Наталья Алексеевна Огарева-Тучкова

Воспоминания

I

Мой дед Алексей Алексеевич Тучков – Бабушка Каролина Ивановская – Братья деда – Затеи деда – Гостеприимство – Генерал Торкель – Столкновение с генералом Нейдгардтом – Заботы дедушки о воспитании детей – Мой дед по матери Аполлон Степанович Жемчужников – Разорение деда – Арест – Переезд семьи в село Яхонтово

Решившись писать свои записки, я начну с того, что слышала от своего деда, генерал-майора Алексея Алексеевича Тучкова; но прежде скажу два слова о его наружности. Мой дед не был красив собою: среднего роста, широкоплечий, с крупными чертами лица и довольно длинным носом; но его голубые глаза выражали такую приветливость и доброту, что нельзя было не полюбить его, и действительно, он был бесконечно любим всеми знавшими его.

Он воспитывался сначала у какого-то немецкого пастора, которому дворяне отдавали своих детей для обучения немецкому языку, вошедшему в моду после Петра Великого: по-французски дед говорил очень плохо. Позже его поместили в Пажеский корпус. Пажи представлялись императрице; на одном из придворных балов дед мой, еще юношею, удостоился чести танцевать с Екатериной II. Он никогда не забывал этого события, любил вспоминать о необыкновенной красоте Екатерины, о ее милостивых словах, обращенных к нему, всю жизнь оставался ее пламенным поклонником, изумлялся ее гению, знанию людей и снисходительности к ним, отсутствию злопамятности. Хотя и встречаются, быть может, ошибки в ее царствовании, но дед положительно отрицал их; любовь к императрице и к отечеству превратилась в его душе в одно прочное и глубокое чувство, которое осталось непоколебимым всю жизнь и с которым он скончался.

В 1792 или 1793 году, находясь с полком в Вильно, дед мой прельстился необыкновенной красотой и умом Каролины Ивановны Ивановской и женился на ней; в 1794 году родилась у них старшая дочь, Марья Алексеевна Тучкова. Появление ее было встречено с необыкновенной радостью; в то время семейство деда жило роскошно: новорожденную купали в серебряной ванне.

Карамзин приветствовал ее рождение следующими стихами:

В сей день тебя любовь на свет произвела,

Красою света быть, владеть людей сердцами.

Осыпала тебя приятностей цветами,

Сказала: «Будь мила!..»

«Будь счастлива!» сказать богиня не могла!

Когда не стало Екатерины, всё изменилось: дворянство трепетало перед императором Павлом; хотя государю случалось миловать за дурные поступки, но бывало и наоборот, и потому нельзя было рассчитать или предугадать последствия каждого ничтожного слова, которое могло не понравиться императору.

В те времена служба для дворян была почти обязательна. Тучковых было пять братьев, и все они служили в военной службе. Старший, Николай, любимец матери, смертельно раненый под Бородином, скончался через шесть недель после этого сражения; вторым был мой дед; третий, Сергей, служил в 1812 году у адмирала Чичагова. После бегства адмирала, который боялся претерпеть от жестокой клеветы[1], Сергей Алексеевич был судим в продолжение двенадцати лет восемью комиссиями, из коих ни одна не признала его виновным. Наконец император Николай Павлович, вступивший уже на престол, повелел закрыть последнюю комиссию и признал Сергея Тучкова невиновным. Последний из братьев [Александр] был, мне кажется, замечательнее остальных: он занимался в ту младенческую эпоху нашей литературы переводами классических трагиков Корнеля и Расина; переводил также и Вольтера, занимался химией и оставил записки, которые были помещены Тучковым (Михаилом Павловичем) в журнале «Век»; но издание этого журнала было приостановлено, поэтому о дальнейшей судьбе этих записок мне ничего не известно.

Знаменитый магнат и богач Зорич так полюбил Сергея Алексеевича Тучкова, что хотел выдать за него свою единственную дочь и давал ей в приданое двенадцать тысяч душ, с условием, чтобы Сергей Алексеевич жил всегда при нем; но тот на это не согласился. «Моя свобода не имеет цены», – говорил он. Впоследствии дочь Зорича была выдана без такого богатого приданого, кажется, за офицера Григория Баранова; у нее родилась дочь Варвара, которая получила от матери большое имение и осталась при отце; мать же ее, Наталья Ивановна Баранова, была увезена Сергеем Алексеевичем Тучковым, который женился на ней еще при жизни Баранова. Я слышала это от моего отца и сама знавала уже немолодую Варвару Григорьевну Баранову, по мужу Г. Она вышла впоследствии за Александра Григорьевича Г., была уже вдовою в то время, как я ее знала, и бывала у нас, не считая нашу семью посторонней.

Четвертого Тучкова звали Павлом Алексеевичем, после 1812 года он находился некоторое время в плену во Франции, а по возвращении в отечество перешел в гражданскую службу и был членом Государственного совета и председателем комиссии прошений. Наконец, пятый Тучков, Александр Алексеевич, пал в Бородинском сражении; молодая его вдова, Маргарита Михайловна, урожденная Нарышкина, впоследствии основала Спасо-Бородинский монастырь, где и была настоятельницей до своей смерти.

Вспоминая обо всех братьях моего деда, я отдалилась от своего рассказа, к которому теперь возвращаюсь.

В 1797 году моя прабабушка жила в Москве, с больным мужем и двумя незамужними дочерьми; желая находиться при матери, в то время уже престарелой, дед мой решился проситься в отставку. Излагая причины, побудившие его к этой просьбе, дед повергал на милостивое благоусмотрение императора Павла Петровича которому из братьев дать отставку; но, как известно, и таковую просьбу было не совсем безопасно подавать императору Павлу I, и за нее можно было подвергнуться ссылке в отдаленную губернию на неопределенный срок.

Наконец дед был успокоен получением отставки, за которую благодарил государя и просил дозволения представиться лично в Гатчину для принесения благодарности. На эту просьбу последовала официальная бумага следующего содержания, которая хранится у нас.

Гатчино, сентября 23 дня 1797 г.

«Государь император соизволил указать объявить Вашему превосходительству, что он, принимая благодарность Вашу, избавляет Вас от труда приезжать в Гатчино.

Генерал-адъютант Ростопчин».

При этом находится на имя деда подорожная, которая привлекла мое внимание только потому, что подписана наследником престола Александром, а внизу ее подписал «генерал-майор, государственной военной коллегии член, санкт-петербургский комендант и кавалер князь Долгорукой, 10 февраля 1798 г.», то есть через четыре месяца после получения дедом отставки.

По преданию нашей семьи, император Павел, рассердясь на моего деда за просьбу об отставке, выслал его из Петербурга…

В царствование императора Александра I дворянство дышало свободнее, но вскоре явился Аракчеев, гонитель многих честных людей и, между прочими, Тучковых. По его проискам их постоянно обходили производством и наградами, несмотря на то, что в 1812 году двое из братьев деда обагрили своей кровью Бородинское поле, защищая отечество. Упомянув о 1812 годе, скажу кстати, что отец рассказывал мне не раз, как он с младшим братом играл ружьями, брошенными солдатами-французами в поле, близ сада. Они жили в деревне, недалеко от Смоленской дороги; когда проводили пленных, которые кричали: «Du pain, du раіn!..»[2], бабушка выходила им навстречу с детьми и оделяла их хлебом, даже белым, нарочно испеченным для подаяния пленным.

Дед был чисто русская, широкая натура; он был богат не столько по наследству, сколько по счастливой игре в карты, к которым питал большую страсть; это был единственный его недостаток. Страстный поклонник и знаток живописи и архитектуры, он к последней имел даже истинное призвание: в своих деревнях и в подмосковном имении он строил дома, оранжереи, разбивал великолепные сады, на которые приезжали любоваться знакомые. Но когда всё бывало доведено до возможного совершенства, он начинал скучать и мечтать о новой работе, нередко продавал устроенное имение в убыток, покупал новое и с жаром принимался за его устройство. Садовник деда, немец Андрей Иванович Гох, очень жалел великолепные сады и, покачивая головою, принимался разбивать новые; он всею душою был предан деду.

В Москве дед Алексей Алексеевич также перестраивал свои дома до основания, оставляя одни капитальные стены. В доме, купленном у князя Потемкина, он устроил для картинной галереи верхнее освещение, которым все знакомые восхищались; его галерея, замечательная для того времени, заключала несколько ценных оригиналов итальянской и фламандской школы и много хороших копий.

В доме деда жили постоянно разные посторонние лица: друзья, товарищи его по военной службе, даже просто знакомые, находившиеся в стесненных обстоятельствах; преследуемый властями полковник Татаринов прожил у деда десятки лет, о нем сохранилась у нас официальная бумага, свидетельствующая о сочувствии к нему деда.

Февраля 4-го дня 1803 года.

«Милостивый государь мой Алексей Алексеевич! – говорится в этой бумаге. – По письму Вашего превосходительства об отставном полковнике Татаринове я имел счастие докладывать государю императору. Его величество высочайше повелеть соизволил: Татаринову назначить место для житья в котором-нибудь из уездных городов Московской губернии.

Сообщив о сей монаршей воле, для исполнения, господину московскому военному губернатору, честь имею Вас, милостивый государь мой, об оной уведомить. Пребываю с истинным почтением,

Вашего превосходительства покорнейший слуга князь Лопухин».

Генерал-майор Торкель прожил у деда тридцать лет и после разорения Тучковых переехал с ними в Яхонтово, где я помню его с детства и где он скончался в 1839 году.

Детей своих дед воспитывал по тому времени замечательно: сначала у них были всевозможные учителя, потом сыновья его учились в Школе колонновожатых старика Муравьева, которого молодежь чрезвычайно любила и уважала[3]. Это было замечательное и лучшее в то время учебное заведение, в котором отец мой не только усвоил высшую математику, но и развил преподавательский талант, впоследствии очень пригодившийся нам и его школе крестьянских детей.

Окончив курс в школе, отец мой вступил в Московский университет, а впоследствии – на службу в Генеральный штаб, был произведен в поручики и в этом чине остался до конца жизни. Пылкий и самостоятельный характер отца оказался непригоден для военной службы; не раз у него случались неприятности с начальством, обращавшимся с подчиненными подчас довольно грубо. Так, например, однажды, посланный куда-то по казенной надобности, отец мой, тоже Алексей Алексеевич Тучков, стоял на крыльце станционного дома, когда подъехала кибитка, в которой сидел генерал (впоследствии узнали, что это был генерал Нейдгардт).

Он стал звать пальцем отца моего.

– Эй, ты, поди сюда! – кричал генерал.

– Сам подойди, коли тебе надо, – отвечал отец, не двигаясь с места.

– Однако кто ты? – спрашивает сердито генерал.

– Офицер, посланный по казенной надобности, – отвечает ему отец.

– А ты не видишь, кто я? – почти кричит генерал.

– Вижу, – отвечает отец, – человек дурного воспитания.

– Как ты смеешь так дерзко говорить? Твое имя? – кипятится Нейдгардт.

– Генерального штаба поручик Тучков, чтобы ты не думал, что я скрываю, – отвечает отец.

Эта неприятная история могла бы кончиться очень нехорошо, но, к счастию, Нейдгардт был хорошо знаком со стариками Тучковыми, потому и промолчал; едва ли потому, что сам был виноват.

Младший сын деда, Павел Алексеевич, не учился в университете; он предпочел военную службу и четырнадцати лет был произведен в офицеры.

Что особенно замечательно для того времени, дед ничего не жалел также для образования своих дочерей: профессор Давыдов преподавал тете Марье Алексеевне историю и словесность, а знаменитый живописец Куртель давал ей уроки рисования и живописи; она стала хорошей портретисткой, превосходно копировала картины и своими копиями много утешала деда после разорения и продажи картинной галереи. Я особенно помню две великолепные копии: «Четырех евангелистов» и картину с многими фигурами и слепым Товием[4]. Эти копии и теперь находятся у моего троюродного брата, одного из членов совета министерства внутренних дел, Александра Ивановича Деспот-Зеновича.

Вторая дочь деда, Анна Алексеевна, была замечательная пианистка; ученица знаменитого Фильда, она в совершенстве усвоила его мягкую, плавную и выразительную игру. Третья дочь его, Елизавета Алексеевна, очень умная и замечательно красивая, вышла замуж шестнадцати лет, в тот самый год (1823), когда отец мой женился в Оренбурге на дочери генерал-лейтенанта Аполлона Степановича Жемчужникова, Наталье Аполлоновне.

Аполлон Степанович Жемчужников был очень добрый и в высшей степени честный человек; он был женат на Анне Ивановне Типольд, имел многочисленную семью, состоявшую из девяти детей; кроме того, у него жили мать и тетка его жены; средства его были ограниченны – он жил одним жалованьем.

Когда его назначили начальником дивизии в Оренбург, у въезда в город его встретил командир полка, стоявшего тогда в Оренбурге, и подал рапорт о состоянии полка; в рапорте обнаружились десять тысяч.

Аполлон Степанович развернул бумагу, гневно раскидал деньги и сказал полковнику:

– На первый раз я вас прощаю, но если это повторится, без пощады отдам вас под военный суд.

Полковник в большом удивлении пробормотал извинения, испуганно говоря:

– Так всегда встречали нового начальника…

Мой отец учился у Муравьева со старшими братьями моей матери и был очень дружен с ними; навестив их однажды в Оренбурге, он увидел мою мать и просил ее руки. Бабушка, Каролина Ивановна, нашла, что отец слишком молод, чтобы жениться; его послали на год за границу, но по возвращении он не изменил своего намерения и женился на Наталье Аполлоновне Жемчужниковой.

В это время дела деда расстроились: фортуна, как говорили тогда, долго улыбавшаяся ему, вдруг изменила, он стал проигрывать, проигрывать постоянно и для уплаты карточных долгов был вынужден продавать за бесценок богато устроенные имения и московские дома. Один из его домов отошел Головкину, а впоследствии был перепродан им великому князю Михаилу Павловичу; когда нам показывали этот великолепный дом, он носил название Михайловского дворца, во дворе его стояла будка и ходил взад и вперед часовой, что нас, жительниц деревни, очень поразило. В настоящее время в этом доме помещается лицей Каткова.

У деда осталось только четыре имения: Сукманово – в Тульской губернии; Фурово – во Владимирской; подаренные Екатериной II моему прадеду Алексею Васильевичу Тучкову Ведянцы – в Симбирской; и отдаленное Яхонтово в Пензенской губернии. Но до отъезда семьи в добровольную ссылку, во время междуцарствия и воцарения Николая Павловича, наступило 14 декабря. Отец мой и женатым продолжал жить в доме отца в Москве, где и был арестован и увезен в Петербург.

По приезде в столицу он был доставлен прямо в Зимний дворец; его допрашивали в зале около кабинета императора. Отец мой принадлежал к «Союзу благоденствия», дружил со многими из членов «Северного общества» и с некоторыми из «Южного»; особенно дружен он был с Иваном Пущиным, А[лександром] Бестужевым, Евгением Оболенским и братьями Муравьевыми-Апостолами. Михаил Михайлович Нарышкин был его другом и вместе с тем братом его тетки, Маргариты Михайловны Тучковой, впоследствии бородинской игуменьи.

После допроса отец сказал громко: «Si vous voulez me mener à la forteresse, vous devrez m'y Iraoner de force. car je ne marcherai jamais de bon gré»[5]. Государь спросил, что это за шум; узнав, в чем дело, он приказал оставить отца в Генеральном штабе, где тот просидел три или четыре месяца. Так как его не было в Петербурге во время вооруженного возмущения, то против него не нашлось никаких важных улик.

Я спрашивала отца, почему он так восставал против заключения в крепость. «Я боялся за твою мать, – отвечал он, – боялся, что эта весть дойдет до моей семьи… Тогда ожидали рождения твоей старшей сестры».

Действительно, во время заключения отца, в 1826 году, родилась старшая сестра моя, Анна Алексеевна: в Москве, в доме, нанятом дедом для всей семьи (своих домов у него тогда уже не было).

После возвращения из Петербурга отец вышел в отставку, и вскоре вся семья наша перебралась на жительство в село Яхонтово Пензенской губернии, в маленький домик, крытый соломою, в котором живали прежде приказчики; из Москвы перевезли немного мебели, некоторые сокровища, остатки прежнего величия, множество книг с литографиями картин из разных галерей, с изображением разных пород птиц и прочее; все эти дорогие издания хранились в шкафах, на которых были расставлены бюсты греческих богов и богинь; впоследствии старшая сестра рисовала с них карандашом и тушью. У каждого из членов семьи было по комнате, и то небольшой, за исключением тети Марьи Алексеевны, у которой была маленькая спальня и большая комната, называемая классною, в которой висели ее работы масляными красками; там она занималась живописью и учила мою сестру. В гостиной стоял рояль тети Анны Алексеевны; она играла, как я уже говорила, очень хорошо, но, к сожалению, только по вечерам. Бывало, няня Фекла Егоровна торопит нас идти спать, а нам не хочется: мы видим, как зажигают на рояле восковые свечи, значит, тетя будет играть. И начинается у нас долгий торг с Феклой Егоровной, кончающийся обыкновенно тем, что няня соглашается оставить дверь в нашу комнату приотворенною, чтобы мы могли слушать музыку в постели; мы бежим спать счастливые, но утомленные беготней, и, разумеется, тотчас засыпаем…

Осенью дед наш с тетей Анной Алексеевной возвращались в Москву: оба они не могли привыкнуть к деревенской жизни, особенно невозможным им казалось проводить в деревне зиму.

II

Друзья отца – Римский-Корсаков – «Mon Repos» генерала Торкеля – День ангела бабушки – Соседи – Преосвященный Амвросий в селе Яхонтове – Смерть бабушки и сестры – Николай Платонович Огарев – Наша первая гувернантка – Разлад в семье Огаревых

Кажется, мне было немногим более года, когда однажды зимою вся семья наша сидела в гостиной; кроме своих тут был лучший друг моего отца, Григорий Александрович Римский-Корсаков. Нянюшка подносила меня прощаться к каждому из присутствовавших, а я, по-архиерейски подносила руку к их губам; так же подала я руку и Григорию Александровичу. Он покачал головою и сказал:

– Это что? Я не хочу.

Я прижалась к няне и горько заплакала; она поспешила удалиться со мною, но Григорий Александрович догнал нас и сказал:

– Ну, дай ручку, я поцелую, не плачь.

Но теперь уже я качала головою и показывала, что не хочу. Это мое первое воспоминание. Григорий Александрович всегда говорил: «J’aime quand les enfants pleurent, car on les emporte»[6], но для меня он делал исключение; между нами с самого раннего моего детства была какая-то симпатия; я его любила почти столько же, как и отца.

Мне труднее говорить о Григории Александровиче, нежели обо всех выдающихся личностях, с которыми судьба сталкивала меня в жизни, потому что он прошел незаметно, хотя по оригинальному складу ума, знаниям, необыкновенной энергии и редкой независимости характера он был одним из самых выдающихся людей. Современники удивлялись ему. Если бы Корсаков родился на западе, ему выпала бы на долю одна из самых выдающихся ролей в общественной жизни, а у нас в то время не было места таким личностям.

Григорий Александрович был старше моего отца; в 1816 году он был уже офицером лейб-гвардии Семеновского полка, в 1820-м произведен в полковники; мать выхлопотала ему отпуск, и он отправился в 1823 году путешествовать в чужие края и возвратился только в 1826-м; благодаря этой случайности его не было в России во время возмущения 14 декабря; имея друзей между декабристами, он мог подвергнуться тяжкой участи, в особенности по причине неукротимого нрава.

Странно было появление такого независимого человека именно в России в ту эпоху. Корсаков был большой оригинал и оригинально вышел в отставку по возвращении из чужих краев. Однажды он был приглашен, вместе с прочими офицерами, в Зимний дворец на обед, данный государем Николаем Павловичем гвардейским офицерам. В то время военные ужасно затягивались; после обеда Корсаков имел привычку расстегивать одну пуговицу мундира. Князь Волконский, бывший тогда министром двора, заметив это, подошел к Корсакову и очень вежливо сказал ему по-французски:

– Colonel, boutonnez-vous, je vous prie[7]. – и прошел далее.

Григорий Александрович оставил это замечание без всякого внимания. Обходя еще раз сидевших за столом офицеров, князь Волконский вторично напомнил Корсакову, что во дворце нельзя расстегиваться. Он говорил по-французски, и Григорий Александрович отвечал ему с раздражением на том же языке:

– Voulez-vous, prince, que j’étouffe?»[8].

С этими словами он встал из-за стола и удалился из дворца. На другой день Корсаков подал в отставку и оставил службу навсегда.

Он услышал вскоре, что мой отец, тоже будучи в отставке, живет в своем пензенском имении и занимается сельским хозяйством, имея свеклосахарный завод. В пятнадцати верстах от Яхонтова находилось имение Корсаковых Голицыно; оно досталось Григорию Александровичу и Сергею Александровичу Римским-Корсаковым по наследству. Григорий Александрович поселился в нем в начале 1830-х годов, также завел свеклосахарный завод и управлял имением до конца жизни. Как всё образованное меньшинство общества того времени, он был поклонником Вольтера и энциклопедистов, читал всё, что выходило примечательного на французском языке, и сам имел богатую библиотеку французских книг. Не любя никому давать своих книг, он делал для нас исключение; когда мы подросли, он прислал m-lle Michel каталог своей библиотеки, в котором она отметила всё, что было нужно для нашего образования, и он отправил нам целый ящик с книгами; через год мы возвратили их очень аккуратно. Я помню, сколько мне наделало хлопот маленькое чернильное пятно, сделанное мною на обертке одного из томов «MJmoires d’Adriani»; наконец мне удалось найти подобный экземпляр в Москве, и я подменила его, а возвратить Григорию Александровичу книгу с чернильным пятном не имела духа.

Из русских писателей едва ли Корсаков читал кого-нибудь, кроме Пушкина и Гоголя; однако в бумагах моего отца мне попалась коротенькая критика на «Свои люди – сочтемся», писанная рукою Григория Александровича (1850 год). Ум его был меткий, оригинальный, последовательный и вместе с тем блестящий; он был остроумен и находчив. Наружность его была очень красивая и внушающая; в аристократических салонах Москвы его так же боялись, как и в наших степных гостиных; станционные смотрители, ямщики, чиновники, даже губернатор – все знали его и все боялись.

Корсаков казался холоден ко всем, даже и к моему отцу, хотя чрезвычайно любил его; по-русски они были на «ты», а по-французски говорили друг другу «вы», что я заметила вообще в людях того времени. Привязанность Григория Александровича к моему отцу обнаруживалась только тогда, когда отец серьезно занемогал; тогда Корсаков делался его сиделкою, ходил и говорил тихо, с озабоченным видом, просиживал ночи у его постели; но как только отцу становилось лучше, Корсаков принимал опять холодный вид и тотчас уезжал домой.

Отец рассказывал, что необузданный характер его друга много раз ставил последнего на край погибели. Еще в бытность на военной службе Корсаков зашел как-то слишком далеко в шутке с приятелем, тоже военным; тот обиделся, и дело дошло почти до дуэли, но мой отец был настолько удачлив, что сумел уговорить обиженного и помирить их. Отец не раз являлся, таким образом, ангелом-хранителем Корсакова, выручая его из беды.

В Голицыне случилось однажды весьма неприятное происшествие, которое могло бы весьма дурно кончиться для Григория Александровича. Рассердясь, не помню за что, на какого-то татарина, он его так избил, что тот чуть было не умер. Придя в себя, Корсаков понял всю безумную дикость своего поступка. Он послал за моим отцом и писал ему по-французски: «Venez vite, je suis un malheureux»[9].

Мой отец поспешил к нему, стал сам ухаживать за татарином и успел поправить его, хотя не очень скоро. Вышедши к татарам, которые собрались около дома и требовали от Григория Александровича выдачи больного или убитого татарина, отец успокоил их, сказав, что сам ходит за ним. Хотя татары эти были другого уезда, но они знали Тучкова, спокойно оставили своего больного на попечении «Лексей Лексеевича», как они называли моего отца, и удалились из Голицына. Так это дело и уладилось.

Иногда на Григория Александровича находила потребность учинить какую-нибудь чисто школьническую шалость. Однажды в Москве, в английском клубе, он сказал за обедом сидевшему справа от него приятелю: «Бьюсь о заклад, что у моего соседа слева фальшивые икры[10]; он такой сухой! Не может быть, чтобы у него были круглые икры; погодите, я уверюсь в этом».

С этими словами он нагнулся, как будто что-то поднимая, и воткнул вилку в икру соседа. После обеда тот встал и, ничего не подозревая, преспокойно прохаживался с вилкою в ноге. Корсаков указал на это своему приятелю, и оба они много смеялись. Эта шутка могла бы подать повод к большой неприятности, но, к счастию, один из служителей клуба ловко выдернул вилку из ноги господина, не успевшего заметить эту проказу.

У моего отца был еще один приятель, память о котором сохранилась до сих пор в нашем губернском городе; это был Иван Николаевич Горскин; мой отец и Корсаков были знакомы с ним почти с детства и потому поддерживали короткие отношения, хотя между ними было мало общего.

Иван Николаевич был умен, но ум его был какой-то особенный, легкий, саркастический. Он умел пересмеять каждого, заметить смешные стороны и метко задевал всех. Он был арестован в Москве после 14 декабря, но его освободили через несколько месяцев; заточение это придало ему незаслуженный вес.

В крепости он написал стихи, начало которых я помню до сих пор:

Ах, ах, ах, какая тоска,

Как постель моя жестка.

Всё по клеткам ходят

И осматривают нас,

Будто птичек, всё нас кормят.

Вот житье, ну, чорт ли в нем!

Не осталось либерала

До последнего жида[11],

Но нам, кажется, всё мало —

Так пожалуйте сюда.

Бывало, он приедет в Яхонтово, все его упрашивают спеть эти стихи; он сядет за рояль, поет и аккомпанирует себе сам, а мы слушаем его с восторгом, видя в нем также декабриста. Но, в сущности, Иван Николаевич не разделял возвышенных взглядов о нравственности и свободе этих несчастных и даровитых людей; он был человек совершенно иных воззрений и был способен на совершенно иные поступки.

Расскажу один случай, характеризующий его. Когда он жил еще с родителями, ему казалось, что они тратят слишком много на гувернанток для его сестер; молодой, но изобретательный ум Ивана Николаевича придумал оригинальное сродство избавления от этой ненужной траты. Как наймут гувернантку для сестер, он начнет ей «строить куры», как тогда говорили: прикидывается влюбленным, рассеянным, не отходит от гувернантки по целым дням; наконец его поведение бросается в глаза, и родители начинают замечать его. «Что это Иван прохода не дает гувернантке, – говорят они, – всё вертится около нее; как бы он не женился на мамзели… Или обесчестит наш дом, пожалуй. Этого нельзя так оставить, надо гувернантке отказать».

И гувернантка, ни в чем не повинная, получала отказ; Иван Николаевич показывал вид полнейшего отчаяния, а сам торжествовал; сестры его оставались месяцы без наставницы, пока родители отыскивали такую, которая подходила бы ко всем требованиям. Иван Николаевич весело потирал руки, думая про себя: «Нанимайте, нанимайте, а мы и за новою будем ухаживать, нам это ни по чем».

Подобные порывы рано проглядывали в его корыстолюбивой натуре. Так прошла вся его жизнь; он сознавал, что общество не может относиться к нему с уважением, и потому постоянно бравировал и беспощадно задевал каждого своим злым языком.

Вспоминаю один анекдот, ярко характеризующий Ивана Николаевича. Дед мой говорил всегда, что разделит имение при жизни, чтобы быть покойным, что между его детьми не будет неприятностей: незамужние дочери получили Сукманово и Фурово, сыновья – Яхонтово и Ведянцы. Когда раздел был совершен, дядя мой продал вскоре свою часть Ивану Николаевичу; последний заезжал к нам часто из своего нового имения и постоянно хвалился, что крестьяне любят его необыкновенно.

– Они меня обожают, – рассказывал он однажды Корсакову и моему отцу, – любят меня гораздо более прежних владельцев. Когда я осматривал лес, мне пришлось раза два завтракать под толстым дубом, широко раскинувшим свои ветви. Вообразите, друзья, они назвали это дерево Иванов дуб! Это изумительно!

Моему отцу было неприятно слушать его разглагольствования тем более, что он знал, что всё это неправда, но он промолчал; Корсаков же потерял терпение, ударил кулаком по столу и вскричал:

– Laissoz-moi tranquille avec vos balivernes![12]Не верю я всему этому; ты набавил оброк, ты сажаешь неплатящих в рабочий дом; при Тучковых этого никогда не было. И ты рассказываешь нам, что они тебя обожают? Да, верю, они назовут это дерево Иванов дуб, но знаешь ли когда? Когда они тебя на нем повесят!

Всем стало неловко; Иван Николаевич принужденно засмеялся, а Корсаков спокойно вышел из комнаты, насвистывая какую-то французскую песню.

Живо помню также нашего доброго генерал-майора Карла Карловича Торкеля; мы, дети, были очень привязаны к нему, любили его открытое, доброе лицо, его голубые, вечно улыбающиеся глаза; у него была большая рана на ноге, так что он всегда ходил с костылем; он любил, чтобы я его водила, и говорил, что мы идем как Эдип с Антигоною; не знаю почему, я краснела и не любила, когда он говорил это при взрослых.

Карл Карлович жил во флигеле, построенном по его собственному плану, очень близко от нашего дома; над входною дверью висела крупная надпись «Mon Repos». Флигель этот состоял из четырех крошечных комнат; но как ни мал был домик, Карл Карлович чувствовал себя в нем полным хозяином, и это радовало и тешило его, как ребенка. В маленьком палисаднике возле дома он пил в летнее время кофе поутру и чай после обеда, но обедать ходил всегда в «большой дом», как он его называл. Обыкновенно он усаживался на стуле в зале, я проворно подвигала другой стул для его больной ноги, которую он не мог держать на весу.

Карл Карлович имел особенность ужасно громко чихать; тетушки рассказывали, что им бывало очень неловко, когда еще в Москве Торкель сопровождал их в театр, потому что его чиханье обращало не раз особое внимание публики на их ложу, и однажды ему даже аплодировали. Дома, когда он собирался чихать, он посылал предупредить мою мать и бабушку, которую он очень любил и называл своею «государыней».

Тетя Марья Алексеевна была необыкновенно привязана к своей матери; на именины или рождение она устраивала ей какой-нибудь сюрприз, а вечером иллюминацию; шифр именинницы на масляной бумаге изготовлял наш друг Торкель, мы заучивали какие-нибудь стихи по-русски или по-французски, сцены из трагедий Расина; пока я была еще слишком мала, чтобы запомнить что-нибудь, для меня все-таки шили какой-нибудь костюм, чтобы мне не было обидно. В дни приготовлений обедали в официантской, а залу запирали; в ней настилали пол для маленьких актеров, устраивали занавес, убирали всю залу гирляндами из цветов; иногда, забывшись, бабушка отворяла дверь в залу и поспешно запирала ее, говоря: «Я ничего не видала».

К торжественному дню съезжались соседи; а как хорош был Карл Карлович в эти дни! Белые воротнички его белой как снег рубашки туго накрахмалены, на нем синий фрак с бронзовыми пуговицами, седые волосы с серебристым отливом тщательно приглажены, голубые глаза торжественно улыбаются, в руках у него букет или какой-нибудь подарок своей работы – недаром он немец. Забывая свою застенчивость, я подаю ему руку и не без гордости веду к имениннице; там, сказав свое приветствие и вручив подарок, он садится и отдыхает, прежде чем отправиться на свое обычное место в залу…

По соседству жила Александра Петровна Струйская; моя бабушка очень любила ее за ум и любезность; имение ее, Рузаевка, находилось всего в 15 верстах от Яхонтова. Рассказывали, что весь околоток трепетал перед ее мужем, Николаем Петровичем Струйским; он был человек очень сердитый и вспыльчивый, держал верховых, которые день и ночь разъезжали и доносили ему всё, что делалось, кто проезжал через Рузаевку и куда. Тогда он приказывал привести проезжающего, иногда милостиво отпускал его, а иногда, случалось, заставлял беседовать с собой, и лишь только что-нибудь ему не понравится, сделает знак людям, проезжего схватят и потащат в тюрьму, где однажды долго высидел какой-то исправник. Струйский запирал таким образом разных мелких чиновников, заседателей и приказных, но дворян не трогал.

В саду, недалеко от великолепного господского дома, находилось высокое, тоже каменное здание, которое и служило тюрьмой; окна были только вверху и то с крепкой железной решеткой; говорили, что когда этот злодей умер, кажется, в 1800 году, жена его выпустила из тюрьмы много несчастных; будто человек до трехсот, хотя число это, вероятно, преувеличено. Николай Петрович Струйский писал стихи, хотя очень плохие, восхваляя в них Екатерину II; дед мой рассказывал, что императрица прислала ему бриллиантовый перстень, чтобы он более стихов не писал.

Нас изредка возили в Рузаевку к старушке Александре Петровне Струйской; к ней собирались ее внуки, с которыми мы играли и бегали по саду. Дом, в котором она жила, был очень большой, мрачной наружности; комнаты от высоких и узких окон казались также угрюмы; в двух гостиных мебель была с бронзовою отделкою на ручках и ножках, обитая малиновым штофом и всегда под белыми чехлами; везде висели фамильные портреты; в углублении большой гостиной, над диваном, висел в позолоченной раме портрет самого Николая Петровича в мундире, парике с пудрою и косою, с дерзким и вызывающим выражением лица; а рядом, тоже в позолоченной раме, – портрет Александры Петровны Струйской, тогда еще молодой и красивой, в белом атласном платье, в фижме, с открытой шеей и короткими рукавами.

Из гостиной вела дверь на балкон; по широким ступеням его мы спускались в большой, тоже очень мрачный сад, разбитый на правильные аллеи; вдали от дома располагался лабиринт, который нас забавлял и пугал отчасти, потому что нелегко было из него выбраться.

Внуки страшного Николая Петровича подводили нас к тюрьме, которая тогда (в 1836 году) представляла ряд развалин; в стенах виднелись обрывки железных цепей.

– Ваш дедушка в цепях держал своих заключенных? – спрашивали старшие из нас.

– Конечно, прикованными к стенам, а то бы они ушли, – весело и с некоторою гордостью отвечали внуки.

У Николая Петровича Струйского было много детей; двое из сыновей его печально кончили свое поприще: один был сослан в Сибирь за убийство дворового человека, другой был сам убит крестьянином. Это произошло в голодный год; крестьянам было очень тяжко, многие питались одною мякиною и дубовой корою. Александр Николаевич запрещал своим крестьянам ходить по миру, а сам не давал им достаточно хлеба. Однажды он воротил крестьянина Семена, которого встретил с сумою; через день или через два дня поехал в поле, и ему опять попался навстречу тот же крестьянин… В самый полдень лошадь его пришла домой без седока; послали верховых узнать, что случилось, и нашли помещика в поле с отрубленною головою.

Некоторое время не знали, кем он убит, наконец догадались, что это сделал, вероятно, тот самый Семен, с которым он встретился два дня тому назад. На эту мысль навело следующее обстоятельство: у крестьян существует обычай надевать чистую рубашку исключительно по субботам, после бани; Семен же сменил рубашку в четверг, в день убийства Александра Николаевича. Это была единственная, но весьма веская улика против Семена; после сделанного ему допроса он сам во всем сознался.

От семьи Струйских, по боковой линии, произошел известный поэт Александр Полежаев.

В семи верстах от Яхонтова расположено большое базарное село Исса, где нам показывали довольно просторную землянку, состоявшую из двух маленьких комнат; в ней скрывался Емельян Пугачев. Не знаю, существует ли эта землянка теперь.

Упомяну здесь кстати, что к нам ездило семейство Шуваловых. Имение их находилось за Саранском, и потому они гостили у нас подолгу. Однажды нас возили к ним; там я видела главу семьи – Николая Ивановича Шувалова; это был совершенно седой молчаливый старик. Рассказывали, что Пугачев в его присутствии велел повесить его отца и мать; ему было в то время не более семи-восьми лет, но так как он был грамотный, то Пугачев взял его к себе в писцы. Николай Иванович так был поражен ужасным зрелищем, что навсегда остался испуганным и мрачным.

Вспоминая свое детство, я часто переношусь мысленно к тому дню, когда нас посетил в Яхонтове пензенский архиерей Амвросий. Почему этот день воскресает в моей памяти особенно ярко и живо? Потому ли, что я была поражена пением нежных детских голосов архиерейских певчих, или потому, что этим днем заканчивается то безоблачное время, когда несчастия не касались еще нашей семьи, – не знаю.

Лето 1838 года было необыкновенно жарким; в комнатах было нестерпимо душно; к нам съехались соседи со всех концов уезда и встречали архиерея на крыльце; дамы целовали у него руки. У преосвященного Амвросия было умное и хитрое лицо; он сам служил обедню, его певчие пели в церкви, переполненной народом. После обедни все возвратились в дом; дамы ужасно суетились, ухаживали за архиереем, и только одна бабушка держала себя с достоинством, была приветлива и любезна.

Все разместились в гостиной, куда и мы с сестрою вышли перед обедом; архиерей разговаривал с моим отцом, который сказал ему, между прочим, почтительно улыбаясь: «Вот что плохо, преосвященный, крестьян-то не учат Закону Божьему; они очень суеверны, а религии вовсе не знают, о Евангелии и не слыхивали; ведь мы ваше стадо, вы должны печься о нас, грешных».

Амвросий усмехнулся…

Во время обеда хор архиерейских певчих пел «Многая лета». Как я помню бабушку в этот день! Образ ее, как живой, проносится перед моими глазами. Она была небольшого роста, с высоким лбом необычайно красивой формы, с маленькими, как смоль черными глазами, живыми и в то же время серьезными; c правильными чертами лица; одета она была всегда в темное платье, сверху накинута была турецкая шаль; всегда в белом чепце, из-под которого виднелась черная шелковая шапочка, тщательно скрывавшая седые волосы. В движениях ее, в словах, во всех приемах проглядывали простота, достоинство и какая-то спокойная грация. Бабушку везде уважали и дорожили ее мнением; когда она говорила, всё смолкало.

Бабушка очень любила пение, и в этот день была особенно довольна и весела. Архиерей отправился дальше с певчими и со всею своею свитою; он объезжал всю губернию.

На другой день бабушка не совсем хорошо себя чувствовала и не встала; нас не пустили к ней. Нам хотелось играть как всегда, но мы видели, что взрослые что-то очень серьезны, и старались подладиться под общий тон. Бабушка всегда была слабого здоровья, однако никогда не лежала целый день в постели, это-то и тревожило всех; как обыкновенно в таких случаях, говорили, что она простудилась в церкви; жар подтверждал это предположение; ночью сделался бред, а под утро ее не стало.

Справедливо, что несчастье, раз постучавшись в дверь дотоле спокойного дома, не скоро отойдет от его порога. Едва мы начали свыкаться с нашей утратой и возвратились к своим обычным занятиям, как нас постигло новое, еще более сильное испытание: год спустя скончалась моя старшая сестра Аннинька; ее сразила нервная горячка, и нашу Анниньку отвезли в Саранск и положили рядом с бабушкою в ограде монастыря.

Скоро тетя Марья Алексеевна уехала с дедушкой в Москву; наш дом опустел, сделался мрачен и уныл, отец не мог оставаться в нем долее; каждая вещь, каждая комната напоминала ему потерянную дочь. Он решился переехать со всей семьей в новый дом, который еще при жизни бабушки начал строить возле сахарного завода.

Мы были с сестрой небольшие, когда после несчастий нами стали усиленно заниматься; смерть сестры, кроме горя, произвела страшный испуг. Нас стали беречь, кутать, maman запиралась и плакала в своей комнате, отец искал облегчения в деятельности. Однако и он не мог долго выдержать в деревне, в этой новой обстановке; мы поехали в Москву, где пробыли с полгода. Приискивая для нас хорошую наставницу-иностранку, нашли m-me Moreau de lа Meltière. Она была уже старушка, хитрая и большая говорунья, но с нами скучала и предпочитала разговаривать со старшими, в особенности с моим отцом, в совершенстве владевшим французским языком. До этого времени мы почти не учились, и вдруг нам пришлось целый день сидеть над книгою, к тому же летом, на душном и пыльном Арбате.

Мы занимали тогда дом, нанятый для Николая Платоновича Огарева с его первою женой Марией Львовной, урожденной Рославлевой. Это было в 1840 году; они уезжали из Москвы более для того, чтобы незаметно пожить врозь; тогда уже между ними были большие несогласия. Огарев проводил время с друзьями: с Герценом, Кетчером, Евгением Федоровичем Кершем, Михаилом Семеновичем Щепкиным и другими. Будучи с ними в переписке и живя в Москве, Мария Львовна не ладила с кружком, ревновала Огарева к друзьям и, желая втянуть его в аристократический круг, задавала балы, на которых Огарев неизменно отсутствовал. Он не мешал ей швырять деньги на ветер, как она хотела, но отстаивал свою личную свободу и, не разделяя ее вкусов, уезжал к друзьям. Однако об этом знали только в кружке; от посторонних Огарев тщательно скрывал свой домашний разлад.

Я была лет шести, когда увидела Огарева в первый раз; он был тогда совсем молодой человек. Вскоре он приехал к нам с женою. Он любил рассуждать с моим отцом, слушать его рассказы о 14 декабря, о друзьях декабристах; иногда они играли в шахматы. Мария Львовна всегда спешила уехать, торопила мужа. Она была довольно пикантная брюнетка, бойкая, живая; меня, вероятно, как младшую в семье, ласкала более других.

Она была племянницей Александра Алексеевича Панчулидзева, пензенского губернатора, в канцелярии которого числился на службе Огарев во время своей ссылки; в доме губернатора он и познакомился с Марией Львовной и вскоре женился на ней. В то время отец Огарева, разбитый параличом, жил постоянно в деревне. Быть может, он мечтал об ином браке для единственного сына, который, кажется, по матери[13], находился в родстве с аристократическим домом Гогенлоо; но кончил тем, что уступил желанию сына; вскоре после женитьбы он умер.

Возвращаясь к нашей жизни в Москве, я вспоминаю, как нам было тяжело с m-me Moreau; она не умела нас заинтересовать и только задавала нам много читать из истории и мифологии, а затем требовала, чтобы мы делали извлечения, за которые мы и не знали, как приняться; при отце называла нас «ces pauvres petits anges»[14], a в его отсутствие вовсе не обращала на нас внимания. Но скоро наступила счастливая развязка: когда мы стали собираться обратно в деревню, она не согласилась ехать с нами и рекомендовала на свое место весьма образованную и начитанную особу – m-lle Michel, воспитавшую двух дочерей Екатерины Аркадьевны Столыпиной. Эта достойная личность провела у нас восемь лет и была для нас не только наставницей, но и другом, и осталась им до конца своей жизни.

III

Отец мой как предводитель дворянства – Деревенская школа – Воспоминания отца о декабристах – Норов —Свидание с Нарышкиным – Отношение отца к крестьянам – Выборы бургомистра – Рекрутские наборы – Новый священник нашего села – Следствие у соседней помещицы – Шишков – Встреча госпожи Перваго с Герценом в Вятке – Желтухины – Спектакль

1840—1846

Наконец мы вернулись в село Яхонтово; мы редко ездили в гости, только на такие праздники, от которых нельзя было отказаться; отец тоже никуда не ездил; он был предводителем дворянства, кроме того, занимался имением и сахарным заводом и во всем не имел других помощников, кроме своих крестьян.

Я уже говорила об отце в третьем томе записок покойной Татьяны Петровны Пассек «Из дальних лет»[15]и в начале этих записок рассказывала о его детстве и молодости; но этим далеко не исчерпано всё, касающееся его служебной деятельности и жизни «между крестьянами». Я выражаюсь так потому, что всё его время было посвящено их образованию и заботам о них; он не желал вести праздной жизни, которую вели помещики той эпохи, и был в то время одним из весьма немногих людей в России, считавших серьезным делом такие занятия для крестьян; не будучи богат, он не гнался ни за отличиями, ни за наградами по службе.

Мне было года четыре, когда отца в первый раз избрали инсарским уездным предводителем дворянства; на эту должность его избирали четыре раза подряд, и в эти пятнадцать лет он заслужил доверие и уважение дворян, бесконечную любовь крестьян и ненависть со стороны чиновников-взяточников. Крепостные и казенные крестьяне беспрестанно с полным доверием обращались к нему по поводу разных недоумений и жалоб. Он выслушивал их с большим терпением, исполнял немедленно всё, что от него зависело, а если нужно было искать правосудия далее, то сам писал прошения – он знал наизусть большую часть статей законов.

Характера отец был пылкого, горячего до самозабвения; всегда готов был оказать помощь другим. Как-то раз ему доложили, что в селе упала в колодец девушка в припадке помешательства; услышав это, отец позабыл о своих больных ногах и побежал к месту происшествия, где уже собралось много народа. «Привяжите к кому-нибудь крепкую веревку! – кричал он торопливо. – Спустите туда поскорее! Как, никто не хочет? Ну так ко мне привязывайте веревку, я сам спущусь!» Все присутствовавшие восторженно закричали, что готовы исполнить желание отца; наконец один молодой парень спустился в колодец, и девушка была спасена.

У отца имелась школа, в которой училось до сорока учеников; старших он учил сам не только арифметике, но и алгебре, геометрии, учил их снимать планы и прочее, а они учили младших; во время урока не было человека терпеливее отца: он готов был десять раз объяснить непонятное ученикам, которые его очень любили. Нас он также учил математике, но более всего любил разговаривать с нами, рассказывая о своей молодости и обо всем виденном и слышанном, о своем путешествии во Францию в 1830 году; много говорил о декабристах, об их мечтах; вздыхал, вспоминая о них и думая, сколько пользы могли бы принести России эти образованные и высоконравственные люди, если бы несчастная случайность не увлекла их в водоворот декабрьской смуты, которая выбросила их из общества навсегда. Слыша так много о них, об их страданиях, о лишениях, перенесенных ими доблестно, мы с детства относились к ним, конечно, восторженно.

Вот что рассказывал отец об одном декабристе, Норове. Офицеры и даже солдаты привыкли при Александре I к гуманному обращению со стороны государя. Однажды один из князей присутствовал при ученье полка, в котором служил Норов. Шеф был не в духе, остался всем недоволен, кричал на солдат и офицеров; погода была дождливая, и князь, топая ногою перед Норовым, в порыве гнева забрызгал его; когда он удалился, Норов вложил шпагу в ножны и стал позади солдат. На следующий день великий князь узнал, что Норов подает в отставку; опасаясь заслужить от государя замечание за свою горячность, великий князь послал за Норовым и, убеждая его взять свое прошение обратно, сказал между прочим:

– Ah: mon cher, si vous saviez comme Napoleon traitait quelquefois ses maréchaux!

– Mais, votre altesse, il y a aussi loin de moi à un manichal de France, que de votre altesse à Napoléon[16], – отвечал Норов.

Говорят, что Норову не простили этих слов и припомнили, когда он был арестован 14 декабря 1825 года.

Не помню хорошо, в каком году государь Николай Павлович повелел некоторых сосланных декабристов перевести рядовыми на Кавказ. Проездом им удалось повидаться со своими и с друзьями; помню, что мы были тогда у деда в Москве и всей семьей поехали для свиданья с Михаилом Нарышкиным на дачу его сестры, княгини Авдотьи Михайловны Голицыной, у которой он провел дня два. Тут была и игуменья Тучкова, живое лицо которой сияло счастием в этот день. Черты лица Нарышкина носили следы преждевременной старости, оно было худым и желтым; надета на Нарышкине была солдатская шинель. Он очень обрадовался всем нам, особенно отцу, очень ласкал нас, с чисто отцовским чувством. У него не было детей; в Сибири он взял приемыша, девочку-сибирячку, которую мы видели потом в его имении Высоком. Этот раз у него не было времени много рассказывать о Сибири, он только хвалил начальников за гуманность, говорил, что декабристы постоянно боялись навлечь на них неудовольствие государя.

Начав самостоятельно управлять своим имением Яхонтовым, отец мой отменил все поборы с крестьян, но в соседних имениях они существовали и позже. У нас крестьяне ходили на барщину только с тягла, то есть наделенные землею; неженатые и девушки не знали барщины, мальчики и старики назначались в караул; тогда как у других владельцев на барщину выходили все поголовно. На сахарном заводе крестьяне жили «брат на брата», как они говорили, то есть один брат жил постоянно на заводе на нашей пище, а другой – постоянно дома, не зная никакой барщины; крестьяне не тяготились таким распоряжением и жили на заводе очень охотно.

Отмена поборов оказала большое влияние на благосостояние крестьян: они не только перестали даром отдавать баранов, свиней, поросят, кур и так далее, но и начали продавать нам все эти продукты для домашнего обихода, для содержания дворовых; наше село стало равняться благосостоянием имениям князя Михаила Семеновича Воронцова, который владел возле нас селом Иссой и деревней Симанкой.

Я никогда не видела этого замечательного и достойного сановника, но уважала его с самого детства за уменье во время крепостного права сделать своих крестьян счастливыми и богатыми; он отдавал всю господскую землю миру и взимал за нее легкий оброк. Имением его заведывал управляющий, но крестьяне не боялись его, а скорее он боялся крестьян: едва доходила до Воронцова какая-нибудь жалоба на управляющего, последний немедленно удалялся.

У отца управляющего не было вовсе; сельским хозяйством заведывал под его руководством один из крестьян, называвшийся «бургомистром», которого прочие крестьяне с разрешения отца избирали каждый год. Я помню сходки крестьян перед нашим крыльцом и разговоры их с отцом перед выбором нового бургомистра. Они благодарили отца за дозволение избрать его. «Будет, – говорили они прежнему, – посидел в бургомистрах, пусть другой посидит». Это считалось большою честью.

Когда бывал объявлен рекрутский набор, отец собирал всех молодых людей, бывших на очереди, и говорил им: «Мне вас очень жаль, но делать нечего, это ваш долг; и я должен повиноваться правительству, и вы. Надеюсь, вы не будете ни сбегать, ни увечить себя, я не буду сажать вас в кандалы, как это делают другие. Вперед говорю вам: кто отрубит себе палец или убежит, того отдам, хотя после, хотя без зачета. Идите же домой и живите тихо до требования».

Действительно, будущие рекруты не бегали и оставались дома до последней ночи перед отъездом; тогда, по приказанию бургомистра, они собирались в контору, а поутру отправлялись в уездный город, где находилось рекрутское присутствие.

Это было очень тяжелое время для всех нас, потому что матери, сестры и жены со слезами приходили просить нас заступиться за них, попросить моего отца освободить их близких от рекрутской повинности. Проводы рекрутов ничем не отличались от проводов на кладбище: те же рыданья, обмороки, та же безнадежность… Ведь расставались на двадцать пять, на тридцать лет; солдаты редко возвращались, а если и приходили, то стариками.

Возвращаясь из уездного города домой по субботам, потому что присутствие закрывалось до понедельника, отец со слезами на глазах рассказывал нам о тяжелых сценах, происходивших почти каждый день во время присутствия. Когда набор бывал окончен, нередко у моего отца делалась нервная горячка от усилия казаться хладнокровным, когда внутренне он бывал глубоко потрясен. Кроме очередных, отец отдавал иногда в солдаты сирот, в тех случаях, когда никто не принимал их в зятья, за лень или другие дурные свойства; они были бобылями, и некому было о них плакать.

В то время взяточничество достигало баснословных размеров: рекрутские наборы обогащали сразу многих: все брали взятки с испуганных крестьян, и всё это делалось необыкновенно ловко; если бы отец не пользовался таким безграничным доверием со стороны крестьян, он не мог бы так метко разрушать хитрые планы взяточников.

Помню один выдающийся факт: окружной, забрав деньги у богатых, сумел сфальшивить в жеребьевке и поставил одиноких рекрутов. Мой отец, предупрежденный крестьянами, забрил затылки всем этим рекрутам, то есть целой волости. Окружной, видя, что отец разрушает все его тонкие плутни, пришел в неописуемое отчаяние, растерялся, заговорил с отцом по-французски, но последний напомнил ему, что это русское присутствие и здесь он не понимает иностранных языков, но если кто-нибудь находит неправильным, что он забраковал целую волость, то он просит внести этот факт в журнал. Однако в журнал никто этого поступка не вписал: взяточники слишком боялись огласки. Окружной поставил других рекрутов, а взятки (40 тысяч) возвратил, не без тайного озлобления против беспокойного предводителя.

У отца было много врагов, но они не могли вредить ему, а скорее сами боялись его, как доказывает следующий случай. В то время не было войны, а рекрутские наборы, всё учащаясь, стали ежегодными. Отец в высшей степени жалел отнимать столько здоровых и молодых сил у хлебопашной России и сожаление это простирал так далеко, что старался принимать людей похуже, едва выходящих в меру; один раз он набрал таких малорослых и невзрачных рекрутов, что это не могло пройти незамеченным.

Отец должен был заплатить 30 тысяч ассигнациями штрафа, что было бы для нас совершенным разорением, но, к счастию, прежде чем взыскать эту сумму, государь велел спросить у губернатора, не из корыстных ли видов Тучков принимал таких рекрутов, и губернатор, который бы всё сделал, чтобы погубить отца, если бы это было в его силах (что он и доказал впоследствии), мог только отвечать отрицательно; тогда государь простил этот штраф.

Когда по совету стариков отец освобождал от набора очередного рекрута из богатого дома, то последний должен был внести в мир выкупные деньги, от семисот до тысячи рублей ассигнациями. В постоянных заботах о своих крестьянах отец завел мирской капитал, который составился из вышеупомянутых сумм, из денег, уплачиваемых женихами за яхонтовских невест, когда они выходили за крепостных; кажется, они платили в мир по пятидесяти рублей ассигнациями, отец же выдавал девушкам отпускную на случай вдовства. Эта предусмотрительная мера вовсе не нравилась помещикам. Когда же наши девушки выходили за казенных крестьян, то не платили в мир ничего.

Капитал этот дошел до пяти-шести тысяч ассигнациями. Богатые крестьяне брали из него ссуды на торговлю и платили проценты, бедным же выдавались на их нужды деньги без процентов, но с обязательством возвратить их миру. При освобождении крестьян о капитале этом позабыли, и он остался в тех руках, в которых находился в момент освобождения.

Помню, что когда овдовел тот священник, который служил в Яхонтове, когда наше семейство поселилось там, и который крестил нас – двух меньших детей, то архиерей приказал уволить его в заштатные, а нам дал молодого семинариста, весьма гордого и требовательного с крестьянами. Мы, дети, были очень огорчены удалением нашего доброго старика. В одну из своих поездок в Пензу отец мой жаловался архиерею на нового священника и просил его сменить; преосвященный отвечал, что готов сделать это, но будет удобнее, если отец мой укажет, какого именно священника он желает.

Поблагодарив архиерея за это позволение и возвратившись домой, отец сказал старикам, чтобы они послали двух выборных по уезду узнать, нет ли где добросовестного священника, который не обижает мир. После продолжительных странствований по уезду выборные нашли такого священника в лице Ивана Ивановича Добрынина в Неелове, близко от нас; тогда они были посланы вторично, чтобы узнать у этого священника, согласен ли он перейти в наш приход по приглашению отца, на что он с радостью согласился.

Вскоре Иван Иванович был переведен, по прошению отца, в наше Яхонтово, где он прослужил двадцать пять лет и где похоронен. Это был человек необыкновенно любящий и весьма доброй души, жадности к деньгам не питал, за венчание брал с крестьян всего один рубль. Когда он обходил село с какими-нибудь требами, на похоронах или на крестинах, то никогда не упоминал о вознаграждении, брал, не глядя, что давали, и часто, идя по селу, ласкал ребятишек и раздавал им медные деньги, полученные с их отцов. Правда, попадья бранила его за это; но он не обращал внимания на ее брань. Видя его истинно христианскую доброту, отец много помогал ему, выстроил хорошенький домик, а по зимам брал всю его скотину и содержал ее бесплатно вместе со своею.

Иногда до моего отца доходили слухи о жестоком обращении с крестьянами или дворовыми кого-либо из помещиков его уезда; он тотчас являлся на место сам, расспрашивал о взаимных отношениях крестьян с владельцами, внимательно выслушивал большею частью неосновательные жалобы помещиков. Если дело касалось кого-либо из дворовых, то он убеждал помещика дать отпускную, говоря, что душевное спокойствие дороже какого-нибудь неприятного лица из дворовых, и нередко успевал убедить своего собеседника, а иногда, по пословице «куй железо, пока горячо», заручившись согласием владельца, вынимал из кармана гербовый лист и приказывал своему протоколисту написать отпускную, которая тут же и подписывалась помещиком. Когда же дело касалось крестьян, он выслушивал обе стороны внимательно и порознь и, оставшись наедине е помещиком, убеждал его отменить жестокости и несправедливости, угрожая в противном случае взять имение в опеку, что иногда и случалось.

Много хлопот и огорчений наделало отцу село Яковлещено; оно принадлежало малолетним, по смерти их матери, и управлялось мужем покойницы. Как ни убеждал отец крестьян не бунтовать, обещая назначить другого опекуна, они его не послушали.

«Не хотим принадлежать его детям, – говорили они, – дети растут у него, такие же будут. Пусть возьмут годных в солдаты, остальных пусть сошлют в Сибирь!» Для усмирения бунта была прислана военная команда; два человека умерли в больнице от последствий наказания.

Александр Алексеевич Панчулидзев, бывший двадцать или двадцать пять лет губернатором в Пензенской губернии, ненавидел отца за независимый характер, за свободный образ мыслей и считал его человеком «беспокойным». Исполняя свой долг, отец невольно постоянно мешал губернатору. Однажды, в голодный год, Панчулидзев созвал в Пензу всех уездных предводителей, чтобы убедить их не просить у правительства никакого вспомоществования. Чуть только собрание открылось, несколько предводителей изъявили тотчас на это свое согласие, но когда очередь дошла до моего отца, то он изобразил весьма основательно бедственное положение народа и прибавил, что будет просить помощи у правительства.

– Но правительство не в состоянии оказать большую помощь, – запальчиво возразил губернатор.

– Удрученное население будет довольно и немногим; самое ничтожное пособие покажет участие правительства в отношении несчастных, внесет успокоение в души крестьян, измученных всякими лишениями и голодом, этим худшим из всех бедствий, – отвечал отец.

Вслед за этими словами и остальные предводители стали требовать пособия для своих уездов. Таким образом, вмешательством «беспокойного» Алексея Алексеевича Тучкова был разрушен план губернатора получить крест за умение обойтись без пособия от правительства в столь критическую минуту.

Иногда помещикам удавалось склонить губернатора на свою сторону – в тех случаях, когда он вовсе не знал сущности дела, но, будучи дворянином, считал своим долгом всегда стоять за помещиков. Панчулидзев удивлялся взглядам отца и никогда не мог его вполне понять; между ними возникало немало ссор и неприятностей. Как-то отец, выведенный из терпения, сказал ему: «Вы мне вовсе не начальник, я непосредственно подчинен министру внутренних дел».

Однажды, по настоятельной просьбе помещицы Тре… вой, губернатор послал чиновника особых поручений вместе с уездным исправником произвести у нее следствие без ведома моего отца; однако крестьяне тотчас дали ему знать об этом, и он немедленно отправился в дом госпожи Тре…вой.

– Господа, – сказал входя отец, – вы забыли, кажется, меня предупредить, ведь я здесь хозяин, это мой уезд.

Чиновники отвечали сконфуженно, что им не было приказано приглашать его на следствие.

– О чем же вы производите следствие? – спросил отец.

В ответ на эти слова чиновники объяснили ему сущность жалобы госпожи Тре…вой на шестнадцатилетнюю девушку, которая будто бы отравила ее.

Обвиняемая стояла испуганная, заплаканная и босая, а дело было зимою.

– Господа, – заявил отец, – прикажите обуть и одеть подсудимую, как следует зимою, иначе я, по закону, не имею права ее допрашивать.

Тре…ва побледнела.

– Да ведь это за ее вину… – начала было она.

– Сударыня, – возразил отец, – коль уж вы пригласили нас разбирать это дело, то должны подчиниться требованию закона. Как вижу, – продолжал он, – госпожа Тре…ва здорова.

– Меня рвало тогда тотчас после обеда, – заявила Тре…ва.

– Это не есть еще доказательство отравления. Где же рвота? Только химический анализ может доказать, было ли это отравление или просто желудочное расстройство, – сказал мой отец.

Разумеется, рвота не была сохранена, и, благодаря присутствию отца, следствие кончилось ничем. Уезжая, он убеждал помещицу избавиться от подозреваемой девушки, дав ей отпускную, – не помню, однако, успел ли он в этом.

Много замечательных фактов слышала я от отца; между прочим, он рассказывал о молодом Шишкове, который воспитывался в доме у моего деда; должно быть, в то время многие считали безопаснее для юношей воспитание в Москве, нежели в Петербурге. Дед Шишкова некогда занимал важный пост министра народного просвещения. В числе портретов, писанных тетушкою Марьей Алексеевной, я помню прекрасный портрет молодого Шишкова. Совсем еще юноша, блондин, он имел мелкие и живые черты лица и быстрый взгляд. Он написал стихотворение, в котором высказал весьма свободные мысли; об этом узнали, он был арестован и отвезен в Петербург. Император Николай Павлович приказал привезти его во дворец и спросил, указывая на это стихотворение:

– Это ты писал?

– Я, ваше величество, – живо отвечал Шишков.

– Читай, – сказал государь.

Молодой человек прочел свое сочинение с одушевлением. Государь рассердился и приказал заключить его в дом умалишенных; однако, из уважения к деду, служившему при дворе, неосторожного юношу вскоре выпустили. Это было, должно быть, самое тяжелое наказание, какое может постигнуть человека; в молодости я знавала старинную знакомую Тучковых, госпожу Перваго (незаконную дочь Стрешнева-Глебова), которая была подвергнута подобному же наказанию за какие-то неосторожные речи. По ее словам, трудно себе представить, какое влияние оказывает на здорового человека общество психически больных; и действительно, в ней осталось что-то странное на всю жизнь.

