивилизации России повлияла на политическое мировоззрение А. Н. Радищева[591]. Оценивая современное ему состояние и перспективы развития России, русский писатель также указывал на необходимость следовать естественным путем к отмене в будущем рабства и деспотизма, к созданию на основе труда свободных собственников цветущего сельского хозяйства и коммерции, к отказу от завоевательной и великодержавной политики. Однако Радищева не увлекла идея цивилизации через иностранную колонизацию, пропагандируемая Дидро. Не разделял он и мысли философа о необходимости перенесения столицы внутрь страны. Радищев открыто не осуждал перенимание «готового» просвещения из Европы. Концепция Дидро отличалась строгой логической последовательностью. В ней четко была представлена программа поэтапного цивилизационного развития на собственной основе. Дидро, как мы видели, создавал свою концепцию в противовес мысли о плодотворности и даже самой возможности насилия над природой. В то время как искренний патриот своей страны, эмоциональный Радищев писал в конце жизни:

О народ, народ преславный!

Твои поздние потомки

Превзойдут тебя во славе…

Все преграды, все оплоты

Сокрушат рукою сильной,

Победят – природу даже[592].

Одним из постоянных собеседников Дидро во время его путешествия и пребывания в России был Алексей Васильевич Нарышкин (1742–1800)[593]. Они познакомились в Париже в начале 1770-х годов. О совпадении их взглядов на многие вопросы прошлого и современного состояния России писал Екатерине II сам философ: «Все наблюдения, содержащиеся в разнообразных записках, которые ваше величество благосклонно приняли, явились результатом бесед двух честных путешественников: вашего камергера г. Нарышкина и меня»[594].

Однако знакомство с политическими сочинениями А. В. Нарышкина[595], написанными в начале 1790-х годов, на первый взгляд свидетельствует об обратном. Его брошюры были направлены против Французской революции и породивших ее идей «современных философов» и содержали между прочим опровержение взглядов иностранных авторов, писавших о России. Попытаемся более внимательно взглянуть на «Мысли о России» («Ressouvenirs sur la Russie») Нарышкина (именно в этом сочинении, написанном на французском языке, анализируется исторический опыт России), памятуя о тех идеях, которые Дидро, по его словам, в согласии с Нарышкиным сформулировал в «Записках» для Екатерины II и в других сочинениях о цивилизации России.

«Мысли о России» уже привлекали внимание исследователей в связи с изучением развития взглядов русского общества на реформы Петра I[596]. Известный русский историк Евгений Францевич Шмурло рассмотрел сокращенный вариант этого сочинения, опубликованный в русском переводе без указания автора в «Вестнике Европы» за 1807 год[597]. Шмурло ошибочно предположил, что автором сочинения мог быть известный любитель старины и собиратель рукописей граф А. И. Мусин-Пушкин, и отметил важнейшие особенности этого «трактата»: опровержение идеи о том, что история России берет начало с Петра Великого; идеализация допетровской Руси; мысль о подготовленности реформ Петра I в правление его предшественников. Историк характеризовал автора «Мыслей о России» как предшественника славянофилов. Действительно, взгляды А. В. Нарышкина на Петра I позволяют говорить о нем как о предшественнике славянофилов. При этом хотелось бы еще раз подчеркнуть, что русские славянофилы, при всей их нелюбви к Западной Европе, были связаны идейным родством с европейской общественной мыслью.

А. В. Нарышкин нигде не упоминал о своем знакомстве с Д. Дидро, но писал, что в молодости он был неравнодушен к идеям «парижских законодателей», «об их Равенстве, их Свободе, об их Правах человека, к идеям абстрактным и смутным, об их Священниках, их Адвокатах, их Третьем сословии…»[598]. Теперь же Нарышкин был намерен сказать (на французском языке!) о России нечто собственное, обдуманное и пережитое, о чем «не упоминает ни один иностранный писатель, говоря о России».

Главным предметом размышлений Нарышкина являлись события и обстоятельства, которые привели к замечательной эпохе в истории России – эпохе Петра Великого. Но подробное рассмотрение самих реформ Петра не входило в намерение автора. Его интересовал сам переход от «древней» к «новой» России.

Автор давал самую высокую и притом явно идеализированную оценку нравственного состояния древнерусского общества, подчеркивая при этом его внутреннее единство: «Этот народ был единым в своих обычаях, твердым в своих принципах, умеренным и осторожным в своих действиях: русские обходились простой и естественной продукцией и здравым смыслом в суждениях. У русских был характер слишком суровый для нашего века, но отмеченный справедливостью, позволяющий чувствовать собственное достоинство»[599].

Будучи человеком глубоко интегрированным в европейскую культуру века Просвещения, Нарышкин находил опору своим взглядам в известном высказывании Ж.-Ж. Руссо, обвинявшего Петра I в том, что он придал развитию России искусственный, подражательный характер. (Примечательно, что публикаторы русского перевода «Мыслей о России» в данном случае без всяких оговорок дополнили текст Нарышкина «оправдательным» замечанием: «Гений Петра I был склонен к творческому, а не слепому подражанию[600]».) По сути, соглашаясь с Руссо в отношении Петра I, не без иронии называя царя «нашим главным идолом», Нарышкин полагал, что Екатерина II исправила положение, повернув «народ к его естественным началам и собственным средствам при помощи различных мер на всем пространстве своей огромной империи»[601]. Обратим внимание на это суждение Нарышкина. В нем он выдавал за действительное то, что советовал Екатерине II Дидро: с помощью мудрых узаконений способствовать естественному ходу общественного развития.

Опровергая мнение «французов» о Петре I, Нарышкин имел в виду вольтеровскую традицию, объявившую царя «творцом своего народа». Едва ли не весь пафос сочинения Нарышкина направлен против этого утверждения. Автор «Мыслей о России» видел главное свершение Петра I не в том, что он расширил границы своих владений, и не в том, что он основал Петербург, а в том, что он «изменил форму правительства». Уничтожив Боярскую думу и сам титул патриарха, он «тем самым сделался больше императором, чем его предшественники»[602]. Автор не употребил слово «деспот», но, возможно, подразумевал его, ничуть не оправдывая царя в этих действиях. Почувствовав это, публикаторы русского перевода не преминули добавить от себя фразу об «опасности» власти патриарха для государства[603].

«Насильственные действия» Петра I едва ли вызывали большие симпатии Нарышкина, но в целом он не отрицал позитивного содержания петровской цивилизации России. Усилия автора направлены на то, чтобы в противовес европейским авторам указать на истинные, с его точки зрения, истоки этих перемен. Он отвергал идею «творца» новой России «из ничего», он пытался оспорить понимание петровской цивилизации России исключительно как европеизации. «Иностранцы начинают, так сказать, существование России с Петра Великого и повторяют, что он создал и страну, и людей. Несомненно, его царствование было выдающейся эпохой в истории России, но не было ее рождением»[604]. Русские уже проявили себя как самостоятельная сила в начале XVII века. Изгнав врагов из Москвы, они смогли «сами оправиться от всех их несчастий». Однако главные достижения древней России автор связывал с деятельностью царя Алексея Михайловича. Он, по его словам, издал мудрые законы, начал вводить военное искусство, умел успокаивать общественные возмущения и даже проявлял веротерпимость, приглашая полезных иностранцев в Москву. Главное достоинство правления Алексея Михайловича автор видел в том, что царь правил в соответствии с духом своего народа: он не только понимал «народный дух» («l’esprit public»), но и способствовал его улучшению. В своем сочинении Нарышкин нарисовал идиллическую и в высшей степени утопическую картину единения власти и народа (всех сословий!), якобы имевшую место на Красной площади в Москве перед царским дворцом во времена Алексея Михайловича.

Русские плохо знают свою историю, сожалел автор, а иностранные авторы, «пораженные великими деяниями Петра Первого», чтобы еще больше возвеличить героя, возвестили, «что Россия была варварской до царствования Петра Первого, что даже он не получил никакого образования, компиляторы кричат, что Петр Великий создал свой народ и свою страну и, так сказать, создал сам себя»[605].

Нарышкин не отрицал выдающихся качеств в Петре I: «этой зажигательной активности, этой смелости во всех случаях, этой твердости в преодолении всех препятствий, этой любви к родине и уважения к правде, которые он демонстрировал даже в моменты запальчивости»[606]. Однако автор убежден, что этими качествами Петр обязан не иностранцам, не Лефорту и не путешествиям по Европе! Если следовать «ходу событий», то нельзя не заметить, считал он, как много унаследовал Петр от своего отца и старшего брата. В своем выводе Нарышкин почти дословно цитировал Екатерину II, которая писала: «реформа, предпринятая Петром Великим, была начата царем Алексеем Михайловичем и его старшим сыном царем Федором Алексеевичем…»[607]. Не забудем все же, что мысль об исторической подготовленности реформ Петра была едва ли не впервые высказана в «Энциклопедии».

Хотя при написании своего труда Нарышкин, по его словам, не располагал никакими книгами и рукописями, он попытался тем не менее воссоздать картину воспитания Петра I. Рассказывая об учебе царевича у Никиты Моисеевича Зотова, он подчеркивал национальные начала в воспитании и обучении юного Петра. Подробности (описание нравственных добродетелей царицы Наталии Кирилловны Нарышкиной, характеристика учителя Зотова и его «испытание» царем Федором Алексеевичем, обучение царевича с помощью познавательных картин и географических карт, служба Петра в «потешной» роте барабанщиком и др.) взяты Нарышкиным из сочинения Петра Никифоровича Крекшина[608], младшего современника и горячего обожателя царя, собиравшего устные предания и записки о Петре, не останавливающегося перед вымыслом в своих писаниях, выдержанных в духе житийной литературы. Атмосфера древнерусского благочестия, присущая «сказаниям» Крекшина, несомненно, импонировала Нарышкину.

Значительное место в «Мыслях о России» занимает описание стрелецкого бунта 1682 года, во время которого были преданы смерти некоторые из Нарышкиных. Этот сюжет, как отмечал сам автор, не отличается новизной. Однако и здесь автор в некоторой степени отходил от официальной, идущей от самого Петра I, историографической традиции в характеристике царевны Софьи. Нарышкин давал очень высокую оценку ее личным качествам, в том числе и как государственного деятеля. Впрочем, автор и здесь следовал примеру Екатерины II, высоко оценившей этот редкий в русской истории пример женского правления в «Антидоте»: «Она руководила делами империи в течение нескольких лет со всей возможной мудростью»[609]. По семейному преданию Нарышкиных, Петр якобы был готов отдать бразды правления Софье, но царевна своими бесчестными поступками дискредитировала себя в глазах общества, что и привело к ее падению. Царица Наталия Кирилловна, наоборот, предстает у Нарышкина как идеал женщины Древней Руси. Собственно, вся история стрелецкого бунта понадобилась Нарышкину лишь для того, чтобы показать, как благотворно сказались высокие моральные качества и духовное единство древнерусского общества на исходе этого драматического события.

Автор убежден в превосходстве высоких принципов христианской морали над меркантильными основами «современной философии». Среди тех, кого он называет «расчетчиками счастья», возможно, подразумевался и Дидро, невысоко оценивавший исходные материальные условия цивилизации России. Нарышкин писал: «Философы наших дней, ослепленные блеском богатств, соблазненные меркантильным подсчетом, оценивают достоинство стран только по количеству и стоимости наличности, которой они обладают, и уверенно провозглашают, что я не могу повторить без презрения, якобы Россия является самой бедной страной Европы, что она всегда будет ниже других просвещенных стран, так как у нее не будет больше в пропорциональном отношении звонкой монеты…»[610]

Тем не менее общение с Дидро, кажется, отразилось на сочинении А. В. Нарышкина, несмотря на негативное впечатление, которое произвела на него Французская революция и последующее осознание ее связи с идеями просветителей. Главное, что продолжало объединять Нарышкина с его бывшим собеседником и единомышленником Дидро в понимании исторического пути России, – это идея постепенного, органического развития страны на собственной основе[611]. Правда, для Дидро эту основу составляло сельское хозяйство и элементарное промышленное производство в условиях личной и политической свободы, а для Нарышкина в начале 1790-х годов – совокупность нравственных принципов, объединяющих общество. С началом революции во Франции идея свободы и другие требования «третьего сословия» полностью дискредитировали себя в глазах русского автора[612]. Отмеченная общность исходных посылок обусловила отрицание обоими авторами вольтеровской концепции трансплантации культуры и трактовки Петра I как «творца новой нации».

Второй момент, который роднит русского автора с Дидро, – это мысль о коренных недостатках западноевропейского, в частности французского, общества[613], которое не заслуживает подражания со стороны «молодой» русской нации. Однако если у Дидро эта мысль не исключала единства пути цивилизации, то у Нарышкина она доходит до полного осуждения базовых принципов западноевропейской цивилизации. На этой общей основе у Дидро и Нарышкина формировалось весьма сдержанное отношение к Петру I и его методам «цивилизации». Наконец, обоих авторов объединяло отрицательное отношение к Петербургу, которое вылилось в «Мыслях о России» в восхваление Москвы как национального центра России[614].

Именно то, что отличало политику Екатерины II от политики Петра I, вселяло надежду в Дидро и вызывало самые восторженные похвалы Нарышкина:

Весь мир свидетельствует о возвышенных качествах Екатерины Второй, которой все мыслящие существа обязаны движением и хотели бы ей принадлежать, я лишь отмечу ее дела, касающиеся внутренности империи. Она консолидировала ее природу, привела в движение средства, смешала людей, объединила их вместе для общего блага и подала большой пример ученой Европе, что все общество, как и каждый человек, должны искать свое счастье в природе своих собственных возможностей[615].

Рассматривая предметы, общие для рассуждений Дидро и Нарышкина, С. Я. Карп пришел к выводу, что их объединяет также представление о роли Уложенной комиссии и трактовка места и роли дворянства в русском обществе.

Показательно, что влияние Дидро можно допустить в сочинениях еще одного предшественника славянофилов Николая Михайловича Карамзина (1766–1826), в частности, в его «Записке о древней и новой России», которую традиционно оценивают как манифест русского консерватизма и антиреформаторских сил александровского времени. Как и в случае с А. В. Нарышкиным образца 1790-х годов, не приходится говорить о тождестве общественно-политических взглядов Дидро и зрелого Карамзина. Оба автора высказывали сомнение в пользе петровской европеизации России и методах ее осуществления, но к этой мысли Карамзин мог прийти и без знакомства с текстами Дидро. К сожалению, библиотека историка сгорела в 1812 году, а прямых ссылок на «Историю обеих Индий» у Карамзина не находится. Из трудов авторов, близких к кругу Дидро, Карамзин был несомненно знакóм с «Российской историей» Левека. Однако почти текстуальное совпадение в оценке Петербурга как новой столицы России позволяет предположить, что русский историк в этом конкретном вопросе шел по стопам французского философа. Дидро писал о «череде блестящих ошибок» Петра I, о тщетности попыток «преодоления природы», об искусственности Петербурга, заложенного на окраине государства («сердце находится на кончике пальца»), о необходимости сократить значение Петербурга до простого порта и торгового склада и перенести царский двор внутрь страны. Карамзин по сути повторял его мысли:

Утаим ли от себя еще одну блестящую ошибку Петра Великого? Разумею основание новой столицы на северном крае государства, среди зыбей болотных, в местах осужденных природою на бесплодие и недостаток. ‹…› Он мог заложить на берегах Невы купеческий город для ввоза и вывоза товаров; но мысль утвердить там пребывание государей была, есть и будет вредною. ‹…› Человек не одолеет натуры[616].

Наконец, политический оппонент Карамзина Михаил Михайлович Сперанский (1772–1839), кажется, тоже испытал на себе влияние идей Дидро о цивилизации России. Сперанский, принявшись за реформирование России в начале царствования Александра I, не уставал думать об историческом опыте и возможных путях и средствах преобразований, что отразилось в многочисленных его записках и более крупных сочинениях. Необходимость исходить из обычаев страны и нравов народа, требование «постепенности усовершенствования общественного» лежали в основе его представлений о реформаторской деятельности. Сперанский был большим знатоком просветительской философии. В своей записке «Содержание истинного разговора Петра Великого с Лейбницем в Торгау» (около 1803 года) Сперанский демонстрировал критическое видение петровской модернизации России и возможное знакомство с концепцией цивилизации России Дидро[617]. Об этом свидетельствует отрицание русским реформатором начала XIX века «самовластия» как орудия цивилизации, признание «внутренней свободы» как ее необходимой предпосылки, осуждение «крутых превращений» и отстаивание «постепенного», естественного «созревания», сомнения во внешне блестящих достижениях европейской цивилизации, взятой за образец Петром I, осуждение поступка царя в отношении сына – все эти идеи созвучны размышлениям Дидро[618].

Наверное, будет преувеличением говорить о существенном влиянии идей Дидро на русскую общественно-политическую мысль конца XVIII – начала XIX века. Тем не менее можно констатировать, что разработанная философом концепция цивилизации и свойственные для нее подходы и оценки оказались близкими, созвучными интеллектуальным исканиям целого ряда русских авторов. «Витавшая в воздухе» идея органического, естественного вызревания общества лежала в основе этого подхода к пониманию пути развития и реформирования России. Поэтому все вышеназванные авторы в большей или меньшей степени разделяли скептическое отношение Дидро к Петру I как реформатору. Разработанная Дидро концепция цивилизации России открывала возможность для политически разнонаправленного понимания исторического пути и перспектив развития страны. Радикального Радищева привлекла идея невозможности построения благополучного (цивилизованного) общества при сохранении рабства и деспотизма, при продолжении имперской завоевательной политики. Пожалуй, дидеротовские уроки цивилизации России оказались наиболее близкими к политическим идеалам либерального реформатора М. М. Сперанского. А. В. Нарышкин и Н. М. Карамзин в конечном счете могли позаимствовать у Дидро лишь отдельные идеи, которые не противоречили их консервативному политическому мировоззрению.

Заключение

Смысл и цель цивилизации Дидро видел в достижении счастья конкретного человека, в благосостоянии общества, которое складывается из богатств частных лиц, в улучшении нравов и в высоком уровне развития просвещения и искусства. Эта цель может быть достигнута только в результате естественного развития общества. Цивилизация не может быть привнесена извне или дарована монархом свыше. Власть же может лишь способствовать или препятствовать этому процессу. При этом существуют определенные социальные и политические условия, необходимые для достижения обществом цивилизованного состояния. К числу таких непременных условий в первую очередь Дидро относил свободу.

Примечательно, что Дидро ассоциировал со свободой два таких понятия, как чистота и патриотизм. Находясь в Петербурге, самом благоустроенном и чистом городе тогдашней России, Дидро был поражен грязью на улицах и в жилищах. «Вкус к чистоте, – полагал философ, – тесно связан с качествами, значительно более важными. Его воспитывает свобода нации»[619].

Патриотизм – благородное чувство, которое связывает народ, способствует единению народа и власти. Он имеет глубокие, более моральные, чем физические корни: «Естественный вкус к общению, кровные и дружеские связи, привычка к климату и языку, известное, легко возникающее расположение к определенному месту, обычаи, привычный образ жизни – все это вместе взятое привязывает разумное существо к той стране, в которой оно увидело свет и получило воспитание»[620]. Почему же в России власть считает необходимым «вперяти… любовь к отечеству»[621] в своих подданных? Раб, лишенный свободы и собственности, лишен этого чувства. «Без фанатизма, внушенного ненавистью к другим странам, он не имел бы более отечества. Повсюду, где сего фанатизма не существует, видные люди стремятся покинуть родину, а люди маленькие остаются в стране лишь в силу одолевающей их тупости; они напоминают собой тех несчастных собак, которые бродят, отыскивая тот самый дом, где их бьют и плохо кормят»[622].

В тандеме «народ и власть» Дидро всегда ставил интересы народа на первое место. В России он видел гипертрофию власти и неразвитость общества. Своей программой цивилизации России Дидро наметил путь к правовому государству и гражданскому обществу. Программа Дидро привлекательна тем, что она сочетала «консервативную» идею о развитии общества на собственной основе с идеями законности, а также личной, политический и экономической свободы, которые сегодня признаны, по крайней мере на словах, во всех государствах, считающих себя цивилизованными.

Приложение 1

Дени Дидро

[Ломоносов М. В.] История России с 862 года до 1054. Переведенная с русского на немецкий и с немецкого на французский[623]

Я не мог бы ничего сказать о русском оригинале и немецком переводе, которых я не знаю. Что касается французского перевода, то он весьма заурядный, вялый и вовсе не элегантный.

Введение разделено на две части: первая, собственно говоря, посвящена русским древностям. Она не очень интересна для чтения, но предполагает многочисленные изыскания.

Вторая, содержащая княжения Рюрика, Олега, Игоря, Ольги, Святослава, Ярополка, Владимира, Святополка и Ярослава, – гораздо более интересная. Однако я нахожу, что автор несколько педантичен. Он сообщает речи христианского философа, обращенные к Владимиру, будто он их слышал собственными ушами. Вольности такого рода всегда имеют успех в поэзии; здравый рассудок не принимает их равным образом в истории. Истинный или ложный, ответ Владимира евреям превосходен: «Поскольку ваш Бог вас проклял и расточил среди других народов, есть все основания полагать, что ваша вера ему не нравится. Почему же вы хотите, чтобы я ее принял? Для того, чтобы он меня покарал, как вас?»

Что бы ни говорил Жан-Жак Руссо и фанатичные враги прогресса человеческого разума, но это трудно – читать историю варварских веков любого народа и не радоваться тому, что родился в просвещенный век и среди цивилизованного народа. Эти философы, апологеты невежества, должны изъясняться ясно. Хотят ли они нас видеть глупыми животными без всяких нравственных правил, без всяких законов? Они не решаются этого говорить. Допускают ли они какой-то прогресс человеческого разума? В таком случае, если они делают оговорки, пусть они обозначат нам предел просвещения, совместимый с нашим счастьем, и пусть они в особенности укажут нам средство остановиться и укрепиться там.

Приложение 2

Дени Дидро

Княгиня Дашкова

Париж, ноябрь 1770 г.[624]

Княгиня Дашкова провела здесь две недели, в течение которых я ее видел четыре раза, примерно с пяти часов вечера до полуночи. Я имел честь обедать и ужинать с ней. Я едва ли не единственный француз, визиты которого она принимала. Она русская intus et in cute[625], большая поклонница достоинств императрицы, о которой она мне всегда говорила с глубочайшим уважением и истинным почтением. Она возымела большую склонность к англичанам, и я немного опасаюсь, что ее пристрастие к этому антимонархическому народу может помешать ей справедливо оценить преимущества здешней нации. Другое дело – мадемуазель Каменская, ее подруга и компаньонка по путешествию. Она любит Францию и французов и хвалит наши достоинства с искренностью, которая не слишком нравится княгине. Мадам Дашкова выходила из дома около девяти часов утра – это было в начале ноября – и возвращалась только к исходу дня, чтобы пообедать. Все ее время было использовано, чтобы обучаться тому, что можно познать глазами: картины, статуи, здания, мануфактуры. С наступлением ночи я шел побеседовать к ней о том, чего нельзя увидеть и можно узнать лишь в результате долгого пребывания: законы, обычаи, управление, финансы, политика, нравы, искусства, науки, литература; я ей говорил все то, что я об этом знал.

Она не просила у императрицы ни высокого положения, ни богатства, а только сохранения ее уважения, которое она полагала заслуженным, и ее дружбы, которой она льстила себя надеждой располагать.

Мы говорили о перевороте лишь непродолжительное время. Свою заслугу в нем, как и заслуги других, она почти сводила на нет; она говорила, что дело взяли на себя незаметные молодые люди, которые действовали без их ведома. Если кто-нибудь и содействовал серьезно этой авантюре, то это был сам Петр III из-за его сумасбродства, презрения к своему народу, его пороков, глупости, из-за отвращения, которое он непрерывно вызывал, из-за его откровенно распутной жизни. Они все были устремлены к единой цели общим желанием, причем у них имелось так мало согласия, что, когда дело зашло так далеко, ни она, ни императрица, ни кто-то другой не мог о том подозревать за три часа до переворота; но не было никого, кто бы об этом не думал еще три года назад.

Речь совсем не шла о действиях императрицы. Инициатива возведения Екатерины на трон исходила со стороны четырех офицеров гвардии, которые были высланы и которые до сих пор находятся в ссылке. Я буду говорить как раз об их опале.

Княгиня мне возражала, что во всей России не было ни одного человека, даже среди крестьян, который бы думал, что императрица причастна к смерти Петра III. И сама она так не думает; но вообще в России убеждены, как и в остальной Европе, что смерть императора была насильственной.

После переворота люди, которые не принимали в нем ни малейшего участия, пытались добиться милости императрицы, и среди прочих – генерал Бецкой. Через несколько дней после ее восшествия на престол он предстал перед монархиней и спросил: «Мадам, как вы думаете, кому вы обязаны вашим возвышением?» «Богу, – ответила она, – нескольким усердным слугам и моему счастью». Бецкой ей отвечал: «Это я, мадам, это я раздавал деньги солдатам, это я их вовлекал…» Говоря так, он простерся у ног императрицы, которая полагала, что он сумасшедший, и которая говорила с ним соответственным образом. Между тем она сдержалась и сказала, что верит его словам и, чтобы его уверить, она ему поручает заняться изготовлением ее короны.

В том, что я пишу, я придерживаюсь слово в слово сказанному княгиней Дашковой. Менее чем за двое суток до смерти императрицы Елизаветы весь двор разделился на партии, которые следили друг за другом; все улицы были заполнены шпионами, и малейшее общение между партиями грозило смертью. Между тем княгиня, которой не было еще 19 лет, поднялась посреди ночи и отправилась во дворец великой княгини по снегу и провела много часов, совещаясь с ней. Первое, что она спросила, есть ли у нее готовый план, на что императрица ответила: «Вы или ангел, или демон…» Княгиня сказала: «Я ни то ни другое, но Елизавета умерла и речь идет о том, что вы решили». Императрица: «Подчиниться ходу событий, поскольку я не могла бы его направлять».

Каждая из партий предлагала Петру III свою креатуру в жены с тем, чтобы арестовать и выслать императрицу. Но дела повернулись иначе.