По выходе из сумасшедшего дома она была сослана в Вятку, куда прибыл, тоже не по своей воле, Александр Иванович Герцен. Узнав о его приезде, госпожа Перваго, не знавшая его лично, обратилась к нему письменно с предложением заказать вместе панихиду по Рылееву и его товарищам; но Герцен отклонил это предложение, считая ребячеством, которое могло направить его еще дальше, без всякой цели, без всякой пользы. Госпожа Перваго очень рассердилась на Герцена за отказ и никогда не могла простить ему этого факта, считая его признаком трусости; изведав всякие невзгоды и не ожидая ничего от жизни, она не боялась никаких наказаний и находила отраду в поддразнивании властей.

Не помню, в 1845 или 1846 году поселились в нашем соседстве премилые люди: Алексей Дмитриевич Желтухин и жена его, Елизавета Николаевна. Отец Желтухина, Дмитрий Алексеевич, бывал у моего деда, поэтому, вероятно, молодые Желтухины и приехали познакомиться с нами. С первого свидания мы сошлись с ними; они оба пели очень мило и были большие охотники до любительских спектаклей. Отец мой также очень полюбил Желтухина, который звал его, как и мы, «папá». Мы подружились и с его женою, Елизаветой Николаевной, стали всей семьей ездить к ним; по субботам они приезжали к нам, оставались до понедельника; их отъезд каждый раз очень огорчал нас. Они привозили с собою много книг с драмами, комедиями; Желтухин читал нам вслух по вечерам, мы обсуждали вместе, какую пьесу выбрать, какую роль взять и прочее.

Желтухин был человек весьма умный и симпатичный, с необыкновенно привлекательной наружностью; у него были темные, очень густые волосы, красивый лоб, прекрасные глаза и милая, слегка насмешливая улыбка; дамы бредили им, увидев его только один раз. Удивительно, что он при всем этом был необыкновенно скромен, даже немного застенчив.

В то время нам писали из Москвы, что Огарев там пирует с друзьями; они провожали Александра Ивановича Герцена, который уезжал со всей семьей за границу на неопределенный срок. [Отец его] Иван Алексеевич Яковлев уже скончался, и Герцен чувствовал себя вполне свободным.

Нам было любопытно посмотреть на Огарева после его семилетнего отсутствия, и хотелось видеть человека, только что возвратившегося из чужих краев. Когда Огарев приехал наконец в деревню, мой отец очень обрадовался ему, а мы его дичились, да и репетиции поглощали всё наше время: мы были очень заняты постановкою двух пьес к 27 ноября, дню рождения моей сестры Елены, который праздновался всегда торжественно.

В то время нам жилось очень весело и легко, ученье не имело нужной правильности, зато мы много читали; в описываемый период мы были всецело поглощены театром: Желтухин был славный актер, жена его тоже хорошо играла, меня хвалили; признаюсь, внутренно я гордилась только похвалою Желтухина.

Наконец настал торжественный день 27 ноября; в доме поднялась страшная суетня; какой-то маляр дорисовывал наверху декорации, m-lle Michel писала афишки, а мы… мы ничего не делали.

Давно не было в Яхонтове такого праздника; гостей собралось человек до пятидесяти; незнакомые дамы через других просили позволения приехать на спектакль; причиною этого съезда была, вероятно, игра Желтухина. Будучи еще пажом, он играл при царской фамилии и был замечен своею игрою; впоследствии он играл в Казани и был признан за отличного актера любительского театра.

К нашему крыльцу беспрестанно подъезжали возки, и из них высаживались многочисленные семьи наших соседей; дамы в нарядных чепцах и платьях отправлялись к моей матери и усаживались на диване в гостиной; их мужья, интересные еще менее их, раскланявшись с обществом в гостиной, следовали в отцовский кабинет. Мы встречали дочерей и, устроив их в уютном уголке, спешили от них отделаться под предлогом разных актерских занятий. Не имея ни одной общей мысли с ними, мы ужасно скучали, занимая их.

Как весел был наш актерский обед! Профанов мы не допускали; кроме актеров в нем участвовали только наша хорошая знакомая Нина Николаевна Юрлова (рожденная Нечаева) и Николай Платонович Огарев. Он очень оживился и в конце обеда показывал нам, как, выпивая бокал шампанского за здоровье сестры левой рукой, правой ловко, с одного удара, разбивает тарелку о свою кудрявую голову; подражателей нашлось много, и дюжины две тарелок были уничтожены в этот памятный день…

IV

Николай Платонович Огарев – Сборы к отъезду – Остановка в Москве и Петербурге – Первые заграничные впечатления – Италия – Свидание с Галаховым в Ницце – Рим – Александр Иванович Герцен и его семья – Неаполь – Пропажа портфеля – Известие о революции во Франции – Отголоски революции в Италии

1848—1849

После окончания спектаклей гости разъехались, и наша жизнь пошла опять своим обычным чередом; однако начинали поговаривать о путешествии в чужие края на целый год. Огарев приезжал к нам часто и оставался по нескольку недель.

Постараюсь передать его наружность в то время: он был повыше среднего роста, не худ и довольно широк в плечах, черты лица его были неправильны, но очень приятны; большие серые глаза имели очень умное и кроткое, подчас немного задумчивое выражение; волосы его были темно-русые, кудрявые и очень густые. Он был бесконечно любим крестьянами и дворовыми как в его имениях, так и в нашем. Когда мы обе, сопровождаемые Огаревым, прогуливались по нашему саду, крестьяне выбегали иногда к нам радостно и говорили: «Мы варим брагу к празднику, попробуйте, Николай Платонович». Огарев брал стакан из их рук, выпивал брагу и хвалил ее, улыбаясь со своим обычным добродушием.

Помню, как однажды мы подошли к избе моей кормилицы; увидав нас, она высунула торопливо голову из маленького окошечка и сказала:

– Погодите, Николай Платонович, не ходите на двор, у нас злая собака, пожалуй, она вас укусит.

Огарев отвечал уже со двора и очень спокойно:

– Не беспокойся, Марфа Ивановна, она уже укусила меня.

Надобно было что-нибудь слишком необыкновенное, чтобы Огарев потерял терпение и рассердился, и то на равных, а не на подчиненных; он был олицетворенный покой и кротость. Понемногу мы привыкали к нему. Он жил у нас в верхнем этаже; не имея возможности послать за Огаревым, чтобы звать его на прогулку, когда наши занятия с m-lle Michel бывали окончены, мы условились с ним играть на фортепиано финал из «Сомнамбулы»; бывало, как только Огарев услышит этот мотив, так и сойдет в зал с картузом в руках. «Mesdemoiselles, je suis sous les armes»[17], – говорил он шутя, и мы отправлялись в лес; иногда брали с собою кофе, кофейник и сливки. Утомившись ходьбою, садились большей частью у Дубового оврага; Огарев разводил огонь, а мы варили кофе.

Хорошее время! Легко и светло воспоминание о нем, никто из нас ни в чем не мог упрекнуть себя. Удивляюсь только, как Огарев не скучал с нами; он говорил с нами о наших занятиях, о чтении, о Герценах, с которыми мы должны были скоро увидеться в Италии и познакомиться короче; Огарев смотрел на нас как на детей.

Сначала нам не верилось, что мы едем за границу, однако начались и серьезные приготовления к отъезду; m-lle Michel торжествовала: наконец осуществлялась ее заветная мечта. Нас тоже многое влекло к перемене, к путешествию… Но жаль было расстаться со старой няней Феклой Егоровной и с Огаревым. Он провожал нас до первой станции, вспрыгнул на подножку кареты, крепко пожал нам руки и отдал запечатанную записочку к Наталье Александровне Герцен, потом сел в свое ландо и уехал обратно в Яхонтово, откуда должен был возвратиться к себе в имение.

Во-первых, мы посетили деда в Москве; он с улыбкою провожал нас в чужие края; будь он помоложе, как охотно поехал бы он сам в Италию! Он, который так хорошо понимал архитектуру и живопись!.. В Петербурге мы остановились у меньшего брата моего деда, Павла Алексеевича Тучкова, в то время члена Государственного совета и председателя комиссии прошений. Он и больная его дочь Маша с компаньонкой miss Smith оставались одни в большом доме; остальные члены семьи находились в то время в деревне. Мой отец очень любил беседовать с дядей, но мы обе дичились его. Он мало говорил, когда все собирались к обеду или к чаю, и эта молчаливость, эта тучковская застенчивость старика нас очень стесняла. Когда же он бывал вдвоем с моим отцом, из другой комнаты доносился их оживленный разговор, иногда даже слышался смех.

Мы провели у Тучкова недели три в ожидании паспорта. По воскресеньям ездили на целый день к брату отца, молодому Павлу Алексеевичу Тучкову, и страшно там скучали, потому что дети его были много моложе нас и имели с нами мало общего; помню, что дядя жил тогда на даче, на Черной речке.

Наконец паспорт был выдан, и мы отправились в Кронштадт, где сели на большой пароход, который высадил нас на четвертый день в Штеттине.

Не стану описывать нашего путешествия; все города и страны, которые мы посетили, слишком известны, чтобы о них говорить подробно; скажу только о впечатлении, произведенном на нас первым европейским городом. Хотя Штеттин был совсем маленький городок, однако нас поразила свобода, непринужденность, отражавшаяся на каждом лице, тогда как Петербург производил в то время совершенно иное впечатление. В Берлине мы пробыли дней пять, не более; этот солдатский, несимпатичный город не особенно нам понравился.

Огарев дал моему отцу записочку к берлинскому жителю Герману Миллеру-Стрюбингу, который был для русских вроде проводника; предупрежденный письмом, он встречал отрекомендованных ему русских, показывал им всё, что заслуживало внимания в Берлине, возил их в Потсдам, в Сан-Суси и так далее, а затем провожал до вагона, который увозил их из Берлина.

Так было и с нами; показав нам, что следовало, объяснив всё на ломаном французском языке, не разлучавшийся с нами в продолжение пяти дней Герман Миллер-Стрюбинг усадил нас, наконец, в поезд, который часов через шесть доставил нас в Дрезден. Этот город нам очень понравился, особенно вначале; мы ходили каждый день в галерею и не могли достаточно наглядеться на все художественные произведения, хранящиеся в ней.

В Дрездене мы пробыли несколько месяцев, и об этом времени я сохранила воспоминания, которые, однако, не передаю здесь, так как они не имеют общего интереса. Но вот предо мною Вена, Прага, Триест, Венеция, Пиза, Генуя, Ницца… Обо всем в этих городах мною виденном и о тогдашних моих впечатлениях я также не говорю, так как заметки об этом устарели…

Нетрудно было нам найти в Ницце Ивана Павловича Галахова: за исключением него, в то время в Ницце не было иностранцев. Иван Павлович принадлежал к московскому кружку Герцена и Огарева, он был человек весьма умный и образованный, в деревне бывал редко и живал не подолгу, посещая только нас, а с прочими соседями не был даже знаком.

По приезде в Ниццу, вечером, мы отправились все к Ивану Павловичу. Недавно еще он был стройный, прямой, имел то, что я не умею назвать по-русски – «un air de grande distinction»[18]; теперь же мы увидали больного, слабого, немного сгорбленного Ивана Павловича с заостренными чертами лица; сердце невольно сжималось, глядя на него. И на что его женила сестра? Она наивно верила, что ему лучше быть женатому…

Посидев немного, мы простились с Иваном Павловичем и уложили всё с вечера, чтобы пораньше выехать из Ниццы обратно в Геную по живописной дороге Корниш, смиренно подчиняясь всем неудобствам дилижанса.

Из Генуи мы отправились морем в Чивита-Веккию, а оттуда, опять в дилижансе, в Рим. Вечером, усталые, разбитые ездою в дилижансе, мы въехали, наконец, в Вечный город и остановились в гостинице «Император» на улице Бабуино; поутру отец мой узнал адрес Герцена, и мы, нетерпеливые, отправились все к ним. Они жили тогда на Корсо.

Семейство Герцена в то время было многочисленным: Александр Иванович с женою Натальей Александровной, мать его, Луиза Ивановна Гаг, с Марьей Каспаровной Эрн и Марья Федоровна Корш, старшая сестра Евгения и Валентина Федоровичей Корш. Детей было тогда у Александра Ивановича трое, и по слабости здоровья его жены они были разделены, для ухода, между дамами: старший, мальчик, лет семи, был неразлучен с матерью, второй, глухонемой, был постоянно у бабушки и Марьи Каспаровны, а девочка лет трех была на попечении Марьи Федоровны.

С того дня как мы встретились с Герценами, мы стали неразлучны; осматривали вместе всё примечательное в Риме – а это не малая задача, – и каждый вечер проводили у них. Тут составлялись планы для следующего дня; иногда Александр Иванович читал нам то, что писал в то время о Франции; иногда Наталья Александровна уводила меня в свою комнату и читала стихотворения Огарева, беседуя со мною постоянно о нем. «Какая глубокая натура, какое сродство между моей душою и его!» – говорила она восторженно.

Тогда я много вспоминала об Огареве и жалела, что его нет с нами. Герцен оживлял всех нас своим веселым юмором, редкой подвижностью, добродушным смехом. Он прожил около года во Франции и ужасно в ней разочаровался, поэтому у него происходили бесконечные споры с моим отцом, который пристрастно относился к Парижу и французам; ни тот ни другой не сдавались в этих спорах; только утомившись, они расходились и заговаривали о другом.

В одном из этих прений отец мой, выведенный из терпения безнадежностью взглядов Герцена на Францию, сказал ему:

– Позвольте вам заметить, Александр Иванович, что вы не знаете этой страны, вы ее не понимаете; одна электрическая искра падет, и всё изменится; чем хуже вам кажется всё, тем ближе к развязке.

– Из ваших слов о том, что делается во Франции, я заключаю, что мы недалеки от провозглашения республики.

– Я пари держу, – вскричал отец, – что Франция прогонит этого мещанского короля, который правит ее судьбами, и провозгласит республику!

– Хотелось бы вам верить, – сказал Герцен с иронией, – но едва ли. Когда же всё это будет? Я принимаю ваше пари на бутылку шампанского.

– Когда? – повторил с живостью отец. – Скоро. Готовьте шампанское; на мое рождение мы будем пить за французскую республику!

Этот горячий разговор, привлекший тогда мое внимание, был вскоре позабыт.

Решено было ехать дней на десять в Неаполь; в Риме оставалась только Марья Федоровна Корш с маленькими детьми Герцена, а старшего мать взяла в Неаполь.

Никогда не забуду этой поездки, так мне было хорошо тогда! Мы ехали в дилижансе; я сидела в купе с Натальей Александровной и маленьким Сашей. Александр Иванович часто подходил к нам на станциях с разными вопросами: не хотим ли поесть чего-нибудь, или попробовать местного кисленького вина, или выйти походить, пока перепрягают лошадей. Ночи были лунные; мы выходили иногда полюбоваться великолепным видом на море.

Наконец, на второй или на третий день, мы прибыли в Неаполь в десять часов вечера и остановились, разумеется, все в одном отеле на улице Кьяйя. Вместо окна в каждой комнате была стеклянная дверь, выходившая на маленький балкон с видом на море; вдали краснел огонек и виднелась темная струйка дыма на Везувии. Не знаю, может ли кто-нибудь остаться равнодушным к Неаполю, увидев его в первый раз в жизни? На нас всех он произвел сильное впечатление; в природе и на душе было так хорошо, что мы вдруг стали необыкновенно веселы, более того – даже счастливы, несмотря на нашу страшную усталость.

Из Неаполя мы ездили в Сорренто; дорога туда, Сорренто и его окрестности прелестны. В Сорренто нам посоветовали съездить в Лазоревый грот, говорили, что до него недалеко. Однако это неправда: мы наняли большую лодку с шестью гребцами и нам пришлось плыть до грота шесть часов в открытом море, в этот день далеко не покойном.

Как все путешественники, мы поднимались на Везувий, частью на ослах, частью пешком. Везувий представлял в то время вид огненной реки, что было необыкновенно красиво; некоторые из нас прожгли сапоги, ступая на горячую лаву.

Весьма живо сохранился в моей памяти следующий случай из нашего пребывания в Неаполе. Однажды всё наше семейство пошло, по приглашению нашего знакомого доктора Циммермана, родственника моей матери, к нему в гости; семейство Герцена оставалось в отеле. От Циммермана мы возвратились поздно, однако я все-таки зашла проститься с Натальей Александровной. Когда я вошла, она стояла среди комнаты, встревоженная, с раскрасневшимся лицом; она, которая всегда была бледна. Луиза Ивановна, обыкновенно веселая и добродушная, смотрела гневно; Александр Иванович стоял у своего письменного стола задумчивый и молчаливый.

Я глядела на всех с недоумением, не зная, как уйти и что делать, но Наталья Александровна вывела меня из неловкого положения.

– Не подходи ко мне, я преступница, – сказала она с иронией, – я потеряла всё наше состояние! Я не шучу, это правда.

– Полно, Наташа, – сказал Александр Иванович с упреком, – ты знаешь, я не боюсь, я прокормлю свою семью.

– Слушай, – сказала мне Наталья Александровна с оживлением, – когда вы пошли к Циммерману, я занялась с Сашею, вдруг гарсон постучал и сказал Александру, что на улицах демонстрация, большое волнение. Александр поторопил меня. Ты знаешь темно-зеленый портфель, в нем были ломбардные билеты, векселя на разные банкирские дома, словом, всё наше состояние и маменькино тоже. Я не знала, куда его девать, оставить в отеле боялась, наконец второпях сунула его в карман, но карман был мал, портфель одним углом высовывался из него. Много раз я ощупывала его, стоя в толпе, он был тут, вдруг я почувствовала, что кто-то дернул меня, ощупала карман – пустой…

На другое утро Герцен с моим отцом занялись практической стороной этого дела. Они написали письма к банкирам, на имя которых были бланки, прося их, по случаю кражи, не платить по ним до нового уведомления; потом пошли сами к неаполитанскому банкиру, графу Торлони, чтобы посоветоваться с ним о мероприятиях для отыскания портфеля, но, к сожалению, Торлони, несмотря на графский титул, оказался очень тупым.

Более всего им помогли знакомые журналисты: они тотчас напечатали о потере портфеля, о его содержании и о вознаграждении тому, кто принесет его; потом один из журналистов пошел с Герценом в полицию, где было заявлено о пропаже. Всё это сделали так быстро, что воры не могли получить крупной суммы по векселям, а по ломбардным билетам еще менее.

Через несколько дней к журналистам явился подозрительный нищий, объяснил шепотом, что портфель найден бедными людьми и они просят вести переговоры с самим сеньором, потерявшим портфель, но отнюдь не мешать в это дело полицию. Журналисты дали наш адрес.

На следующий день к крыльцу нашего отеля подошел старик, о котором доложили Герцену. Старик ни за что не хотел войти в отель, а просил Герцена выйти к нему, на что последний согласился.

– Портфель найден, – сказал старик, – мы его отдадим, конечно, за вознаграждение, ибо мы люди бедные; только не надо мешать в это дело полицию; если вы согласны, я зайду за вами и провожу вас к нашему старшему, вы с ним столкуетесь, а потом вам принесут портфель, а вы отдадите вознаграждение.

Герцен согласился. В назначенное время старик пришел за ним, и они отправились. Пришлось идти по бог знает каким трущобам, едва ли сама полиция проникала туда когда-нибудь; на пути им встретились люди мрачной наружности, едва прикрытые какими-то лохмотьями, лежавшие на дороге и не пропускавшие их дальше. Завязался горячий спор, которого Герцен не мог понять; наконец их пропустили. Александр Иванович не имел никакого оружия в руках; эта мысль беспокоила его, когда на него со всех сторон устремлялись огненные глаза.

Наконец, преодолев все препятствия, они дошли до цели; это было нечто вроде главного штаба воров; Герцена провели к старшему, тот надменно кивнул ему и велел подать портфель.

– Тот ли вы ищите? – спросил он.

– Да, – отвечал Герцен, узнав портфель, – только я не вижу, целы ли бумаги, находившиеся в нем.

– Всё цело, – отвечал старший. – Вы безоружны, находитесь всецело в нашей власти и уйдете отсюда, как пришли, никто не тронет волоска вашего, за это я ручаюсь головою.

Потом начались переговоры, окончившиеся тем, что за сто скуди портфель принесут к нашему отелю, а Герцен вынесет деньги и получит его.

– Но, – говорил старший, – мы честные люди, дайте и вы нам честное слово, что не замешаете в это дело полицию. Мы не воры, но мы не любим полиции.

Герцен обещал. Молодой парень, явившийся на другой день с портфелем, не имел кармана, куда бы положить сто скуди, по той простой причине, что на нем не было никакой одежды; он был только прикрыт куском старого корабельного паруса; однако, это не помешало обмену совершиться благополучно.

Герцена везде поздравляли со счастливым окончанием дела, и ему приходилось расплачиваться за поздравления. «Надобно скорее убираться отсюда, – говорил он смеясь, – конца нет поздравлениям; право, они принимают меня за какого-то Монте-Кристо».

Этот эпизод немного омрачил наше веселое житье в Неаполе, и мы поспешили возвратиться в Рим.

Вскоре наступило 12 февраля 1848 года; мы собирались вечером праздновать день рождения моего отца; дамы семейства Герцен были уже у нас, чтобы сесть за стол; мы ожидали только появления Александра Ивановича, который, по обыкновению, отправился читать перед обедом вечерние газеты.

Вдруг на лестнице послышались торопливые шаги; то был Герцен со знакомым журналистом Спини. Герцен не шел, а бежал.

– Вы выиграли пари, – кричал он с лестницы, – вот и шампанское! Республика провозглашена во Франции!

С этого дня газеты были наполнены вестями о возмущениях и восстаниях, происходивших в разных странах. В Риме демонстрации проходили ежедневно; народ, очень взволнованный провозглашением во Франции республики, собирался и ходил по улицам Рима, прося реформ, напоминая о страждущих братьях в Ломбардии, произнося сочувственные речи перед французским послом, который как представитель монархии вовсе не знал, что им ответить, тем более что не получал еще никаких инструкций из Парижа. У австрийского посланника сломали герб и разделили между присутствующими эту черную птицу в память черных дел.

Часто встречаясь с римскими журналистами-демократами, мы спрашивали их, все ли вести о восстаниях справедливы; они, улыбаясь, отвечали, что далеко не все: «Мы их предчувствуем, предугадываем, а через несколько дней они в самом деле подтверждаются», – говорили они.

Когда волонтеры стали собираться в Милане, в Риме прошла огромная демонстрация, которая, направляясь из Корсо в Колизей, по дороге остановилась перед церковью, где происходило богослужение, и просила священника благословить итальянское знамя, отправлявшееся в Ломбардию. Некоторые из нас вошли в церковь, где все стали на колена; мы не знали, что нам делать, и стояли как посторонние; тогда к нам подошел один из руководителей демонстрации и попросил тоже встать на колени, чтобы не оскорблять религиозного чувства толпы.

…Когда мы достигли, наконец, Колизея, нам пришлось долго ожидать Чичероваккио; он был простой работник и в то время главный и любимый трибун народа[19]. Почти все жители Рима собрались в Колизее; со всех сторон тянулись пестрые толпы, в которых виднелись и женщины с детьми.

Наконец толпа заколыхалась, потом всё стихло – явился Чичероваккио. Он стал с жаром говорить народу о необходимости подать скорую помощь угнетенным братьям в Ломбардии и в конце своей речи, представляя народу своего шестнадцатилетнего сына, добавил: «У меня только один сын, он мне дороже всего на земле, и я отдаю его на служение народу, пусть он идет с волонтерами в Милан. – И, обратившись к юноше, добавил: – Иди с нашими, проливай свою кровь за отечество, за народ. К сожалению, я не могу идти сам в Ломбардию, я остаюсь здесь, стеречь вас от внутренних врагов».

Сказав это, Чичероваккио отер украдкою слезу; ему нелегко было принести эту жертву. Все были глубоко тронуты; те, кто стояли ближе, восторженно жали ему руки, остальные кричали изо всех сил: «Еvvivа, Cicerovachio!» Долго гудел в толпе этот возглас, и эхо повторяло его…

…В эти дни всеобщего возбуждения мы не знали никакого отдыха и были по целым дням на ногах, удивляясь и радуясь тому, что на наших глазах совершалось пробуждение Италии, создавалась всемирная история…

V

В Париже – Соотечественники – Немецкий революционер Гервег – Июньские дни 1848 года – Обыск у Герцена и у моего отца – Анненков и Тургенев – Встреча с Бакуниным в Берлине – Возвращение в Россию – Граф Киселев – Константин Дмитриевич Кавелин – Московский кружок Герцена и Огарева – Астраков

1848—1849

Вскоре нам пришлось оставить Италию; к тому же интересно было взглянуть на республиканский Париж. Мой отец горел нетерпением видеть наяву свои мечты; нам было очень жаль расстаться с Герценами, но они обещали скоро присоединиться к нам в Париже.

Оказалось, что в новой республике не так хорошо, как это думалось издали; сменили заглавие – слово «монархия» на слово «республика», – а содержание осталось то же. В экономическом отношении благосостояние народа ничуть не улучшилось, и никто о нем не думал; народ бедствовал, особенно рабочий класс Парижа; он требовал работы, а испуганное мещанское сословие сокращало все производства, сводило к минимуму все требования и заказы.

Недели через две-три после нашего приезда мы стали свидетелями необычайного явления: рабочие (уверяли, будто тысяч до семнадцати) шли в мэрию просить работы, шли в большом порядке и пели «Марсельезу». Я никогда не слыхала ничего подобного; всякий, кто слышал «Марсельезу», может себе представить, как она должна была глубоко потрясти присутствовавших, исполненная семнадцатью тысячами голосов и при такой обстановке: рабочие шли голодные, унылые, мрачные…

В то время у нас часто бывали Павел Васильевич Анненков и Иван Сергеевич Тургенев; они сопровождали нас в картинную галерею и вообще помогали нам осматривать всё интересное в Париже. Вскоре приехали и Герцены; они поместились на Елисейских Полях, в нижнем этаже того дома, в котором мы занимали второй этаж.

У Александра Ивановича бывали еще Николай Иванович Сазонов и Илья Васильевич Селиванов, кажется, старый знакомый Кетчера; таким образом у нас устроилось чисто русское подворье. Бывало хорошо и даже весело в этих непринужденных беседах с соотечественниками, но хорошему расположению мешало разочарование во Франции. Герцен опять стал нападать на нее, а отец мой не защищал ее более. Разочарование становилось всё сильнее и сильнее; впрочем, чего же было и ожидать от французов, кроме громких слов и общих мест?.. Больно было Герцену и отцу моему сознавать, что они ошиблись.

Везде обнаруживалась реакция: в Австрии, в Германии, везде преследовали свободомыслящих людей, последние скрывались. В это время явился в Париж бежавший из Германии революционер и писатель Георг Гервег, последователь Маркса. Он был довольно высокого роста, худощавый, гладко остриженный, с выдающимся длинным носом и черными, неприятно сверкавшими глазами; впрочем, человек весьма начитанный, изучивший основательно философию, историю и литературу. Жена его была совершенный контраст с ним: среднего роста, с некрасивыми и невыразительными чертами лица – тип немецкой мещанки.

Гервег обращал на себя всеобщее внимание своим чудесным спасением. Он рассказывал нам, как бежал, как скрывался на чердаке у одного крестьянина, который чуть было не поплатился жизнью за свой великодушный поступок.

Герцен слушал его рассказ с волнением. Когда он умолк, Александр Иванович спросил:

– Как зовут того, кто вам спас жизнь?

– Я и не спросил, – отвечал Гервег с пренебрежением.

Эту черту я никогда не могла забыть и считала ее доказательством его эгоистичного и неблагодарного характера…

Герцен и мой отец становились угрюмы, молчаливы. И в самом деле, легче было молчать: негодование, бессильный гнев в них брали верх над всеми другими чувствами.

Несколько дней мы не видались с нашими знакомыми, их не пропускали к нам; а когда Александр Иванович и отец мой пошли посмотреть, что делается в центре Парижа, то караул их много раз останавливал и чуть было не арестовал. Не буду рассказывать, как я одна пыталась дойти до баррикад в предместье Сент-Антуан, как выстрелы на Вандомской площади произвели на меня тяжелое впечатление; всё это было описано мною в третьем томе воспоминаний покойной Татьяны Петровны Пассек «Из дальних лет».

В один из этих печальных дней Наталья Александровна Герцен, моя сестра и я пошли погулять по Елисейским Полям. Мы заметили на улице трех мужчин в синих блузах, которые так же ходили взад и вперед, как мы. Приняв их за рабочих, мы недоумевали, как они не боятся показываться при солдатах. Когда мы ушли к Круглой площади (Рон Пуэн), мнимые рабочие позвонили у наших дверей. Увидав это, мы поспешили домой; три блузника были уже в квартире Герцена, когда нам отперли дверь. Работники узнали нас и улыбнулись.

– Ma foi, mesdames, veuillez nous excuser, nous avons attendu toute la matinée que vous vous éloignez du logis, nous avons fait notre possible pour vous éviter ce désagrément – etvoilà que vous rentrez[20], – сказали они.

– En quelle qualité venez vous[21], – спросил Герцен, более опытный и более догадливый, нежели мы.

Они расстегнули блузы и показали полицейские шарфы.

– Par mandat du préfet de police, – отвечали они. – Nous venons faire une perquisition domiciliJre chez m-r Alexandre Herzen, citoyen russe; c’est vous, monsieur?[22]– продолжал один из них, обращаясь к Герцену.

Тот кивнул головою. Тогда они прошли в его кабинет и там перевернули всё вверх дном, осматривали камин, трогали золу, чтобы убедиться, нет ли сожженных бумаг в камине, а Герцен имел привычку жечь ненужные бумаги каждый день по окончании занятий.

Видя, что полицейские осматривают бумаги ее мужа, Наталья Александровна также вошла в кабинет, стала иронически хвалить республику, в которой так свободно жить, потом предложила полицейским освидетельствовать и ее бумаги, но они спокойно отвечали, что исполняют только то, что им поручено, что с них и этого довольно.

Мой отец был в отчаянии; он понимал важную роль, которую играла полиция в эти страшные дни, и чувствовал, что жизнь Герцена в руках этих мнимых блузников. Полицейские, видимо, еще что-то искали, но не говорили что; вероятно, русское золото. Покончив с осмотром бумаг Александра Ивановича, один из полицейских обратился к моему отцу с вопросом:

– Вы тоже русский и живете во втором этаже, над английским семейством?

– Да, – отвечал отец, немного удивленный этими точными сведениями.

– Потрудитесь указать дорогу к вам, – сказал полицейский, вежливо наклоняя голову, – потому что теперь очередь за вами.

У отца они так же тщательно всё переглядели и унесли статью о революции 1848 года, писанную по-французски, о чем отец очень жалел, потому что не имел другого экземпляра; она так и осталась в префектуре. Во время осмотра бумаг мы показывали полицейским разные карикатуры на тогдашних правительственных лиц, и они смотрели их, почтительно сдерживая улыбку.

Вести приходили всё печальнее: эмигранты прибывали, а французы, принимавшие участие в баррикадах и случайно уцелевшие, спешили скрыться в туманах соседней Англии. Про Чичероваккио и его сына пронесся слух, что они оба в плену в Австрии; не вытерпел любимец народа, горячий трибун, ушел по следам сына. Было какое-то тяжелое затишье, какое бывает после похорон; близился срок нашего возвращения домой, и, признаться, легче было вернуться, когда все страны превратились в какие-то обширные тюрьмы. Все наши соотечественники начинали также поговаривать о возвращении в Россию, один Герцен упорно молчал, а иногда говорил: «Надо оставаться на западе, хотя он и разлагается; может, придется и погибнуть с ним, всё же тут борьба, жизнь…»

Решено, мы уезжаем; настали последние дни с их утомительной суетой. Мы должны были выехать из Парижа очень рано, прямо в Берлин; все решили не ложиться спать, а провести вместе последнюю ночь, роковую для меня, потому что я не видала более Натальи Александровны. Тургенев, как более избалованный и более нежный, пришел нарочно проститься и рано ушел домой. Провожали нас, кроме Герценов, Гервеги, Павел Васильевич Анненков и Николай Иванович Сазонов. Последний был очень умный, знающий человек, но весьма несимпатичный и очень уже офранцуженный.

Мужчины выпили много шампанского в эту прощальную ночь; от недостатка сна и излишка вина они имели страшные, зеленовато-бледные лица, говорили о свидании, но без особенной веры, а как будто для ободрения себя; в особенности глядя на Наталью Александровну, трудно было надеяться на отдаленное будущее; она сама говорила: «Я чувствую, что не доживу до старости, жаль только, что не увижу детей большими. О, дети, дети, – говорила она, – дорогие цепи; пожила бы для себя, да нельзя».

Вот сидим уже в вагоне и смотрим на провожающих нас. Как теперь вижу бледное лицо Натальи Александровны, опирающейся на руку сияющего здоровьем Александра Ивановича, и всё исчезает.

Узнав о нашем приезде в Берлин, Михаил Александрович Бакунин пришел к нам вечером; я о нем слышала и желала увидеть его сама. О нем говорили много разного; говорили как о человеке бесконечно умном, начитанном и знающем в совершенстве немецкую философию, а вместе с тем как о детски избалованном, бестактном и любящем заниматься сплетнями. Однако в один вечер нельзя было узнать такого замечательного человека. Он пришел любезно и развязно с нами познакомиться и много нас расспрашивал о наших общих друзьях, оставшихся в Париже. От избытка энергии Бакунин не унывал, а смотрел на революционное дело несколько по-детски; прощаясь, жал нам крепко руки, говоря: «До свидания в славянской республике». Все смеялись его выходке.

Однако после нашего отъезда Бакунин поселился в Дрездене, завел там страшную агитацию, устроил с тамошними демократами баррикады, после был взят с оружием в руках; его хотели расстрелять, потом в порядке обмена передали Австрии, которая хуже всех других стран обращалась со своими пленными. Полный quand-même[23]надежд и физических сил, Михаил Александрович Бакунин был заключен в крепость и прикован к стене. Впоследствии он рассказывал нам, что пробовал отравиться спичками и ел их без всякого ущерба для своего редкого здоровья. «Подлая страна, – говорил он, – не умеет ни покончить с человеком, которого считает вредным, ни смягчить его человеческим обращением. Откровенно говоря, я рад был, – продолжал он, – что меня выдали России; австрийцы и кандалы-то пожалели – сняли свои».

Осенью 1848 года мы вернулись из чужих краев, тоже морем, через Кронштадт; тогда это было самый удобный способ передвижения. Вещи наши осматривались снисходительно; в таможне были предупреждены о нашем приезде. Контрабанды у нас не было, но были французские газеты, кажется «Le Rappel», «Le Peuple» Прудона, «La voix du peuple», «La libertJ» и прочие; были литографии французских выдающихся деятелей, карикатуры… За них-то мы и опасались, однако всё обошлось; но по всему было заметно, что настало время больших строгостей. Нашей гувернантке, m-lle Michel, не было дозволено въехать вместе с нами в Петербург, ей пришлось ждать в Кронштадте. Она плакала, опасаясь, что ее вовсе не пустят; пятнадцать лет провела она в России совершенно безвредно, занимаясь исключительно воспитанием вверенных ей детей. Мой отец похлопотал о ней в Петербурге, и через несколько дней ей был разрешен въезд в Россию, но, кажется, года через два она была вынуждена принять русское подданство во избежание высылки.

В эту эпоху решили русских не пускать за границу, кроме редких исключений, по очень серьезным болезням, а иностранцев, в особенности французов, не впускать в Россию; те же иностранцы, которые уже были в России, должны были или оставить Россию, или принять русское подданство; мера эта продолжалась лет семь. В 1855 году, уже в царствование императора Александра, эта строгость была отменена; наш заграничный паспорт, первый, помню, был выдан по мнимой болезни Огарева.

В Петербурге отец мой заметил, что Лев Алексеевич Перовский, в то время министр внутренних дел, хороший его знакомый и вместе с тем начальник, как-то раздражителен и холоден с ним. Между прочими знакомыми отец побывал у приятеля деда моего, графа Киселева, который имел репутацию очень либерального человека. Граф любил моего отца и принял его, как всегда, очень любезно; большею частью они беседовали по-французски. Вдруг граф говорит отцу:

– Ah, mon cher Toutchkoff, je ne sais si votre nom est inscrit en rouge ou en blanc, mais il est noté dans le livre noir, c'est sûr.

– Pourquoi cela, comte? – спросил отец.

– C'est un fait, – продолжал граф, – mais je ne sais trop comment vous l'expliquer, en un mot: vous sentez les barricades à une lieue. Oui. mon cher, il ne fallait pas rester à Paris pendant les journées de juin.

– Mais ilestimpossible de tout prévoir, – возражал отец, – quand l'insurrection du faubourg St. Antoine éclata, il était trop tard pour quitter Paris. Il est heureux encore que nous n'ayons pas été fusillés comme agents russes. Nous avons eu tous des perquisitions domicilières et si l'on eût trouvé de l'or russe chez nous, notre affaire eût été très mauvaise, car dans les journaux on ne faisait que parler des agents russes, qui à l’aide de l’or russe fomentaient tous ces troubles; un heureux hazard nous a sauvés; une heure avant la visite de la police chez nous, Herzen a pris tout l’or que nous possédions pour l’échanger chez Rotschild et dans ce but l’a laissé chez sa mère, qui demeurait dans une autre rue; là il n'y eut pas de perquisition.

– Ah! c'est curieux, – вскричал Киселев, – perdu des deux côtés!

– Oh non, mon comte, ici je ne suis pas encore perdu[24], – возразил горячо мой отец; – всё ограничилось тем, что у меня взяли мою статью о революции 1848 года, которую мне очень жаль.

– Спросите Перовского, как на вас смотрят, – сказал граф, – он должен знать.

Отец виделся с Перовским, но последний был непроницаем.

Я забыла сказать, что Марья Федоровна Корш, проживши в семействе Герцена за границею полтора года, возвратилась с нами в Россию и ехала с нами до Москвы к своему брату, Евгению Федоровичу Коршу. В Петербурге к ней часто хаживал ее зять, Константин Дмитриевич Кавелин; он был знаком с моим отцом еще в Москве и бывал у нас, но тогда мы были слишком молоды, чтобы обратить на него серьезное внимание. Тут мы познакомились с ним короче; он нам много рассказывал о московском кружке, о Белинском, о его кончине, хотел даже подарить мне слепок с Белинского, снятый по кончине. Мне очень хотелось его иметь, но странны бывают понятия в молодости: мне казалось, что, не знавши Белинского лично, я была недостойна получить такой драгоценный подарок, и даже негодовала на Кавелина за то, что ему вздумалось подарить мне такую бесценную вещь. Вероятно, Кавелин заподозрил, что я не дорожу слепком Белинского, так это и не осуществилось.

Приходя к нам, Кавелин иногда опаздывал, а мы с Марьей Федоровной Корш, усталые от морского путешествия, ложились довольно рано. Раз Кавелин постучал в дверь нашего номера после девяти часов; мы отвечали, что легли, тогда он просил позволения разговаривать через дверь, сел на стул в коридоре у запертой на ключ двери, и мы беседовали таким образом. Но Марья Федоровна, боясь оскорбить щепетильность английского пансиона, в котором мы остановились, запретила Кавелину ходить к нам после девяти часов, и это не повторилось.

Я думаю, редко можно встретить столько доброты и кротости в соединении с замечательным, пытливым умом, как у Константина Дмитриевича Кавелина; не было благородного порыва, на который он бы тотчас не отозвался, не раздумывая о своих личных интересах. Известно, как он оставил Московский университет и тем, быть может, повредил своей карьере навсегда[25]. Но мне придется позже говорить о нем; он появлялся несколько раз в моей жизни до 1855 года, когда мы – Огарев и я – окончательно оставили Россию, не зная, увидим ли мы ее еще раз. Я одна увидела ее, увидела дорогое Яхонтово…

Проездом из Петербурга в наше имение мы побывали у деда моего, генерал-майора Алексея Алексеевича Тучкова; он нам очень обрадовался, так же, как и мы ему.

В это время нам очень хотелось видеть знаменитый кружок Герцена и Огарева; теперь мы уже понимали его значение. Мой отец всегда бывал там и был всеми чествуем как декабрист, эти господа ездили к нему; но мы тогда были почти детьми. Наконец мы увидали всех или почти всех. В семье Герцена я уже слышала о характере Николая Христофоровича Кетчера, о его выходках, обидчивости, о неприятностях, возникавших более всего от его строптивого характера, и потому немудрено, что я смотрела на него не совсем беспристрастно и что он мне с первого взгляда не понравился.

Евгений Федорович Корш, тогда редактор «Московских Ведомостей», был действительно таким, каким мне его описывали, – умный и холодный как сталь; его заикание не только не вредило ему, а как будто придавало более меткости его остротам. О Грановском и его жене я также много слышала; между прочим, Герцен говорил, что, несмотря на замечательный ум Грановского, его идеализм становился иногда преградой в философских прениях с друзьями. Однажды посреди горячего спора о вероятности существования загробной жизни Грановский вдруг встал и отошел. На вопрос некоторых друзей, что с ним, Грановский отвечал: «У меня умерла сестра, которую я горячо любил, я не могу допустить, что я с нею не увижусь». Эта выходка многим показалась малодушием.

С другой стороны, несогласие с Кетчером, заступничество Грановского – всё это указывало на необходимость отдаления, хотя бы на время. Мало-помалу кружок стал разъединяться; Герцен уехал за границу, Огарев – в деревню. Жена Грановского тоже меня очень интересовала. Она была ближайшим другом Наталии Александровны Герцен и вдруг, без заметной причины, без объяснения, отдалилась от нее. Почему это произошло, осталось тайною навсегда. Мне казалось, что все эти люди знали, что я много о них слышала, и потому как-то сдержанно относились ко мне.

Еще мы познакомились с Астраковыми; помню, как мы отправились к ним вдвоем с сестрою, с запиской Наталии Александровны Герцен к Татьяне Алексеевне Астраковой. Она жила близ Девичьего поля, на Плющихе, в собственном деревянном доме. Астраковых было несколько братьев; старшего, Николая Ивановича, мужа Татьяны Алексеевны, уже не было в живых; из остальных всех ближе с Огаревым и Герценом был Сергей Иванович; с ним-то мы короче и познакомились.

Он и Татьяна Алексеевна приняли нас так радушно и просто, что нам стало свободно и казалось, что мы давно знакомы, и так это осталось навсегда. Мы с Татьяной Алексеевной остались как два вестовых того времени и до сих пор (1889 год) перекликаемся иногда.

Когда мы приезжали к Астраковым, нас всегда встречал их слуга, отставной солдат Никифор; он нас очень полюбил и называл «голубчиками». Когда впоследствии мы навещали Астраковых, приезжая в двух пролетках – я с Огаревым, а сестра со своим женихом, Николаем Михайловичем Сатиным, – Никифор качал головою и говорил: «Разлучили голубчиков, прежде лучше было!»

Сергей Иванович Астраков был человек замечательно умный и знающий, очень хороший математик, а между тем судьба-мачеха не дала ему возможности сделать многого для отечества и для собственного существования. Он является в моих глазах одною из тех молчаливых неугаданных жертв, которые у нас встречаются чаще, нежели в других странах. Жил он как-то отщепенцем, хотя и принадлежал к кружку.

Впоследствии, кажется, в 1866 году, от неудовлетворения или с отчаяния, этот духовно и физически сильный человек угас в чахотке, и не стало существа самого преданного добру и правде! За исключением Герцена, никто из друзей не любил и не ценил Огарева так, как Сергей Иванович Астраков.

VI

Наше сближение с Огаревым – Хлопоты его о разводе с Марией Львовной Огаревой – Поездка в Санкт-Петербург – Приятели и друзья Огарева – Аресты в Петербурге – Отъезд в Москву – Розыск священника для венчания – Пребывание в Крыму – Арест и увоз отца – Освобождение отца, Огарева и Сатина – Поджог крестьянами писчебумажной фабрики – Смерть Натальи Александровны Герцен – Новое царствование

1849—1855

После тяжелых объяснений с моим отцом, который сначала слышать не мог о нашем браке, было решено ехать всем в Петербург, где Огарев надеялся уладить дело развода со своей первой женой, Марией Львовной Огаревой. Она была в то время за границей; Герцену поручили узнать у нее, можно ли надеяться на ее согласие.

И там и тут всё оказалось безуспешно: в эту строгую бюрократическую эпоху было почти немыслимо устроить такое трудное дело в Петербурге. Мы остановились, как и Огарев, в гостинице Кулона, в то время одной из лучших или даже лучшей. Огарева почти ежедневно посещали его многочисленные друзья, которых он нередко приводил и к нам; между прочими чаще бывали Сатин, Кавелин, Арапетов, Михаил Александрович Языков, Панаев и Некрасов. Тургенев находился в то время в своей деревне Спасское; тогда говорили, что его сослали туда за то, что он был в Париже во время баррикад. Не могли понять, как опасно было оставлять Париж в то смутное время: стоило быть принятым за русского агента – и можно было оказаться тут же расстрелянным. Со временем узнали бы, что это случилось по ошибке – и только; благоразумие повелевало выжидать спокойного момента для отъезда, и так сделали все русские, застигнутые реакционной бурей в Париже.

Но, возвращаясь к петербургским приятелям Огарева, вспоминаю Михаила Александровича Языкова, который обладал необыкновенным даром веселить, смешить, сохраняя притом очень серьезный вид, что придавало еще более пикантности его насмешкам и каламбурам. Находчивость его была поразительна – он никогда не пропускал случая сострить. Раз на каком-то обеде, встав с бокалом в руке, он сказал с одушевлением: «Раз думал я, друзья… – все слушали его в нетерпеливом ожидании. – Раздумал я», – повторил он и сел на свое место. Все весело смеялись над этою выходкою.

Михаил Александрович был очень маленького роста, слегка хромал, имел мелкие, довольно правильные черты лица, всегда был острижен под гребенку.

Во время нашего пребывания в Петербурге помню один случай, в котором я, случайно или по какому-то женскому инстинкту, спасла Огарева и некоторых друзей его.

В начале Страстной недели (1849 года) у нас собралось несколько друзей Огарева, между прочими помню Сатина, Кавелина и Арапетова. Последний рассказывал с большим жаром о собраниях Петрашевского: к нему собирались даже личности, приехавшие в столицу только на короткий срок. Знакомые Петрашевского привозили к нему своих знакомых; вообще доступ на эти сборища был очень легок, и потому собрания оказывались весьма многолюдны; особенно обращал на себя внимание обычай разговляться в Страстную пятницу, и это происходило (как говорили тогда) уже несколько лет, посреди Петербурга.

– А полиция? – спросила я не без удивления.

– Вероятно, полиции давно всё известно, – отвечал Арапетов, – но она ничего не находит особенно важного в этих собраниях.

– О чем же говорится? Что делается на этих вечерах? – допытывалась я.

– О! Не знаю, как вам сказать; порицают многое, хвалят то, что для нас запрещенный плод, – говорил шутя Арапетов, – а главное: мужчины одни, дам нет,mille pardons, вина хорошие, весело, легко на душе, а положительной цели, говорят, никакой нет.

Однако мне не нравилось описание этих вечеров; в самом деле, как тут не быть тайной полиции и как так рисковать, без всякой определенной цели?

Арапетов звал всех присутствующих мужчин ехать разговляться в пятницу к Петрашевскому, а я стала их уговаривать не ездить, потому что глупо так шутить своею жизнью.

– Но ведь тут нет никакого риска, – возразил Иван Павлович Арапетов, – это вам, приехавшим из степи, кажется опасно, а нам это только забавно. Поедем, Огарев, если ты не поедешь, и я не поеду.

Кавелин подошел ко мне и со свойственною ему мягкостью старался убедить меня не страшиться такого безразличного поступка. Как более близкий друг Огарева, он был посвящен в наши планы и мечты и знал, как дорого было для меня существование Огарева; но и он не мог меня убедить в безопасности посещения этих бесед.

Прощаясь, Арапетов сказал Огареву:

– Ухожу, ничего от тебя не добившись, заезжай за мною в пятницу вечером, у меня будет человек, который нас представит Петрашевскому; ну, смотри, приезжай, а то ты мне испортишь славный вечер, без тебя я не поеду.

Огареву очень хотелось обещать, но, бросив беглый взгляд на мое смущенное, взволнованное лицо, он молча пожал Арапетову руку.

– Не ожидал я от вас такой осторожности, – сказал мне Кавелин улыбаясь, – а еще сами ходили на баррикады.

Однако никто из присутствующих не поехал на вечер к Петрашевскому; я с радостью приняла эту жертву.

На следующий после этой роковой пятницы день у Огарева тоже был вечер, собралось довольно много его друзей; Кавелин, познакомившись со Спешневым, привез его к Огареву. Новый собеседник обращал всеобщее внимание своею симпатичною наружностью. Он был высокого роста, имел правильные черты лица, темно-русые кудри падали волнами на его плечи, глаза его, большие, серые, были подернуты какой-то тихою грустью. Рассказывали, что он только что вернулся из чужих краев, где недавно похоронил женщину, для которой в продолжение нескольких лет оставлял свою страну и свою престарелую мать. Он вернулся убитый этой потерей, с двумя детьми, которых его мать взяла на свое попечение.

«Вот, – говорил мне с упреком Кавелин, – господин Спешнев разговлялся вчера у Петрашевского, однако он цел и невредим и говорит, что там было очень оживленно, а вы нам помешали, это упрек вам навсегда!» Я чувствовала себя, в самом деле, как бы виноватою и молча, опустив голову, выслушивала нравоучение Константина Дмитриевича, хотя все-таки оставалась при своем мнении, потому что у Петрашевского велись книги, где записывались имена посетителей за несколько лет.

Вечер у Огарева оказался весьма удачен, оживлен, сам хозяин был очень доволен; из дам были только Авдотья Яковлевна Панаева, моя мать и я с сестрою; мы только потому тут были, что жили в одном этаже, и так как было много гостей, отворили двери в нашу квартиру; нам любопытно было посмотреть на этот праздник, где собралось так много мужчин и так много дорогих вин, которые лились рекою.

После ужина Михаил Александрович Языков, прихрамывая, подхватил Кавелина вместо дамы и понесся с ним, вальсируя, по всей анфиладе комнат. Мы с сестрою явились удивленными зрительницами и играли ту же роль, как в 1848 году в Риме, на маскараде; тогда мой отец взял ложу с Герценом, но нам захотелось посмотреть маскарад поближе; мы надели маски, домино и сошли в залу, где было страшное оживление. Через некоторое время к нам подошел какой-то толстый итальянец, очевидно, наблюдавший за нами некоторое время. «Милые маски, – сказал он, – вам здесь не весело, как другим; видно, что вы в первый раз на маскараде, вдобавок вы сестры, да еще иностранки». Мы невольно засмеялись и вернулись в ложу. Жена Герцена, напротив, провела вечер очень хорошо: она разговаривала с каким-то симпатичным брюнетом-поляком и пресерьезно советовала мужу познакомиться с ним, но это не осуществилось.

Вспоминаю, что тогда в Риме нас поразила одна личность, но, к сожалению, мы никогда не узнали ее имени; это был сози (двойник) Герцена, как мы его называли; такое сходство редко можно встретить. Казалось, он замечал это, потому что улыбался, встречая нашу многочисленную компанию, разного возраста дам и только двух кавалеров – моего отца и Герцена. Сози стал даже носить шляпы и плащи, цветом и формою во всем подобные тем, которые были на Герцене. Он отличался от Герцена только ростом и годами, был несколько повыше и казался лет на пятнадцать старше.

Меня удивляло тогда, что Герцен не старался узнать, кто это, но не потому, чтобы не замечал сходства, напротив, он первый обратил на него внимание и часто, шутя, говорил жене: «Ты смотри, не ошибись, дашь ему руку и исчезнешь, как сновидение».

Тогда в Италии всё пробуждалось, дышало революционным духом, народ говорил только о Милане и Венеции, которые находились в когтях Австрии. Когда нам случалось брать наемную коляску, то только сделаем знак ветурино подъезжать, он, прежде чем взять вожжи в руки, оправлял свою большую черную шляпу с широкими полями и делал в ней рукою две ямы, а потом подъезжал к нам.

– Зачем вы делаете эти ямы? – спросила одна из нас.

– А как же? Разве синьоры не знают? Все ветурино так делают; это значит «Senza Milano е Venezia». А когда мы их возьмем, тогда не будем делать ям, – отвечал ветурино с большим оживлением.

Но возвращаюсь к моему рассказу.

Вечер Огарева кончился в пятом часу; хотя мы обе и ушли раньше, но не могли заснуть от веселого гула голосов. На другой день было Светлое Христово Воскресение. Пасха – с детства мой любимый праздник…

Я сидела с матерью и сестрою за чайным столом: было часов девять. Огарев еще не показывался, так как ему было необходимо спать около восьми часов, иначе возникал риск нервного припадка. Вдруг дверь отворилась, и вошел Константин Дмитриевич Кавелин, бледный, расстроенный; однако мы отнесли его вид к утомлению после бессонной ночи.

Поздоровавшись с нами, Константин Дмитриевич спросил, видели ли мы Огарева. На наш отрицательный ответ он выразил желание его разбудить.

– Хорошо, – сказала я, – сейчас передам его камердинеру, но прежде посидим немного; что вы так бледны, устали?

– Нет, не от того, но тут совершаются страшные вещи, – сказал он, понизив голос. – Петрашевский арестован, Спешнев тоже; там книги велись, записывались имена всех посетителей; говорят, аресты не ограничатся Петербургом, они будут производиться во всех концах России, много жертв будет, и всё это из пустяков. Несчастная, роковая пятница, – продолжал он задумчиво и, подняв голову, прибавил с каким-то нервным подергиванием губ: – А вы нас спасли!

Я молча слушала, смущенная; я не находила слов, чтобы выразить тот ужас, который овладел мною; как вчера я вместе с другими восхищалась прекрасным выражением симпатичного, благородного лица Спешнева, и, может, он навсегда исчезнет для своей страны, для своей семьи… А старая мать его, которая прижала к сердцу его детей, вероятно, незаконных, без имени, без прав на наследство!.. Этот удар убьет его мать… А дети? Что с ними станется тогда?..

Впоследствии Кавелин нам передавал, что при обыске у Спешнева была найдена тетрадка «Проект конституции или республиканской формы правления», написанная им когда-то в ранней юности, теперь же ему было около тридцати лет. Эта тетрадь много способствовала к его осуждению.

После этих арестов и толков в Петербурге стало невыносимо тяжело; дело развода мы оставили, напротив, надо было стараться не обращать на себя внимания. Мы вернулись в Москву.

Тут мой отец требовал только одного: чтобы мы хотя бы тайно обвенчались. Огарев и Сатин – последний был тогда уже женихом моей сестры – объехали все окрестности Москвы, отыскивая податливого священника, и постоянно возвращались без успеха. В то время я встретила в доме моего деда какого-то чиновника по фамилии Цветков, хорошо знающего законы. Мне нетрудно было, под предлогом любознательности, выведать у него, какие последствия могут постигнуть двоеженца. Убедившись из наивного рассказа Цветкова, что за такой поступок следует строгое наказание в виде заключения в Соловецкий монастырь или еще куда-то, я решилась ни за что не венчаться с Огаревым: легче было расстаться, чем подвергать его явной опасности.

Когда друзья приехали к нам после своих поисков, они казались очень веселы.

– Победа, победа! – кричали они издали.

– Что такое? – спросила я.

– Наконец, – сказал Сатин, – мы разыскали старого священника, который согласен вас венчать без бумаг; конечно, он догадывается, что что-то не в порядке. Старик так и говорит: я стар, пусть накажут, как знают, только дайте денег, много денег, у меня живет внучка-сирота, я ей оставлю.

– Но я, Сатин, раздумала, – сказала я тихо, – я не хочу венчаться.

Оба друга посмотрели на меня как на больную.

– А мы хотели идти обрадовать папá, – сказал Огарев. – Что это за сюрприз?

– Пожалуйста, не говорите папá ни слова, пусть он думает, что согласного священника не нашли. Помните, как я вас, против вашей воли, сберегла от роковой пятницы Петрашевского? Ну, наше венчание еще в тысячу раз опаснее.

Пришлось уговаривать отца отпустить нас в Одессу, где у Огарева были тоже друзья; там следовало найти капитана английского корабля, который согласился бы взять нас без паспорта. Паспортов за границу в то время не выдавали. Мой отец настаивал только на том, чтобы, приехав куда бы то ни было за границу, непременно венчаться, хотя бы в лютеранской или католической церкви.

После свадьбы сестры (со свадьбой спешили в виду приближения поста, о котором сначала все позабыли) был наконец назначен день нашего отъезда; родители мои уезжали в деревню, мы – в Одессу, а сестра с мужем оставались в Москве. Ах, эти тяжелые прощания! Сколько их в жизни каждого человека, сколько их досталось и на мою долю! Помню, что в этот день была страшная гроза, потом дождь ливнем лил… Говорят, это счастливая примета…

Когда мы добрались до Одессы, Огарев занялся поисками английского капитана, но ему и в этом не было удачи: история Петрашевского с многочисленными арестами напугала всех, никто не решался ни на какой смелый поступок; все были запуганы. Друзья Огарева, между которыми помню Александра Ивановича Соколова, советовали ему ехать в Крым и там выжидать, пока представится благоприятный случай уехать за границу.

Итак, совершенно случайно мы поселились на некоторое время в Крыму и провели там восемь месяцев. Я была в восторге от климата, от величественной природы; благоухание распускающихся почек на миндальных деревьях в нашем саду, виноградные лозы – всё мне напоминало наше пребывание в Италии, мою страстную симпатию к Наташе Герцен, от которой мы получали нетерпеливые письма, требовавшие, чтобы мы ехали к ним скорее, скорее…

В то время я много ходила с Огаревым по руслу быстрых и неглубоких речек в окрестностях Ялты; там мы находили множество окаменелостей, часть которых впоследствии привезли в Яхонтово. В одну из этих прогулок я сильно промочила ноги и тяжко захворала воспалением в груди; сначала Огарев сам меня лечил, но заметив, что болезнь принимает более серьезный характер, пригласил тамошнего врача. Я была близка к смерти, но молодые силы победили болезнь, и судьба сберегла меня для невероятных, тяжких испытаний. Я поправлялась медленно и, быть может, от слабости, впала в ностальгию: только и думала о своей семье, о свидании с нею…

Огарев был глубоко потрясен моим душевным состоянием и решил ехать обратно в Яхонтово, тем более что в то время невозможно было ехать за границу. Мы вернулись домой глубокой осенью; верст за сто моя сестра с Феклой Егоровной выехали нам навстречу; мы и плакали, и смеялись, и не могли наговориться.

Мои родители занимали первый этаж нашего дома, а мы расположились наверху. К сожалению, как открылся зимний путь, мой зять уехал с сестрою в Москву, и мы остались наверху одни. Огарев развесил портреты своих родителей и деда, превосходно писанные масляными красками, покрыл стены литографиями любимых поэтов и друзей своих с рисунков Рейхеля и Горбунова – тут был весь московский кружок. Посреди комнаты стояло его роялино[26], на котором он так любил фантазировать по ночам.

Отец мой был в печальном расположении духа; он был весьма нелюбим взяточниками и ждал доносов по поводу нашего смелого поступка. С губернатором Панчулидзевым он никогда не ладил; кроме того, Панчулидзев был дядей Марии Львовны Огаревой.

Вскоре после нашего возвращения пришла официальная бумага от губернатора к Огареву относительно его бороды; в бумаге было сказано, что «дворянину неприлично носить бороду» и, следовательно, Огарев должен ее сбрить. Ему очень не хотелось подчиняться этому требованию, он обрил только волосы на подбородке, что очень не шло ему.

У Огарева была писчебумажная фабрика в Симбирской губернии, и хотя он только изредка наезжал туда, но ему приходилось много разъезжать для помещения бумаги – то на нижегородскую ярмарку, то в Симбирск и в другие места. Вскоре после отъезда Огарева в Симбирск, может, через месяц или два, не помню, в феврале или марте 1850 года, моя мать вошла ко мне наверх часов в десять утра и сказала испуганно:

– К нам приехал жандармский генерал!

– Это я причина всех этих бед! – вскричала я, и полились упреки себе. Слезы градом катились по моему раскрасневшемуся лицу, я их наскоро утерла и последовала за матерью в кабинет отца, в ту самую комнату, где я ныне, шестидесяти лет, пишу эти строки.

Отец мой находился с двумя мужчинами: один из них был жандармского корпуса генерал, невысокого роста, с добродушным выражением лица, другой – чиновник особых поручений Панчулидзева, son âme damnée[27], как говорят французы, кривой Караулов, о котором рассказывали столько анекдотов по поводу его фарфорового глаза[28]. Последнего я знала.

Отец протянул мне руку со своей кроткой, очаровывающей улыбкой и познакомил меня с генералом, но всё мое внимание было поглощено Карауловым. Я не вытерпела и подошла прямо к нему; он отступил.

– Это вы с вашим п…м губернатором сделали донос на моего отца!.. – сказала я, не помня себя от гнева.

Он пробормотал какое-то извинение.

Генерал взял меня под руку и просил успокоиться. – Пойдемте в залу, мне нужно с вами поговорить, – сказал он учтиво.

Мы вышли и сели рядом в зале.

– В каких вы отношениях с дворянином Николаем Платоновичем Огаревым? – был первый вопрос.

– В близких отношениях, – отвечала я, – я не могу обманывать, да и к чему?

– Стало быть, вы венчаны? Где? Когда? – спросил поспешно генерал Куцинский.

– Нигде, никогда! – вскричала я с жаром.

– В Третьем отделении не верят, чтобы Тучкова была не венчана; этого не может быть, – сказал генерал Куцинский, – будьте откровенны.

– Нет, нет, я не венчана, будьте вполне в этом уверены. Огарев не двоеженец, он ни в чем не виноват перед нашими законами; я предпочла пожертвовать именем, семьею, чем подвергнуть его такой ответственности.

Тогда я рассказала откровенно все наши планы и как я сама восстала против нашего брака; рассказала, что Огарев расстался с Марией Львовной уже семь лет как, но что она ни за что не соглашалась на развод, только чтобы мучить нас.

Генерал Куцинский слушал и удивлялся моему безыскусному рассказу. Потом он сделал мне несколько вопросов об отце.

– Правда ли, что он возмущает крестьян? – спросил он.

– Мой отец – любимец народа. Он, напротив, их учит надеяться на законы, на правосудие, не отчаиваться… Он за каждого хлопочет, заставляет взяточников отдавать награбленное, я горжусь своим отцом; для меня его служба лучше всякой другой, – говорила я с одушевлением.

Я рассказала генералу Куцинскому, как мы слышали раз с Огаревым, в дороге, не помню, в Тамбовской или Симбирской губернии, от простого человека, что на Руси только один человек жалеет крестьян. На мой вопрос: «Как его зовут?» он отвечал: «Его имя слышно далеко, неужели вы не слыхали – Тучков!»

– Вот наша награда! – сказала я с жаром.

– Да вы всё увлекаетесь, – возражал генерал Куцинский, – но вот это-то и вредит вашему отцу; его выставляют как человека вредного образа мыслей, слишком любимого крестьянами; говорят, что он позволяет своему бургомистру сидеть в его присутствии, говорят еще, что он на сходе говорил что-то о религии.

– Это всё мне известно, и я могу это объяснить: отец сажал при себе бургомистра, потому что у последнего болела нога; на сходе он говорил, чтобы бабы давали молока детям, когда отнимают их от груди, потому что во время постов свирепствует большая смертность между малолетними. В подтверждение своих слов отец повторил слова Иисуса: «Не то грех, что в уста входит, а то, что из уст выходит». Что же тут предосудительного, что его любят? Это только потому, что он один не грабит в своем уезде, а может, и во всей губернии. Если б все были такие, как мой отец, народ не обратил бы на него особенного внимания.

Мне казалось, что мое увлечение благотворно подействовало на генерала Куцинского.

Он протянул мне руку и сказал с чувством:

– Я сам из крепостных, дослужился до этих эполет; это бывает очень редко. Благодарю вас, что вы не судили меня по моему мундиру, ведь и в нем можно иногда служить добру, – сказал генерал.

– Теперь мой черед, – воскликнула я, – сделать вам один вопрос! Вероятно, и Огарев будет арестован? Скажите правду.

– Я не имею такого поручения, я не думаю… – отвечал он.

Я встала, в моих глазах, вероятно, виднелось недоверие к словам Куцинского.

– Пойдемте в кабинет посмотреть на гиену, радующуюся своей жертве, – сказала я.

Генерал встал и пошел в кабинет, а я вернулась в зал и постучала в комнату моей матери. Я рассказала ей о моем намерении предупредить Огарева и просила приготовить для посланного рублей сто. Она одобрила мой план. Я написала несколько слов к Огареву о его вероятном аресте, передала записку и деньги, полученные от моей матери, Варламу Андрееву, молодому парню, грамотному, из служащих в конторе, и велела ему ехать на перекладных в Симбирск к Огареву, не теряя ни минуты и ни с кем не разговаривая.

Всё было исполнено в точности.

На большой дороге мой посланный съехался с военным, ехавшим из Пензы в одном направлении с ним. На станциях они оба требовали лошадей и молча приметили друг друга. Конечно, офицер скорее получал лошадей, но тотчас за ним выезжал и Варлам Андреев: магическое слово «на водку» мчало его не хуже офицера. Диккенс говорит: «Две тайны рядом сидели в дилижансе, потому что человек для другого человека всегда тайна». Так было и в этом случае: две эти тайны ехали по одному пути, имея одну цель, но не зная о том. Разница была только в том, что, достигнув наконец Симбирска, военный должен был представиться симбирскому губернатору, объявить ему об особом повелении и, взяв с собою губернаторского чиновника особых поручений, ехать с ним отыскивать квартиру Огарева; тогда как мой посланный, прочитав на конверте адрес, взял извозчика и тотчас прибыл в квартиру Огарева, которого разбудил и успел предупредить, подав ему мою записку. «Огарев, – писала я, – у нас жандармский генерал; вероятно, арестует и увезет пап< в Петербург по особому повелению, готовься к тому же, не теряя ни минуты».

Всё это было сделано точно, но немного резко, второпях, и нервный припадок стал последствием этих известий. Когда Огарев пришел в себя, то стал готовиться в дорогу с ожидаемым жандармским посланником. Писать было некогда, он отослал в Яхонтово то, что ему не нужно было брать в Петербург.

Наконец явился офицер в сопровождении чиновника особых поручений и объявил Огареву повеление арестовать его и везти в Петербург. Огарев со своею кроткою улыбкой и с самым добродушным видом попросил позволения закончить свой туалет и позавтракать. Офицер охотно согласился и сам позавтракал с ним. Мой посланный стоял еще перед Огаревым, когда офицер вошел; они узнали друг друга, глаза их встретились, и мимолетная улыбка осветила черты офицера.

Грустные, мы сели в Яхонтове за стол; отец мой, как всегда с гостями, был очень предупредителен с генералом Куцинским и с Карауловым, но мы трое только делали вид, что обедаем, – у каждого из нас было много тяжелого на душе. Когда кончился обед, генерал вежливо попросил позволения осмотреть бумаги и книги отца, но явно очень неохотно исполнял эту обязанность, тогда как Карауловcon amore[29]рылся по всем столам. Потом генерал Куцинский подошел к моему отцу и сказал ему, смягчая по возможности неприятную весть:

– Теперь нам бы пора в дорогу, Алексей Алексеевич, уж не рано.

– Куда? – спросил рассеянно мой отец.

– В Петербург, по особому повелению, – был ответ генерала.

Отец мой собрался скоро; мы обе с матерью помогали укладывать его вещи; только он настоял, чтоб ехать в его кожаной кибитке и взять с собою камердинера, Ивана Анисимова Колоколова. Генерал Куцинский соглашался на все его пожелания, сел в кожаную кибитку с отцом, на облучке возле ямщика помещался жандармский солдат. Наш служащий Иван ехал позади, в кибитке генерала.

Уезжая, отец мой много раз повторял: «Reste ici, ne quitte par la maison, promets-moi, Natalie»[30]. Я молча целовала его руки, потому что чувствовала, что не буду иметь силы исполнить его желание.

Едва кибитки скрылись с наших глаз, как мы вернулись в дом, заплаканные и встревоженные. Отпустив людей и оставшись одни, мы утерли слезы и решили ехать тотчас в Петербург, чтобы узнать их участь, быть может, помочь им или по крайней мере разделить с ними то, что судьба им готовила. Maman послала поутру за бургомистром и занялась с ним добыванием материальных средств для нашего отъезда, а я наскоро приготовила восемь писем к сестре в Москву; письма эти должны были высылаться без нас, чтобы не тревожить ее молчанием, так как она в конце февраля должна была родить.

Заметив приготовления к скорому отъезду, старая няня наша Фекла Егоровна стала просить нас, чтобы мы ее взяли с собою; она на это имела полное право, потому что была так же убита горем, как и мы сами.

Весть об аресте и увозе моего отца в Петербург быстро разнеслась по уезду: в продолжение нескольких дней, проведенных нами в сборах, по ночам приезжали из многих сел крестьяне – русские, мордва, татары – спросить у нас, правда ли, верно ли это? Мы выходили к ним с матерью и видели их неподдельное горе, слышали их плач; днем они не смели уже ездить к своему защитнику. «Неужто враги его погубят? – говорили они простодушно. – Нет, царя не обманешь, он увидит правду и выпустит Лексея Лексеевича».

Услышав роковую весть, наши ближайшие соседи приехали навестить нас. Они были люди старого закала, грубые, невежественные, обирали своих крестьян, водили дворовых в самотканках и босиком. При нас они ужасались нашему несчастию, но едва мы выходили для приготовлений к отъезду, как они говорили нашим служащим: «И давно бы надо его сослать, ваш барин дворянин, а сам всё за мужиков! Вот и дошло наконец!»

Наконец, усевшись рядом и посадив буфетчика нашего, Александра Михайлова, на облучке, возле ямщика, мы выехали из Яхонтова, и на четвертый день, усталые, измученные, прибыли в Москву и остановились в гостинице «Дрезден». Мы тотчас же послали за Сергеем Ивановичем Астраковым, коротким приятелем Огарева и Сатина. Он мог нам передать вести о состоянии здоровья сестры, которое нас очень тревожило. Хотелось бы тотчас ее видеть, но мы боялись слишком потрясти ее. Астраков скоро явился, а я, стоя у окна в нетерпеливом ожидании, думала, в чем причина, что он очень долго не едет.

С обеих сторон пошли расспросы и обмен дурными вестями. Астраков передал нам, что зять мой, Николай Михайлович Сатин, арестован и увезен в Петербург, о чем сестра не рассказывала в своих письмах, и что 24 февраля у сестры родилась дочь, которую назвали Натальей в честь нас обеих.

Желание увидать сестру только усилилось от этих известий, но теперь для нее всякое волнение было еще опаснее. Я попросила Астракова узнать в московском кружке, у Кетчера или Грановского, не опасно ли для сестры свидание с нами, и сказать, что если это рискованно, то мы уедем в Петербург, не повидавшись с нею. Но едва Астраков произнес мое имя, как полились враждебные речи: «Она погубила своего отца и Огарева, да и Сатина тоже, а теперь ей мало, приехала сюда, чтобы убить сестру!» – вскричал один из них.

Астраков потерял терпение, наговорил им кучу колкостей и уехал, сказав, что я не поеду к сестре. Тем и кончилась эта бурная конференция друзей московского кружка насчет моего свидания с сестрою.

После Астракова нас навестил лучший друг моего отца, Григорий Александрович Римский-Корсаков. Он вошел печальный и, пожимая наши руки, сказал:

– Dans quel temps vivons nous![31]

Я отозвала его в другую комнату и сказала:

– Je vous connais depuis mon enfance, je vous aime presqu'à l'égal de mon père, dites, est-ce que vous ne pouvez m'estimcr parce que j'aime un homme marié? Je tiens à connaître votre opinion.[32]

Очевидно, он не ожидал этого вопроса, смутился и отвечал нерешительно:

– Vous ne portez pas mon nom, c’est très malheureux…[33]Я встала и положила конец этому разговору. Корсаков желал загладить сказанное им, но я не слушала его речи, а вернулась к матери, около которой и села. Корсаков последовал за мною. Тогда явился другой посетитель, не друг, а приятель моего отца или, лучше сказать, давнишний знакомый его, Иван Николаевич Горскин. На словах он показывал большое участие к нам, но проглядывало какое-то чувство зависти, даже затаенной радости.

– Вы не должны беспокоиться о них, – говорил он нам развязно. – Закревский мне передал, что их ожидает: одного в Вятку сошлют, другого – в Пермь, третьего…

Я не дала ему докончить; я чувствовала, как кровь бросилась мне в голову.

– Извините меня, Иван Николаевич, если я вас перебиваю, но Закревский едва ли мог вам это сказать, я этому не верю…

– Но ему сказал генерал Куцинский, который ездил за вашим отцом, – возразил Иван Николаевич.

– Едва ли генерал сам знает, а если и знает, то не может ни с кем говорить о государственной тайне; я видела его, он слишком осторожен, чтобы сделать подобную ошибку, – сказала я сухо.

– Да, да, – подхватил обрадованно Корсаков, – Наталья Алексеевна справедливо заметила, что это всё вздор: кто может угадать наказание, когда никому не известно, в чем состоит обвинение.

Выходка Ивана Николаевича показала его в не совсем выгодном свете; посидев немного, он удалился и более к нам в Москве не являлся.

Убедившись, что мы не можем видеться с сестрою, мы поехали в Петербург, не повидавшись также и с дедом, от которого скрывали арест отца, потому что дед был в совсем уж преклонных годах.

В Петербурге, остановившись в гостинице, мы известили о своем приезде дядю Павла Алексеевича Тучкова (младшего), брата моего отца. Мы поделились с ним всеми своими тревожными новостями, погоревали вместе. Он нас ободрял, но сам казался очень печальным по поводу ареста старшего брата, которого горячо любил. Дядя нашел для нас квартиру, в которую советовал поскорее переехать, что мы тотчас привели в исполнение.

Константин Дмитриевич Кавелин навещал нас ежедневно; он мне постоянно твердил, что меня скоро арестуют, и очень беспокоился о моих остриженных волосах; уговаривал меня даже носить фальшивую косу, но я не согласилась. Тогда уже начинали обращать внимание на стриженые волосы и на синие очки дам, но настоящих нигилисток еще не было.

Раз Кавелин застал меня перечитывающей последние письма Огарева, которые я носила всегда в кармане. Он пришел в ужас от возможности для меня быть арестованной с письмами в руках. Он взял их и имел сердечную доброту ежедневно приносить мне их для прочтения. Мне так наскучило слышать от него о своем непременном аресте, что я раз с отчаянием воскликнул:

– Да боже мой! Пусть уж лучше арестуют, чем это вечное ожидание!

Так прошло десять мучительных дней, в продолжение которых мы ездили к двоюродным братьям моей матери, генералам Типольд. Я желала увидеть генерала Куцинского, чтобы узнать что-нибудь об Огареве, с которым не могла переписываться, тогда как с отцом и зятем я обменивалась письмами; мне очень хотелось, чтобы Огарев тоже узнал, что мы в Петербурге. Типольды пригласили генерала Куцинского, с которым были дружны, и дали мне знать об этом. Мы встретились очень дружески. Я просила генерала сказать Огареву о нашем приезде сюда, но он отказывался видеть его наедине, говоря: «Могут думать, что я действую из корыстных целей; всё мое достояние – моя честность; я ни за что не могу подвергнуть ее сомнению».

Тогда я придумала другое: я сняла с пальца золотое кольцо, на средине которого имелся золотой узел, и подала его генералу Куцинскому, прося его, хоть при свидетелях, перелистывать бумаги в присутствии Огарева, так чтобы обратить его внимание на кольцо; тогда, думала я, он сам отгадает, что я здесь. Генерал взял кольцо, надел кольцо на палец и добродушно обещал сделать всё возможное, чтобы обратить на него взгляд Огарева; но ему не суждено было увидать еще раз Огарева в Третьем отделении.

Раз мы сидели с матерью в небольшой гостиной нашей квартиры. Фекла Егоровна была с нами; она старалась ободрить меня своими простыми, бесхитростными надеждами. В ответ на ее слова я только грустно качала головою. И она, и моя мать очень беспокоились тогда на мой счет, потому что со времени ареста отца я лишилась почти совершенно сна и аппетита и находилась в каком-то возбужденном состоянии.

Вдруг раздался громкий звонок. Я послала Феклу Егоровну посмотреть, кто это, потому что мы никого не хотели видеть постороннего; вошел мой дядя Павел Алексеевич Тучков, который на этот раз весело улыбался. Мне это показалось очень неприятным. Он поздоровался с моею матерью, потом подошел ко мне и, целуя меня, сказал:

– Я тебе гостей привез, Наташа.

– Ах, дядя, – отвечала я с легким упреком, – ведь я вас просила теперь никого к нам не возить.

– Может, к этим гостям ты будешь снисходительнее, – сказал он весело.

Дверь слегка отворилась, и на пороге стояли – мой отец, за ним Сатин, потом уж Огарев и моя тетка Елизавета Ивановна Тучкова… Я не могла прийти в себя от изумления, от счастия. Фекла Егоровна, вся в слезах и улыбающаяся, старалась схватить прибывших за руки, чтобы прижать их к своим губам; они не давали целовать руки, а целовали ее в щеки.

Все вдруг стали необыкновенно веселы, то молчали и глядели друг на друга, то все разом рассказывали и прерывали друг друга. У меня голова кружилась, я чувствовала, как будто была где-то далеко от всего дорогого, в какой-то безлюдной пустыне, и вдруг вернулась домой; о, это чувство! Такое полное, что можно годы отдать за один час подобный!

Когда все немного успокоились, отец нам передал кое-что из своего путешествия с генералом, из жизни в Третьем отделении, также и о вопросах, предложенных ему, и о его ответах.

Дорогою генерал Куцинский спрашивал иногда жандармского солдата: дает ли он на водку ямщикам?

– Давал, – отвечал почтительно жандармский солдат, – но хуже везут, ваше превосходительство.

В Третьем отделении отец выучил от скуки Ивана Анисимова играть с ним в шахматы, его любимую игру. Иногда он посылал Ивана гулять по городу для покупки книг или французского нюхательного табаку, к которому имел большую привычку. Иван ходил по городу не иначе, как между двух жандармских солдат.

Потом отец описал нам свидание с графом (впоследствии князем) Алексеем Федоровичем Орловым. Отец занимал в Третьем отделении две большие комнаты, очень хорошо меблированные, а Огарев и Сатин занимали по одной комнате.

Первым потребовали к Орлову моего отца, потом явились туда и Огарев с Сатиным. Они все трое бросились в объятия друг друга, как после воскресения из мертвых. Граф был очень любезен с ними, объявил им, что они свободны, но сказал отцу, что хотя он тоже свободен, но ехать в деревню не может, он должен жить в Москве или в Петербурге.

Отец мой был очень поражен этими словами.

– За что же это, граф? – спросил он печально. – Мне помнится, помещикам запрещают жить в своих поместьях за жестокое обращение с крестьянами. Я бы желал, чтобы было назначено следствие по этому поводу.

– Ah! mon cher Touichkoff, vous-êtes toujours le même,[34]– сказал граф Орлов, который был приятелем моего деда, а потому знал коротко и отца моего, – будьте довольны и этим; вам, конечно, не за то запрещен въезд в имение, скорее наоборот; представили, что вас слишком любят и ценят там. Это всё пройдет, уляжется, два года скоро пролетят, может, мы вас и раньше выпустим.

Потом граф обратился к моему зятю и к Огареву:

– Вы, кажется, знакомы или даже дружны с Герценом, я должен вас предупредить, что он государственный преступник, а потому, если вы получите от него письма, то должны их представить сюда… или… изорвать.

Огарев и Сатин склонили головы в знак согласия на последнее предложение.

– Господа, – сказал граф Орлов, прощаясь с ними, – я забыл вам сказать, что вы должны обязательно сегодня хоть в ночь выехать отсюда: в столице много говорили о вашем заключении, умы взволнованы… я полагаюсь на вашу аккуратность. – Затем граф повернулся к моему отцу и сказал ему с улыбкою: – А какая у вас дочка, провела моего генерала.

Мой отец не знал, на что намекает граф; вероятно, на то, что я успела предупредить Огарева об аресте: у него не было найдено никаких компрометирующих бумаг.

Дядя Павел Алексеевич посоветовал нам оставить квартиру тотчас и переехать на этот последний вечер в гостиницу Кулона. Фекле Егоровне поручили уложить все наши пожитки. Пока она всё собирала, Огарев вышел в другую комнату, снял один сапог и вынул из него стихотворение «Арестант», написанное им в Третьем отделении, которое и вручил мне; впоследствии оно несколько раз было напечатано.

Пока укладывались и переезжали, настал вечер. Быстро разнеслась по городу молва об освобождении наших дорогих узников, и все, знавшие их хоть сколько-нибудь, спешили в гостиницу Кулона с поздравлениями. Тут были и друзья, и родственники, и литераторы, и генералы: Типольды, Тучковы, Плаутины, Сабуровы, Милютины, а между ними добрейший, благороднейший генерал Куцинский!

– Ну, – говорил он решительно, – пусть думают, что хотят, не мог утерпеть, хотелось посмотреть на вас с Огаревым! Что? Теперь хорошо на белом свете? Да вот кольцо-то надо вам возвратить, мне не пришлось его употребить – тем лучше. Ну, познакомьте же меня с Огаревым.

Я поспешила исполнить его желание, позвала Огарева, и они тепло, искренно пожали друг другу руку.

До утра оставалось уже немного времени, кто-то напомнил о необходимости ехать, подали шампанского, и все пили за счастливый исход дела, с пожеланием доброго пути в Москву; все оживились, даже генералы.

Мы выехали из Петербурга счастливые, довольные; отец тоже ехал с нами в Москву. Только порою, при воспоминании о том, что отцу не дозволено сопровождать нас в деревню, пробегала какая-то туча, но ненадолго, а потом бесследно исчезала.

Опять мы остановились в «Дрездене», но теперь приходили туда только ночевать; бывали у дедушки, у друзей Огарева и, наконец, у моей сестры, которую осторожно подготовили ко всем новостям. Теперь бояться было нечего: все близкие были налицо.

Мы остались до крестин моей старшей племянницы: четыре пары крестных отцов и матерей были ее восприемниками; в первой паре стоял ее прадед. После этого торжества мы уехали в Яхонтово с maman, Огаревым и Феклой Егоровной, а сестра моя от сильных потрясений слегла в постель на полгода; очень может быть, что эта болезнь положила начало той, которая впоследствии свела ее преждевременно в могилу.

В деревне мы наслушались самых разнообразных толков и легенд о наших бывших узниках: люди не удивлялись тому, что нет моего отца; напротив, не верили, что он свободен, но удивлялись, что Огарев вернулся.

Узнав о нашем возвращении, казенные крестьяне стали опять наведываться по ночам с вопросами о том, что сталось с Тучковым. Мы говорили им, что он свободен и скоро будет опять с нами, но они недоверчиво качали головами и тихо утирали слезы; они оплакивали его, как покойника.

Без нас приезжал исправник, рылся в бумагах и книгах отца и увез их полный чемодан; библиотека отца очень пострадала за это время; нам было жаль книг, разных остатков письменных воспоминаний о декабристах. Мы придумали спрятать все эти драгоценности в пружины дивана, стоявшего у нас наверху: с неделю старая няня помогала нам переносить по ночам наши сокровища. Мы оторвали у книг крышки и, свернув всё трубочками, поместили в диван очень много книг и бумаг; потом Огарев, как обойщик, обтянул пружины холстом, так что ничего не было видно.

Мать моя впала в какое-то нервное состояние, ей чудились колокольчики; она входила к нам наверх испуганная, с искаженными чертами лица, говоря бессвязно: «Найдут, найдут!» Напрасно мы пытались ее успокоить. Наше одиночество тоже действовало на нее: соседи к нам не ездили в то время. Действительно, колокольчик теперь всегда означал какую-нибудь неприятность: приезжал становой пристав или исправник прямо в контору узнавать и записывать, кто из соседей был у нас. Вот почему и перестали ездить к нам.

Раз после такого нервного испуга матери Огарев сказал мне печально: «Пожертвуем книгами и бумагами для спокойствия твоей матери, я серьезно боюсь за нее; ее нервное напряжение всё усиливается». Так было решено и исполнено, и моя мать совершенно успокоилась. В продолжение недели Фекла Егоровна по ночам носила книги и бумаги вниз и жгла их в больших печах.

Наконец, два года миновали, отец мой вернулся к нам. Всеобщая радость была беспредельна, но долго отец не мог смотреть на свою библиотеку.

В одну из наших поездок в Москву мы узнали, что Мария Львовна Огарева скончалась; тогда мы поехали в Петербург и там венчались. Впоследствии мы поселились в Симбирской губернии, на Тальской писчебумажной фабрике, и прожили там года два; писчебумажное производство мне очень нравилось, но, к несчастию, фабрика скоро сгорела: говорили, что крестьяне желали, чтобы Огарев возобновил ручную фабрику, как было прежде, и потому подожгли ее.

В 1852 году Наталии Александровны Герцен не стало, а муж ее не переставал звать Огарева, и потому после пожара фабрики мы решили, что поедем за границу на неопределенное время.

Девятнадцатого февраля 1855 года наступило новое царствование. Все так радовались восшествию Александра Николаевича на престол, что незнакомые обнимали и поздравляли друг друга на улицах Петербурга, чего очевидцем был Павел Васильевич Анненков, который мне не раз о том рассказывал.

В Симбирской губернии мы познакомились с некоторыми интересными, но тогда еще очень молодыми личностями. Огарев был очень любим всеми этими благородными юношами: Кайтеров, композитор и впоследствии директор консерватории в Москве; Михаил Николаевич Островский, брат писателя, человек весьма умный, уже тогда обнаруживавший большие способности будущего государственного деятеля; Бутковский, прелестный юноша…

Для получения паспорта мы приехали в Петербург, часто видались с литературным кружком, особенно с Иваном Сергеевичем Тургеневым, с Павлом Васильевичем Анненковым, с Кавелиным и другими.

Не без хлопот получили, наконец, паспорт на воды, по мнимой болезни Огарева, для подтверждения которой он разъезжал по Петербургу, опираясь на костыль. Но тогда в Петербурге всё было по-новому, и для юного правительства, в сущности, было вполне безразлично: едет ли Огарев в деревню или за границу[35].

VII

Приезд в Лондон – Герцен и его семейство – Наем квартиры – Иван Иванович Савич – Помощники Герцена – Типография – Водворение у Герцена – Столкновение с Орсини – Казнь Орсини в Париже – Воскресные собрания у Герцена – Перемена квартиры – Начало издания «Колокола»

1856—1860

В 1856 году, 9 апреля, мы переехали из Остенде в Дувр: плыли по очень взволнованному морю, я крепилась, чтобы не захворать. Огарев переносил морские путешествия очень легко. Когда пароход остановился перед бесконечными мрачными скалами Дувра, тускло видневшимися сквозь густой желтоватый туман, сердце мое невольно сжалось: я почувствовала кругом что-то чуждое, холодное; незнакомый, непривычный говор… Всё поражало и напоминало мне мою далекую сторону, мою семью.

Какая-то толстая англичанка с саквояжем на руке бежала к пароходу, видимо, боясь опоздать, но прежде чем спуститься на пароход, стала расспрашивать всех пассажиров, поднимавшихся по лестнице в город, каков был переезд, тихо ли было море; узнав, что оно было, напротив, очень бурным, она торжественно воскликнула по-английски: «Не поеду!» – и пошла поспешно назад. Моряки и пассажиры смеялись.

Мы отыскали свой багаж, взяли карету и отправились на железную дорогу. Едва мы успели сдать вещи и занять места, как поезд тронулся с неимоверной быстротой; это был экспресс: объекты по дороге мелькали, и это производило неприятное впечатление. Мне было досадно, что нам не удалось позавтракать, потому что это было необходимо для здоровья Огарева, с которым мог случиться припадок от слабости и от нетерпения видеть своего друга.

Часа через четыре мы увидели Лондон – величественный, мрачный, вечно одетый в туман, как в кисейное покрывало, – Лондон, самый красивый город из виденных мною. Мелкий, частый дождь не умолкал. Взяв багаж и приказав поставить его на карету, мы отправились отыскивать Герцена по данному нам доктором Пикулиным адресу:Richmond, Cholmey Lodge. Но кеб – не железная дорога, и нам пришлось запастись еще большим терпением. Наконец мы прибыли в Ричмонд; несмотря на дождь, город произвел на меня сильное впечатление: он весь утопал в зелени, даже дома были покрыты плющом, диким виноградом и другими ползучими растениями; вдали виднелся великолепный бесконечный парк. Я никогда не видала ничего подобного!

Кеб остановился у калитки; кучер, закутанный в шинель с множеством воротников, один длиннее другого, позвонил; вышла привратница. Осмотрев нас не без любопытства, так как мы, вероятно, очень отличались от лондонских жителей, она учтиво поклонилась нам. На вопрос Огарева, тут ли живет мистер Герцен, она обрадованно отвечала:

– Да, да, mister Ersen жил здесь, но давно переехал.

– Куда? – спросил уныло Огарев.

– Где теперь? – переспросила привратница. – О, далеко отсюда, сейчас принесу адрес.

Она отправилась в свою комнату и вынесла адрес, написанный на лоскутке бумаги. Огарев прочел:London, Finchley road № 21, Peterborough Villa. Кучер нагнулся над бумажкой и, очевидно, прочел ее про себя.

– О… о-о-о… – протянул он, качая головой. – Я отвезу вас в Лондон, а там вы возьмете другой кеб; моя лошадь не довезет вас туда, это на противоположном конце города, а она и так устала, сюда да обратно – порядочный конец.

Мы вздохнули печально и безусловно подчинились его соображениям. Возвратившись в Лондон, Огарев сознался, что желает чего-нибудь закусить наскоро, пока наши чемоданы переставляют с одного кеба на другой; так мы и сделали. Усевшись в карету, мы опять покатили по звучной мостовой; дорогой мы молчали и в тревожном состоянии духа смотрели в окно, а иногда обменивались одной и той же мыслью: «Ну, а как его и там не будет?»

Наконец мы доехали. Кучер сошел с козел и позвонил. Номер дома виднелся над калиткой; дом, каменный, чистый, вполне прозаичный, находился среди палисадника, обнесенного высокой каменной стеной, усыпанной сверху битым стеклом; стена эта придавала палисаднику скорей вид глубокой ванны.

Дверь дома отворил повар Герцена Франсуа – итальянец, маленький, плешивый, на вид средних лет. Он поглядел на наши чемоданы и вновь запер ее; вероятно, он ходил передавать виденное своему хозяину. Нетерпеливый кебмен (кучер) позвонил сильнее. На этот раз Франсуа живо вышел, добежал до калитки, развязно поклонился нам и сказал на ломаном французском:

– Monsieur pas B la maison.

– Как досадно, – отвечал тихо Огарев тоже по-французски и подал мне руку, чтобы я вышла из кареты. Потом он велел кучеру снять с кеба чемоданы и внести их в дом, спросил кучера, сколько ему следует, и заплатил. Франсуа шел за нами в большом смущении.

Войдя в переднюю, Огарев повернулся к Франсуа и спросил:

– А где же его дети?

Герцен стоял наверху, над лестницей. Услышав голос Огарева, он сбежал вниз, как молодой человек, и бросился обнимать его, потом подошел ко мне.

– А, Консуэло? – сказал он и поцеловал меня тоже. Видя нашу общую радость, Франсуа наконец пришел в себя, а сначала стоял ошеломленный, думая, что эти русские, кажется, берут дом приступом.

На зов Герцена явились дети с гувернанткой Мальвидой фон Мейзенбуг. Меньшая, смуглая девочка лет пяти с правильными чертами лица, казалась живою и избалованною; старшая, лет одиннадцати, несколько напоминала мать темно-серыми глазами, формой крутого лба и густыми бровями и волосами, хотя цвет их был много светлее, чем цвет волос ее матери. В выражении ее лица было что-то несмелое, сиротское. Она почти не могла выражаться по-русски и потому стеснялась говорить. Впоследствии она стала охотно разговаривать со мной, когда шла спать, а я садилась возле ее кроватки, и мы беседовали о ее дорогой маме.

Сыну Герцена, Александру, было лет семнадцать; он очень нам обрадовался. Он был в той неопределенной поре, когда отрочество миновало, а юность не началась. Я была для него до отъезда из Лондона старшей сестрой, другом, которому он поверял всё, что было у него на душе.

В первые дни нашего пребывания в Лондоне Герцен запретил Франсуа пускать каких бы то ни было посетителей; даже присутствие Мальвиды было ему в тягость: он хотел говорить с нами обо всем, что наболело в его душе за последние годы; он рассказывал нам со всеми подробностями обо всех страшных ударах, которые перенес, рассказывал и о болезни, и о кончине жены.

Часто дети или Мейзенбуг, войдя, мешали нам, прерывали нашу беседу, поэтому Герцен предпочитал начинать свои рассказы, когда они все уходили спать; так мы провели несколько бессонных ночей, утро нас заставало на ногах, мы спешили разойтись и прилечь. Я беспокоилась только за Огарева, но делать было нечего.

После, успокоенный, облегчив себя, поделившись с нами своими страданиями, Герцен стал опять живым и деятельным. Он ходил с нами по Лондону и показывал всё, что его поразило раньше: между прочим, и лондонские таверны, где люди отгорожены, как лошади в стойлах; ночные рынки по субботам со смолистым освещением, где бедняки делают покупки и где со всех концов слышно: «Бай, бай, бай…»

Заниматься делом Герцен собрался не скоро. Несколько дней спустя нам нашли маленькую квартиру, состоявшую из двух комнат, у Mrs Brus, в двух шагах от дома Герцена. Кроме помещения, мы пользовались еще правом послать Mrs Brus купить провизии к обеду, а за готовку она, по английским обычаям, ничего не получала.

Нам очень хорошо жилось у этой почтенной особы, но большую часть времени мы проводили в доме Герцена. Там мы встречали эмигрантов со всех концов Европы: приходили французы, немцы, итальянцы, поляки, из русских в то время в Лондоне находился один только Иван Иванович Савич, двоюродный брат того студента Савича, который пострадал за политический образ мыслей, кажется, когда Герцен был студентом; стало быть, очень давно. Тем не менее Иван Иванович, потому только, что был ему двоюродным братом, чувствовал себя как бы виноватым перед нашим правительством и потому побоялся возвратиться в Россию и сделался эмигрантом. Много он вытерпел неприятностей и лишений, но когда мы приехали, он уже жил уроками и мало прибегал к помощи Герцена, который помогал всем эмигрантам.

Прежде всех других знакомых Герцена мы увидали двух помощников его, поляков Тхоржевского и Чернецкого; последний заведовал типографией, то есть и набирал, и печатал сам, присылал по почте или приносил корректуры. Он был довольно высокого роста, с темными волосами, небольшой бородой того же цвета и зелеными глазами. Тургенев заметил, со своей обычной наблюдательностью, что левый глаз Чернецкого будто спит и безучастен ко всему окружающему – как будто лишний. Чернецкий был человек посредственного ума и без образования, обидчив и упрям до крайности, что и видно из слов о нем Герцена. Не раз Александр Иванович говаривал мне, что если б я не заступалась за Чернецкого, он давно бы с ним разошелся окончательно.

Тхоржевский во всем отличался от своего соотечественника, и наружность его была иная: немного пониже ростом и поплотнее Чернецкого, он был блондин с большой русой окладистой бородой; очень маленькие голубые глаза приветливо смотрели особенно на наш пол, которого он был усердным поклонником. Лоб его продолжался далеко за обычные пределы и переходил в большую плешь, пониже виднелись жидкие белокурые волосы. Как и Чернецкий, он был горячим патриотом, но не симпатизировал польской аристократии, а потому довольно безнадежно смотрел на польские дела. Вообще он любил русских, а к Герцену и его семье имел бесконечную преданность, хотя Герцен делал для него не более, чем для других.

Тхоржевский содержал крошечную книжную лавку в Сохо и занимался розничной продажей всех изданий типографии Герцена. Он жил скромными барышами с продажи, а кроме того, был кем-то вроде кустода[36]для приезжих русских, которые за услуги угощали его иногда завтраком с устрицами и бутылкой какого-нибудь вина; платы бы он не взял. По воскресеньям он неизменно обедал у Герцена и исполнял все поручения не только Герцена и Огарева, но и наши.

Все эмигранты собирались к Герцену по воскресеньям, иные, как Боке, например, являлись с раннего утра; и в сущности, это очень понятно: будничная жизнь их была так тяжела, это была действительная борьба из-за куска хлеба; не мудрено, что они радовались воскресенью, словно дети, отпущенные домой. Конечно, между англичанами есть множество прекрасных людей, но выходцы имели дело с нажившимися мещанами, а это самый антипатичный класс везде, в особенности в Англии.

Между эмигрантами были замечательные люди, как, например, Луи Блан. Он не бедствовал, порядочно зарабатывал пером, жил скромно и был отлично принят английской аристократией. Луи Блан был корсиканец, очень маленького роста; огромные черные глаза его были исполнены ума и находчивости. Он любил говорить, рассказывать; анекдоты так и сыпались, но в его слоге было что-то книжное: он говорил как будто слишком хорошо.

Луи Блан не бывал у нас по воскресеньям, также как и Мадзини, известный итальянский революционер и глава демократической партии. Оба они не желали мешаться с простыми эмигрантами и бывали только в другие дни по приглашению Герцена или по собственной инициативе. Луи Блан поражал необыкновенной памятью и большой начитанностью, особенно в отношении истории и литературы. Когда он в разговоре вспоминал какое-нибудь историческое событие, то обрисовывал его так ярко, с такими подробностями, что, казалось, сам был свидетелем передаваемого. Мадзини был тоже чрезвычайно образованный и умный человек. Он имел дар привлекать к своей партии мужчин и женщин и располагал ими вполне деспотически, посылая их иногда на верный риск. В 1856 году Мадзини было за сорок лет; он был высокого роста, очень худой, с черными выразительными глазами; аскет, он почти не употреблял пищи, а работал очень много: писал в итальянских, иногда в английских газетах, отправлял разные предписания своим многочисленным адептам и, кроме того, сочинял теоретические статьи.

Раз на вечере у друзей Мадзини Герцен в разговоре с последним оказался отличного от него мнения и горячо отстаивал свои взгляды; Мадзини тоже спорил с жаром. Ошеломленному настойчивостью Герцена Мадзини сделалось чуть не дурно, он задыхался: дамы засуетились около него, подавали воды, какие-то порошки… Одна англичанка, страстная мадзинистка, была короче остальных знакома с Герценом; она отвела его в сторону и сказала ему с упреком:

– Это всё вы наделали, разве можно так горячо спорить с Мадзини, он не может этого выносить!

– Я не знал, – отвечал Герцен.

Действительно, Герцен не понимал этого генеральства, важности, напускаемой на себя революционерами; в эпоху самой силы и славы «Колокола» он оставался всё тем же непринужденным, гостеприимным, простым, добродушным человеком. Он оставался себе верен; это поражало русских не раз. Но происходило это не потому, что Герцен не понимал своего влияния, своей силы; напротив, он знал себе цену, но находил эту аффектацию, позу недостойными сильного ума.

Из немецких эмигрантов самым примечательным был Готфрид Кинкель. Он работал на кафедре истории в университете, как мне кажется, а жена его имела класс пения на дому. Два раза в неделю старшая дочь Герцена ходила к ней учиться пению. Кинкель был человек очень высокого роста, широкий в плечах. За глаза Герцен называл его Геркулесом. Он был так проникнут своим величием, что не мог обратиться к жене за куском сахара без необыкновенной торжественности в голосе, что нам, русским, казалось очень смешно. Жена, подавая сахар, отвечала ему так же торжественно.

Раз она очень удивила Герцена, который, сидя у них, заговорил о кончине Гейне.

– Как я рада этой вести! – воскликнула госпожа Кинкель. – Я всё боялась, чтоб Гейне не написал пасквиль на моего мужа.

Вот отношение к поэту, который во всем мире стал бессмертен!

Эти Кинкели были ближайшими друзьями Мальвиды. Вероятно, их семейная жизнь была не вполне счастливой, несмотря на всю их торжественность, потому что года два спустя жена Кинкеля бросилась с четвертого этажа, оставив четверых малолетних детей. Едва миновал год после ее кончины, как Готфрид Кинкель вступил в брак с какой-то учительницей, к которой покойная жена его ревновала. Перед свадьбой отца дети его собрались, поплакали, дали друг другу слово никогда не жаловаться на мачеху, что бы ни случилось, и сдержали свое слово.

Мальвида и другие друзья Кинкелей из приличия распространяли слух, что покойная госпожа Кинкель бросилась из окна от аневризмы: будто почувствовала такое стеснение в груди, что голова закружилась и она упала; но эти предположения ничем не подтверждались.

Вскоре после нашего приезда в Лондон прошла молва, что отважный революционер Орсини, заключенный в Австрии в тюрьму, бежал и скоро будет в Лондоне. По этому поводу Герцен вспомнил и рассказал нам, как год тому назад на вечере у госпожи Мильнергинсон[37], которая только что вернулась из Швейцарии, он слышал, будто Орсини – австрийский агент. Зная лично Орсини, Герцен оспаривал эту бессмысленную сплетню, говоря, что из таких людей, как Орсини, никогда не выходит ни шпионов, ни агентов. Возвратясь домой, Герцен рассказал услышанное Энгельсону.

– Какая глупая клевета, – говорил Герцен, – человек страдает в тюрьме, а негодяи чернят его.

Энгельсон был очень хорош с Орсини; он возмутился этим слухом, взволновался, бранил Мильнергинсон за распространение подобных толков и, наконец, выразил надежду, что этому слуху никто не поверит; так они и разошлись спать. Впоследствии разговор этот был забыт. Энгельсон жил в то время с женой у Герцена в доме. Они познакомились еще в Ницце, при них скончалась жена Герцена; в то время Энгельсоны тоже жили у Герцена: казалось, что они принимают большое участие в Герцене и его детях, но на деле вышло иначе. Как только выяснилось, что им не удалось завладеть всем в доме, они поссорились с Герценом и переехали из его дома, затаив против него ненависть и жажду мести.

Через несколько дней после этого разговора, возвратившись с ежедневной прогулки по городу, Герцен сказал нам, что Орсини приехал, что он видел его и он завтра будет обедать у нас. Я так много слышала о нем, что мне интересно было посмотреть на этого человека.

В то время мы уже жили в доме Герцена; вот как это случилось. Огарев и Герцен пошли однажды вместе в город, я была одна в своей квартире. Вдруг явилась с детьми Герцена miss Myls, старая горничная. Старшая из детей, Наташа, с веселым лицом бросилась ко мне на шею и говорит: «Она[38]уехала и все вещи взяла!» Miss Myls подтвердила эти слова. Я ничего не понимала и пошла с ними к ним домой. Нам встретился их брат Александр. Он шел взволнованный, поднял маленькую Ольгу и поцеловал ее, глаза его были полны слез.

– Зачем это? Зачем?.. – говорил он.

Герцен был очень рассержен этой чисто немецкой выходкой.

– Можно было объясниться, обдумать… – говорил он.

Идти к ней и просить ее возвратиться он ни за что не хотел. Она стала жить на квартире, а мы переехали к Герцену и простились навсегда с милой Mrs Brus. Но возвращаюсь к своему рассказу.

В назначенный час Орсини явился. Это был чисто итальянский тип: высокого роста, с черными волосами и черными глазами, с черной небольшой бородой, правильными, но немного крупными чертами лица. Вероятно, он был еще красивее в итальянском военном мундире, но в Лондоне он ходил в сюртуке и носил его с тем особенным шиком, с которым все военные носят штатское платье. Когда он говорил, то поражал необыкновенным воодушевлением, живостью, горячностью и вместе с тем уменьем остановиться, не высказать больше, чем хотел.

Я расспрашивала его о побеге из тюрьмы, и он охотно передал мне, что мог или хотел сообщить.

– Вы знаете, вероятно, что во всех тюрьмах есть решетки, – говорил он, улыбаясь. – Я буду краток, чтоб не надоедать вам рассказом. Мне передали пилу. Такая простая вещь, а требует уменья, хитрости и женской преданности. Да, без женщин, – сказал он задумчиво, – никакой побег не совершится. Я выпилил решетку своего окна и вставил ее опять, чтобы было незаметно; а в последний вечер распилил железо своих кандалов. Знаешь время, когда сторож не войдет, работаешь, а всё думается: «А как он придет в неурочный час?» – и делается нехорошо на душе… Мне прислали сверток – длинную крепкую полосу полотна, по которой я мог спуститься, – но, должно быть, ошиблись в высоте здания тюрьмы: темной ночью я начал спускаться, и мне показалось, что до земли еще далеко, а полоса вся. Пришлось спуститься наудачу, просто упасть на землю.

Я почувствовал страшную боль в ноге, но не мог определить, сломал ли я ногу, или только вывихнул. Но надо было спешить ко рву хоть ползком. Я не мог вполне стать на ногу, но добрался до рва, потом вышел на дорогу, снял сапог с ушибленной ноги и пустился бежать до условленного места, где меня ожидало одно преданное существо в экипаже, запряженном парой. И вот, пролежав недель пять, я цел, невредим и свободен, а во всё время бегства я был на волоске от гибели: малейший шорох – и началась бы тревога, зажгли бы огни, стали бы догонять, стрелять… Разве мало гибнет удалых голов, которые пытаются самовольно выйти на свободу! Солдаты привыкли стрелять в беглецов, им это нипочем.

Орсини был очень оживлен и любезен. Через неделю он опять нас навестил; рассказы его были всегда очень интересны. Но едва прошло несколько дней после его последнего посещения, как Герцен получил от него довольно странное письмо. Выражая доверие Герцену, Орсини просил его, однако, дать ему объяснение на следующий вопрос: правда ли, что он, Герцен, распространял слух, что Орсини – австрийский агент? Орсини кончал свое послание тем, что ждет ответа до двенадцати часов и вполне верит в благородство и откровенность Герцена.

Последний задумался на минуту, как бы недоумевая, откуда такая страшная клевета, но скоро догадался, что этот удар из-за угла нанес Энгельсон.

– А! – вскричал он. – Вот она, месть, которой он грозил! Энгельсон неразборчив в средствах, он только предполагает, что Орсини хороший дуэлянт, вдобавок, он оскорблен, а не я, стало быть, он будет стрелять первым, а уж его пуля не собьется с дороги… Я не буду ему писать в ответ, не стоит, а пойду и расскажу ему откровенно, как всё происходило. Тогда увидим: если он поверит моим словам – хорошо, а нет, так что ж, мало ли случайностей окружают нас постоянно. Теперь хоть дети не останутся одни, как тогда в Ницце, вдали от родины; теперь я не боюсь за детей, надеюсь на тебя, Огарев.

Последний выразил желание сопутствовать Герцену к Орсини. В ту минуту, когда они собирались выйти, вошел Саффи, известный итальянский революционер и самый благородный и прямой человек из всех эмигрантов. Он был когда-то любимым учеником Мадзини; в 1849 году Гарибальди, Мадзини и Саффи (триумвиратом) управляли Римом, когда французы заняли его.

Саффи беспрекословно слушался Мадзини и раз был послан из Лондона с каким-то важным поручением[39]. Только из чувства долга Саффи исполнил поручение с большим риском для себя, но, отрезвленный, он, возвратившись в Лондон, заявил Мадзини, что более не поедет с подобными поручениями, потому что видит их бесполезность.

– Настали другие времена, – сказал он, – надо уметь выждать спокойно, будущее укажет нам другие пути.

Этим протестом он вызвал страшную бурю со стороны всех мадзинистов и потому сблизился с Герценом. Так как Саффи был необыкновенно образованный человек, то получил кафедру истории в Оксфордском университете и отлично читал лекции по-английски с небольшим итальянским акцентом.

Наши показали Саффи письмо Орсини, тогда он вспомнил, что был тоже у Мильнергинсон в тот вечер и может засвидетельствовать, как происходило дело. Он вызвался ехать с ними, и они втроем отправились к Орсини, который питал к Саффи самое глубокое уважение.

Орсини их ожидал. Он принял их очень хорошо, но с некоторым оттенком официального тона. Выслушав откровенное и безыскусное объяснение Герцена, затем подтвержденное Саффи, он просиял и горячо протянул руку Герцену.

– Как я рад! – сказал он. – Я так надеялся, что вы этого не могли сказать! Простите меня за неуместное сомнение.

Герцен попросил Орсини назвать того, кто был виной всей этой тревоги.

– Не могу, – отвечал Орсини, – да и зачем?

– Однако, – сказал Герцен, – если я отгадаю, вы мне скажете? Эта клевета передана вам Энгельсоном, правда?

Орсини слегка улыбнулся.

Как велико влияние случайностей на крупные события! Если б дуэль Герцена с Орсини состоялась, вероятно, «Колокола» бы не было; не было бы и всех изданий «Русской типографии» в Лондоне.

Сначала мы занимались этим происшествием, радовались его счастливому исходу, толковали о нем и сдали его наконец в архив нашей памяти; но Орсини не мог забыть происшедшего. Он верил искренности Герцена, тем не менее эта клевета оскорбляла его, не давала ему покоя. Следует полагать, что он подозревал в ней мадзинистов, потому что с ними не ладил, а такое средство использовалось иногда с противниками. Орсини редко бывал у нас, но и в эти редкие посещения было заметно, что какая-то мысль неотвязно преследует его, в конце концов он стряхивал докучнуюidée fixeи казался оживленным по-прежнему. Орсини искал в своих воспоминаниях блестящий, геройский поступок, который послужил бы опровержением бессмысленной клеветы; он жаждал самоотвержения, славы, нравственной победы над мадзинистами… Он победил их, но ценой победы стала его голова.

Вероятно, и теперь не всеми забыто покушение Орсини на жизнь Наполеона III, совершенное, кажется, в 1858 году. Неудачно брошенные в карету Наполеона и ему под ноги разрывные бомбы повредили многим, но не императору. Орсини и тут не растерялся. Раненый осколком бомбы, он вернулся на свою квартиру с подвязанной рукой, резко браня французов: «Я пошел искать развлечений, а возвращаюсь с подвязанной рукой!»

Хозяйка квартиры, добрая старушка, ничего не подозревала и ухаживала за его больной рукой. Он имел английский паспорт и разыгрывал роль англичанина. К несчастию, сообщники Орсини не имели не только образования, но и даже находчивости. Они – их было трое – разбрелись по углам после происшествия; один из них ходил по трактирам, видимо, разыскивая Орсини. Полиция арестовала его и допросила; он объяснил, что искал друга своего, англичанина, и даже дал его адрес.

Тогда полиция явилась в квартиру Орсини; при обыске у него нашли бомбы; хозяйка не верила своим глазам.

После долгого заключения (кажется, с месяц) Орсини был приговорен к смертной казни, так же, как и товарищ, искавший его. Он писал к Наполеону III, но не просил о помиловании; он писал только о милой родине. В день казни рано поутру – это было зимой – Орсини и товарища его вывели на площадь. Приговоренные шли босиком и под черным покрывалом, как за отцеубийство. Орсини шел с полным самообладанием. На эшафоте он хотел сказать что-то, но барабаны забили, и красивая голова его скатилась… Имя его, как отдаленный гул, пронеслось по Европе…

Помнится, мы провели не более полугода вPeterborough Villa. Александр Иванович Герцен охотно менял не только квартиры, но и кварталы: ему скоро были заметны все неудобства занимаемого дома, становились невыносимы даже всё те же лица в омнибусах, отправляющихся постоянно по одному направлению. Вдобавок,Peterborough Villaимела еще одно большое неудобство. Этот дом состоял из двух квартир, вполне одинаковых, с одной смежной стеной. Как я уже говорила, по воскресеньям у нас собирались разные изгнанники: Чернецкий с Тхоржевским обязательно, немцы, французы, итальянцы. Иногда кто-нибудь из гостей приводил нового случайного посетителя. Мало-помалу все оживлялись, кто-нибудь начинал играть на фортепиано, иногда пели хором. Дети тоже принимали участие в пении, раздавался веселый гул, смех, а за стеной начиналось постукивание, напоминающее, что в Англии предосудительно проводить так воскресные дни. Герцен по этому поводу приходил в сильное негодование и говорил, что нельзя жить в Англии иначе как в доме, стоящем совсем отдельно.

Это желание вскоре осуществилось. Александр Иванович поручил своему приятелю Саффи в его частых прогулках по отдаленным частям города приискать для нас отдельный дом с садом. Когда Саффи нашел, наконец,Tinkler’sилиLaurel’s house(его называли двояко), он пригласил Александра Ивановича осмотреть этот дом вместе с ним; они оба остались очень довольны своей находкой.

Laurel-houseбыл во всем противоположенPeterborough Villa. Снаружи он под своей железной крышей, окрашенной в красную краску, скорее походил на какую-нибудь английскую ферму, чем на городской дом, а со стороны сада весь был окутан зеленью, плющ вился снизу доверху по его стенам; перед домом простиралась большая овальная лужайка, а по сторонам ее шли дорожки; везде виднелись кусты сирени, воздушного жасмина и другие; кроме того, вокруг росла пропасть цветов и имелась даже маленькая оранжерея.

Милый дом, как хорошо в нем было, и как всё, чем жили оба друга, развивалось быстро и успешно в то время!

Со старшей дочерью Герцена мы каждый день делали два букета, помещая посредине большую, белую, душистую лилию; один букет был для гостиной, другой – для комнаты Огарева.

От калитки до входной двери приходилось пройти порядочное расстояние; двор был весь вымощен дикарем, направо виднелась пустая конюшня, а над ней – сеновал и квартира садовника.

Мы переехали в свое новое помещение и хорошо в нем разместились. Герцен мог ездить в Лондон по железной дороге, станция которой находилась в двух шагах от нашего дома. А когда Александр Иванович опаздывал, он мог сесть в Фулхэме в омнибус, который за мостом Путни каждые десять минут отходит в самый центр Лондона.

Герцен вставал в шесть часов утра, что очень рано по лондонским обычаям; не требуя того же от прислуги, он читал несколько часов у себя в комнате. Ложась спать, он тоже подолгу читал; а расходились мы вечером в двенадцатом часу, иногда и позднее, так что Герцен едва спал шесть часов. После обеда он оставался большею частью дома и читал вслух по-французски или по-русски что-нибудь из истории или литературы, понятное его старшей дочери, а когда она уходила спать, то читал сыну – книги, подходящие его возрасту. Герцен следил за всеми новыми открытиями науки, за всем, что появлялось нового в литературе всех стран Европы и Америки.

В девять часов утра в столовой подавался кофе. Герцен выпивал целый стакан очень крепкого кофе, в который наливал с ложку сливок; он любил кофе очень хорошего качества. За кофеем Александр Иванович читал «Таймс», делал свои замечания и сообщал нам разные новости. Он не любил направления «Таймса», но находил необходимым читать его каждое утро. Окончив чтение, он уходил в гостиную, где занимался без перерыва до завтрака. Во втором часу в столовой подавали завтрак (lunch), который состоял из двух блюд: почти всегда из холодного мяса и еще чего-нибудь из остатков вчерашнего обеда. На столе стояли кружкаpal al[40]и бутылка красного вина или хереса. Герцен очень любилpal alи пил его ежедневно.

Огарев опаздывал к кофею; когда он сходил, наконец, в столовую, Герцена уже там не было. Но к завтраку все собирались, дверь в сад была отворена, дети убегали резвиться на свежий воздух, а взрослые оставались одни. Друзья толковали о своих занятиях, о статьях, которые нужно написать, и прочем. Иногда один из них приносил оконченную статью и читал ее вслух.

Вскоре после нашего переезда в этот дом Огарев однажды послеlunch’a сказал Герцену при мне:

– А знаешь, Александр, «Полярная Звезда», «Былое и Думы» – всё это хорошо, но это не то, что нужно, это не беседа со своими, нам нужно бы издавать журнал, хоть в две недели, хоть в месяц раз; мы бы излагали свои взгляды, пожелания для России и прочее, и прочее…

Герцен пришел в восторг от этой мысли.

– Да, Огарев! – вскричал он с одушевлением. – Давай издавать журнал, назовем его «Колокол», ударим в вечевой колокол, только вдвоем, как на Воробьевых горах мы были тоже только вдвоем. И кто знает, может, кто-нибудь и откликнется!

С этого дня они стали готовить статьи для «Колокола»[41]; через некоторое время появился первый номер этого русского печатного органа в Лондоне. Трюбнер (немец, книгопродавец в Лондоне), который постоянно покупал и брал на комиссию все издания Герцена, взял и «Колокол». Он разослал его повсюду, и скоро и в России узнали о его существовании.

В это время из Парижа приехал Иван Сергеевич Тургенев. Огарев и Герцен сообщили ему радостную новость и даже показали первый номер журнала; но Иван Сергеевич ничуть не одобрял этого плана. Как писатель тонкий, с редким дарованием и необыкновенно изящным вкусом, он радовался изданию «Полярной Звезды», «Былого и Дум»; но, всегда далекий от политических взглядов и стремлений, не допускал мысли, чтобы два человека, изолированно проживавшие в Англии, могли вести оживленную беседу со своей далекой отчизной, могли найти, что сказать, могли понять, что ей нужно.

– Нет, это невозможно, – говорил Иван Сергеевич, – бросьте эту фантазию, не раскидывайте ваших сил, у вас и так много дела: «Полярная Звезда», «Былое и Думы», а вас только двое.

– Уж теперь дело начато, надо продолжать, – отвечали они.

– Удачи не будет и не может быть, а литература много потеряет, – горячо возражал Иван Сергеевич.

Но друзья не послушали его совета: было ли это предчувствие, что «Колокол» разбудит дремоту многих и сам найдет себе соратников, или это была просто какая-то настойчивость с их стороны?..

В это же время приезжал к нам вместе с Тургеневым Василий Петрович Боткин, автор «Писем из Испании». Я знала его по рассказам Герцена, по эпизоду «Basile et Armance»[42], но должна признаться, он мне показался еще большим оригиналом, чем я думала. Ни о чем он не говорил без пафоса, без аффектации, к тому же был великим гастрономом и, так сказать, умилялся блюдам, которые ему особенно нравились. Выходил совершенный контраст с нашей семьей, где не находилось охотника даже заказывать обед ежедневно. Франсуа сам придумывал блюда и приготовлял их к обеду в восемь часов вечера. Когда что-нибудь было особенно вкусно, мы все хвалили, а замечания делал один Герцен, и то весьма редко.

Послеlunch’a Герцен и Огарев отправлялись гулять, каждый сообразно своим вкусам и наклонностям. Герцен доезжал до многолюдных улиц и там ходил пешком, заглядывая в ярко освещенные магазины; он многое замечал и наблюдал на улице. Он входил в разные кофейни, спрашивал обычно очень маленькую рюмку абсента и сифон сельтерской воды и прочитывал там всевозможные газеты. Впоследствии доктора говорили, что сельтерская вода в большом количестве небезвредна для организма.

Возвращаясь домой, Герцен нередко привозил те закуски, выбор которых не любил доверять вкусу Франсуа. Он часто привозил нам что-нибудь особенно любимое – омара или какого-нибудь особенного сыру, иногда кирасо[43]или лакомства для детей – сухофруктов или сушеной вишни. Когда Александр Иванович бывал очень весел, он любил заставлять нас всех отгадывать, кого он встретил в Лондоне. Я так пригляделась к его подвижным, выразительным чертам, что могла всегда назвать особу, виденную им; поэтому он стал исключать меня из числа отгадывающих, и я всегда оставалась последней.

Выходя после завтрака из нашего мирного предместья Фулхэм, Огарев шел отыскивать еще более пустынные и уединенные места для своей прогулки. Он жил сам в себе, люди ему мешали, но он любил их по-своему, особенно жалел и был до крайности ко всем снисходителен. Инстинктивно он удалялся от людей; но когда судьба его сталкивала с ними, он был так добродушен и непринужден, что, конечно, никто из его собеседников не представлял, насколько они все были ему в тягость. Герцен, напротив, любил людей и хотя иногда и сердился, что кто-нибудь пришел не вовремя, но впоследствии увлекался и бывал весьма доволен. Общество было ему необходимо; он боялся только скучных людей.

В воскресенье всё в Англии запирается. Весь Лондон превращается в какой-то огромный шкап: магазины, булочные, кофейни, кондитерские, даже мелочные лавки – всё заперто. На улицах царит безмолвие, только в парках ощущается движение, да и то не такое, как в будни. Кое-где вдали виднеются проповедники, а вокруг – густые толпы народа, слушающие с напряженным вниманием и в глубокой тишине. Дети чинно гуляют, обручей никто не катает, мячики не летают в воздухе – всё это раздражало Герцена. Он не любил по воскресеньям выходить со двора и принужден был прятаться от бесцеремонных посетителей, которые с утра являлись к нам в дом на целый день. В такие дни он дольше работал, а я и старшие дети занимали в саду скучных гостей.

Мало-помалу начинали собираться и не скучные люди, звонок не умолкал; тогда и Герцен, наконец, являлся к нам. Как войдет, всё изменится, оживится: польются занимательные разговоры, споры, новости интересного свойства, большею частью политические. Герцен в своем кругу стал тем, чем солнце бывает относительно природы. Александр Иванович вообще был очень хорошего здоровья. Он говорил всегда, что умрет ударом. Раз он сильно простудился: у него сделался страшный жар и колотье в боку; мы оба с Огаревым очень перепугались и послали тотчас за нашим доктором, другом-эмигрантом Девилем. Последний очень любил Герцена, бывал по нескольку раз в день во время его болезни и менее чем в неделю поставил его на ноги. Две недели мы просидели над больным в страшной тревоге, боясь оставить его на минуту.

VIII

«Колокол» – Приезжавшие в Лондон русские – «Рыцари промышленности» – Аксаков – Профессор Павлов – Декабрист князь Сергей Григорьевич Волконский – Случай с Михаилом Семеновичем Щепкиным – Художник Иванов

«Колокол» продолжал издаваться, успех его всё возрастал. Иногда приезжали русские студенты, ехавшие учиться в Германию. Не зная ни слова по-английски, они ехали в Лондон дня на два нарочно. Они привозили рукописи, которые, впрочем, начинали доходить до Герцена и почтой из Германии. Вероятно, русские путешественники сдавали их на почту в разных германских городах. Содержанием рукописей были иногда жалобы на несправедливые решения суда, разоблачения каких-нибудь вопиющих злоупотреблений, желание какой-нибудь необходимой реформы – одним словом, обсуждались чисто русские вопросы. Герцен и Огарев часто читали вслух присланные статьи, и когда они, из-за выраженных в них взглядов, не могли быть напечатаны, издавали их отдельно маленькими брошюрками под названием «Голоса из России».