Граф Орлов, тогдашний любовник императрицы, славный малый, немного пьяница и большой распутник, не вмешивающийся ни в какие государственные дела, рассчитывал после смерти Петра III сесть на трон рядом с императрицей. Бестужев сообщил об этом канцлеру Воронцову. Но последний отказался слушать Бестужева и прервал его такими словами: «Чем я заслужил сомнительную честь быть посвященным в этот секрет?» В тот же момент он отправился к императрице и продемонстрировал ей неуместность и опасность подобного демарша, советуя ей сохранить Орлова в качестве любовника, если он ей подходит, наградить его богатствами и почестями, но уважать себя и не поддаваться на брак, который опозорит ее и ее народ. После этого он отправился к графу Панину и открыл ему все, что он сделал, и умолял его закончить это дело. Между тем слухи о браке просочились в общество. Это привело чернь в такое негодование, что один из портретов императрицы был публично высечен и изорван в клочки. Именно по этому случаю четыре вышеозначенных офицера были высланы; поскольку подозревали, что княгиня Дашкова и ее сторонники были замешаны в этом мятеже, схватили бы и ее, но она в это время рожала.

Участие княгини Дашковой в перевороте поссорило ее со всей ее семьей; надежды которой, основанные на склонности Петра III к ее сестре – толстой, непривлекательной и глупой женщине, – были полностью опрокинуты. Отец и братья отказались видеть Дашкову в течение многих лет.

Княгиня Дашкова совсем не красавица; она маленькая, у нее большой и высокий лоб, пухлые щеки, глаза не большие и не маленькие, глубоко посаженные в орбиты, брови и волосы черные, нос приплюснутый, большой рот, толстые губы, гнилые зубы, типично русская полная и прямая шея, маленькая выпуклая грудь; она проворна в движениях, но не грациозна, никакого благородства, много приветливости; сочетание этих черт составляет ее физиономию; у нее тяжелый характер; она свободно говорит на нашем языке; она не говорит всего, что думает и знает, но все, что она говорит, произносит просто, сильно, с видом истины; у нее душа уязвлена несчастьем, ее идеи тверды и величавы; она не лишена смелости: это очень чувствуется; я полагаю в ней глубокую склонность к чести и достоинству. Она любит искусство, она знает и людей, и интересы своего народа; она проникнута отвращением к деспотизму и к тирании во всех ее проявлениях. Она имеет глубокие знания о правительстве, свободно рассуждая об этом, она восхваляет добрые качества и осуждает недостатки людей на местах. Она весьма справедливо уловила преимущества и недостатки новых учреждений; большое дело может страдать только от принижения его мелкими политическими видами. Было бы хорошо, говорила она императрице, приказать архиепископу Платону, чтобы он, вознося хвалу Богу за ее успехи на могиле царя Петра Первого, прежде обратился к Богу, а затем уже к царю. И это хорошо, потому что это правда; и не нужно искать в этом поведении низкую лесть, адресованную народу. Она чувствует, что требует современное состояние ее страны и чего оно не допускает. Когда Екатерина проектировала свой кодекс (уложение), княгиня, с которой она советовалась, сказала ей: «Вы никогда не увидите его завершения. В другое время я бы вам назвала причины этого. Но всегда необходимо пытаться, этот проект составит целую эпоху». С такой же правдивостью отмечает она все доброе и дурное в своих друзьях и врагах.

Горести ее очень состарили и совсем расстроили ее здоровье. Я был поражен ее снисходительностью к подруге – мадемуазель Каменской, живой, даже резкой, возражавшей ей без обиняков и никогда не выводившей ее при этом из спокойного состояния. В декабре 1770-го ей исполнится 27 лет, а она выглядит на 40. Она продала все, чем она владела, чтобы расплатиться с долгами своего мужа, которого она до того любила, что считала его утрату своим самым главным несчастьем. Она отлично смирилась с безвестностью своей жизни и со скромностью своего состояния. Она могла бы занимать более высокое положение, продав имущество своих детей, что ей было позволено специальным распоряжением императрицы. Однако она этого не сделала.

Год спустя после знакомства с императрицей она оказалась во главе заговора, или скорее великого события, зачинщики которого, по ее мнению, не должны называться заговорщиками. Она решительна как в своей вражде, так и в дружбе. В Лондоне она хотела увидеться с Паоли, который также хотел ее видеть. Она нашла в нем непостоянство в словах и идеях в духе мелкого итальянского гримасничества, которое всегда портит вид великого человека, – это ее собственные слова. Она не могла ему простить того, что он стал придворным английского короля, от которого получает содержание. Уолполу, спросившему ее о причине такого отношения, она ответила, что бедность должна быть истинным пьедесталом для подобного человека. Эту идею я принял сразу же, хотя она развила ее лишь наполовину, и она ускользнула от секретаря посольства, с которым она беседовала в моем присутствии и с которым она не соблаговолила объясниться более определенно. Этот секретарь Уолпол очень неосмотрительно высказался насчет моего народа, чего я не мог стерпеть, и вынудил его извиниться тем, что он не знал, что разговаривает в присутствии француза. Я указал этому господину, что не следует иметь двух суждений: одно для присутствующих, а другое для отсутствующих, и заверил его, что то, что я мог бы сказать о нем, если бы он вышел, я имею смелость сказать ему самому. Уолпол удалился. Княгиня Дашкова похвалила мой поступок, добавив, что на моем месте, если бы Уолпол столь подло извинился тем, что не усмотрел во мне француза, она бы не ответила ни слова, но с презрением повернулась бы к нему спиной; я полагаю, что она права. Она не лишена проницательности, хладнокровия, рассудительности. Она почти всегда находит истинную суть вещей. Она страдает только от того, что ею восхищаются: как из-за незначительности роли, которую она себе отводит, так и из-за естественной скромности. Она имела некоторое желание увидеть Рюльера и послушать его сообщение. Я ей объяснил, что она признает все, что ей не противоречит, и автор будет гордиться ее свидетельством. Она смутилась и вовсе отказалась от встречи с Рюльером.

Мадам Неккер хотела встретиться с ней за ужином вместе с мадам Жоффрен. Я предотвратил эту встречу, во время которой она была бы оценена ниже ее истинного достоинства. Ее там хотели видеть только для того, чтобы судачить о ней, и я полагал, что она больше потеряла бы, чем выиграла в суждениях этих женщин и их окружения, всех людей, которые хотели говорить о ней как о главе заговора.

Что касается того, что я мог ей сказать о восприятии сообщения Рюльера, мне казалось, что это всего лишь романтический опус без реального понимания фактов и персонажей, который притом через два века будет иметь исторический авторитет.

Она мне показалась врагом галантности. Ее подозревали в близости с графом Паниным, что было недостойно ее. Она довольствовалась тем, чтобы уважать себя саму, поэтому императрица никогда не осмеливалась открыть ей свою склонность к графу Орлову; и это при том, что она находилась с ней в тесном общении; и это общение не было прервано немилостью; княгиня имела свободный доступ к своей бывшей подруге, беседовала с ней, садилась и уходила, когда пожелает. Если ей поверить, тот из братьев Орловых, которого называют «со шрамом», – один из самых больших негодяев на земле. Она сожалеет, что его успехи в настоящей войне придали ему известность, которой он не достоин. Она меня уверяла, что императрица пользуется обожанием столь заслуженным и такой всеобщей любовью, что ее пребывание на троне больше ни от кого не зависит. Она словно ножом обрезала все свои связи, говорила княгиня, чтобы показать собственному народу, что его счастье целиком занимает ее помыслы и является объектом ее желаний и действий. Она настолько является хозяйкой положения, что если бы завтра она избавилась от графа Панина – самого могущественного и уважаемого человека в империи, – то его опала или даже смерть не стала бы ни малейшей сенсацией. Великий князь еще очень молод, и она ничего не говорит о его характере. Она не уверена, извещен ли он о несчастной судьбе своего отца. Она не знает, до какого предела несчастья дошла бы империя при глупом и распутном монархе, так же как она не знает, каким будет предел ее блеска при такой монархине, как Екатерина.

У княгини Дашковой двое детей, которых она нежно любит: мальчик и девочка. Она совсем не ценит собственную жизнь. Уже два года она путешествует, предполагает путешествовать еще полтора года, затем вернуться в Петербург, чтобы пробыть там немного времени, и наконец уединиться в Москве. Но, спросите вы, какова причина ее опалы? Может быть, она нашла себя недостаточно вознагражденной за свои услуги? Может быть, она рассчитывала, приводя Екатерину к власти, управлять императрицей? Может быть, подозрение в причастности к случаю с исхлестанным портретом охладило императрицу? Может быть, императрица, узнав, на что княгиня может решиться ради нее, поняла, что она способна все это направить и против нее? Может быть, она претендовала на министерский пост, даже на пост первого министра, или, по крайней мере, рассчитывала войти в Совет? Быть может, она была оскорблена тем, что ее подруга, которой она желала стать регентшей, нашла возможность стать императрицей без ее ведома и вопреки ее планам? Быть может, она была оскорблена, обнаружив себя отброшенной в толпу тех, кому был обеспечен новый порядок, она, которая находилась среди вельмож, украшавших старый порядок? Как бы то ни было, взаимное недовольство проявилось только в Москве, куда княгиня Дашкова сопровождала Екатерину. И там без объяснений, без упреков она рассталась с монархиней, чтобы больше с ней не видеться. Последнее путешествие императрицы в Москву, во время работы комиссии, основанной для разработки Уложения [кодекса], было очень беспокойным. Всеобщее недовольство дворянства, вызванное причиной, о которой княгиня мне сказала, но которой я не помню, могло привести к новому перевороту; этот обоснованный страх ускорил возвращение императрицы в Петербург. С тех пор все успокоилось, и Екатерина одинаково обожаема всеми сословиями империи. Это последнее слово княгини Дашковой, которую общение с двором научило лишь одной вещи: с меньшей горячностью относиться даже к добрым и полезным делам, которым мы желаем успеха. Скверные люди, говорила она, одобряя эти дела, проваливают их, лишая вас благородных помыслов. Я много навредила своим друзьям излишним усердием, употребляемым в их интересах. Я ошибалась в самых лучших проектах из-за энтузиазма, который они мне внушали. Я раздражала холодные и трусливые души, которые были не способны воспламениться, как я. Одни из них удалились пристыженными, другие опечаленными, все – раздраженными, и ничего не свершилось.

Когда я пришел попрощаться с ней, она обещала никогда меня не забывать, она умоляла меня помнить о ней, она любезно сказала мне, что я был одним из самых приятных собеседников, которых она встречала, и что она заметила, что я был во всем последовательным.

Приложение 3

Рейналь Г.-Т.

Философская и политическая история заведений и торговли европейцев в обеих Индиях. Т. 2. Амстердам, 1770[626]

Восторг, с которым воспринимали, с которым должны были воспринимать Петра Великого, приучил Европу к преувеличенному мнению о его империи. Хорошие наблюдатели, которые исследуют результаты деяний, без труда разобрались в череде блестящих ошибок [Петра I], оставивших обширные области без законов, без свободы, без богатств, без населения и без промышленности. Они идут еще дальше. Они осмеливались заявлять, что никогда в этих пустынях не установятся надлежащие порядок, нравы, управление, если не приблизить одни народы к другим. Они полагали, что суровость климата создает непреодолимое препятствие для такого сближения из-за необходимости сохранять огромные леса. Они сомневались в том, что внутренность России больше выиграла за последний век, чем проиграла. Ее законодатель, говорили они, все истощил, чтобы создать армию, флот, порт; а его наследники завершили всеобщее разрушение, чтобы и дальше хвалиться этими напрасными учреждениями. У империи недостает подданных, чтобы набирать столь многочисленные войска; никогда нельзя иметь военный флот в государстве, у которого нет торгового флота; и Петербург, который мог быть только полезным, больше поглотил ресурсов, чем доставил пользы с тех пор, как некстати стал столицей.

Если эти рассуждения столь же основательны, как может показаться, для того чтобы придать России реальные силы, следовало бы умерить стремление к славе, пожертвовать влиянием, которое она приобрела в общеевропейских делах, сократить Петербург до положения обычного торгового порта, перенести двор внутрь страны. Этим мудрый монарх может способствовать соединению между собой наиболее отдаленных частей империи. Он покинет провинции, которые только ослабляют его, чтобы укрепить те, которые могут ему дать истинное могущество. Он разорвет цепи рабства крепостных, принадлежащих короне, и призовет, если надо – заставит, дворянство последовать этому примеру. Эти перемены очевидно приведут к появлению «третьего сословия», без которого ни у какого народа не было ни искусств, ни просвещения, ни свободы. Русские, которых поспешно хотели сделать немцами, англичанами, французами, перестанут быть иностранцами на своей родине. Они станут русскими и приобретут национальный характер, отличный от того, что они имели. Хватит говорить о них…

Приложение 4

Дени Дидро

О России[627]

Соперница Петра Первого, императрица Екатерина Вторая, смею сказать, начала строительство своего здания с верхушки, приглашая к себе талантливых людей из всех стран. Что произвели, что произведут эти редкие экзотические растения? Ничего. Они погибнут в тех краях, как заморские растения гибнут в наших оранжереях. Напрасно создавать академии наук, школы изящных искусств в Петербурге; напрасно посылать в Париж и в Рим учеников к лучшим мастерам, ибо эти дети, выйдя из обучения, возвратившись из своего путешествия, не находя никакого применения их талантам, бросают свои призвания и обращаются к второстепенным занятиям, которые их кормят. А шедевры, которые они могли бы создавать, остаются без покупателей, обрекая их [создателей] на хлеб и воду. Во всем надо начинать с начала: начало – это приведение в действие ремесел и низших классов. Научитесь возделывать землю, обрабатывать кожи, производить шерсть, делать башмаки; и со временем без особого вмешательства у вас появятся художники и скульпторы, потому что из низших классов поднимутся богатые дома и многочисленные семейства. Дети этих семей, склонные к лени, что является следствием достатка, потеряют интерес к тяжелой работе их отцов, примутся мыслить, рассуждать, слагать слоги, подражать природе, и у вас будут поэты, философы, ораторы, скульпторы и живописцы. Их произведения станут почти необходимыми для владельцев богатых домов, и они их будут приобретать. Необходимость заставляет работать, работу бросают, когда исчезает необходимость. Появляется праздность, а с нею – скука, повсюду художества – порождения гения, праздности и скуки. Обратитесь к изучению прогресса общества, и вы увидите пастухов или земледельцев, ограбленных разбойниками; эти земледельцы противопоставляют им часть людей из своей среды: вот вам солдаты. В то время как одни собирают урожай, а другие стоят в карауле, еще одна кучка граждан говорит работникам и солдатам: у вас тяжелая, изнуряющая работа. Если вы, солдаты, хотите нас защищать, а вы, работники, нас кормить, мы частично избавим вас от усталости нашими танцами и песнями. Вот вам трубадур и поэт. Со временем этот поэт объединялся то с начальником против народа и воспевал тиранию, то с народом против тирана и воспевал свободу. И в том и в другом случае он становился важным гражданином.

Следуйте постоянному ходу природы, бесполезно стараться избежать его. В последнем случае вы увидите ваши усилия и затраты бесплодными; вы увидите все погубленным вокруг вас; вы вновь окажетесь почти в том же состоянии варварства, из которого вы хотели вырваться; и вы останетесь там до тех пор, пока обстоятельства не позволят вырасти на собственной почве местной цивилизации, развитие которой можно ускорить с помощью иностранного просвещения. Но не надейтесь больше на него, возделывайте вашу почву. В этом вы найдете то преимущество, что науки и искусства, родившиеся на вашей почве, будут постепенно совершенствоваться, и вы будете обладателями оригиналов, вместо того чтобы заимствовать иностранные модели. В последнем случае вы не сможете их усовершенствовать и будете обладателями лишь слабых копий. Правда, этот способ неопределенный, его зарождение скрыто в темном будущем. Но так или иначе надо пройти через него и решать: не быть ничем или быть только посредственностью до тех пор, пока при помощи хорошего учителя из вас ни выйдет что-нибудь (толковое).

Понятно, что не следует ждать ничего великого от рабского народа; задумывались о том, как зародить в рабе чувство свободы. Я этого не знаю, по крайней мере в отношении отцов; что же касается детей, вот единственное известное мне средство. Надо выбрать прекраснейшую и самую плодородную провинцию своей империи; надо построить там дома; надо снабдить их всеми необходимыми для земледелия вещами; надо прирезать к каждому участок земли. Надо призвать из всех цивилизованных стран свободных людей, не имеющих хозяина. Надо отдать им в полную собственность жилище, которое им приготовлено; надо, чтобы этой колонией управляли местные начальники, которые не имели бы имений в этой области; надо, чтобы это управление было бы первым шагом на пути к высоким министерским постам; надо обеспечить терпимость ко всем религиям, а следовательно, разрешить частные и домашние богослужения, но не допускать публичных. Надо иметь провизию для поселенцев, чтобы ее хватило хотя бы на три года; отсюда семена свободы мало-помалу распространятся по всей империи. Жители соседних областей увидят процветание этих колонистов; это зрелище будет истинным предсказателем свободы, которую они получат сами без особых усилий. С рабским народом надо поступать как с диким народом: обращать его с помощью примера. Заброшенный к дикарям, я бы им не говорил: «Стройте хижину, которая будет вам укрытием во время холодного сезона»; они бы посмеялись надо мною, но я бы ее построил. С приходом суровой погоды я воспользуюсь своей предусмотрительностью; дикарь это увидит и на следующий год будет мне подражать. Я не говорил бы рабскому народу: будь свободен! Но я ему продемонстрировал бы преимущества свободы, и он пожелал бы ее. Я бы воздержался возложить на моих переселенцев первые затраченные на них средства, я бы воздержался прежде всего разбрасывать на живущих долги тех, кто умер, не расплатившись: это было бы политикой сколь ложной, столь и негуманной. Человек двадцатилетний, двадцатипятилетний, тридцатилетний, который приносит вам в дар свою личность, свои силы, свои таланты, свою жизнь, не вознаграждает ли он вас достаточно? Надо ли его обременять налогом, чтобы он вам платил ренту с подарка, который он вам делает? Когда он будет богатым, вы будете поступать с ним как с вашим подданным; дождитесь третьего или четвертого поколения, если хотите, чтобы ваш проект процветал, и хотите влить остальные ваши народы в условия, преимуществам которых они будут завидовать, едва познав их.

Приложение 5

Дени Дидро

О том, что надо начинать с начала[628]

Понятно, что не следует ждать ничего великого от рабского народа; мы задумались о том, как зародить в рабе чувство свободы. Я этого не знаю, по крайней мере в отношении отцов. Что же касается детей, вот единственное известное мне средство. Надо выбрать прекраснейшую и самую плодородную провинцию своей империи. Надо построить там дома. Надо снабдить их всеми необходимыми для земледелия вещами. Надо прирезать к каждому участок земли. Надо призвать из всех цивилизованных стран свободных людей доброй воли. Надо отдать им в полную собственность жилище, которое им приготовлено. Надо, чтобы этой колонией управляли местные начальники, которые не имели бы имений в этой области. Надо, чтобы это управление было бы первым шагом на пути к высоким министерским постам. Надо обеспечить терпимость ко всем религиям, а следовательно, разрешить частные и домашние богослужения, но не допускать публичных. Надо иметь провизию для поселенцев. Надо, чтобы ее хватило хотя бы на три года. Отсюда семена свободы мало-помалу распространятся по всей империи. Жители соседних областей увидят процветание этих колонистов, это зрелище будет истинным предсказателем свободы, которую они получат сами без особых усилий. С рабским народом надо поступать как с диким народом: обращать его с помощью примера. Заброшенный к дикарям я бы им не говорил: «Стройте хижину, которая будет вам укрытием во время холодного сезона». Они бы посмеялись надо мною. Но я бы построил свою хижину. Наступили бы холода. Я бы воспользовался своей предусмотрительностью. Увидев это, дикарь на следующий год стал бы мне подражать. Также я не говорил бы рабскому народу: «Будь свободен!»; но я ему продемонстрировал бы воочию преимущества свободы, и он пожелал бы иметь ее. Я бы воздержался требовать от моих вновь поселенных колонистов возмещения первых затраченных на них средств; я бы воздержался прежде всего разбрасывать на живущих возможные долги тех, кто умер, не расплатившись: это было бы политикой сколь ложной, столь и негуманной. Человек двадцатилетний, двадцатипятилетний, тридцатилетний, который приносит вам в дар свою личность, свои силы, свои таланты, свою жизнь, не вознаграждает ли он вас достаточно? Надо ли его обременять налогом, чтобы он вам платил ренту с подарка, который он вам делает? Когда он будет богатым, вы будете поступать с ним как с вашим подданным, пусть будет так; дождитесь третьего или четвертого поколения, если хотите, чтобы ваш проект процветал, и хотите влить остальные ваши народы в условия, преимуществам которых они будут завидовать, едва познают их.

Вы хотите цивилизовать ваши народы, внушить им вкус к литературе, любовь к искусствам; но вы начинаете строительство своего здания с верхушки, приглашая к себе талантливых людей из всех стран. Что произведут эти редкие экзотические растения? Ничего. Они погибнут в тех краях, как заморские растения гибнут в наших оранжереях. Напрасно создавать академии наук, школы изящных искусств в Петербурге; напрасно разбрасывать учеников по странам, где искусства культивировались с успехом, чтобы они учились у лучших мастеров: ибо эти дети, выйдя из школы, возвратившись из их путешествий, не находя никакого применения их талантам, бросают свои призвания и обращаются к второстепенным занятиям, которые их кормят. А шедевры, которые они могли бы создавать, остаются без покупателей, обрекая (их создателей) на хлеб и воду. Во всем надо начинать с начала: начало – это приведение в действие ремесел и низших классов. Научитесь возделывать землю, обрабатывать кожи, производить шерсть, делать башмаки; и со временем без особого вмешательства у вас появятся художники и скульпторы, потому что из низших классов поднимутся богатые дома и многочисленные семейства. Дети этих семей, склонные к лени, что является следствием достатка, потеряют интерес к тяжелой работе их отцов, примутся мыслить, рассуждать, слагать слоги, подражать природе, и у вас будут поэты, философы, ораторы, скульпторы и живописцы. Их произведения, предметы чистого удовольствия, вскоре станут необходимыми для владельцев богатых домов, и они их будут приобретать. Необходимость заставляет работать, работу бросают, когда исчезает необходимость. Итак, появляются праздность, лень, а с ними – скука, повсюду художества порождения гения, праздности и скуки. Исследуйте прогресс общества, и вы увидите пастухов или земледельцев, ограбленных разбойниками; эти земледельцы противопоставляют им часть людей из своей среды: вот вам солдаты. В то время как одни собирают урожай, а другие стоят в карауле, еще одна кучка граждан говорит работникам и солдатам: «У вас тяжелая, изнуряющая работа. Если вы, солдаты, хотите нас защищать, а вы, работники, нас кормить, мы частично избавим вас от усталости нашими танцами и песнями». Вот вам трубадур и поэт. Со временем этот поэт объединялся то с начальником против народа и воспевал тиранию, то с народом против тирана и воспевал свободу. И в том и в другом случае он становился важным гражданином.

Следуйте постоянному ходу природы – бесполезно стараться избежать его. В последнем случае вы увидите ваши усилия и затраты бесплодными; вы увидите все погубленным вокруг вас; вы вновь окажетесь почти в том же состоянии варварства, из которого вы хотели вырваться; и вы останетесь там до тех пор, пока обстоятельства не позволят вырасти на собственной почве местной цивилизации, развитие которой можно ускорить с помощью иностранного просвещения. Но не надейтесь больше на него, возделывайте вашу почву. В этом вы найдете то преимущество, что науки и искусства, родившиеся на вашей почве, будут постепенно совершенствоваться, и вы будете обладателями оригиналов, вместо того чтобы заимствовать иностранные модели. В последнем случае вы не сможете их усовершенствовать и будете обладателями лишь слабых копий. Правда, этот способ неопределенный, его зарождение скрыто в темном будущем. Но так или иначе надо через это надо пройти и решать: не быть ничем или быть только посредственностью до того момента, пока при помощи хорошего учителя или счастливого случая из вас выйдет что-нибудь толковое.

Приложение 6

Рейналь Г.-Т.

Философская и политическая история заведений и торговли европейцев в обеих Индиях. Женева, 1780. Том III[629]

Перемены, которые мы позволили себе указать, необходимы, чтобы сделать Россию процветающей, но едва ли достаточны. Чтобы придать этому процветанию некоторое постоянство, следовало бы придать стабильность порядку наследования [престола]. Корона этой империи долгое время была наследственной. Петр I сделал ее родовым наследием. Она стала как бы выборной во время последнего переворота. Между тем весь народ хочет знать, от чьего имени им повелевают. И наибольшее воздействие на народ производит наследственный титул. Уберите из глаз толпы этот видимый признак, и вы наполните страны переворотами и междоусобицами.

Однако не достаточно даровать народам монарха, которого они не могут не признать. Надо, чтобы этот монарх сделал их счастливыми; но это невозможно в России, по крайней мере до того, как там изменят форму правления.

Рабство, какой бы смысл мы ни хотели придать этому слову, является состоянием, в которое впала вся нация. Среди подданных, которых считают свободными в этой империи, нет никого, кто обладал бы личной нравственной безопасностью, постоянной собственностью своего имущества, свободой, которую он может потерять только в случаях, предусмотренных и определенных законом.

При таком правлении не может существовать связи между членами [общества] и их главой. Если всегда существует опасность для них, они всегда опасны для него. Публичное насилие, которым он злоупотребляет, чтобы их подавлять, – только результат частных сил тех, кого он угнетает. Отчаяние или какое-то более благородное чувство могут в каждую минуту повернуть их против него.

Уважение, которое необходимо воздать памяти Петра I, не должно помешать сказать о том, что ему не удалось увидеть в целом благоустроенного государства. Он был рожден гением. Ему внушили любовь к славе. Эта страсть сделала его деятельным, терпеливым, прилежным, неутомимым, способным побеждать трудности, которые природа, невежество, привычка противопоставляли его предприятиям. С этими добродетелями и иностранцами, которых он призвал к себе, ему удалось создать армию, флот, порт. Он создал множество необходимых регламентов для успеха своих смелых замыслов. Однако, несмотря на славу и титул законодателя, он едва ли издал два или три закона, которые не несли бы отпечатка жестокости. Его не видели поднявшимся до сочетания блаженства своего народа с личным величием. После его великолепных установлений нация продолжала томиться в бедности, в рабстве и угнетении. Он не хотел ничего ослабить в своем деспотизме, а ужесточил его, и оставил своим преемникам ужасную и губительную идею, что подданные – ничто, а монарх – все.

После его смерти это дурное сознание упрочилось. Никто не хотел видеть, что свобода есть первое право всех людей; что забота о направлении ее к общему благу должна быть целью всякого разумно устроенного общества; и что насильственным преступлением является лишение самой большой части земного шара этого естественного преимущества.

Так думала Екатерина II. Едва эта знаменитая государыня взяла в свои руки бразды правления, как со всех сторон стало слышно, что она хочет править свободными людьми. В момент, когда ее намерения стали проявляться, более ста тысяч крепостных настроились к мятежу против своих хозяев. Многие господа, жившие в своих поместьях, были истреблены. Это волнение, последствия которого могли опрокинуть государство, заставило понять, что надо приручить медведей, прежде чем разбивать их цепи, и что добрые законы и просвещение должны предшествовать свободе.

Сразу же был задуман законодательный проект; хотели, чтобы этот кодекс был одобрен самим народом, с тем чтобы они его уважали и ценили как собственный труд. «Дети мои, – говорит государыня депутатам своего обширного государства, – обдумайте вместе со мной интересы нации; создадим вместе свод законов, который прочно установит общественное блаженство».

Екатерина подумала затем о воспитании людей; это был смелый и правдивый вызов Петру I, составившему свой план. Этот монарх ожидал наибольшего успеха от возвращения молодых людей, которых он посылал набраться образования в наиболее просвещенных странах Европы. Его шут, услышав об этом, смял как только возможно лист бумаги, протянул его царю и попросил его разгладить. Если невозможно исправить варварскую Россию, как можно надеяться на исправление испорченного русского? Если невозможно дать нравы народу, у которого они отсутствовали, как надеяться дать их народу, имеющему лишь дурные нравы? Эти наблюдения побудили Екатерину предоставить самому себе современное поколение, чтобы заниматься только будущими поколениями.

Благодаря ее заботам умножились школы, где молодые дворяне обоих полов обучаются полезным наукам и приятным искусствам. Мудрецы, видевшие эти учреждения вблизи, порицали их за излишнее легкомыслие или излишнюю пышность, но размышления и опыт рано или поздно исправят их несовершенства.

Другие, может быть, еще более необходимые учреждения были созданы для народа. Здесь мальчики и девочки получают раздельно в течение пятнадцати лет все виды образования, подходящие для занятий и ремесел, которые они должны исполнять. Когда общественные добродетели пустят глубокие корни в их сердцах, когда в них будет запечатлено, что честь – это самая знатная награда для благородной души, а стыд – самое страшное наказание, эти рожденные в рабстве ученики не будут больше иметь господина и станут гражданами в полном смысле слова. Добрые принципы, которые им привьют, распространятся со временем из центра страны в самые отдаленные провинции, и вместе с добрыми нравами, которые обязательно им последуют, распространится благоустроенная свобода, результатом чего станет счастье нации под легким бременем законов.

Чтобы ускорить всегда слишком медленный прогресс, происходящий от мудрого законодательства и хорошего образования, надо выбрать, быть может, самую плодородную провинцию империи, построить там дома, снабдить их всеми необходимыми для земледелия вещами, прирезать к каждому участок земли. Надо бы призвать свободных людей из цивилизованных стран, отдать им в полную собственность жилище, которое им приготовлено, обеспечить им содержание на три года, поставить над ними начальника, который не имел бы имений в этой области. Надо обеспечить терпимость ко всем религиям, а следовательно, разрешить частные и домашние богослужения, но не допускать публичных.

Отсюда семена свободы распространятся по всей империи: соседние области увидят счастье этих колонистов и захотят быть счастливыми, как они. Заброшенный к дикарям, я бы им не говорил: стройте хижину, которая будет вам укрытием во время холодного сезона; они бы посмеялись надо мною, но я бы ее построил. С приходом суровой погоды я воспользуюсь своей предусмотрительностью; дикарь это увидит и на следующий год будет мне подражать. Я не говорил бы рабскому народу: будь свободен! Но я ему продемонстрировал бы преимущества свободы, и он пожелал бы ее.

Почти такой план приняла Екатерина после своего восшествия на престол. Сорок тысяч немцев, соблазненные огромными выгодами, дарованными им, отправились в 1764–1765 годах в Россию, где они нашли лишь рабство, нищету, смерть, где немногие избежавшие этих бедствий томятся в ожидании близкого конца. Обещанное благо сильно запоздало из-за преступления против человечности, из-за этого политического преступления, но к нему [благу] надо тянуться всеми возможными средствами.

При новом порядке лиц и вещей, когда интересы монарха совпадают с интересами подданных, чтобы придать России силы, необходимо умерить блеск славы, пожертвовать влиянием, которое она приобрела в общеевропейских делах; сократить Петербург, некстати ставший столицей, до состояния торгового склада; перевести правительство внутрь империи. Именно из этого центра власти мудрый монарх будет судить со знанием нужд и ресурсов [страны], сможет эффективно трудиться для соединения между собой слишком удаленных частей этого обширного государства. Результатом уничтожения всех видов рабства станет появление третьего сословия, без которого ни у какого народа не было бы ни искусств, ни нравов, ни просвещения.

До сих пор российский двор прилагал бесполезные усилия для просвещения народа, приглашая знаменитых людей из всех стран. Эти экзотические растения погибнут в стране, как погибают заморские растения в наших оранжереях. Бесполезно открывать школы и академии в Петербурге, бесполезно посылать их учеников к лучшим учителям Рима и Парижа. Эти молодые люди, возвратившись из вояжа, будут вынуждены оставить без употребления свои таланты, приспосабливаясь к местным условиям ради пропитания. Во всем надо начинать с начала, это значит, приводить в действие ремесла и низшие классы. Умейте обрабатывать землю, выделывать кожи, производить ткани и вы увидите быстрый рост богатых семей. Из их лона выйдут дети, которые, испытывая отвращение к тяжелым занятиям их отцов, обратятся к размышлениям, спорам, сложению стихов, к подражанию природе, и таким образом вы будете иметь поэтов, философов, ораторов, скульпторов и живописцев. Их произведения станут необходимыми для богатых людей, они начнут покупать их. Когда мы в нужде, мы работаем; выходя из нужды, перестаем работать. Так рождается лень, а с нею скука. Повсюду изящные искусства являются детьми гения, лени и скуки.

Изучая развитие общества, вы увидите земледельцев, ограбленных разбойниками; эти земледельцы противопоставляют им часть людей из своей среды: вот вам солдаты. В то время как одни собирают урожай, а другие стоят в карауле, еще одна кучка граждан говорит работникам и солдатам: у вас тяжелая, изнуряющая работа. Если вы, солдаты, хотите нас защищать, а вы, работники, нас кормить, мы частично избавим вас от усталости нашими танцами и песнями. Вот вам трубадур и поэт. Со временем этот поэт объединялся то с начальником против народа и воспевал тиранию, то с народом против тирана и воспевал свободу. И в том и в другом случае он становился важным гражданином.

Следуйте постоянному ходу природы, бесполезно стараться избежать его. В последнем случае вы увидите ваши усилия и затраты бесплодными; вы увидите все погубленным вокруг вас; вы вновь окажетесь почти в том же состоянии варварства, из которого вы хотели вырваться; и вы останетесь там до тех пор, пока обстоятельства не позволят вырасти на собственной почве местной цивилизации, развитие которой можно ускорить с помощью иностранного просвещения. Но не надейтесь на него, возделывайте вашу почву.

В этом вы найдете то преимущество, что науки и искусства, родившиеся на вашей почве, будут постепенно совершенствоваться, и вы будете обладателями оригиналов, вместо того чтобы заимствовать иностранные модели. В последнем случае вы не сможете их усовершенствовать и будете обладателями лишь слабых копий.

Картина России, которую мы позволили себе набросать, может показаться излишней вставкой, но, быть может, это был благоприятный момент, чтобы оценить державу, которая вот уже несколько лет играет столь гордую и яркую роль.

Рейналь Г.-Т.

Философская и политическая история заведений и торговли европейцев в обеих Индиях. Женева, 1780. Том X[630]

…Между тем вы услышите, что самое счастливое правительство – это справедливый, твердый, просвещенный деспот. Какое сумасбродство! Не может ли так случиться, что воля этого абсолютного владыки войдет в противоречие с волей его подданных. Итак, несмотря на всю его справедливость и просвещение, не будет ли несправедливым лишать их прав, даже ради их выгоды? Позволено ли одному человеку, кем бы он ни был, третировать своих подданных, как стадо животных? Их заставляют покинуть плохое пастбище, чтобы перейти на более тучное: но не будет ли это тиранством, творить подобное насилие с обществом людей? Если они говорят: нам здесь хорошо. Если они даже согласны, что им будет плохо, но их хотят переделать. Надо стараться их просветить, надо их вывести из заблуждения, привести их к здоровым взглядам, путем убеждения, но никогда не насильно. Лучший из монархов, который творил бы добро против общей воли, был бы преступником лишь потому, что он пренебрегал их правами. Он был бы преступником и в настоящем, и в будущем: если он просвещенный и справедливый, его наследник, не будучи наследником его разума и добродетели, наверняка унаследует его власть, жертвой которой будет народ. Первый справедливый, твердый, просвещенный деспот – это большое зло, второй справедливый, твердый, просвещенный деспот был бы самым большим злом, третий, кто унаследует их великие качества, был бы самым ужасным бичом, которым можно покарать народ. Из состояния рабства выходят там, где его низвергают силой; невозможно выйти из этого состояния там, где руководствуются временем и справедливостью. Если сон народа является предвестником потери его свободы, есть ли сон более глубокий и опасный, чем тот, который продолжался три царствования, во время которых вас укачивали руками доброты.

Народы, не позволяйте вашим так называемым хозяевам творить даже добро против вашей общей воли. Подумайте о том, что положение того, кто вами правит, ничем не отличается от положения некоего касика, у которого спрашивали, имеет ли он рабов, и который отвечал: «Рабы! Я знаю лишь одного в моей стране, и этот раб – это я!»

Тем более важно предупредить установление беззаконной власти и бедствий, которые являются ее неизбежным следствием, что выход из столь больших бед невозможен для самого деспота. Занимал он трон полвека? Его администрация была вполне спокойной; он был в высшей степени просвещенным; когда бы его усердие к счастью народов не ослаблялось ни на минуту, все равно ничего не было бы сделано. Освобождение, или то же самое другими словами, цивилизация империи – это дело долгое и трудное. Прежде чем народ утвердится по привычке в прочной привязанности к новому порядку вещей, монарх может по глупости, по беспечности, по предрассудку, из-за ревности, из-за расположения к старым привычкам, из-за духа тирании, наконец, уничтожить или забросить все добро, содеянное за два или три царствования. Также все памятники свидетельствуют, что цивилизация государств была более делом обстоятельств, чем мудрости монархов. Все народы колебались от варварства к цивилизованному состоянию и наоборот, до тех пор пока непредвиденные причины не приведут их к равновесию, которое они никогда не хранят в полной мере.

Совпадают ли эти непредвиденные причины с теми усилиями, которые предпринимаются сегодня, чтобы цивилизовать Россию? Что нам позволяет сомневаться в этом?

Прежде всего, климат этой страны – благоприятен ли он цивилизации и населению, которое выступает то в качестве причины, то результата? Суровые холода – не требуют ли они сохранения обширных лесов, а следовательно, и больших незаселенных пространств? Чрезмерная продолжительность зим, прерывающая работы на семь или восемь месяцев в году, – народ в этот период оцепенения, не предается ли он игре, вину, разгулу, неумеренному потреблению крепкого алкоголя? Можно ли вводить добрые нравы несмотря на климат? Возможно ли, чтобы варварские народы цивилизовались, не имея соответствующих нравов?

Огромная протяженность империи, которая охватывает все климатические зоны от самой холодной до самой жаркой, не ставит ли она мощного препятствия на пути законодателя? Может ли подходить тот же самый кодекс столь различным областям? А необходимость нескольких кодексов не означает ли только невозможность единственного? Имеется ли средство подчинить одному и тому же правилу народы, которые не понимают друг друга, которые говорят на восемнадцати различных языках и которые сохраняют с незапамятных времен обычаи и предрассудки, к которым они привязаны более, чем к самой жизни?

Власть, ослабляющаяся по мере удаления от центра, может ли она заставить подчиняться подданных за тысячу лье от того места, откуда выходят законы? Если бы мне ответили, что это возможно сделать с помощью агентов правительства, я бы возразил словами одного из этих болтливых чиновников, который открыл то, что происходит в глубине души всех остальных: «Бог высоко, император далеко, а я здесь хозяин».

Империя, будучи разделена на два класса людей – хозяев и рабов, как сможет сблизить столь противоположные интересы? Никогда тираны не согласятся добровольно на ослабление рабства, и чтобы их привести к такому положению дел, надо их уничтожить. Однако, преодолев это препятствие, как поднять от отупления рабства к чувству свободы и собственного достоинства народы, которые столь различны, которые становятся бессильными и свирепыми, когда разбиваются цепи рабства? Эти трудности, без сомнения, породят идею создания третьего сословия. Но какими средствами? Если эти средства найдутся, сколько потребуется веков, чтобы обрести чувствительный эффект?

Ожидая формирования третьего сословия, которое можно ускорить, может быть, с помощью колонистов, вызванных из свободных стран Европы, нужно обеспечить полную безопасность личности и собственности. Однако найдется ли она в стране, где в судах заседают только господа; где все магистраты взаимно потворствуют друг другу? где против них и против их ставленников нет никакого преследования, которое обещало бы местным жителям и иностранцам удовлетворение за нанесенный ущерб? где продажность определяет приговоры во всякого рода спорах? Спрашивается, может ли там существовать цивилизация без правосудия и как утвердить правосудие в подобной империи?

Города там разбросаны по огромной территории. Дорог нет совсем, а те, которые можно было бы построить, пришли бы вскоре в упадок из-за климата. Повсюду царит запустение, поскольку снежная зима прекращает всякое сообщение. Обойдите все страны на свете, и повсюду, где вы не найдете сообщения между городом и поселком, между поселком и деревней, между деревней и хутором, провозглашайте, что народ там варварский, и вы почти не ошибетесь. При таком положении дел, не было ли наибольшим счастьем для громадной страны ее расчленение в результате некоего переворота и разделение на несколько маленьких смежных суверенных территорий, откуда введенный в одной из них порядок мог бы распространиться и в другие? Если очень трудно хорошо управлять большой цивилизованной империей, то насколько же труднее цивилизовать большую варварскую империю?

Терпимость – это правда – существует в Петербурге, причем почти без ограничений. Иудаизм является единственным исключением. Его приверженцев считали слишком ловкими и слишком лживыми в торговле, чтобы предоставить к их услугам народ, который не был достаточно опытным и готовым к тому, чтобы обезопасить себя в этом деле. Эта терпимость была бы важной вехой на пути цивилизации, если бы в остальной империи народы не коснели в самых грубых суевериях; если бы их суеверия не возбуждались бы многочисленным духовенством, погруженным в распутство и в невежество, что не влияет на уважение к нему. Как цивилизовать страну без участия священников, которые неизбежно становятся вредными, если они бесполезны?

Высокое мнение, которое по примеру китайцев русские имеют о себе, – это новое препятствие на пути их реформирования. Они простодушно считают себя самым рассудительным народом на земле и находят подтверждение этой глупой гордости со стороны тех соотечественников, которые посетили другие европейские страны. Эти путешественники привозят с собой на родину предубеждение о своем превосходстве (иногда притворное) и не обогащаются ничем, кроме пороков, которыми они заражаются в различных странах, куда приводит их случай. Так, некий иностранный наблюдатель, объехавший большую часть империи, говорил, что «Россия сгнила, прежде чем созрела».

Прежде всего, следует указать на трудности, которые природа и привычки упрямо противопоставляют цивилизации России. Рассмотрим теперь предполагаемые средства ее достижения.

Нельзя сомневаться в том, что Екатерина очень хорошо почувствовала, что свобода является единственным источником народного счастья. Между тем отказалась ли она в действительности от деспотической власти? Внимательно читая ее инструкции депутатам империи, которым, по-видимому, поручено совершенствование законов, можно ли в ней увидеть нечто большее, чем желание изменить названия и называться монархом, а не деспотом, называть свои народы подданными, а не рабами? Русские при всей их слепоте долго ли будут принимать слово за дело и зарядится ли их характер благодаря этой комедии той энергией, которую предлагают ему придать?

Монарх, каким бы ни был его талант, редко сам производит важные перемены и еще реже придает им стабильность. Ему необходима помощь, а Россия может ее предоставить только для войн. Солдат там стойкий, нетребовательный, выносливый. Рабство, внушившее ему презрение к жизни, соединилось с суеверием, которое ему внушило презрение к смерти. Он убежден, что несколько совершенных злодеяний вознесут его душу с поля битвы на небо. Однако военные, если защищают провинции, не цивилизуют их. Напрасно искать вокруг Екатерины государственных деятелей – мы их не найдем. Удивительно то, что она сделала одна, но когда ее не будет, кто ее заменит?

Эта монархиня воспитывает в [Воспитательных] домах, которые сама основала, детей обоих полов в духе свободы. Без сомнения, оттуда выйдет поколение, которое будет отличаться от современного. Однако имеют ли солидное основание эти учреждения? Они содержат себя сами или существуют за счет помощи, которая им беспрестанно оказывается? Если нынешнее царствование было свидетелем их рождения, не увидит ли будущее царствование их упадок? Приятны ли они вельможам? Климат, который все определяет, не одержит ли он постепенно победу над добрыми принципами? Коррупция пощадит ли это нежное юношество, затерянное в пространствах империи и атакованное со всех сторон примерами дурных нравов?

В столице можно увидеть разного рода академии и иностранцев, которые их наполняют. Не являются ли эти учреждения бесполезными и разорительными в стране, где не слышали об ученых, где совсем нет занятий для художников? Для того чтобы таланты и знания могли процветать, надо им быть местными уроженцами, результатом изобилующего населения.

Когда это население достигнет такой степени роста в стране, где раб, чтобы утешиться в своем тяжелом положении, и правда, должен производить как можно больше детей, но мало заботиться о сохранении их жизни?

Все те, кто был принят и выращен в недавно основанном доме для детей-подкидышей, навсегда выходят из рабского состояния. Их потомки не окажутся вновь в цепях; подобно тому как в Испании имеются новые и старые христиане, в России будут старые и новые свободные. Однако результат этого нововведения может быть лишь пропорциональным длительности существования этих учреждений, но можно ли рассчитывать на долговременные учреждения там, где не обеспечено даже неукоснительное наследование престола, где естественное непостоянство порабощенного народа ведет к частым и внезапным переворотам? Если в иных из этих заговоров состоят лишь войска, как в Турции, если они изолированы, глухое брожение и общее озлобление их объединяет.

Во время последних войн были созданы провиантские склады для всего населения империи, даже для рабов. Благодаря этой здоровой и значительной политической идее правительство имело запасы, в которых оно испытывало неотложную необходимость, это также ставило крепостных под защиту от притеснений их тиранов. Это естественно, что доверие к бумажным деньгам падает. Деспот не должен добиваться доверия; и если некоторые единичные события этому способствуют, то последующие события обязательно приведут к его утрате.

Таковы трудности, которые, как нам представляется, являются помехой цивилизации Российской империи. Если Екатерине II удастся их преодолеть, мы сложим самое превосходное похвальное слово ее смелости и таланту, сочиним, быть может, лучшую из апологий, если она преуспеет в реализации этого великого проекта.

Приложение 7

Размышления о колониях, учрежденных в Саратове[631]

Плачевное положение колоний в России, находящихся на Волге, – это, очевидно, свидетельство того, что успех некоторых предприятий не всегда связан с доброй волей монарха и щедростью его казны: существуют учреждения, требующие, кроме щедрости, другой помощи.

Правда, чтобы оказать эту помощь, немало побеспокоились: основали Канцелярию в Санкт-Петербурге и Контору в Саратове. Колониями много занимались при их зарождении; ими занимались в первые годы их устройства; кажется, ими еще занимаются время от времени с меньшим пылом. Правда, и раньше ими занимались или слишком или недостаточно хорошо, потому что, несмотря на такие заботы, усилия и затраты, всегда слабые колонии не отвечают тем целям, которые предполагались.

Где искать причину слабости этих колоний? В неплодородии земли, на которой они расположены? В свойствах колонистов? В администрации, которая ими управляет?

Все, кто знает берега Волги, где расположены немецкие колонии, единодушны в похвалах их привлекательности и плодородия: хотя зима там и бывает более суровой, чем в других местах Европы на той же широте, она там существенно смягчена для растений обильными снегами, которыми природа осыпает эти края. Таким образом, спаржа, столь нежная, что не может обходиться без укрытия земледельца даже в южных провинциях Франции, сохраняется сама по себе на саратовских равнинах.

Эти нежные растения, которые садоводы наших наиболее теплых провинций не решились бы оставить зимой в земле без специальной защиты, произрастают, сохраняются и воспроизводятся естественным путем на этих огромных равнинах. То же самое относится и к груше, дикой вишне и некоторым другим растениям, которые бесполезно было бы искать в Саксонии и в Силезии.

Таковы некоторые чудеса дикой природы в саратовских степях и на берегах Волги. С тех пор как благодаря гению Екатерины II заселены эти прекрасные места, там испытывают с различным успехом разнообразные культуры. Природа там не всегда отвечала на все запросы земледельцев, но спрашивали ли ее как следует?

Это один вопрос. Виноградники, посаженные в окрестностях Мариенталя, сопротивляются суровости зимы уже пять лет. Они дают мало плодов, но эти плоды вызревают. Может быть, в их недостаточном обилии следует упрекнуть бесплодие и неблагоприятность почвы? Это другой вопрос, который легко разрешить в пользу почвы из-за простого наблюдения, что повсюду, где растение не может привиться, зима его просто убивает, освобождая от него землю, как от бесполезного груза. А в том случае, когда мастерству земледельца удается защищать это чужеродное растение от ударов холода, природа мстит за себя, не позволяя плодам достичь полной зрелости. Но поскольку искусство земледелия ничего еще не сделало в колониях, чтобы противостоять природе, несмотря на кажущееся бесплодие винограда в этих краях, раз он сопротивляется климату и ягоды там вызревают, то можно верить, что это растение, возделываемое как следует, будет здесь преуспевать, если не как во Франции, то по крайней мере так, чтобы возмещать земледельцу его труды. Таким образом, можно было надеяться и на другие фруктовые культуры, менее нежные, чем виноград, которые дарили бы населению приятную и здоровую пищу, что более важно, чем можно подумать, в стране голода, постов и цинги, каковой является Россия.

По-видимому, это возможно, чтобы виноград и фруктовые деревья процветали бы в Саратове, если уметь их выращивать. Но предполагая, что почва их абсолютно не принимает, посмотрим, отказывается ли она от всего или она дает некоторые источники земледельцу. До ухода калмыков, когда эти племена приходили каждый год на берега Волги, когда они рыскали вокруг колоний и были падкими до хлеба, это их пристрастие обеспечивало колонистам продажу излишков муки. Периодическое возвращение этих калмыков, подобное обязательному возвращению ласточек, было для колоний большим преимуществом, чем даже их расположение на Волге, которое, кажется, обещало им сбыт муки через Астрахань тем более верный, что никакие злаки не растут от Царицына до Каспийского моря. Но возникающие колонии не в состоянии транспортировать свою продукцию за тысячу верст. И если для ее сбыта надо ждать, что заинтересованные в этой продукции купцы приедут забрать ее на месте, земледелец не может получить с них то, что он может извлечь, продавая тем, кто покупает для потребления.

То, что колонии теряют реально с исчезновением калмыков, не так существенно, как кажется, поскольку мы находим в саратовском климате неудобство, которое нельзя еще устранить и которое эквивалентно, так сказать, настоящему бесплодию. Это засуха, столь большая во время жатвы, что все созревает разом в этих степях и так быстро достигает полной зрелости, что, если немного упустить время, зерно, осыпавшееся на землю, оставляет жнецам только солому. В наиболее населенных местах, увеличивая количество работников, это компенсируют коротким временем жатвы. Однако рабочих рук недостает или, лучше сказать, их нет в необходимом количестве в возникающих колониях, где все жители являются собственниками земельных участков. Позвать к ним на помощь тех коренных жителей страны, которые живут по соседству с колониями, – вещь невозможная: во-первых, потому что эти коренные жители находятся в том же затруднении, что и вновь прибывшие; во-вторых, если бы они все-таки были менее заняты, поскольку они несвободны, им необходимо разрешение на уход от их господ, что доставляло бы трудности и неизбежно увеличивало бы оплату, на которую они могли претендовать. Искать помощи у жителей более отдаленных областей практически невозможно, прежде всего из-за того, что надо добиться разрешения на уход от господина, затем по причине огромных расстояний, которые не позволяют человеку находиться на уборке двух урожаев в один год. Наконец, потому что уборочные работы обычно оставляются женщинам, которые нигде не путешествуют, и менее всего в России летом, как и в любом другом месте.

Отсюда следует, что колонии, несмотря на плодородие их земли, не могут выращивать зерна больше того, что им необходимо для потребления, и что они будут лишены этой важнейшей из культур до тех пор, пока их положение не изменится вследствие возрастания населения или иначе.

До тех пор, пока жители колоний будут все собственниками, поденщиков там не будет. Действительно, никто не покинет работу на своем поле, чтобы обрабатывать поле другого. А когда силы настолько разобщены, результаты их труда могут быть лишь минимальными. Таким образом, колонии были бы приговорены с момента их основания на прозябание на лучших в мире землях, если бы кто-то не догадался попробовать выращивать табак, который там удается, как в Вирджинии. И если бы другие не подумали, что на достаточно хороших пастбищах, не хуже тех, что покинули калмыки, можно по их примеру содержать многочисленные стада и извлекать из этого большую выгоду. Так как для кочующего народа продуктивность стад ограничивается воспроизводством и увеличением численности скота, для населения промышленного и оседлого, помимо прибыли воспроизводства, можно рассчитывать на результаты от стрижки шерсти, от доения рогатого скота, молоко которого, преобразованное в масло и сыр, можно перевозить на большие расстояния, тем более что транспорт в России не очень разорительный, а съестные припасы достаточно дороги. Производство шерсти имеет также то преимущество, что оно занимает прядением женщин вплоть до маленьких девочек в течение шести месяцев, пока длится зима в Саратове. Труд женщин доставлял бы занятие мужчинам во время мертвого сезона: изготовление сукон из пряденой шерсти. Но есть ли сукноделы в колониях? Их мало, но они есть. И в них полно ткачей. Речь идет о том, чтобы занять с пользой мужчин, а не о том, чтобы конкурировать в торговле со старыми фабрикантами Голландии, Англии или Франции. Если мы бросим взгляд на Россию и увидим, что за исключением миллиона дворян и людей, живущих благородно и одевающихся [по-европейски], остальной народ только еще покрыт шкурами животных, мы почувствуем, что тонкие и дорогие сукна не свойственны для страны; что если можно когда-нибудь заставить русских оставить грубые шкуры животных, под которыми они прячутся, то это можно сделать, только предложив им одежду достаточно теплую и удобную, которая их меньше безобразит и не стоит им дороже чем та, к которой они привыкли. Последнее условие обязательно повлечет за собой грубость изделий. Однако это как раз то, что подходит новым фабрикам, которые выросли бы в зарождающихся колониях.