В это время русские стали приезжать в Лондон всё чаще. Тут были и люди, сочувствовавшие убеждениям двух друзей хоть отчасти, как князь Долгоруков, Черкасский и многие другие, всех не вспомнишь; но бывали и такие, кто приезжал только из подражания другим. Вообще в наступившее царствование всё, что силой удерживалось при Николае I, ринулось за границу, как неудержимый поток. Ехали учиться в Германию или Швейцарию, ехали советоваться с докторами в Вену, Париж и Лондон и, наконец, ехали потому, что это было теперь дозволено каждому.

Помню один странный случай, который нас очень поразил. Один приезжий русский офицер по имени Раупах рассказывал, как бежал из Крыма, потому что там творились страшные злоупотребления. Через неделю он поселился недалеко от нас и пришел с француженкой, которую рекомендовал как свою жену. Они оба были очень любезны, но меня неприятно поразило, что оба нападали на наше юное правительство[44]; при моей горячности я не могла не остановить их. «Удивляюсь, – сказала я, – вашим жалобам на царя; насколько я знаю, строгости в это время относились только к недобросовестным личностям, которые заслуживали кары».

Раупах больше не возобновлял этого разговора. Уходя, он пригласил Герцена и Огарева на обед, который был великолепен по отзыву наших: Раупах имел обстановку очень богатого человека. Через некоторое время, развертывая русскую газету, Герцен прочел, что офицер этот бежал из Крыма, захватив с собой ящик с полковой суммой; кража была крупная. Но Раупаха уже не было в Лондоне, он уехал в Америку.

В этом же доме бывал у нас посетитель в том же духе, что и Раупах, но почему-то Герцен принимал его один в гостиной, так что прочие члены семьи не видали его. Он поразил Герцена своим щегольским безукоризненным костюмом и палевыми перчатками; был у Герцена раза два и назвал ему свою фамилию (теперь не помню ее). Он рассказывал Александру Ивановичу, что намерен пожить в Лондоне, чтобы заняться изучением какого-то вопроса; но это показалось Герцену не серьезно, потому что этот господин не расспрашивал, как осуществить этот план, а говорил о будущих занятиях весьма неопределенно. Два месяца спустя Герцен прочел в «Таймсе», что этот господин арестован за производство в Лондоне фальшивых русских ассигнаций и приговорен судом к каторжным работам, кажется, на десять лет.

Герцен был в большом негодовании, что подобные личности старались сблизиться с ним. Но трудно было ему быть осмотрительным с новыми знакомыми, потому что все русские приезжали без рекомендации и большею частью вполне неизвестные ему. Господин в палевых перчатках напомнил мне забавный анекдот Луи Блана. Однажды в Лондоне является к нему незнакомый господин, который представляется как французский изгнанник, потерпевший за родину, и просит его высокого покровительства. Лицо его было крайне несимпатичным; он бойко, развязно сказал свое имя. Луи Блан, знавший имена многих второстепенных революционных деятелей, не мог вспомнить этого имени и высказал это просящему.

– В каком же деле вы были замешаны? – спросил он.

– О! Не трудитесь вспоминать, – отвечал его собеседник. – Вероятно, вы никогда и не слышали моего имени, хотя я тоже протестовал против общественных законов, собственности и прочего: я был приговорен за кражу со взломом… и бежал!

Луи Блан не мог удержаться от смеха.

Приезжали к Герцену и сливки купечества и промышленности, между которыми помню господина и госпожу Каншиных. Он казался вполне бесцветной личностью и приехал с женой отчасти из-за ее здоровья, а отчасти – чтобы посмотреть на Герцена. Она была высокая, видная, полная молодая женщина с мелкими красивыми чертами лица, вероятно, неглупая, но страшно занятая собой.

Приезжали и люди вполне порядочные, развитые, сочувствовавшие Герцену. Между ними один только в эту эпоху меня глубоко поразил своей благородной, немного гордой наружностью, цельностью, откровением своей натуры. Это был Иван Сергеевич Аксаков. Он знал Герцена еще в Москве. Тогда они стояли на противоположных берегах. Читая во многих заграничных изданиях Герцена о разочаровании его относительно Запада, Аксаков, вероятно, захотел проверить лично, ближе ли стали их взгляды, и убедился, что они – деятели, идущие по двум параллельным линиям, которые никогда не смогут сойтись…

В продолжение нескольких дней Герцен и Аксаков много спорили, ни один не считал себя побежденным, но у них присутствовало обоюдное уважение, даже больше – какая-то симпатия, какое-то влечение друг к другу; так они и расстались бойцами одного дела, но с разных, отдаленных точек.

Однажды часов в десять утра раздался звонок, на который никто не обратил внимания, кроме Герцена: слыша свое имя, произнесенное много раз по-русски, и обычный ответ Франсуа «Monsieur pas à la maison», он положил конец этому диалогу, попросив незнакомца войти в гостиную. Перед Герценом стоял небольшого роста человек лет тридцати пяти, в русской синей поддевке, из-под которой виднелась красная рубашка, в шароварах и русских сапогах, с мелкими, но некрасивыми чертами лица. Небольшие серые, очень живые глаза бойко всматривались в Герцена.

– Это вы, Александр Иванович, – сказал он наконец, – я тебя узнаю по карточкам.

Герцен был в восторге от этого нового посетителя; он позвонил и велел Франсуа позвать Огарева и нас всех. Это был настоящий крестьянин, теперь не помню, из какой губернии. Он пробыл у нас с неделю; мы не знали, чем занять дорогого гостя, так мы все обрадовались, увидав обычного русского крестьянина. Но, в сущности, в нем мало было хорошего. Он ничем не интересовался, кроме разгула, показывал мужчинам фотографическую карточку, где был представлен у ног какой-то красавицы. Герцен дал ему сына в проводники по Лондону, чтоб он мог осмотреть хоть бегло всё, что особенно замечательно в городе. Напрасно мы ждали их до полуночи и дольше: наши туристы не являлись. Герцен был весьма недоволен этим: его сыну никогда не случалось ночевать вне дома. Уходя спать, Герцен сказал Франсуа: «Когда бы мой сын ни позвонил, скажите ему, чтоб он зашел ко мне!» Потом мы все разошлись по своим покоям.

На другой день часов в одиннадцать виновные позвонили. Герцен принял крестьянина довольно холодно и сказал ему, что он напрасно не прислал Сашу хоть поздно вечером. Крестьянин принял добродушно-лукавый вид и стал уверять, что побоялся беспокоить поздно вечером, но что они ночевали в его номере. Саша упорно молчал, потупившись. Потом крестьянин нам сам рассказывал, что уже сидел в Клиши[45]за долги, что любит развеселое житье и не знает сам, когда попадет в Россию. Зачем он приезжал в Лондон, тоже осталось для нас загадкой.

Когда, по обычаю, изгнанники собрались у нас в воскресенье, все с непритворным восхищением смотрели на настоящего русского крестьянина, который опрокидывал в рот содержимое целой рюмки водки и даже находил, что рюмка очень мала. Иностранцы восклицали с ужасом: «Ah le malheureux, mais il se brù lera est-ce qu’on boit ainsi l’eau de vie!»[46]Но затем замечали с удовольствием, что никакого вреда не последовало; напротив, крестьянин любезно улыбался, а глаза его весело блестели.

Когда он ходил по лондонским улицам, мальчишки бегали за ним, дивясь его костюму и крича «Русский!». А он бросал им горсть серебра, снимал картуз и кланялся с улыбкой.

Между приезжими из России были также и люди науки. Помню двух профессоров, которые прочли даже несколько лекций в нашем доме: Каченовского и Павлова. Последний был, кажется, профессором истории в Киевском университете. Это была умная, даровитая личность, но, вероятно, надломленная гнетом той эпохи, которую так ярко характеризует Никитенко в своем дневнике. Лекции Павлова были превосходны, увлекательны; но во время разговора он производил тяжелое впечатление психически больного. Он был мрачен и постоянно говорил о том, что за ним следят и это его ужасно утомляет.

Сначала Герцен старался его разуверить, говоря, что в Англии это немыслимо; однако он вскоре заметил, что это была мания. Павлов прожил в Лондоне довольно долго, постоянно жалуясь на преследования русского правительства, и под этим впечатлением оставил Англию. Полагаю, что он недолго прожил в своей ипохондрии, но когда мог оторваться от воображаемой действительности, то увлекательно говорил об исторических моментах, великолепно им разработанных.

Не могу вспомнить теперь, с кем приезжал в это время еще очень молодой профессор А.Н.П. Герцен уже знал его по его статьям и был приятно поражен симпатичной наружностью молодого человека. Сын Герцена сопровождал профессора по Лондону и с удивлением рассказывал, что молодой ученый предпочитал шумным удовольствиям большого города разговоры с трехлетним ребенком квартирной хозяйки и от души смеялся его выходкам. Слушая этот рассказ, Герцен сказал сыну: «Что ты говоришь, Саша, меня вовсе не удивляет; выражение его лица прекрасно, в нем сказывается высоконравственная чистота».

Воспоминания толпятся в беспорядке в моей памяти; хочу рассказать об Иване Ивановиче Савиче, о котором я уже говорила и который невольно возбуждал такой юмор в Александре Ивановиче. В это время денежные обстоятельства Савича стали поправляться. Он не давал уже уроков всего на свете, как прежде: французского, немецкого языков, рисования, чистописания, истории и не знаю чего еще.

Мало-помалу он сделался комиссионером по части каменного угля, покупаемого нашими пароходами. Дела его пошли хорошо; он уже не ел сомнительной пищи, продаваемой на лотках, и не питался одним картофелем, как бывало. Бедные изгнанники! Они все отведали этих блюд; только самые даровитые и настойчивые из них завоевали себе наконец достойную их деятельность. Это получилось у профессора медицины Девиля, Саффи, Таландье и некоторых других.

Савич сблизился с несколькими англичанами, с которыми имел теперь дела, и часто благочинно проводил с ними праздники, а у нас редко бывал по воскресеньям; поэтому мы были крайне удивлены однажды его ранним появлением в воскресный день. Даже в его наружности произошла некоторая перемена: он имел вид чинный и немного сдержанный, очевидно, не без труда выработанный для англичан. Но как только Савич разговорился с соотечественниками, не мог уже утерпеть, чтоб минутами не подниматься на цыпочки или не подпрыгнуть иногда, как каучуковый мячик. Герцен никогда не мог говорить с ним серьезно или победить в себе непреодолимое желание потешаться над ним: всё в Савиче возбуждало в нем насмешливое расположение духа, даже прическа. У Савича были тонкие темные волосы, которые плохо слушались гребня и как-то странно торчали.

В это утро Иван Иванович застал нас в столовой, мы собирались завтракать и ждали только Огарева. Поздоровались, поговорили, потом Герцен окинул беглым взглядом всю фигуру Савича и стал уверять его шутя, что по наружности он стал чистый англичанин, только прическа еще не «промышленного» англичанина.

– Позвольте мне, дорогой Иван Иванович, дотронуться до вашей головы, – сказал Герцен.

Савич был тоже в хорошем настроении и склонил немного голову к сидящему за столом Герцену.

– Боже, – воскликнул последний, слегка прикасаясь пальцами к голове Савича, – ведь это не волосы, право, Савич, это мездра! Как это должно быть тепло! – продолжал он на полном серьезе.

Но Савич, обидевшись, выпрямился и сказал в ответ:

– Вы, Александр Иванович, насмешник; вы над всем смеетесь. Вот Николай Платонович, он добрый, добрый… А вы насмешник, над всем смеетесь…

– Нет, право, только над тем, что смешно, – возражал Александр Иванович, едва удерживаясь от смеха.

В дверях показался Огарев. Савич радостно бросился к нему, целуя, по своему обычаю, в плечо.

– Вот он! – говорил восторженно Савич. – Добрый, милый, любящий, ни над кем не насмехается!

– Я хотел, милый Николай Платонович, поговорить о важном для меня деле с вами обоими, но с ним невозможно, – говорил Савич, указывая с досадой на Александра Ивановича. Последний имел вид школьника, пойманного на месте преступления. Огарев посмотрел на него с упреком.

– В чем же дело? – спросил Николай Платонович.

– Пойдемте в сад, – отвечал наш соотечественник, – я вам всё обстоятельно расскажу.

– Да что вы, господа, позавтракаем прежде, ведь лучше потом предаться сердечным излияниям, – возразил Герцен.

Но Огарев, увлекаемый Савичем, был уже в саду и не слыхал последних слов Александра Ивановича, который не начал завтракать без ушедших. Мы сидели за столом и невольно поглядывали на разговаривающих. Они ходили вдоль всего сада тихими шагами, возвращаясь к дому и опять удаляясь от него; видно было, что разговор был весьма серьезный. Огарев внимательно смотрел на Савича, который горячо что-то рассказывал; иногда, увлекаясь, он забегал вперед, тогда Огарев поневоле останавливался. Видно было, как Савич то хлопал его по плечу, то поднимался на цыпочки, то слегка подпрыгивал; наконец они скорыми шагами вошли в столовую.

– Александр, – сказал Огарев, – Иван Иванович желает с нами посоветоваться; если в двух словах, вот в чем суть. По своим делам ему нужно бы съездить в Россию, но ты знаешь нерешительный характер Савича: он немного опасается; по-моему, нечего, это хорошее дело; что ты скажешь?

– Конечно, хорошее, – согласился Герцен, – но прежде позавтракаем, а после за стаканом эля или вина поговорим обстоятельно.

После завтрака, оставшись одни, они перешли к практической стороне вопроса: говорили, что Савич должен съездить к посланнику и спросить его, может ли он (Савич) получить паспорт для поездки в Россию. Оказалось, что Савич был уже у посланника, тот обещал справиться в России о том, есть ли что-нибудь против почтенного гражданина Российской империи Савича, и велел ему явиться через месяц за ответом.

– Я был у посланника! – вскричал Савич. – Ответ получен, препятствий нет никаких, но я боюсь, можно ли верить?..

– Да чего вы боитесь?! – возразил Герцен с нетерпением.

– Как чего? Вам легко говорить! – вскричал живо Савич. – Мой двоюродный брат…

– Знаю, знаю, да вам-то что, – отвечал, смеясь, Александр Иванович. – Ах, Савич, – продолжал он, шутя, – возьмите паспорт, а я бы с ним съездил вместо вас в Петербург; только жаль, что наши прически не совсем сходны, у меня почти ничего нет на голове, а у вас лес, мездра; посмотри Огарев, ведь это прелесть.

– Ну, будет вам, Александр Иванович, вы всё смеетесь; впрочем, вы москаль, а я хохол, москали и хохлы всегда друг над другом смеются, – говорил Иван Иванович, стараясь сохранить хорошее расположение духа.

Наконец Савича так ободрили, что он решился ехать в Россию и простился с нами.

– А жутко… – говорил он, останавливаясь в дверях.

– Полноте, не вернитесь опять с полдороги! – закричал ему вслед Герцен.

Недель шесть спустя Иван Иванович Савич вернулся из Петербурга и на другой день поутру явился к нам. Несмотря на неурочный час, мы все собрались слушать его рассказы о Петербурге. Он казался в восторге, обнимал то Герцена, то Огарева, целовал их в плечо по очереди. Останавливался, отходил подальше и издали как будто любовался ими.

– Да, – говорил он таинственно, – я там только узнал… Да, да…

– Что вы там узнали? – спросил Герцен. – Вы меня озадачиваете. Не поручили ли вам наблюдать за мной, что вы так на меня смотрите?

– Нет, не то, вы всё шутите, – отвечал Савич и, подойдя к Герцену, сказал ему вполголоса: – Там я узнал, кто вы.

– А здесь не знали, вот что! – возразил Александр Иванович, смеясь.

– Да, не знал! – воскликнул Савич с воодушевлением.

Сделалось неловкое молчание, но Герцен первый прервал его:

– Полноте, Савич, расскажите лучше, что делается в Питере, что говорят.

– Да, да, я сам хотел рассказать, да не умею, не знаю, с чего начать; ну, так и быть, начну с моего приезда. Приехал я в Петербург, давно там не был и нашел большие перемены. Остановился в гостинице, отдохнул, смыл дорожную пыль и отправился к нашему корреспонденту, господину Р., который принял меня очень радушно, просил даже переехать к нему, но я из деликатности оставил все-таки номер за собой; впрочем, я в нем только ночевал. Господин Р. помог мне разыскать тех из моих родственников и знакомых, которые оказались в Петербурге. Он меня записал гостем в разных клубах, возил в оперу, в театр и прочее, – у меня не было ни одной свободной минуты.

По средам вечером у господина Р. собиралось много посетителей, он меня познакомил со всеми. У моих родных и давнишних приятелей устраивались обеды для меня и для коротких знакомых, а также приемные дни, то есть вечера, на которые собиралось, как всегда у нас, пестрое общество: чиновный мир, военные, крупные капиталисты и интеллигенция, как теперь говорят. И со всеми я знакомился, все обращались со мной очень любезно и внимательно. Многие обменивались со мной визитными карточками и просили к себе.

Но везде, поговорив со мною об Англии, преимущественно о Лондоне, все спрашивали о вас с необыкновенным интересом. Я не приготовился к подобным вопросам и сначала так оробел, что просто… Не сердитесь на меня, голубчик Александр Иванович, отказался от вас… Говорю: «Помилуйте, я коммерческий человек, где мне с такими людьми знаться, как он». Боюсь и имя-то громко сказать. Все улыбались и отходили в сторону, наконец и господин Р. начал меня ободрять наедине: «Что вы, Иван Иванович, не потешите этих господ? Им интересно от вас слышать о нашем изгнаннике; вы, верно, боитесь шпионов, так будьте покойны, эти господа их сами боятся; ведь сознайтесь, Иван Иванович, вы знаете Герцена? Ну, не лукавьте хоть со мной», – говорил он убедительно.

И я сознался ему, только под большим секретом. Потом поехал домой и один подумал еще, что делаю величайшую глупость, что тут нет ничего опасного. На следующий день, не помню, у кого это было, я сознался, что знаю вас, даже коротко знаю. Что тогда стало – и не знаю, как рассказать, – говорил Савич, одушевляясь всё более: – все подходили ко мне, человека по три зараз, не более, вероятно, чтоб меня не пугать. «Милый Иван Иванович, скажите, как он смотрит, доступен?» – говорил один. – «Очень просто себя держит, – отвечаю, – принимает очень радушно, как истинный русский». – «Ах, Иван Иванович! – говорит другой. – Как вы счастливы, как бы охотно с вами поменялся; и вы видите его, когда хотите?..» – «И мне бы не безвыгодно поменяться», – отвечаю с почтительной улыбкой.

Другой, еще важнее, подходит и, похлопывая меня по плечу, говорит: «Вы знаете ли, кто Герцен, милый Иван Иванович?» – «Кажется, надворный советник», – говорю я робко. – «Великий человек!» – шепнул он мне.

И все стали меня приглашать наперерыв, и везде только об вас и разговору; меня на руках носили, и всё из-за вас, дорогой Александр Иванович. Ну, и наслушался я там диковинных анекдотов о вас! Пожалуй, вы не поверите, а всё это истина.

– Что же такое? – спросил Огарев.

– Много рассказывали, много изумительного, – сказал Савич. – Говорили, например, что было приказано не расследовать некоторые дела, неправильный ход которых был обличен в «Колоколе». Верите ли вы этому? А между тем это правда! Дело князя Кочубея с управляющим, в которого князь выстрелил, наделало много шума, с тех пор как подробный рассказ этого дела появился в печати. Все удивляются, что в Лондоне известно то, о чем в Петербурге еще не слыхали.

Незнакомые ваши друзья и почитатели просили меня передать вам на память от них некоторые безделицы, долженствующие напоминать вам родину: серебряный лапоть (пепельницу), золотой бурачок для марок – последний, кажется, от Кокорева, который тоже восхищен вашей деятельностью; чернильницу из серого мрамора, большую вазу из горного сибирского кристалла[47]. Каково! – вскричал Савич. – «Поднесите ему эту чернильницу от русских, гордящихся им, – говорили мне, отдавая ее. – Скажите ему, что в административных сферах говорят об освобождении крестьян, это его порадует, и в этой важной мере есть и его участие», – продолжал Савич. – Я не даром ездил в Петербург, дела делами, а ведь я бы ни за что не поверил всему этому, если б сам не был очевидцем. – И говоря это, Савич поднялся на цыпочки. – Говорят, – продолжал он, – что лица, занимающие высокие посты и пользующиеся большим доверием государя, испросили у его величества позволение получать «Колокол», в котором находятся иногда нужные для них сведения, и государь не раз разрешал эти просьбы.

В числе желающих получать «Колокол» для служебной пользы был между прочими мой дядя Павел Алексеевич (младший), тогда московский генерал-губернатор; государь согласился на это его желание.

Раз странный случай произошел у дяди за обедом, на котором присутствовало много посторонних лиц. Какой-то господин (по-видимому, отчаянный катковист) стал громко нападать на Герцена и Огарева. Наблюдая его неприличную выходку, Тучков сказал: «Я не знаю Герцена, что же касается Огарева, то я бы вас просил не говорить о нем в таких выражениях в моем присутствии, потому что он мне племянник». Урок был хорош, господин этот никогда более не возобновлял подобного разговора.

Мой дядя был прямой, откровенный человек. Он любил государя Александра Николаевича и относился к нему с полной искренностью. Перед назначением в Москву царь хотел назначить дядю в Варшаву, но тот убедительно просил его величество избавить его от этого высокого поста.

– Моя мать была полька, – говорил Тучков, – там я буду чувствовать себя в ложном положении, государь; лучше желаю служить вам в России, где вы назначите.

В эпоху, о которой я говорю, Герцена навестил сын Свербеева. Свербеев приезжал с женой, дочерью декабриста Трубецкого. Декабристы были тронуты тем, что Герцен первый заговорил о них. Дети их стали приезжать к Герцену из чувства признательности, а из самих декабристов Герцен видел, кажется, только князя Волконского в Париже, не помню в каком году, только слышала, что они показались друг другу очень симпатичными.

Вскоре после посещения Свербеева был у нас Николай Михайлович Щепкин, и потому я не могу вспомнить, который из них рассказывал Герцену странный случай, бывший с Михаилом Семеновичем.

Дирекция Московского театра поручила Щепкину получить в Петербурге следующие ей деньги от казны. Приехав в Питер, Щепкин не замедлил заняться данным ему поручением, но недели проходили за неделями, а денег он не получал. Ему назначали дни, часы, он аккуратно являлся, но администрация придиралась к какой-нибудь неисполненной формальности, чтобы остановить следуемую уплату.

Щепкину наскучило проводить время так бесцельно; он потерял терпенье и сказал наконец: «Если я завтра опять не получу денег, то мне остается только обратиться в “Колокол” и ехать обратно в Москву». Важный чиновник, выслушав это заявление, просил его очень мягко не делать этого, уверяя, что завтра же деньги будут получены. Щепкин не верил этому обещанию, слышанному им столько раз; однако на другой день в назначенный час он все-таки явился и, к своему великому удивлению, тотчас получил все деньги.

Я слышала много таких рассказов, но б\льшую часть из них перезабыла.

Когда минул год нашему пребыванию в Лондоне (весной 1857 года), Огарев получил через русское посольство вызов в Россию. На эту бумагу он отвечал статьей в своей газете, говоря, что остается за границей, потому что чувствует, что может приносить более пользы своему отечеству оттуда, чем находясь в пределах империи. Полгода спустя мы прочли в русских газетах, что Огарев изгоняется из пределов России навсегда.

Между многими русскими художниками, занимавшимися в Италии, был замечательный живописец Иванов. Он провел полжизни безвыездно в Риме, работая, если не ошибаюсь, двадцать восемь лет над одной картиной[48], которой он принес немало жертв, живя в страшной бедности, тогда как с его талантом он мог бы много заработать.

Когда Иванов задумал вернуться в Россию, он сперва приехал в Лондон, нарочно чтобы повидаться с Александром Ивановичем Герценом, и привез ему в подарок фотографию своей картины, уже отправленной в Петербург, где он намеревался поднести ее государю Александру Николаевичу. Судя по фотографии, это должна быть замечательная картина; она давно уже в Румянцевском музее. На ней были представлены необыкновенно живо разнообразные типы еврейского племени. Некоторые лица были очень красивы и выразительны, особенно Иоанн Креститель. Но фигура Иисуса, проступавшая вдали, производила мало впечатления. Русские, видевшие эту картину и понимающие в живописи, передавали Герцену, что, кроме изящных контуров всех фигур, дышащих истиной, картина Иванова замечательна еще необыкновенно ярким колоритом.

Иванову было уже за пятьдесят; он казался очень добродушен, но привычка к одиночеству и к усидчивой работе придавала выражению его лица сосредоточенность и задумчивость; вообще он был молчалив. Его привела в Лондон давнишняя, заветная мысль. Так как внимание русского общества в то время было всецело привлечено к Герцену и к лондонским изданиям, Иванов постоянно слышал о Герцене даже от художников и вообразил, что Герцен может один разъяснить ему мучающую его задачу. Вот в чем она состояла.

В продолжение нескольких веков христианской религии идеалы ее были руководящей мыслью искусства: оно воспроизводило все выдающиеся моменты ее истории, религия была оплотом искусства, – рассуждал Иванов, удрученный, убитый как бы кончиной близкого ему человека. Теперь же всё изменилось, общество стало равнодушно к религии, мистическая сторона ее ослабла; какая же новая идея займет покинутое место, что будет ныне одушевлять искусство? – говорил он, бросая на Герцена вопрошающий взгляд. – На что искусство будет опираться, где новые идеалы?

Герцен слушал его внимательно и наконец ответил: «Ищите новые идеалы в борьбе человечества за идею свободы, за человеческое достоинство, за постоянное совершенствование, за вечный прогресс; вот где должна быть нынешняя руководящая мысль для искусства; тут тоже есть и жертвы, и мученики, воспроизводите выдающиеся явления этой мрачной истории».

Но Иванов не был убежден, не был вполне доволен этим решением; он хотел иного и, вероятно, оставил этот мир, не додумавшись до своей заветной идеи.

Герцен был необыкновенно рад великому художнику; даже страдание его, проистекающее из отвлеченной мысли, было очень симпатично Александру Ивановичу. Иванов провел в Лондоне около недели и не раз обедал вLaurel-house; кроме того, Герцен пригласил его на обед в какой-то хороший лондонский ресторан. Александр Иванович был мастер заказывать обеды, придумывать что-нибудь особенное. Например, он всегда заказывал один из двух типичных английских супов: из черепахи или из бычьих хвостов, которые были новостью для русских путешественников.

Герцен взял в ресторане особую комнату. Кроме Иванова тут были Тхоржевский, Чернецкий и не помню кто из русских путешественников, находившихся тогда в Лондоне, а также всё наше семейство. Обед был очень оживлен; помню, что все находились в очень хорошем расположении духа. Звучали горячие тосты за благо России, за ее процветание, за русских художников…

В этом же году приезжал в Лондон молодой человек по фамилии Бахметев; кажется, он был уроженец Симбирской губернии. Некрасивый, робкий, молчаливый, он казался жалким, одиноким, заброшенным. Только гуляя вдвоем с Герценом, он разговорился наконец. Рассказал, что уехал навсегда из России, что всё там безотрадно, безнадежно; а главное, он уехал от родных, он не мог вспоминать о них спокойно и говорил: «Только желаю уехать подальше, подальше от родных».

Потом он расспрашивал Герцена о цели, для которой Александр Иванович печатает «Колокол» и прочие издания. Герцен отвечал ему в коротких словах, что это была с детства его и Огарева заветная мысль – служить своей родине, и вот в Лондоне эта мечта наконец осуществилась.

– Так это не торговое дело? – спросил Бахметев. Герцен не мог сдержать улыбки.

– Типография мне стоит в год десять тысяч франков, – отвечал он, – иногда мои издержки окупаются, а иногда наоборот; это для меня довольно безразлично, потому что я свободно могу располагать такой суммой.

– Извините, что я вас так расспрашиваю, – сказал Бахметев, – это потому только, что если типография не коммерческое предприятие, то я хочу вам оставить двадцать тысяч франков на ваши издания и другие общие дела. Вот видите, – продолжал Бахметев, – у меня всего пятьдесят тысяч, вам оставлю двадцать, а тридцать тысяч возьму с собой и уеду на Маркизские острова, где буду в коммуне жить с людьми по-братски.

– Не делайте этого, – возразил Герцен с жаром, – не уезжайте на Маркизские острова, осмотритесь прежде; вы увидите сами, каковы и здесь люди. Не спешите, ведь и тут всё безотрадно и безнадежно. Какое братство! Вас ограбят и убьют. И мне не давайте этих двадцати тысяч франков, мне решительно их не нужно. Может, со временем вам встретится человек, который будет в них нуждаться для какого-нибудь полезного дела, а у меня хватает средств на типографию.

Но Бахметев был настойчив, упрям, он ни йоту не переменил своего решения и говорил резко и в то же время сквозь слезы, как ребенок:

– Не делайте мне возражений, это давно мною решено. Вы не имеете права отказать в принятии двадцати тысяч франков, ведь я даю их на полезное дело, обещайте взять их.

Но Александр Иванович сказал, что ничего не может решить без Огарева. На это Бахметев отвечал, что будет на другой день вLaurel-house, чтобы получить окончательный ответ от Герцена.

По возвращении домой Герцен после обеда долго толковал с Огаревым о предложении Бахметева. Николай Платонович смотрел на пожертвование несколько иначе, чем Александр Иванович.

– По всему, что ты говоришь, Александр, – сказал Огарев, – видно, что Бахметев имеет настойчивый характер. Он решил употребить на общее дело почти половину своего состояния; по мне, лучше тебе взять эти деньги, чем кому-либо другому.

– Если я возьму их, – отвечал Герцен, – то с тобой вместе и с тем, чтобы употреблять на общее дело только проценты, а капитал сберегу для него, если он когда-нибудь вернется; ведь с его неопытностью его наверное оберут; хоть бы сам-то уцелел. Однако я постараюсь отклонить его от его безумного предприятия.

На другой день, часа в четыре, Бахметев приехал к нам вLaurel-house. Сначала Герцен оспаривал его проекты, представлял ему всю их несостоятельность, старался убедить, что его мечты неосуществимы, что едва ли он найдет нынче таких чистых людей, которые, как первые христиане, откажутся от благ мира сего и будут жить в братской любви друг к другу.

Но Бахметев не допускал никакой критики, а сказал только в ответ:

– Это давно решено, Александр Иванович… Если я ошибаюсь, то мне одному будет худо, и потому не стоит об этом рассуждать; а лучше порадуйте меня, скажите, что вы согласны взять эти двадцать тысяч франков, о которых мы с вами вчера говорили.

– Хорошо, – сказал Герцен, – я возьму их, но только вместе с Огаревым и с тем, чтоб употреблять на общее дело лишь проценты, а капитал будет храниться для вас у Ротшильда на случай вашего возвращения. Вы увидите, что я вам правду говорил, но вы молоды, немного самонадеянны, не хотите слушать советов. Забыл вам сказать, что мы вам напишем расписку и оба подпишемся.

– Зачем, зачем! – вскричал Бахметев. – Мне не нужно никакой расписки, я вам верю!

Но Герцен возразил, что иначе не возьмет денег, и расписка, подписанная обоими друзьями, была вручена Бахметеву, который на другой день поехал с Герценом в лондонскую контору Дома Ротшильда[49]. Там деньги Бахметева были обменены на английское золото; приказчики банка проворно бросали золото на весы и скатывали его свертками. Никогда никто не проверял этой операции; приказчики были немало удивлены, заметив, что Бахметев пересчитывает каждый сверток, и глядели на него с вопросительной улыбкой. Наконец Герцен сказал ему, что это не принято и что банки никогда не обсчитывают. Видя всеобщее внимание, Бахметев послушался Александра Ивановича и остановил проверку. За исключением двадцати тысяч[50], которые он вручил Герцену, наш соотечественник, войдя в свой номер, уложил все свертки в большую простыню, в которой находились его белье и пожитки. Потом завязал простыню накрест двумя узлами, но заметно было, что в простыне есть что-то очень тяжелое. Видя это, Герцен предложил Бахметеву купить саквояж, на что последний ни за что не соглашался, уверяя, что это ненужная роскошь.

С мучительным чувством опасения за него Герцен взял билет на железную дорогу и проводил Бахметева в дальнее и по неопытности небезопасное путешествие.

С тех пор мы ничего не слыхали о нем. Вероятно, предположения Герцена сбылись, бедный Бахметев был ограблен и убит, может быть, даже прежде, чем достиг Маркизских островов.

IX

Ворцель – Саффи и его бракосочетание – «Записки императрицы Екатерины II» – Чичерин – Тургенев и его «Фауст» – Европеус с женой – «Записки княгини Екатерины Романовны Дашковой» в русском переводе – Александр Серно-Соловьевич

1856—1860

Я мало рассказывала еще о замечательных личностях, с которыми познакомилась в Лондоне.

Между прочими вспоминаю всеми глубоко уважаемого и любимого польского эмигранта Ворцеля. Вероятно, после революции 30-го года он покинул Польшу; там он оставил громадные поместья, за его отсутствием доставшиеся его малолетним сыну и дочери. Впоследствии сын поступил в русскую службу, почему Ворцель никогда не поминал о нем. Небольшого роста, худощавый, с умным, выразительным лицом, он казался весь поглощенным заботами о своем отечестве, о нуждах соотечественников-эмигрантов. Он был главой демократической партии Польши в Лондоне. На редкость образованный, начитанный, очень симпатичный, с изящными манерами, Ворцель казался старее, чем был: так жизнь, полная всяких лишений и жертв, накладывает свою печать на эмигрантов.

Ворцель ничего не требовал и не получал от своих детей: он жил уроками математики, которую знал в совершенстве. Года через полтора после нашего приезда в Лондон, по расстроенному здоровью и упадку сил, Ворцель был вынужден прекратить свои занятия. Он был очень дружен с Мадзини и пользовался большим уважением со стороны английских революционеров; имел даже друзей между ними. Некоторые из них поддерживали Ворцеля, когда уроки математики прекратились. Они поместили его на квартиру к господину Тайлеру, который весьма симпатизировал уже больному вождю польской демократии. Тайлер окружил Ворцеля возможным комфортом и доставил ему медицинскую помощь. Получая на все издержки деньги от его английских друзей, а иногда и от Герцена, он старался скрыть от Ворцеля, что последний живет на чужой счет. Быть может, Ворцель и догадывался, но ему нечего было делать, болезнь не позволяла ему зарабатывать, как прежде. Впрочем, пламенный польский патриот и страдалец пролежал недолго. Его болезнь заключалась преимущественно в глубоком отчаянии. Эмиграция тоже не могла его радовать: он видел в ней (как и во всех эмиграциях) бездействие, зависть, клеветы; утешительного не было ничего.

Герцен любил беседовать с Ворцелем; он стал часто навещать его. Чувствуя близкую разлуку, Герцен желал показать умирающему всё уважение и симпатию, которые всегда питал к нему. Ворцель был глубоко признателен за эти почти ежедневные посещения.

Когда мы узнали, что Ворцель скончался, Герцен, Огарев и я пошли с ним проститься. Он лежал в гробу на высокой скамье, в своей крошечной комнате, из которой мебель была вынесена. Вид этой пустой комнаты, печальный, кроткий облик покойника – всё производило удручающее впечатление; невольно думалось: «Вот где этот пылкий ум успокоился, отказался от невольных надежд, которыми жил и которые в нем боролись с глубоким отчаянием!» По нашему славянскому обычаю я поцеловала Ворцеля в лоб, и мы поспешили выйти на свежий воздух. Нам было всем тяжело, а всего тяжелее было сознание, что он умер далеко от родины: последние минуты изгнанников должны быть ужаснее многих десятков лет, проведенных в изгнании.

На другой день были похороны. Герцен и Огарев проводили в рядах польской демократии последнего ее вождя. С тех пор она не имела ни главы, ни единства, по крайней мере в Лондоне.

Саффи продолжал посещать нас, приезжая из Оксфорда по субботам и оставаясь до вечера воскресенья. Рассказывая нам о жизни Саффи, Герцен передавал, что он много лет назад был очень влюблен в одну молодую девушку из английского аристократического дома и хотел на ней жениться. Кроуфорд, отец молодой особы, называемой Джорджиной, был английским посланником в Италии на протяжении двадцати лет; Джорджина родилась во Флоренции, провела там детство и первые годы молодости и хотя говорила отлично по-английски, но душой была итальянка. В 1848 году она познакомилась с Мадзини и уверовала в его взгляды на всю жизнь, сделалась страстной патриоткой Италии и не менее страстной деисткой[51].

Видясь у знакомых с Мадзини, Джорджина обратила внимание на его молодого друга и сподвижника Орелио Саффи, который часто сопровождал его. Молодые люди понравились друг другу и даже почувствовали взаимную симпатию, но Джорджина предвидела большие препятствия к их счастию со стороны отца. Действительно, Кроуфорд оказался непреклонен: он находил невозможным брак с иностранцем, вдобавок с революционером; что касается аристократического происхождения, то Саффи тоже принадлежал к аристократии своей страны и носил титул графа, но, относясь с отвращением ко всем аристократическим отличиям, он подписывался «граф Саффи» только на деловых бумагах и вообще никогда не поминал о своем происхождении.

Годы шли, а Кроуфорд не смягчался. Саффи терял терпение, ссорился со своей невестой, иногда не бывал в доме Кроуфордов в продолжение целого года. Джорджина называла это малодушием и всё ждала согласия отца. Примирение Саффи с его невестой произошло в нашем доме. Сначала мать приехала со старшей дочерью, чтобы познакомиться со мной; Герцена они давно знали, встречали его с Огаревым у Мадзини, у Мильнергинсон, изредка Герцен бывал и сам у Кроуфордов. Джорджина стала ездить к нам с сестрой. Она была весьма образована и начитана, хорошо знала латинский и греческий языки. Цель их посещений, конечно, заключалась в надежде встретить у нас Саффи и прийти с ним к какому-нибудь соглашению. После многих свиданий наконец разнеслась хорошая весть: хотя и очень неохотно, Кроуфорд дал свое согласие на брак меньшой дочери. Несмотря на двадцать девять лет, Джорджина была очень симпатичной: у нее были тонкие, правильные черты лица, темно-синие глаза ее были исполнены ума и смотрели приветливо.

По случаю ее брака я увидела настоящую английскую свадьбу. Старшая дочь Герцена, тогда лет четырнадцати, была приглашена в качествеdemoiselle d’honneur[52]; всего собралось десять очень молоденьких девиц, которые в белых платьях и белых вуалях должны были сопровождать невесту в церковь. Джорджина тоже была в белом легком платье, с вуалем на голове: это было воспоминание об Италии, поскольку в Англии девушки венчаются в шляпах, и сопровождающие их девицы – тоже в шляпах.

С детства испытывая отвращение к праздникам, я должна была, однако, уступить настоятельной просьбе Джорджины и быть на ее свадьбе. В назначенный день, в десять часов утра, я поехала к Кроуфордам с маленькой дочкой Герцена Ольгой; там собралось уже очень много посетителей. Кроуфорд в черном фраке встречал каждого гостя у дверей салона; вид у него был холодный и сосредоточенный, как всегда. Мать и сестра невесты, всегда разговорчивые и очень предупредительные, казались озабочены и печальны: разлука с Джорджиной была для них очень тяжела.

Наконец невеста, совсем убранная, явилась в гостиную в сопровождении приглашенных девиц. Саффи тоже приехал с несколькими друзьями; в гостиной уже находились братья невесты: старший Эдуард, высокий, красивый мужчина, который впоследствии наследовал майорат и заседал в палате лордов; из остальных братьев один был военный, другой – искатель деятельности, которой не нашел; оба они более или менее бедствовали. Джорджина с сестрой тоже ничего не получили от родителей; старшая осталась девицей. Впоследствии какая-то тетка оставила им обеим по пяти тысяч франков.

В это время Саффи тоже ничего не имел, он был изгнанник и жил только жалованием, получаемым от Оксфордского университета. Брак Джорджины был основан не на расчете, а на обоюдной симпатии и решимости вместе нести крест жизни. Много лет спустя Саффи получил в наследство от дяди маленькое поместье с домиком возле города Форли, где и поселился с семейством.

Возвращаюсь к моему рассказу. Когда все были в сборе, Кроуфорд подал руку невесте и повел ее к карете; за ним всё общество поспешило на крыльцо. Экипажи подвезли нас всех к церкви; Кроуфорд ввел дочь под руку и проводил ее до места, где уже стоял жених, поклонился ему и отошел. Пастор спросил жениха и невесту, согласны ли они на этот важный шаг в жизни. Выслушав их ответ, он сказал им краткую наставительную речь, надел кольца и благословил их: невеста стала на колени, жених последовал ее примеру. Помолясь мысленно, они встали, и Саффи повел жену под руку к выходу.

Они отправились записывать брак в гражданском ведомстве, потом возвратились в дом невесты, прямо наверх: там для них приготовили небольшой завтрак. Джорджина надела темное дорожное платье. Вероятно, родные попрощались с ними наверху, но гости, которых было очень много, толпились в двух смежных салонах; столы были покрыты яствами, фруктами, сластями и винами всех возможных сортов; недоставало только места: было ужасно тесно, сидели лишь несколько пожилых дам, молодые же дамы и мужчины кушали стоя, короткие знакомые и родственники угощали, подавали шампанское, все пили за счастие и благополучие молодых. Потом в толпе гостей сделалось движение, и все поспешили к входной двери: молодые спускались по лестнице к ожидающему их экипажу; гости, стоя в дверях, обменивались с ними поклонами, поздравляли их, более близкие жали им руки.

Я забыла сказать, что незадолго до этой свадьбы Герцен решился отправить сына в Женеву; ему хотелось, чтобы молодой человек, живя отдельно от семьи, приобрел немного независимости в чистом, почти горном воздухе швейцарских городов и уже самостоятельно продолжал более серьезные занятия. Во время посещения в Лондоне разных вольных курсов Александр Александрович Герцен был всегда первым на экзаменах, получил серебряную и золотую медали и разные лестные отзывы от преподавателей. Не помню всех предметов, изученных им, но знаю, что он особенно занимался естественными науками, физикой, химией и к рождению Герцена делал вместо сюрприза наглядные опыты, читал нам лекции с очень ясными толкованиями, которыми его отец оставался очень доволен.

Отправив сына в Женеву, Герцен послал его к известному натуралисту Карлу Фогту, с которым был коротко знаком еще в Ницце. Пробыв с полгода в Женеве, Александр переехал в Берн, в дом старика Фогта, отца знаменитого натуралиста. Там Александр поступил в университет и, мне кажется, пробыл в нем года четыре, постоянно переписываясь с отцом.

Приятель Герцена доктор Девиль всегда говорил, что это необыкновенное счастие иметь такого требовательного отца. Раза два Александр приезжал повидаться с семьей; это была большая радость, особенно для его старшей сестры, которая очень тосковала после его отъезда; вообще отсутствие его придавало какую-то тишину всему дому.

Однажды Герцен получил по городской почте письмо на русском языке, очень оригинальное, очень безграмотное – от дворовых людей князя Юрия Николаевича Голицына. Последний отправил служащих прямо в Англию, а сам, по их словам, ехал в Лондон через Константинополь; на это, говорили они, у него были причины. Его прислуга, состоявшая из пяти человек, пришла в отчаяние: князя еще нет, денег нет, кредита нет и все они ни слова не знают по-английски. Но мир не без добрых людей: как-то они узнали про Герцена, что он живет в Лондоне, богат, добр, жалеет людей и прочее. Всё это было выражено в письме; читая это послание, Герцен много смеялся, но тотчас отправился в Лондон, разыскал писавших, поместил их в дешевый пансион, дал им денег на необходимые издержки и поручил их Тхоржевскому, к которому они могли обращаться в случае недоразумений. Эти простые люди, успокоенные Герценом, ободрились, сердечно его благодарили и спокойно дождались князя Юрия Николаевича Голицына, который прибыл только через два месяца.

В это время приехал к Александру Ивановичу один русский, NN. Он был небольшого роста и слегка прихрамывал. Герцен много с ним беседовал. Кажется, NN был уже известен своими литературными трудами. Теперь, когда его уже нет на свете, я могу открыть тайну, которую знаю одна, могу рассказать о причине, что привела его в Лондон. После его первого посещения Герцен сказал Огареву и мне: «Я очень рад приезду NN, он нам привез клад, только про это ни слова, пока он жив. Смотри, Огарев, – продолжал Герцен, подавая ему тетрадь, – это записки императрицы Екатерины II, писанные ею по-французски; вот и тогдашняя орфография – это верная копия».

Когда записки императрицы были напечатаны, NN был уже в Германии, и никто не узнал о его поездке в Лондон. Из Германии он писал Герцену, что желал бы перевести записки эти на русский язык. Герцен с радостью выслал ему один экземпляр, а через месяц перевод был напечатан Чернецким; не помню, кто перевел упомянутые записки на немецкий и на английский, только знаю, что записки Екатерины II явились сразу на четырех языках и произвели своим неожиданным появлением неслыханное впечатление во всей Европе. Издания быстро разошлись. Многие утверждали, что Герцен сам написал эти записки, другие недоумевали, как они попали в руки Герцена. Русские стремились только узнать, кто привез их из России, но это была тайна, которую, кроме самого NN, знали только три человека, обучившиеся молчанию при Николае I.

Я забыла сказать относительно характера Герцена, что он был очень впечатлителен: вообще светлого, даже иногда веселого и насмешливого расположения, он мог под каким-нибудь неприятным впечатлением сделаться внезапно мрачным. Такое настроение вызывалось особенно часто его рассеянностью, которая в ежедневных мелочах жизни всё возрастала; что касается дел по типографии, даже по денежной части, по всем вопросам, относящимся к разным личностям, он никогда ничего не забывал и был очень аккуратен. Когда он отправлялся после завтрака в Лондон, казалось, он думал обо всем: готовые письма и корректура – всё было под рукой; он прощался с веселым видом, но минут пять спустя раздавался ужасный звон: это был Герцен, но уже с мрачным и раздраженным взглядом.

– Я всё забыл, – говорил он с отчаянием, – а теперь поезд уйдет, пока я пойду опять на железную дорогу!

– Да поезжай в омнибусе, – говорил Герцену сын, невольно улыбаясь его отчаянию.

Все бросались искать, бегали в салон, где он писал, в его комнату и возвращались иногда без успеха: нет ни писем, ни корректуры! Оказывалось иногда, что они в его кармане; к несчастию, карманов было много и в сюртуке, и в плаще. Тогда Герцен еще больше сердился и принужден был идти чрез Фулхэмский мост в контору омнибусов; подходя к ней, он видел удаляющийся омнибус, и приходилось ждать десять минут до отхода следующего.

Раз мне случилось быть в Лондоне с Герценом для каких-то покупок. Он обратил мое внимание на молодого негра, который в одной изорванной блузе и нижнем платье подметал перед нами под проливным зимним дождем. Негр поклонился Герцену и попросил у него милостыню. Александр Иванович дал ему медных денег и сказал мне:

– Нам нужен служащий, не взять ли нам этого негра, Жоржа?

– Что же, – отвечала я, – это доброе дело.

Герцен не забыл этого намерения. Через несколько дней, встретив опять Жоржа, Александр Иванович спросил у него, не желает ли он поступить к нам в дом. Жорж ужасно обрадовался этому предложению, тогда Герцен написал карандашом несколько слов к Тхоржевскому и дал эту записку Жоржу. Побывав несколько раз в бане по распоряжению Тхоржевского и надев платье, присланное Герценом, Жорж явился к нам настоящим джентльменом. Ему объяснили, в чем состоит его должность: убирать салон и столовую и отворять входную дверь, когда слышен звонок; эта последняя обязанность была самая затруднительная – надо было узнать людей, иным никогда не отказывать, другим назначать часы, когда Герцен бывал свободен, послеlunch’a всех принимать и прочее.

Понемногу Жорж привык ко всему и изрядно исполнял возложенные на него обязанности. В нашем доме было постоянно три человека служащих: повар Франсуа, девушка, убирающая комнаты и прислуживающая за столом, и горничная постарее, которая водила детей гулять и на уроки и чинила белье всех домашних.

Франсуа был помощником повара, когда Герцен жил в Ницце. Он имел довольно неприятные свойства, например, не умел говорить ни на каком языке, даже по-итальянски говорил плохо, так что требовалось много труда или привычки, чтобы понимать его речь, составленную из смешения английского языка с патуа[53]итальянского; вдобавок Франсуа не умел ничего купить и платил за всё вдвое. Но для Герцена он был живым воспоминанием о былом, потому-то он и взял его с собою из Ниццы, когда переселился в Англию с сыном.

Сколько раз Герцен мне рассказывал, что Франсуа ездил на пристань встречать Луизу Ивановну[54], когда случилось на пароходе то страшное несчастие, в котором погибли мать и сын Герцена. Александр Иванович стоял с женою у ворот своего дома, ожидая появления коляски, которая должна была привезти дорогих путешественников. Завидя пустую коляску, они вскричали в один голос:

– А где же они?! Где наши?

Франсуа быстро сошел и приблизился к Герцену.

– Их нет! – сказал он, отвернувшись, чтобы скрыть свое смущение; но Герцен слышал слезы в его голосе. Натали побледнела и тихо сказала, прижимаясь к плечу мужа:

– Александр, я чувствую, что никогда их не увижу более!

В ответ на это Герцен, стараясь успокоить ее, заверил, что это какое-то недоразумение и он сам сейчас же поедет на пристань; но внутри ему было очень тяжело, он чувствовал какой-то щемящий страх. Он шепнул Франсуа:

– Тушите огни в саду и уберите игрушки с прибора Коли, – сел в ту же коляску и уехал.

Для бедного Коли были приготовлены разные сюрпризы, а его уже не было в живых!

Мне кажется, я описывала наружность Франсуа: он был маленького роста, с крупными чертами лица и добродушными глазами, на вид ему было за сорок. До поступления к нам Жоржа у нас работалаhousemaid[55]Марайя, очень свежая и красивая издали, но вблизи немного рябоватая. Она ходила всегда в чистом светлом ситцевом платье, а на маковке носила очень кокетливо маленький кружок из кружев, знак ее служебных обязанностей. Все английские хозяйки заставляют своих служанок носить на голове это кружево во избежание недоразумений. Марайя была кроткая и сдержанная, как все английские горничные, которые держат себя с достоинством и очень далеко от господ; поэтому я очень мало знала ее и не имела бы ничего о ней сказать, но тут пред нашими глазами разыгрался роман, которого мы вовсе не заметили: старый Франсуа влюбился в молоденькую Марайю и решил на ней жениться, хотя он почти не говорил по-английски, а она вовсе не понимала по-итальянски.

Для этого Франсуа отпросился у Герцена съездить в Италию будто бы повидаться с родными, но на самом деле – чтобы испросить позволения у отца жениться на англичанке. Вернувшись, он объявил Герцену о своем намерении, женился и уехал с женою на родину. Вот почему у нас произошла перемена: Жорж поступил на место Марайи, а Жюль – поваром вместо Франсуа.

Жоржу всё нравилось в нашем доме, только он не ладил с маленькой Ольгой, которая была большая проказница: когда стол бывал накрыт, свечи зажжены и Жорж нес какое-нибудь горячее блюдо, Ольга подкрадывалась и тушила свечи, и несчастный оставался с миской или с блюдом в руках в совершенной темноте. Жорж, который был дитя не менее Ольги, в подобных случаях приходил в неописуемый гнев и грозил изломать все игрушки маленькой шалуньи.

Так он провел у нас месяцев восемь или девять; в конце этого срока он вошел однажды к Герцену поутру и стал просить расчета. Александр Иванович, очень удивленный этой выходкой, спросил, чем он недоволен, что хочет уйти. «О нет, мастер, – отвечал Жорж, – я всем доволен, но я соскучился по морю, я уже год на земле, теперь надо опять на море – я скучаю, отпустите меня, а то я устрою какое-нибудь несчастье!» Герцен был вынужден согласиться на его просьбу. Уходя, Жорж говорил ему: «Я вами доволен, я опять приду когда-нибудь».

Мы вздумали раз с Огаревым устроить вLaurel-houseпредставление для детей; это было до отъезда Александра в Женеву. Я сшила две красные рубашки для Герцена и Огарева. Александр надел какую-то шубу наизнанку, представляя медведя, а Огарев изображал водильщика. Красная рубашка очень шла к Николаю Платоновичу: с его большой русой бородой и кудрявой головой он был настоящий русский крестьянин. Герцену, напротив, русская рубашка вовсе не пристала, он казался в ней каким-то иностранцем. Не думая, чтобы это могло быть ему очень неприятно, я высказала ему очень резко на этот счет, и Герцен никогда более не надевал красной рубашки.

В этом же доме навестил нас один молодой русский, Борис Николаевич Чичерин; но прежде надо сказать несколько слов о его отце. Николай Чичерин принадлежал отчасти к московскому кружку, хотя жил более в Тамбовской губернии; он был знаком с Грановским, Герценом и особенно с Кетчером. Я слышала о нем как об очень достойном человеке от дяди моего Антона Аполлоновича Жемчужникова. Дядя был сосед и друг Чичерина, которого очень ценил.

Осенью 1857 года старший сын Чичерина – юноша, на которого многие возлагали такие горячие надежды, блестящим образом окончив курс в Московском университете, вздумал навестить в Лондоне приятеля своего отца. Я была нездорова, не выходила из комнаты и потому ни разу не видала его, но слышала о нем отзывы Герцена и Огарева. Сначала Чичерин им очень понравился своим развитием, познаниями, блестящим умом, но вскоре они разочаровались в нем и поняли, что очень расходятся с ним во всех серьезных вопросах: он был бюрократ и доктринер.

Чичерин более недели провел в постоянных спорах с Огаревым и Герценом. Оба они, хотя очень далекие от славянофильства, находили, что Россия должна идти новыми, своими путями; они смотрели на свое отечество с любовью и упованием, а Чичерин не хотел или не мог понять их взглядов. Отношения их в последние дни обострились. «Нет, – говорил Герцен, – мы в нем ошиблись, его ум вредный…»

Когда Чичерин уезжал из Лондона, Герцен и Огарев постарались расстаться с ним беззлобно, Чичерин тоже как будто желал оставить по себе хорошее впечатление, но едва он достиг Парижа, как прислал Герцену полемическое письмо с резким требованием, чтобы оно было напечатано в ближайшем номере «Колокола». Тон этого письма, дерзкий, вызывающий, очень рассердил Герцена; он был оскорблен, возмущен тем, что человек близкий, совсем юноша, мог говорить с ним как с врагом. Герцен отписал горячий ответ и подтвердил свои взгляды.

Я очень жалела, что не могла присутствовать при этих весьма интересных спорах, но в это время совершилось самое важное событие всей моей личной жизни: рождение моей старшей дочери. Желая в этой части моих воспоминаний по возможности не касаться моей внутренней жизни, я бы прошла и это происшествие молчанием, но вспоминаю одну странную случайность. Дня за два до упомянутого события доктор Девиль находился почти постоянно в нашем доме; на второй день, около одиннадцати часов вечера, раздался звонок, который меня страшно поразил каким-то предчувствием.

– Какой странный звонок! – воскликнула я. – Мсье Девиль, кто бы это мог быть? Если это моя мать из России, вы ей позволите войти ко мне?

Девиль никого не пускал ко мне, кроме госпожи Шане (акушерки).

– Да разве вы ожидаете вашу матушку? – спросил доктор.

– Нет, но мне кажется, это должна быть она, – отвечала я.

– Это, наверно, вашаhousmaid, которую посылали за пивом, – возразил Девиль, – так как поздно, она не оставила калитку открытой, вот ей и пришлось звонить; но я все-таки пойду вниз и удовлетворю ваше любопытство.

Через четверть часа Девиль возвратился в сопровождении моей матери.

– Так как вы удивительно умеете отгадывать, я не мог отказать себе в удовольствии привести вам вашу мать, – сказал мне весело доктор.

Герцен находил, что наш дом тесен, и потому нанял вскоре неподалеку (в Фулхэме), за мостом Путни, дом, называемыйPark-house, с большим садом, за которым простирался довольно большой огород. Моя мать переехала с нами в этот дом и провела у нас недель шесть. ХотяPark-houseимел в некоторых отношениях много преимуществ передLaurel-housе, я все-таки жалела оставленный сад, в котором было гораздо больше цветов.

По той стороне дома, которая была обращена к саду, шла крытая галерея во всю длину дома, размеры которого были очень велики; там мы проводили большую часть дня. Внизу помещались кухня, комнатка для мытья посуды и другая, крошечная, с полками, куда вымытые тарелки ставились на ребро и никогда не вытирались, а быстро сохли от теплого воздуха. Эти прибавочные отделения имеются во всех английских домах; Герцен говорил всегда, что в расположении комнат и даже в расстановке мебели в английских домах существует такое однообразие, что он мог бы с завязанными глазами найти любой предмет, любую комнату. Кроме кухни внизу было еще помещение для мужской или семейной прислуги.

В первом этаже находились очень большая столовая и гостиная, разделенная на две половины; в одной Герцен писал, в другой, заперев дверь в упомянутую половину, можно было в необходимом случае принять кого-нибудь постороннего. Дальше через коридор располагалась небольшая комнатка пониже остальных, где Наташа Герцен (старшая дочь) брала уроки.

Во втором этаже были моя комната, детская и большая комната, где помещались обе дочери Герцена; в третьем находились спальни Герцена и Огарева, комнаты их были очень плохо меблированы; в последнем этаже, над ними, жили горничные.

Прислуги вPark-houseбыло четыре человека, потому что взяли еще горничную для черной работы; а по субботам, как и во всех английских домах, брали поденщицу, которая мыла и скоблила всё в доме, даже наружное крыльцо. Мадзини рекомендовал Герцену хорошего повара-итальянца Тассинари, революционера и горячего итальянского патриота, с семейством. Госпожа Тассинари, француженка, жила с детьми внизу и сначала не занимала никакой должности. Жюль заменил Жоржа. Тассинари был лет пятидесяти, полный, свежий на вид, несмотря на седые волосы и длинную белую бороду; у него было умное, выразительное лицо и большие черные глаза. Действительно, он очень хорошо готовил, и Герцен был доволен им, но так как и на солнце есть пятна, то и у Тассинари был большой недостаток: ревность или зависть. Хотя и грустно сознавать это, но эти два чувства как-то очень близки. Зависть его была особенно возбуждена горничной, которая в качестве няньки моей маленькой дочери очень много времени находилась с нами. Он постоянно придирался к ней, не давая ей завтрака поутру, когда она опаздывала к звонку, и прочее.

Еще вLaurel-houseу нас служила средних лет немка, Трина, которая читала с детьми по-немецки и водила их гулять. Она была у нас более полгода и, казалось, привыкла ко всем нам. Жюль сказал мне раз:

– Как жаль нашу бедную Трину, madame, в прошедшее воскресенье она взяла у вас денег в жалованье и ездила к сестре в омнибусе, там в тесноте у нее вынули эти деньги.

– Что же она мне ничего не сказала об этом? – спросила я.

– Да она стесняется, должно быть, – отвечал Жюль.

Я пошла к Огареву и Герцену и набрала такую же сумму, которую и вручила Трине. Последняя благодарила, но казалась сконфуженной и не поднимала глаз. Я думаю, что это была ловкая выдумка с ее стороны. Вскоре после этого случая Трина вдруг занемогла острым ревматизмом: ни один член не двигался; когда до нее дотрагивались, она вскрикивала. Сначала ей наняли сиделку и пригласили доктора, но вскоре она сама стала просить, чтобы ее поместили в больницу.

Герцен нанял для нее омнибус, ее снесли с большим трудом на матрасе и отвезли в больницу шагом. Через несколько месяцев она выздоровела и снова поступила к нам. В это время мы собирались переезжать изLaurel-house; тогда у Жюля пропали серебряные часы, и он недоумевал, кто мог их взять, более всего подозревая садовника и его жену. Мне были очень неприятны эти подозрения, но у меня не было никаких положительных данных, которыми бы я могла убедить Жюля, что он ошибается. Мы жили вLaurel-houseоколо двух лет, садовник был всё тот же и никогда ничего не пропадало.

ВPark-houseТрина продолжала навещать свою сестру, которая имела, кажется, булочную; она даже стала проситься ночевать у сестры, так как мы жили далеко; это было крайне неудобно для меня, но я выносила это потому, что была очень довольна ею.

Раз, в то время как Трина была у сестры, Тассинари вошел в столовую с очень озабоченным видом.

– Madame, – сказал он, – вчера приходили из москательной лавки, где мы делаем забор для дома, они ведь содержат тоже тяжелую почту, то есть рассылают по городу посылки.

– Да, так что же? – спросила я.

– Сейчас увидите, – отвечал наш повар, – знаете ли вы этот адрес, madame? – спросил он, подавая лоскуток бумаги с каким-то адресом.

– Это имя Трининой сестры, – сказала я, бросив беглый взгляд на записку, поданную мне поваром.

– Нам дают знать, – продолжал Тассинари, – что на этот адрес бывают очень частые отправки изPark-houseи часто что-то звенит в посылках. Ящик всё тот же, оттуда идет пустой, отсюда с вещами… Я велел задержать последний ящик, отправленный вчера на этот адрес; не желаете ли поглядеть, что в нем, madame?

– Конечно, нет, – отвечала я с живостью, – разве можно открывать чужие ящики? Это Трина что-нибудь посылает сестре, – сказала я действительно очень наивно для моих лет.

Но мысль, что она могла украсть, не приходила мне в голову; вдобавок, я полагала, что это опять какая-нибудь придирка Тассинари.

Он улыбнулся:

– Так я спрошу m-r Herzen? – и постучался в комнату, где занимался Герцен.

Последний выслушал Тассинари и разрешил принести ящик. Тассинари торжествовал: он живо явился с ящиком, ловко вскрыл крышку и стал выбирать вещи с сияющим лицом. Тут были гардины, ленточки, детские рубашечки, чайные ложки и не помню что еще.

Я стояла ошеломленная.

– Герцен, – сказала я, – неужели Трина могла… – и не договорила.