Ряд простых вопросов представляется здесь естественным. Делают ли грубые сукна в колониях, поскольку так просто их делать? Делают ли там масло и сыр? Выращивают ли там табак? Да. Продают ли все эти продукты? Нет, совсем нет. Почему же их не продают? Чтобы ответить на этот вопрос в достаточной мере, нужно похвалить и похулить колонистов. А это требует изучения.

Было бы ошибкой представлять себе колонистов, которых Россия вывела из Германии, похожими на колонистов, которых Франция извлекла из своих недр, чтобы заселить ими свои владения в Америке. Так как первые французские колонисты, которых переправили в Новый Свет, в своем большинстве были только бродяги или распутники, семьи которых пытались от них избавиться, или бездельники, от которых полиция очищала города иногда даже насильно; проститутки, в здоровье которых были уверены, насколько это возможно в работных домах, были достойными супругами, которых Франция предназначила первым обитателям этих колоний и которых она им послала по необходимости, предоставляя их на волю случая по их прибытию. Именно от этих браков, так причудливо подобранных, произошли столь процветающие колонии.

Россия же, напротив, населяла свои колонии только добровольцами, в большинстве женатыми, с детьми, некоторые имели даже взрослых детей. Большинство среди них составляют земледельцы, многие – сельские ремесленники, которые наполовину рабочие, а наполовину – крестьяне, остальные – фабриканты. Все эти люди принесли с собой какой-нибудь европейский талант, со всеми нуждами и потребностями цивилизованных наций. Значит, они принесли с собой также всю активность, которая порождает эти потребности, в степени, соответствующей их национальному характеру. Между тем их обвиняют сегодня в том, что они ленивы, как дикари, апатия которых объясняется тем, что они довольствуются малым. Однако и дикарь способен на труд и терпение, чтобы поддержать небольшое число необходимых потребностей, которые у него есть! Если, таким образом, колонисты заслуживают упрека, который им делают, если эти немцы, привезенные в Саратов, стали там ленивыми, то не из-за той свойственной человеку лени, которая заставляет его бояться и избегать работы; здесь та одиозная и бесполезная для самих себя лень, которую можно объяснить или нечувствительностью к голоду и жажде или возможностью найти надежные и более легкие средства, чем работа, чтобы удовлетворять свои потребности.

Известно, что эти удобные средства обнаружились для колонистов в огромной помощи, оказанной деньгами и продовольствием благодетельной щедростью Екатерины II. Эта помощь, расточаемая с самого начала Канцелярией опекунства [иностранных] и ее агентами, раздаваемая затем с большей осторожностью, то охотно, то неохотно, иногда слишком скоро, порой слишком поздно, и никогда с умом, эта помощь была всегда помощью против крайней нужды, но никогда не была ни средством поощрения, ни публичной благодарностью, потому что она никогда не была ценой работы. Их, колонистов Саратова, поддерживали с большими издержками в течение многих лет, потому что они были праздными, и давали помощь потому, что они не были достаточно предприимчивыми или достаточно трудолюбивыми: и теперь удивляются их лени, упрекают их в ней! Что удивительно, так это то, что эти люди не дошли до того, чтобы быть всегда праздными и основывать свое существование на сочувствии русской знати к иностранцам. Между тем, несмотря на все меры, предпринятые для того, чтобы сделать колонистов ленивыми, это не удалось полностью. И это доказывается тем, что помощь, в которой они нуждаются еще, уже менее существенна, чем прежде, и уменьшается с каждым годом. Однако следует опасаться того, что, следуя тем же путем, их приучат всегда на нее рассчитывать. Следует опасаться также, что, отказывая им в ней полностью, их повергнут в отчаяние уныния. И кажется вообще невозможным, чтобы Канцелярия могла оказать разумную помощь; необходимую рассудительность не могут дать знание и усердие, она может заключаться только в личном интересе.

Усилия колонистов, направленные, например, на выращивание табака или на производство сыра, усилия, которые они приложили и которые могли бы приложить для выделки шерсти, заслужили поощрения и требуют помощи. Однако какую помощь может оказать Коллегия? Всегда деньги, всегда деньги Государыни, и какие подтверждения может она доставлять Ее Величеству? Квитанции, счета. Впрочем, необходимые формальности в канцеляриях всегда влекут за собой губительную медлительность в торговле и во всех операциях, которые требуют активности. Однако не деньги, по крайней мере не деньги Государыни, требуются колониям; они были бы менее немощными, они были бы менее обременены огромными долгами, если бы по отношению к ним были более скупыми. Что нужно колониям, так это определенный рынок сбыта. Если бы имелись среди них богатые люди или те, кто бы имел только кредит, находившие бы выгоду в том, чтобы рекламировать продукцию своих сограждан и сбывать ее вместе со своей продукцией, то эти рынки сбыта были бы уже установлены и обеспечены.

Однако просить эту помощь у Коллегии, занимающейся колониями, это значит просить прибавки работы людям, которым и так трудно. Можно ли обольщаться, что незаинтересованные лица вложат в ведение дел весь необходимый для удачи пыл. И не следует ли опасаться, что люди, приученные воспринимать себя как судей колоний, будут плохими хозяйственными агентами? Основание еще одной Коллегии покровительства коммерции колонистов не было бы устранением неудобств; это было бы их умножением: это значило бы бросать правительство в новые траты и совершенно бесполезно увеличивать долги несчастных колонистов.

Затруднение, в котором находятся колонии с получением действенной помощи, помощи неотложной, в которой они так нуждаются, таким образом, объясняет стесненность их положения. Без определенного рынка сбыта того, что они выращивают, и того, что они производят, без средств, чтобы создать себе этот сбыт, они колеблются между надеждой и отчаянием. Мы видим, что колонисты не продают ни сукно, ни табак, ни масло, ни сыр – ничего из того, что могли бы продавать, потому что никто не заинтересован в том, чтобы доставить им эту выгоду. И мы не можем удержаться от опасений, что эти несчастные попадут в еще худшее положение, чем их нынешнее положение всеобщего отчаяния, если не поторопиться это предотвратить. Но как это предотвратить?

То, что можно было сказать в пользу колониста, оборачивается против администрации колонистов, и это очевидно доказывает, что именно в ином управлении следует искать средства, чтобы сделать колонии процветающими. Не вдаваясь в печальные и бесполезные детали первых ошибок этой администрации, допуская в ее отношении все усердие, всю просвещенность, всю порядочность, которую мы вправе требовать от людей на месте и которую мы не собираемся оспаривать, нельзя скрыть, что у этой администрации отсутствовало то, что называют хозяйским глазом, что у нее не было инстинкта собственника.

До тех пор, пока они медленно раздавали продовольствие, за которое они были ответственными и которое они боялись распределить неудачно, они, без сомнения, были довольны своей мудростью. Они надеялись быть только экономами и таким образом сеяли слабость в колониях. Изливая без меры благодеяния своей августейшей Государыни, они полагали, что понимают планы ее благотворительных намерений, и они таким образом подготавливали ужасные зерна лени. Между тем во всех этих ошибках мы видим только ошибки политические, которые мы вскрываем только потому, что этого требует польза дела. Вообще говоря, это ошибка людей, исполненных ложного гуманизма: верить в то, что те, кто раздавал золото, не принимали участие в разбазаривании.

Эти политические промахи можно без сомнения почувствовать, если оставить частных директоров [колоний] действовать на свободе в их районах, так как по меньшей мере они не были бы самыми глупыми из всех «злодеев», руководствуясь своим интересом, который переплетается с интересом колонистов, они умели бы без сомнения давать вовремя, отказывать и даже рисковать, когда это было бы нужно. Однако из-за слабой связи с людьми власть, как это известно, едва терпит даже тень другой власти. Таким образом, Канцелярия колоний [опекунства иностранных] противодействует директорам и дает им почувствовать их зависимость.

Из этих помех вышло, что учреждения, которые должны бы быть наиболее процветающими, были наименее процветающими, что государственная администрация потеряла пример, который она должна была брать с администрации частной, что она потеряла даже право упрекать директоров в их ошибках, потому что человек, которому не дают исполнить его планы полностью и свободно, не может быть всегда ответственным за ошибки, которые он совершил.

Эти неприятности не стоило бы выставлять, если бы они были пагубными только для частных колоний, которые были их прямым объектом. Однако они были причиной развала многих других, потому что они влияли на судьбу пятидесяти тысяч душ, и они немало способствовали разбазариванию шести миллионов рублей, что и позволяет поднимать этот вопрос.

Можно было бы предположить пристрастие оценок, которые даны, вероятно, на основании сведений, доставленных людьми, принимавшими участие в этих несчастьях. Можно было бы подумать, что администрацию Коллегии [Канцелярии опекунства иностранных] порицают только за злоупотребления или что мы расхваливаем административные интересы директоров-частников с целью поддержать частные права против очевидных интересов государства.

Чтобы рассеять эти подозрения, надо сказать, не отдавая предпочтения ни одному из этих двух руководств, одно из которых частное, а другое – публичное: первого еще недостаточно. Ибо опыт учит, что иностранцы, как бы им ни покровительствовали, никогда и нигде не являются достаточно могущественными, чтобы противостоять всему, что может случиться и чего нельзя предусмотреть.

Какому же руководству надо подчинить колонии? Никакому или их собственному. Отменить коллегии, конторы и их продолжения, и государство выиграет сначала все то, что оно тратит на их содержание, а колонисты получат покой и свободу. Богатые люди, узнав об этом счастливом перевороте, придут на помощь колониям: не из милости, но из интереса более насущного, чем милостыня.

Но колонии должны более шести миллионов рублей Короне? Правда, им сократили этот огромный долг. И хочется искренне верить, что Коллегия колоний или ее Контора в Саратове доставят колонистам возможности расплатиться с Императрицей. Но не росчерком пера помогают отчаявшимся земледельцам и фабрикантам, у которых нет сбыта или не хватает сырья.

Я верю, что Коллегия могла бы с легкостью взять в качестве платы продукты, которые колонист хочет сбыть, и предоставить ему это как надежный выход. Однако если вникнуть в эту прискорбную операцию, то это всегда будет только способ обеспечить маленькие суммы, жертвуя большими.

Есть средство более мягкое, более великодушное и, значит, более достойное для благотворительности Ее Величества Императрицы. Оно не обеспечивает императорской казне возвращение шести миллионов, которые из нее вышли, но обеспечивает эти шесть миллионов национальному богатству. Это сначала покажется безумным расточительством, так как состоит только в пожертвовании (с некоторыми ограничениями) этими плохо распределенными шестью миллионами.

Как, после стольких забот, трудов и затрат надо еще, чтобы Ее Императорское Величество отдала колонистам все, что они ей должны? Но если колонии не в состоянии расквитаться с Ее Императорским Величеством, приведет ли их мучение, притеснение, подавление путем конфискации продуктов в состояние погасить долг? И если, делая охотно и вовремя эту необходимую жертву, колонии сделают процветающими и способными сбывать ежегодно продукты их земли, которые приносили бы России каждый год около миллиона, то не разумной ли является эта большая жертва?

Чтобы не ошибиться в этом важном суждении, рассмотрим современное положение колоний и их естественные ресурсы. Имеется еще семь тысяч семей. Из них шесть тысяч – земледельцы, и тысяча – ремесленники. Если, надеясь на прибыль, каждый земледелец возьмется обработать две десятины табака (как известно из опыта, в плохие годы продуктивность одной десятины – 30 пудов, в средние – 50, в лучшие – 90 или 100, средней можно считать продуктивность в 60 пудов с десятины), то это дает 120 пудов с двух десятин.

Работа шести тысяч семей произвела бы таким образом 720 000 пудов табака, которые, по полтине за пуд, доставили бы колонистам 360 000 рублей.

Однако прибыль России я не ограничиваю этой суммой, так как этот табак, продаваемый в Санкт-Петербурге, всегда будет продаваться за границу по 1 рублю 25 копеек. Это уже будет 875 тысяч 7 рублей, которые Россия получит от колоний просто за счет табака.

Итак, вот компенсация жертвы, которую мы предлагаем. Отказаться от шести миллионов рублей, чтобы увеличить на один миллион в год торговый баланс своих подданных, это, без сомнения, средство, доступное не всем монархам. Однако счастливы те государи, которые могут себе это позволить, не подвергаясь никакому риску, даже рискуя. Речь идет только о том, чтобы обеспечить эту компенсацию, но от нее может последовать еще и другая компенсация: так как добро влечет за собой добро, а зло – зло.

Эта новая компенсация состоит в постоянной десятине, установленной для колоний в качестве способа возмещения убытков. Обложение тем более справедливое, что оно является мало обременительным, и оно было бы для грядущих поколений колонистов вечно существующим памятником, который бы напоминал им и об их происхождении, и о том, что их основоположница сделала для них, и том, что они должны России.

Как мы видели, колонисты, получившие поддержку, могли бы вырастить на 360 000 рублей табака, продаваемого на месте по полтине за пуд. Это 36 000 рублей десятины, которые они принесли бы сборщикам налогов, так же ограниченным в их полномочиях, как и крестьяне. Но если предположить, что у сборщиков окажутся большие ресурсы и что ничто не помешало бы им отправлять продукт их десятины в Петербург, они могли бы извлечь достаточно легко 72 000 рублей (мы пренебрегли в наших подсчетах четвертиной рубля с пуда, которой почти будет достаточно на транспорт); мы назвали в качестве объекта десятины только табак, не обращая внимание на культуры рапса, пшеницы и многие другие продукты.

При этом ни в ближайший год, ни в следующий не нужно ждать, что колонии принесут этот хороший доход. Он может возрастать только в постепенной прогрессии, которая будет более быстрой по мере объединения интересов. Однако не фиксируя точно времени, за которое колонии достигнут полной силы, мы без всякого риска полагаем, что в течение двух или трех лет без издержек средств, забот и трудов Двора, колонии, представленные сами себе, были бы в десять раз более цветущими, чем сегодня после восьми лет мучений и шести миллионов затрат.

Следует ли забрать десятину колоний в ведомство Ее Величества и поручить собирать ее воеводам провинций, где расположены колонии? Нет, это не так. Так как сборщики налогов были бы слишком равнодушными, колонии попали бы еще под одну чиновничью администрацию. Они бы только сменили администрацию. И им пришлось бы жаловаться не столько на администраторов, сколько на саму природу администрации.

Фиксируя права колонистов, обеспечивая их личную свободу и свободу их имущества, наконец, делая совсем невозможным их порабощение, я бы предпочел за лучшее, чтобы колонии разделили на множество групп и чтобы им назначили множество добрых служащих Ее Величества, которые, находя свой интерес в том, чтобы сделать своих новых вассалов счастливыми, занимались бы только ими, если бы не имелось еще большего блага – блага небывалого, которое состоит в ином распоряжении этими колониями.

Речь идет о финансировании Сиротского [Воспитательного] дома, который таким образом сделал бы сирот наиболее обеспеченными во всем мире. Колонии стали бы приютом, школой и убежищем этих несчастных. И они могли бы стать в будущем неиссякаемым питомником земледельцев, ремесленников или фабрикантов и даже художников для России. Преимущества, которые сироты извлекли бы из этого колоссального дарения, так же несомненны, как благословления, которыми они осыпали бы свою чудесную благодетельницу до тех пор, пока будут сироты в России. Но обеспечит ли это колониям выход из их слабого состояния?

Надо бы, конечно, чтобы они вышли из него, если только не упорствовать в повторении ошибок прежней администрации. Но так как новая администрация стала бы собственницей и, следовательно, заинтересованной в общем благе (так как я полагаю всегда, что свобода собственности, личности и имущества будет надлежащим образом установлена для колонистов и что их закрепощение будет вообще невозможно), то можно ожидать, что если она сделает ошибки, она их тут же заметит по уменьшению или отсутствию роста своих доходов, что заставило бы ее исправиться.

Притом, что бы оставалось делать частным сборщикам десятины в колониях? Две вещи. Взимать десятину и сбывать ее с наибольшей прибылью. Поскольку, однако, им не стоило бы больших трудов сбывать в это же время и продукцию их вассалов, то зачем им отказываться от операции, в которой они имеют 75 % выгоды и которая, поощряя колониста к большей производительности из-за уверенности в продаже, еще увеличивала бы доходы сборщиков?

Сиротскому дому остается только назначить интендантов в колониях, чтобы взимать десятину и покупать у колониста его продукты. К сожалению, однако, эти интенданты были бы людьми наемными и слишком мало заинтересованными в общем благе. Как, впрочем, и если бы они были представителями господского дома, они становились бы быстро важными персонами, так сказать «на службе». Они могли бы строго требовать десятину и с точностью передавать ее, чтобы сохранить свою должность. Хочется верить, что они не испортили бы продукты, но можно ли надеяться, что к сохранению этих продуктов и к их пересылке они приложат столько же усилий, как если бы эти продукты им принадлежали?

Надо ли, чтобы Сиротский дом, ставший хозяином колоний, раздавал бы свои владения под фермы? Без сомнения, имелось бы меньше неудобств в том, чтобы иметь фермеров, чем интендантов, лишь бы имелись ясно зафиксированные права фермеров и права колонистов. Таким образом избавились бы от затруднений управления: можно было бы рассчитывать на интерес фермера, но стоит опасаться его жадности.

Есть одно средство, которое обеспечивало бы преимущества фермы, не имея никаких неудобств. Учредить в колониях конторы, не конторы по указу, состоящие из советников и асессоров, но конторы считающие, взвешивающие, платящие, конторы торговые, которые, совершая операции пополам с Сиротским домом, обеспечивали бы ему без затруднения чистую продукцию и в целом десятину вместе с половиной прибыли от коммерции.

Вы скажете: это большая жертва. Она была бы большой, если бы была реальной. Однако чем жертвуют в настоящее время? Доходом, который еще не существует, который надо еще создать и который был бы создан предлагаемым способом без затраты средств, забот, трудов на Сиротский дом.

После восьми лет беспокойств и шести миллионов затрат Корона не могла еще ничего сделать для этих колоний. С семьюдесятью тысячами рублей Торговая контора, которая их авансирует (если они объединятся со сборщиками десятины), сделала бы колонии процветающими. Так как, ограничиваясь только табаком, его купили бы в будущем году на 50 000 рублей – 100 000 пудов, вместе с десятиной это было бы 110 000 пудов; оценим транспорт для перевозки в Петербург в 15 000 рублей; так, это будет 65 000 рублей, которые будут нужны нашей Конторе. Положите 5000 рублей на ее содержание и на накладные расходы; ее фонд составит 70 000.

Однако за 100 000 пудов, доставленных в Петербург и проданных за границу по 1 рублю 25 копеек, колонисты будут иметь 107 500 рублей, которых хватило бы на следующий год на содержание конторы, на покупку и на транспортировку 220 000 пудов, которые, доставленные в Петербург, дадут 10 000 рублей, которых хватит в третий год на покупку и транспортировку 440 000 пудов.

Мы видим скорость этой прогрессии и то, до какой степени можно довести выращивание, если увеличивать также и потребление. Мы чувствуем также, какую силу дали бы колониям эти деньги, выдаваемые ежегодно, – не как подачка, а как цена работы.

Ремесленник почувствовал бы вскоре достаток земледельца и оправился мало-помалу от того смертельного оцепенения, в котором он зачах во время правления Коллегии. Имея определенные цели, стремясь к благу сирот, которые уже будут в состоянии учиться, эти ремесленники-земледельцы стали бы для них учителями и научили бы их профессиям более необходимым для государства, чем производство роскоши, которому их научат с большими издержками в городах.

Итак, вот колонии через три или четыре года, при заинтересованной администрации, или скорее без администрации как таковой, находящиеся в состоянии вырастить 720 000 пудов табака, которые являются результатом работы 6000 семей, получающие на экспорте 360 000 рублей прибыли, давая выгоду для России в 875 000 рублей и обеспечивая более 200 000 рублей дохода Сиротскому дому. Не считая дохода, который этот Дом мог бы получить с фабрик, и счастья тех, кто будет устроен с колонистами, не учитывая неоценимого преимущества, что Дом мог бы устроить этих сирот в собственных владениях, здесь без затруднений закладываются основы третьего сословия – явления столь необходимого для этой империи, желаемого для Монархини и доброго гражданина.

Даже рассматривая эти предметы с такой точки зрения, мы чувствуем, что все покровительство, которого могли бы желать колонии, имеет не больше удобств для них, чем устройство Сиротского дома. Иностранцы-колонисты на деле являются такими же сиротами. Но поскольку они взрослые, они не вызывают сострадания, которое испытывают к сиротам. Таким образом, действуя заодно с маленькими [сиротами], даруя им свою помощь, свой опыт, свои знания в ремеслах, плодородную землю, здоровый воздух и десятину от своей работы, они оградят предприятие от завистников, как бы все-таки колонии ни были обязаны Короне, всегда будет необходимо для них приобретение покровителей. Однако лучший способ добиться того, чтобы покровительство было постоянным, – это заинтересованность покровителей десятиной. Часть колоний действовала таким образом со своими директорами, но эти иностранцы, будучи так далеки от того, чтобы оказать достаточное покровительство учреждениям, которые они возглавляли, сами нуждались в покровительстве, которого у них не было.

Следовательно, необходимо избавить колонии от претензий, которые эти директора, зарекомендовавшие себя не лучшим образом, могли бы к ним иметь. И если они были бы настолько неразумны, чтобы отказываться от общего блага, надо их к этому принуждать. Компенсация, которая им была бы нужна, не будет очень существенной. Это была бы, впрочем, единственная плата, которую бы заплатил Сиротский дом за прекрасное приобретение колоний.

Мы видим из того, что я сказал в этой записке, что колонисты, приехавшие в Россию восемь лет назад, сегодня находятся в наихудшем положении, несмотря на затраты в шесть-семь миллионов рублей.

Необходимо почувствовать, что их сегодняшняя нищета, их отчаяние не оставляют Короне никаких разумных надежд возвратить огромные суммы, которые щедрость Государыни бесполезно расточала на этих несчастных иностранцев.

Необходимо также заметить, что любая операция монополии, чтобы возвратить эти потерянные суммы, служила бы невозвратному уничтожению тех малых средств, которые остаются в активе колонистов, и что на деле, если Канцелярия возьмется принуждать колониста выращивать табак и овладевать этой культурой под предлогом освобождения его от долгов после восьми лет тягостной работы, можно ли сомневаться, скажу я (поскольку известно, что эта культура требует научных знаний и особого внимания в определении момента сбора урожая), можно ли сомневаться, что колонист, видя себя принужденным к тяжелой работе без надежды на прибыль, станет небрежным, выдаст плохую продукцию в минимальном количестве, и что в случае плохого качества товара эта отрасль коммерции, которая может стать столь прибыльной для России, будет потеряна безвозвратно вследствие ее дискредитации в глазах иностранцев.

Необходимо еще почувствовать, что единственное средство сделать колонии прибыльными – это предоставить их самим себе, внедрить их, так сказать, в Сиротский дом. Пусть это хорошо направляемое намерение сформирует столь необходимое третье сословие. Пусть колонии, обеспечивая себе таким образом единственное покровительство, которое подходит к их сегодняшнему состоянию, обеспечат в то же время надежное существование и занятие каждому сироте в настоящее время и в будущем. Пусть эти плодородные и огромные территории, которые еще ждут возделывания, чтобы произвести все виды плодов, будут приносить пользу с помощью сирот, которые захотят присоединиться по своему выбору к третьему сословию.

Пусть полезные ремесла и необходимые искусства будут плодотворно развиваться ремесленниками, которыми сегодня переполнены колонии. Пусть они будут совершенствоваться, надеясь на прибыль. Пусть, наконец, сироты, которых разместят среди ремесленников, под присмотром некоторых доверенных лиц тем лучше преуспеют в обучении этим ремеслам, что им предоставят время и полную свободу выбора тех специальностей, которые лучше подходят каждому в соответствии с его вкусом и талантом.

Таким образом, через шесть или семь лет, кроме выгод от фабрик, устроенных в колониях, последует та польза, что сироты, которые будут управляться сами и развивать искусства и ремесла, которым они научатся, смогут расселиться по своему вкусу и интересу во всех городах империи, где будут необходимы их таланты, и будут простым и естественным путем порождать и взращивать все искусства и ремесла, в которых нуждается Россия.

Сноски

1

Прежде слово «цивилизация» использовалось как специальный юридический термин.

2

Люзебринк Х.-Ю. Цивилизация // Мир Просвещения. Исторический словарь / Под ред. Винченцо Ферроне и Даниэля Роша; пер. с итал. Н. Ю. Плавинской под ред. С. Я. Карпа. М.: Памятники исторической мысли, 2003. С. 174.

3

Spear F. A. Bibliographie de Diderot. Repertoire analytique international. Genève: Librairie Droz, 1980–1988. Vol. 1–2; см. также приложения к библиографии Ф. Спира: Diderot studies. 1983–1998. Vol. 21–27.

4

Karp S. Bibliographie de Diderot en URSS, 1980–1990 // Recherches sur Diderot et sur l’Encyclopédie. 1991. № 10. P. 139–154.

5

Бильбасов В. А. Дидро в Петербурге. СПб.: Типография И. И. Скороходова, 1884.

6

Айзеншток И. Французские писатели в оценках царской цензуры // Литературное наследство. Т. 33–34. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1939. С. 784.

7

Бильбасов В. А. Екатерина II и Дидро // Русская старина. 1884. № 5. С. 223.

8

Бильбасов В. А. Дидро в Петербурге. С. 99–101.

9

Там же. С. 29–31.

10

Tourneux M. Diderot et Catherine II. Genève: Slatkine reprints, 1970. P. I.

11

Ibid. P. 60.

12

Тихомиров В. Дидерот и Екатерина II // Исторический вестник. 1899. Т. 77. С. 235.

13

См.: Рамбо А. Императрица Екатерина Вторая в переписке с иностранцами // Русский архив. 1877. № 7. С. 280–283, 288–291; № 8. С. 415–416.

14

См.: Miller A. The Annexation of a Philosophe: Diderot in Soviet Criticisme, 1917–1960 // Diderot studies. Vol. 15. Genève: Librairie Droz S. A., 1971.

15

Dulac G. Arnold Miller. The Annexation of a Philosophe (compte rendu) // Revue d’Histoire Littéraire de la France. 1973, nov.-déc. № 6. P. 1081–1083.

16

Луппол И. К. Дени Дидро. Очерки жизни и мировоззрения. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1960. С. 108–109.

17

Там же. С. 112–113.

18

Макашин С. Литературные взаимоотношения России и Франции XVIII–XIX вв. // Литературное наследство. Русская культура и Франция. Т. 29–30. М.: Изд-во Академии наук СССР. 1937. С. XIV.

19

Там же. С. XVI.

20

Дидро Д. Собрание сочинений в десяти томах. М.; Л.: Academia; Гос. изд-во худ. лит., 1935–1947. Т. I–X.

21

В ряде томов собрания сочинений Дидро, вышедших в 1935–1937 годах, вступительные статьи изъяты издательством или вырезаны (в экземплярах Научной библиотеки Саратовского университета), а фамилия И. К. Луппола тщательно вымарана.

22

Дидро Д. Собрание сочинений. Т. I. С. 51–57.

23

Молок А. И. Дидро о России // Дидро Д. Собрание сочинений. Т. X: Rossica. Произведения, относящиеся к России. М., 1947. С. 39.

24

Дидро Д. Собрание сочинений. Т. X. С. 48, 266–268; см.: Карп С. Я. Французские просветители и Россия. Исследования и новые материалы по истории русско-французских культурных связей второй половины XVIII века. М.: ИВИ РАН, 1998. С. 188–189.

25

Песис Б. Великий французский философ, друг России // Огонек. 1947. № 49. С. 28.

26

Казарин А. И. Дидро как политический мыслитель // Известия Академии наук. Отделение экономики и права. 1948. № 3 (май – июнь). С. 215.

27

Lortholary A. Les «Philosophes» du XVIII siècle et la Russie. Le mirage Russe en France au XVIII siècle. Paris: Boivin, 1951.

28

Ibid. P. 213.

29

Э. Лизе позже обнаружил в архиве и опубликовал «записки», составленные Дидро после указанной даты. См.: Lizé É. Mémoires inédits de Diderot à Catherine II // Dix-huitième siècle. 1978. № 10. P. 191–222.

30

Крутикова М. В., Черников А. М. Дидро в Академии наук (Страница из истории Академии наук) // Вестник Академии наук СССР. 1947. № 6. С. 69.

31

Черников А. М. Дидро в Петербургской академии наук (Страница из истории франко-русских культурных и научных связей) // Французский ежегодник. 1961. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1962. С. 481–487.

32

Proust J. Diderot, l’Académie de Pétersbourg et le projet d’une Encyclopédie russe // Diderot studies. Vol. 12. Genève: Droz, 1969. P. 103–131.

33

Proust J. Diderot, l’Académie de Pétersbourg… P. 126.

34

Кузьмин С. Забытая рукопись Дидро (Беседы Дидро с Екатериной II) // Литературное наследство. Т. 58. М.: Изд-во Академии наук СССР. 1952. С. 927–948. Ученый нашел этот документ в Центральном государственном историческом архиве СССР. (ныне – Государственный архив Российской Федерации).

35

См.: Naigéon J.-A. Mémoires historiques et philosophiques sur la vie et les ouvrages de D. Diderot. Paris: J. L. J. Brière, 1821. P. 346.

36

Впрочем, были и еще более тенденциозные попытки представить французских просветителей невольными союзниками императрицы в деле «околпачивания» русского общества. См.: Макогоненко Г. П. Николай Новиков и русское Просвещение XVIII века. М.; Л.: Гос. изд-во худ. лит., 1952. С. 113–118.

37

Воробьев Л. Художество и философия в творчестве Дени Дидро // Дидро Д. Монахиня. Племянник Рамо. Жак-фаталист (Библиотека всемирной литературы. Серия первая. Т. 53). М.: Художественная литература, 1973. С. 10.

38

Diderot D. Entretiens avec Catherine II (1773) // Oeuvres politiques. Textes établis avec introduction, bibliographie, notes et relevé de variants par Paul Vernière. Paris: Garnier, 1963. P. 213–327.

39

Ibid. P. 215–216.

40

Lisé É. Mémoires inédits de Diderot a Catherine II // Dix-huitième siècle. 1978. № 10. P. 191–222. Свою находку историк сделал в Центральном государственном архиве древних актов (ныне – Российский государственный архив древних актов). Эти дополнения вошли в том политических сочинений Дидро, подготовленный Л. Версини: Diderot D. Oeuvres. T. 3. Politique / Éd. Laurent Versini. Paris: Robert Laffont, 1995.

41

См.: Флоровский А. В. Две политические доктрины («Наказ» и Дидро) // Труды IV съезда академических организаций за границей. Белград: Русский научный институт, 1929. Ч. 1. С. 113–129.

42

Там же. С. 129.

43

Порше Ж. Русские книги Дидерота в Париже // Временник Общества друзей русской книги в Париже. Париж, 1932. Вып. 3. С. 123–138. Репринт: М.: Собрание, 2007. С. 371–386.

44

Там же. С. 138.

45

Чучмарев В. И. Французские энциклопедисты XVIII века об успехах развития русской культуры (По новым материалам) // Вопросы философии. 1951. № 6. C. 179–193; Он же. Об изучении Дени Дидро русского языка (По новым материалам) // Вопросы философии. 1953. № 4. С. 192–203.

46

Miller A. The Annexation of a Philosophe. P. 407.

47

Казарин А. И. Дидро и некоторые вопросы русской культуры 18 века // Вестник истории мировой культуры. 1958. № 1. С. 83–102.

48

Артамонов С. Век нынешний и век минувший // Молодая гвардия. 1958. № 10. С. 216.

49

Казарин А. И. Экономические воззрения Дени Дидро. М.: Изд-во социально-экономической лит., 1960; Он же. Учение Дидро о государстве и праве. М.: Гос. изд-во юридической лит., 1960.

50

Алексеев М. П. Д. Дидро и русские писатели его времени // XVIII век. Сб. 3. М.; Л.: Изд-во Академии наук СССР, 1958. С. 416–431.

51

В. И. Чучмарев ссылался на фотокопии, присланные из Национальной библиотеки Франции. А. И. Казарин же дал ссылку на статью без указания издания, в котором она находится.

52

Алексеев М. П. Дидро о русской литературе // Русская культура и романский мир. Л.: Наука, 1985. С. 338–370.

53

Там же. С. 350.

54

Акимова А. Дидро. М.: Молодая гвардия, 1963. С. 432–475.

55

Моряков В. И. Из истории эволюции общественно-политических взглядов просветителей конца XVIII века. Рейналь и Радищев. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1981. С. 46–47.

56

Райский Б. Г. Дидро и братья Нарышкины. Страницы из истории французско-русских культурных связей // Французский ежегодник. 1982. М.: Наука, 1984. С. 240–251.

57

Е. И. Красновой позднее удалось определить местонахождение дома Нарышкиных, в котором проживал Дидро. См.: Краснова Е. И. Дидро в Петербурге. История одного поиска // История Петербурга. 2005. № 3 (25). С. 68–71.

58

Кучеренко Г. С. Дени Дидро и Д. А. Голицын // Французский ежегодник. 1984. М.: Наука, 1986. С. 203–218.

59

Там же. С. 294.

60

См.: Моисеева Г. Н. Дени Дидро и Е. Р. Дашкова // XVIII век. Сб. 15: Русская литература XVIII века в ее связях с искусством и наукой. Л.: Наука, 1986. С. 197–204.

61

Нивьер А. Е. Р. Дашкова и французские философы Просвещения Вольтер и Дидро // Екатерина Романовна Дашкова. Исследования и материалы. СПб.: Дмитрий Буланин, 1996. С. 41–54.

62

Эйдельман Н. Я. Дашкова и Дидро // Век Просвещения. Россия и Франция. Материалы научной конференции «Випперовские чтения – 1987». Вып. XX. М., 1989. С. 129–141.

63

См., например: Sergio Cotta. L’illuminisme et la science politique: Montesquieu, Diderot et Catherine II // Revue internationale d’histoire politique et costitutionnelle. 1954. Оct. – Dec. P. 273–287. Proust J. Diderot et l’expériance russe // Studies on Voltaire and the Eighteenth Century (далее – SVEC). Oxford: Voltaire Foundation, 1976. Vol. 154. P. 1777–1800.

64

Мадариага И. де. Россия в эпоху Екатерины Великой. М.: Новое литературное обозрение, 2002. С. 542.

65

Versini L. Diderot et la Russie // L’influence française en Russie au XVIII-e siècle. Paris: Institut d’études Slaves, 2004. P. 223–234.

66

См.: Вульф Л. Изобретая Восточную Европу: Карта цивилизации в сознании эпохи просвещения. М.: Новое литературное обозрение, 2003. С. 328–243.

67

См.: Wilberger C. H. Peter the Great: An Eighteenth-Century Hero of Our Times? // SVEC. 1972. Vol. 96. P. 7–127; особ. см. с. 84–97.

68

Wilson A. M. Diderot. New York: Oxford University Press, 1972; Idem. Diderot. Sa vie et son oeuvre/traduit de l’anglais par G. Chahine, A. Lorenceau, A. Villelaur. Paris: Lafont/Ramsay, 1985.

69

Idem. Diderot. Sa vie et son oeuvre. P. 537.

70

Ibid. P. 570.

71

Подобные оценки восходят к отзывам современников. Например, Ф. М. Гримм, посылая в 1785 году рукописи Дидро Екатерине II, озабоченный возможной реакцией императрицы на критические пассажи философа, писал: «Наделенный многими талантами и колоссальным умом, Дидро не имел никакого представления ни о людях, ни о делах, его воображение создавало фантастический мир». См.: Dulac G. L’envoi des livres et des manuscrits de Diderot en Russie: quelques documents // Dix-huitième Siècle. 1980. № 12. P. 238.

72

Dulac G. Les relations de Diderot avec la Russie: transcription et identification des noms des personnes // Editer Diderot // SVEC. Vol. 254. Oxford: Voltaire Foundation, 1988. P. 317–341.

73

Практической целью статьи было составление исходного списка лиц, сведения о которых нужны для подготовки критического аппарата томов полного собрания сочинений Дидро (DPV).

74

См.: Райский Б. Г. Дидро и братья Нарышкины. Страницы из истории французско-русских культурных связей // Французский ежегодник. 1982. М., 1984. С. 248.

75

См.: Diderot D. Correspondance publié par Georges Roth et Jean Varloot. Paris, 1966. T. 13. P. 139.

76

См.: Яковлева Н. А. Федот Иванович Шубин. 1740–1805. Л.: Художник РСФСР, 1984. С. 14.

77

См.: Bartlett R. P. Diderot and the Foreign Colonies of Catherine II // Cahiers du monde russe et soviètique. 1982. Vol. 23. № 2. P. 221–227.

78

Dulac G. Diderot, éditeur des Plans et statuts des établissements de Catherine II // Dix-huitième siècle. 1984. № 16. P. 323–344.

79

Idem. Diderot et deux academiciens de Pétersbourg // Europe. 1984. Mai. P. 84–93; Idem. Un nouveau La Mettrie à Pétersbourg: Diderot vu de l’Académie impériale des siences // Recherches sur Diderot et sur l’Encyclopédie. 1994. Vol. 16. P. 19–43.

80

Idem. Le discours politique de Pétersbourg // Recherches sur Diderot et sur l’Encyclopédie. 1986. Vol. 1. P. 32–58; Idem, Evdokimova L. La correspondance de Dmitri A. Golitsyn (1760–1784) // Dix-huitième siècle. 1990. Vol. 22. P. 367–400; Dulac G. Ribeiro Sanches et le développement de la Russie: le travail politique d’un médecin encyclopédiste (1764–1771) // Ici et ailleurs: le dix-huitième siècle au présent. Mélanges offerts à J. Proust. Tokyo, 1996. P. 393–421; Idem. Science et politique: les résaux du dr. Antonio Sanches (1699–1783) // Cahiers du Monde russe. 2002. Vol. 43. № 2–3. P. 251–273.

81

См.: Dulac G. Dans quelle mesure Catherine II a-t-elle dialogué avec Diderot? // Catherine II et l’Europe. Paris, 1997. P. 149–161.

82

См: Idem. Diderot et la «civilisation» de la Russie // Colloque international Diderot (1713–1784). Actes réunis et prepares par Anne-Marie Chouillot. Paris: Aux amateurs des livres, 1985. P. 161–171; Idem. Diderot et le «mirage russe»: quelques préliminaries à l’étude de son travail politique de Pétersbourg // Le Mirage russe au XVIII siècle. Éd. S. Karp et L. Wolff. Ferney-Voltaire: Centre international d’étude du XVIII-e siècle, 2001. P. 149–192; Idem. Quelques exemples de transferts européens du concept de «civilization» (1765–1780) // Les equivoques de la civilization. Montpellier: ChampVallon, 2005. P. 106–135; Idem. La question des beaux-arts dans les relations de Diderot avec la Russie: les réflexions d’un philosophe (1765–1780) // Век Просвещения. М.: Наука, 2006. Вып. 1. С. 7–29; и др.

83

См.: Goggi G. Diderot et la Russie: quelques remarques sur une page de la première édition de l’«Histoire des deux Indes» // L’Encyclopédie, Diderot, l’estétique. Mélanges en hommage a Jacques Chouillet 1915–1990. Paris: Presses Universitaires de France («Puf»), 1991. P. 99–112; Годжи Дж. Колонизация и цивилизация: русская модель глазами Дидро // Европейское Просвещение и цивилизация России. М., 2004. С. 213–237.

84

Binoche B. Diderot et Catherine II ou les deux histoire // Sens du devenir et pensée de l’histoire au temps des lumières / Sous la direction de B. Binoche et F. Tinland. Seyssel: Champ Vallon, 2000. P. 143–162.

85

Мезин С. А. Русские контакты Д. Дидро: эволюция исследования проблемы // Вопросы истории. 2008. № 12. С. 40–49.

86

Речь идет о полном собрании сочинений Д. Дидро в 33 томах, начатом Г. Дикманом, Ж. Прустом и Ж. Варлоо (первый том этого издания, называемого по первым буквам фамилий его издателей DPV, вышел в 1975 году). Издание политических сочинений Дидро в 21 и 22 томах было запланировано изначально. См., например, статьи Ж. Дюлака «Пересмотреть историю „Замечаний на Наказ“ (исходя из размышлений 1775 года о физиократии)» (Studies on Voltaire and the eighteenth century, 1988, 254, p. 467–514), «Издание политических текстов Дидро» (Studi settecenteschi. 1994. Vol. 14. P. 303–327), статью Дж. Годжи «Цивилизация и ее удачные примеры: о генезисе политического фрагмента „О России“» (Ibid. P. 329–398).

87

Diderot D. Fragments politiques échappés du portefeuille d’un philosophe / Textes établis et présentés par G. Goggi. Paris: Hermann, 2011.

88

Фонд Вандель (Fonds Vandeul) – коллекция рукописей Дидро, хранящаяся ныне в Национальной библиотеке Франции в Париже. После смерти Дидро часть его рукописного наследия (подготовленные в последние годы жизни философа рукописные копии с его произведений) была направлена в Петербург, ибо Екатерина II купила библиотеку Дидро вместе с его рукописями. Однако большая часть рукописей, в особенности автографы Дидро, оказалась в распоряжении его дочери Анжелики де Вандель. Она собрала и многие письма философа, возвращенные его корреспондентами. Дочь и зять Дидро планировали издать сочинения энциклопедиста на основании автографов, однако эти замыслы не были реализованы. Коллекция находилась во владении семьи Вандель и их родственников баронов Ле Вавассер до конца 1940-х годов. Она была труднодоступной для исследователей и пережила несколько перемещений, грозивших рукописям порчей, утратами и даже гибелью. Стараниями известного исследователя Герберта Дикмана рукописи были классифицированы и переданы в Национальную библиотеку Франции (см.: Dieckmann H. Inventaire du Fonds Vandeul et inédits de Diderot. Genève: Droz, 1951; Idem. L’épopée du Fonds Vandeul // Revue d’histoire littéraire de la France. 1955. № 6. P. 963–977). 32 тома рукописных копий произведений Дидро хранятся в Отделе рукописей Российской национальной библиотеки в Санкт-Петербурге. Эта коллекция готовилась под руководством самого Дидро, главным образом, с помощью опытного копииста Р. Жирбаля. Хотя в XIX веке доступ к коллекции был затруднен, рукописи использовались при составлении первого полного собрания сочинений Дидро, подготовленного Ж. Ассеза и М. Турне, с их учетом издается и новое полное собрание сочинений философа (DPV). См.: Dulac G. Les manuscrits de Diderot en USSR // SVEC. 1988. Vol. 254. P. 19–50; Воронова Т. П. Рукописное наследие Дидро в ГПБ // Исследование памятников письменной культуры в собраниях и архивах отдела рукописей и редких книг. Л.: ГПБ, 1985. С. 58–68.

89

Diderot D. Fragments politiques échappés du portefeuille d’un philosophe. P. 209–219.

90

Dulac G. Les «Mélanges philosophiques» pour Catherine II: un essai de rehabilitation // Diderot studies. 2013. Vol. 33. P. 23–71.

91

Karp S. Les trios questionnaires de Diderot sur la Russie. P. 83–106.

92

Goggi G. La collaboration de Diderot à l’Histoire des deux Indes: l’édition de ses contributations. P. 167–203.

93

Binoche B. La raison sans l’Histoire. Paris: Presses universitaires de France, 2007.

94

Бинош Б. Новая европейская триада: Рим, Париж, Петербург // Центры и периферии европейского мироустройства. М.: РОССПЭН, 2014. С. 53.

95

Карп С. Я. Французские просветители и Россия. Исследования и новые материалы по истории русско-французских культурных связей второй половины XVIII века. М.: ИВИ РАН, 1998. С. 32–168.

96

Он же. Вопросы Дидро Екатерине II о состоянии России: некоторые уточнения // Европейское Просвещение и цивилизация России. С. 178–185.

97

Karp S. Un manuscrit de Diderot porté disparu: les «Observations sur le traité entre la Russie et le royaume de Sardaigne» // L’Édition du dernier Diderot / Textes réunis et présentés par G. Goggi et D. Kahn. Paris: Hermann, 2007. P. 51–62; Карп С. Я. Дидро, А. В. Нарышкин и цивилизация России // Vorträge des Deutschen Historischen Instituts Moskau: Vorträge zum 18. Jahrhundert Nr. 1 (2009); http://www.perspectivia.net/content/publikationen/vortraege-moskau/karp_diderot; см. также расширенную версию этой статьи: Karp S. Diderot, Narychkine et la «civilization» de la Russie // Diderot Studies. 2018. T. XXXVI (в печати).

98

Schippan M. Denis Diderot und Katharina die Große. Die Rolle der Wissenschaften und der Künste bei der «Zivilisierung» Russlands // Der Zusammenhang der Wissenschaften und Künste. Diderot und die Aufklärung / Hrsg. von Volker Müller (Schriftenreihe der Freien Akademie. Bd. 33). Berlin, 2014. S. 91–114.

99

Belissa M. La Russie mise en Lumières. Représentations et debates autour de la Russie dans la France du XVIII-e siècle. Paris: Éditions Kimé, 2010.

100

Вольтеровские чтения. Вып. 3. СПб.: Российская национальная библиотека, 2015; Дени Дидро. Энциклопедия. Просвещение. Материалы международной научной конференции к 300-летию со дня рождения Дени Дидро (Москва, 5‒6 декабря 2013 г.) / Под общей ред. А. В. Ястребцевой. СПб.: Алетейя, 2014; Яснополянский сборник: 2014: Статьи, материалы, публикации. Ч. 2. Музей-усадьба Л. Н. Толстого «Ясная Поляна», 2014.

101

Приказчикова Е. Е. Дидро и искушение русского просвещения // Известия Уральского федерального университета (УрФУ). Серия 2: Гуманитарные науки. 2013. № 2 (114). С. 189–200.

102

Изд. на фр. яз: Korolev S. V. La Bibliothèque de Diderot. Vers une reconstitusion. Ferney-Voltaire: Centre international d’etude du XVIII-e siècle, 2014; см. рец. Г. А. Космолинской: Век Просвещения. Вып. 5: География эпохи Просвещения: между воображением и реальностью. М.: Наука, 2015. С. 395–402; на рус. яз.: Королев С. В. Библиотека Дидро: опыт реконструкции. СПб.: Российская национальная библиотека, 2016.

103

Мезин С. А. Дени Дидро и возникновение концепции «цивилизации» России // Россия и мир глазами друг друга: история взаимовосприятия. Тезисы докладов всероссийской научной конференции. Москва, 25–26 ноября 2008. М., 2008. С. 48–52; Он же. Дидро и Россия // Историческое прошлое и образ истории. Материалы международной научной конференции в честь 95-летия гуманитарного образования в Саратовском государственном университете имени Н. Г. Чернышевского, Саратов, 20–21 сентября 2012 года. Саратов, 2013. С. 137–147.

104

Он же. Петр I и Россия в энциклопедии Д. Дидро // Историографический сборник. Саратов, 2007. Вып. 22. С. 28–39.

105

Он же. Дени Дидро о Петербурге и Москве // Столицы и провинция. Материалы IV Международного конгресса петровских городов. Санкт-Петербург 8–9 июня 2012 года. СПб., 2013. С. 70–78.

106

Он же. Дидро о Петре I // Вольтеровские чтения: Сб. науч. тр. Вып. 3. СПб.: Российская национальная библиотека, 2015. С. 192–213.

107

Он же. П.-Ш. Левек, Н.-Г. Леклерк, Д. Дидро и «цивилизация» России // Труды Государственного Эрмитажа. Т. XXXVII: Первый кадетский корпус во дворце Меншикова: К 275-летию основания: Материалы научной конференции. СПб., 2007. С. 106–113; Он же. Петр I, Лейбниц и Сперанский // Российская история. 2011. № 1. С. 115–120; Он же. Д. Дидро и Е. Р. Дашкова о «цивилизации» России // Из истории русской общественной мысли XVIII–XX веков: Сборник научных статей. К 70-летию профессора В. А. Китаева. Нижний Новгород, 2012. С. 65–72; Он же. Дидро, Рейналь и Радищев: Из истории филиации идей // XVIII век. Сборник 27: Пути развития русской литературы XVIII века. СПб.: Наука, 2013. С. 326–342; Он же. Дидро, Радищев и Карамзин // «История в нас, мы в истории». Материалы Всероссийской научно-практической конференции «Пугачевские чтения», посвященной 90-летию В. В. Пугачева. Саратов, 23–24 октября 2013 года. Саратов: Саратовский социально-экономический институт (филиал) ФГБОУ ВПО, «РЭУ им. Г. В. Плеханова», 2014. С. 17–21.

108

Diderot D. Fragments politiques échappés du portefeuille d’un philosophe / Textes établis et présentés par G. Goggi. Paris: Hermann, 2011. P. 164–175.

109

Дидро Д. Собрание сочинений. Т. X. С. 40–262.

110

Diderot D. Oeuvres. T. 3: Politique. Éd. L. Versini. Paris: Robert Laffont, 1995. P. 197–407.

111

См.: Karp S. Le questionnaire de Diderot adressé à Catherine II: quelques précisions // Recherches sur Diderot et sur l’Encyclopédie. 2002. № 33. P. 9–61; Karp S. Trois questionnaires de Diderot sur la Russie // Diderot studies. 2013. Vol. 33. P. 83–106.

112

Дидро Д. Собрание сочинений. Т. X. С. 409–511; Diderot D. Oeuvres. T. 1: Politique / Éd. L. Versini. P. 501–578.

113

Idem. Mélanges et morceaux divers. Contribution à l’Histoire des deux Indes. T. 2 / Éd. Gianluigi Goggi. Siena, 1977.

114

http://gallica.bnf.fr/blog/recherche/?query=105 (В 4 т.; 1780 (3-е изд.).

115

Моряков В. И. Из истории эволюции общественно-политических взглядов. С. 193–216.

116

Diderot D. Oeuvres complètes / Éd. J. Assézat et M. Tourneux. T. 17. Paris: Garnier Frères, 1876. P. 495–496.

117

Idem. La princesse d’Ashkov // Diderot D. Oeuvres complètes / Éds. H. Dieckmanm, J. Proust, J. Varloot. Paris, 1984. T. XVIII. P. 374–393.

118

Оригинал опубликован Р. П. Бартлеттом (см. примеч. 75); рус. пер. опубликован мной: К истории немецких колоний на Волге (пер. с фр. и подгот. текста С. А. Мезина) // Волга. 1997. № 5–6. С. 43–50.

119

Mémoires pour servir à l’histoire de la vie et des ouvrages de Diderot par Madame de Vandeul, sa fille // Oeuvres complètes de Diderot / Éd. d’Assézat et Tourneux. Paris: Garnier Frères, 1875. T. 1. P. XXV–LXII.

120

Naigeon J.-A. Mémoires historiques et philosophiques sur la vie et les ouvrages de D. Diderot. Paris: J. L. J. Brière, 1821.

121

Wilson A. M. Diderot. Sa vie et son oeuvre.

122

Trousson R. Diderot jour après jour. Chronologie. Paris: Champion, 2006.

123

Trousson R. Diderot. Paris: Gallimard, 2007.

124

Dictionnaire de Diderot / Sous la dir. de Roland Mortier et Raymond Trousson. Paris: Honoré Champion, 1999.

125

Mémoires pour servir à l’histoire de la vie et des ouvrages de Diderot. P. XXX.