Герцен посмотрел на меня с каким-то состраданием, ему жаль было мое разочарование.

– Могла, – сказал он.

Он приказал Тассинари уложить все вещи опять в ящик и поставить его в другую половину гостиной, а потом отпустил его.

– Когда Трина вернется домой, – сказал Герцен, – покажи ей этот ящик, увидим, какое она даст объяснение. Конечно, дело очень просто и ясно, но вот что имеет особенную важность: по английским законам мы обязаны преследовать вора законным порядком, иначе подлежим сами большому штрафу, а я ни за что не предам суду никакого вора. Пусть едет в Германию, тем более что мы не можем дать ей аттестата, а не предав ее суду, не имеем права отказать ей в аттестате.

Долго не возвращалась Трина, вероятно, поджидая посланный ею ящик; наконец она явилась ко мне в гостиную с извинениями о своем продолжительном отсутствии, но, увидав ящик на столе, ужасно побледнела и замолчала. Выслушав ее признание в том, что она поступила дурно только один раз, вчера, я передала ей совет Герцена возвратиться в Германию, на что она тотчас же согласилась и дня через три оставила наш дом, так же, как и ирландка, которая оказалась с ней заодно и относила ящики в москательную лавку.

Этот инцидент был для нас всех очень неприятен, и мы грустно толковали о нем, когда раздался звонок: из окна видно было, как отъезжает от крыльца открытая щегольская коляска, запряженная двумя серыми в яблоках лошадьми. Вошел высокий, широкоплечий, полный мужчина, о котором Жюль доложил с почтением: «Prince Golіtzin». Князь Юрий Николаевич, который поражал красивыми чертами лица, ловко представился Герцену и очень любезно благодарил за оказанную его служащим помощь. Он выразил надежду, что их знакомство не ограничится этим визитом, что Александр Иванович тоже посетит его и они будут часто видеться.

Всё внешнее было безукоризненно хорошо в Юрии Николаевиче, исключая того, что он немного заикался; но между князем Голицыным и издателями «Колокола» имелось мало общего, поэтому, хотя Юрий Николаевич и бывал у нас довольно часто, вероятно от скуки, Герцен и Огарев редко уступали его просьбам посещать его. Однажды он пригласил их обедать в назначенный день; там они увидели барышню, увезенную князем из России. Она была высокая, стройная, с красивым лицом. Князь, знакомя их, представил ее как свою невесту; он действительно намеревался жениться на ней.

Герцен удивлялся, как в Лондоне князь сумел устроиться по-русски, даже нашел дом (как будто в Москве) с воротами, которые гостеприимно были настежь день и ночь; с утра стояла у крыльца пара серых коней, запряженная в коляску. Но через год или полтора весь этот блеск исчез. Юрий Николаевич скоро прожил всё, что привез из России, и вошел в неоплатные долги. Истощив свои средства, он решил дать несколько концертов. Князь был страстный любитель и большой знаток музыки: его титул, необыкновенная красота, грация, искусство, с которым он дирижировал, – всё это привлекало многочисленную публику на его концерты, которые бывали оригинальны великолепным выбором пьес и прелестным исполнением и производили фурор в Лондоне. Англичане и особенно англичанки были от них в небывалом восторге. Другого эти концерты обогатили бы, а князя скорее вводили в издержки.

Помню, Юрий Николаевич был так внимателен, что настоял, чтобы я хоть раз побывала на одном из его концертов. С трудом я решилась оставить свою маленькую дочь, спящей, на попечении Наташи Герцен и поехала в Ковент-Гарден, где проходили концерты. Вспоминаю с восторгом слышанные мною вариации на тему «Камаринской» Глинки и Девятую симфонию Бетховена с женским хором в четыреста голосов. Это было великолепно; князь дирижировал необыкновенно хорошо, со всеми малейшими оттенками страстного и понимающего музыканта. Зала была полна; изумление, восхищение читались на всех лицах.

Говорят, что по выходе из Ковент-Гардена Юрий Николаевич заказывал ужин для всех музыкантов, а дамам-певицам подносил по букету, так что, кроме убытков, князь ничего от своих успехов не получил.

Скоро пришлось князю расстаться и со своими избалованными слугами, которые рассчитывали лучше жить в Лондоне, чем жили в России, и предъявляли князю невероятные требования. Тогда Юрий Николаевич пригласил Герцена для разбирательства с ними. Александр Иванович рассказал об этом подробно в записках, напечатанных в посмертном издании. Уже давно князь отпустил своих серых неугомонных коней; он стал ездить в омнибусе, а потом – просто ходить пешком; он даже несколько похудел.

Наконец его посадили в тюрьму за долги; так как он обязался по контракту дирижировать оркестром в Креморн-Гарден, то из тюрьмы его возили туда с полицейским и тем же порядком обратно в тюрьму. Русские, навещавшие князя, рассказывали, что к нему приезжал зять Бахметев и предлагал уплатить все его долги, кажется, 200 тысяч франков, с одним условием: возвратиться тотчас в семью, в Россию. «Н…н…ни…когда!» – отвечал Юрий Николаевич, хотя нежно любил своих детей и скучал о них.

Герцен немало предостерегал князя о том, что жизнь в Лондоне очень дорога: не держа экипажа, не бросая зря денег на ветер, только с типографией Александр Иванович проживал 50 тысяч франков, составлявшие его ежегодный доход; в число трат входила единовременная помощь каким бы то ни было эмигрантам или знакомым нуждающимся: можно смело сказать, что он никогда не отказывал, никогда не вспоминал о том, что давал, а считал это обязанностью.

По этому поводу он нам рассказывал случай, который произошел с ним до нашего приезда в Лондон. Между немецкими эмигрантами он встречал, хотя и очень редко, одного выходца по фамилии Нидергубер. Впоследствии Герцен слышал, что Нидергубер – шпион австрийского правительства. Александр Иванович обратил мало внимания на этот слух, потому что Нидергубер к нему не ходил, а только на улице с ним раскланивался.

Раз поздно вечером в квартире Герцена раздался звонок, и вошел Нидергубер. Александр Иванович немало удивился этому безвременному посещению и холодно спросил, что ему угодно. «Спасите мою жену, – сказал вошедший с волнением, – она должна родить, а в доме нет ни дров, ни пищи, ни денег, ничего! Нечем будет заплатить доктору, я сам два дня уже ничего не ел». Герцен молча подал ему пятьдесят франков. Нидергубер ужасно извинялся и благодарил.

Несколько месяцев спустя немецкие эмигранты решили не допускать присутствия Нидергубера на собраниях эмиграции, так как нашли доказательства его виновности. Тогда позеленевший от гнева Нидергубер воскликнул: «Положим, я шпион, но хорош же ваш хваленый русский революционер Герцен! Он знал, что я шпион, а дал пятьдесят франков, когда моя жена родила! Что вы скажете на это?!»

После немцы спрашивали у Александра Ивановича, правда ли, что он давал денег Нидергуберу? Герцен отвечал, что как ни гадок был ему Нидергубер, однако он находил, что не имеет права отказать в помощи женщине в такую роковую для нее минуту. Главная черта в характере Герцена была доброта, жалость к людям, на которых он большею частью смотрел как на несовершеннолетних.

В то время приезжал Иван Сергеевич Тургенев; каждый год он приезжал в Лондон на несколько дней. Тогда он привез своего «Фауста», только что написанного. Я рассказывала в отрывке «Воспоминание об И.С.Тургеневе», как он читал у нас это произведение и не мог простить Огареву слишком резкого тона замечаний по этому поводу. Навестив Герцена вPark-house, он чистосердечно сознался, что ошибся, когда советовал перестать издавать «Колокол», и сам передал множество анекдотов, подтверждавших влияние и силу журнала.

В эту эпоху приезжало столько русских, что прислуга постоянно совершала ошибки; наконец Герцен распорядился, чтобы всех русских впускали в отдельную половину гостиной, куда приходила я узнавать, кто именно приехал, надолго ли в Лондоне и прочее. Те, кто приезжал только на день или два, нарочно, чтобы передать рукописи, должны были видеть Герцена немедленно, желая сообщить ему многое на словах. Тогда Александру Ивановичу приходилось оставлять свои занятия.

Когда бывали из России люди, уже известные Герцену лично или по их трудам, он бесконечно радовался им и бросал для них свои обычные дела; в таких случаях я звала его тотчас к приезжим; но большею частью только называла ему имена, а иным сама назначала свободные часы Герцена, в два или три часа пополудни. Тогда, посидев с посетителем, Герцен предлагал ему отправиться вместе в Лондон, потому что воздух и движение были необходимы Александру Ивановичу после усидчивой работы.

Герцен старался, чтобы русские не бывали у нас по воскресеньям, потому что собиралось иногда так много гостей, что трудно было ручаться, чтобы не проник к нам в этот день шпион. Но нелегко было уговорить русских быть осмотрительнее: они все-таки часто бывали и в воскресенья и часто без нужды становились очень откровенны со всеми и называли свои фамилии, тогда как все наши говорили постоянно русским или полякам, знакомя их с приезжими русскими: «Наш соотечественник, имени не помню или не слыхала». Знакомя их с иностранцами, мы говорили: «Un compatriote, le nom de famille est trop difficile à prononcer, trop barbare pour des oreilles occidentales, appelez le par son nom de bapthême: m-r Alexandre ou quelque autre nom»[56].

Мне кажется, ни один человек не пострадал от неосторожности Герцена или его семейных. Он никогда не соглашался дать записку, подписанную своей рукой, к кому-нибудь в Россию, не любил также давать свои портреты, уверяя, что это ненужная неосторожность. К несчастию, не могу сказать того же о Михаиле Александровиче Бакунине; позже, явившись в Лондон, он совершал очень необдуманные поступки, последствия которых были весьма печальны: он напоминал ребенка, играющего с огнем.

Я уже упоминала имя нашего доктора Девиля; скажу о нем несколько слов.

После переворота 1852 года и возвращения Наполеона III Девиль за участие в сопротивлении новому властелину Франции был схвачен и посажен со многими другими на корабль, который должен был отвезти их в ссылку (кажется, в Кайену). Корабль находился еще у английских берегов, и так как Девиль был тогда уже профессором медицины и был очень любим студентами, то они подали Наполеону III прошение о том, чтобы его вместо ссылки высадили на английский берег; лондонский ученый мир тоже взволновался по этому поводу и тоже просил за него Наполеона, который согласился на общее желание.

Странно, что при всем внимании, обращенном в Англии на Девиля, никто не облегчил ему затруднений, окружающих его со всех сторон в этой незнакомой стране. Он вынужден был опять держать экзамен, чтобы получить право лечить в Англии. Он ежедневно отправлялся в больницу, там доказал свои знания и заслужил всеобщее уважение, но, несмотря на это, на каждом шагу англичане старались вытеснить иноземца, и сначала Девилю было в Лондоне и голодно, и холодно, и бесприютно.

Наконец он завоевал себе сносное положение, трудился и никому ничем не был обязан, но зато у него навсегда осталось неприязненное чувство к англичанам. Когда я с ним познакомилась, он был уже известен в Лондоне, получал до 30 тысяч франков в год, жил хорошо и держал карету в одну лошадь. У нас он был годовым доктором, сам вел счет своим визитам, и, когда Герцен в конце года спрашивал, сколько он ему должен, Девиль глядел бегло в записную книжку и назначал очень умеренную сумму, которую нужно было уплатить, не говоря, что его счет очень скромен, ибо тогда он вовсе бы рассердился и, пожалуй, перестал бы к нам ездить.

Иногда он обедал у нас с прочими эмигрантами в воскресенье. Однажды, улучив удобную минуту, я спросила доктора, нашел ли он новую квартиру для своей маленькой дочери; меня очень беспокоила неизвестность с адресом доктора. К моему удивлению, Девиль мне отвечал странно: «Вы знаете, что я изгнанник, за мной следят, поэтому я езжу в своей карете в отдаленный конец города, а там беру извозчика и еду в противоположную сторону; так дело не делается скоро. Я видел много домов, но ничего не решил, тайная полиция мне ужасно мешает. Как выберу дом и остается только подписать контракт, являются вдруг небывалые препятствия. Подпишу контракт, тогда и сообщу вам мой новый адрес», – сказал он в заключение.

Такое тщательное наблюдение тайной полиции за человеком, который был занят исключительно медицинской практикой, было немыслимо и составляло чистую фантазию доктора. Я рассказала Герцену о своем разговоре с ним и спрашивала, смеясь, не принимает ли Девиль и меня за агента полиции. Сначала Герцен много смеялся над этим сам, а потом сказал серьезно: «Девиль и мне не говорит, на какой дом решился, хотя очевидно, что квартира уже избрана, вероятно, в центре города; но, право, я думаю, он с ума сходит… Он и всегда был странный, вдобавок он фурьерист: у этих фурьеристов ум за разум заходит, голова набита параграфами и готовыми выводами, в которые они веруют безусловнее, чем христиане в Евангелие. Хочешь, после обеда я заведу его на эту тему?»

Действительно, Герцен начал спор, и Девиль закидал его цитатами и параграфами, нумерацию которых не позабыл; оказалось, что Девиль знал книги Конта и Фурье наизусть[57].

Вспоминаю, что около этого времени из России приезжал [Александр Иванович] Европеус с женой. Он был тоже страстный фурьерист. В какое-то воскресенье Герцен познакомил его с Девилем, тогда было очень интересно слушать их разговоры, наполненные цитатами; споры, опровержения, подтверждения – всё было выхвачено из книги Фурье и лилось рекой. Герцен мало вступал в этот спор, а скорей наслаждался им. Когда бойцы утомлялись, он подогревал их разговор, пускал брандер[58], как он говорил, и они опять принимались рассуждать и спорить.

Европеус был очень умный человек, но до того занят Контом и Фурье, что забывал о настоящем России; рассеянный во всех вопросах, он казался сосредоточенным только на важных и отвлеченных материях. Жена его была англичанка; конечно, мы не успели узнать ее хорошо, но она была симпатичной, казалась умна, даже остроумна. Позже, когда мы раз жили в Торки летом, она приезжала и туда, чтобы повидаться с Герценом; мне нравились в ней сдержанный английский характер и теплое чувство к родине ее мужа, что очень редко встречается в иностранках. Именно по этому чувству к России она относилась с большой симпатией и благоговением к Герцену. Если ее нет уже на свете, я могу передать ее рассказ.

Возвращаясь однажды в Россию после краткого пребывания в Англии, она была арестована и отправлена в Петербург, в Третье отделение. Там ее допрашивали:

– Бывали ли вы в Англии?

– Бывала, – отвечала она.

– Не были ли у Герцена?

– Конечно, была, – отвечала госпожа Европеус.

– Почему?

– Потому что он известный, даровитый писатель. Как же быть в Лондоне и не видать Герцена? – прибавила она наивно.

– Разве вы не знаете, что он государственный преступник?

– Никогда не слыхала, – последовал ответ, – а слышала, что он умный, образованный, даже обедала у него и считала это за большую честь, за большое счастие…

Так ее и выпустили наконец.

Тогда приезжало много русских, особенно весной и летом. Помню Григория Евлампиевича Благосветлова; он был средних лет, добрый, честный человек, но такой молчаливый, что я не слыхала, для какой цели он пробыл в Лондоне довольно долго, помнится, года два. Он занимался переводами, за которые Герцен платил ему; кроме того, давал уроки русского языка старшей дочери Герцена, за что тоже получал вознаграждение. Вспоминаю теперь, что он изучил за это время английский язык и перевел с английского «Записки Екатерины Романовны Дашковой», которые состояли из двух больших томов и представляли необыкновенный интерес; я читала их по-английски с увлечением.

Около этого времени приезжал Сергей Петрович Боткин со своей первой женой; это было вскоре после их свадьбы. Сергей Петрович желал видеть Герцена по поручению московского кружка, и хотя был в то время весьма застенчив, однако был и тогда очень симпатичен. Он много рассказывал Герцену о Пирогове, Крымской войне, баснословных злоупотреблениях, например о воровстве, простиравшемся до корпии, которую продавали тайно французам и англичанам. Сергей Петрович произвел на Герцена славное впечатление; впоследствии Александр Иванович следил с гордостью и любовью за его успехами и не ошибся в своих ожиданиях.

Несмотря на то, что Герцен и Боткин подолгу не видались, отношения их не охладились. Сопровождая больную императрицу, Боткин дал знать Герцену о своем прибытии на Запад, даже сообщил ему, как распределено его пребывание за границей.

В последний раз они виделись в Париже в конце 1869 года, перед роковым известием о болезни старшей дочери Герцена, известием, которое имело такое решающее действие на болезнь Герцена.

Мы остановились тогда в четвертом этаже «Grand Hôtel du Louvre». Как-то вечером Боткины нас навестили; она была уже очень больна, ее поднимали на наш этаж. Мне помнится один интересный разговор того вечера Герцена с Боткиным – о петербургских немцах. Боткин жаловался, что, несмотря на свое твердое и прочное положение, ему ужасно трудно доставлять места или определять молодых русских медиков, хотя бы они были вполне достойны, потому что везде, как муравьи, проникают немцы, поддерживают друг друга и вытесняют русских. Ненавидя Россию, они питаются ею, как пиявки человеческой кровью.

Между многими русскими, посетившими Герцена вPark-house, нельзя обойти молчанием одного, тогда еще очень молодого человека, Александра Серно-Соловьевича. Он очень понравился Герцену: видно было, что, несмотря на свою молодость, он уже много читал и думал; он был умен и интересовался всеми серьезными вопросами того времени. Не могу вспомнить, куда наши уезжали тогда на весь день, помню только, что им никак нельзя было остаться дома, а Серно-Соловьевич желал воспользоваться этим днем, чтобы увидеть зоологический сад. Я поехала туда с детьми Герцена и со своей малюткой.

Серно-Соловьевич сопровождал нас, осмотрел очень тщательно весь сад и был очень мил и внимателен с детьми. Он пробыл в Лондоне еще несколько дней, в продолжение которых видался постоянно с Герценом и с Огаревым, к которым относился с большой теплотой и уважением. В то время дурные качества его дремали или не было еще тех обстоятельств, которые вызвали их наружу. Позже мне придется еще говорить о нем во время нашего пребывания в Шато де ла Брасьер близ Женевы. Больно вспоминать, как такой умный, развитой человек погиб вдали от родины, из самолюбия, зависти и тоски, не принеся никакой пользы своему отечеству; но я должна говорить о нем не столько, чтобы уяснить себе его личность, сколько потому, что в отношении к нему проявились так резко в Герцене присущие ему чувства великодушия, доброты и жалости, доходившие до невероятной степени.

X

Николай Серно-Соловьевич – Железнодорожники – Случай у Трюбнера – Краевский – Чернышевский – Князь Долгоруков – Русские дамы – Дрезден – Марко Вовчок – В Швейцарии – Профессор Фогт и его семья

Через несколько месяцев после отъезда Александра Серно-Соловьевича явился к Герцену его старший брат, Николай Серно-Соловьевич. То был человек совершенно иной: занятый исключительно общими интересами. Быть может, он был несколько менее даровит, менее интеллигентен, чем его младший брат, но имел большой перевес над ним в других качествах: он был необыкновенно прямого характера; в нем сочетались редкое благородство, настойчивость, самоотвержение, что-то рыцарское. Герцен с первого свиданья прозвал его Маркиз Поза.

На открытом, благородном лице Николая Серно-Соловьевича читалось роковое предназначение: можно ли было уцелеть такому открытому существу, упрямо, беззаветно преданному своим убеждениям, в то трудное время, которое наступило после освобождения крестьян, после попытки польского восстания? Тогда появился «Великоросс»; нам передавали, что его нашли у Николая Серно-Соловьевича; после допросов он был сослан в Сибирь. Весть о его дальнейшей участи не дошла до Герцена; младший брат его, Александр, успел уехать или бежать в Швейцарию.

В то время, когда мы жили еще вPark-house, приезжали к Герцену два русских семейства, то есть два товарища по постройке железных дорог, каждый с женой; у одного из них была премиленькая дочка Лёля лет четырех. Эти соотечественники нас очень радовали, напоминая нам живо Россию пением под фортепьяно русских песен; маленькая черноглазая Лёля в русском костюме плясала под них. Герцен и Огарев стояли взволнованные, грустные и обрадованные в одно и то же время: они мысленно переносились на родину, прошедшее воскресало для них… Эти несколько светлых дней, проведенных в Лондоне с двумя семействами, долго вспоминались нами; мы как будто в те дни побывали в России.

В это же время приехал из России Василий Иванович Кельсиев с женой Варварой Тимофеевной. Последняя была прямая, простодушная женщина, вполне преданная мужу. Он был умный, самолюбивый и нерешительный. Кажется, он получил место на [острове] Ситху, чтобы прослужить там шесть лет, и теперь плыл туда на корабле, который бросил якорь близ английского берега. Кельсиева взяло раздумье, и он решил не ехать на Ситху, а отправиться в Лондон. Приехав в столицу Англии, он узнал о Герцене и написал к нему, прося работы; тогда Александр Иванович пригласил его к себе. Прежде чем найти ему работу, Герцен желал узнать Кельсиева лично, чтобы сообразить, чем тот мог бы заняться.

Кельсиев явился в назначенный день, разговорился с Герценом о многом и, между прочим, рассказал Александру Ивановичу, как ехал на Ситху, а остался в Англии. Александр Иванович не одобрял мысль об эмиграции. «Соскучитесь без дела, – говорил он Кельсиеву, – русский здесь всё как отрезанный ломоть». Но Кельсиев объявил, что это дело решенное и он ни за что не поедет на Ситху. Кельсиев был филолог, мне кажется; он взялся перевести Библию на русский язык. Когда перевод этот появился в печати и в России было дозволено переводить Библию, Кельсиев с жаром, со страстью занялся этим делом. Кроме того, он давал уроки русского языка Наташе Герцен, так как Благосветлова уже не было в Лондоне. Таким образом, Кельсиев стал жить в Лондоне своим трудом, хотя и очень бедно.

Переписываясь довольно часто с Александром Ивановичем, Тургенев прислал ему однажды малороссийские повести Марко Вовчок, которые привели Герцена в неописанный восторг. Иван Сергеевич писал, что автор этих рассказов, госпожа Маркевич, – очень милая, простая, некрасивая особа и она намерена скоро быть в Лондоне.

Действительно, госпожа Маркевич не замедлила явиться в Лондон с мужем и маленьким сыном. Господин Маркевич казался нежным, даже сентиментальным, чувствительным малороссом; она, напротив, была умная, бойкая, резкая, на вид холодная.

Посидев в салоне, мы вышли в сад; их маленький сын обрадовался саду, бросился на лужайку и стал валяться в траве; мать останавливала его, отец защищал.

– Маша, – говорил он нежно жене, – он восторгается природой, воздухом, оставь его.

– Но он может восторгаться природой, – отвечала она резко, – и не пачкая рубашку.

Она рассказывала Герцену, что вышла замуж шестнадцати лет, без любви, только по желанию независимости. Действительно, Тургенев был прав, она была некрасива, но ее большие серые глаза были недурны, в них светились ум и малороссийский юмор; вдобавок она была стройна и умела одеваться со вкусом.

Маркевичи провели в Лондоне только несколько дней и отправились на континент, где я их впоследствии встретила, кажется, в Гейдельберге. Едва Маркевичи оставили нас, как Герцен получил из Петербурга письмо, которое ужасно поразило нас всех: ему сообщали, что у книгопродавца Трюбнера находится шпион между приказчиками, а именно поляк Михайловский. Являясь за книгами к Трюбнеру, русские предпочитали обращаться к Михайловскому, потому что он немного говорил по-русски; они просили сообщить им адрес Герцена. Михайловский с готовностью спешил вручить им написанный для них желаемый адрес и вместе с тем старался в разговоре выведать имя посетителя, что вовсе не представляло затруднений, так как русские ужасно доверчивы и легкомысленны. В конце письма было сказано, что Михайловский, набрав порядочное количество имен, подал донос, приложив список, русскому посланнику в Лондоне: последний отправил всё прямо государю. К счастию, государь, не прочитав, бросил список в камин.

Это происходило до возмущения в Польше; тем не менее Герцен решил удалить Михайловского из лавки Трюбнера. Для этой цели Герцен, Огарев, Тхоржевский и Чернецкий собрались и отправились все вместе к Трюбнеру. Герцен сообщил последнему причину их появления; тогда Трюбнер попросил Герцена и его друзей в соседнюю комнату, где все сели и куда вызвали Михайловского. Последнему были предложены разные вопросы по поводу его поведения относительно русских и доноса, сделанного им русскому посланнику. Михайловский растерялся, ужасно побледнел, стал говорить несвязные речи, но оправдаться никак не мог.

Отозвав Трюбнера в сторону, Герцен рассказал ему, как узнал о проделках Михайловского, и просил Трюбнера не держать его долее, если он хочет продолжать иметь книжные дела с ним (Герценом). Тогда издания Александра Ивановича расходились очень хорошо, поэтому Трюбнер пожертвовал Михайловским для Герцена. Наконец Михайловский встал и сконфуженно удалился, говоря:

– У нас всегда называют шпионом всякого, кто имеет новое пальто.

– Да обидьтесь! – кричал ему вслед Чернецкий.

Но тот не повернул головы и вышел из лавки. Трюбнер казался удивлен, что на его глазах происходили вещи, о которых он не имел ни малейшего понятия и которые известны и Герцену, и в Петербурге. В то время он боготворил Герцена до такой степени, что заказал Грасу (скульптору-немцу) бюст Герцена. Грас лепил бюст, когда мы жили вLaurel-house, бюст оказался очень похож, и Трюбнер украсил им свою лавку.

Около этого времени у Герцена был Андрей Александрович Краевский. Едва ли можно думать, чтобы Краевский приезжал в Лондон из сочувствия к деятельности Герцена, а скорей из того неотразимого влечения, которое в то время несло всех русских к британским берегам: труднее плыть против течения, чем по течению. Об этом свидании нечего рассказывать кроме того, что Герцену было приятно вспоминать с Краевским о многом из былого.

Некоторое время спустя явился в Лондон человек, о котором говорила чуть не вся Россия, о котором мы постоянно слышали, который много писал, о котором постоянно упоминали в печати, которого не только хотелось видеть, но хотелось узнать… Это был Николай Гаврилович Чернышевский. До его посещения кто-то (не помню кто) приезжал от него из России с запросом к Герцену. Вот в чем состоял этот запрос: если издание «Современника» будет запрещено в России, чего ожидали тогда, согласен ли будет Герцен печатать «Современник» в «Вольной русской типографии» в Лондоне? На это предложение Герцен был безусловно согласен. Тогда Чернышевский решился сам ехать в Лондон для личных переговоров с Александром Ивановичем.

Как теперь вижу этого человека: я шла в сад через зал, неся на руках свою маленькую дочь, которой было немногим более года; Чернышевский ходил по зале с Александром Ивановичем; последний остановил меня и познакомил со своим собеседником. Чернышевский был среднего роста, лицо его было некрасиво, черты неправильны, но выражение лица, эта особенная красота некрасивых, было замечательно, исполнено кроткой задумчивости, в которой светились самоотвержение и покорность судьбе. Он погладил ребенка по голове и проговорил тихо: «У меня тоже есть такие, но я почти никогда их не вижу».

Кажется, Герцен и Чернышевский виделись не более двух раз. Герцену думалось, что Чернышевскому недостает откровенности, что он не высказывается вполне; эта мысль помешала их сближению, хотя они понимали обоюдную силу, обоюдное влияние на русское общество…

Вести, привезенные Чернышевским, были неутешительны, исполнены печальных ожиданий. Насчет издания «Современника» они столковались в несколько слов: Чернышевский обещал, если нужно будет, высылать рукописи и деньги, нужные на бумагу и печать; корректуру должны были держать Герцен и Огарев, потому что Чернецкий не мог взяться за поправки типографские по совершенному незнанию русского языка. Когда печатали второе издание номеров «Колокола», я держала корректуру, потому что это было очень легко: набирая с печатного, Чернецкий делал весьма мало ошибок.

Однажды Герцен получил из Парижа письмо на русском: почерк был незнакомый, рука твердая. Это было послание от князя Петра Владимировича Долгорукова. Он писал, что оставил Россию навсегда и скоро будет в Лондоне, где намерен поселиться, слышал много о Герцене и надеется сойтись с ним при личном знакомстве. Молва гласила, что князь Петр Владимирович Долгоруков оставил Россию, потому что правительство не назначило его министром внутренних дел, и вознамерился отомстить тем, кто навлек на себя его гнев.

Наконец князь прибыл в Лондон и побывал у Герцена; наружность его была непривлекательна, несимпатична: в больших карих глазах виднелись самолюбие и привычка повелевать; черты лица его были неправильны, князь был небольшого роста, дурно сложен и слегка прихрамывал, почему его прозвалиle bancal[59]. Не помню, на ком он был женат, только жил с женой постоянно врозь и никогда о ней не говорил.

Герцен не чувствовал к князю ни малейшего влечения, но принимал его очень учтиво и бывал у него изредка с Огаревым. Через несколько месяцев князь Долгоруков начал печатать свои записки и в них сводил личные счеты, по совести или нет – известно ему одному. Он был ужасно горяч и невоздержан на язык в минуты гнева, что впоследствии обходилось дорого его самолюбию; когда ему давали отпор и удалялись от него, он, скучая один, кончал тем, что извинялся и желал только, чтобы его простили.

Помню, что он постоянно ездил к нам, когда мы позже жили близ Лондона, в Теддигтоне. Раз в воскресенье у нас обедало несколько человек, между которыми были князь Долгоруков, Чернецкий и Тхоржевский; это происходило после варшавских событий. Разговорились, толковали о происшествиях того времени… Вдруг князь Долгоруков стал дерзко говорить о сумасбродстве поляков и кричать, как делал всегда, когда выходил из себя. У Герцена голос был громкий и звучный, но он имел привычку говорить, не повышая голоса, исключая моменты очень хорошего расположения духа. Тут он не выдержал и разгневано закричал:

– Я не позволю в моем доме нападать на Польшу, это тем неделикатнее, что эта страна побеждена и за этим столом сидят поляки!

Это происходило после обеда, мужчины еще сидели за столом, а я с другими дамами перешла в гостиную, где стояло фортепьяно; сама я лично ничего не слыхала, а рассказываю со слов Герцена. Через несколько секунд в гостиную вошел князь Долгоруков; он взял шляпу и трость, в которой скрывался кинжал и которая всегда была при нем, потом вежливо раскланялся и ушел, не подав мне руки, что меня несколько удивило; но вскоре пришел Герцен и подробно описал ссору с князем Долгоруковым.

Последний долго не ездил к нам, потом извинился перед Тхоржевским и Чернецким, написал Герцену письмо, в котором просил извинить его глупую выходку, и опять стал ездить к нам.

Тхоржевский сопутствовал иногда князю Долгорукову в его маленьких экскурсиях по морю или в окрестностях Лондона и уверял, что с характером князя трудно было найти какое-нибудь удовольствие или отдохновение в этих прогулках: каждое ничтожное происшествие, каждое неточное исполнение его желания приводило князя в неописанную ярость. Раз они были где-то у моря, взяли в гостинице комнату, встали поутру в самом хорошем расположении духа. К завтраку, к несчастию, им подали черствого хлеба (надо заметить, что англичане считают черствый хлеб здоровее и предпочитают его свежему, потому что из черствого легче резать тонкие ломти, которые они намазывают маслом и едят в большом количестве за вечерним чаем). Князь Долгоруков страшно рассердился, заметив на столе черствый хлеб, вскочил, взял хлеб и, выбежав в коридор, бросил его со второго этажа вниз. Прибежали швейцар, гарсон, половые: для выдержанного английского характера поступок русского князя был необъясним. Они встревоженно обратились к Тхоржевскому, спрашивая, не случается ли других припадков с его спутником. Рассерженный выходкой князя и расспросами слуг, Тхоржевский объяснил на ломаном английско-польском языке: «Prince very cross gentleman»[60].

Возвращаясь к нашей жизни вPark-house, вспоминаю, как раз вечером Жюль доложил Герцену: «Trois russes, deux messieurs et une dame». Это были Шелгуновы и Михаил Ларионович Михайлов. Кажется, они были у нас только два раза, потому что очень спешили оставить Англию. Шелгунов и особенно Михайлов очень понравились Герцену: эти люди казались понимающими и вполне преданными благу России. Но Шелгунова не произвела на нас хорошего впечатления и никому не была симпатична; в ней было что-то эгоистическое, грубое; от нее веяло материализмом в самой неприглядной форме.

Приезжали иногда и дамы одни. Я ездила к морю в Каус с моей маленькой дочерью и ее няней. По возвращении в Лондон Герцен мне рассказал о посещении во время моего отсутствия: приехала одна русская аристократка, на вид лет пятидесяти, и представилась Герцену, говоря скоро: «Дочь адмирала, вдова генерала, мать генерала такая-то», кажется, Бибикова. Герцен с трудом удержался от смеха.

Мальвида фон Мейзенбуг жила всё это время то на квартире, то у разных приятельниц, но мечтала о независимой жизни, о поездке в Париж или в Италию, где она никогда не бывала. Она предложила Герцену взять с собой его меньшую дочь Ольгу и погостить с ней у госпожи Швабе, которая владела в Англии великолепным поместьем. Она была вдова богатого банкира и имела многочисленное семейство.

Герцен согласился на предложение Мальвиды; а так как госпожа Швабе поехала на зиму в Париж, то Мальвида попросила Герцена отпустить Ольгу с ней в Париж, где их пребывание не могло стоить очень дорого, потому что они должны были жить у госпожи Швабе. Мальвида вскоре переехала с маленькой Ольгой на отдельную квартиру.

В то время я получила из России письмо, в котором меня извещали, что моя сестра едет со всеми детьми в Германию для свидания со мной; тогда я поспешила собраться в путь со своей маленькой дочкой и с Наташей Герцен, которую я должна была отвезти в Дрезден к Марье Каспаровне Рейхель, урожденной Эрн. Кроме того, с нами ехала miss Johanna Turner, которая поступала к моей сестре; последняя желала увезти ее с собой в Россию, чтобы приучить детей к английскому языку.

Мы доехали до Дрездена без особенных происшествий, за исключением того, что на какой-то таможне с нас взяли восемь франков штрафа за шелковую материю, которую Наташа Герцен везла в подарок какой-то родственнице своей бабушки. Тогда я переложила иначе все вещи в Наташином чемодане, и после того мы благополучно достигли Дрездена, чему Наташа немало удивлялась: как более опытная путешественница, я не клала ничего подозрительного по краям чемодана, а только в середину, зная, что таможенные чиновники слишком ленивы, чтобы выбирать всё до дна из чемоданов.

Приехав в Дрезден, мы тотчас отправились к Марье Каспаровне, но я ничего не помню из этого первого посещения, потому что едва мы успели обменяться с ней несколькими словами, как она сказала, что сестра моя Елена Алексеевна Сатина уже в Дрездене. Тогда, взяв дочь за руку, я поспешила к двери, забыв обо всех присутствующих, а потом воротилась, чтобы спросить, в какой гостинице она остановилась. Послали за извозчиком; miss Turner, я и моя малютка сели в коляску и поехали в указанную гостиницу: никогда путь не казался мне так долог, как в этот раз!

Наконец мы доехали, вошли в гостиницу и свиделись после многих лет разлуки, после многих перемен, особенно в моей жизни. Мы обнимали друг друга со слезами на глазах; дети сестры окружили меня и мою малютку: хотя она в то время говорила только по-английски, однако понимала русскую речь, потому что я постоянно говорила с ней на родном языке.

Зять мой Николай Михайлович Сатин был тоже очень взволнован и обрадован нашей встречей. Зная, что я должна была ехать с Наташей Герцен, он принял miss Turner за нее и горячо обнял и расцеловал ее, так как был в юности дружен с ее отцом; на лице miss Turner выразилось недоумение, смущение… Я догадалась, в чем дело, и поспешила объяснить ей, что зять мой скорее всего принял ее за Наташу Герцен. Николай Михайлович не замедлил извиниться в своей ошибке.

Вскоре к нам присоединилась и виновница этого недоразумения Наташа Герцен с госпожой Рейхель; тогда им рассказали про этот странныйquiproquo[61]* и все мы не могли удержаться от смеха и много смеялись над этим странным случаем.

Оставив Наташу Герцен на попечении Марьи Каспаровны Рейхель, мы вскоре отправились с моей сестрой Еленой Алексеевной Сатиной и всеми нашими детьми в Гейдельберг, где, как я слыхала, виды очень красивы, а жизнь недорога. Вдобавок Гейдельберг в то время не представлял многолюдного стечения туристов, и мы могли вести жизнь самую уединенную. Николай Михайлович Сатин воспользовался этим временем, чтобы съездить в Лондон, навестить старых друзей Герцена и Огарева, которых он горячо любил и которыми тоже был любим. С поступления в Московский университет они почти не расставались, а когда ссылка раскидала их по России, они часто переписывались. Впоследствии они собрались в Москве, примкнули к кружку Станкевича, когда последнего уже не было в живых, и сплотились в тесную кучку профессоров и литераторов, известных под названием «Московского кружка западников», в противоположность кружку славянофилов.

В Гейдельберге я впервые увидела Татьяну Петровну Пассек, которая, услышав, что я с сестрой тоже нахожусь в Гейдельберге, сама пришла к нам и вела себя со мной с первого раза как с близкой. Она мне рассказала о своем родстве с Герценом, о своей дружбе с ним и с Огаревым; впрочем, всё это было мне давно известно. Она звала меня к себе, и я каждый день бывала, со своей маленькой дочерью.

Тогда Татьяна Петровна переживала трудное время. Она приехала в Гейдельберг со всеми детьми, которые были уже большими, я их видала, но мне мало приходилось разговаривать с ними. Старший, Александр, красивый, привлекательной наружности, напоминал отца, по словам Татьяны Петровны. Он был кандидат Московского университета; Татьяна Петровна, редкая мать, любила его до безумия, гордилась им, мечтала везти его в Лондон показать Герцену…

Мало ли планов, надежд было в ее горячем сердце относительно первенца! Судьба готовила ей иное: Александр, страстно увлеченный одной особой, М-ч, вдруг отдалился от матери, которая передавала мне ежедневно свои страдания и опасения за любимого сына, за ее дорогого Сашу. Последний навсегда оставил прежде горячо любимую мать и уехал в Париж с предметом своей страсти, а там года через два тревожной жизни угас от грудной болезни, как его отец; предчувствие не обмануло сердце матери! Вот почему Татьяна Петровна мало говорит о нем в своих воспоминаниях: сердце исстрадалось за него!

Между соотечественниками, навещавшими в Гейдельберге сестру, припоминаю Грекова с женой Ириной Афанасьевной: она была родственница Станкевичу и давно, еще в Москве, была коротко знакома с моей сестрой, в доме которой я имела удовольствие видеть ее лет десять тому назад. Ея наружность была необыкновенно симпатична, хотя нельзя было назвать ее красавицей: выражение лица ее было исполнено доброты и приветливости. Кроме того, к ней влекло, потому что у нее был замечательный музыкальный талант: на редкость чистый, мелодичный, сильный голос, контральто, что для меня и для всех понимающих музыку – выше лучшего исполнения на любом инструменте. Я любила слушать ее, особенно когда она пела страстные и грустные малороссийские песни; из всех этих мотивов меня поразила одна заунывная песня, начинающаяся словами: «Вы простите, мои детки». Это была любимая песня Тимофея Николаевича Грановского; в грустном, тяжелом настроении нельзя было дослушать ее до конца, так как она потрясала все фибры человеческого существа.

Ирина Афанасьевна недолго радовала окружающих своим характером, своим задушевным, глубоко потрясающим пением. Вскоре после ее замужества доктора запретили ей петь или, лучше сказать, много петь: вовсе не петь было для нее всё равно что не жить; доктора нашли у нее какое-то расположение к аневризме. Когда ее, по обыкновению, обступали, прося спеть еще что-нибудь, она отвечала: «Нет, будет, будет, мне не велят много петь, сердце что-то не в порядке». Года два после нашего свидания в Гейдельберге, в Москве состоялся какой-то концерт, устроенный любителями музыки; Ирина Афанасьевна принимала тоже в нем участие. Она запела своим звучным голосом, вдруг голос ее оборвался и она упала; все бросились к ней, но она уже не дышала… Между присутствующими нашелся медик, который сказал: «Всё кончено, это разрыв сердца».

Греков был неутешен; всем тяжело было сознание, что ее голос смолк навсегда: он как птичка вырвался из клетки, взвился, залился последней песней и исчез бесследно…

Госпожа Маркевич (Марко Вовчок) тоже находилась в то время в Гейдельберге; она приходила ко мне несколько раз с какой-то соотечественницей, чью фамилию я не могу припомнить; потом я встретила госпожу Маркевич еще раз с мужем и маленьким сыном. Господин Маркевич казался очень озабочен и печален; на добродушном лице его читалось глубокое уныние: он собирался обратно в Россию с нежно любимым ребенком и старался склонить жену к возвращению на родину, но она была непоколебима, решила остаться одна за границей и привела в исполнение свое намерение…

Еще до моего отъезда из Лондона Герцен получил от сына письмо, которое его очень огорчило и встревожило: Александр Александрович находился в Берне, имел комнату и стол в доме старого профессора Фогта и влюбился в его внучку Е.У., которая жила тогда у бабушки. Александр Александрович просил у отца позволения жениться на этой девушке, которой было только шестнадцать лет. Герцен находил, что сын его тоже слишком молод, чтобы решиться на такой важный шаг; вдобавок на дне души его таилась мечта, что сын его, если женится, то непременно на русской; ту же мечту он питал и относительно дочерей, но ему не дано было увидеть осуществление своих желаний. Долго переписываясь с сыном по этому поводу, он наконец уступил просьбам и согласился на брак.

Семейство невесты жило в Америке, но вскоре родственники приехали для свидания с родными в Швейцарию. Мать и отец Е. охотно согласились на выбор дочери, потому что знали Герцена и питали к нему беспредельное уважение. Провожая из Берна родственников невесты, которые пробыли в Европе более полгода, Александр заехал к нам в Гейдельберг и познакомил меня со своей будущей женой.

Вернувшись из Лондона, зять мой стал собираться обратно в Россию и вскоре простился с нами. Мы поехали его провожать на дебаркадер железной дороги со всеми детьми, которые, расставаясь ненадолго с отцом, весело кричали ему в пять голосов:

– Прощай, пап<, прощай!

Воодушевленная всеобщим волнением, моя дочь повторяла тоже:

– Прощай, пап<, прощай, пап<.

Какая-то русская нянюшка подошла к ней и сказала:

– Позвольте мне поцеловать вашу ручку за то, что вы так мило прощаетесь со своим папой.

Вскоре мы покинули Гейдельберг ради морских купаний; нам посоветовали ехать в Блакенберг, тихое место без малейших удобств, потому мало посещаемое туристами. В Блакенберге была одна только гостиница, цены на пищу и комнаты были очень высокие, так как конкуренции не было вовсе. Поэтому мы решили взять маленькую квартиру, в которой и разместились, хотя и не без тесноты.

Купанье мне не нравилось: надо было пройти по камням большое пространство до моря, может, с четверть версты. На английских берегах купанье гораздо привлекательнее, ближе и лучше обставлено, приезжие пользуются деревенским комфортом, а в Блакенберге было слишком много всяких лишений и неудобств. Однако мы и не думали переменить место с такой большой семьей: дети то ловили в море медуз и приносили показывать их нам, то, вооруженные лопаточками, забавлялись, роясь в камнях и песке. Настасья Михайловна Стравинская, сестра Николая Михайловича, приехала в Блакенберг для свидания с нами. Она была с мужем и трехлетним ребенком – сыном ее любимой племянницы. Так как Стравинские приехали ненадолго, то остановились в гостинице, куда мы каждый день заходили за ними, чтобы идти вместе к морю.

Помню, что в Блакенберге моей дочери минуло два года; в этот день мы были удивлены и обрадованы приездом нашего старого знакомого Павла Васильевича Анненкова, который был в Лондоне и взялся свезти мне письма и игрушки от наших для моей маленькой дочери.

Мы вспоминали с Анненковым 1848 год, наше пребывание в Париже во время июньских дней; вспоминали и о тогдашних близких знакомых, о Наталье Александровне Герцен, которую он тоже очень любил и ценил, как я.

Скоро и незаметно пролетело время нашего свидания с сестрой и пришлось расстаться и с ней: сестре нужно было до холода возвратиться домой. Тяжело, полно печальных предчувствий было это последнее прощание… Более мы не видались… По отъезде сестры я почувствовала страшное одиночество, оставшись с моей малюткой, и решила съездить посмотреть Швейцарию, так как никогда там не была. Вдобавок там учился Александр Герцен. Пробыв некоторое время в живописной Лозанне, я много гуляла по роскошным садам и восхищалась совершенно новой для меня природой, которая оказывала на меня умиротворяющее, успокаивающее влияние… Стада рогатого скота, мирно пасясь по лугам и звеня колокольчиками различных тонов, гармонировали с остальным; пастух собирал скот своим пением и игрой на флейте, кажется, или на каком-то другом инструменте. Позже я отправилась в Женеву, где встретилась с Александром и семейством его невесты. Они все держались со мной как с будущей родственницей, и требовали, чтобы я принимала участие с моей малюткой в их экскурсиях.

Александр уговорил меня ехать в Берн, куда он скоро возвратился для своих занятий. Он нашел мне большую комнату, кажется со столом, и написал, чтоб я приезжала, что всё готово. Тогда я отправилась в Берн и поселилась там на некоторое время. Александр познакомил меня со всеми членами семьи Фогтов: прежде всего со стариками, у которых он жил. Старый профессор Фогт был в то время лет семидесяти, высокого роста, худощавый и довольно молчаливый, но с весьма умным выражением лица. Несмотря на свои преклонные годы, он имел больницу под своим ведомством и ежедневно посещал ее, занимаясь ею очень серьезно.

Жена его была довольно высокая, полная женщина, по чертам ее лица видно было, что в молодости она была хороша собой; несмотря на природный острый ум, она не получила никакого образования. Она была энергичного и прямого характера и потому иным не нравилась. Менее всех ладил с нею ее первенец, ныне известный натуралист Карл Фогт. Он обвинял мать в деспотизме во времена его юности и потом остался на всю жизнь убежден, что она самое неуживчивое существо.

Под этим впечатлением я с ней и познакомилась, но скоро оно сменилось чувством симпатии и благодарности, потому что с первого моего посещения госпожа Фогт сердечно полюбила мою малютку и, к удивлению всех ее родственников, давала ей забавляться разными безделицами и позволяла даже устраивать беспорядок, а сама разговаривала со мной. Бывало, что она прерывала наши беседы, чтобы поиграть с ребенком: иногда они накидывали на палки платки в виде знамени и танцевали с ними, издавая в то же время разные энергичные возгласы. У госпожи Фогт было в Берне очень много внуков и внучек, но она к ним не чувствовала никакой симпатии; когда они заходили к ней, она не знала, что с ними делать, и в виде любезности предлагала им каждый раз умыться, а потом отсылала домой. Она любила исключительно ту внучку, которая была обручена с Александром и которой в то время не было в Берне.

Мне иногда приходило в голову, что ей должны наскучить мои частые посещения; тогда я пропускала день, но госпожа Фогт тотчас присылала ко мне Александра узнать, здоровы ли мы и почему не были у нее; я откровенно объяснила причину и потом, по ее желанию, ходила к ней ежедневно.

Мне случалось засидеться у Фогтов и обедать или ужинать у них; их образ жизни был самый простой, пища – самая незатейливая: все собирались в столовой, где стоял огромный круглый стол – «исторический», как говорили Фогты; все блюда ставились прямо на стол, середина которого вертелась при малейшем прикосновении. Каждому можно было брать, что ему нужно, без посторонней помощи. Этот стол был сделан по плану профессора Фогта, когда дети его были небольшие и все находились еще дома, а обстоятельства профессора не позволяли иметь прислугу. Когда профессор женился, он ничего не имел, кроме ничтожного жалованья, как и жена его. Она любила рассказывать, как привязывала своего Карла шалью крепко себе на спину и готовила кушанье, стирала белье, словом, выполняла все домашние дела с ребенком на спине.

Впоследствии, когда стало уже несколько детей, ей приходилось брать помощницу на несколько часов в день. У нее было восемь детей: четыре сына и четыре дочери. Я видела Карла Фогта, адвоката Эмиля Фогта и замечательно хорошего доктора Адольфа Фогта; Густава Фогта, меньшего, я видела только раз на семейном празднике, но не желала с ним знакомиться, потому что слышала из верного источника, что он ненавидит русских. Трех дочерей старушки Фогт я тоже знала (четвертая не приезжала из Америки), но сказать о них ничего не могу: они, как и снохи госпожи Фогт, были немки, деятельные в узкой сфере обыденной жизни, и только.

Помню, раз Александр зашел ко мне и сказал, что послан госпожой Фогт, чтобы просить меня принять участие в их семейном празднике, на который собиралась вся родня Фогтов. Раз в год они нанимали в гостинице просторную залу, музыкантов, заказывали ужин. В этот день собрание было торжественно, потому что праздновали золотую свадьбу профессора Фогта. Александр говорил мне, что старушка Фогт будет очень недовольна, если я откажусь, как будто показывая отчуждение; он убедил меня согласиться и, уходя, сказал, что зайдет за нами сам.

Так мне пришлось присутствовать при немецком празднике. Все меня радушно приняли, особенно госпожа Фогт; когда музыканты заиграли вальс, старый профессор обвил стан своей подруги и они закружились в такт, ловко, не уступая ни в чем молодым; потом молодежь занялась танцами, а взрослые – разговором; из молодых один Александр не танцевал, потому что в отрочестве ему не пришлось практиковаться в этом искусстве, а позже уже не хочется учиться таким пустякам.

Этот праздник был для меня образцом какой-то человеческой пирамиды, внизу которой стоял старый профессор с милой и симпатичной старушкой, а выше них – дети с женами, племянники, внуки, внучки… Я глядела на эти довольные, простодушные лица, все они были близки друг другу… А я… Какой одинокой я почувствовала себя на этом празднике! Если бы можно было, кажется, я убежала бы, чтоб избавиться от неприятного чувства, которое он возбуждал во мне. А старушка Фогт приглашала меня так настойчиво, чтобы доставить мне удовольствие!.. Намерения и последствия! Как это противоположно иногда, подумала я, но в это время глаза мои опустились на мою маленькую дочь, и я поняла, что всё это вздор, что я не одна, что я счастливая мать.

После ужина, поблагодарив амфитрионов этого импровизированного праздника, я удалилась наконец со своей дочерью, которая удивляла всех уменьем держаться непринужденно и не слишком смело в чуждой для нее среде: она спокойно наблюдала за всем, что происходило кругом, и не просилась домой, как делают иногда чересчур избалованные дети. Александр вызвался проводить нас домой по пустынным улицам Берна, объятого сном.

Недели через две после этого праздника кто-то постучал в мою комнату.

– Herein![62]– сказала я, думая, что это кто-нибудь от старушки Фогт или из какой-нибудь лавки. Но, к моему удивлению, я увидела перед собой Николая Серно-Соловьевича. Он рассказал, что, узнав, что я нахожусь в Берне, нарочно приехал из Женевы, чтобы спросить, нет ли у меня писем или поручений в Лондон, так как он собирался туда через несколько дней.

– Пойдемте посидеть на террасу, – предложила я, – там лучше, чем в этой пасмурной комнате.

Мы вышли и сели на скамью; дочь моя забавлялась, собирая цветы и травы; была поздняя осень, я слегка дрожала.

– Зачем вы так легко одеваетесь? – сказал Серно-Соловьевич. – Ведь, право, холодно.

– Я забыла в Лондоне зимний манто, а покупать не стоит, – отвечала я.

Мы разговорились о России; радовала только надежда на освобождение крестьян, а в остальном мало было утешительного. Серно-Соловьевич ехал в Лондон, а оттуда… домой…

– Вы ошибаетесь, слишком мало перемен, – возразил он.

На его вопрос, буду ли писать в Лондон, я отвечала:

– Я недавно писала, скажите, что вы меня видели, расскажите о нашем разговоре.

Так мы расстались. В то время я видела Серно-Соловьевича в последний раз.

XI

Переезд в Лондон – Несостоявшаяся свадьба Александра Герцена – Тургенев и Лев Николаевич Толстой – Известие в Лондоне об освобождении крестьян в России – Похороны «Колокола»

Вскоре прислали из Лондона теплую одежду для меня и для моей малютки, и я решила оставить Швейцарию и возвратиться в Лондон, несмотря на холод. Когда я пришла, по обыкновению, к госпоже Фогт и стала ей рассказывать о моем намерении ехать в Англию зимой, она покачала головой. Ей не нравился этот проект; кроме того, она привыкла к нам, особенно к моей малютке, и ей жаль было расстаться с нами.

– Нет, – говорила она, – по-моему, не так надо сделать; вам следует остаться здесь зиму, а весной Огарев или Герцен приедут за вами.

– Но это немыслимо, – возражала я. – Огарев страдает от такой болезни, которая не позволяет ему ехать одному; а Герцен едва ли рискнет проехать через Германию, а через Францию ему тоже нельзя ехать. Стало быть, никто за мной не может приехать, и лучше, чтоб я ехала сама.

Я привела в исполнение это крайне необдуманное намерение, и, к счастию, моя дочь вынесла без болезни переезд из Швейцарии в Лондон через Париж, куда мне писали заехать к Мальвиде фон Мейзенбуг, с которой жила маленькая Ольга Герцен. Моя малютка имела к последней большую привязанность, и все наши хотели, чтобы дети свиделись хоть ненадолго.

Переезд в Англию был труден, потому что стоял необыкновенный холод. Наконец мы приехали. Герцен и Огарев встретили меня на железной дороге; моя маленькая дочь их узнала, и обоюдная радость была бесконечна.

Кеб, взятый нами у дебаркадера, остановился перед домом, стоящим отдельно; это былOrseth-house(Вестборн-террас, Уимблдон). В этот дом переехали без меня. Наташа Герцен была дома, и с ней в качестве наставницы жила англичанка miss Reeve, очень умная и образованная девушка средних лет. Прочитав некоторые сочинения Герцена, которые были переведены на английский, miss Reeve написала Герцену сочувственное письмо и таким образом познакомилась с ним.

Orseth-houseимел пять этажей и был окружен глубоким рвом. Внизу располагалась кухня с принадлежащими ей помещениями и комнатой для повара. В следующем этаже находились столовая и две просторные комнаты, где жили miss Reeve и Наташа. Оба эти этажа были ниже улицы. В третьем помещались: передняя с входной дверью с улицы; рабочий кабинет Герцена и очень просторный и большой салон, где стояло фортепиано, было два камина и только два окна; салон был не очень светел.

Наверху находились еще три комнаты. В самой большой жил Огарев, потому что эта комната служила ему также рабочим кабинетом; рядом была моя комната, где я жила с моей малюткой, далее комната Герцена. Выше, то есть в пятом этаже, располагались комнаты для женской прислуги, невысокие, маленькие, но светлые и чистые. В каждой стояли железная кровать, стул, столик, умывальные принадлежности.

Вскоре после моего возвращения в Англию к нам приехал Александр Александрович Герцен со своей невестой и ее семейством. Она провела недель шесть у нас в доме, а родные ее жили отдельно. Я только потому упомянула об этом событии, что оно обрисовывает так хорошо характер Герцена. Хотя он был очень недоволен предстоящим браком, но когда Е.У. приехала к нам с женихом, Герцен принял ее очень радушно, обращался с ней очень ласково, словом, держался с ней как с дочерью. Родители ее возвращались в Америку, мы их просили оставить Е. у нас, чтобы она привыкла к строю, к взглядам семьи; это было тем возможнее, что Александр Александрович ехал в морское путешествие с Карлом Фогтом на целых шесть месяцев. Но мать не согласилась на это предложение, говоря, что у нас нет никого строгого в доме и мы Е. непременно избалуем. Е. пришлось сопровождать своих родителей в Америку. Так как жених и невеста были очень молоды, время и разлука охладили их чувства и брак этот не состоялся.

Герцен мне рассказывал, что во время моего отсутствия госпожа Оконель, занимающаяся живописью и вовсе с ним не знакомая, написала ему письмо, где спрашивала, не согласится ли он дать ей пять сеансов, потому что она очень бы желала сделать его портрет. Когда Герцен пришел первый раз, она приняла его очень любезно, сказала, что много слышала о нем и, занимаясь живописью, желает сделать его портрет для потомства. Каждый раз, оканчивая сеанс, она благодарила его, говоря, что это большая честь для нее. Это была женщина лет пятидесяти. Дальнейшая участь портрета Герцена, сделанного ею, мне неизвестна.

Когда мы жили вOrseth-house, русские почти ежедневно являлись к Герцену; не сложно было проникнуть и шпиону. Помню, как к нам приехал один господин по фамилии Хотинский, который рассказывал, будто был на днях на русском корабле, где моряки, узнав, что он едет к Герцену, устроили ему овацию. Хотинский остался ночевать на корабле, и ему вместо подушки положили под голову «Полярную Звезду» и «Колокол».

Когда я сошла вечером в гостиную, мне пришлось тоже протянуть руку Хотинскому; но какое-то предчувствие подсказало мне, что его следует остерегаться. Отвечая уклончиво на его вопросы относительно присутствующих соотечественников, я передала Герцену мои опасения. Он отвечал на это: «Действительно, лицо его очень несимпатично». Несколько дней спустя получено было из Петербурга письмо, в котором Герцена предупреждали, что господин Хотинский, о котором шла речь, служит в Третьем отделении. Узнав обо всем этом, итальянские революционеры поручили двум лицам из своей среды постоянно и повсюду следовать за Хотинским, которому этот бдительный надзор, вероятно, не понравился, потому что он вскоре окончательно оставил Англию.

По возвращении моем в Лондон время шло обычным порядком: каждое воскресенье собирались эмигранты и некоторые неосторожные соотечественники. Наш доктор Девиль бывал чаще, чем прежде, и казался очень предупредителен, что было совсем не в его характере. Раз Герцен собирался на вечер с Наташей, кажется, к Мильнергисон. Это случилось при Девиле, который, слыша, что Герцен посылает Жюля за каретой, предложил свою, и так настоятельно, что Герцен наконец согласился воспользоваться его любезностью. Уступая просьбам Девиля, Герцен сел с Наташей в карету, а Девиль сел на козлы возле кучера. На другой день мы посмеялись над переменой в характере Девиля.

Несколько дней позже, кажется, в ближайшее воскресенье, Девиль был опять у нас и в разговоре со мной выразил надежду, что и я поеду когда-нибудь прогуляться в его карете с Наташей и моей малюткой и что он намерен заказать четырехместную карету вместо двухместной, чтобы нам было просторнее сидеть в ней. Он сказал, что желает иметь желтую карету. На эти слова Огарев возразил, что, по его мнению, желтый цвет нейдет для экипажа. Девиль только пристально посмотрел на Огарева, ища какой-то тайный намек в этом безразличном замечании. Он становился всё страннее, по моему мнению, и втайне я начинала находить, что желтый цвет как раз идет к нему.

Вскоре Девиль еще более нас удивил; он имел объяснение с Герценом и просил руки его дочери, тогда очень молоденькой, тогда как Девилю было за сорок. Крайне удивленный этим предложением, Герцен благодарил его за честь, но отвечал, что Наташа так молода, что и не думает о браке.

После этого объяснения болезнь Девиля стала еще резче обозначаться. Мы кончили тем, что велели Жюлю не принимать его; но Девиль одаривал и упрашивал прислугу, и Жюль, не понимая, как важно в иных случаях послушание, впускал Девиля, подвергнув раз жизнь Герцена опасности.

Однажды утром резко позвонили; это был Девиль. Увидав его в передней, Герцен попросил его в салон.

– А, – сказал Девиль, – я узнал, что вы дома, сегодня утром я хотел было вас убить, потом хотел застрелиться, теперь раздумал, – продолжал он, целуя Герцена. – Вы, может, не верите, взгляните, вот заряженный револьвер.

Он вынул револьвер из кармана и показал Александру Ивановичу.

– Теперь я опять добрый, счастливый и хотел бы видеть всех людей счастливыми.

Насилу Герцен уговорил его возвратиться домой.

В то время Юрий Николаевич Голицын очень бедствовал, но был на свободе; не помню, был ли он выпущен на поруки. Я сказала Огареву, что желала бы познакомиться с приехавшей с ним Юлией Федоровной, потому что она была очень одинока и собиралась вскоре родить. Она мне очень понравилась своим музыкальным талантом и приводила меня в изумление, играя бетховенские сонаты наизусть. Мы разговорились о ее положении, и я спросила, кого она намерена пригласить в качестве доктора, так как в Англии ученых акушерок тогда не было. Она отвечала мне, что Юрий Николаевич хотел пригласить Девиля, потому что с англичанином ей невозможно было бы объясняться.

Мне было весьма неприятно услышать это, но я не решилась высказать ей свои опасения относительно Девиля и слишком мало ее знала, чтобы давать ей советы. Я сказала только, что для себя намерена пригласить Пристли.

Вскоре, испросив у Наполеона III позволения о въезде в Париж для свидания с больной дочерью Ольгой, Герцен отправился с Наташей в Париж. Во время его отсутствия мне доложили раз, что его спрашивает французский аптекарь Жозо. Я велела ответить, что Герцен в Париже; тогда Жозо попросил меня принять его по важному делу. Я пригласила его в салон; он сел против меня, извиняясь, что обеспокоил меня.

– Я знаю, – сказал он после обычных приветствий, – что ваше семейство в дружеских отношениях с нашим уважаемым доктором Девилем, а потому осмеливаюсь спросить, не замечали ли вы или кто-нибудь из ваших чего-нибудь странного за последнее время в нашем уважаемом друге?