126

Дидро Д. Собрание сочинений в десяти томах. Т. IV: Диалоги, повести, стихи. М.; Л.: Academia, 1937. С. 46.

127

Mémoires pour servir à l’histoire de la vie et des ouvrages de Diderot. P. XXXII.

128

Naigeon J.-A. Mémoires historiques. P. 9.

129

Ibid. P. 17–18.

130

Дидро Д. Монахиня. Племянник Рамо. Жак-фаталист. С. 201.

131

Mémoires pour servir à l’histoire de la vie et des ouvrages de Diderot. P. XXXII–XXXIII.

132

Дидро Д. Салоны: В 2 т. Т. 2. М.: Искусство, 1989. С. 150.

133

Mémoires pour servir à l’histoire de la vie et des ouvrages de Diderot. P. XL–XLI.

134

Naigeon J.-A. Mémoires historiques. P. 37.

135

Wilson A. M. Diderot. P. 72.

136

Дидро Д. Собрание сочинений в десяти томах. Т. I: Философия. М.; Л.: Academia, 1935. С. 252.

137

Mémoires pour servir à l’histoire de la vie et des ouvrages de Diderot. P. XLIII.

138

Цит. по: Wilson A. M. Diderot. P. 136.

139

Mémoires pour servir à l’histoire de la vie et des ouvrages de Diderot. P. XLVII.

140

Diderot D. Correspondance publiée par Georges Roth et Jean Varloot. Paris, 1953–1970. Vol. I–XVI (далее – Diderot D. Corr.). Vol. II. P. 187.

141

Mémoires pour servir à l’histoire de la vie et des ouvrages de Diderot. P. LXI.

142

Diderot D. Corr. Vol. XV. P. 191.

143

Mémoires pour servir à l’histoire de la vie et des ouvrages de Diderot. P. XLVII.

144

Wilson A. M. Diderot. P. 391; Correspondance littéraire, philosophique et critique, par Grimme, Diderot, Raynal, Meister, etc. / Éd. M. Tourneux. Paris: Garnier Frères, 1879. T. IX. P. 208.

145

Mémoires pour servir à l’histoire de la vie et des ouvrages de Diderot. P. XLV.

146

Diderot D. Corr. Vol. V. P. 119.

147

Цит. по: Wilson A. M. Diderot. P. 453–454.

148

Diderot D. La princesse d’Ashkov // Diderot D. Oeuvres complètes / Éd. par H. Dieckmanm, J. Proust, J. Varlot. Paris, 1984. T. XVIII. P. 374.

149

Diderot D. Corr. XII. P. 127.

150

Diderot D. Corr. XIII. P. 15.

151

Карп С. Я. Французские просветители и Россия. Приложение III. С. 334; см. также: Бильбасов В. А. Дидро в Петербурге. С. 171.

152

Diderot D. Corr. XIII. P. 211–212; см. также: Карп С. Я. Французские просветители и Россия. С. 161.

153

Mémoires pour servir à l’histoire de la vie et des ouvrages de Diderot. P. LIV.

154

Ibid. P. LIV.

155

Документальных доказательств членства Дидро в Стокгольмской академии не обнаружено. См.: Карп С. Я. Французские просветители и Россия. С. 125.

156

Mémoires pour servir à l’histoire de la vie et des ouvrages de Diderot. P. LXIV.

157

Подробнее см.: Мезин С. А. Взгляд из Европы: французские авторы XVIII века о Петре I. Саратов: Изд-во Саратовского ун-та, 2003.

158

См.: Коробочко А. И. «Энциклопедия» Дидро и Россия // Труды государственного Эрмитажа. Л.: Искусство, 1975. Т. XVI. С. 73–89; Desné R. La Russie dans l’Encyclopédie de Diderot // Ex orient lux. Mélanges offerts en homage au professeur Jean Blankoff. Bruxelles, 1991. Vol. 2. P. 67–80.

159

Belissa M. La Russie mise en Lumières. Représentations et debates autour de la Russie dans la France du XVIII-e siècle. Paris: Éditions Kimé, 2010. P. 23–25.

160

Desné R. La Russie dans l’Encyclopédie de Diderot. P. 69.

161

Belissa M. La Russie mise en Lumières. P. 56–57, 75–76.

162

См.: Proust J. Diderot et l’Encyclopédie. Paris: Albin Michel, 1995. P. 133, 134, 506–507, 521.

163

Morris M. F. Le chevalier de Jaucourt. Un ami de la terre (1704–1780). Genève: Slatkine, 1979. P. 52.

164

См.: Haechler J. L’Encyclopédie de Diderot et de… Jaucourt. Essai biographique sur le chevalier Louis de Jaucourt. Paris: Honoré Champion Editeur, 1995. P. 70, 72; Я. Штелин в сборнике «анекдотов» о Петре I поместил рассуждение «славного» Бургаве о причинах смерти Петра, записанное со слов его племянника, лейб-медика императрицы Елизаветы Петровны. См.: [Stählin J. von.] Originalanekdoten von Peter dem Grossen. Aus dem Munde angesehener Personen zu Moskau und Petersburg vernommen und der Vergessenheit entrissen. Leipzig, 1785. № 115.

165

Дриссен-ван хетт Реве Й. Голландские корни Кунсткамеры Петра Великого: история в письмах (1711–1752). СПб.: МАЭ РАН, 2015. С. 107–117.

166

[Nestesuranoi I.] Mémoires du regne de Pierre le Grand… La Haye, 1725–1726. T. 1–4. См.: Мезин С. А. Голландский публицист Жан Руссе де Мисси как биограф Петра I // Россия – Нидерланды. Диалог культур в европейском пространстве. Материалы V Международного петровского конгресса. Санкт-Петербург, 7–9 июня 2013 года. СПб.: Европейский Дом, 2014. С. 442–457.

167

Morris M. F. Le chevalier de Jaucourt. P. 59.

168

Belissa M. La Russie mise en Lumières. P. 76.

169

Encyclopédie, ou Dictionnaire raisonné des sciences, des arts et des métiers… T. 10. A Neufchastel, 1765. P. 751.

170

Ibid. T. 12. 1765. P. 463–464.

171

Здесь и далее перевод с французского мой. – С. М.

172

[Algarotti F.] Lettres du comte Algarotti sur la Russie… Londres et se trouve à Paris: chez Merlin, 1769. P. 70. См. также описание Петербурга: p. 68–70. Жокур использовал итальянское издание «Писем» 1760 года. Научная публикация на русском языке: Альгаротти Ф. Путешествие в Россию / Изд. подгот. И. П. Володина и А. Ю. Миролюбова. СПб.: Наука, 2014.

173

См.: Goggi G. Diderot-Raynal e Algarotti sulla Russia // Letteratura fra centro e periferia. Studi in memoria di Pasquale Alberto De Listo. Napoli; Roma: Edizioni Scientifiche Italiane, 1987. P. 543–584.

174

[Algarotti F.] Lettres du comte Algarotti. P. 49.

175

[Algarotti F.] Lettres du comte Algarotti. P. 50; в современном переводе фраза звучит следующим образом: «Однако же русские, насколько могут, эти препятствия преодолевают, почти превозмогая естество» (Альгаротти Ф. Путешествие в Россию. С. 40).

176

Voltaire. Histoire de l’empire de Russie sous Pierre le Grand // Les oeuvres completes de Voltaire. T. 47. Oxford: The Voltaire Foundation, 1999. P. 940; Idem. Histoire de Charles XII // Les oeuvres completes de Voltaire. T. 4. Oxford: The Voltaire Foundation, 1996. P. 283.

177

Encyclopédie, ou Dictionnaire raisonné des sciences, des arts et des métiers… T. 12. P. 464.

178

Encyclopédie, ou Dictionnaire raisonné des sciences, des arts et des métiers… T. 14. 1765. P. 442–445; само название статьи содержало элемент новизны, ибо в первых томах «Энциклопедии» авторы часто называли страну Московией.

179

В 1719 году население России составляло 15,6 млн, из них 2 млн проживало на вновь завоеванных территориях; в 1744 году численность населения достигла 18,2 млн, а в 1762 – 23,2 млн. См.: Миронов Б. Н. Социальная история России периода империи (XVIII – начало XX в.): В 2 т. СПб.: Дмитрий Буланин, 2000. Т. 1. С. 20; Водарский Я. Е. Население России за 400 лет. М.: Просвещение, 1973. С. 54.

180

Ср.: [Algarotti F.] Lettres du comte Algarotti. P. 122–123.

181

Эти сведения Жокур почерпнул из «Истории Российской империи» Вольтера. См.: Les oeuvres completes de Voltaire. T. 46. Oxford: The Voltaire Foundation, 1999. P. 487. В действительности в начале 60-х годов XVIII века церковь была владельцем более миллиона крестьян. См.: Мадарьяга И. де. Россия в эпоху Екатерины Великой. М.: Новое литературное обозрение, 2002. С. 161.

182

Впервые мысль об этом прозвучала в анонимном «Письме… о современном состоянии Московии», помещенном в издании, опубликованном на французском языке: [Brand A.] Relation du voyage de Mr Evert Isbrand envoyé de Sa Majesté Czarienne à l’empereur de la Chine, en 1692, 93 & 94. Amsterdam: Jean-Louis de Lorme, 1699. P. 194–196.

183

См.: Осмнадцатый век: Исторический сборник, издаваемый П. Бартеневым. М., 1869. Кн. 4. С. 383, 424.

184

Dulac G. Notes sur l’article RUSSIE, (Géog. mod.) (Encyclopédie, t. XIV, p. 442a–445b) // Édition numérique collaborative et critique de l’Encyclopédie, mise en ligne, le 13 oct. 2017 – http://enccre.academie-sciences.fr/encyclopedie/article/v14-1564-0/ (последнее обращение – 17.02.18).

185

Mervaud M. Le knout et l’honeur des Russes (à propos de deux articles de l’Encyclopédie) // Recherches sur Diderot et sur l’Encyclopédie. 1993. № 14. P. 120.

186

Belissa M. La Russie mise en Lumières. P. 28.

187

Lang D. M. L’Encyclopédie en Russie et au Caucase // Cahiers de l’Assotiation internationale des études françaises. 1951–1952. № 1–2. P. 62.

188

Diderot D. Corr. Vol. XIV. P. 83–84.

189

Ошибка Ланга была повторена в работе: Коробочко А. И. «Энциклопедия» Дидро и Россия. С. 76, 80.

190

См.: Элькина И. М. Французские просветители и книга Шаппа д’Отроша о России // Вестник МГУ. Сер. IX. История. 1973. Вып. 6. С. 74.

191

Diderot D. Corr. Vol. III. P. 152–153. Ф. М. Гримм послал Дидро «Историю» Вольтера. Передавший книгу Э. Н. Дамилавиль сопроводил ее похвалой, которую Дидро счел неуместной: «Дамилавиль нашел ее прекрасной. Я ему за это устроил головомойку (Je lui ai lave la tête)». См.: Ibid. P. 160, 180.

192

Ibid. P. 177–180.

193

Ibid. P. 178–179.

194

Diderot D. Corr. Vol. III. P. 161.

195

Les oeuvres completes de Voltaire. T. 46. P. 386.

196

Correspondance littéraire, philosophique et critique, par Grimm, Diderot, Raynal, Meister, etc. / Éd. M. Tourneux. Paris: Garnier, 1878. T. IV. P. 308–313 (далее – Corr. litt.).

197

Les oeuvres completes de Voltaire. T. 46. P. 314, 322–324. Автор комментариев современного издания «Литературной корреспонденции» Сигун Дафгорд Норен считает, что рецензия написана Гриммом. См.: Grimm F. M. Correspondance littéraire. T. VII (1760) / Éd. critique par Sigun Dafgård Norén. Ferney-Voltaire, 2012. P. 309–312.

198

См.: Diderot D. Corr. Vol. III. P. 202; Dulac G. Ribeiro Sanches et le développement de la Russie. P. 400.

199

Corr. litt. Paris, 1878. T. V. P. 288–289; см.: Les oeuvres completes de Voltaire. T. 46. P. 324; Grimm F. M. Correspondance littéraire. T. X (1763) / Éd. critique par Ulla Kölving & Françoise Tilkin. Ferney-Voltaire, 2016. P. 170–172.

200

Diderot D. Corr. Vol. III. P. 133.

201

Ibid. Vol. IV. P. 175–176.

202

Wilson A. M. Diderot. Sa vie et son oeuvre. Paris, 1985. P. 378–379.

203

Diderot D. Corr. Vol. VII. P. 15.

204

Королев С. В. Библиотека Дидро: опыт реконструкции. СПб., 2016. С. 10.

205

См.: Desné R. Quand Catherine II achetait la bibliothèque de Diderot // Thèmes et Figures du Siècle des Lumières. Mélanges offerts à Roland Mortier / Éd. par R. Trousson. Genève: «Droz», 1980. P. 73–94.

206

Voltaire. Correspondance. Best. D 12568 (далее – Best. D).

207

Diderot D. Corr. Vol. IX. P. 11.

208

Mémoires pour server à l’histoire de la vie et des ouvrages de Diderot par Madame de Vandeul, sa fille // Oeuvres completes de Diderot. Paris, 1875. T. 1. P. XLVII.

209

Lortholary A. Les «Philosophes» du XVIII siècle et la Russie. P. 97; подробнее см.: Dulac G. Diderot et le «mirage russe». P. 149–152.

210

Сборник Императорского Русского исторического общества (далее – СИРИО). СПб., 1876. Т. 17. С. XV.

211

Dulac G. Diderot contre Rulhière // Dix-huitième siècle. 1991. № 23. P. 213–222.

212

См.: Левинсон-Лессинг В. Ф. История картинной галереи Эрмитажа. Л.: Искусство, 1986. С. 57–84; Карп С. Я. Князь Д. А. Голицын и первый каталог живописи Эрмитажа // Труды Государственного Эрмитажа. Вып. LVI: Эрмитажные чтения памяти В. Ф. Левинсона-Лессинга. СПб.: Государственный Эрмитаж, 2011. С. 60–66.

213

Шенкер А. Медный всадник. Памятник и его творцы. СПб.: Дмитрий Буланин, 2010. С. 119.

214

Diderot D. Corr. Vol. Х. P. 250.

215

Цит. по: Марисина И. М. Россия – Франция. Век восемнадцатый. М., 1995. С. 26.

216

Diderot D. Corr. Vol. VI. P. 358, 374; Vol. VII. P. 41, 54, 89–92.

217

Diderot D. Corr. Vol. VII. P. 88–93.

218

Цит. по: Шенкер А. Медный всадник. С. 231.

219

СИРИО. Т. 17. С. 3.

220

Diderot D. Corr. Vol. VII. P. 60–69.

221

См.: Wilson A. M. Diderot. Sa vie et son oeuvre. P. 433–434.

222

Бильбасов В. А. Дидро в Петербурге. СПб., 1884. Приложение I. С. 151.

223

См.: Сомов В. А. П.-Ш. Левек – протеже Дидро и историк России // Отношения между Россией и Францией в европейском контексте (в XVIII–XX вв.) История науки и международные связи. М.: ИНИОН РАН, 2002. С. 71–81; Ильиченко Э. В. Русско-французские культурные и научные связи второй половины XVIII века: Пьер-Шарль Левек. Автореф. … канд. ист. наук. Саратов, 2011.

224

См.: Diderot D. Corr. Vol. VII. P. 32–35.

225

Ibid. Vol. VIII. P. 109.

226

Ibid. Vol. VII. P. 53; Vol. VIII. P. 45–46.

227

История скульптора Б. Симона была воссоздана по архивным документам В. В. Антоновым. См.: Антонов В. В. Б. Симон – помощник Пино // От Средневековья к Новому времени. Материалы и исследования по русскому искусству XVIII – первой половины XIX века. М., 1984. С. 124–130.

228

«Et si je me laissais entrainer sous le pôle», – писал он Ф. Гено де Монбейяру 5 февраля 1767 г. (Diderot D. Corr. Vol. VII. P. 29).

229

Diderot D. Corr. Vol. VIII. P. 35–36. Он также высоко оценивал политические качества де ла Ривьера: «большой политик, большой логик, человек опытный, прозорливый в своих трудах и предприятиях». См. также: Ibid. Vol. VII. P. 199, 215, 219, 222, 224.

230

Diderot D. Corr. Vol. VIII. P. 38.

231

Ibid. Vol. V. P. 168.

232

Ibid. Vol. IX. P. 215.

233

Histoire de la Russie depuis l’origine de la nation russe jusqu’à la mort du grand-duc Jaroslaw premier par Michel Lomonossow, traduite de l’allemand par M. E. (Eidous). Paris: Guillyn, 1769.

234

Diderot D. Oeuvres complètes / Ed. J. Assézat et M. Tourneux. T. 17. Paris: Garnier Frères, 1876. P. 495–496.

235

Salon de 1765 // Diderot. Oeuvres complètes. T. XIV. Paris, 1984. P. 278.

236

Salon de 1767 // Diderot. Oeuvres complètes. T. XVI. Paris, 1990. P. 308.

237

См.: Jean-Baptist Le Prince (Metz, 1734 – Saint-Denis du Port, 1781) Le Voyage en Russie. Rouen: Musée des Beaux-Arts, 2004; Madleine Pinault Sørensen. Le Prince et les dessinateurs et graveurs du «Voyage en Sibérie» // SVEC. 2004. № 3. T. 1. P. 125–160.

238

Dulac G. La question des beaux-arts dans les relations de Diderot avec la Russie. С. 20.

239

См.: Mervaud M. Introduction // Chappe d’Auteroche J. Voyage en Sibérie. (SVEC. 2004. № 3. T. 1.). P. 85.

240

Diderot D. Corr. Vol. III. P. 242.

241

Ibid. Vol. X. P. 237.

242

Ibid. Vol. XIV. P. 71.

243

Ibid. Vol. X. P. 237.

244

См.: Mervaud M. Introduction. P. 96–97; Goggi G. Alexandre Deleyre et le Voyage en Sibérie de Chappe d’Auteroche: la Russie, les pays du Nord et la question de la civilisation // Le Mirage russe au XVIII-e siècle. P. 77–83; примечательное созвучие идеям Дидро можно обнаружить в положительной рецензии на «Путешествие в Сибирь», опубликованной в Journal Encyclopédique. В связи с сочинением Шаппа рецензент ставил проблему перехода от варварства к цивилизации, проблему народов «недавно цивилизованных». Применительно к России он заявляет: «…физически и морально невозможно, чтобы подвластный деспотизму народ смог бы просветиться и проникнуться любовью к наукам и искусствам». Автор считал Шаппа хорошим наблюдателем, соглашаясь с ним: «нам ничего не остается, как засвидетельствовать согласно нескольким наблюдениям аббата Шаппа, сделанным случайно, без предварительного выбора, что русские являются рабами, прикованными деспотизмом к трону их хозяев…» См.: Journal Encyclopédique. 1770. T. V. P. 331–334; T. VI. P. 41–54.

245

Diderot D. Mélanges et morceaux divers; Diderot D. Fragments politiques.

246

См.: Мезин С. А. Стереотипы России в европейской общественной мысли XVIII века // Вопросы истории. 2002. № 10. С. 151–154.

247

См.: Goggi G. Diderot et la Russie: quelques remarques sur une page de la première édition de l’ «Histoire des deux Indes» // L’Encyclopédie, Diderot, l’estétique. Mélanges en hommage a Jacques Chouillet 1915–1990. Paris: Presses Universitaires de France («Puf»), 1991. P. 99–112.

248

[Raynal G. T.] Histoire philosophique et politique des établissements et du commerce des Européens dans les deux Indes. T. 2. Amsterdam, 1770. P. 204–205.

249

Les oeuvres completes de Voltaire. № 46. P. 480; см. также посвящение И. И. Шувалову трагедии «Олимпия»: Voltaire. Oeuvres historiques / Éd. R. Pomeau. Paris: Gallimard, 1957. P. 9.

250

Wilberger C. H. Voltaire’s Russia: window on the East // SVEC. 1976. Vol. 164. P. 197.

251

Руссо Ж.-Ж. Трактаты. М.: Наука, 1969. С. 183.

252

Best. D 17942.

253

Best. D 17983.

254

[Locatelli F.] Lettres Moscovites. Paris, 1736. P. 4–5, 12, 50–51, 113–114, 141–142, 157, 218, 230–231.

255

Рюльер К. К. История и анекдоты революции в России в 1762 г. // Россия XVIII в. глазами иностранцев / Подгот. текстов, вступ. ст. и коммент. Ю. А. Лимонова. Л.: Лениздат, 1989. С. 261–313.

256

Бильбасов В. А. Дидро в Петербурге. СПб., 1884. Приложение I. С. 151.

257

Fontenelle. Oeuvres completes. T. 1. Genêve: Slatkine, 1968. P. 343.

258

Шапп д’Отерош Ж. Путешествие в Сибирь по приказу короля в 1761 году // Каррер д’Анкосс Э. Императрица и аббат. Неизданная литературная дуэль Екатерины II и аббата Шаппа д’Отероша / Пер. с фр. О. Поплавской. М.: ОЛМАПРЕСС, 2005. С. 120, 167–168.

259

Diderot D. Corr. Vol. XI. P. 21.

260

См.: Dulac G. Ribeiro Sanches et le développement de la Russie. P. 393–421; Idem. Science et politique: Les réseaux du Dr Antonio Ribeiro Sanches (1699–1783) // Cahiers du monde russe. 2002. Vol. 43. № 2–3. P. 251–274.

261

Dulac G. Science et politique. P. 259, 262; cм.: Мезин С. А. Освещение деятельности Петра I с позиций консервативного дворянства (М. М. Щербатов) // Историографический сборник. Саратов: Изд-во Саратовского ун-та, 1987. Вып. 13. С. 40–60.

262

Willemse D. António Nunes Ribeiro Sanches – élève de Boerhaave et son importance pour la Russie. Leiden: Brill, 1966. P. 111–112.

263

Опубликовано: Willemse D. António Nunes Ribeiro Sanches… P. 126–167.

264

Ibid. P. 132.

265

Ibid. P. 140.

266

См.: Дюлак Ж. Рибейро Санчес о политике колонизации и колониях в России (1765–1766) // Европейское Просвещение и цивилизация России. С. 264–280.

267

Willemse D. António Nunes Ribeiro Sanches. P. 86.

268

См.: Анисимов Е. В. Податная реформа Петра I. Введение подушной подати в России 1718–1728 гг. Л.: Наука, 1982.

269

См. царские указы о «бережении» крестьян: Полное собрание законов Российской империи. Собрание 1-е. СПб., 1830 (далее – ПСЗ). Т. 5. № 2707, 3294, 3770.

270

Dulac G. Politique de civilization et colonies en Russie d’apres le dr. Ribeiro Sanches. P. 89.

271

О нем см.: Цверава Г. К. Дмитрий Алексеевич Голицын. Л.: Наука, 1985; Кучеренко Г. С. Д. Дидро и Д. А. Голицын // Французский ежегодник. 1984. М.: Наука, 1986; Dulac G., Evdokimova L. La correspondance de Dmitri A. Golitsyn (1760–1784) // Dix-huitième siècle. 1990. № 22. Р. 367–400.

272

Golitisyn D. A. Lettres sur le servage et le développement de la Russie (1765–1771), éd. G. Dulac // Politique et économie au temps des Lumières / Texes réunis par Gérard Klotz. Publications de l’Université de Saint-Etienne, 1995. P. 119.

273

Ibid. P. 118–119.

274

Ibid. P. 138.

275

Dulac G., Evdokimova L. La correspondance de Dmitri A. Golitsyn (1760–1784). P. 385.

276

Golitisyn D. A. Lettres sur le servage et le développement de la Russie. P. 133.

277

Ibid. P. 149.

278

Ibid. P. 152.

279

Dulac G. Le discours politique de Petersbourg // Recherches sur Diderot et sur l’Encyclopédie. 1986. Octobre. № 1. P. 51.

280

См.: Минути Р. Образ России в творчестве Монтескье // Европейское Просвещение и цивилизация России. С. 31–41.

281

Hume D. Essais politiques. Paris: Vrin, 1972. P. 233.

282

[Raynal G.-T.] Histoire philosophique et politique des établissements dans les deux Indes. T. 2. La Haye, Chez Goss, 1774. P. 302–305; Diderot D. Mélanges et morceaux divers. P. 350–359; Diderot D. Fragments politiques échappés. P. 164–175; См.: Goggi G. Les Fragments politiques de 1772 // SVEC. 1988. Vol. 254. P. 427–462. Текст воспроизведен также: Diderot D. Oeuvres. T. III. Politique / Éd. L. Versini. Paris: Robert Laffont, 1995. P. 608–611.

283

Diderot D. Fragments politiques. P. 6.

284

Ibid. P. 172.

285

Ibid. P. 164.

286

Ibid. P. 173.

287

См.: Люзебринк Х.-Ю. Цивилизация. С. 173–181.

288

Отец знаменитого революционного оратора Оноре Габриеля Мирабо.

289

См.: Старобинский Ж. Слово «цивилизация» // Старобинский Ж. Поэзия и знание: История литературы и культуры / Пер. с фр. С. Зенкина. М.: Языки славянской культуры, 2002. Т. 1. С. 112–113.

290

См.: Goggi G. Civilisation et expériences de référence: àpropos de la genèse du fragment politique Sur la Russie // Studi settecentesсhi. 1994. № 14. P. 329–398; Idem. Diderot et concept de civilization // Dix-huitième siècle. 1997. № 29. P. 353–373; Годжи Дж. Колонизация и цивилизация: русская модель глазами Дидро. C. 212–237; Goggi G. Diderot, la Russie et l’idée de civilisation // Вольтеровские чтения. Сб. науч. тр. Вып. 3. СПб.: Российская национальная библиотека, 2015. С. 121–162.

291

Годжи Дж. Колонизация и цивилизация: русская модель глазами Дидро. С. 225.

292

Бильбасов В. А. Дидро в Петербурге. СПб., 1884. С. 99.

293

Среди недавних обращений к теме можно отметить следующие: Сафонов М. М. Глаз философа и глаз суверена // Родина. 2003. № 8. С. 37–38; Gorbatov I. Le voyage de Diderot en Russie // Études littéraires. 2007. Vol. 38. № 2–3. P. 215–229 (http://id.erudit.org/iderudit/016355ar).

294

Здесь и далее даты приведены по новому стилю.

295

Когда в 1767 году начинались переговоры о возможном приезде Дидро в Петербург, императрица изъявляла желание принять его надолго с предоставлением «должности»; сразу по приезде в Петербург Дидро писал, что он надеется покинуть его через месяц, потом сообщал о возможном отъезде в феврале, но пробыл здесь пять месяцев.

296

Diderot D. Corr. Vol. XIII. P. 63–69; см. также: Mémoires pour server à l’histoire de la vie et des ouvrages de Diderot. P. LII–LIII.

297

Квартира и мастерская Фальконе находились в помещениях, оставшихся от бывшего временного Зимнего дворца Елизаветы Петровны, на Невском проспекте между современной Малой Морской улицей и набережной Мойки. См.: Шенкер А. Медный всадник. С. 125.

298

Mémoires pour server à l’histoire de la vie et des ouvrages de Diderot par Madame de Vandeul, sa fille // Oeuvres completes de Diderot / Éd. d’Assézat et Tourneux. Paris: Garnier Frères, 1875. T. 1. P. LIII.

299

См.: Краснова Е. И. Дидро в Петербурге. История одного поиска // История Петербурга. 2005. № 3 (25). С. 68–71; Она же. Где жил Дидро в Петербурге? // Вольтеровские чтения: Сб. науч. тр. Вып. 3. СПб.: Российская национальная библиотека, 2015. С. 181–191.

300

См.: Райский Б. Г. Дидро и братья Нарышкины. Страницы из истории французско-русских культурных связей // Французский ежегодник. 1982. М.: Наука, 1984. С. 240–251; Карп С. Я. Дидро, А. В. Нарышкин и цивилизация России // http://www.perspectivia.net/content/publikationen/vortraege-moskau/karp_diderot (последнее обращение – 15.04.2018).

301

См.: Порше Ж. Русские книги Дидерота в Париже // Временник Общества друзей русской книги в Париже. Париж, 1932. Вып. 3. С. 123–138; Basanoff A. La Bibliothèque russe de Diderot // Bulletin d’informations de l’Association des Bibliothécaires Français. 1959. № 29. P. 71–75.

302

Подробнее см.: Мезин С. А. Культура и «цивилизация» России XVIII века глазами Дени Дидро // «Люблю тебя, Петра творенье». Фестшрифт в честь Эммануэля Вагеманса. «Ik hou van jou, Peters creatie». Festschrift voor Emmanuel Waegemans. Amsterdam: Pegasus, 2016. S. 321–336 (Pegasus Oost-Europese Studies, 28).

303

См.: Морохин А. В. Великая княгиня Наталья Алексеевна (1755–1776). СПб.: Алетейя, 2013. С. 11, 86–87, 93–96.

304

Diderot D. Corr. Vol. XIII. P. 64.

305

Trousson R. Diderot jour après jour. Chronologie. Paris: Champion, 2006. P. 157.

306

Ср.: Кузьмин С. Забытая рукопись Дидро (Беседы Дидро с Екатериной II) // Литературное наследство. Т. 58. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1952. С. 932.

307

Diderot D. Corr. Vol. XIII. P. 76.

308

Ibid. P. 77.

309

Ibid. P. 79.

310

Тургенев А. И. Российский двор в XVIII веке / Пер. с фр. Д. В. Соловьева. СПб.: Искусство – СПб, 2005. С. 281.

311

Diderot D. Corr. Vol. XIII. P. 114.

312

Сама Екатерина II в шуточной эпитафии для собственного надгробья характеризовала себя так: «Милостивая, обходительная, от природы веселого нрава, с душою республиканскою и с добрым сердцем, она имела друзей». См.: Русский архив. 1878. Кн. 3. С. 41.

313

Diderot D. Corr. Vol. XIII. P. 136.

314

Ibid. P. 144.

315

Бильбасов В. А. Дидро в Петербурге. С. 85; современные исследователи считают это письмо апокрифом (Wilson A. M. Diderot. Sa vie et son oeuvre. Paris, 1985. P. 525).

316

Заботы были серьезные, в том числе восстание Е. Пугачева и война с Турцией.

317

Шенкер А. Медный всадник. С. 235; подобное мнение высказывает и И. Горбатов: «Кажется, Екатерина очень серьезно воспринимала их беседы». См.: Gorbatov I. Le voyage de Diderot en Russie. P. 218.

318

Naigéon J.-A. Mémoires historiques et philosophiques sur la vie et les ouvrages de D. Diderot. Paris: J. L. J. Brière, 1821. P. 347.

319

СИРИО. Т. 13. СПб., 1874. С. 377; после отъезда Дидро Екатерина писала Вольтеру 15 (26) марта 1774 года: «Наши беседы были очень частыми, его визит доставил мне очень большое удовольствие. Это выдающаяся голова, какую не часто встретишь». См.: Voltaire. Catherine II. Correspondance 1763–1778 / Texte présenté et annoté par Alexandre Stroev. Paris: Non Lieu, 2006. P. 295.

320

Diderot D. Corr. Vol. XIII. P. 145; Mémoires pour server à l’histoire de la vie et des ouvrages de Diderot par Madame de Vandeul, sa fille. P. LII–LIII.

321

Diderot D. Corr. Vol. XIII. P. 118.

322

Русинова О. Е. «Похвальное письмо» Дидро на монумент Петру Великому работы Фальконе // Вольтеровские чтения. Вып. 3. СПб.: Российская национальная библиотека, 2015. С. 214–222.

323

Diderot D. Corr. Vol. XV. P. 308–309.

324

Крутикова М. В., Черников А. М. Дидро в Академии наук (Страница из истории Академии наук) // Вестник Академии наук СССР. 1947. № 6. С. 70.

325

Dulac G. Un nouveau La Mettrie à Pétersbourg: Diderot vu de l’Académie impériale des siences // Recherches sur Diderot et sur l’Encyclopédie. 1994. № 16 (avril). P. 32.

326

Ibid. P. 34.

327

Dulac G. Un nouveau La Mettrie à Pétersbourg. P. 35.

328

Ibid. P. 40.

329

Цит. по: Dulac G. Diderot et deux academiciens de Pétersbourg // Europe. 1984. № 661 (mai). P. 90.

330

С 1763 года Г. Г. Орлов имел титул светлейшего князя Священной Римской империи.

331

Вяземский П. А. Фонвизин // Вяземский П. А. Полное собрание сочинений. Т. 5: 1848 г. СПб., 1889. С. 90.

332

Diderot D. Corr. Vol. XIII. P. 138.

333

Крутикова М. В., Черников А. М. Дидро в Академии наук. C. 72.

334

Karp S. Trois questionnaires de Diderot sur la Russie // Diderot studies. 2013. Vol. 33. P. 93–97.

335

Idem. Le questionnaire de Diderot adressé à Catherine II: quelques precisions // Recherches sur Diderot et sur l’Encyclopédie. 2002. № 33. P. 9–61, доступно: http://journals.openedition.org/rde/76 (последнее обращение – 08.11.2016); Карп С. Я. Вопросы Дидро Екатерине II о состоянии России: некоторые уточнения // Европейское Просвещение и цивилизация России. М., 2004. С. 178–185.

336

Diderot D. Corr. Vol. XIII. P. 161–162; Дидро Д. Собрание сочинений. Т. X. С. 406–408.

337

Diderot D. Oeuvres. T. III. P. 364.

338

Proust J. Diderot, l’Académie de Pétersbourg et le projet d’une Encyclopédie russe // Diderot studies XII. Genève: Droz, 1969. P. 103–131.

339

Dulac G. Diderot et le «mirage russe»: quelques preliminaries à l’étude de son travail politique de Pétersbourg // Le Mirage russe au XVIII-e siècle. Ferney-Voltaire, 2001. P. 189.

340

Diderot D. Corr. Vol. XIII. P. 73.

341

Mémoires pour server à l’histoire de la vie et des ouvrages de Diderot par Madame de Vandeul, sa fille // Oeuvres completes de Diderot / Éd. d’Assézat et Tourneux. Paris: Garnier Frères, 1875. T. 1. P. LIII.

342

Diderot D. Corr. Vol. XIII. P. 140.

343

Ibid. P. 82.

344

Binoche B. Diderot et Catherine II ou les deux histoire // Sens du devenir et pensée de l’histoire au temps des lumières / Sous la direction de B. Binoche et F. Tinland. Seyssel: Champ Vallon, 2000. P. 144.

345

Dulac G. Les «Mélanges philosophiques» pour Catherine II: un essai de rehabilitation // Diderot studies. 2013. Vol. 33. P. 26.

346

Цит. по: Ibid. P. 25.

347

Diderot D. Oeuvres. T. III. P. 245.

348

Binoche B. Diderot et Catherine II. P. 156.

349

Diderot D. Oeuvres. T. III. P. 208–209.

350

Каменский А. Б. От Петра I до Павла I: реформы в России XVIII века (опыт целостного анализа). М., 2001. С. 413.

351

Diderot D. Oeuvres. T. III. P. 241, 252–255; Дидро Д. Собрание сочинений. Т. X. С. 100–101, 116.

352

Diderot D. Oeuvres. T. III. P. 275; Дидро Д. Собрание сочинений. Т. X. С. 145, 146.

353

Diderot D. Oeuvres. T. III. P. 352; Дидро Д. Собрание сочинений. Т. X. С. 240.

354

Diderot D. Oeuvres. T. III. P. 243; Дидро Д. Собрание сочинений. Т. X. С. 103.

355

Diderot D. Oeuvres. T. III. P. 236; Дидро Д. Собрание сочинений. Т. X. С. 94.

356

Diderot D. Oeuvres. T. III. P. 317–318; Дидро Д. Собрание сочинений. Т. X. С. 195–196.

357

Diderot D. Oeuvres. T. III. P. 248; Дидро Д. Собрание сочинений. Т. X. С. 110.

358

Karp S. Le questionnaire de Diderot adressé à Catherine II. P. 29.

359

См.: Мезин С. А. Взгляд из Европы: французские авторы XVIII века о Петре I. Саратов, 2003. С. 107.

360

См.: Моряков В. И. Русское просветительство второй половины XVIII века: (Из истории общественно-политической мысли России). М., 1994. С. 128–160.

361

Karp S. Le questionnaire de Diderot adressé à Catherine II. P. 30.

362

Karp S. Le questionnaire de Diderot adressé à Catherine II. P. 26.

363

Diderot D. Oeuvres. T. III. P. 239, 326–327; Дидро Д. Собрание сочинений. Т. X. С. 98, 206–207.

364

Diderot D. Oeuvres. T. III. P. 243; Дидро Д. Собрание сочинений. Т. X. С. 103.

365

Diderot D. Oeuvres. T. III. P. 273–274; Дидро Д. Собрание сочинений. Т. Х. С. 143–144.

366

Diderot D. Oeuvres. T. III. P. 269; Дидро Д. Собрание сочинений. Т. X. С. 138.

367

Diderot D. Oeuvres. T. III. P. 320; Дидро Д. Собрание сочинений. Т. X. С. 199.

368

Дидро Д. Собрание сочинений. Т. X. С. 408.

369

Diderot D. Oeuvres. T. III. P. 258–259; Дидро Д. Собрание сочинений. Т. X. С. 246–248.

370

Diderot D. Oeuvres. T. III. P. 357–358; Дидро Д. Собрание сочинений. Т. Х. С. 245–246.

371

Diderot D. Oeuvres. T. III. P. 246; Дидро Д. Собрание сочинений. Т. X. С. 106.

372

Diderot D. Oeuvres. T. III. P. 243; Дидро Д. Собрание сочинений. Т. X. С. 103.

373

Diderot D. Corr. Vol. XIII. P. 94; Diderot D. Oeuvres. T. III. P. 314; Дидро Д. Собрание сочинений. Т. X. С. 192.

374

Diderot D. Oeuvres. T. III. P. 325; Дидро Д. Собрание сочинений. Т. X. С. 205.

375

Diderot D. Corr. Vol. XIV. P. 72.

376

Дидро Д. Собрание сочинений. Т. X. С. 241.

377

Dulac G. Diderot, éditeur des Plans et statuts des établissements de Catherine II // Dix-huitième siècle. 1984. № 16. P. 326–328.

378

Diderot D. Oeuvres. T. III: Politique. P. 257; Дидро Д. Собрание сочинений. Т. X. С. 119.

379

Бильбасов В. А. Дидро в Петербурге. С. 137.

380

Diderot D. Oeuvres. T. III. P. 332–342; Дидро Д. Собрание сочинений. Т. X. С. 213–227.

381

Архив князя Воронцова. Кн. 9. М., 1876. С. 146.

382

Ключевский В. О. Курс русской истории. Ч. 5. М.: Гос. соц. – эконом. изд-во, 1937. С. 176–177.

383

См.: Dulac G. La question des beaux-arts dans les relations de Diderot avec la Russie: les réflexions d’un philosophe (1765–1780) // Век Просвещения. М.: Наука, 2006. Вып. 1. С. 7–29.

384

Друзья Дидро Д. А. Голицын и Э. Фальконе принимали деятельное участие в судьбе этого талантливого художника, умершего в возрасте 36 лет во время пребывания Дидро в Петербурге. См.: Каганович А. Л. Антон Лосенко и русское искусство середины XVIII столетия. М.: Изд-во Академии художеств СССР, 1963. С. 237–240.

385

Dulac G. La question des beaux-arts dans les relations de Diderot avec la Russie. P. 27.

386

Diderot D. Oeuvres. T. III. P. 331–332; Дидро Д. Собрание сочинений. Т. X. С. 212.

387

Diderot D. Oeuvres. T. III. P. 281; Дидро Д. Собрание сочинений. Т. X. С. 153.

388

См.: Dulac G. Dans quelle mesure Catherine II a-t-elle dialogué avec Diderot? // Catherine II et l’Europe. Paris, 1997. P. 149–161; едва ли прав Лоран Версини, когда пишет, что «Дидро ничего не увидел в России, а Екатерина ничего не восприняла из бесед, исполненных обоюдным энтузиазмом». См.: Versini L. Diderot et la Russie // L’enfluence française en Russie au XVIII-e siècle. Paris: Institut d’études Slaves, 2004. P. 223.

389

Dulac G. Les «Mélanges philosophiques» pour Catherine II: un essai de rehabilitation // Diderot studies. 2013. Vol. 33. P. 61–62.

390

Catherine II de Russie. Friedrich Melchior Grimm. Une correspondance privée, artistique et politique au siècle des Lumières. T. I. 1764–1778 / Édition critique par Sergueï Karp. Ferney-Voltaire: Centre international d’étude du XVIII-e siècle; М.: Памятники исторической мысли, 2016. P. 78.

391

См.: Дидро Д. Собрание сочинений. Т. X. С. 515, 519, 520, 524, 530, 532.

392

См.: Rasmussen K. M. Catherine II and the Image of Peter I // Slavic Review. Vol. 37. № 1. P. 51–69; Мезин С. А. Екатерина II о Петре I // «PETRO primo CATHARINA secunda»: Два монарха, две эпохи – преемственность, развитие, реформы. Материалы VIII Международного петровского конгресса. Санкт-Петербург, 10–11 июня 2016 года. СПб.: Европейский Дом, 2017. С. 81–92.

393

Бумаги императрицы Екатерины II, хранящиеся в государственном архиве Министерства иностранных дел // СИРИО. СПб., 1880. Т. 27. С. 217.

394

[Бецкой И. И.] Учреждения и уставы касающиеся до воспитания и обучения в России юношества обоего пола, во удовольствие общества собраны и новым тиснением изданы. СПб., 1774. Т. 1. С. 2 (2-я паг.).

395

Betskii I. Les Plans et les statuts des différents établissements ordonnés par ‹…› Catherine II. Amsterdam: Marc-Michel Rey, 1775. T. II. P. 4–7; ср.: Diderot D. Mélanges et morceaux divers. P. 352–354; Dulac G. Diderot, éditeur des Plans et statuts des établissements de Catherine II. P. 332–333.

396

Diderot D. Oeuvres. T. III. P. 415; Дидро Д. Собрание сочинений. Т. X. С. 271.

397

Diderot D. Oeuvres. T. III. P. 243; Дидро Д. Собрание сочинений. Т. X. С. 103.

398

Betskii I. Les Plans et les statuts. T. II. P. 367.

399

Segur L.-Ph. Mémoires ou souvenirs et anecdotes par M. le comte de Segur. Paris: Eymery, 1826. T. 3. P. 41–43.

400

Dulac G. Les «Observations sur Nakaz»: de nouveaux choix éditoriaux // Diderot studies. 2013. Vol. 33. P. 128.

401

См.: Diderot D. Corr. Vol. XIII. P. 205, 208–209.

402

Wilson A. M. Diderot. Sa vie et son oeuvre / Traduit de l’anglais par G. Chahine, A. Lorenceau, A. Villelaur. Paris: Laffont/Ramsay, 1985. P. 536.

403

Diderot D. Corr. Vol. XIII. P. 210.

404

Ibid. P. 196–197, 199–201.

405

Betskii I. Les Plans et les statuts des différents établissements ordonnés par… Catherine II. Amsterdam, 1775.

406

Diderot D. Corr. Vol. XIII. P. 207–211.

407

Ibid. Vol. XIV. P. 70–77.

408

Цит. по: Кучеренко Г. С. Дени Дидро и Д. А. Голицын. С. 216.

409

См.: Dulac G. L’édition des texts politiques de Diderot // Studi settecenteschi. 1994. № 14. P. 303–327; Idem. Les «Observations sur Nakaz»: de nouveaux choix éditoriaux // Diderot studies. 2013. Vol. 33. P. 109–121.

410

См.: Арон Р. Этапы развития социологической мысли. М., 1993. С. 33–85.

411

Diderot D. Oeuvres. T. III. P. 508; Дидро Д. Собрание сочинений. Т. X. С. 419.

412

Diderot D. Oeuvres. T. III. P. 514; Дидро Д. Собрание сочинений. Т. X. С. 426.

413

Diderot D. Oeuvres. T. III. P. 511; Дидро Д. Собрание сочинений. Т. X. С. 423.

414

Diderot D. Oeuvres. T. III. P. 511; Дидро Д. Собрание сочинений. Т. X. С. 424.

415

Diderot D. Oeuvres. T. III. P. 511–512; Дидро Д. Собрание сочинений. Т. X. С. 424–545.

416

Diderot D. Oeuvres. T. III. P. 546; Дидро Д. Собрание сочинений. Т. X. С. 467.

417

Diderot D. Oeuvres. T. III. P. 557–558; Дидро Д. Собрание сочинений. Т. X. С. 477.

418

Diderot D. Oeuvres. T. III. P. 553–554; Дидро Д. Собрание сочинений. Т. X. С. 497.

419

Diderot D. Oeuvres. T. III. P. 547; Дидро Д. Собрание сочинений. Т. X. С. 469.

420

Diderot D. Corr. Vol. XIV. P. 80.

421

Ibid. P. 84–85.

422

Ibid. P. 122.

423

Dulac G. L’édition des texts politiques de Diderot. P. 312–326; ср.: Кучеренко Г. С. Дени Дидро и Д. А. Голицын. С. 212–214.

424

СИРИО. СПб., 1878. Т. 23. С. 372–373.

425

Diderot D. Oeuvres compètes / Éd. J. Assézat et M. Tourneux. T. 20. Paris: Garnier Frères, 1877. P. 137.

426

Wilson A. V. Diderot. Sa vie et son oeuvre. P. 548.

427

Diderot D. Corr. Vol. XIV. P. 70.

428

Mémoires pour servir à l’histoire de la vie et des ouvrages de Diderot par Madame de Vandeul, sa fille // Oeuvres complètes de Diderot / Éd. d’Assézat et Tourneux. Paris, 1875. T. 1. P. LIV.

429

Diderot D. Mélanges et morceaux divers. Contribution à l’Histoire des deux Indes. T. 2 / Éd. G. Goggi. Siena, 1977. P. 375–389.

430

http://gallica.bnf.fr/blog/recherche/?query=105

431

Diderot D. Mélanges et morceaux divers. P. 377; [Raynal G.-T.] Histoire philosophique et politique des établissements dans les deux Indes (далее – НDI). 10 tomes. Genêve: Chez J. L. Pellet, 1780; здесь: T. X. P. 45.

432

Diderot D. Mélanges et morceaux divers. P. 378; HDI. T. X. P. 46.

433

Karp S. Le questionnaire de Diderot adressé à Catherine II: quelques precisions // Recherches sur Diderot et sur l’Encyclopédie. 2002. № 33. P. 26; о политике Екатерины II в отношении евреев см.: Лишковски У. Просветительский прагматизм: политика Екатерины II по еврейскому вопросу // Европейское Просвещение и цивилизация России. М., 2004. С. 186–203.

434

Diderot D. Mélanges et morceaux divers. P. 379; HDI. T. X. P. 48.

435

Бильбасов В. А. Дидро в Петербурге. СПб., 1884. С. 130.

436

См.: Diderot D. Mélanges et morceaux divers. P. 379–380; HDI. T. X. P. 48–49.

437

Diderot D. Corr. Vol. XIV. P. 80.

438

См.: Diderot D. Mélanges et morceaux divers. P. 380–381; HDI. T. X. P. 50–51.

439

См.: Diderot D. Mélanges et morceaux divers. P. 382; HDI. T. III. P. 167.

440

Diderot D. Mélanges et morceaux divers. P. 383–384; HDI. T. III. P. 168–169.

441

Diderot D. Mélanges et morceaux divers. P. 385; HDI. T. III. P. 171.

442

Diderot D. Mélanges et morceaux divers. P. 387; HDI. T. III. P. 175. Во время своего визита в Петербург Дидро подаст императрице записку неизвестного автора о плачевном состоянии иностранных колоний на Волге и о мерах по улучшению их положения. Записка издана Р. Бартлеттом (см. примеч. 78 и 116 к гл. 1).

443

Diderot D. Mélanges et morceaux divers. P. 388–389; HDI. T. III. P. 177.

444

HDI. T. III. P. 150.

445

HDI. T. III. P. 157–158.

446

ПСЗ. Т. 7. № 4312.

447

Diderot D. Corr. Vol. VIII. P. 139.

448

См.: Goggi G. Diderot-Raynal e Algarotti sulla Russia // Letteratura fra centro e periferia. Studi in memoria di Pasquale Alberto De Lisio / Ed. G. Paparelli, S. Martelli. Napoli; Roma, 1987. P. 566, 569–584.

449

СИРИО. СПб., 1878. Т. 23. С. 247.

450

О русских переводах «Истории обеих Индий» см. рецензию С. Я. Карпа на кн.: Lectures de Raynal. L’Histoire de deux Indes en Europe et en Amérique au XVIII-e siècle. Actes du Colloque de Wolfenbüttel / Éd. par H.-J. Lüsebrink et M. Tietz, 1991 // Francia. Forschungen zur westeuropäischen Geschichte / Hg. vom Deutschen Historischen Institut Paris (Institut Historique Allemand). 1993. Bd. 20. № 2. Sigmaringen: Jan Thorbecke Verlag, 1994. S. 232–235.

451

См.: Mohrenschildt D. S. Russia in the intellectual life of eighteenth century France. New York: Columbia University Press, 1936. P. 242–248; Алексеев М. П. Вольтер и русская культура XVIII в. // Вольтер: статьи и материалы. Л.: Изд-во ЛГУ, 1947. С. 19–20.

452

Wilberger C. H. Peter the Great. P. 97; Мезин С. А. Взгляд из Европы. С. 159–160.

453

Шмурло Е. Ф. Петр Великий в оценке современников и потомства. СПб., 1912. С. 78.

454

Lortholary A. Les «Philosophes» du XVIII siècle et la Russie. Le mirage Russe en France au XVIII siècle. Paris: Boivin, 1951. P. 213–214, 371.

455

Wilberger C. H. Peter the Great. P. 84–97.

456

Подробнее см.: Мезин С. А. Дидро о Петре I // Вольтеровские чтения: Сб. науч. тр. Вып. 3. СПб.: Российская национальная библиотека, 2015. С. 192–213

457

См.: Шенкер А. Медный всадник. С. 117–119.

458

Diderot D. Corr. Vol. VI. P. 284.

459

Шенкер А. Медный всадник. С. 162.

460

Diderot D. Corr. Vol. VI. P. 328–329. Упоминание бассейна из необработанного камня вызвало предположение М. М. Сафонова, высказанное при обсуждении моего доклада на Вольтеровских чтениях 2013 года, что в своей программе памятника Дидро отдал дань масонской символике. Едва ли можно сделать такой вывод из содержания письма; кроме того, специалисты полагают, что философ никогда не был масоном. См.: Ferrer-Benimeli J., Dougnac F. Diderot entre les jesuites et les francs-maçons // Recherches sur Diderot et sur l’Encyclopédie. 1988. № 4. P. 65.

461

Diderot D. Corr. Vol. VII. P. 32.

462

Как уже отмечалось, приехав в Россию, Дидро смог оценить творение Фальконе в его мастерской. Он нашел большую модель конной статуи Петра безупречной. Он восторгался, мысленно представляя ее стоящей на пьедестале посреди площади. Он уговаривал Фальконе оставить змею под ногами лошади как символ зла, которое всегда творит препятствия на пути великих людей (Diderot D. Corr. Vol. XIII. P. 118). Змея осталась едва ли не единственным элементом той многословной аллегорической символики, которую предлагал Дидро в первоначальной подчеркнуто дидактической программе монумента.

463

Correspondance de Falconet avec Catherine II. 1767–1778 / Éd. L. Réau. Paris: Champion, 1921. P. 17.

464

Diderot D. Corr. Vol. X. P. 228–235.

465

См.: Réau L. Étienne-Maurice Falconet 1716–1791. Paris: Demotte, 1922. T. 2. P. 357–358.

466

См.: Diderot D. Corr. Vol. VI. P. 374; Vol. VII. P. 35, 45.

467

«Profligatis hostium armis, / Classe cremata Aucto dominio, / Felicitati populorum reddita pace, / PETRO / Nomine primo / Monumentum posuit / CATHARINA / Nomine Secunda / Anno 1772». Перевод: «Сокрушив оружие врагов, сжегши флот, расширив свои владения, вернувши мир на благо народов, Петру I памятник поставила Екатерина II в лето 1772» (лат.). См.: Diderot D. Corr. Vol. XII. P. 151.

468

Diderot D. Corr. Vol. XV. P. 309.