Я молчала, обдумывая, как отвечать на такой неожиданный вопрос. Поняв, вероятно, мое затруднительное положение, Жозо продолжал:

– Будьте уверены, что это останется между нами. Видите, я буду тоже вполне откровенен с вами. Несколько недель тому назад у моей служанки заболела нога так сильно, что она не могла почти ступить. Когда доктор Девиль заехал, по обыкновению, в аптеку, я попросил его взглянуть на больную и прописать ей лекарство, на что он согласился очень охотно, осмотрел ногу и прописал рецепт. Проводив и поблагодарив доктора, я отправился в аптеку с рецептом и там развернул его. Это был набор слов по-латыни, из которого не выходило никакого смысла. Через несколько дней является в аптеку посланный от больного с подобным же рецептом, подписанным доктором Девилем. Что же мне делать?! Мы обязаны исполнить немедленно предписание медика, а предписания доктора Девиля бессмысленны, вредить же репутации доктора разглашением моих замечаний я не желал бы: доктор Девиль такой прекрасный человек. По всему этому я хотел спросить у вас, не замечали ли господин Герцен или господин Огарев чего-нибудь странного в своем приятеле?

Я отвечала, что, действительно, странности доктора Девиля в последнее время обратили внимание обоих друзей, что они предполагают какую-то внезапную болезнь и что в настоящее время доктор Девиль нас более не пользует. Жозо сказал, что, стало быть, его предположения оправдались, встал и раскланялся.

На другой день поутру, но уже не рано, явился князь Юрий Николаевич Голицын и просил меня навестить Юлию Федоровну, если можно тотчас. В пять часов утра, рассказывал князь Голицын, он ездил сам за Девилем, который обещался быть немедленно у больной; однако время шло, а его всё не было. Наконец на исходе девятого часа он явился с каким-то господином, на вид очень порядочным и хорошо одетым и, к удивлению Юрия Николаевича, прошел с ним прямо в спальню Юлии Федоровны.

Голицын поклонился незнакомцу и спросил его:

– Вы, вероятно, тоже доктор?

– О, нет, – отвечал тот с каким-то отчаянием в голосе, – я вовсе не медик; проводите меня, пожалуйста, отсюда, пока доктор не смотрит на нас, я вам расскажу, как я сюда попал.

Юрий Николаевич исполнил желание посетителя. Когда они вышли в сад, незнакомец сказал ему:

– Я шел задумчиво по Риджент-стрит, меня обогнала двухместная карета, мужская голова высунулась из кареты, и незнакомый мужчина в очках позвал меня по-французски. «Monsieur, monsieur! – кричал мне господин из кареты. – Во имя чести, я требую, чтоб вы остановились». При этих словах я поспешно подошел к остановившейся карете. «Чем могу быть вам полезен?» – спросил я. – «Поедемте со мной, не отказывайтесь, вы всё узнаете после; вы должны быть моим свидетелем, нам некогда терять время; во имя чести поедемте». – Я сел в карету, и мы приехали сюда; более я ничего не знаю, прощайте и извините мой неуместный визит, – сказал незнакомец, поклонился и удалился.

– Юлия Федоровна, – говорил князь Голицын, – хотела о чем-то спросить доктора, но он ее не слушал и только говорил: «Попробуйте мои волосы; не правда ли, как они мягки, а это потому, что я читаю Библию и вам советую». Видя, что Девиль не занимается больной, а только беспокоит ее своими пустыми речами, я пригласил его выпить со мной кофе. Когда мы вошли в столовую, всё было уже на столе. Доктор сел, рассеянно пил, потом спросил: «Князь, что мы пьем?» – «Кофе», – отвечал я, улыбаясь его рассеянности. – «Вы меня отравили, – вскричал он, – я сейчас же об этом заявлю полиции!» – встал и уехал. Не знаю, – продолжал Юрий Николаевич, – доносил ли он полиции на меня или нет. Что же с ним? Он в самом деле с ума сошел? Жаль его, он был хороший доктор и прямой человек. Однако я заговорился, надо сходить поскорей хоть за английским доктором; будьте так добры, посидите немного у нас, вы хоть будете переводчицей, а то Юлия ни слова не знает по-английски.

Я пошла к ним и взяла свою малютку, которая играла весь день в их саду со своей няней. Вечером я сходила домой, чтобы уложить свою маленькую дочь, потом возвратилась к Юлии Федоровне. Добрейшая miss Reeve обещала никуда не отлучаться до моего возвращения.

В полночь у Юлии Федоровны родился сын; поздравив ее, я поспешила домой. Князь Голицын проводил меня, но, к счастию, мы тотчас встретили полицейского, которого я просила достать мне карету. Полицейский поднес к губам свисток и издал пронзительный свист. Вскоре послышался стук приближающейся кареты. Когда она подъехала, он меня усадил и сказал, сколько следует заплатить.

После похождений Девиля у князя Голицына всем знакомым доктора стало ясно, что он психически болен, но, несмотря на это, он продолжал ежедневно принимать больных, пока не случилось какому-то горячему лорду заехать к Девилю, чтобы попросить его дать ему что-нибудь от зубной боли. Девиль окинул его насмешливым взглядом и сказал: «Я вам советую надеть кринолин».

Лорду не понравилась такая неуместная шутка, он пришел в неописуемый гнев и довел до сведения начальства, что доктор Девиль сошел с ума, а между тем принимает ежедневно больных. Последствием этого заявления стало то, что ежедневный прием больных у Девиля прекратился. Вскоре слухи о болезни доктора дошли и до его брата, который просил, чтобы доктор был освидетельствован, а на имущество его наложили запрещение. Когда несколько докторов съехались в квартире Девиля для освидетельствования и стали задавать ему разные вопросы, Девиль лукаво улыбнулся.

– Господа, – сказал он, – вы приехали свидетельствовать меня; я помню, мне приходилось тоже делать то, что вы делаете нынче, задавать те вопросы, которые вы мне предлагаете. Ну, что же, спрашивайте, я буду отвечать.

Доктора сконфузились и стали опровергать его догадки, но доктор Девиль стоял на своем:

– Зачем вы хотите меня обманывать? Это бесполезно, я глубоко убежден, что вы приехали меня свидетельствовать, потом наложить арест на мое имущество, а меня засадить в клетку, в очень приятное заведение.

Действительно, все эти предположения сбылись. Доктора Девиля отправили с полицейским во Францию, где тот должен был сдать его в дом умалишенных. Оригинально, что сам Девиль учил полицейского, к кому обращаться и как его сдать. Вскоре Девиль там умер.

По возвращении из Парижа Герцен рассказывал очень много о декабристе Волконском, который показался ему очень симпатичен. Двоюродный брат Герцена Левицкий сделал тогда превосходную фотографию с Герцена в сидячем положении, облокотившегося на стол. Фотография эта уцелела у меня; я думаю, она известна в России.

После долгих лет разлуки в Париже Герцен впервые встретился со своей кузиной Татьяной Петровной Пассек. Он много рассказывал о своем свидании с ней, говорил, что Яковлевы дурно поступили с ней, что они завладели частью ее состояния; потому, когда Татьяна Петровна нуждалась в деньгах, он давал ей, сколько она хотела, и никогда не спрашивал обратно. Во мнениях он очень расходился с другом юности. Татьяна Петровна Пассек была религиозна и находила спасение своей родины в монархическом правлении. Они спорили горячо, крепко отстаивая свои убеждения, и расстались с улыбкой, сознавая, что только могила умиротворит их крайние взгляды, но пока они живы, они будут борцами противоположных лагерей.

Вскоре после приезда Герцена из Франции к нему приехали гости, которые нас всех очень интересовали: Иван Сергеевич Тургенев и Лев Николаевич Толстой. Первого мы знали давно, привыкли к его капризам и маленьким странностям, а Толстого мы видели в первый раз.

Незадолго до отъезда из России Огарев и я читали с восторгом «Детство. Отрочество. Юность» Толстого, его рассказы о Крымской войне. Огарев постоянно говорил об этих произведениях и об их авторе.

Приехав в Лондон, мы поспешили поделиться с Герценом рассказом о новом, необыкновенно даровитом писателе. Оказалось, что Герцен читал уже многое из его сочинений и восхищался ими. Особенно удивлялся Герцен смелости Толстого говорить о таких тонких, глубоко затаенных чувствах, которые, быть может, испытаны многими, но никем не были высказаны. Что касается его философских воззрений, Герцен находил их слабыми, туманными, часто бездоказательными.

Толстой у нас в доме, – думали мы с Наташей и спешили в гостиную, чтобы взглянуть на замечательного соотечественника нашего, которого читала вся Россия. Когда мы вошли, граф Толстой о чем-то горячо спорил с Тургеневым. Огарев и Герцен тоже принимали участие в этом разговоре. В то время (в 1861 году) Толстому было на вид около тридцати пяти лет; он был среднего роста, черты его лица были некрасивы, маленькие серые глаза исполнены проницательности и задумчивости. Странно только, что вообще выражение его лица никогда не имело того детского добродушия, которое виднелось иногда в улыбке Ивана Сергеевича и было так привлекательно в нем.

Когда мы вошли, начались обыкновенные представления. Конечно, Толстой и не воображал, с каким трепетом мы пожали его руку и не говорили даже с ним, а только слушали его разговоры с другими. Он ездил к нам ежедневно. Спустя несколько дней стало очевидно, что как писатель он гораздо симпатичнее, чем как мыслитель, потому что он бывал иногда нелогичен: сторонник фатализма, он часто вел горячие споры с Тургеневым, они говорили друг другу весьма неприятные вещи. Когда споры прекращались, а Толстой бывал в хорошем настроении, он пел, аккомпанируя себе на фортепиано, солдатские песни, сочиненные им в Крыму во время войны:

Как восьмого сентября

Нас нелегкая несла

Горы занимать, горы занимать…

и другие подобные песни.

Слушая его, мы много смеялись, но, в сущности, было тяжело слушать о том, что делалось тогда в Крыму: как бездарным генералам вручалась так легкомысленно участь многих тысяч солдат, как невообразимое воровство достигло высших пределов. Воровали даже корпию и продавали ее врагам, а наши солдаты терпеливо умирали.

В 1861 году, незадолго до освобождения крестьян, Герцен раз получил по городской почте письмо от русского, который просил позволения представиться ему. Письмо это было написано просто, но с достоинством, и не без орфографических ошибок. Герцен отвечал, как всегда, что рад видеть русского. Вскоре явился молодой человек и объяснил, что он крестьянин села Промзинь Симбирской губернии по фамилии Мартьянов. Это был высокого роста стройный блондин с правильными чертами лица, выражение которого казалось немного холодным, насмешливым и исполненным собственного достоинства.

Он занялся какими-то переводами и прожил в Лондоне довольно долго. Сначала Герцен относился к нему несколько недоверчиво, но вскоре характер Мартьянова обрисовался так резко, что немыслимо было подозревать его в шпионстве. Мартьянов отличался необыкновенно прямым нравом и резко определенными воззрениями; он веровал в русский народ и в русского земского царя.

Вообще Мартьянов не был особенно разговорчив, но иногда говорил с большим увлечением. Он любил детей, часто разговаривал с моей малюткой и, уезжая, подарил ей на память черные бусы из высушенных семян какого-то кавказского растения. Я сберегла ей эти бусы, и она уже большая носила их и хранила.

Грустно сознавать, что этот вполне верноподданный русский погиб. После освобождения крестьян, польских демонстраций и русского умиротворения Польши Мартьянов решил возвратиться в Россию. На границе он был задержан и сослан в Сибирь. За что, он не знал.

Но я забегаю вперед, а мне придется говорить еще о нем.

Слухи об освобождении крестьян наконец подтвердились, перестали быть слухами, сделались истиной, великой и радостной правдой. Читая «Московские Ведомости» в своем рабочем кабинете, Герцен пробежал начало манифеста, сильно дернул за звонок, не выпуская из рук газету, бросился с ней на лестницу и закричал громко своим звучным голосом:

– Огарев, Натали, Наташа, да идите скорей!

Жюль первый прибежал и спросил:

– Monsieur a sonné?[63]

– Je ne sais pas. peut-être, mais que diable. Jules, allez donc les chercher tous, vite-vite; qu'est-ce qu' ils ne viennent pas?[64]

Жюль смотрел на Герцена с удивлением и удовольствием.

– Monsieur a l'air bien heureux.[65]– сказал он.

– Ah! diable, je crois bien,[66]– отвечал рассеянно Герцен.

В одну минуту мы все сбежались с разных сторон, ожидая чего-то особенного, но по голосу Герцена скорее хорошего. Герцен махал нам издали газетой, не отвечал на наши вопросы о том, что случилось, и наконец вернулся в свой кабинет, а мы за ним.

– Садитесь все и слушайте, – сказал Герцен и стал нам читать манифест. Голос его прерывался от волнения; наконец он передал газету Огареву и сказал: – Читай, Огарев, я больше не могу.

Огарев дочитал манифест своим спокойным, тихим голосом, хотя внутри он был не менее рад, чем Герцен; но всё в нем проявлялось иначе, чем в Герцене.

Потом Герцен предложил Огареву идти вместе прогуляться по городу: ему нужно было воздуха, движенья. Огарев предпочитал свои уединенные прогулки, но на этот раз охотно принял предложение друга. В восемь часов вечера они вернулись к обеду. Герцен поставил на стол маленькую бутылку кирасо; мы все выпили по рюмке, поздравляя друг друга с великой и радостной вестью.

– Огарев, – сказал Герцен, – я хочу праздновать у себя дома это великое событие. Быть может, – продолжал он с одушевлением, – в нашей жизни и не встретится более такого светлого дня. Послушай, мы живем как работники, всё труд, работа! Надо когда-нибудь и отдохнуть, взглянуть назад, какой путь нами пройден, и порадоваться счастливому исходу вопроса, который нам очень близок; быть может, в нем и наша лепта есть… А вы, – сказал он, обращаясь ко мне с Наташей, – вы должны нам приготовить цветные знамена и нашить на них крупными буквами из белого коленкора. На одном: «Освобождение крестьян в России 19 февраля 1861 года», на другом: «Вольная русская типография в Лондоне», и пр. Днем у нас будет обед для русских, я напишу статью по этому поводу и прочту ее; эпиграф уже найден: «Ты победил, галилеянин». Да, государь победил меня исполнением великой задачи. На русском обеде я предложу у себя в доме тост за здоровье государя. Кто бы ни отстранил препятствия, которые замедляли шествие России к своему совершенствованию и благосостоянию, он действует не против нас. Вечером будут приглашены не только русские, но все иностранцы, сочувствующие этой великой реформе, все, кто радуется вместе с нами.

Наконец был назначен день праздника. Начались приготовления: шили флаги, нашивали слова по-английски, готовили плошки, разноцветные стаканчики для иллюминации дома. Услышав о намерении Герцена праздновать освобождение крестьян, князь Голицын вызвался написать квартет, который он назвал «Emancipation» и исполнил его у нас в день празднества.

В назначенный день с утра было не очень много гостей, только русские и поляки. Между прочими Мартьянов, князь Петр Владимирович Долгоруков, граф Уваров; Тхоржевский приехал позже всех; помню, мы были все в салоне, когда он вошел.

– Александр Иванович, невеселый праздник, в Варшаве русские льют кровь поляков! – сказал Тхоржевский, запыхавшись.

– Что такое? – вскричал Герцен.

– Не может быть! – кричали другие.

Тхоржевский вынул из кармана фотографические карточки убитых, только что полученные им из Варшавы.

– Там были демонстрации, – рассказывал Тхоржевский, – поляки молились на улицах, вдруг раздалась команда, русские выстрелы положили несколько человек коленопреклоненных.

Все окружили Тхоржевского, рассматривали карточки убитых. Герцен был бледен и молчалив. Лицо его омрачилось, беспокойное, тревожное, грустное выражение сменило спокойное и светлое.

Жюль доложил, что обед подан. Все спустились в столовую, на всех лицах заметно было тяжелое настроение. Обед прошел тихо. Когда подали шампанское, Герцен встал с бокалом в руке и провозгласил тост за Россию, за ее преуспеяние, благоденствие, совершенствование и прочее. Все встали с бокалами в руках, горячо отвечали, провозглашая другие тосты, и чокались горячо. У всех сердце усиленно билось…

Герцен сказал краткую речь, из которой помню начало: «Господа, наш праздник омрачен неожиданной вестью; кровь льется в Варшаве, славянская кровь, и льют ее братья славяне!» Всё стихло, все молча уселись на свои места.

Вечером дом был освещен; развевались флаги; князь Голицын дирижировал квартет в салоне. По приглашению Герцена в «Колоколе» собрались, кроме русских и поляков, итальянские эмигранты с Мадзини и Саффи, французские, между которыми выделялись Луи Блан и Таландье; немцы, англичане и много незнакомых поляков и русских.

Минутами казалось, что Герцен забывал о варшавских событиях, оживлялся. Раз даже стал на стул и с одушевлением сказал: «Новая эра настает для России, и мы будем, господа, в России, я не отчаиваюсь, 19 февраля великий день!» Ему отвечали восторженно Кельсиев и какие-то незнакомые соотечественники. Было так много народу на этом празднике, что никто не мог сесть. Даже кругом нашего дома стояла густая толпа, так что полицейские весь вечер охраняли наш дом от воров.

Какой-то фотограф снял вид с нашего дома, освещенного, украшенного флагами. На крыльце виднелась фигура князя Юрия Николаевича Голицына. Эта фотография находилась на обложке напечатанного квартета «Emancipation» князя Голицына. Один экземпляр у меня сохранился, но был отобран вместе с книгами на русской границе.

Через несколько дней после этого празднества Герцен написал статью под заглавием «Mater dolorosa», в которой выражал сочувствие пострадавшим полякам, и напечатал ее в ближайшем номере «Колокола». Прочитав эту горячую статью, Мартьянов пришел к Герцену и сказал ему: «Похоронили вы, Александр Иванович, сегодня “Колокол”. Нет, уж теперь вы его не воскресите, похоронили».

Итак, первый удар «Колоколу» был нанесен самим Герценом тем, что он показал сочувствие к пострадавшей Польше. Самолюбие было оскорблено, и все мало-помалу отвернулись от лондонских изданий. Второй удар «Колоколу» был нанесен позже Михаилом Александровичем Бакуниным. Однажды после обеда мы сидели все вместе, когда почтальон позвонил, и Герцену подали огромное письмо. Оно было от Бакунина, который писал из Америки, описывал свое бегство из Сибири, сочувствие к нему в Америке.

XII

Приезд Бакунина в Лондон – Посланные Жонда – Нефтали – Неожиданная встреча – Потебня

Бакунин выражал надежду быть скоро в Лондоне и помогать обоим друзьям в их пропаганде, сотрудничать в «Колоколе» и прочее. Дочитав письмо, Герцен задумался и сказал Огареву: «Признаюсь, я очень боюсь приезда Бакунина, он наверно испортит наше дело. Ты знаешь, Огарев, что о нем говорил в 1848 году, не помню, Коссидьер или Ламартин? "Notre ami Bacounine est un homme impayable le jour de la Révolution, mais le lendemain il faut absolument le faire fusiller, car il sera impossible d'établir un ordre quelconque avec un pareil anarchiste"»[67].

Огарев был согласен с Герценом и думал тоже, что Бакунин не удовлетворится их пропагандой, а будет настаивать на деятельности по образцу западных революционных течений. Вдобавок Бакунин на Западе всегда представлялся защитником Польши. Герцен и Огарев тоже сочувствовали Польше в связи с ее испытаниями, но они не сочувствовали аристократическим привычкам поляков, их отношению к низшим классам и прочее. Что касается Бакунина, то он ничего не видел и не задавался никакими вопросами.

Я очень хорошо помню первое появление Бакунина в нашем доме; вот как это произошло. Был девятый час вечера, все сидели за столом, а я по нездоровью обедала в той же комнате, лежа на диване. Услышав громкий звонок, Жюль побежал к входной двери и через несколько минут возвратился в сопровождении посетителя; то был Михаил Александрович Бакунин. Не помню, говорила ли я раньше о его наружности. Он был очень высокого роста, с умным и выразительным лицом, в его чертах было много сходства с типом Муравьевых, с которыми он состоял в родстве.

При появлении Бакунина все встали. Мужчины обнимали друг друга, Герцен представил Бакунину детей и Мейзенбуг, которая случайно обедала с нами. Поздоровавшись со всеми, Бакунин подошел ко мне. Вспомнил о нашем свидании в Берлине незадолго до дрезденских баррикад, где он был взят и передан австрийцам. «Нехорошо лежать, – говорил он мне с оживлением, – выздоравливайте, надо действовать, а не лежать!»

Бакунин тоже сел за стол, беседа очень оживилась. Он рассказал нам о своем заключении в Австрии. Хотя я говорила уже о том, но хочу передать, насколько помню, его рассказ.

Прикованный к стене в подземном тюремном замке, Бакунин дошел до такой тоски, что решился на самоубийство и стал глотать фосфор со спичек. Но эта мера была неудовлетворительна: причинив себе боли в желудке, он все-таки остался жив. Года через полтора или два такого существования, раз ночью, – рассказывал Бакунин, – он был пробужден непривычным шумом. Двери шумно отворялись и запирались, замки щелкали; наконец шаги идущих приблизились, начальники вошли в тюрьму: смотритель тюрьмы, сторожа и какой-то офицер. Бакунину приказали одеваться.

«Я ужасно обрадовался, – говорил Бакунин, – расстреливать ли ведут, в другую ли тюрьму переводят, всё перемена, стало быть, всё к лучшему. Меня повезли в закрытом экипаже на железную дорогу и посадили в закрытый вагон с крошечными окнами. Вагон этот, вероятно, переставляли, когда нужно было менять поезда, меня не выводили ни на одной станции.

Чтобы подышать свежим воздухом, я придумал просить поесть, но это не привело к желанному результату, мне принесли поесть в вагон. Наконец мы добрались до конечной цели нашего путешествия. Меня вывели скованного из темного вагона на ярко освещенный зимним солнцем дебаркадер. Окидывая беглым взглядом станцию, я увидал русских солдат, сердце мое радостно дрогнуло, и я понял, в чем дело.

Поверишь ли, Герцен, я обрадовался как дитя, хотя не мог ожидать для себя ничего хорошего. Повели меня в отдельную комнату, явился русский офицер, и началась сдача меня, как вещи; читали официальные бумаги на немецком языке. Австрийский офицер, жиденький, сухощавый, с холодными, безжизненными глазами, стал требовать, чтобы ему возвратили цепи, надетые на меня в Австрии. Русский офицер, очень молоденький, застенчивый, с добродушным выражением лица, тотчас согласился на обмен цепей. Сняли австрийские кандалы и немедленно надели русские. Ах, друзья родные, цепи мне показались легче, я им радовался и весело улыбался молодому офицеру, русским солдатам. “Эх, ребята, – сказал я, – на свою сторону, знать, умирать”. Офицер возразил: не дозволяется говорить. Солдаты молча и с любопытством поглядывали на меня. Потом меня посадили в закрытый экипаж вроде курятника, с маленькими отверстиями вверху. Ночь была очень морозная, а я отвык от свежего воздуха.

Вы знаете остальное; я писал, что был посажен в Петропавловскую крепость, потом в Шлиссельбургскую, что Николай Павлович приказал мне написать рассказ обо всех моих действиях за границей. Я исполнил его желание и в конце исповеди прибавил: “Государь, за мое откровение простите мне мои немецкие грехи”.

По воцарении Александра Николаевича я был сослан в Сибирь; эта благодатная весть застала меня в Соловецком монастыре. В Сибири мне было очень хорошо. Муравьев – умнейший человек, он меня не теснил, но пословица справедлива: как волка ни корми, а он всё в лес глядит. Хоть и совестно, а пришлось и друзей обмануть, чтобы вырваться на волю».

Однако предчувствие Герцена скоро начало оправдываться. С приезда Бакунина польская струнка живей забилась в «Вольной русской типографии». Сначала Бакунин помещал в «Колоколе» свои статьи; Герцен предложил ему печатать статьи отдельными брошюрами или в изданиях, называемых «Голоса из России», потому что взгляды друзей расходились, а Герцен не желал печатать в «Колоколе» те статьи, с которыми внутренне не был вполне согласен. Главное несчастие заключалось в том, что взгляды Огарева и Бакунина были как-то ближе, и последний возымел большое влияние на первого. А Герцен всегда уступал Огареву, даже когда сознавал, что Огарев ошибается.

В то время русские приезжали еще много, но более с упреками, с замечаниями относительно симпатии к Польше и заступничества за нее. На эти нападения Герцен отвечал резко, что гуманность – его девиз, что он всегда будет на стороне слабого и не может ценой неправды купить сочувствие соотечественников. В том же году, то есть в 1861-м, приехал из России доктор по фамилии Нефталь с женой. По чертам его лица можно было угадать, что он еврей; впрочем, он и не скрывал своего происхождения. Это был очень знающий медик, он постоянно следил за наукой, и в его практике применялись совершенно новые приемы. Но я сознаюсь, что отнеслась к нему несколько скептически, потому что не имела случая видеть сама его знания на практике.

Заметно было, что Нефтали живут особенно уединенно. Нефталь бывал у нас часто, а жена его всё собиралась сделать мне визит. Не придавая ни малейшей важности визитам, я подумала, что она, вероятно, очень занята маленьким ребенком, за три месяца до того явившимся на свет, и потому поехала к ней первая. Когда мой кеб остановился у дома, в котором Нефтали занимали несколько комнат в нижнем этаже, стало заметно, что какая-то закутанная фигура осматривала подъехавший экипаж и сидящую в нем. Потом мне отперли дверь, и госпожа Нефталь меня очень любезно приняла. После моего посещения она стала присылать к нам с няней своего ребенка, который ежедневно гулял в парке с моими детьми. Но сама госпожа Нефталь всё обещала и откладывала свой визит к нам.

Наконец Герцен пригласил ее с мужем отобедать у нас. Нефталь спросил только, будет ли кто еще из знакомых. Герцен отвечал отрицательно, забыв, что звал князя Долгорукова. В назначенный день Нефтали приехали. Перед обедом я сидела с госпожой Нефталь наверху в салоне, когда раздался звонок и вскоре появился князь Петр Владимирович Долгоруков. Я немедленно познакомила князя с госпожой Нефталь. Они пожали друг другу руки, и завязался общий разговор; потом Петр Владимирович спросил у меня, где мужчины. Я отвечала, что они сидят внизу. Тогда князь встал, чтобы идти к ним в столовую; почтительно раскланиваясь с госпожой Нефталь, он сказал ей, что будет иметь честь представиться на днях. Госпожа Нефталь, как светская женщина, была тоже необыкновенно любезна с князем; но когда он удалился, она с трудом перевела дух и, обмахиваясь платком, сказала:

– Я боялась, что мне сделается дурно, я вам всё расскажу.

Я поспешила позвонить и велела подать воды. Когда госпожа Нефталь выпила стакан воды и оправилась немного, она рассказала следующее:

– Вот почему я к вам не решалась ехать, я боялась какой-нибудь встречи, особенно с князем Долгоруковым; я чувствовала, что встречу его здесь. Сколько раз он у меня обедал, ведь я была замужем за его двоюродным братом и… бежала с Нефталем… Я была очень несчастна в замужестве… Вероятно, князь меня узнал так же хорошо, как я его, но какой такт, какая деликатность с его стороны…

С тех пор князь Долгоруков бывал часто у госпожи Нефталь, обедал у них, восхищался их сыном. Это был действительно замечательный ребенок: очень крупный для своего возраста, смуглый, кудрявый, с огромными черными глазами, он мог бы служить прекрасной моделью для изображения Иоанна Крестителя в детстве. Отец его, как сказано выше, был еврей красивой наружности, а мать – грузинка из царственного дома грузинских князей. После нашего отъезда на континент в 1864 году Нефтали уехали навсегда в Америку, где Нефталь приобрел большую славу как медик.

Между прочими соотечественниками, приезжавшими к Герцену, помню Об-ва. Он мало говорил, казалось, всматривался в деятельность издателей «Колокола». Вскоре он сблизился с Огаревым и усердно помогал ему в изложении нужд народа в брошюре под названием «Что нужно народу». Наружности он был довольно симпатичной, среднего роста, широк в плечах, носил огромные усы, напоминавшие покойного короля Италии Виктора-Эммануила. Об-в прожил довольно долго в Лондоне и в то время очень сочувственно относился к Герцену и Огареву.

Около того же времени явился в Лондон один молодой натуралист по фамилии Борщев. Он был страстный естествоиспытатель. Кажется, он мало занимался внутренним политическим строем России, но энергично работал в своей сфере и ждал всех благ для человечества только от науки. Он был весь поглощен исследованиями, наукой. В молодости Герцен тоже много и горячо занимался естественными науками и потому, быть может, отнесся с большой симпатией к Борщеву и не переставал говорить, что был бы счастлив, если бы судьба послала его дочери такого мужа, как Борщев. Но Борщеву и Н.А. не суждено было встретиться на жизненном пути.

Одно лето мы провели в Торки (в Девоншире). Мальвида Мейзенбуг приехала туда из Италии с Ольгой, я из Лондона с Наташей и моей малюткой. Огарев и Герцен только навещали нас, но не могли жить постоянно в Торки, потому что обстоятельства требовали их присутствия в Лондоне: дела «Вольной русской типографии» и прием соотечественников, которые приезжали для свиданья с издателями «Колокола» и привозили много материала для типографии.

В это лето вздумала навестить Герцена Татьяна Петровна Пассек. Она приехала в Лондон и телеграфировала ему; тогда он поспешил оставить Торки и встретил ее на железной дороге. Мы все ей очень обрадовались; она имела какой-то дар привлекать к себе людей своей мягкостью и чисто русским добродушием. К несчастию, она пробыла у нас очень недолго. Скоро Мальвида Мейзенбуг собралась и уехала в Италию с обеими дочерьми Герцена; дорогой они заехали в Ниццу, где была похоронена жена Герцена. Оттуда Наташа (старшая дочь) написала мне в Лондон, рассказывая о своих воспоминаниях, относящихся к кончине матери. Это письмо было напечатано Татьяной Петровной Пассек в одном из томов ее воспоминаний «Из дальних лет».

В бытность Бакунина в Лондоне между приезжими из России помню одного армянина по имени Налбандов. Он был лет тридцати, некрасивый, неловкий, застенчивый, но добрый, неглупый, полный сочувствия ко всему хорошему. Он обладал большими средствами, как было заметно и как мы слышали раньше от его товарища С. Окончив курс, кажется, в Московском университете, он путешествовал для своего удовольствия, бывал в Китае; по возвращении в Россию слышал о «Колоколе», о Герцене и решил побывать в Лондоне.

Когда он в первый раз приехал к Александру Ивановичу, он едва мог говорить от замешательства, однако потом, обрадованный радушным приемом Герцена, очень часто бывал у нас. Бакунин им окончательно завладел; каждый день ходил с ним по Лондону и настоял, чтобы Налбандов сделал свою фотографическую карточку. Это желание было исполнено очень оригинально: Налбандов снял свою карточку, сидя спиной с газетой в руках. Этот странный человек прожил месяца два в Лондоне, совершенно довольный своим пребыванием в Англии и не принимая никакого участия в делах русской пропаганды. Однако на возвратном пути в Россию он был арестован и посажен в какую-то крепость на востоке, где, вероятно, его позабыли.

Он погиб от неосторожности Бакунина, который расхвалил его в письме к кому-то из своих родных в России. Письма Бакунина, конечно, вскрывались на почте. Было дано знать на границу, и Налбандов поплатился за дружбу с Бакуниным. Мы никогда не слыхали более об участи этого достойного человека. Грустно признаться, что не один Налбандов пострадал от неосторожности Бакунина. Последний в письмах имел какую-то чисто детскую невоздержанность на язык.

Я не говорила еще о том, что до освобождения крестьян приезжали три члена Жонда, подпольного правления в Варшаве; между ними помню имя Демонтовича. Они приезжали затем, чтобы заручиться помощью Герцена. Увидав их, Бакунин начал было говорить о тысячах, которые Герцен и он могут направить куда хотят. Но, слушая Бакунина, они вопросительно смотрели на Герцена, который сказал откровенно, что не располагает никакой материальной силой в России, но имеет влияние на некоторое меньшинство своим словом и искренностью.

Сначала Герцен убеждал этих господ оставить все замыслы восстания, говоря, что не будет пользы. «Россия сильна, – говорил Герцен, – Польше с ней не тягаться. Россия идет путем постепенного прогресса, пользуйтесь тем, что она выработает. Ваше восстание ни к чему не поведет, только замедлит или даже повернет вспять ход развития России, а стало быть, и вашего. Передайте Жонду мои слова. В чем же может состоять сближение между нами? – продолжал Герцен. – Жалея Польшу, мы не можем сочувствовать ее аристократическому направлению; освободите крестьян с землею, и у нас будет почва для сближения».

Но посланные Жонда молчали или уклончиво говорили, что освобождение крестьян в Польше еще не подготовлено. Тогда Герцен возразил, что в таком случае не только русские не будут им сочувствовать, но и польские крестьяне поймут, что им не за что подвергаться опасности, и примкнут в конце концов к русскому правительству, что позже и произошло в действительности.

Так посланники и уехали обратно, не получив от Герцена никаких обещаний.

После варшавских волнений и во время мероприятий со стороны русского правительства для усмирения покоренной страны приехал к Герцену русский офицер Потебня, который оставил свой полк, но продолжал жить в Варшаве, где появлялся во всех публичных местах то в статском платье, то в одежде ксендза или монаха. Иногда он сталкивался со своими сослуживцами по полку, но никто не узнавал его. Потебня был блондин, среднего роста, симпатичной наружности. Герцен и Огарев его очень полюбили и уговаривали остаться в Лондоне, но он не согласился. Говорили, что он влюбился в польку и перешел на сторону поляков. Он приезжал несколько раз в Лондон; в последний раз он говорил:

– Я не буду стрелять в русских, рука моя не поднимется.

– Оставайтесь с нами, – возражал Герцен.

– Нельзя, – отвечал он с печальной улыбкой.

Потебня был необыкновенно ласков с детьми. Моя старшая дочь, тогда четырех лет, очень полюбила его. Присутствуя часто при разговорах, но занятая своими игрушками, казалось, она ничего не замечала. Однако мы были раз поражены ее словами, обращенными к Потебне. Это было в последний вечер, проведенный им вOrseth-house. Молодой офицер посадил ее на колени и о чем-то говорил с ней. Вдруг она сказала:

– Милый Потебня, не уезжай, останься у нас.

– Нельзя, – отвечал он, – но я скоро приеду, я ведь недалеко еду, на юг Франции.

– О нет, – сказала она, – ты едешь в Польшу, тебя там убьют.

Тогда Герцен вскричал:

– Нас не слушаете, послушайте хоть голоса ребенка, который вам делает такое тяжелое предсказание!

Но Потебня был непоколебим в своем решении и уехал в Польшу на другой же день. Русская пуля сразила его вскоре.

XIII

«Великоросс» – «Земля и Воля» – Приезд Бакуниной в Лондон – Неизвестный шпион – Гено де Мюсси – Вопрос трех русских – Гарибальди в Лондоне – Наш праздник

Возмущение в Варшаве принесло ожидаемые плоды. Началась реакция; из Петербурга приходили неутешительные вести, там появилось общество «Земля и Воля». Огарев и Бакунин приняли предложение быть членами этого общества, но Герцен сильно против этого восставал. «Мы стоим отдельно, – говорил он им, – наша программа известна, нам смешно быть членами какого бы то ни было общества».

В Петербурге издавались листки под заглавием «Великоросс». Общество было возбуждено, особенно молодежь, везде происходили обыски. При обыске у Михайлова был найден листок «Великоросса» и улики, доказывавшие, что Михайлов сам печатал эти листки. Он был сослан в Сибирь.

Польское восстание не было еще подавлено, и Бакунин решил принять в нем участие. Это было естественное последствие всей его многолетней пропаганды в пользу Польши. Хотя он был в высшей степени образованный, начитанный, обладал большими познаниями и блестящим, находчивым умом, великолепным даром слова, но при всем том в нем была детская черта – слабость: жажда революционной деятельности во что бы ни стало. Так как Герцен постоянно смеялся над его «конспираторскими страстишками» (как он их называл), то Бакунин перед отъездом из Лондона обратился ко мне с просьбой написать под его диктовку какую-то запутанную азбуку, для того чтобы я могла разбирать его телеграммы и сообщать их обоим друзьям. Относясь к нему с большим уважением, я исполнила с готовностью его желание, но, разумеется, всё это было совершенно лишнее, и я ни одной шифрованной телеграммы не получала и не разбирала.

В то время поляки везде искали повода возбудить к себе сочувствие. Наконец они набрали в Лондоне человек восемьдесят волонтеров из эмигрантов и наняли пароход, который должен был их высадить не помню где, откуда волонтеры прошли бы в Польшу. Странным было то обстоятельство, что Ж., представитель Жонда в Лондоне, и польские эмигранты обратились за наймом парохода именно к той компании, которая вела крупные дела (продажа угля) с Россией. Бакунин отправился с этой экспедицией.

Под предлогом того, что нужно запастись водой, капитан бросил якорь у шведских берегов. Тут простояли двое суток; на третий день спросили капитана, скоро ли в путь; тогда он объявил, что далее не пойдет. Тут волонтеры подняли шум, гвалт, но ничего с упрямым капитаном сделать не могли. Бакунин отправился в Стокгольм жаловаться на предательство капитана. Он слышал, что брат короля очень образованный и либеральный, и надеялся через его содействие заставить капитана продолжать путь. Однако надежды Бакунина не осуществились.

Общество в Стокгольме горячо сочувствовало всему либеральному. Бакунин во всё время был очень хорошо принят братом короля и чествуем обществом как русский агитатор 1848 года. Его беспрестанно звали на обеды, устраивали для него вечера, пили за его здоровье, радовались счастию его лицезреть, но ничем не помогли относительно капитана. Тогда эмигранты решились на отважный поступок: наняли лодки и продолжали трудный путь. Вдруг поднялась страшная буря, и все эти несчастные смельчаки погибли в бесполезной борьбе с разъяренной стихией.

Пока Бакунин жил в Швеции, надеясь, что соберут вторую экспедицию, жена его явилась из Сибири в Лондон. В то время меня не было дома; я была в Осборне с детьми по совету доктора Гено де Мюсси, которого мы приглашали для детей после удаления Девиля. Мюсси оставил Францию в 1848 году, сопровождая бежавшего Людовика-Филиппа, и с тех пор делил изгнание Орлеанского дома и был медиком высокопоставленных изгнанников. Я обязана вечной признательностью этому достойному медику, который, приглашенный мною в важных случаях, всегда вылечивал детей, а кроме того, давал мне для них гигиенические советы, которые были необыкновенно полезны.

Так было и в этом случае. Он советовал недели на три ехать к морю, чтобы укрепить здоровье старшей дочери после скарлатины и спасти меньших от возможной заразы, переменив за это время обои в комнате, где хворала моя дочь. Меньшие действительно не подверглись этой ужасной болезни, которая и нынешней зимой производит опустошение в крестьянских семьях по всей нашей округе. Приезжая во время болезни проведать кого-нибудь из малюток, Гено де Мюсси сказал мне однажды: «Сегодня среда, обыкновенно я провожу этот день в Орлеанском замке, но я пожертвовал своим долгом, чтобы успокоить вас. Мы, медики, видим много матерей, но таких, которые исключительно живут для своих детей, – нечасто. Вот почему я приехал сегодня и не хотел отложить до другого дня».

Помню, что в то время Герцен мне писал в Осборн о необыкновенном случае, бывшем в нашем доме в мое отсутствие.

Какой-то приятель Василия Ивановича Кельсиева возвращался в Россию и непременно желал взять с собой несколько номеров «Колокола» и портреты Герцена. Последний очень протестовал против этого, говоря, что это безумие, что «Колокол» евреи достают и в России, а портреты – вздор, из-за которого не стоит рисковать. Но Кельсиев настоял, и приятель его унес портреты и «Колокол», говоря, что в чемодане двойное дно, которое вовсе незаметно.

Позже Герцен получил из Петербурга неподписанное письмо, в котором было сказано, что когда N. (приятель Кельсиева) пошел домой с портретами и «Колоколом», один из гостей прошел прямо на телеграфную станцию и донес, что N. везет «Колокол» и портреты и чтобы осмотрели двойное дно его чемодана. На границе двойное дно чемодана было тотчас вскрыто, вещи вынуты, а N. задержан. Что сталось с ним впоследствии, неизвестно.

«Кто же был этот неизвестный шпион?» – думал Герцен. Припоминали всех, кто был в это воскресенье вOrseth-house, и не могли никак добраться до истины. Все были люди почтенные, верные; кто же погубил N? Это так и осталось тайной навсегда.

Произошло еще странное происшествие во время моего пребывания у моря. Однажды Герцен сидел за письменным столом, когда Жюль доложил, что его спрашивает очень молоденькая и хорошенькая особа.

– Спросите имя, Жюль, ведь я всегда вам говорю, – сказал Герцен несколько с нетерпением.

Жюль пошел и тотчас вернулся с изумленным выражением в лице.

– Eh bien, – сказал Герцен.

– М-me Васounine! comment, monsieur, pas possible?[68]– говорил бессвязно Жюль, вероятно, мысленно сравнивая супругов. Герцен слышал, что Бакунин женился в Сибири на дочери тамошнего чиновника-поляка. «Не она ли уж явилась?» – подумал Герцен. Поправив немного свой туалет, он пошел в гостиную, где увидел очень молоденькую и красивую блондинку в глубоком трауре.

– Я жена Бакунина, где он? – сказала она. – А вы – Герцен?

– Да, – отвечал он, – вашего мужа нет в Лондоне.

– Но где же он? – повторила она.

– Я не имею права вам это открыть.

– Как, жене! – сказала она обидчиво и вся вспыхнула.

– Поговорим лучше о Бакуниных. Когда вы оставили его братьев, сестер? Как бишь называется их имение? Вы были у них в деревне – как зовут сестер и братьев?.. Я всё перезабыл, перепутал…

Бакунина назвала их деревню и вообще отвечала в точности на все вопросы. Бакунины ей помогали достать паспорт и средства на долгий путь.

Это был со стороны Герцена экзамен, сделанный ей, чтобы убедиться, что она не подосланный шпион. Наконец Герцен поверил, что она действительно жена Бакунина, и предложил ей переехать в наш дом и занять пока мою комнату. Позвав мою горничную, Герцен сказал ей, чтобы она служила Бакуниной, что было затруднительно только потому, что Бакунина не знала ни одного слова по-английски.

Но все-таки Герцен не открыл Бакуниной, где находится ее муж, что ее очень оскорбило и оставило в ее душе след какого-то неприятного чувства против Александра Ивановича.

Когда я вернулась из Осборна, Бакунина переехала уже на ту квартиру, где жил до отъезда ее муж. Мы с ней познакомились, но она более всего сошлась с Варварой Тимофеевной Кельсиевой. Она рассказывала последней многое из своей жизни и о своем браке. «Мне гораздо более нравился один молодой доктор, – говорила она, – и, кажется, я ему тоже нравилась, но я предпочла выйти за Бакунина, потому что он герой и всегда был за Польшу. Хотя я родилась и выросла в Сибири, я люблю свое отечество, ношу траур по нем и никогда его не сниму». В ней было много детского, наивного, но вместе с тем и милого, искреннего.

В то время мы получили от Бакунина телеграмму на мое имя такого содержания: «Наталья Алексеевна, поручаю вам мою жену, берегите ее». Впрочем, вскоре он вызвал ее в Швецию, и мы большим обществом проводили ее на железную дорогу, отправляющуюся в Дувр. Перед отъездом из Лондона Бакунина позвала нас всех обедать и угощала польскими кушаньями, очень вкусными и которым особенно радовались наши друзья-поляки Чернецкий и Тхоржевский. Последний был большой поклонник женской красоты, и если бы обед был плох, но хозяйка красива, он все-таки остался бы в восторге.

Приезжая в Лондон, русские иногда упоминали о маленькой русской колонии, состоящей из выходцев-раскольников, которые оставили Россию, кажется, при Петре III и нашли приют в Турецкой империи. Они обосновались в местечке, названном ими Тульчей. Кажется, они не платили податей Порте, но должны были ей помогать против врагов, исключая Россию, и имели выбранного начальника, который, хоть и простой крестьянин из некрасовцев, являлся ко двору в Константинополь и носил ордена, пожалованные Портой. В то время начальником некрасовцев был Гончар, о котором я еще буду говорить, потому что познакомилась с ним лично, когда он навестил Герцена в Теддингтоне.

Эти рассказы о Тульче сильно заинтересовали Кельсиева. Василий Иванович Кельсиев был человек талантливый и самолюбивый; он скучал в Лондоне без определенного дела, занимаясь только переводами, иногда уроками. Он понял наконец, что Герцен был прав, когда отговаривал русских эмигрировать из их отечества. Вдруг Тульча показалась Кельсиеву издали землей обетованной. Он решил ехать туда сначала один, а потом вызвать жену свою, безмолвную и преданную спутницу, которую пока оставил с маленькой дочкой Марусей на нашем попечении. Герцен не мог убедить Кельсиева подождать и узнать о Тульче пообстоятельнее. Кельсиев был горячий и упрямый. Раз решившись на что-нибудь, он не допускал никаких возражений. Жена его, кроткая и восхищенная его умом, никогда не опровергала его фантазий. Итак, он уехал в Тульчу.

Мы собирались уже оставить Лондон, потому что Герцен находил удобнее и дешевле жить в то время в окрестностях Лондона. В пятнадцати минутах по железной дороге от Лондона было местечко Теддингтон, состоявшее из длинной улицы, где были расположены загородные дома с большими роскошными садами и частые домики с различными маленькими лавками для удобства занимающих большие дома. Там Герцен нашел довольно просторный дом с большим садом, куда мы и переехали все, а также и Варвара Тимофеевна с Марусей. Типографию тоже перевезли в домик с садом, отстоявший от нашего не более чем на десять минут ходьбы. Туда перебрался Чернецкий со своей сожительницей Марианной; детей у них не было.

Наш новый дом имел только одно большое неудобство: за ним находилась какая-то фабрика и часто в саду пахло растопленным салом. Но доктор, навестивший нас в Теддингтоне, уверял, что это совершенно безвредно для детей, и потому мы смиренно выносили эту неприятность. Из нашего интимного кружка один Тхоржевский остался в Лондоне, но он приезжал в Теддингтон по крайней мере два раза в неделю, отчасти по делам, отчасти из привычке к нашему семейству, которого он был как бы необходимым членом. Он испытывал к Герцену и ко всем нам бесконечную преданность, которую доказал даже после кончины Герцена.

Перед нашим отъездом из Лондона Герцена посетили трое русских. Они казались еще очень молоды, едва кончившие курс в каком-то университете. Герцен был так поражен беседой с ними, что даже не спросил их имена, а впрочем, говорил позже, что и не жалел об этом. Вот что он сообщил о свидании с ними: они рассказали Герцену, как с Польского восстания стали теснить учащихся, как все светлые надежды России мало-помалу померкли. Конечно, Герцен слышал уже обо всем этом; он возразил:

– Что же делать, надо выждать; когда реакция пройдет, Россия опять будет развиваться и исполнять свои исторические задачи.

– Но это долго, – возразил один из них, – в молодости терпенья мало; мы приехали затем, чтобы слышать ваше мнение; мы хотим пожертвовать собой для блага отечества и для того решились на преступление…

– Не делайте этого, – возразил с жаром Герцен, – это будет бесполезная жертва, и она поведет к еще большей реакции, чем Польское восстание. Обещайте мне оставить эту мысль, помните, что этим поступком вы принесете только большой вред отечеству. Возьмите любую историю, и вы найдете в ней подтверждение моих слов.

Они сознались в незрелости своей мысли и уехали убежденные.

В Теддингтоне однажды Герцен получил из Парижа русское письмо на клочке бумаги, очень нечетко и странно написанное, в котором было сказано, что такого-то числа Гончар, начальник некрасовцев, будет на дуврском дебаркадере для свидания с Александром Ивановичем, которому Гончар желает здоровья и всех благ земных. Герцен понимал, что раскольнику Гончару будет трудно в нашем доме с пищей, потому велел Жюлю приготовить обед преимущественно из свежей рыбы, омаров и прочего.

На следующий день, в назначенный час, Герцен поехал в Лондон на дебаркадер и встретил там Гончара; они тотчас узнали друг друга. Гончар, может быть, видел фотографические карточки Герцена, но последний не видал, конечно, карточек Гончара.

Вечером они прибыли в Теддингтон. Гончар был небольшого роста, лет пятидесяти на вид, некрасивый, украшенный турецкими орденами. Он был очень сдержан и малоречив, особенно в первый вечер. В его чертах соединялись выражения добродушия и хитрости; можно было поручиться, что этот человек никогда не проговорится. Небольшие серые глаза его были исполнены ума и некоторого лукавства. Он скоро привык к нам и стал разговорчивее. В оборотах его речи было что-то восточное.

Сначала мы посидели немного в гостиной; скоро Огарев вернулся с обычной прогулки; ждали только его появления, чтобы подать обед. Горничная доложила, что суп на столе. Мы перешли в столовую и сели за стол, но бедный Гончар с брезгливостью раскольника посматривал на постные блюда и наконец решился выпить стакан молока с белым хлебом. В продолжение всего его пребывания в Теддингтоне молоко и хлеб были единственной его пищей. Впрочем, он казался равнодушен ко всему материальному. Он не говорил, зачем приехал, даже наедине с Герценом; но последний понял, что Турция начинала теснить некрасовцев и они желали бы скорей получить поддержку от революционной партии, чем от русского правительства, к которому относились недоверчиво и которого даже побаивались. И теперь они желали убедиться, располагает ли партия Герцена какой-нибудь материальной силой. Конечно, Герцен никого не обманывал и не преувеличивал своего влияния в России, и Гончар мог убедиться, что ничего особенного из его поездки выйти не могло. Но все-таки он был рад узнать русского, о котором поминалось иногда в газетах всей Европы.

Меня как хозяйку дома Гончар называл постоянно «старухой», хотя в то время мне не было и тридцати пяти лет. Он был очень дружелюбен ко мне и к детям. Когда он пожелал идти в «Русскую типографию», я вызвалась показать ему дорогу, и старшая моя дочь побежала за нами. Ей было около пяти лет, но Гончар находил, что она мала, чтобы идти за нами пешком, и нес ее на руках туда и обратно.

Кельсиева много расспрашивала его о своем муже. Гончар хвалил его, но говорил, что он не нашел себе еще дела и принимается то за ту, то за другую работу. «Возьмите меня с Марусей, – сказала Варвара Тимофеевна, – ведь это было бы для нас такое необыкновенное счастье; где мне одной доехать до него». Гончар, добродушный и жалостливый, тотчас согласился взять их с собой.

Помню, что Герцен гладил Марусю по голове и говорил ей ласковые речи, а в голосе его слышны были слезы. Ему жаль было этого бедного, слабого ребенка, которого судьба уносила далеко от нас, неизвестно зачем. Обыкновенно Герцен помогал всем; он дал Варваре Тимофеевне нужные деньги на дорогу, и она уехала с Марусей под покровительством Гончара. Она трогательно прощалась с нами и просто и сердечно благодарила за всё.

Жалею, что утратила письма Варвары Тимофеевны и ее мужа из Тульчи. Бедные! Много они там настрадались и нагляделись на многое. Помню, что Варвара Тимофеевна говорила в одном письме: «Вы не имеете понятия об узкости здешней жизни; люди (а не дети) ссорятся за стклянку[69], кричат с искаженными лицами о том, чья собственность какая-нибудь стклянка!» Позже Василий Иванович писал о своем полном разочаровании. Между прочим говорил: «Нас человек пять эмигрантов, между которыми и один офицер. Дела нет, существовать трудно; иногда я хожу на поденщину на железную дорогу, работа трудная. Но что тут за интеллигенция? Вечером собрались у одного из товарищей и долго толковали о безвыходном нашем положении, об удручающей тоске. В конце вечера офицер стал просить веревку у одного из нас, ему отвечали грубой шуткой: “Не повеситься ли вздумал?” Не помню, дали ли ему, но он ушел, а мы и не заметили этого. Поздно, когда пошли домой, один из нас хотел взять палку для защиты от собак и зашел под сарай; и вдруг закричал: “Идите сюда скорей!” Все бросились к нему. Офицер висел на перекладине и покачивался. Мы разрезали узел и сняли его, но это был уже безжизненный труп! И подумав, кто-то из нас сказал: “А ведь умно сделал, право!”».

Позже Василий Иванович писал мне, описывая последние дни жены, которая во время холеры находилась в больнице с детьми; она умирала чахоткой. «В больнице сжалились над нами, – писал Кельсиев, – и дали нам ширмы, которыми мы отгородились от остальных больных. Жена мне напомнила наше обоюдное обещание не скрывать друг от друга приближения смерти. “Скажи правду, – говорила умирающая, – то, что со мной, это смерть?” – “Смерть, мой друг, смерть”, – отвечал я».

И действительно, ее скоро не стало. За ней последовал мальчик, родившийся в Тульче. Василий Иванович рыл могилы и хоронил своих; никто ему не помогал в его хлопотах об усопших. Дней через пять после смерти матери и Марусю холера унесла. «Если б она осталась жива, я добыл бы шарманку, посадил бы себе на спину Марусю и дошел бы пешком до вас, там бы и оставил ее», – писал Василий Иванович в последнем своем письме из Тульчи.

Впоследствии, когда он писал свои замечательные статьи о евреях (я забыла, под каким псевдонимом), Герцен узнал его по слогу.

Вскоре после нашего переселения в Теддингтон совершилось событие, о котором говорили во всех газетах. Приглашенный партией мадзинистов, Гарибальди собирался посетить Англию; но прежде чем окончательно решиться, он письменно спросил английского премьер-министра: приятно ли это будет английскому правительству? Последовал благоприятный ответ. Спустя непродолжительное время (кажется, летом 1863 года) Гарибальди исполнил желание своих друзей. Прежде чем рассказать, что мне известно о пребывании Гарибальди в Лондоне, нужно сказать несколько слов о взаимных отношениях Мадзини и Гарибальди, этим героем, которому удивлялись обе части света: Европа и Америка.

В наш век не было личности более любимой и оцененной всеми народами, чем этот простой рыбак, родившийся в Ницце. Мадзини был старше его; развитой, образованный, начитанный, высокого ума, больших познаний человек, Мадзини с 1848 года, еще молодой, но уже фанатик, стоял во главе республиканского движения. Гарибальди, Саффи и другие – все добровольно подчинялись ему; вот что приучило Мадзини никогда не слушать возражений. Однако влияние это много потеряло в своей силе после многочисленных неудач, когда Мадзини был вынужден сам искать себе приют в гостеприимной Англии.

Впрочем, Мадзини и там не оставался в бездействии. Он беспрерывно посылал людей почти на верную гибель и сам часто подвергался страшной опасности. Он возвращался в свое отечество переодетый то католическим священником, то монахом, то итальянским воином. В кармане он имел постоянно несколько паспортов, чтобы успокаивать бдительную полицию.

По этому поводу Мадзини однажды рассказывал мне о своих странствиях из Англии в Италию. Ему было легче, чем кому-либо другому, укрываться, потому что он был одинаково популярен в замках итальянской знати и в самых бедных лачугах. Однажды он находился в доме бедного крестьянина. Последний сказал Мадзини, что вся полиция на ногах и разыскивает его. Боясь навлечь ответственность на этого преданного человека, Мадзини живо собрался и вышел в поле. Вскоре он заметил полицейского, который внимательно посмотрел на него и подошел к нему:

– Давайте паспорт, – сказал он грубо.

– Паспорт? – повторил Мадзини, прикидываясь удивленным. – Да ведь я просто гуляю, иду недалеко.

– Всё равно, давайте паспорт, – повторил полицейский.

Мадзини вынул свой бумажник и, порывшись в нем, подал паспорт.

– Хорошо, – сказал полицейский, – дайте еще другой.

– Как другой, – возразил Мадзини с удивлением, – разве имеют по два паспорта?

– У вас только один! – воскликнул радостно блюститель порядка.

– Разумеется, – отвечал Мадзини.

– Ну так идите с Богом, я думал, что вы Мадзини, нам сообщено, что у Мадзини всегда три паспорта.

И полицейский спокойно удалился.

В другой раз Мадзини находился в замке преданных ему людей. Вдруг хозяйка дома говорит ему, расстроенная, что она только узнала о том, что его ищут; подозревают, что он в замке, и хотят окружить замок со всех сторон. Что делать? Они взглянули в окно и увидели, что действительно множество солдат и полицейских расположилось кругом замка.

– У меня блестящая мысль! – вскричала хозяйка дома и, обратившись к слуге, приказала сказать кучеру, чтобы он немедленно заложил лошадей в дорожную карету. Мадзини понял, в чем состояла блестящая мысль хозяйки, и прилепил черную бороду с усами и бакенбардами. Когда карета была подана, Мадзини подал руку высокопоставленной соотечественнице и храбро прошел к карете мимо всех полицейских, которые приняли его за мужа уважаемой владелицы замка и почтительно поклонились.

Возвращаясь к Гарибальди, я должна сказать, что всего более удивлялись той простоте, с которой он совершал геройские подвиги, и совершенному его бескорыстию.

Выгнав последнего Бурбона с неаполитанского престола, он мог бы сделаться главой в этом королевстве. Нет, он не берет ничего для себя, он желает только единства Италии и подносит эту двойную корону Виктору-Эммануилу, не прося, не желая никакого вознаграждения. Когда он стал не нужен отечеству, он сумел, сложив оружие, стушеваться в частной жизни; но тем не менее по-прежнему остается необыкновенным человеком. Кто не слыхал сотен рассказов, касающихся его отваги и беспредельного самоотвержения?

Однако между ним и Мадзини произошло какое-то охлаждение, и их примирению, этому важному событию в революционном мире, было суждено совершиться в нашем доме. Но надо рассказать по порядку.

Мадзини желал приезда Гарибальди, потому что полагал, что при популярности последнего ему не трудно будет набрать денег у англичан для осуществления дальнейших революционных планов. Гарибальди согласился на доводы и просьбы мадзинистов.

Когда мы прочли в газетах о дне приезда Гарибальди, Герцен предложил мне ехать с ним в Лондон, чтобы увидеть всё своими глазами. Огарев не поехал с нами, потому что толпа действовала на него удручающим образом.

Действительно, без преувеличения, это был царский въезд! Велик английский народ, когда отдается своим симпатиям! Он, который обыкновенно кажется таким сдержанным, холодным, в дни этих проявлений внушает любовь большую, чем всякий другой народ.

По улицам, ведущим к дебаркадеру (расстояние в несколько верст), на который должен был прибыть Гарибальди, всё было покрыто народом. Экипажи проезжали с трудом, и то шагом. Балконы и окна были убраны коврами и цветами; у колонн на выступах домов, везде, где было возможно, ютились люди в самых разнообразных позах: иные держались одной рукой и висели над толпой, чуть не падая. На всех лицах видно было выражение какого-то напряжения, нетерпеливого ожидания. Везде, где можно было, устроили подмостки, и я тоже стояла на каких-то подмостках, и стояла уже четыре часа, а Гарибальди всё не было. Боясь оставить детей на такой неопределенный срок, я вернулась в Теддингтон, а Герцен дождался появления знаменитого революционера.

XIV

Праздник в Теддингтоне – Весть о кончине моего дяди Павла Алексеевича Тучкова – Тяжелое раздумье – Борнмаус – Возвращение в Лондон

Возвратившись домой после восторженной встречи, Герцен был очень взволнован. Хотя он видел не раз многочисленное стечение народа, но никогда не замечал такого единства и одушевления всех присутствующих. Вот что я помню из его рассказа.

Он долго еще дожидался. Наконец в толпе сделалось движение, и по ней пробежал на далекое расстояние гул: «Едет!» Потом наступила полнейшая тишина.

Все глаза устремились в ту сторону, откуда раздавался далекий звук приближающихся экипажей. Наконец вдали показались коляски и кареты. В первой коляске сидел Гарибальди с кем-то из сопровождающих. Он был одет, как всегда, в традиционный серый плащ, накинутый сверх красной блузы с морским воротником и широкими рукавами. Блуза была заправлена в панталоны или, лучше сказать, широкие шаровары. На шее был платок, завязанный простым узлом (как завязывают всегда матросы) спереди; на голове – круглая серая шляпа. Замечательно, что во всё время своего пребывания в Лондоне Гарибальди являлся в этом костюме на все обеды и вечера, даваемые в его честь английской чопорной аристократией.

Но возвращаюсь к моему рассказу. При появлении Гарибальди в толпе раздались со всех сторон дружные возгласы «Vive Garibaldi! Welcome to England!» Многие бросились к коляске и целовали плащ Гарибальди; другие выпрягли лошадей из коляски. «Зачем это, зачем…», – говорил Гарибальди, но его не слушали. Раздался визг раздавленной в толпе собаки. «Бедная, – сказал Гарибальди, – я причина ее конца, как это досадно».

Вместо лошадей люди с восторгом повезли на себе своего почетного гостя к той гостинице, где он должен был остановиться. Многочисленная толпа провожала его и долго стояла под его окнами, радостно и громко приветствуя его. Гарибальди вышел на балкон и сердечно благодарил.

В этот день Герцен едва успел пожать руку Гарибальди, потому что последний, потрясенный неожиданно горячим приемом англичан, нуждался в совершенном покое. Герцен не видал народного вождя в продолжение нескольких лет и нашел в нем большую перемену. Гарибальди постарел и слегка прихрамывал.

На другой день Герцен и Огарев с утра уехали вместе в Лондон для свидания с Гарибальди. Просидели они у него довольно долго, но говорить с ним от души обо всем, что их интересовало, было немыслимо; разговор их ежеминутно прерывался. Гарибальди докладывали, что такие-то желают представиться ему, что он зван к такому-то на обед, на вечер туда-то; подавали ему письма, поздравительные и пригласительные телеграммы из множества городов Англии. И все эти вопросы он должен был обсуждать и на всё диктовать ответы своему секретарю, назначать дни и прочее. В его свите нашлись распорядители, которые направляли его, куда хотели они (вероятно, Гарибальди по привычке и по мягкости характера не мог освободиться от их влияния). Эти приближенные старались преимущественно, чтобы Гарибальди не отказывался от приглашений аристократии, которая, если верить молве, заметив необыкновенное влечение народа к итальянскому вождю, желала, так сказать, украсть Гарибальди у него, самым обаятельным образом прикрывая это насилие симпатией.

В отеле, где стоял Гарибальди, с утра гремела музыка; дирижировавший оркестром считал за особенное счастье и честь играть для Гарибальди. Каждый день назначались часы для приема желающих видеть народного героя. Музыка, не умолкавшая ни на минуту, придавала еще более торжественности этим приемам. В дверях стоял швейцар, громко провозглашавший фамилии лиц, которые проходили в дверь, чтобы представиться. Гарибальди привставал с дивана, кланялся, и ему кланялись; иные жали ему руку и обменивались с ним несколькими словами. Он не успевал опуститься на диван, как слышался другой возглас, и другой посетитель занимал место предыдущего. И так в продолжение почти всего дня; живые китайские тени! Во время представления один англичанин буквально вырвал у Гарибальди палку, на которую последний привык опираться, и заменил ее щегольской тростью. Напрасно Гарибальди отказывался от обмена, англичанин настоял на своем. Вообще англичане бывают очень настойчивы, когда решаются завладеть какой-нибудь редкостью. Гарибальди было очень неприятно, и он нехотя подчинился насилию, жалея о своем привычном костыле.

Друзья Гарибальди расположились в другой комнате и тихо беседовали о том, где же и когда состоится официальное свидание Гарибальди с Мадзини.

– Ведь это чад, угар! – восклицал вполголоса один из них. – Бедный Гарибальди, да он мученик здесь!

– Что общего между ним и английской аристократией! – подхватил другой.

Сидя в этом обществе, Герцену пришла мысль позвать Гарибальди к себе. У нас бы он наверняка встретился с Мадзини, и произошло бы наконец между ними это явное сближение, которое должно было иметь такое серьезное влияние на сторонников этих народных вождей. Кроме того, Герцен думал, что хорошо, когда народный герой, заслуживший такую всеобщую симпатию, посещает дом русского изгнанника.

Едва заканчивался очередной прием, как окружающие Гарибальди напоминали ему, что он уже принял приглашение на обед к такому-то лорду. Гарибальди не возражал, но со вздохом объявлял, что готов исполнить свое обещание, хотя и чувствует большую усталость.

Мне очень хотелось взглянуть не на Гарибальди (его я надеялась видеть у нас), а на народные восторги. Они действительно не охладели во всё время пребывания Гарибальди в Лондоне. С этой целью я поехала в Лондон с Герценом. Когда Гарибальди ездил по городу, навещая своих друзей или знакомых, толпа, узнав его, бежала за ним до цели его поездки и оставалась там до его выхода.

Наконец в одну из своих ежедневных поездок в Лондон Герцен привел в исполнение свое намерение пригласить Гарибальди отобедать в Теддингтоне. Но у свиты Гарибальди он встретил большое сопротивление своему плану; республиканская известность Герцена очень мешала в глазах этих тайных реакционеров. Они стали доказывать генералу (как они называли Гарибальди), что он не может успеть в Теддингтон. Генерал приехал всего на пять дней, и по всем дням расписание уже сделано; но на этот раз Гарибальди удивил всех своей настойчивостью.

– Герцен давнишний друг, – сказал он, – как бы то ни было, я буду у него.

– Но карета не может поспеть… – начал было один из его клевретов.

– Не беспокойтесь о карете, – возразил Герцен, – я приеду за Гарибальди, и мы вместе отправимся в карете в Теддингтон.

Так это и устроилось вопреки воле распорядителей. Собираясь в Теддингтон, Гарибальди поручил кому-то из более важных приближенных, не помню, кому именно, кажется, своему доктору, узнать у премьер-министра, не будет ли неприятно английскому правительству, если он примет приглашения, присланные ему рабочими из разных промышленных городов Англии.

Теперь мне остается рассказать о нашем празднике.

Получив обещание Гарибальди быть непременно в Теддингтоне в условленный день, Герцен отправился к трактирщику Кюну и заказал обед к назначенному дню. Этот заказ потребовал много времени, потому что Герцен желал выбрать сам несколько итальянских блюд; а Кюн, необыкновенно польщенный, что выбор Герцена пал именно на него, предлагал и то и другое, был многоречив и вместе так весел и забавен, что Герцен с трудом удержался от смеха и вырвался наконец от Кюна, говоря, что вполне доверяет ему во всем. Потом Герцен заехал к Тхоржевскому, дал ему несколько поручений для нашего обеда и рассказал о назначенном для праздника дне. Очень радуясь успеху Герцена, Тхоржевский сказал, что приедет в этот день с утра, чтобы помочь в чем-нибудь по дому. Оттуда Герцен заехал к Мадзини, рассказал ему подробно о борьбе со свитой Гарибальди и о своей победе над ними. Мадзини был очень доволен, что всё так уладилось. Герцен дал ему полное право приглашать из итальянской эмиграции всех, кого он сам желает видеть в Теддингтоне. Мадзини был в очень хорошем расположении духа. Он радовался, что увидит Гарибальди запросто и без всяких официальных помех. Герцен сказал ему, что звал Саффи с женой, встретив их у Гарибальди, и расстался с ним, спеша домой.

Чернецкий, ближайший наш сосед, пришел вечером по делам типографии и, услышав весть о нашем обеде, обещал прийти пораньше с Марианной, которая могла много мне помочь в распоряжениях по хозяйству.

Помню, что в день праздника, взглянув в окно рано поутру, я увидела огромную фуру, ехавшую с железной дороги прямо к нам. Фура была послана Кюном, который отправил к нам всё, что нужно было для приготовления обеда: всевозможную провизию, закуски, десерты, вина, купленные самим Александром Ивановичем, между которыми помню белую марсалу, долженствовавшую напомнить дорогому гостю о родине его, Ницце. Разумеется, были присланы и повара, и прислуга.

Приглашенные были большею частью итальянцы, англичанки-мадзинистки и несколько поляков. Русских, кажется, не было, потому что в то время в Лондоне не было приезжих из России. Какой-то итальянский патриот, кондитер или повар, уже очень старый, просил, как милости, у Герцена позволения приготовить десерт. Он сделал мороженое: на красной скале был представлен шоколадный конь и на нем всадник, у которого вместо знамени было в руке изображение Гарибальди, тисненное серым и красным шелком. Вечером, когда мы усталые расходились по своим комнатам, Герцен снял с мороженого изображение Гарибальди и сказал мне: «Спрячь его в память о нашем празднике; мне грустно только, что старших детей не было тут в этот день!» Этот снимок, несмотря на мои переезды и скитания, сохранился у меня до сих пор.

День праздника был для меня совершенно испорчен одной неприятной случайностью. Встав рано в этот день и напившись наскоро кофе, я присутствовала при завтраке детей, а потом сошла вниз и стала приводить всё в порядок: расставляла мебель с горничной, как мне казалось удобнее, убирала забытые детские игрушки и прочее. Огарев имел привычку вставать гораздо позже всех и пил кофе один; но обыкновенно, услышав, как он звонит в столовой, чтобы Жюль подал ему горячий кофе, Герцен сходил к нему с «Таймсом» в руке и передавал новости, толковал о типографии и оставался с ним почти всё время.

В этот день Герцен ночевал в Лондоне и должен был приехать только в шестом часу, с Гарибальди. Поэтому Огарев пил кофе один; моя старшая дочь, тогда пятилетний ребенок, побежала за ним в столовую. При ней случилось то, чего я всегда боялась: Огарев вдруг упал в припадке эпилепсии. Он был в продолжение всей жизни подвержен этим припадкам, но малютка этого никогда не видала, испугалась и со слезами побежала искать меня. Ей встретился Жюль; удивленный ее слезами, он стал ее расспрашивать, но она отвечала только, что ей нужно меня, а чтобы он шел скорее в столовую к Огареву. Оказав последнему нужную помощь, Жюль позвал меня; тогда моя дочь уже не плакала. «Бедный пап<, – сказала она мне на ухо, – он упал». Испуганная ее смущенным видом, я взяла ее за руку и ушла с ней в поле, чтобы развлечь и успокоить ее. Мысль о празднике совершенно вылетела у меня из головы. Когда мне показалось, что она успокоилась, мы вернулись домой. Гости уже начинали съезжаться; Марианна хлопотала с Жюлем в столовой, расставляя вазы с фруктами, цветы; дети играли в саду.

В шестом часу парная карета подъехала к садовой калитке. Толпа народа, вероятно, из Теддингтона и окрестных мест, узнав, что к нам ждут Гарибальди, спешила за своим любимцем и со всех сторон окружила экипаж. Некоторые люди движением толпы были вытеснены с улицы к садовой калитке. Герцен вышел первый, ему жали руки; одна дама даже поцеловала его в плечо. Когда Гарибальди, опираясь на новую трость, ступил на мостовую, раздался радостный возглас «Vive Garibaldi! Welcome!». Гарибальди снял шляпу и кланялся во все стороны; выражение его кроткого лица было исполнено любви и радости; он был из народа и искренно радовался народным восторгам.

Когда Гарибальди в сопровождении Герцена вошел в дом, Мадзини вышел ему навстречу, и они дружески пожали друг другу руки. Начались представления некоторых лиц, не известных еще Гарибальди; потом – обмен приветствии со всеми. Вошли в гостиную, но не успели хорошенько разговориться, как вошел Жюль и доложил, что кушать подано. Герцен так распорядился потому, что знал, что Гарибальди не мог долго оставаться у нас. За обедом Гарибальди казался очень доволен, даже весел.

– Как мне хорошо у вас, Герцен, – говорил он, – тут нет ни этикета, ни стесненья; кругом друзья, итальянцы. Даже в выборе блюд и вин я узнаю внимание друга Герцена; он хотел напомнить мне мою родину.

Когда подали марсалу, Гарибальди встал с бокалом в руке. Лицо его просияло присущим ему выражением любви и кротости.

– Была печальная эпоха, – сказал он, – когда Италия, скованная, дремала, чувствуя свое бессилие; один человек не спал. Этот человек – Мадзини, мой учитель; он разбудил нас, я пью за его здоровье!

Тогда всё зашумело, загремело, все встали со своих мест, чокались, говорили с оживлением, у многих были слезы на глазах. То, чего так пламенно желала партия Мадзини, совершилось публично. Потом было сказано немало речей, не забыли и Россию. Ей предсказывали блестящую будущность, провозглашали тосты за осуществление всех этих пожеланий. Потом перешли опять в гостиную. Там стояло уже мороженое, о котором я говорила. Старик-итальянец, подавший его, схватил руку Гарибальди и прильнул к ней губами. Он крепко жал ее обеими руками и говорил сквозь слезы, что сражался с Гарибальди в Неаполе. Тот обнял старика и улыбнулся ему своей особенной улыбкой. Старик удалился, сказав, что теперь может спокойно умереть: желание его увидать еще раз Гарибальди наконец исполнилось.

Вдруг меня вызвали в переднюю. Там стоял хозяин нашего дома. «Пожалуйста, представьте меня генералу», – сказал он мне. Но я не решилась беспокоить дорогого гостя и испугалась неудовольствия Герцена. К счастию, последний в эту минуту вышел, я передала ему просьбу доктора Клартона. Герцен тоже отказался исполнить просьбу англичанина. Тогда последний отважно вошел в салон сам и представился Гарибальди, а затем попросил последовать за ним в сад, чтобы посадить там одно деревце. Герцен не хотел этого допускать, говорил, что у Гарибальди болит нога; но последний уже встал и сказал с добродушной улыбкой, что готов исполнить это желание.

Я проводила Гарибальди в сад, там уже был Клартон, опередивший нас, и деревце там было, и ямка уже была готова. С тех пор дом наш стал называтьсяGaribaldi’s house. Посадив деревцо, Гарибальди вернулся в гостиную и уселся на диване; а дамы окружили его, многие из них стали на колени около него, а я стояла, облокотившись на спинку кресла. Хотя я разделяла их восхищение и симпатию к Гарибальди, но мне не нравилось это коленопреклоненное положение. Это явно стесняло нашего гостя; он просил дам сесть, но они восторженно отвечали, что им хорошо и они никому не уступят своего места.

Мне очень памятен разговор, который тогда завязался. Обращаясь к Герцену, Гарибальди сказал: «Мне так хорошо здесь, так отрадно, сегодня особенно, я так счастлив с приезда в Англию, вообще мне так хорошо, что я боюсь. Мне страшно, потому что такое настроение духа уже два раза в моей жизни сменялось на очень мрачное: так было перед кончиной моей жены Аниты, а потом перед кончиной матери, вы помните, Герцен? Подумайте, приезжаю в Англию, и вдруг этот неслыханный прием! И кто же! Английский народ, которого считают холодным; и он так принимал меня, простого рыбака, моряка. Я понимаю, что это незаслуженно; но после этого всего надо ожидать чего-нибудь тяжелого, а то человек забудется, сойдет от всего этого с ума…»

Это предчувствие не обмануло старого вождя. Едва он успел возвратиться в Лондон, как услышал ответ английского правительства. Гарибальди позволяли принять четыре или пять приглашений, не более: находили, что здоровье генерала не позволяет ему так много разъезжать.

– Но я чувствую себя хорошо как никогда, – отвечал удивленный Гарибальди.

– Нет, генерал, вы заблуждаетесь, – возразил знаменитый врач, присланный от премьер-министра, – вам хуже, – прибавил он тихо, почтительно наклоняясь.

Гарибальди задумался; помолчав, он сказал:

– Если я не могу принять всех приглашений, я не приму никаких и готов уехать завтра же обратно.

– Нет, нет, этого не желают, надо пробыть еще несколько дней, уехать так поспешно неловко, – сказал медик.

И Гарибальди подчинился этому требованию и согласился остаться. Опять с утра играла музыка, являлись визитами неутомимые лорды и леди; Гарибальди по-прежнему поднимался со своего места и кланялся; но его светлое настроение уже отлетело навсегда; он остался на несколько дней, но это уже был не Гарибальди, а автомат.

Газеты были наполнены известиями о плохом состоянии здоровья героя и о его скором отъезде на Капреру. Английский народ ловко обманули. Узнали ли бедные англичане хоть когда-нибудь, как их любимец, дорогой гость Англии, дорожил именно их любовью, их призывом, и о том, как герою не позволили отдаться этому чувству счастия? Мрачный, задумчивый, Гарибальди оставил Англию, закутанную в непроницаемые туманы, и возвратился на свой маленький остров, облитый теплыми лучами южного солнца. Прощаясь с Герценом на дебаркадере, Гарибальди сказал ему: «Приезжайте ко мне в гости с семьей, это будет отлично».

Посещение Гарибальди не принесло всех плодов, ожидаемых мадзинистами. Правда, английская аристократия хотела собрать большой капитал и купить землю на Капрере, чтоб весь остров принадлежал Гарибальди и впоследствии его сыновьям. Но старый вождь, благодаря за предложение, отказался от такого царского подарка. «Не в богатстве будет их счастие, – сказал он. – Я приму ваше пожертвование, если вы дадите сумму на нужды нашей матери-Италии». Но аристократия, боясь революционного духа, наотрез отказалась исполнить желание чтимого гостя.

Вскоре после отъезда Гарибальди из Англии Герцен, пробегая по обыкновению газеты поутру, сказал мне: «Вот новость! Твой дядя Павел Алексеевич скончался после трехдневной болезни: разрыв сердца».

Эта весть меня поразила: слышать это как газетную новость! Я не только жалела дядю, которого любила и уважала и про которого знала, что деятельность его не бесплодна, но я особенно жалела о моем отце, который горячо любил брата и терял в нем друга. Я не могла думать без ужаса о его горе и, вместе с тем суеверная, может быть, мысль овладела мной. Вот смерть постучалась к нам; теперь надо ждать еще и еще ударов, так было в нашей семье, так бывает обыкновенно…

В подтверждение горестной вести получены были наконец письма от моего отца и от тети Марьи Алексеевны. Она рассказывала о быстром ходе болезни, о том, что после кончины дяди не на что было хоронить его. Так как жалованье взяли вперед, вдова его Елизавета Ивановна Тучкова возвратила деньги в казну. Тогда Москва показала, как она умела ценить службу и попечение своего бескорыстного генерал-губернатора (вероятно, Москва не часто бывала избалована такими преданными личностями, как дядя). Город собрал большую сумму (не помню цифры), из которой сделали похороны, поставили памятник, а из остатков соорудили нетленный памятник: две стипендии в Московском университете, именуемые «тучковскими».

Мы были еще в Теддингтоне, когда в августе или в сентябре нас навестил Альфред Таландье, приятель Герцена и горячий ого поклонник. Таландье жил в Лондоне уроками музыки, французского языка, литературы и истории. Но он скучал среди праздных французских эмигрантов и стал искать кафедры, тем более что женился, имел уже маленькую дочку, а уроков было недостаточно для семейной обстановки. После многих хлопот и, кажется, при содействии Герцена, он получил наконец место преподавателя французского языка и литературы в военном учебном заведении в Сандгорсте.

Иногда Таландье брал отпуск и посвящал всё свободное время Герцену, которого любил более всех в Лондоне. Помню, что в этот приезд мы гуляли с ним в поле. Дети мои рвали весело ежевику, покрывавшую сплошными ягодами живую изгородь, а мы, бредя по дороге, беседовали обо всем, что произошло в его отсутствие. Я рассказала ему о своей утрате, говорила, что не могу преодолеть в себе какого-то чувства опасения за близких, и спросила, что он думает об этом. Вместо того чтобы меня успокоить, Таландье согласился со мной. По его словам, несчастье редко бывает без повторений. Мы повернули и тихо пошли к дому; дети весело бежали за нами. Впоследствии я не раз вспоминала эту прогулку, этот разговор.

После годового пребывания в Теддингтоне мы провели лето у моря в Борнмуте. Туда приехала Мальвида фон Мейзенбуг с дочерьми Герцена. Тут в последний раз в Англии мы собрались все; но об этом пребывании ничего не могу передать, потому что не было ничего общественно интересного. Вкусив жизни в Италии, ни Мальвида, ни дети не хотели слышать о какой-нибудь перемене. Иногда Герцен ездил к ним в Италию на месяц или на два; его мечта была, чтобы сын его женился на образованной девушке и сестры могли жить с братом, но этой мечте не суждено было осуществиться.

По возвращении в Лондон Герцен стал подумывать о перенесении типографии в Женеву, то есть о переезде на континент. С Польского восстания «Колокол» не расходился по-прежнему; из России присылалось меньше рукописей, чем бывало. Это огорчало Герцена. «Мы стары, – говорил он, – нигилисты считают нас за реакционеров, пора честь знать, пора заняться какой-нибудь большой работой». Но Огарев не унывал. Он думал, что в Швейцарии будет больше приезжих русских и дело типографии опять закипит.

Пока Герцен и Огарев приводили в порядок дела, готовясь к отъезду, я поехала в Париж с детьми, думая, что туда моим родным легче приехать из России для свидания со мной. Я не боялась парижского климата для детей, полагая, что Париж и Лондон почти одинаковы в санитарном отношении.

Тут разразился над моей головой такой удар, от которого я долго не могла опомниться; в продолжение нескольких лет я всё переезжала с места на место и нигде не могла успокоиться[70].

XV

Жизнь в Монпелье – Переезд из Ниццы в Женеву – Князь Долгоруков – Оболенские – Эльзас – Кольмар – Пансион для девиц – В Бебленгейме

Пятнадцатого декабря 1864 года, в полночь, Герцен и Огарев в сопровождении посторонних личностей, на которых я в то время не обратила никакого внимания, усадили меня с дочерью в вагон поезда, отправлявшегося из Парижа на юг. Мы ехали в Монпелье. Иные из провожающих поручали нас кондуктору, другие подавали мне рекомендательные письма к докторам и к разным особам.

С тяжелым сердцем, подчиняясь необходимости, я пускалась в дальний путь одна с ребенком; но я знала, что Герцен не мог нас сопровождать. Он обещал скоро присоединиться к нам в Монпелье. Доктора настаивали, чтобы мы как можно скорее удалились из Парижа, где свирепствовали смертельные горловые болезни. Известный писатель и журналист Эмиль Жирарден потерял тогда от этой болезни единственную дочь, которая была одних лет с моей.

В самом деле, мы вскоре дождались в Монпелье приезда Герцена. Пользовавший нас доктор Косте, увидав Герцена, просиял от восхищения. Через несколько дней он повел вечером Герцена в «Cercle démocratique»[71]: там многие желали с ним познакомиться, горячо жали ему руки, говорили о его сочинениях. Возвратившись домой и рассказывая об этом теплом приеме, Герцен был очень тронут; в самом деле, во Франции он пользовался большой популярностью как на юге, так и на севере, среди всех классов населения.

Из Монпелье Герцен ездил в Женеву и, встретившись там с сыном, вернулся с ним в Монпелье. Александр Александрович пробыл со мной дня два и возвратился во Флоренцию.

В конце зимы мы поехали в Канн, а оттуда опять в Ниццу. В Канне мы познакомились с доктором Бернатским, нам его рекомендовали в гостинице, когда моя дочь захворала немного. Бернатский оказался большим поклонником Герцена; он был польский эмигрант, пожилой, жил во Франции с тридцатого года и не охладел в своем патриотизме, хотя жизнь его проходила более среди французов. Он был женат на вдове, которая умерла, оставив ему своего сына на воспитание. Герцен видел всю эту обстановку; трудно жилось широкой славянской натуре в узкой мещанской среде французских буржуа. Бернатский вырастил и наконец женил этого чужого сына, и вся любовь его перешла к внукам.

Весной 1865 года из Ниццы мы переехали прямо на дачу близ Женевы. Дача эта называлась Шато де ла Буасьер и была нанята для нас по поручению Герцена одним соотечественником, господином Касаткиным, который жил тут же с семейством во флигеле. Шато де ла Буасьер был старинным швейцарским замком с террасами на всех этажах. Внизу были кухня и службы, в первом этаже – большая столовая, гостиная и кабинет, где Герцен писал; из широкого коридора имелся вход в просторную комнату, занимаемую Огаревым. Наверху были комнаты для всех нас, то есть для меня с дочерью, Натальи Герцен и Мейзенбуг с Ольгой. Последние приехали из Италии в непродолжительном времени после нашего приезда.

Шато де ла Буасьер стоял в большом тенистом саду, перед домом простирался обширный зеленый газон, окаймленный дорожками, которые спускались вниз до огорода, за садом шла большая дорога в Женеву; по этой дороге несколько раз в день проезжали омнибусы из Каружа в Женеву, и это составляло большое удобство для обитателей Шато де ла Буасьер.

Вслед за нами и князь Долгоруков оставил Лондон и тоже переселился в Женеву. Он часто бывал у Герцена. Он был умный и самолюбивый, но, как я уже говорила, совсем других воззрений, чем Герцен, а между тем имел к последнему странное, непонятное, непреодолимое влечение. Горячий, крутой и деспотический нрав князя создавал ему за границей неприятности на каждом шагу, о чем я уже говорила в главе о лондонской жизни.

В Шато де ла Буасьер, как и в Лондоне, с князем Долгоруковым случилось довольно курьезное происшествие. Меня не было дома, но я помню хорошо юмористический рассказ Герцена о князе и нашем поваре Жюле.

Долгоруков, Вырубов и еще какие-то посетители обедали в Шато де ла Буасьер. Когда встали из-за стола, Долгоруков вышел из залы и хотел отдать какое-то приказание нашему повару. Чтобы дойти до кухни, нужно было сойти несколько ступеней; там князь остановился, услышав разговор, в котором упоминалось его имя: Жюль громко жаловался на князя, говоря, что он доставляет гораздо более хлопот прислуге, чем остальные гости. Вместо того чтоб сделать вид, что ничего не слыхал, и позвать Жюля, Петр Владимирович толкнул дверь и, выхватив кинжал из трости, начал бранить Жюля и кричать, замахиваясь на него кинжалом. Жюль не остался в долгу и поднял на князя руку. Слыша страшный шум внизу и зная беспокойный нрав князя, Герцен, позвав с собой Вырубова, поспешно спустился в кухню, чтобы вовремя остановить разгоряченных, готовых вступить в бой драчунов. Он схватил за руки Петра Владимировича и попросил Вырубова держать Жюля; князя отвели в столовую, последний был в исступлении от бешенства, схватил графин и разбил его вдребезги об стол, потом взял стул и бросил его так, что тот разбился. Герцен смотрел на него молча и в недоумении. Князь задыхался от гнева, наконец произнес: «Ноги моей не будет более в этом доме», – и уехал.

Но он не мог не видать Герцена и через неделю прислал последнему письмо, в котором просил выгнать Жюля за его дерзость. Только по исполнении этой просьбы Петр Владимирович может снова бывать в Шато де ла Буасьер.

На это послание Герцен отвечал, что жалеет о случившемся, но не в его правилах увольнять служащего только за дерзость, тем более что он считает князя более виноватым потому, что князя нельзя сравнить по образованию и воспитанию с Жюлем, и потому, наконец, что князь сам начал всю эту ссору. «Мы, может быть, иногда жалуемся на слуг в их отсутствии, – писал Герцен, – но у нас другие интересы, и отношения с прислугой не играют первой роли, а что касается слуг, то они даже часто изливают свое негодование на нас в облегчение всего тяжелого, что выпало на их долю».

Мало-помалу князь начинал успокаиваться. Он велел своему повару, когда встретит на рынке Жюля, позвать последнего к нему. Жюль закупал провизию к обеду, когда повар князя подошел к нему с поручением. Жюль последовал за ним, поставил в передней свою корзину и вошел, не без удивления, в кабинет князя.

Последний при появлении Жюля встал и подошел к нему. Отвечая на поклон нашего повара, князь протянул ему руку.

– Je veux, Jules, me réconcilier avec vous, voulez-vous?[72]– спросил князь.

– Je veux bien, je veux bien, monsieur le prince, – отвечал весело Жюль, – il ne faut pas se fâcher toujours[73].

– Alors buvons à notre réconciliation[74], – наливая два стакана какого-то хорошего красного вина, и подал один стакан Жюлю. Они чокнулись и выпили.

С тех пор князь Долгоруков стал опять ездить к Герцену и никогда не упоминал о прошлом.

Когда мы поселились в Женеве, там было много русских, почти все были нигилисты. Последние относились к Герцену крайне враждебно. Б\льшая часть из них помещалась в русском подворье пли в русском пансионе госпожи Ш., той самой, которая за несколько лет до нашего переезда на континент приезжала к Герцену в Лондон с мужем и писателем Михайловым. С тех пор многое в ее жизни изменилось: муж ее давно уехал в Россию, жил где-то в глуши и постоянно писал в журналах. А Михайлов был сослан. В год или два разлуки с Михайловым она не только успела забыть его, но и заменить Серно-Соловьевичем (младшим).

Я потому позволяю себе говорить об отношениях госпожи Ш. с Михайловым и Серно-Соловьевичем (младшим), что это было в то время всем известно и она этого не скрывала. Интерес не в сплетнях, не в интригах, а в последствиях, о которых я хочу рассказать. Серно-Соловьевич был моложе нее: горячий, ревнивый, вспыльчивый, он устраивал госпоже Ш. бурные сцены, и она стала его бояться. Когда у нее родился сын, чтобы покончить все отношения с Серно-Соловьевичем, она решилась окрестить ребенка и отослать его на воспитание к мужу своему. Ч. и Л. помогали в этом, по-моему, бесчеловечном деле: не могу понять, какое право имеет мать, не оставляя ребенка у себя, отнять его и у отца? После отъезда ребенка Серно-Соловьевич был вне себя, грозил убить госпожу Ш., врывался к ней в комнату и становился в самом деле страшен. «У меня забрали всё! – говорил он с отчаянием. – Теперь я ничем не дорожу». Не знаю, как госпоже Ш. удалось, для своего успокоения, поместить Серно-Соловьевича в дом умалишенных, но это несомненный факт. Вероятно, друзья его помогли. О, Пушкин, ты был прав! Легче обороняться от врагов, чем от друзей.

Раз вечером мы сидели втроем в столовой: Огарев, Герцен и я; вдруг дверь быстро отворилась, вбежал человек с растерянным видом; он огляделся по сторонам, а потом упал на колени перед Герценом. Это был Серно-Соловьевич, я узнала его тотчас же.

– Встаньте, встаньте, что с вами, – говорит Александр Иванович тронуто.

– Нет, нет, не встану, я виноват перед вами, Александр Иванович; я клеветал на вас, клеветал на вас даже в печати… А все-таки я у вас прошу помощи, вы защитите меня от моих друзей, они опять запрут меня туда, чтоб ей было покойно. Вы знаете, я бежал из сумасшедшего дома, и прямо к вам, к врагу.

Герцен и Огарев подняли его, жали ему руки, уверяли, что не помнят зла, и оставили у нас, но убедительно просили не ходить туда (к госпоже Ш.), где всё его раздражало. Они смотрели на несчастного всепрощающим взглядом, и я думала, глядя на них, что так, должно быть, любили и прощали первые христиане.

Серно-Соловьевич любил детей; он охотно гулял по саду и играл с моей маленькой дочерью. В то время Мейзенбуг не приезжала еще с Ольгой, а Наташа жила с братом в Берне, у Марьи Каспаровны Рейхель; вдруг мы получаем от них телеграмму: «Мы остаемся здесь дольше, потому что у вас Серно-Соловьевич». Герцен отвечал тоже телеграммой: «Как хотите, Натали не боится, он играет в саду с Лизой».

В первое утро, когда Серно-Соловьевич ночевал в Шато де ла Буасьер, мы все рано встали и сошлись в столовой; мы надеялись, что Серно-Соловьевич еще мирно отдыхает на свободе, и все-таки немного тревожились; вдруг является Жюль, неся кофе, и говорит:

– Вы мне велели следить за нашим гостем, но, право, за это никто не возьмется. Был тут всё время, – продолжал он озабоченно, – а теперь комната пуста, его нет, m-r Herzen! – сказал он с отчаянием.

Подождав некоторое время, мы начали уже завтракать, но Герцен был мрачен.

– Убьет он ее, – говорил он, – а я себе век не прощу, что не следил сам!

Вдруг в саду послышались шаги, и вскоре в столовую вошел Серно-Соловьевич почти веселый. Он извинился и сказал вполголоса Герцену, что ходил купить хоть бумажные воротник и нарукавники, потому что стесняется без них завтракать с дамой. Мы почувствовали такое облегчение при его появлении, как будто гора с плеч свалилась.

Но через короткое время Серно-Соловьевич не выдержал, ушел туда, где его раздражали до бешенства, и его опять отвезли в психиатрическую больницу.

Впоследствии он вышел оттуда и тогда уже примкнул к обществу рабочих социалистов; но успехи в революционных делах не удовлетворяли его вполне. Он все-таки чувствовал себя оторванным от родной страны и становился всё мрачнее. Серно-Соловьевич много писал о социализме, но скучал и удалялся от всех. Кажется, в третьем томе сочинений Пассек «Из дальних лет» рассказано с моих слов, как Серно-Соловьевич покончил жизнь самоубийством, и каким страшным! Он устроил себе три смерти: отравился, перерезал вены и задохнулся от разожженных углей в жаровне. Настрадался и вышел на волю!

Во время нашего пребывания в Женеве госпожа Ш. бывала у нас только раза два, и то не как знакомая, а по делам. Эта госпожа была мне очень несимпатична, и я не могла понять, каким образом она имела влияние на несомненно хороших людей. Из ее пансиона приходили разные лица, более всё мужчины, однако я вспоминаю одну очень красивую молодую особу, которая вышла замуж за молоденького князя Голицына, чтобы ехать учиться за границу. Она видела Голицына только в церкви и более никогда. Тогда была мода на подобные браки, ими шутили; но впоследствии рассказывали, что этот необдуманный брак причинил Голицыну много горя: он влюбился в какую-то девушку – и не мог на ней жениться!

Жизнь в Женеве не нравилась Герцену: эмигранты находились на слишком близком от него расстоянии; незанятые, они имели много времени на суды и пересуды; их неудовольствие Герценом, неудовольствие, в котором главную роль играла зависть к его средствам, крайне раздражало Александра Ивановича, тем более что его здоровье с 1864 года начинало ему изменять.

Шато де ла Буасьер опустел: я искала одиночества и жила в Монтре с моей малюткой и miss Turner; Мейзенбуг возвратилась в Италию с Ольгой; Герцен с одной Наташей остался в Женеве. Из Шато де ла Буасьер он переехал в квартиру на набережной Монблан, a Огарев поселился в Ланси, почти за городом. Жизнь их не налаживалась, работалось плохо, не было того, что англичане называютhome.

Меня опять тянуло в Ниццу к свежим могилам. Герцен очень любил южную природу, вдобавок в Ницце у него было много дорогих воспоминаний и могила, которую он никогда не забывал. Вскоре, отправив Наташу в Италию, он проводил нас до Ниццы и сам пожил в ней.

Волей-неволей, я сделала несколько знакомств для моей дочери: ребенку вредна мрачная обстановка. Она ежедневно играла в публичном саду с детьми, знакомилась с некоторыми из них; так и мне пришлось познакомиться с двумя-тремя семействами. Я переговорила с учительницей танцевального класса, и она согласилась бывать у меня два раза в неделю, если я наберу несколько учениц.

Мне было нетрудно из друзей моей дочери набрать желающих учиться танцевать. Дети стали собираться у нас два раза в неделю. Между прочим, мы познакомились тогда с семейством Гарибальди (троюродного брата знаменитого Гарибальди), симпатичные жена и дети которого остались с нами в дружеских отношениях до моего окончательного отъезда в Россию.

В это время Герцен был еще в Ницце. В Ницце он писал много, поскольку никто ему не мешал, ходил читать газеты к Висконти, после обеда любил гулять вдвоем с моей дочерью, а иногда брал ее в театр, забавлялся ее выходками, меткими замечаниями, умом. Тогда он писал для «Недели» статьи под названием «Скуки ради». Его тешило, что он пишет и печатает в России.

Вскоре Герцена вызвали в Женеву; устроив всё для Огарева и типографии, он вернулся в Ниццу и рассказывал с ужасом об одной страшной истории, которая только случилась в окрестностях Женевы и наделала там много шума.

В Женеву для воспитания детей приехало семейство генерала Оболенского, то есть госпожа Оболенская с детьми, учителем и гувернанткой. Что произошло между супругами Оболенскими – неизвестно; может быть, они и желали пожить врозь; только через два года после приезда госпожи Оболенской в Женеву вдруг рано поутру женевская полиция врывается на ее загородную виллу и идет прямо в комнаты детей. Надо заметить, что между последними был, кажется, пятилетний ребенок. Полиция бесцеремонно их поднимает с постелей и тащит, даже не давая времени одеться. Услышав шум в детской, госпожа Оболенская в ночном костюме бросается туда, но полицейский грубо хватает ее за руку и держит. Напрасно дети, сонные и испуганные, стараются высвободиться и бежать к матери: полицейские насильно их уводят.

Я еще не рассказала о происшествии, которое случилось в Женеве, когда Герцен находился в Ницце: вдруг пришла телеграмма, в которой Тхоржевский известил нас о том, что Огарев сломал ногу и вызывает Герцена в Женеву как можно скорее. Меня не было дома, когда принесли депешу. Возвратившись домой, я застала Герцена сидящим на стуле в передней в каком-то оцепенении; я крайне удивилась его смущенному виду и необычному месту. Он молча подал мне телеграмму. Пробежав ее глазами, я сказала ему:

– Что же, Герцен, надо ехать поскорее – возьмем таблицу поездов, да надо уложить сколько-нибудь белья, надо торопиться.

Но Герцен сидел молча, как будто не слыша ни моих советов, ни моих предложений.

– Я чувствую, – сказал он наконец, – что я его больше не увижу.

Однако мне удалось всё уложить, убедить Герцена и проводить его на железную дорогу; я чувствовала, что если можно успокоиться, то только там, при виде самого Огарева. Нелегкая вещь была в его годы сломать ногу. Герцен писал тогда, с каким страхом и трепетом он подъезжал к Женеве, как, увидав на вокзале Тхоржевского, не имел силы спросить: жив ли Огарев. Наконец Тхоржевский сам догадался сказать, что, кажется, ничего опасного в положении Николая Платоновича нет. Доктор Мейер кость вправил и забинтовал ногу. Огарев вынес эту операцию с большим терпением и мужеством.

Я тщетно искала письмо, в котором Герцен описывал мне это несчастное событие. Помню, что в письме говорилось, что Огарев бродил вечером по отдаленным улицам Женевы, и с ним сделался обычный припадок. Придя в себя, он встал, хотел идти, но не заметил канавы, потому что смеркалось, споткнулся и сломал ногу; от боли ему сделалось дурно. Полежав, он опять попробовал встать и не мог; тогда он стал звать прохожих, но никто к нему не подошел. Огарев лежал на лугу, против дома умалишенных. И эта несчастная случайность стала причиной того, что никто не отозвался на его зов, а напротив, все спешили удалиться, полагая, что он вышел из психиатрической больницы.

Видя, что никто нейдет, Огарев с большим присутствием духа вынул из кармана ножик и трубку, разрезал сапог, а потом закурил и пролежал так, кажется, до утра. Рано поутру прошел итальянец, знавший Огарева, и хотя последний лежал не близко от дороги, итальянец стал всматриваться, а Огарев, заметив это, стал звать его. Тогда итальянец подошел и сказал, что пойдет за каретой и немедленно свезет его домой, что он и сделал не без труда и причинив Огареву еще б\льшую боль.

Но этот печальный эпизод произошел раньше; впоследствии Огарев мог ходить прихрамывая, и в то время, как мы собирались в Женеву, о его ноге уже мало говорили.

Собираясь ехать в Эльзас для осмотра школ и пансионов, мы все-таки решили съездить в Швейцарию на свидание с Огаревым и с детьми Герцена. Тогда Тхоржевский снял старинный замок Пранжин, кажется, в полутора часах от Женевы; туда съехалось в последний раз всё наше семейство: я с дочерью, Мейзенбуг с Ольгой и, кажется, с Наташей. Так как последняя часто переезжала, жила то со мной, то с Мейзенбуг, то трудно вспомнить, с кем она приехала на этот раз. Позже и Огарев с маленьким Тутсом[75]присоединились к нам. Последним прибыл в Пранжин Александр Александрович Герцен со своей молоденькой женой. Он только что женился тогда, и Терезина его не говорила еще по-французски, так что нам всем пришлось объясняться с ней по-итальянски, что значительно сокращало наши разговоры. Была великолепная осень, Терезина охотно ходила гулять то с Герценом, то со мной.

Вскоре Александр Александрович поехал с женой в Берн повидаться с Марьей Каспаровной Рейхель и старушкой Фогт. Все принимали молодую чету с большим радушием и симпатией. Возвратившись в замок Пранжин, Александр Александрович стал собираться в Берлин для своих занятий. Он ехал туда на всю зиму и с женой; не помню, ездил ли он во Флоренцию до отъезда в Берлин.

Ольга с Мейзенбуг вернулись в Италию, где уже так привыкли жить, что нигде более им не нравилось. Герцен собирался тогда в первый раз в Виши. Огарев возвратился в Женеву с маленьким Тутсом, который всех нас очень забавлял своей живостью и оригинальностью.

Но прежде чем отправиться в Виши, Герцен поехал с нами в Люцерн. Место это очень живописное, и нам с Наташей очень нравилось, но вскоре Герцена вызвали в Берн к Долгорукову, который, видимо, прощался с жизнью и желал видеть Герцена еще раз. Наташа воспользовалась этим случаем, чтобы побывать у Марьи Каспаровны. Узнав, что Наташа в Берне, Долгоруков просил ее навестить его: он был уже очень болен, безнадежен, и Наташа вынесла тяжелое впечатление из этого свидания.

При князе в то время находился его сын, выписанный им с год тому назад из России. Тяжелый нрав Долгорукова сказался и тут: больной был постоянно недоволен сыном. Чувствуя себя с каждым днем хуже, он хотел найти виновного в этом ухудшении, подозревал сына и желал, чтобы Герцен был посредником между ними. Роль эта была очень трудная, и Александр Иванович старался уклониться от нее. Самого Долгорукова он знал очень поверхностно, а сына не знал вовсе. Вдобавок строптивый характер Долгорукова бросался в глаза, нельзя было безусловно верить его подозрениям, а с другой стороны сын не внушал Александру Ивановичу ни малейшей симпатии.

Вот что Герцен писал мне в то время:

«Брошюра Серно-Соловьевича до такой степени гадка, что мы не хотим и посылать ее. Заметь, что все здешние кричат против нее (кроме Элпидина и Николадзе) и никто не осмеливаетсяпротестовать.

Роман Тургенева очень плох, и он за него получил 5000 руб. от Каткова. А мы? Презабавно.

Сын Долгорукова приехал. Он умен, в этом нет сомнения. Но что он? Каков, если в 19 лет отгадать нельзя.

Получила ли Лиза арифметику Лили, а я ей привезу “Voyage”, прелестнейшая шутка. Текст ей надобно объяснить и иные сцены пропускать.

Прощайте».

«До сих пор ясно одно из ближайших планов, что без войны ехать в Страсбург легко. Даже, как ты говорила, найти на несколько дней домик близ Огарева, вне Женевы, легко. Далее ясно для меня, что я в Женевежить не могу»[76]. До чего мне и это больно. <…>

Сегодня 6-е и уже 12 часов, а я письма от 2-го не имел. От такого дня, который мне дорог двойным горем[77].

Я решительно с жизнью здесь сладить не могу, несмотря на твое замечание, что я живу как хотел, причем забыла ты одно, что не вся моя жизнь зависит от порядка и усердия. Конечно, я люблю,чтобы кухня была в кухнеи шум посуды не мешал бы другим интересам. <…>

На меня находит такая тоска, что я не могу ее скрыть. Куда ни посмотрю – всё идет дурно и всё исправлять поздно. Огарева из его быта не выведешь. Он согласен на время переехать сюда, но я вижу, что это разрушает его строй. Я заменил бы “Колокол” трехмесячными книжками – и этого нельзя, из-за этого нахальства эмигрантов, которые скажут, что мы ослабели под их ударами. В твоих письмах я ищу отдыха – его нет.

У Саши фантазия покупать во Флоренции дачи по случаю, на часть своего капитала! Жду подробностей. На две недели не стоит ездить, это вздор».

Возвращаюсь к своим запискам. Кончилось тем, что Долгоруков потребовал от сына, чтобы он немедленно уехал, что Петр Владимирович только тогда будет покоен, когда между ним и сыном будет большое расстояние, и просил Герцена передать это молодому князю. Герцен колебался. Тогда Петр Владимирович сам высказался – очень резко и жестоко и, может быть, совсем незаслуженно. Долгоруков позвал Тхоржевского, который, по просьбе князя, тоже находился при нем, и сказал ему:

– Пошлите за нотариусом, я хочу переменить свое завещание, не хочу ничего оставлять сыну, будет с него того, что он получит в России. Я оставил вам 50 000 франков и всё, что в доме ценного: серебро, часы и прочее, теперь хочу вам оставить весь свой капитал, находящийся за границей.

Вместо радости князь увидал на лице Тхоржевского смущение.

– Зачем, Петр Владимирович, я очень вам благодарен. Зачем менять завещание, это будет несправедливо, – заговорил он робко.

Князь рассердился на Тхоржевского не на шутку.

– Я вам не обязан давать отчет в своих поступках! – вскричал он энергично. – Пошлите за нотариусом, я так хочу.

Тхоржевский тогда понял, что нельзя раздражать больного или, верней, умирающего, а между тем он ни за что не хотел перемены в завещании, считая, что капитал должен принадлежать сыну, который лишался наследства только от подозрительности и вспышек отца. Поэтому он решился не входить с князем в споры, а когда Долгоруков вспоминал о нотариусе, Тхоржевский выходил поспешно из комнаты, будто бы для того, чтобы послать за ним, и, разумеется, ничего не предпринимал. Когда Петр Владимирович вспоминал о завещании и спрашивал, почему нотариус так долго не является, Тхоржевский отвечал, что его то дома не было, то он обещался скоро прийти. Больной успокаивался, а время и болезнь шли своим чередом: другого завещания так и не написали благодаря деликатности бедного Тхоржевского.

Вскоре князь Долгоруков умер, но Герцен уехал раньше. Он не мог выносить этой ужасной обстановки подозрений и страдания. Впоследствии Тхоржевский мне говорил, что из серебра и прочих вещей ничего не взял, потому что заметил, что сыну Долгорукова было жаль расстаться с этими фамильными вещами.

Эти годы, то есть с 1864 года до 1870-го, прошли в таких беспрестанных переездах, что мне трудно вспомнить порядок этих передвижений. Мне кажется, что, отпустив старшую дочь в Италию (я помню, что ее не было с нами ни в путешествии по Эльзасу, ни впоследствии, когда мы ездили в Голландию и Бельгию), Герцен поехал с нами в Страсбург, где его ожидал эмигрант-поляк по имени Стелла. Очевидно, это было вымышленное имя; он был полковником на русской службе. Стелла был вполне светский человек, любил рассказывать, умел занимать общество, но о себе молчал.

Он много помогал Герцену осматривать школы. Ясно было, что в Страсбурге можно устроиться, но этот город напоминал Немецкую Швейцарию, которая не особенно нам нравилась, и потому мы продолжали наш путь к Кольмару, близ которого находится знаменитый пансион в Бебленгейме, где человек современной науки Жан Масе[78]принимал участие в преподавании.

Припоминаю, что Герцен проехал через Мец и остановился там на день, чтобы дать мне возможность повидаться со старым другом, моей наставницей m-lle Michel. С тех пор как она оставила свое последнее место в доме княгини Трубецкой, m-lle Michel поселилась пансионеркой в большом женском монастыре в Меце. Она была очень уважаема игуменьей и всеми монахинями. Когда я возвращалась из Швейцарии в Лондон с моей маленькой дочкой, я заезжала в Мец для свидания с m-lle Michel, но это было уже давно.

Обрадованная возможностью обнять еще раз старого друга, я взяла рано поутру карету и поехала с дочерью в монастырь. Меня встретила привратница Констанс, которая с большим огорчением сообщила мне, что m-lle Michel опасно больна и так много говорила о желании видеть меня в начале болезни, что едва ли не рискованно будет сказать ей о моем приезде. M-lle Michel лежала в жару. Мне отворили все двери, я могла видеть ее только издали, а она меня вовсе не видала.

Впоследствии, когда она выздоровела совсем, ей сказали о моем посещении. Она была очень огорчена, что не видала меня, и не могла этому вполне верить.

M-lle Michel была недюжинной личностью: очень образованная и начитанная, она знала хорошо три языка и литературу – не говоря уже о французской, но и немецкую, и английскую. Впоследствии, находясь часто в Италии с семейством княгини Трубецкой, она изучила и итальянские диалекты. M-lle Michel было лет 20, когда она приехала в Россию; лица, которым она была рекомендована, поместили ее в Москве гувернанткой к детям богатого немецкого негоцианта Форша. Прожив три или четыре года в этом доме, она поступила гувернанткой к дочерям Екатерины Аркадьевны Столыпиной; там у нее m-lle Michel были две ученицы: Мария и Елизавета Столыпины. Она пробыла у них около пяти лет и затем, после замужества старшей из Столыпиных, приняла место в нашей семье, где прожила восемь лет.

M-lle Michel любила рассказывать о том времени, когда жила у Столыпиных: каждую зиму они проводили в Петербурге, а лето в деревне Середниково близ Москвы. Михаил Юрьевич Лермонтов был двоюродным или троюродным братом ее воспитанниц, и потому она часто видала его в доме Екатерины Аркадьевны. M-lle Michel любила рассказывать о странностях пылкого и горячего характера Михаила Юрьевича, о том, как бабушка Лермонтова просила внука не писать более стихов, живя в постоянных опасениях за него. Внук обещал, чтобы успокоить горячо любимую бабушку, но стал рисовать карикатуры, которые были так похожи и удачны, что наделали много шума в высшем петербургском обществе и больших неприятностей для Лермонтова. Тогда бабушка стала уговаривать его не заниматься более и карикатурами. «Что же мне делать с собой, когда я не могу так жить, как живут все светские люди? Бабушка просит меня не писать стихотворений и не брать в руки карандаша – не могу, не могу», – говорил он с пылающими глазами.

В доме Столыпиных m-lle Michel очень сблизилась с дочерью поэта Козлова и потом была с ней в постоянной переписке. Козлова из любви к отцу не вышла замуж. Это была даровитая и преданная натура; она посвятила свою жизнь отцу, старому, одинокому и вдобавок слепому. Из нас двух с сестрой я любила m-lle Michel больше и так страстно в первые годы ее пребывания в нашем доме, что мы обе с ней страдали от этой привязанности; я ревновала ее и к баронессе Котц, которая в то время жила у нас, чтобы учиться у m-lle Michel французскому языку. Эта девица впоследствии ушла в монастырь и позже сделалась бородинской игуменьей.

В 1848 году мы путешествовали с m-lle Michel, но тогда я и сестра вступили в неприятную фазу освобождения, возымели новое, горячее отношение к семейству Герцена. Мы нехорошо, угловато освобождались, и бедной m-lle Michel было нелегко перенести эту неприятную эпоху нашего существования, но она и тогда не переставала нас любить. По возвращении в Россию она приняла предложение княгини Трубецкой. Это было последнее ее место. С княгиней она никогда не сближалась, находя ее светской, холодной натурой. Тут у m-lle Michel были две ученицы; меньшую из них она горячо любила и со всеми своими русскими воспитанницами оставалась во всю жизнь в дружбе и в переписке, но, мне кажется, я была самая любимая из всех; хотя мнения, взгляды наши были совсем противоположны, но, не разделяя их, m-lle Michel уважала во мне мою искренность, любила и жалела за тяжелую, роковую судьбу.

Хотя m-lle Michel почти никогда не оставляла своего монастыря, но по странной случайности я видела ее два раза в Париже в самые тяжелые для меня дни: в 1864 году, когда скончались мои малютки, и в 1870 году, во время болезни Герцена.

Продолжаю свой рассказ: из Меца мы поехали в Кольмар; это было летом. Герцен, уже больной, очень страдал от жары и бессонницы: аппетита у него не было, может быть, от невыносимой духоты. В Кольмаре мы расспросили о расстоянии до Бебленгенма и решили остаться в Кольмаре на два дня для отдыха.

Герцен ходил в музей в Кольмаре и брал с собой мою дочь. Когда привратник подал Герцену книгу, где посетители записывали свои имена, Герцен написал свое имя. Привратник машинально следил за пером и читал имя, вероятно, ожидая какой-нибудь невозможной для французского произношения русской фамилии; вдруг он взглянул на Герцена и воскликнул:

– Как, неужели я вижу господина Герцена, того, который занимался изданием русской газеты в Лондоне? Изгнанника? Неужели?!

– Да, это я, – отвечал Герцен со своей обычной приветливостью.

– Так позвольте мне пожать вашу руку, я так счастлив! – говорил привратник с одушевлением.

– Неужели вы слышали о нашей деятельности? – спросил не без удивления Герцен.

– Вас везде знают и любят во Франции, – возразил тот, – сегодня счастливый для меня день, я его не забуду.

Герцен возвратился домой в светлом расположении духа: его глубоко трогало всякое изъявление симпатии, особенно со стороны простых людей, тем более что относительно России с 1862 года воцарилось какое-то отчуждение: тут были недоразумения с одной стороны, клеветы – с другой. Герцен не принимал никакого участия в польских делах, как это ошибочно утверждали госпожа Пассек и другие. Он имел к Польше то же отношение, как Гладстон к Ирландии, а всё же никто не может упрекнуть Гладстона в нелюбви к Англии[79].

На другой день, часов в десять утра, мы взяли коляску и поехали в Бебленгейм. Здание пансиона занимало большое пространство, перед пансионом были разбиты цветники, позади виднелся большой сад, а за ним прекрасный парк. Нас подвезли к крыльцу того корпуса, в котором помещалась директриса, или, лучше сказать, основательница этого заведения. Теперь не могу припомнить ее имени; очевидно, что это была развитая женщина, так широко понявшая задачу женского воспитания.

Нас провели в маленькую приемную; там Герцен вынул свою визитную карточку и попросил горничную передать ее директрисе и сказать, что, если возможно, мы желали бы осмотреть пансион.

Директриса не заставила нас долго ждать. Это была худощавая брюнетка средних лет, небольшого роста, приветливая, живая. В ней виден был тот тип предприимчивых француженок, которые, раз задавшись какой-нибудь целью, неуклонно идут к ней и достигают ее.

Эта госпожа N.N. была с нами очень любезна. Она спросила Герцена:

– Вы тот господин Герцен, который долго жил в Англии, известный эмигрант?

– Да, я эмигрант и жил лет двенадцать в Лондоне, – отвечал Герцен.

– О, так позвольте мне послать поскорей за господином Масе, он будет так рад, так счастлив! Какой необыкновенный случай!

И тотчас горничная была отправлена за Жаном Масе. Последний вскоре явился сам. Он был небольшого роста, с русыми волосами. Физиономия его ничего не выражала особенного; часто я уже испытывала это странное чувство разочарования или недовольства при виде человека, о котором много слышала; так было и на этот раз. Я уверена, что Герцен никогда не производил этого впечатления ни на кого; напротив, всегда было заметно, что новый посетитель очарован, потрясен, что всё ожидаемое им тонуло в том ярком свете, который разливал Герцен на всё окружающее.

Масе был в восторге от появления Герцена в Бебленгейме. Он не мог сдержать себя, и восторг этот выразился так ярко, что Герцену было неловко слушать его.

– Нет, – сказал Масе директрисе, на которую имел, несомненно, большое влияние, – уж вы простите меня, а заниматься сегодня с девицами я не могу, ну, я просто не в состоянии! Все мои способности поглощены нашим дорогим посетителем. Ведь вы знаете, господин Герцен принадлежит не только России, он принадлежит Европе, всему мыслящему миру; это звезда! Боже мой, какое счастье, что вам вздумалось заглянуть в Бебленгейм! Вот сюрприз! Вы меня амнистировали? – обратился он к директрисе с улыбкой, полной уверенности.

Директриса была согласна с ним во всем, он это знал и обращался с ней как со старым другом.

– Я разделяю ваш восторг, – отвечала она с улыбкой, – и сама не хочу потерять ни минуты из этого знаменательного дня. Так как господин Масе преподает девицам не один предмет, то это будет для них праздник, и они будут вспоминать, по какому необыкновенному случаю почти не занимались сегодня.

– Ну, отлично, – сказал Жан Масе, – так уж потрудитесь им это объявить, да не забудьте, что наши милые гости на целый день с нами. Да, господин Герцен, – обратился он к Александру Ивановичу с приветливой улыбкой, – наша глубокоуважаемая директриса покажет вам пансион во всех подробностях, но с одним условием, чтобы вы были наши на целый день, до позднего вечера. Мы вас не отпустим. Согласны?

Герцен отвечал, что после такого радушного приема он не имеет ни права, ни желания отказать, и охотно остался с нами. Как быстро этот день промелькнул!..

XVI

Жан Масо – Опять в Ницце – Поездка в Голландию и Бельгию – Виктор Гюго – Возвращение в Женеву – Нечаев – Последнее свидание с Боткиным – Поспешный отъезд во Флоренцию – Возвращение в Париж

В маленькую приемную подали вкусный завтрак, за которым мы просидели с час в оживленных разговорах, потом нам предложили идти в сад. Герцен шел с Масе, а я с директрисой. Мы часто встречали группы институток, весело разгуливающих по саду и парку; при встрече с нами они почтительно приседали. Директриса предложила моей дочери идти забавляться с детьми и поручила ее проходившим мимо воспитанницам. Все девицы имели здоровые и веселые лица и поглядывали на нас с понятным любопытством, так как мы были причиной этого импровизированного праздника. Но вскоре дочь моя возвратилась, соскучившись по нам и особенно по Герцену между совершенно незнакомыми личностями.

Тогда директриса предложила мне осмотреть здание пансиона; всё было в большом порядке, всюду царила необыкновенная чистота. Дортуары были обширные, высокие и разделялись на классы; у каждого дортуара была своя уборная, довольно узкая, но длинная, с мраморным бассейном во всю длину комнаты и с множеством кранов для умыванья воспитанниц. Были и ванны, и души, но я уж не помню, где они помещались; в одной проходной комнате меня поразило множество деревянных башмаков; директриса объяснила мне, что зимой воспитанницы ходят в них по двору. В материальном и гигиеническом отношении ничего не оставалось желать, а в курс входили науки, которые прежде девицам не преподавались. На вид так мало сулящий Масе был замечательным преподавателем и педагогом, а кроме того, по словам директрисы, был очень уважаем и любим всеми воспитанницами. Герцен был поражен мнениями Масе о науке вообще, о преподавании и женском развитии.

В этом пансионе в принципе не было обыкновенной формалистики и холода, он скорей имел семейный характер. Но одно обстоятельство помешало нам воспользоваться для моей дочери этим прекрасным учреждением: не принимали ни в каком случае полупансионерок, а мы боялись сразу оторвать ее от дорогих ей людей.

Вечером, часов в восемь, мы обедали с директрисой и Масе. Последний много расспрашивал Герцена о французской эмиграции, живущей в Лондоне, но Герцен мало мог ему сообщить. Александр Иванович видал, хотя не часто, Луи Блана, который сам держался в стороне от эмигрантов. Ледрю Роллена Герцен встречал только на митингах. Александр Иванович считал его благородным, но очень недалеким человеком. Ближе всех французских эмигрантов стоял к Герцену Альфред Таландье, впоследствии депутат (левый) собрания. Герцен очень любил несчастного и даровитого Бартелеми, который до нашего приезда в Лондон так трагически погиб. В своих записках Герцен подробно рассказал о его деле. Ожидать чего-нибудь от французской эмиграции было немыслимо; она стояла много ниже итальянской, у которой имелся умный и смелый вождь – Мадзини.

Масе много говорил о современной Франции, о том, что в царствование Наполеона III все науки, не исключая и военной, пришли в упадок.

– Что будет с нами, если вспыхнет война?! – восклицал Масе.

– Но в девятнадцатом столетии войне бы не следовало быть, – возражал Герцен.

– Это правда, – говорил Масе, – а между тем чувствуется в воздухе какая-то близость катастрофы, нельзя это объяснить, но что-то есть…

– Вы правы, – сказал Герцен, – цесаризм Наполеона начинает выдыхаться, в последнее время я всё жду чего-то, а, пожалуй, умру не дождавшись.

За обедом пили за счастие и преуспеяние России, за здоровье Герцена и желали, чтобы он еще раз посетил Бебленгейм.

Говоря о России, Герцен сказал:

– Нам в России не до войны теперь, нам надо работать над внутренним своим устройством, но когда-нибудь Константинополь будет русской столицей, это очевидно для меня. Что туркам делать в Европе?

Впрочем, это была постоянная мысль Александра Ивановича, что, окрепнув, Россия прогонит в Азию турок, которые не могут не притеснять окружающие народы, и возьмет Константинополь.

Обед давно был окончен, но разговоры длились. Поздно вечером мы простились с нашими радушными амфитрионами и отправились обратно в Кольмар.

На другой день Герцен встретил в кафе или на улице одного из братьев Шофур[80], с которым был уже знаком. Шофур был очень рад видеть Герцена и звал его к ним обедать в имение близ города. В этом имении они жили все вместе, то есть несколько братьев с семьями и отец их. Один из братьев был в параличе; он очень желал видеть Герцена, но не мог никуда ездить, а потому, когда брат, вернувшись из Кольмара, рассказал о встрече с Герценом, больной воскликнул с большим сожалением:

– И ты его не пригласил, и я его не увижу!

– Пригласил, и ты его увидишь завтра же, – отвечал весело другой Шофур.

На следующий день Герцен поехал в имение Шофуров. Семейство это было очень богато и очень уважаемо в Кольмаре и в окрестностях за демократический образ мыслей из поколения в поколение и за необыкновенную доброту и готовность помогать нуждающимся. Возвратившись поздно вечером в Кольмар, Герцен на другой день рассказывал, что его многое приятно поразило у Шофуров. Имение было превосходно устроено; прелестный парк простирался далеко от дома, к которому вела аллея старых тенистых деревьев; перед домом с обеих сторон – газоны и цветники, на террасах – бездна цветов в вазах. Дом был большой, просторный, светлый, в новом вкусе и со всеми возможными удобствами и комфортом.

Герцена встретил сам хозяин, Шофур. После первых приветствий, он рассказал Герцену о разговоре своих сыновей и добавил:

– Видеть вас – давнишнее желание нас всех и особенно моего больного сына. Если вы ничего не имеете против, я поведу вас прежде всего к нему в сад, он будет так рад! Бедный, его возят в кресле, он не может ходить.

Они пошли в сад, углубились в одну из аллей парка и вскоре увидали издали кресло на колесах, медленно катившееся по другой аллее. Они повернули в ту сторону и пошли навстречу больному, который казался очень рад встрече с Герценом и разговаривал с ним всю дорогу к дому. Герцен говорил, что его страдальческое и печальное лицо осветилось прекрасной улыбкой при виде того, кого он давно желал видеть. Отец Шофуров был в восторге от радости сына.

Позже вся семья, в том числе и дамы, дочери, жены братьев Шофур, собрались на террасе, и кресло с больным вкатили туда же. В этом большом семейном собрании поражало необыкновенное единство. Любовь и уважение просвечивали в каждой, фразе, которой они обменивались между собой.