469

Подробнее об участии Дидро в сочинении надписи см.: Королев С. В. Надпись на «Медном всаднике»; вариант Дидро // XVIII век. Сб. 26: Старое и новое в русском литературном сознании. СПб.: Наука, 2011. С. 188–195. См. также: Лотман Ю. М., Успенский Б. А. К семиотической типологии русской культуры XVIII века // Из истории русской культуры. Т. IV (XVIII – начало XIX века). М.: Языки русской культуры, 2000. С. 430–431.

470

Histoire philosophique et politique des établissements et du commerce des Européens dans les deux Indes. T. 2. Amsterdam, 1770. P. 204–205.

471

[Locatelli F.] Lettres Moscovites. Paris, 1736. P. 4–5.

472

Diderot D. Mélanges et morceaux divers. T. 2. P. 383–384.

473

Diderot D. Oeuvres. T. III. P. 248, 279.

474

Ibid. P. 245.

475

Ibid. P. 327–328.

476

См.: Мезин С. А. Петр I во Франции. СПб.: Европейский Дом, 2017.

477

Diderot D. Oeuvres. T. III. P. 525.

478

См.: Ibid. P. 243.

479

Ibid. P. 206.

480

См. отрывок XIII «Des révolutions»: Ibid. P. 273–274.

481

Ibid. P. 265–266.

482

Ibid. P. 372.

483

Ibid. P. 236.

484

Речь идет об известном письме Петра I c берегов Прута, в котором царь приказывал сенаторам в случае своей гибели избрать монарха из своей среды. См.: Мезин С. А. Анекдоты о Петре Великом как явление русской историографии XVIII в. // Историографический сборник. Вып. 20. Саратов: Изд-во Саратовского ун-та, 2002. С. 47–48.

485

Diderot D. Oeuvres. T. III. P. 508–511.

486

Ibid. P. 274.

487

Diderot D. Corr. Vol. XIII. P. 94; Diderot D. Oeuvres. T. III. P. 314.

488

Плеве И. Р. Немецкие колонии на Волге во второй половине XVIII века. М.: Готика, 1998. С. 284.

489

См.: Bartlett R. P. Diderot and the foreign colonies of Catherine II. P. 221–241; Goggi G. (avec la collaboration de G. Dulac). Diderot et l’abbé Baudeau: les colonies de Saratov et la civilisation de la Russue // Recherches sur Diderot et sur l’ Encyclopédie. 1993. № 14. P. 23–83; Goggi G. Civilisation et expériences de réfrence: à propos de la genèse du fragment politique Sur la Russie // Studi settecenteshi. 1994. 14. P. 329–398; Goggi G. Diderot et concept de civilization // Dix-huitième sècle. 1997. № 29. P. 353–373; Годжи Дж. Колонизация и цивилизация: русская модель глазами Дидро; Goggi G. Diderot, la Russie et l’idée de civilisation // Вольтеровские чтения. Сб. науч. тр. Вып. 3. СПб.: Российская национальная библиотека, 2015. С. 121–162; Дюлак Ж. Рибейро Санчес о политике колонизации и колониях в России (1765–1766); Dulac G. La Boussole nationale d’Alexandre Pochet et les Mélanges philosophiques pour Catherine II (la Russie des années 1770) // Recherches sur Diderot et sur l’ Encyclopédie. 2016. № 51. P. 87–105; Мезин С. А. Проблема саратовских колоний в исследовании Джанлуиджи Годжи // Саратовское Поволжье в панораме веков: история, традиции, проблемы. Материалы IX межрегиональных научных краеведческих чтений 7–8 апреля 2000 года. Саратов: Изд-во Саратовского ун-та, 2000. С. 190–196.

490

Encyclopédie, ou Dictionnaire raisonné des sciences, des arts et des métiers… T. 3. Paris, 1753. P. 648–651.

491

См.: Плеве И. Р. Немецкие колонии на Волге во второй половине XVIII века. С. 54–56.

492

Мезин С. А. Петр I во Франции. С. 254.

493

Альгаротти Ф. Путешествие в Россию. СПб.: Наука, 2014. С. 88.

494

[Raynal G.-T.] Histoire philosophique et politique des établissements dans les deux Indes. T. 2. A La Haye, Chez Goss, 1774. P. 288.

495

Цит. по: Goggi G. Diderot et l’abbé Baudeau. P. 43.

496

Плеве И. Р. Немецкие колонии на Волге во второй половине XVIII века. С. 65–66, 72–74.

497

Цит. по: Goggi G. Diderot et l’abbé Baudeau. P. 50.

498

Goggi G. Diderot et l’abbé Baudeau. P. 47.

499

Wilson A. M. Diderot. Sa vie et son oeuvre. Paris, 1985. P. 430.

500

Goggi G. Diderot et l’abbé Baudeau. P. 46.

501

Ibid. P. 67.

502

Ibid. P. 69.

503

Goggi G. Diderot et l’abbé Baudeau. P. 69–71.

504

Best. D 14561.

505

Best. D 15664.

506

Best. D 15775.

507

Best. D 15865.

508

Best. D. 17253.

509

Diderot D. Fragments politiques échappés du portefeuille d’un philosophe. P. 173–175.

510

[Raynal G.-T.] Histoire philosophique et politique des établissements dans les deux Indes. T. 2. P. 300–302.

511

Diderot D. Oeuvres. T. III. P. 243.

512

Ibid. P. 326–327.

513

Ibid. P. 360.

514

Опубликовано: Bartlett R. P. Diderot and the foreign colonies of Catherine II. P. 229–241; рус. пер.: К истории немецких колоний на Волге. С. 43–50.

515

Bartlett R. P. Diderot and the foreign colonies of Catherine II. P. 241.

516

Вызыватели – предприниматели, имевшие право вербовать колонистов, организовывать в России частные поселения (вызывательские колонии), управлять ими и получать с них доход.

517

См.: Дорохова Н. Е. Обстоятельства восхождения на трон Екатерины II в переписке Ф. П. Пикте и Вольтера // Вольтеровские чтения. Сб. науч. тр. Вып. 2. СПб.: Российская национальная библиотека, 2014. С. 115–123.

518

Дюлак Ж. Рибейро Санчес о политике колонизации и колониях в России. С. 280.

519

РГАДА. Ф. 283 (Канцелярия опекунства иностранных при Сенате). Оп. 1. Д. 158. Л. 129–179 об.; 202–209.

520

Diderot D. Mélanges et morceaux divers. P. 387; [Raynal G.-T.] Histoire philosophique et politique des établissements dans les deux Indes. Genêve: Chez J. L. Pellet, 1780. T. 3. P. 175. Аналогичную оценку положения колоний дал Александр Поше (Alexandre Pochet) в своем романе «La Boussole nationale», вышедшем в Париже в 1790 году. Выявленные Ж. Дюлаком параллели между «Записками» Дидро для Екатерины II и текстом романа позволили исследователю предположить, что живший в Петербурге Поше был одним из собеседников и информаторов философа. См.: Dulac G. La Boussole nationale d’Alexandre Pochet et les Mélanges philosophiques pour Catherine II. P. 89, 102–104.

521

Леопольдов А. Статистическое описание Саратовской губернии. СПб.: Типография Департамента внешней торговли, 1839. Т. 2. С. 40–51.

522

См.: Герман А. А. Немецкая автономия на Волге. 1918–1941. Ч. II: Автономная республика. 1924–1941. Саратов: Изд-во Саратовского ун-та, 1994.

523

Е. Р. Дашковой посвящена обширная литература. Из новых изданий см.: Смагина Г. И. Сподвижница Великой Екатерины: Очерки о жизни и деятельности директора Петербургской Академии наук княгини Екатерины Романовны Дашковой. СПб.: Росток, 2006; Дашковское общество, существующее на базе Московского гуманитарного института им. Е. Р. Дашковой, выпустило семнадцать сборников Дашковских чтений, отражающих результаты работы секции «Е. Р. Дашкова и ее время»; см.: Е. Р. Дашкова и русская культура: От эпохи Просвещения к современности. М.: МГИ им. Е. Р. Дашковой, 2014.

524

Diderot D. La princesse d’Ashkov // Diderot D. Oeuvres completes / Éd. par H. Dieckmann, J. Proust, J. Varloot. Paris, 1984. T. XVIII. P. 374–393; единственный перевод мемуарной записки Дидро «Княгиня Дашкова» имеется в редком издании А. И. Герцена: Записки княгини Е. Р. Дашковой писанные ею самой. Перевод с Английскаго языка. Лондон, 1859. С. 372–380. В оригинале «Записки» Е. Р. Дашковой были написаны по-французски: Mémoires de la princesse Dashkaw // Архив князя Воронцова. Кн. 21. М., 1881; их лучшее современное издание в русском переводе: Дашкова Е. Р. Записки. Письма сестер М. и К. Вильмот из России / Под ред. С. С. Дмитриева, сост. Г. А. Веселая. М.: Изд-во Московского ун-та, 1987.

525

Моисеева Г. Н. Дени Дидро и Е. Р. Дашкова // XVIII век. Сб. 15: Русская литература XVIII века в ее связях с искусством и наукой. Л.: Наука, 1986. С. 197–204.

526

Эйдельман Н. Я. Дашкова и Дидро // Век Просвещения. Россия и Франция. Материалы научной конференции «Випперовские чтения – 1987». Вып. XX. М.: ГМИИ, 1989. С. 129–141.

527

Нивьер А. Е. Р. Дашкова и французские философы Просвещения Вольтер и Дидро // Екатерина Романовна Дашкова. Исследования и материалы. СПб., 1996. С. 41–54.

528

Сомов В. А. «Президент трех академий» Е. Р. Дашкова во французской «Россике» конца XVIII века // Е. Р. Дашкова и А. С. Пушкин в истории России. М.: МГИ им. Е. Р. Дашковой, 2000. С. 39–53.

529

Dulac G., Somov V. Politique, litérature et mystification: Echèc à Rulière. Un récit inédit de Diderot rapporté par D. Golitsyn // Dix-huitième Siècle. 1991. № 23. P. 213–222.

530

Mémoires de la princesse Dashkaw. С. 137; Дашкова Е. Р. Записки. Письма сестер М. и К. Вильмот из России. С. 98, 102.

531

Diderot D. La princesse d’Ashkow. P. 374. Дидро сообщал Д. А. Голицыну в письме от 1 июня 1771 года о пяти или шести разговорах с Дашковой, которые он записал и оформил в виде «прелестного сочинения». Dulac G., Somov V. Politique, litérature et mystification: Échèc à Rulière. P. 220.

532

Возможно, Дашкова была знакома с посвященной ей мемуарной запиской Дидро, которая была впервые опубликована Ж.-А. Нэжоном в 1798 году. См.: Сомов В. А. «Президент трех академий» Е. Р. Дашкова во французской «Россике» конца XVIII века. С. 41.

533

Mémoires de la princesse Dashkaw. P. 138; Дашкова Е. Р. Записки. Письма сестер М. и К. Вильмот из России. С. 99.

534

Лозинская Л. Я. Во главе двух академий. М., 1978. С. 48–49.

535

Diderot D. La princesse d’Ashkow. P. 378–379.

536

Diderot D. Corr. T. XI. P. 21.

537

Diderot D. Corr. T. XIII. P. 134–139, 152–155. Поскольку письма Дашковой к Дидро не сохранились, можно лишь строить предположения по поводу причины, по которой она не смогла приехать в Петербург и увидеться со своим старым другом. Ее мемуары не содержат ответа на этот вопрос. Одной из возможных причин исследователи называют участие княгини в так называемом заговоре Н. И. Панина и последующую высылку ее из столицы. Впрочем, сведения об этом заговоре представляются весьма сомнительными. См.: Лозинская Л. Я. Во главе двух академий. С. 55–58; Сафонов М. М. Глаз философа и глаз суверена // Родина. 2003. № 8. С. 37.

538

Mémoires de la princesse Dashkaw. С. 219–222; Дашкова Е. Р. Записки. Письма сестер М. и К. Вильмот из России. С. 137–139.

539

Mémoires de la princesse Dashkaw. С. 220–222; Дашкова Е. Р. Записки. Письма сестер М. и К. Вильмот из России. С. 138–139.

540

Dulac G. L’envoi des livres et des manuscrits de Diderot en Russie: quelques documents // Dix-huitième Siècle. 1980. № 12. 1980. P. 238–239.

541

См.: Venturi F. Un encyclopédiste: Alexandre Deleyre // Venturi F. Europe des Lumières. Recherches sur le XVIII siècle. La Haye: Mouton; Paris: Ecole pratique des hautes études, 1971. P. 51–90; Goggi G. Alexandre Deleyre et le Voyage en Sibérie de Chappe d’Auteroche: la Russie, les pays du Nord et la question de la civilization // Le Mirage russe au XVIII-e siècle. Ferney – Voltaire, 2001. P. 75–134.

542

Contribution de l’Histoire générale des voyages. T. XIX. Paris, 1770. P. 449.

543

См.: Goggi G. Alexandre Deleyre et le Voyage. P. 85–86.

544

См.: Contribution de l’Histoire générale des voyages. T. XIX. P. 484.

545

Histoire philosophique des établissements et du commerce des Européens dans les deux Indes. T. 7: Tableau de l’Europe. A la Haye, 1774.

546

Venturi F. Un encyclopédiste: Alexandre Deleyre. P. 77.

547

Histoire philosophique des établissements. Т. 7. P. 210.

548

Ibid. P. 209.

549

Ibid. P. 217.

550

Ibid. P. 257–258.

551

См.: Лемэ Э. Рождение социальной антропологии во Франции: Жан-Никола Деменье и изучение привычек и обычаев в XVIII веке // Век Просвещения. М.: Наука, 1970. С. 216–229.

552

См.: Goggi G. Diderot – Raynal, l’esclavage et les Lumières écossaises // Lumières. Publication du Centre interdisciplinaire bordelais d’étude des Lumières. 2004. № 3. P. 73.

553

Démeunier J.-N. L’Esprit des usages et des coutumes des différents peoples. Paris: Pissot, 1776. T. 2. P. 129–130, 160–161.

554

Williams J. Histoire des gouvernements du Nord, ou D’origine & des Progrès du Gouvernement des Provinces-Unies, du Danemark, de la Suede, de la Russie & de la Pologne, jusqu’en 1777. Yverdon, 1780. T. 4. Это издание является пиратским повторением Амстердамского издания 1780 года (указано Дж. Годжи).

555

Ibid. P. 156; Les oeuvres completes de Voltaire. T. 47. P. 940.

556

Williams J. Histoire des gouvernements du Nord. P. 158.

557

Ibid. P. 162.

558

Williams J. Histoire des gouvernements du Nord. P. 168.

559

Ibid. P. 195.

560

[Desmeuniers J.-N.] Encyclopédie méthodique: économie politique et diplomatique. Paris: Panckoucke, 1788. T. 4. P. 112–158; см.: Belissa M. La Russie mise en Lumières. Représentations et debates autour de la Russie dans la France du XVIII-e siècle. Paris: Éditions Kimé, 2010. P. 178–191.

561

[Desmeuniers J.-N.] Encyclopédie méthodique. P. 116–117; ср.: Diderot D. Mélanges et morceaux divers. Contribution à l’Histoire des deux Indes. T. 2 / Éd. Gianluigi Goggi. Siena, 1977. P. 383–384.

562

[Desmeuniers J.-N.] Encyclopédie méthodique. P. 118; Diderot D. Mélanges et morceaux divers. P. 356–358.

563

См.: Mazon A. Pierre-Charles Levesque humaniste, historien et moraliste // Revue des Études slaves. 1963. T. 42. P. 7–66; Somov V. A. Pierre-Charles Levesque. Protégé de Diderot et historien de la Russie // Cahiers du Monde russe 43/2–3. 2002. Avril – septembre. P. 275–294; Сомов В. А. П.-Ш. Левек – протеже Дидро и историк России // Отношения между Россией и Францией в европейском контексте (в XVIII–XX вв.). История науки и международные связи. М.: ИНИОН РАН, 2002. С. 71–81.

564

Levesque P.-Ch. Histoire de Russie. Hambourg et Brunswick: Chez Pierre-François Fauche et Compagnie, 1800. T. 4. P. 137.

565

Ibid. P. 138.

566

Ibid. P. 137.

567

Levesque P.-Ch. Histoire de Russie. Hambourg et Brunswick. P. 143.

568

Ibid. P. 147.

569

Ibid. P. 154.

570

Ibid. P. 155.

571

Ibid. P. 157.

572

Ibid. P. 194.

573

Ibid. T. 5. P. 395, 415, 417.

574

Somov V. A. Pierre-Charles Levesque. P. 286.

575

Имеется свидетельство знакомства Левека с отрывками Дидро о России, вошедшими в X том «Истории обеих Индий» 1780 года издания. См.: Mazon A. Pierre-Charles Levesque. P. 34.

576

Годжи Дж. Колонизация и цивилизация. С. 227.

577

См.: Dulac G. Diderot, éditeur des Plans et statuts des établissements de Catherine II.

578

Ibid. P. 323, 326–327, 331.

579

[Le Clerc N. G.] Histoire physique, morale, civile et politique de la Russie ancienne. T. 1. Paris: Froullé, 1783. P. XVII.

580

Ibid. P. XVIII.

581

Ibid. T. 3. Paris: Froullé, 1784. P. 122.

582

Ibid. P. 587.

583

Ibid. P. 367.

584

См.: Шанский Д. Н. Из истории русской исторической мысли. И. Н. Болтин. М.: Изд-во Московского университета, 1983; Viellard S. Phraséologie et Idée national. L’incidence de l’oeuvre de Nicolas Gabriel Leclerc sur la réflexion identitaire en Russie à la fin du XVIII-e siècle // L’influence française en Russie au XVIII-e siècle. Paris: Institut d’études Slaves, 2004. P. 267–281.

585

Болтин И. Н. Примечания на историю древней и нынешней России г. Леклерка, сочиненные генерал-майором Иваном Болтиным. СПб., 1788. Т. 2. С. 253.

586

Там же. Т. 1. С. 210–211.

587

Бабкин Д. С. Процесс А. Н. Радищева. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1952. С. 188.

588

См.: Моряков В. И. Из истории эволюции общественно-политических взглядов просветителей конца XVIII века. Рейналь и Радищев. М.: Изд-во Московского университета, 1981.

589

Радищев А. Н. Путешествие из Петербурга в Москву. Вольность. СПб., 1992. С. 102.

590

[Raynal G.-T.] Histoire philosophique et politique des établissements dans les deux Indes. Genêve, 1780. T. X. P. 46–47.

591

Мезин С. А. Дидро, Рейналь и Радищев: Из истории филиации идей // XVIII век. Сборник 27: Пути развития русской литературы XVIII века. СПб.: Наука, 2013. С. 326–342.

592

Радищев А. Н. Избранные сочинения. М., 1952. С. 294.

593

См.: Карп С. Я. Дидро, А. В. Нарышкин и цивилизация России // http://www.perspectivia.net/content/publikationen/vortraege-moskau/karp_diderot (последнее обращение – 16.06.2018).

594

Diderot D. Oeuvres. T. 3. P. 361.

595

Narychkine A. V. Ressouvenirs sur la Russie. Riga: Hartknoch, 1792; Narychkine A. V. Quelques idées de passé-tems. Riga: Hartknoch, 1792.

596

Шмурло Е. Ф. Петр Великий в оценке современников и потомства. Вып. 1 (XVIII век). СПб., 1912. С. 69–72; 89–91.

597

[Нарышкин А. В.] Мысли о России или некоторые замечания о гражданском и нравственном состоянии Русских до царствования Петра Великого // Вестник Европы. 1807. Ч. 31, январь. С. 3–29; февраль. С. 109–119.

598

Narychkine A. V. Ressouvenirs sur la Russie. Riga, 1792. P. 2–3. Этот пассаж был опущен в русском переводе 1807 года.

599

Там же. P. 4.

600

[Нарышкин А. В.] Мысли о России. С. 7.

601

Narychkine A. V. Ressouvenirs sur la Russie. P. 5.

602

Ibid. P. 7.

603

[Нарышкин А. В.] Мысли о России. С. 10.

604

Narychkine A. V. Ressouvenirs sur la Russie. P. 8.

605

Ibid. P. 21.

606

Ibid. P. 22.

607

Екатерина II. Сочинения. Т. 7. С. 383; см. также: Осмнадцатый век. М., 1869. Кн. 4. С. 383, 424.

608

[Крекшин П. Н.] Сказание о рождении, о воспитании и наречении на царский престол… Петра Великого. М., 1787; Крекшин П. Н. Краткое описание блаженных дел великого государя, императора Петра Великого // Записки русских людей. События времен Петра Великого. СПб., 1841. С. 18–21, 60–61; о Крекшине см.: Мезин С. А. Первый биограф Петра Великого Петр Никифорович Крекшин // Труды Государственного Эрмитажа. Т. 43: Петровское время в лицах – 2008: к 10-летию конференции «Петровское время в лицах» (1998–2008): Материалы научной конференции. СПб.: Изд-во Государственного Эрмитажа, 2008. С. 169–176.

609

Екатерина II. Сочинения. Т. 7. С. 89; Т. 12. С. 589.

610

Narychkine A. V. Ressouvenirs sur la Russie. P. 49–50.

611

См.: Ibid. P. 5, 7, 61.

612

Ibid. P. 59.

613

Ibid. P. 36–39.

614

Ibid. P. 22–24; не исключено, что А. В. Нарышкин, не любивший Петербург, говорил на эту тему еще в 1770 году с В. Альфиери, который также оставил отрицательный отзыв о столице Российской империи: Alfieri V. Ma vie. Paris: G. Lebovici, 1989. P. 113–114. (Сообщено С. Я. Карпом.)

615

Narychkine A. V. Ressouvenirs sur la Russie. P. 61.

616

Карамзин Н. М. Записка о Древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях. М.: Наука, 1991. С. 37.

617

[Сперанский М. М.] Содержание истинного разговора Петра Великого с Лейбницем в Торгау // ОР РНБ. Ф. 731 (М. М. Сперанский). Д. 838. Л. 1–4 об.; Опубликовано как подлинный диалог Г. Ф. Лейбница и Петра I в издании: Реале Дж., Антисери Д. Западная философия от истоков до наших дней. СПб.: Петрополис, 1996. Т. 3: Новое время (От Леонардо до Канта). С. 711–712. Однако зафиксированные здесь идеи не могли принадлежать немецкому философу и русскому царю уже потому, что в них просматривается явное влияние сочинений Дидро и его современников.

618

См.: Мезин С. А. Петр I, Лейбниц и Сперанский // Российская история. 2011. № 1. С. 115–120.

619

Diderot D. Oeuvres. T. III: Politique / Éd. Laurent Versini. Paris, 1995. P. 325.

620

Ibid. P. 560.

621

В данном случае Дидро комментировал статью 352 «Наказа Комиссии о сочинении проекта нового уложения» Екатерины II: «Также вперяти в них любовь к отечеству, и повадить их иметь почтение к установленным гражданским законам, и почитать правительства своего отечества, как пекущияся по воле Божией о благе их на земли». См.: Екатерина II (имп.). Наказ императрицы Екатерины II, данный Комиссии о сочинении проекта Нового уложения / Под ред. Н. Д. Чечулина. СПб., 1907. С. 104.

622

Diderot D. Oeuvres. T. III. P. 567.

623

Перевод с фр. выполнен С. А. Мезиным по изданию: Diderot D. Oeuvres compètes / Ed. J. Assézat et M. Tourneux. T. 17. Paris: Garnier Frères, 1876. P. 495. Рецензия на кн.: Histoire de la Russie depuis l’origine de la nation russe jusqu’à la mort du grand-duc Jaroslaw premier par Michel Lomonossow, traduite de l’allemand par M. E. (Eidous). Paris: Guillyn, 1769.

624

Перевод с фр. выполнен С. А. Мезиным по изданию: Diderot D. Oeuvres completes / Éd. par H. Dieckmanm, J. Proust, J. Varlot. Paris, 1984. T. XVIII. P. 374–393.

625

Внутри и снаружи (лат.).

626

Перевод с фр. выполнен С. А. Мезиным по изданию: [Raynal G.-T.] Histoire philosophique et politique des établissements dans les deux Indes. T. 2. Amsterdam, 1770. P. 204–205.

627

Перевод с фр. выполнен С. А. Мезиным по изданию: Diderot D. Fragments politiques échappés du portefeuille d’un philosophe / Textes établis et présentés par G. Goggi. Paris, 2011. P. 172–175.

628

Перевод с фр. выполнен С. А. Мезиным по изданию: Diderot D. Fragments politiques échappés du portefeuille d’un philosophe / Textes établis et présentés par G. Goggi. Paris, 2011. P. 164–170.

629

Перевод с фр. выполнен С. А. Мезиным по изданию: [Raynal G.-T.] Histoire philosophique et politique des établissements dans les deux Indes. Genêve: Chez J. L. Pellet, 1780. T. III. P. 167–178.

630

Перевод с фр. выполнен С. А. Мезиным по изданию: [Raynal G.-T.] Histoire philosophique et politique des établissements dans les deux Indes. Genêve: Chez J. L. Pellet, 1780. T. X. P. 40–52.

631

Перевод с фр. выполнен С. А. Мезиным по изданию: Bartlett R. P. Diderot and the foreign colonies of Catherine II // Cahiers du Monde russe et soviétique. 1982. Vol. 23. № 2. P. 229–241; впервые опубликован: К истории немецких колоний на Волге (подгот. текста и пер. с фр. С. А. Мезина, пер. с англ. Р. М. Базылевой) // Волга. 1997. № 5–6. С. 43–50.

Content

Сергей Мезин
Дидро и цивилизация России

Введение

Глава 1 Дидро и Россия: историография и источники

Историография

Источники

Глава 2 «Я француз. Меня зовут Дидро»

Глава 3 Россия в «Энциклопедии» Дидро

Глава 4 «Я, конечно, поеду в Россию». Зарождение концепции цивилизации России

Глава 5 «Хорошие наблюдатели»

Глава 6 Как цивилизовать Россию? «Политические фрагменты» 1772 года

Глава 7 Дидро в России. Беседы с Екатериной II

Глава 8 После России. «Как прекратить это всеобщее бедствие?»

Глава 9 Дидро о Петре I

Глава 10 Дени Дидро и иностранные колонии на Волге

Глава 11 Дидро и Е. Р. Дашкова

Глава 12 Под влиянием Дидро

Заключение

Приложение 1

Приложение 2

Приложение 3

Приложение 4

Приложение 5

Приложение 6

Приложение 7

Сноски