– Мне говорили, – сказал Герцен, – они известны тем, что особенно дружны между собой, но я никогда не встречал семьи, которая бы так поражала своей гармонией; и какая большая семья! Там есть внуки, и внучки почти взрослые, и дети всех возрастов, и матери еще нестарые.

Обед был великолепный, вся обстановка показывала, что Шофуры очень богатые люди. После обеда дамы вышли на террасу, а мужчины продолжали сидеть за столом и беседовать более всего о политике. Они простились с Герценом с горячими изъявлениями симпатии и благодарили его за проведенный с ними день, который, – говорили они, – никогда не изгладится из их памяти.

Вообще из поездки в Эльзас и Лотарингию Герцен вынес такое впечатление: Эльзас, как он находил, с грустью смотрит в направлении Франции, на пустые разглагольствования депутатов в палате, и не испытывает немецких симпатий. Заметно было, что Эльзас привлекала отдельная, самостоятельная жизнь, вроде той, которой живет Швейцария. После Седана, от неожиданного, поразительного для нашего времени насилия, в этих несчастных провинциях развилось сильнейшее патриотическое чувство к Франции.

Первый раз, когда Герцен ездил в Виши, он был там один и, кажется, в эту поездку и познакомился с одним из Шофуров. Второй раз, когда он осенью собрался в Виши, он говорил нам с Наташей, что если найдет возможным, то попросит нас приезжать и возьмет для нас комнаты. Получив известие, что он ждет нас, мы поехали втроем в Виши и остались там до конца его лечения. Порядки лечебного заведения мне казались очень странными: с утра ничего не подавалось, больные рано отправлялись пить воды и прогуливаться, в десять часов утра подавали обед в пять блюд, и в шесть часов вечера – такой же. Мне было очень трудно привыкнуть есть мясо с утра, потому мне одной подавали кофе вместо утреннего обеда. Каждый день на столе появлялась свежая земляника, хотя дело было в конце октября; ее называлиde quatre saisons. Больных было очень мало, потому что сезон лечения заканчивался, зато мы много гуляли и читали, и время проходило незаметно. Но позже наступило ненастье, и тогда мы рады были расстаться с Виши.

Помню, что, оставив Виши, мы доехали все вместе до Лиона. С тех пор как мы переехали на континент, Лион часто оказывался на нашем пути; Герцен любил этот старинный, мрачный город; мы останавливались неизменно в «Hôtel de l’Europe». Гостиница эта была очень просторная, нам отводили несколько комнат подряд, в стороне, где не было слышно шума приезжающих и уезжающих; вдобавок хозяйка, средних лет женщина с приветливым лицом, заслужила расположение Герцена своей неизменной симпатией к моей дочери.

Герцен любил отдыхать в Лионе неделю, иногда и больше. Он ходил ежедневно в разные кофейни читать газеты; ему очень нравился в Лионе рабочий класс, более серьезный и осмысленный, чем в других городах. В этот раз помню, мы осматривали шелковые фабрики, или, лучше сказать, ткацкие. Герцен разговаривал с рабочими, конечно, более всего об их производстве.

На этот раз мы скоро расстались; Герцен поехал в Женеву для свидания с Огаревым и решения разных вопросов по типографии. Мы проводили его на железную дорогу и смотрели вслед поезду, уносившему его от нас; а затем продолжали наш путь, цель которого была Ницца. В Марселе мы остановились в пансионе вблизи моря. Не помню, кто нам рекомендовал этот прелестный уголок. Впрочем, пансион был будто для нас одних, посторонних – никого. Здание пансиона было одноэтажное и невысокое, но зато имелась длинная терраса, где по утрам мы пили кофе.

С террасы открывался великолепный вид на море, из-за утреннего тумана виднелся остров и на нем башни, которые своими белыми очертаниями резко выделялись на синеве моря и неба, когда утренний туман начинал опускаться. Мы заглядывались на эту живую картину и жалели, что Герцена нет уже с нами. Он так понимал и любил природу!..

Если и в Герцене допустить пятно, как на солнце, то это должно быть его непонимание музыки. Он любил оркестровую музыку, любил слушать народные гимны, исполняемые как «Марсельеза» или итальянский гимн, восхищался «Камаринской», которую исполнил оркестр в Лондоне под руководством князя Голицына, любил духовную хоровую музыку, но вообще Гайдн, великий своей простотой, разнообразный и гениальный Бетховен, Моцарт и другие отцы музыкальной науки были не совсем доступны Герцену, не поглощали его внимания. Это меня немало удивляло и составляло резкую противоположность с Огаревым.

Мы прожили с неделю в Марселе, уходя с террасы только чтобы лечь спать. Наши комнатки были рядом и казались нам какими-то уютными кельями. Мы писали в Женеву, как нам здесь понравилось, но все-таки пришлось проститься с нашей террасой и продолжать путь в Ниццу. Здесь мы остановились вPension Suisse, содержатель которой был из Немецкой Швейцарии; мы взяли две комнаты рядом в нижнем этаже и наверху маленькую комнатку для нашей горничной Елизаветы. Только въехав, мы живо разложили всё из своих чемоданов; потом моя дочь стала просить меня идти с ней к госпоже Гарибальди повидаться с ее маленькой приятельницей Нини, которая была года на три моложе нее.

Вероятно, моей дочери хотелось тоже поскорей увидать нашу Елизавету, жившую в нашем отсутствии у госпожи Гарибальди. Хотя и очень усталая, я согласилась на ее неотступные просьбы и звала Наташу сопутствовать нам, но она отвечала, что не пойдет с нами, потому что у нее болит голова. Вся семья Герцена подвержена мигрени, поэтому я и не обратила большого внимания на головную боль Наташи и отправилась с дочерью к госпоже Гарибальди. Мы просидели там часа два и вернулись в сопровождении Нини и ее матери. Видя, что Наташа в постели, госпожа Гарибальди нас скоро оставила.

На другое утро я ожидала видеть Наташу совсем здоровою, как бывало после мигрени, но, к моему изумлению, она не могла встать, ее всё еще тошнило. Тогда я послала за доктором Скофье. Он был уже старик, опытный, спокойный, молчаливый. Внимательно осмотрев больную, пощупав пульс, он нашел, что у нее сильный жар, а против тошноты велел дать сельтерскую воду с лимоном; это удивительно помогло. Жажда ее томила, и он позволил ей пить стоявшую во льду воду маленькими глотками и с уверенностью говорил, что она от этого не простудится. Очевидно, он выжидал, лекарств никаких не давал.

На третий день высыпала мелкая и частая сыпь, которую Скофье признал за оспу. Пришлось удалить мою дочь на четвертый этаж с Елизаветой, завтрак ей подавали в комнату, а обедать она ходила одна за table d’hôte[81]и садилась возле англичанки, с которой мы познакомились. Эта госпожа немало удивлялась спокойствию, с которым ребенок подчинился небывалому положению.

Несколько раз в день моя дочь подходила к нашей двери, спрашивая позволения идти к госпоже Гарибальди или гулять с Елизаветой. В то время я радовалась, что оспа к ней не пристала, оставить же Наташу на попечение посторонних я не имела духа; но эта жертва была нелегка. Потом болезнь Наташи пошла своим чередом, но я знала по одному случаю, бывшему еще в России, что оспа и для взрослых очень опасна: иногда сыпь скрывается и тогда развивается водянка и наступает неизбежный конец. Поэтому я написала Герцену подробно о болезни и говорила, что мне страшно быть одной с Наташей в такой опасный момент.

Я следила только, чтобы больная не простудилась и не срывала оспин; я не отходила от нее и ночью, хотя добрая старушка госпожа Росса во многом мне помогала. Госпожа Росса была вдова, жена бывшего повара Герцена, когда он жил еще в 1850 году в Ницце со всем семейством. Семья Росса сохранила и до сих пор преданность Герценам. Когда Наташа была маленькая, она играла с Марией Росса, дочерью повара, в замужестве Пьячентини, и молодая женщина пришла к матери также и для того, чтобы повидаться с больной. В это время Наташа была вся покрыта почерневшими оспинами, лицо ее распухло и было также всё в оспинах; оно походило скорей на маску, чем на лицо. Мария весело шутила с больной над ее безобразием, вдруг схватила со стола маленькое зеркало и, по просьбе больной, показала ей, какая она стала страшная. Не знаю, как я не сумела этого предупредить, но думаю, что неосторожный поступок Марии оставил тяжелое, неизгладимое впечатление на больную. Она стала задумчива и молчалива; может быть, ей представилось, что она останется такой безобразной навсегда. Впоследствии доктора говорили, что процесс сыпи распространился и на мозг.

Наконец столь желанный помощник явился: приехал Александр Иванович. Действительно, моей дочери было гораздо лучше с ним: Герцен гулял с ней и даже брал ее к Висконти, куда ходил читать газеты. Но мужчины понимают уход за больными совсем не так, как мы: Герцен по-своему изменил наш порядок, уговорил меня ходить обедать за table d’hôte, уверяя, что Наташа может ненадолго оставаться и с госпожой Росса.

Скоро Наташе позволено было встать, и мы уже мечтали о ее прогулках с вуалем и сначала в экипаже; но произошла большая неожиданность. Хозяин гостиницы был очень предупредителен, говорил, что как швейцарец гордится Герценом и почитает за особенное счастие его пребывание вPension Suisse, и прочие любезности. И вдруг мы узнаем, что он сдал наши комнаты другому семейству, в котором был ребенок и которое завтра же собиралось поселиться в наших комнатах. Мы пришли в ужас и за это семейство, и за Наташу. Герцен пошел объясняться с хозяином, но не добился толку.

– Вы отдали наши комнаты, не предупреждая нас? – сказал Герцен.

– Да, но ведь вы всегда в Ницце нанимаете дом, так я поэтому…

– Но как же нам больную перевозить в нежилой дом, ведь это опасно… – говорил Герцен, стараясь оставаться спокойным.

– О, это ничего, – отвечал хладнокровно хозяин.

Герцен махнул рукой на эту неприятную случайность и отправился приискивать дом. Про хозяина он только сказал: «Он или дурак, или злодей».

К счастию, скоро нашелся очень милый домик с садом, недалеко от центра, но, конечно, в доме было сыро, потому что он давно стоял нежилой. Герцен его тотчас нанял. Мы уложили наскоро наши пожитки и переехали; сразу затопили везде камины, чтобы хоть сколько-нибудь вытянуть сырость. Дом был каменный. Ночью все камины потухли, кроме того, который находился в Наташиной комнате: боясь за нее и не желая будить мою изнеженную Елизавету, я всю ночь поддерживала огонь и для того ходила раза два вниз, в чуланчик, где сложены были дрова. Наташа, к счастию, не простудилась, а, напротив, ей стало лучше, а я к утру почувствовала озноб и слегла сама. Герцен послал за Скофье, который сказал, что, вероятно, и у меня будет оспа, только в легкой форме. И вот меня приговорили почти здоровую лежать в постели; на третий день в самом деле высыпала редкая сыпь на лице и на руках. Опять мне пришлось разлучиться с дочерью. Когда я стала вставать, то могла ее видеть только из окна, играющую в саду.

Мария Пьячентини рассказывала нам, что когда госпожа Росса возвратилась от нас домой, с ней тоже сделался сильный жар, а лицо было красное, но сыпи не последовало, вероятно, по причине преклонных лет.

Несмотря на все жертвы и предосторожности, моя дочь тоже заразилась, но болезнь оказалась легкой. Итак, мы все перехворали, за исключением Герцена, которого томил недуг гораздо серьезнее.

Наташа уже была совершенно здорова, только лицо ее не имело прежней ровности и белизны; но это, по словам доктора, должно было постепенно пройти. Наташа, видимо, скучала, общество в Ницце не представляло никакого интереса, а я искала для моей дочери только общества детей. Герцен решил отвезти Наташу во Флоренцию, чем очень ее обрадовал.

После возвращения Герцена из Италии нужно было переехать куда-нибудь, потому что в Ницце становилось невыносимо жарко. Герцену давно хотелось побывать в Голландии и Бельгии; мы решили ехать с той же целью, как и в предыдущую поездку, то есть найти город, где можно было бы жить Александру Ивановичу и имелись бы хорошие школы и пансионы, где моя дочь могла бы быть полупансионеркой. Если бы всё это нашлось в Брюсселе, Герцену было бы очень удобно, потому что Париж оказался бы недалеко, а Герцен имел к нему большое влечение: парижские демократы, люди науки и литературы были исполнены к нему такой симпатии, что ему легко было бы устроить себе комфортную среду. В этом отношении Париж лучше Лондона; в последнем иностранец испытывает то же чувство, которое всякому довелось испытать на море: простор, ширь, безбрежность – и полнейшее одиночество…

Не буду описывать нашего путешествия по Голландии и Бельгии, потому что эти страны слишком известны. Относительно школ Брюссель оказался богаче всех других городов, посещенных нами. Мы наняли квартиру помесячно и уже поговаривали о долгом пребывании в этом городе, но вдруг произошла высылка какого-то лица. Бельгии так же, как и Французской Швейцарии, постоянно мерещатся французские штыки, оккупация и прочее, поэтому она бывает чересчур осторожна. Впрочем, я не могу припомнить подробностей дела, только знаю, что оно оказало решающее влияние на Герцена и он после этого происшествия более не думал поселиться тут.

По делам печатания различных переводов его статей Александр Иванович уезжал ненадолго в Париж один, а я оставалась с дочерью в Брюсселе. Возвратившись из Парижа, Герцен случайно узнал, что в Брюсселе находится Виктор Гюго. Не помню, пошел ли Герцен к нему или встретился с ним где-то, только он мне рассказывал об этом свидании, потому что первый раз в жизни видел Гюго.

С 1864 года я ни разу не бывала в театре; Герцен всегда ходил один или с моей дочерью, стараясь выбрать для нее подходящую пьесу. Не могу вспомнить, какую пьесу давали на этот раз, только помню, что Герцен особенно желал, чтобы я тоже шла с ними, и я подчинилась этому настоятельному требованию. Александр Иванович взял внизу три места; нам было очень хорошо видно и слышно. Виктор Гюго был тоже в театре – в бельэтаже, в директорской ложе. Увидав Герцена, он послал своих сыновей звать нас в ложу, мы очень благодарили, но не пошли. Однако Гюго вторично послал сыновей за нами; тогда Герцен сказал мне по-русски: «Нечего делать, надо идти». Вот как мне пришлось совсем неожиданно познакомиться с таким выдающимся писателем. Признаться, несмотря на мое смущение, я была рада этому случаю, но вместе боялась разочарования, что отчасти и сбылось. Вероятно, я была слишком требовательна: хотела видеть в глазах, в чертах всё, что меня поразило, потрясло в сочинениях.

Гюго был очень любезен. В ложе, кроме его сыновей, находилась бывшая гувернантка его детей, которая сопровождала его повсюду. Через несколько дней он прислал Герцену приглашение на обед и звал и меня с дочерью. В половине седьмого мы отправились к Гюго пешком. Много испытавший поэт-эмигрант был тогда еще сравнительно счастлив; вскоре после нашего свиданья он схоронил обоих сыновей.

Обед был очень оживлен, Виктор Гюго рассказывал о своем многолетнем пребывании на острове Джерси, где через несколько лет ему удалось ввести вместо денег расписки: так он мечтал ослабить со временем непобедимую до сих пор силу денег. Он давал, например, расписки булочнику (за хлеб), тот, нуждаясь в сапогах, передавал расписку сапожнику, а последний передавал ее за товар и так далее. «Ведь нам не деньги нужны, а разные предметы торговли!» – говорил с жаром Гюго.

В конце обеда разговорились о России. Я сказала, что Гюго давно знают и чтут в России, не менее, чем в других странах, и вспомнила, что мой отец был одним из самых горячих его почитателей из-за того, что Гюго первым заговорил печатно об уничтожении смертной казни, и это тогда, когда никто об этом не помышлял. Мой отец был прав, говоря, что Гюго должен быть весьма гуманен. Думаю, и теперь в Джерси помнят, как поэт-изгнанник собирал на рождественскую елку бедных детей, наслаждался их неподдельным восторгом и раздавал им, помимо лакомств, еще и игрушки.

Простившись с Гюго накануне нашего отъезда, мы отправились опять в Женеву. Там на этот раз Герцена ожидали разные неприятности: Бакунин и Нечаев были у Огарева и уговаривали последнего присоединиться к ним, чтобы требовать у Герцена бахметьевские деньги илифонд. Эти неотступные просьбы раздражали и тревожили Герцена. Вдобавок его огорчало, что эти господа так легко завладели волей Огарева. Собираясь у него почти ежедневно, они много толковали и не могли столковаться.

Рассказывая мне об этих недоразумениях, Александр Иванович сказал печально: «Когда я восстаю против безумного использование этих денег на мнимое спасение каких-то личностей в России, будучи уверен, что они послужат, напротив, к гибели людей, потому что эти господа ужасно неосторожны, – когда я протестую против всего этого, Огарев мне отвечает: “Но ведь деньги даны под нашу общую расписку, Александр, а я признаю полезным их употребление таким способом, как говорят Бакунин и Нечаев”. Что же на это сказать, ведь это правда, я сам виноват во всем, не хотел брать их один».

Размышляя обо всем вышесказанном, я напала на счастливую мысль, которую тотчас же сообщила Герцену. Он ее одобрил и поступил по моему совету; вот в чем она заключалась: следовало разделить фонд с Огаревым по 10 000 франков и выдавать ему из его части, когда бы он ни потребовал, но другую половину употребить по мнению исключительно одного Герцена. Последний желал этими деньгами расширить «Русскую типографию», чтобы со временем новые русские эмигранты воспользовались ею, и в то же время ему хотелось дать работу Чернецкому, который не был способен ни на какое другое дело. Чернецкому грозила голодная смерть, и это очень тревожило Александра Ивановича.

Но моя мысль осуществилась только наполовину. Огарев быстро потратил свою часть и опять начал приставать, чтобы Герцен дал еще денег по какому-то экстренному случаю. Александр Иванович не дал ничего из своей части: она была цела, когда он скончался. Впоследствии, после кончины своего отца, Александр Александрович сказал мне:

– Мы честные люди, Натали, и мне не хочется держать у себя эти деньги. Много ли их осталось у нас? Ты лучше знаешь эти дела[82].

– Десять тысяч франков, – отвечала я.

– Скажи свое мнение, – сказал он.

– Твой отец желал потратить эти деньги на расширение типографии, но так как ты не станешь заниматься пропагандой, пожалуй, лучше отдать эти деньги Огареву с Бакуниным; тогда на тебе не будет никакой личной ответственности за них, – сказала я.

Александр Александрович поехал в Женеву и вручил деньги, как было сказано выше. Вскоре бедный Чернецкий занемог очень серьезно и не мог более работать: у него сделался рак желудка. Одна Наталья Александровна (дочь Герцена) поддерживала его до конца.

Возвращаюсь к моему рассказу о пребывании Герцена в Женеве. На другой день соглашения их с Огаревым относительно фонда Нечаев должен был прийти к Герцену за получением чека. Я была в кабинете Герцена, когда явился Нечаев. Это был молодой человек среднего роста, с мелкими чертами лица, темными короткими волосами и низким лбом. Небольшие черные огненные глаза были при входе его устремлены на Герцена. Он был очень сдержан и говорил мало. По словам Герцена, поклонившись сухо, он как-то неловко и неохотно протянул руку Александру Ивановичу. Потом я вышла, оставив их вдвоем. Редко кто-нибудь был так антипатичен Герцену, как Нечаев. Александр Иванович находил, что во взгляде последнего есть что-то суровое и дикое. Может быть, на него повлиял рассказ об убийстве Иванова в Петровской академии, о котором в это время много говорили.

Пожив некоторое время в Женеве, мы поехали в Париж: французские приятели Герцена и Вырубов очень желали, чтобы Герцен поселился в Париже со всем семейством. Так как он не вмешивался в иностранную агитацию, то казалось, почему бы Наполеону III теснить его, тем более что в эту эпоху (в конце 1869-го) почва начинала колебаться под ногами смелого захватчика.

Я вспоминаю разные события, которые нас поразили в наш последний приезд в Париж: например, историю убийства Виктора Нуара Пьером Бонапартом, которое наделало тогда много шума и вызвало манифестации во время похорон Нуара[83].

На этот раз мы застали в Париже Сергея Петровича Боткина с семейством, чему Герцен очень обрадовался. Сергей Петрович надеялся тогда, что сильный организм Герцена победит диабет, вышло наоборот; но доктора не могут предвидеть роковые случайности, которые имеют иногда такое решающее влияние на болезнь.

Мы остановились в «Гранд-отеле», в четвертом этаже. Сергей Петрович был, как всегда, мил и внимателен. В его прекрасной улыбке было столько света и доброты, что я находила его красивым; особенно приятно поражало меня, когда он останавливал взгляд на Герцене с такой неподдельной любовью и восторгом. Герцен был тоже очень рад свиданию с ним, ему даже становилось лучше при Сергее Петровиче.

Мы сидели дома в небольшом салоне и почти весело разговаривали о том, что, вероятно, можно будет здесь устроиться; для Наташи здесь будет подходящее и даже интересное общество, относительно образования нечего было и говорить: тут можно было найти всё желаемое… Вдруг Герцену подали от его сына письмо, в котором последний говорил, что Наташа очень занемогла и он просит отца немедленно ехать во Флоренцию.

Зная здоровую комплекцию дочери, Герцен недоумевал и послал телеграмму, спрашивая, какая болезнь. В непродолжительном времени он получил ответ и молча подал мне телеграмму, а потом сказал: «Лучше бы я узнал, что ее нет на свете». В телеграмме было сказано: «DJrangement des facultJs inllelectuelles»[84]. Ужасная неосторожность как будто парализовала его. Он сидел в каком-то оцепенении, бледный, и не думал собираться; очевидно нельзя было отпустить его одного, да и сам он сказал: «Лучше поедем все вместе».

Я живо уложила самые необходимые вещи, и мы, расплатившись в отеле и не успев проститься ни с кем в Париже, поехали наудачу на дебаркадер южных дорог: там поезда ходят часто. Нам пришлось не ждать, а спешить: Герцен взял билеты, я сдала чемоданы, а моя дочь, тогда лет десяти, взяла в буфете съестные припасы на дорогу и сумела сама расплатиться. Мы ехали безостановочно. Это было очень тяжело для нас всех, но в особенности для ребенка. Как будто понимая важную причину нашей поспешности, дочь не жаловалась и с нетерпением желала доехать, чтобы увидать Наташу. Герцен ехал почти всю дорогу молча; внутренняя тревога, нетерпение виднелись на его измученном лице.

Наконец мы добрались до Генуи; оттуда Герцен продолжал путь уже один, а мне велел ждать в Генуе вестей: если больная в состоянии ехать, то Герцен привезет ее и вместе вернемся в Париж, если же доктор предпишет ей пробыть еще некоторое время во Флоренции, то Герцен даст нам знать и мы тоже отправимся во Флоренцию.

Через день, по предъявлении карточки, нам в почтамте подали письмо и телеграмму. В телеграмме было только сказано ждать письма, а в письме говорилось, чтобы мы ехали немедленно во Флоренцию. Так мы и сделали. Когда поезд остановился на флорентийском дебаркадере, мы увидали Александра Ивановича с сыном. Они приехали нас встретить, взяли коляску и повезли нас прямо на дачу, купленную Александром Александровичем. Там мы увидали сначала жену Александра Александровича и его первенца, прелестного ребенка, которым Герцен был восхищен; потом мы пошли к больной, она нам очень обрадовалась, однако Герцен нашел, что для больной и для нас всех удобнее жить теперь в городе. И потому на другой день мы переехали в «H^tel de France», где Герцен снял уже несколько комнат в ожидании нас.

Мы провели в этом отеле около двух недель; опять пришлось расстаться с моей дочерью, которую я временно поместила с Мейзенбуг и Ольгой, а сама осталась с Наташей. Из семьи, кроме меня, некому было ходить за ней. Мейзенбуг не бралась ходить за больной, а доверять ее чужим мне не хотелось. Правда, по совету доктора, до моего приезда пригласили одну знакомую, мисс Реймонд (негритянку), но она, несмотря на свою опытность, только раздражала больную. Тут нужна была не опытность, а любовь.

Как бы то ни было, мой уход увенчался успехом: больная стала поправляться, мало-помалу сон и аппетит возвращались. Но я напрасно искала выражения радости на мрачном лице Герцена: он был убит и не имел силы ни верить, ни надеяться на выздоровление любимой дочери. Он жил в каком-то болезненном выжидании.

Доктор позволил больной оставить Флоренцию и ехать с нами в Париж, где медицинская помощь имелась в б\льших масштабах, чем во Флоренции. С нами ехали моя дочь и Наташа. Александр Александрович провожал нас один: почему-то Ольга и Мейзенбуг не простились с нами.

На этот раз мы не торопились. Напротив, мы ехали очень медленно и останавливались несколько раз для отдыха. В Генуе провели день. Помню, что тогда Герцен писал во Флоренцию и сказал мне: «Что же написать Ольге с Мальвидой? Звать в Париж или уж оставить их в Италии? Им так не хочется отсюда ехать!» Но я советовала их звать, потому что видела, что еще нужна больной, а Герцен, так сильно огорченный и потрясенный, не был в состоянии заниматься моей дочерью. С больной он тоже не мог быть: ее расстроенные нервы не выносили звучного голоса отца.

Мы останавливались в Ницце дня на два, потом передохнули в Лионе и, наконец, доехали до Парижа, где поместились вPension Rovigau. Но оказалось, что и в пансионе неудобно для больной, а потому в ежедневных прогулках по городу Герцен высматривал просторную квартиру, где все могли бы хорошо поместиться. Вскоре после нашего приезда появились Ольга с Мальвидой, хотя, в сущности, очень неохотно. Тогда мы переехали в большую квартиру на улице Риволи,Pavillon Rohan, № 172 – в страшный, роковой дом, где тот, который, забывая себя, думал и жил для родины, для человечества, для семьи, вдруг в какие-нибудь пять дней болезни оставил нас навсегда.

XVII

Болезнь и кончина Герцена

Семнадцатого января 1870 года, в пятницу, во время завтрака, пришел Тургенев. О нем доложили Герцену, которому это показалось неприятным, может быть, потому, что во время завтрака. Я поняла это и сказала, что пойду принять его и потом приведу к Александру Ивановичу. Тургенев был очень весел и мил, и Герцен оживился. Затем все перешли в салон, куда пришел и Евгений Иванович Рагозин. Вскоре Герцен вызвал Тургенева в свою комнату, где, проговорив с ним несколько минут, рассказал о статье, вышедшей против него в «Голосе». Тургенев шутил и говорил, что пишет теперь по-немецки, но когда переводят то, что он напишет, Краевский возвращает перевод, потому что не довольно дурно переведено! Они много смеялись. Уходя, Тургенев спросил Герцена:

– Ты бываешь дома по вечерам?

– Всегда, – отвечал Герцен.

– Ну так завтра вечером я приду к тебе.

Перед обедом все разошлись, а Герцен вышел со мной на улицу: мне нужно было зайти проститься с Рагозиными. Мы вышли вместе в последний раз. Герцен желал, чтобы я съездила к Левицким, и сказал: «Возьми карету и поезжай, это будет скорее».

Мне показалось, что до Рагозиных близко. Я пошла пешком и действительно потеряла много времени, засиделась у Рагозиных и домой вернулась только к обеду.

Первый вопрос Герцена был:

– Была ли ты у Левицких?

– Не успела, завтра непременно поеду, – отвечала я. Вечером, как всегда, Герцен вышел читать газеты.

Когда он возвратился, все уже разошлись по своим комнатам, было около десяти часов с половиной.

– Все наши уже разошлись, – сказал он, – а мне что-то нехорошо, всё колет бок. Я для того и прошелся, чтоб расходиться, да не помогло. Пора ложиться спать. Дай мне немного коньяку, – сказал он мне.

Я подала ему рюмку. Он выпил и сказал, что озноб стал проходить.

– Теперь хотелось бы покурить, – сказал он, – но так дрожу, что не могу набить трубки.

– А я разве не сумею?.. – сказала я.

Взяла трубку, вычистила ее, продула, набила, даже закурила сама и подала ему. Он остался очень доволен и попросил меня идти спать.

Я прилегла одетая на свою кровать; предчувствие, внутренняя тревога не давали мне заснуть; ночью я слышала, что он стонет и ворочается. Я беспрестанно вставала, подходила к его двери, а иногда входила в его комнату. Увидев меня, он жаловался, что не может спать; бок сильно болел, и ноги ломило нестерпимо. Я разбудила нашу горничную Эрминию (итальянку) и с ее помощью сделала горчичники и приложила сначала к боку, потом к одной ноге, но к другой Герцен ни за что не согласился.

Боль стала уменьшаться, но затем начались сильный жар и бред. Александр Иванович то говорил громко, то стонал. Встревоженная его положением, я едва могла дождаться утра. Как только стало рассветать, я зашла к Ольге и попросила ее немедленно отнести телеграмму к Шарко. Последний должен был приехать к нам в пять часов вечера, но, видя положение, я боялась так долго ждать.

Шарко приехал в одиннадцать часов утра. Герцен ему чрезвычайно обрадовался и рассказал всё, что чувствовал. Шарко попросил меня подержать больному руки, а сам стал выслушивать ему грудь.

– До сих пор ничего не слышно, – сказал Шарко. – Впрочем, в первые дни болезни оскультация мало дает. Надобно тотчас же поставить ему вантузы и давать прописанный мною сироп. Я заеду опять вечером.

Александру Ивановичу поставили банки, как велел Шарко, а вечером он опять приехал.

Между прочим доктору рассказали и о старой болезни Герцена, но Шарко перебил рассказ, заметив:

– Да у меня у самого диабет. Это мы будем после лечить.

Однако попросил приготовить ему стклянку для анализа и с этого дня постоянно брал по две стклянки в день.

На другое утро Шарко опять выслушал грудь больного и сказал:

– Надобно опять ставить вантузы. У вас воспаление в левом легком, но это не важно. Воспалено самое маленькое место.

Мне было очень больно, что он сказал это при Герцене, потому что я вспомнила, что Александр Иванович говорил всегда: «Я умру или параличом, или воспалением легких».

Все изумились неосторожности Шарко.

С этого дня больной каждый раз спрашивал доктора:

– Воспаление распространяется?

И Шарко отвечал:

– Нисколько.

В понедельник больному стало немного лучше; ему поставили шпанскую мушку, она не натянула. Доктор велел поставить другую, повыше. Та немного соскользнула и произвела мелкие пузырьки. Снимать мушку мне помогал Вырубов. Наташа, хотя и была со мной днем, но, сама больная еще, мало могла помочь. Ольга же редко входила к отцу; она находилась с Мейзенбуг, в комнатах, отдаленных от комнаты Александра Ивановича.

Когда Вырубов сел подле больного, то нашел его очень взволнованным. Александр Иванович сказал ему:

– Меня держат точно помешанного, не сообщают никаких новостей. Скажите мне, отдали Рошфора под суд или нет?[85]

– Отдали, – отвечал Вырубов.

– Сколько голосов?

– 234.

– Против скольких?

– Против 34.

Жар начал спадать.

На следующее утро доктор остался очень доволен. Несмотря на это, провожая его, я спросила:

– Не вызвать ли сына Герцена?

– Если понадобится, я вам скажу, но до сих пор не вижу ни малейшей опасности.

Во вторник доктор нашел, что жар усилился, а когда приехал вечером, то сказал:

– Сегодня вечером даже пульсация не возвысилась. Это шаг вперед. Если завтра пойдет так же, то я положительно скажу вам цифру.

У всех нас воскресла надежда.

В ночь на среду Герцен снова стал волноваться так сильно, что не мог найти себе места, сердился и беспрестанно говорил:

– Боль нестерпимая, боль нестерпимая.

Послали за Шарко, по-видимому, он не ждал этой перемены и, осмотрев больного, сказал:

– Теперь можете выписать сына: если он приедет понапрасну, то может только порадоваться с нами.

Затем велел поставить больному на грудь шпанскую мушку и уехал.

Герцен согласился с трудом и всё говорил:

– Они все делают вздор.

Тогда я была не в состоянии размышлять и критиковать действия Шарко, у меня хватало только сил исполнять его приказания, теперь же я вполне согласна с Александром Ивановичем…

На следующий день Шарко приехал в полдень.

Жар не убавлялся. Герцен дышал тяжело.

С того времени как доктор узнал, что у Александра Ивановича диабет, он велел ему давать как можно чаще бульон, кофе, крепкий чай, малину; но, несмотря ни на что, силы больного иссякали. Спать он не мог. Ему стали давать пилюли против бессонницы. Он засыпал, но отрывочно, и во сне бредил.

Вырубов, который находился у нас во время второго визита Шарко, по отъезде доктора сказал:

– Не лучше ли собрать консультацию?

И когда приехал Шарко, Вырубов спросил у него, не полезно ли это будет. Шарко отвечал:

– Я понимаю ваше положение, но не нахожу надобности в консультации. В болезни господина Герцена нет ничего спорного. У него поражено левое легкое, и если сил хватит сноваrefaire[86]то, что уже исчезло, то он спасен. Сверх всего, я должен сказать вам, что диабет очень мешает. В пять часов я опять буду у вас, располагайте мной. Против консультации ничего не имею.

По отъезде Шарко Вырубов предложил привезти на консультацию друга своего, доктора Дю Бризе. Шарко мы ждали долго; наконец он приехал и, по-видимому, был не совсем доволен присутствием другого доктора.

Следовало предупредить больного, я вышла к нему и сказала с веселым видом:

– Здесь Вырубов со своим другом. Я бы очень желала знать его мнение о твоем лечении.

– Но что скажет Шарко? – спросил Герцен.

– Шарко согласен.

– В таком случае, скажи Вырубову, что я очень рад, а Шарко – что очень огорчен.

Он мог еще шутить…

Доктора вошли. Вырубов помог мне поддержать больного, и Дю Бризе выслушал его грудь, но когда, по моей просьбе, хотел сказать при больном несколько утешительных слов, Шарко перебил его и стал утверждать, что поражена б\льшая часть легкого. Я не позволила ему продолжать и, обратившись к Герцену, сказала:

– Месье Шарко находит, что у тебя меньше жара. Сказав это, я взглянула на Шарко так выразительно, что он подтвердил мои слова.

Герцену прописали пилюли с хинином и мускусом. Консультация кончилась ничем. Дю Бризе подошел ко мне с изъявлением, что всё сделано хорошо, следует только продолжать. Собственно, я и предчувствовала, что консультация не даст ничего.

В среду, накануне кончины Александра Ивановича, проходила по нашей улице военная музыка. Герцен очень любил ее. Он улыбнулся и отбил такт по моей руке. Я едва удерживала слезы. Помолчав немного, он вдруг сказал:

– Не надобно плакать, не надобно мучиться, мы все должны умереть.

А спустя несколько часов, сказал вдруг:

– Отчего бы не ехать нам в Россию?

В этот день в нашей семье прошел разговор, не послать ли за Огаревым. Вырубов не советовал, вероятно, потому, что Огареву трудно было переезжать; но я все-таки настояла, и ему телеграфировали.

Ночь эту больной провел беспокойно, поминутно просыпался и просил пить. В четыре часа он стал так тревожен, что не мог более спать, и как-то торжественно сказал мне:

– Ну, доктора – дураки, они чуть не уморили меня этими старыми средствами и диетой. Сегодня я сам себя буду лечить. Я знаю лучше них, что мне полезно, что мне надобно. Чувствую страшный голод, звони скорей и прикажи, чтобы мне подали кофе с молоком и хлебом.

– Еще слишком рано, еще нет и пяти часов, – сказала я.

– Ах, какая ты смешная, – возразил на это весело Александр Иванович, – зачем же ты так рано оделась?

Я ничего на эти слова не возразила. С первого дня болезни я не ложилась спать. Войдя в комнату Наташи, я сказала ей, что больной требует хлеба и прочего, а Шарко строго запретил всё это.

Герцен нетерпеливо позвал нас обеих. Тогда я позвонила и заказалаcafé complet[87]. Вскоре принесли черный кофе, но хлеба нигде не могли достать, так как было еще слишком рано, а вчерашнего в доме не было. Мы попросили гарсона достать как-нибудь. Больной не верил нам и думал, что мы боимся дать ему без позволения доктора.

Наконец принесли немного молока и крошечный кусочек хлеба. Мы подали Герцену, он выпил немного молока, а хлеба есть не стал, говоря, что хлеб очень дурен.

– Теперь, – сказал он, – дайте мне скорей умыться и одеться. Погрейте рубашку и фуфайку. Я хочу вымыться и переменить белье до приезда Шарко. Мне хочется поразить его.

Больной волновался, и мы уступили ему. Перемена белья его ужасно утомила. Наташа позвала Моно, который постоянно находился в доме как короткий знакомый Мальвиды и Ольги. Моно помог поднять его и надеть фуфайку. Герцен сказал ему несколько приветливых слов.

Когда Шарко приехал, больной встретил его, как и всегда, очень дружески.

– Я пил кофе, – сказал он доктору, – вымылся одеколоном и переменил белье.

Шарко всё одобрил.

– Теперь хочу есть, – продолжал Александр Иванович, – чувствую, что мне это необходимо.

– Едва ли вы в состоянии будете есть рябчика, – заметил доктор.

– Можно жевать и не глотать, – сказала я, боясь, чтобы эти слова не произвели дурного впечатления на больного.

Герцен и доктор согласились. Я побежала в Пале-Рояль за рябчиком и вином: там можно было наверное всё найти. Уходя, я слышала, как Александр Иванович сказал Наташе:

– Бери карандаш и пиши телеграмму.

Вот она:

«Tchorzevsky 20 Route de Carouge.

Grand danger passé. Mécontent des médecins comme partout. Demain lâcherai d'écrire.

Jeudi 20 Janvier 1870[88].

Когда принесли рябчика, Наташа нарезала его кусочками и кормила отца. Он жевал и выплевывал, но, видимо, уставал. Ольга помогала сестре. Вскоре Герцен попросил всех выйти и дать ему заснуть, но едва все вышли, он позвал всех обратно и говорил, что его бросили одного.

Сон его был тревожен и мало-помалу перешел в бред с открытыми глазами. За его кроватью висело зеркало, в котором виднелось окно. Это зеркало стало занимать Александра Ивановича, а потом и беспокоить.

– Как это мы два месяца живем здесь и не знали, что здесь всё на виду и все дамы? – сказал Герцен.

Я успокаивала его, говоря, что в комнате никого нет и это не окно, а зеркало. Но, по-видимому, он уже не вполне ясно понимал речь. Мы с Наташей завесили зеркало черной шалью; это успокоило Герцена на время, но он все-таки тревожно смотрел на карнизы и всё хотел что-то схватить руками, а иногда показывал пальцем куда-то вдаль. Беспокойство его усиливалось.

Поутру он сказал доктору, что желает перейти в другую комнату, а по отъезде Шарко велел достать всё, во что бы переодеться, и хотел встать.

– Эта комната не моя, – говорил он, – это комната в пансионе Ровиго. Я встану и взгляну, куда выходят окна: на улицу или на двор.

Настало время обеда, Наташа не хотела идти без меня, потому мы вышли все; едва сели в столовой, как Ольга, заметив мое беспокойство, сказала, что пойдет посмотреть, не нужно ли чего больному, и выбежала из комнаты; но это не могло меня успокоить. Я встала и пошла к нему. Наташа последовала за мною. Мы застали Александра Ивановича в большом волнении, глаза его беспокойно блуждали по комнате. Он потребовал свой портфель (который всё время лежал под его подушкой). Наташа подала. Дрожащими руками он открыл его, пересчитал ассигнации и отдал его опять Наташе, говоря:

– Положи всё в шкап, запри и ключ отдай Натали. Потом стал беспокоиться о своих часах.

– Что, если мои часы украли? – говорил он. – Как мне тогда быть?

– Не беспокойся, – сказала я, – часы твои в шкапу. По-видимому, он не слыхал этого и стал говорить по-немецки.

– Быть может, ты желаешь видеть Мейзенбуг? Не позвать ли ее? – сказала я.

– Что ты, – отвечал он, – она давно умерла, ты позабыла.

Наконец беспокойство больного достигло крайних пределов. Он был уверен, что возле его комнаты собрались дамы, и требовал объяснить им, что не может встать. Чтобы успокоить его, я уходила в другую комнату, но он не верил.

– Нет, ты не так скажешь, – говорил он, – я сам пойду.

Тогда Наташа села у кровати и тихо клала его ноги на постель, когда он спускал их, чтобы уйти.

Я села по другую сторону и также старалась удержать Герцена, целовала ему руки. Он смотрел на всё равнодушно.

Наташа не знала еще, что означает желание уйти… Когда она встала и вышла на минуту из комнаты, то Александр Иванович сказал твердо:

– Ну, Натали, не удерживай меня более, пусти....

– Куда же ты хочешь идти? – спросила я.

– Я хочу уехать отсюда, – отвечал он.

– Подождем, мой друг, до утра, – отвечала я. – Ольга и Лиза еще спят, а как проснутся, мы поедем все вместе.

– Нет, – возразил он, – до утра мне ждать нельзя. Да и зачем брать Лизу? Ведь мы никуда не едем. Пусти же меня.

– Нет, одного не пущу, возьми и меня с собой, – сказала я.

– Дай руку, если хочешь. Пойдем и предстанем перед судом Господа.

Когда бред усиливался, он кричал кому-то вверх:

– Monsieur, arrêtez l'omnibus, je vous en prie, ou une voiture â quatre places. Pardon, madame, que je ne me lève pas, j'ai des jambes rhumatismales. Pouvons-nous profiter de votre voiture, monsieur, cela ne vous fâche pas?[89]Пусти меня, Натали, никто не хочет приехать последним.

– Подождем Лизу, – сказала я.

– Нет, не удерживайте меня. Я боюсь, чтобы Ольга и Мейзенбуг не сделали скандала, тогда весь Париж узнает, им нечем будет платить. Надо поскорее взять омнибус… – И он закричал сильным голосом: – Arrêtez-vous pavillon Rohan 249[90]! – a потом продолжал разговор с каким-то господином, сидящим наверху: – Monsieur, me voyez-vous de lé haut, moi je vous vois très-bien d'ici[91]. Какие огромные агенты теперь, я давно его знаю, ездил с ним в омнибусе.

Затем он стал просить шляпу. Я отвечала, что шляпа в шкафу. Тогда он стал собирать одеяло и придавать ему форму шляпы. Руки у него дрожали, и он передал мне одеяло, говоря:

– Натали, держи. Я возьму наши вещи, и пойдем. Возьмем с собою Тату. Я готов.

Затем Герцен опять требовал омнибус или карету. Дыхание становилось всё труднее и труднее, слова менее ясны, скоро он перестал говорить.

Время было за полночь.

Вероятно, жажда его мучила: он несколько раз хотел взять в рот одеяло. Я поняла, что он хочет пить, и сказала Тате:

– Дай ему выпить с ложечки.

Раза два он взял охотно, потом не мог или не хотел. Он дышал всё тяжелее. Моно помог положить его повыше, чтобы легче было дышать. Затем позвали Ольгу и Лизу, которые также спать не могли.

Все стали кругом его кровати; Тата держала его левую руку. Взоры Александра были обращены на нее. Я держала его другую руку. Ольга и Лиза стояли возле кровати за Татой, Мейзенбуг позади, а Моно у ног. Пробило два часа. Дыхание становилось реже. Тата попробовала дать ему пить, но я сделала ей знак не тревожить его. Дышал он всё тише. Наконец наступила та страшная тишина, которую слышно. Все молчали, как будто боясь нарушить ее.

– C’est fini, – сказал Моно.

Дети выбежали в другую комнату. Моно подвел ко мне мою дочь. Я погладила ее по голове и поцеловала. Я думала о Тате и как будто забыла обо всех, потом вскрикнула:

– Герцен умер! Герцен умер!

Слова эти казались мне дики, я к ним прислушивалась. Потом обняла Лизу и сказала:

– И навсегда мы одни.

Тата бросилась к нам, обняла нас и сказала:

– Я никогда с вами не расстанусь!

Иллюстрации

Алексей Алексеевич Тучков

Николай Платонович Огарев

1830-е годы

Александр Иванович Герцен

1836

Наталья Александровна Герцен

Огарев с первой женой Марией Львовной

Огарева-Тучкова с дочерьми Герцена Татой и Ольгой

Огарева-Тучкова, Огарев и Герцен

Татьяна Петровна Пассек

Огарева-Тучкова с Лёлей-girl

Огарев и Герцен в Лондоне

Чернышевский в гостях у Герцена в Лондоне

«Колокол»

Константин Дмитриевич Кавелин

Юрий Николаевич Голицын

Михаил Александрович Бакунин

Джузеппе Гарибальди

Джузеппе Мадзини

Наталья Алексеевна Огарева-Тучкова

1850-е

Елизавета Огарева-Герцен

1870-е

Михаил Гершензон

Наталия Алексеевна Огарева

Тридцатого декабря 1913 года тихо и безболезненно скончалась в усадьбе Пензенской губернии, восьмидесяти четырех лет от роду, Наталия Алексеевна Огарева, вдова Огарева и Герцена. Ее имя и личность не должны быть забыты не только потому, что она играла видную роль в жизни этих двух деятелей, но и потому, что она сама была замечательной женщиной.

Любителям исторического чтения ее судьба должна быть известна отчасти по ее «Воспоминаниям», отчасти по третьему тому «Записок» Татьяны Петровны Пассек. Она родилась в 1829 году; ее мать была дочерью генерал-лейтенанта Аполлона Степановича Жемчужникова, отец – Алексей Алексеевич Тучков, брат бывшего позднее московским генерал-губернатором Павла Алексеевича Тучкова, – привлекался к следствию по делу 14 декабря, но был освобожден от суда за отсутствием улик, вскоре за тем вышел в отставку и поселился в своем имении Яхонтове Инсарского уезда Пензенской губернии.

Здесь, в Яхонтове, прошли детство и юность Наталии Алексеевны; ее отец в течение многих лет был инсарским предводителем дворянства и в этом звании мужественно боролся с произволом властей и помещиков, отстаивая права крестьян; он был человек просвещенный и благородный, горячий противник крепостного права. Родовое имение Огарева, Старое Акшено, находилось поблизости от Яхонтова; отсюда раннее знакомство Огарева с семьей Тучкова; Н.А. впервые увидела Огарева шестилетней девочкой.

В конце 1846 года, по возвращении из-за границы, окончательно разойдясь со своей женой Марьей Львовной, Огарев поселился в Акшене; здесь он тесно сблизился с Тучковыми, и уже в это время, по-видимому, зародилось в нем чувство к молоденькой Наталии Алексеевне. В 1848 году Тучков с обеими дочерьми, Натальей и старшей, Еленой, ездил за границу; Огарев письмом познакомил их с Герценами, и Тучковы быстро сдружились с ними, особенно Наталия Александровна Герцен страстно привязалась к Наталии Алексеевне. Вскоре по возвращении домой Огарев объяснился с Н.А.; она также полюбила его или, может быть, думала, что любит.

Но первая жена Огарева еще была жива; Тучков-отец не хотел и слышать о гражданском браке. Тем не менее Огарев и Наталия соединились (в 1849 году); в это же время друг Огарева, Николай Михайлович Сатин, женился на сестре Н.А. Елене.

Огареву было тридцать шесть лет, Наталии – двадцать. Огорчение отца терзало ее; все попытки Огарева и Герценов добиться от первой жены Огарева согласия на развод были безуспешны. В те дни, тотчас после раскрытия дела петрашевцев, когда власть всюду подозревала «фурьеризм», незаконное сожительство было опасным делом. И точно: в феврале 1850 года Тучков, Огарев и Сатин были арестованы и увезены в Петербург по предписанию из III Отделения; впрочем, их только продержали несколько недель, и тем дело кончилось. Но московские друзья Огарева – Грановский, Кетчер и другие – во всем обвиняли Наталию Алексеевну (трудно понять почему), и это тоже внесло много горечи в ее жизнь. Они обвенчались только в 1853 году, после смерти Марии Львовны.

Огарев еще в 1849 году продал свое акшенское имение Сатину. Он завел писчебумажную фабрику в Симбирской губернии и жил здесь с Н.А. до отъезда за границу. Герцен все годы неустанно звал их туда, но Огарев всё колебался; последним толчком был пожар, уничтоживший его Тальскую бумажную фабрику. В марте 1856 года Огаревы уехали в Англию. Они были только вдвоем – детей у них не было.

В Лондоне (в Ричмонде) они поселились, конечно, у Герценов. Герцен был счастлив их приездом. Первые дни прошли в каком-то угаре радости. Несколько ночей напролет Герцен излагал им, устно и читая соответственные письма, ту страшную историю, которая разбила его семейное счастье, – историю отношений Наталии Александровны с Гервегом. Четыре года, прошедшие со смерти жены, не залечили его раны.

Потрясенные, расходились они на заре – и в эти-то ночи родилось чувство между Герценом и Н.А. Чувство это быстро разгоралось; Огарев не был слеп, да Н.А. и не думала скрывать от него; напротив, она говорила с ним откровенно. Он предложил отсрочить решение на год, чтобы убедиться в прочности чувства. Они согласились, но обстоятельства и темпераменты ускорили развязку: в 1857 году Герцен и Н.А. фактически уже были мужем и женою. Огарев остался жить с ними. Он, несомненно, очень любил Н.А. и, следовательно, сильно страдал; да и те двое страдали.

Наталия Алексеевна первая, вскоре после приезда, подала мысль о журнале, и этот журнал – «Колокол» – вскоре наполнил жизнь Герцена и Огарева, да и ее собственную. Их последующие годы были полны бодрой и счастливой деятельности, широких интересов, разнообразных и ярких впечатлений. «Колокол» быстро приобретал влияние, Герцен чувствовал себя в ударе; за эти годы Н.А. перевидала у себя в доме многих замечательных людей.

В 1858 году родилась ее первая дочь Лиза, в 1861-м – двойня Лёля-bоу и Лёля-girl, как их прозвали. Н.А. была страстная мать и всецело отдалась детям. Но ее счастье, все-таки больное счастье, длилось недолго. Вслед за крушением «Колокола» в 1863 году, в конце следующего года, вдруг, в несколько дней, умерли от дифтерита двое ее маленьких Лёль. Герцен был, можно сказать, тяжело контужен, а Н.А. ранена насмерть. И это была еще только первая из многочисленных потерь, которые предстояли ей в ее слишком долгой жизни; впереди было еще полвека – кто мог это предвидеть? – и несколько смертей, отчасти еще более ужасных.

Роковая ошибка Н.А. (если только можно думать, что это во власти человека) заключалась в том, что после смерти детей она сразу выпустила вожжи и без удержу предалась своей мятежной боли. Детей нет – ей больше жизнь не нужна, она хочет к ним, умереть: это она твердила отныне целые годы. Она и всегда была склонна к мрачным чувствам, к угрызениям совести, теперь же вовсе погрузила свою душу во мрак. Имей Наталия Алексеевна силу вернуться к жизни, всё пошло бы иначе.

По-видимому, она утвердилась в мысли, что своим соединением с Герценом навлекла проклятие на себя, на Герцена и на детей. Она удаляется от Герцена, переезжает с Лизой с места на место и изнуряет Герцена и Огарева мрачными и страстными письмами. Герцену, который и сам был наполовину сломлен, нужна была не такая подруга; эти письма мучили его, и мучило его сознание своего греха, своей ошибки. В этой тяжелой атмосфере еще и всякое деловое решение – где прожить лето, в какую школу отдать Лизу и т.п. – принимало уродливый оборот; в желаниях Н.А. было всё: самозаклание, аскетизм, по-своему горячая любовь – не было только логики. Герцен раздражался и болел душой, Огарев тщетно силился водворить мир. Этой сплошною мукой были наполнены последние шесть лет жизни Герцена; при других условиях его крепкий организм, вероятно, не так скоро сдался бы диабету.

После смерти Герцена (1870 год) Н.А. нашла временное утешение в заботах об издании его сочинений: так называемое женевское издание было осуществлено главным образом ее усилиями и ее личным трудом (много помог ей в этом деле умерший тоже недавно Григорий Николаевич Вырубов).

Лиза вырастала очень умной и способной девочкой, развитой не по летам и, кажется, не по летам своевольной. Мрачный характер матери и ее неправильный способ воспитания (в сочетании деспотизма с чрезмерной свободой) привели к тому, что Лизе было нестерпимо жить с нею. У Лизы была фантастическая голова; шестнадцати лет она влюбилась в известного французского социолога Летурно, человека женатого. Летурно, по-видимому, неосторожно ласкал неуравновешенную девочку; кончилось тем, что в ноябре 1875 года Лиза наложила на себя руки (она отравилась, вдыхая хлороформ, в доме Александра Герцена во Флоренции).

Страшнее удара не могло быть. Придя в себя, Н.А. тотчас решила вернуться на родину. Огарев уже был в Гринвиче, да между ними и была ссора (из-за оскорбления, которое Н.А. в Женеве нанесла Мэри, сожительнице Огарева). Через дядю Петра Алексеевича Тучкова ей удалось выхлопотать себе разрешение вернуться. И вот Н.А. опять в Старом Акшене, в бывшей огаревской, теперь сатинской усадьбе. Ни сестры, ни Сатина уже не было в живых, но еще живы были ее родители, Тучковы. Это было в 1877 году.

Н.А. поселилась у родителей, в Яхонтове. Вскоре умер ее отец, потом она хоронила детей Сатина; много позже, кажется, в 1894 году, умерла мать Наталии Алексеевны, лет девяноста трех. Жизнь сложилась так, что Н.А. пришлось взять на воспитание и отчасти даже усыновить троих детей: двух девочек и мальчика. Старшая из этих девочек, Ольга Андреевна, оказалась последней, кто носил фамилию Огарева.

На Масляной 1900 года, по делу об издании стихотворений Огарева, которые я должен был редактировать, я ездил к Н.А. в Саранск, где она жила тогда для воспитания девочек (они учились в местной прогимназии). Крошечная квартира, которую она занимала, была очень бедна и темна. В низкой комнате с бревенчатыми стенами поднялась мне навстречу маленькая, сгорбленная, чистенькая старушка. Может быть, вследствие старческого горба ее лицо было склонено вниз, отчего взгляд был исподлобья; впрочем, так она смотрела и на всех почти портретах своих молодых лет. Лицо умное и без добродушия – не то чтобы недоброе, но скорбное, очень одухотворенное; большие глаза с красноватыми белками (верно, от многих слез) были, должно быть, в молодости очень хороши.

В ней была какая-то чуткая настороженность, в разговоре она не давала себя вся, а думала о своих словах и часто, даже увлекшись рассказом, медлила речью, прислушиваясь к тому, что делали в соседней комнате дети. На гладко причесанные белоснежные волосы с пробором посередине была накинута черная кружевная косынка, беспрестанно сползавшая вниз. Н.А. была уже несколько глуха, а позднее эта глухота усилилась; читала она без очков, только немного отодвигая от себя книгу или бумагу. Она жила очень уединенно, всецело отдавшись воспитанию детей; единственный человек, изредка посещавший ее, была начальница прогимназии.

Мебель в «гостиной», она же и столовая, была очень жалка; помню старый диван черной кожи, ломберный стол, еще огаревский, красного дерева, но с расшатанной доской, книжную полку без книг, на которой в беспорядке лежали рукописи Н.А. и тетради детей, парусиновый чемодан, в котором под замком хранились дорогие вещи из прошлого.

Кроме гостиной, были еще две комнаты: крохотная каморка, где спала старшая девочка, Оля, и комната побольше, где спала Н.А. с остальными двумя детьми; но эту комнату только полстены, несколько темных досок, отделяло от кухни, и у этого простенка стояла кровать Н.А. Кухня была маленькая и грязная; кухарка – бойкая, грубая и глупая женщина – то и дело вторгалась в наш разговор. Н.А. жаловалась, что от кухонного чада у нее часто болит голова, что Матрена грязна, груба и плохо готовит, а она сама ничего не умеет делать по хозяйству. Это и было видно: всюду был беспорядок, грязь, окна без занавесок. А сама Н.А. была чистенькая, и дети аккуратно одеты.

Великой чистотой духа, бескорыстием помыслов веяло от Наталии Алексеевны. Она говорила охотно, но в меру, и в сдержанной страстности ее рассказов была та глубина, которая дается вечно живой скорбью о прошлом. Ее скромность, ее смирение были совершенны и прекрасны, потому что она не сознавала их, и в этом сказывалось врожденное благородство ее души. Недаром полюбили ее сначала Наталья Александровна, потом Огарев, потом Герцен. Она вышла из среды просвещенной и чистой; долголетнее общение с Герценом, Огаревым и их кругом, вся атмосфера эмиграции и «Колокола» были для нее «средней школой»; наконец, ее трудная судьба и великие женские страдания провели ее через жизненный «университет», через «высшую школу» характеров. А она была не вялая ученица, но усердная, с мятежной и горячей душой, не остывшей даже до старости, и природа наделила ее огромной способностью к преданности, самозабвению и раскаянию.

Есть образованность иная, чем та, которая дается умственным развитием: я разумею образованность духовную, просветление личности; в этом втором смысле Н.А. была самым образованным человеком, какого я видел, с душой, наиболее очищенной от шлаков земли, от всей мути человеческого «я». Она была очень образована и в обычном смысле слова, то есть начитана и умственно развита, но как-то в глубине; это было ясно видно по разговору, но тоже не бросалось в глаза, потому что она, конечно, не думала об этом.

В настоящем она думала только о своих детях и о положении крестьян, да внутри себя очень много жила мыслью в прошлом. Детей она любила страстно, дрожала над ними, сильно баловала и вместе мучила своим неровным характером. Как о событии она рассказывала мне, как двенадцать лет назад – единственный раз – оставила двухлетнюю тогда Олю на четыре дня на попечении своей матери и Наталии Сатиной.

Но ее любовь была, вероятно, очень тяжела. Раз при мне младшая девочка, сидя между Н.А. и мною, как-то прервала ее рассказ; Н.А. на мгновение приостановилась, метнула на нее короткий гневный взгляд и затем, очевидно, сдержав себя, продолжала, с трудом собирая мысли. В другой раз та же девочка, положив на колени кошку, принялась вытирать ей усы своим платочком; я сказал ей, что этого не надо делать, и Н.А. подтвердила; девочка спрятала платок, но продолжала возиться с кошкой; немного спустя Н.А. – потому ли, что ей самой надоело, или думая, что мне неприятно смотреть на это, – резко, среди рассказа, вырвала у нее кошку и спустила на пол. Но дети горячо любили Н.А. и до сих пор благоговеют пред ее памятью.

Она рассказывала о прошлом свободно, ничего не скрывая, и осуждала Герценов за то, что они не решаются напечатать пятую часть «Былого и Дум»; рассказывала много о Герцене и Огареве, о Мэри и Тутсе, об обеде в честь Гарибальди, о Мадзини и Саффи, о Тургеневе. Отперла ключиком парусиновый чемодан и показывала последнюю шляпу Герцена и его подтяжки, зимнюю шапку Огарева, фарфоровую фигуру – гарибальдиец верхом, – которая венчала скалу-пирожное на знаменитом обеде и которую после обеда Герцен дал ей спрятать на память об этом дне. Показывала портреты и маленькую записную книжку, которую в 1848 году подарил ей Тургенев, – вся первая страничка была занята полушутливым обращением к ней, рукою Тургенева. Кстати, в этом же году Тургенев посвятил ей «Где тонко, там и рвется», и в «Современнике» комедия напечатана с этим посвящением, но в собрании сочинений Тургенева оно почему-то опускается. Теперь, после смерти Н.А., и эта записная книжка, и та фигурка, и еще некоторые вещи из тех, какие она мне показывала, не нашлись среди ее вещей; всё остальное – шляпы, портреты и прочее – поступит в «Комнату людей 40-х годов» при Румянцевском музее в Москве[92].

В ее рассказах было многое из того, что она сама уже раньше печатала в своих воспоминаниях и в записках Пассек; в этом сказывалось ослабление памяти. Рассказывала она больше о житейском, часто о мелочах, любила обобщать характерные особенности, например: «Он (Герцен) был необыкновенно снисходителен ко всем», «я не видала более обаятельной улыбки и взгляда, чем у Тургенева», или «он (Тургенев) умел сидеть за столом несколько часов и буквально не замечать присутствия многих лиц. Это было какое-то удивительноеmanqué de savoir vivre[93]. Герцена и Огарева она называла (как всегда и в письмах к ним самим) просто Герцен и Огарев. Я заметил, что с враждою, можно сказать с ревностью, она говорила только о Мэри и избегала говорить только о смерти Лизы; это воспоминание было, вероятно, самое больное из всего прошлого: Лиза не любила ее.

Она говорила, что спит мало, просыпается, когда еще темно, и лежит, чтобы не разбудить детей; «лежу, и думаю, думаю; я живу с мертвыми». Ее счастье и муку составляли сны: ей беспрестанно снились живыми ее покойники. Чрез сорок лет она во сне держала на руках Лёлю-bоу и целовала Лизу и плача спрашивала, любит ли она ее; или Герцен возвращался из поездки домой оживленный и светлый. В ее бумагах сохранились записи многих таких снов. Ее раны, видно, никогда не заживали.

Оле было тогда лет четырнадцать; Н.А. взяла ее нескольких недель от роду. Этой прелестной, женственной, доброй девочке суждено было сыграть последнюю роль в жизни Н.А. Всего теперь еще нельзя рассказать – эта история еще слишком свежа. Случилось так, что в 1907 году Оля – тогда уже Ольга Андреевна – была привлечена к следствию по обвинению в распространении прокламаций среди крестьянского населения в годы революции. В это время она уже была замужем и имела ребенка, в довершение у нее незадолго перед тем открылась чахотка. Больную, оторвав от младенца, ее волокли по тюрьмам – из Инсара в Пензу, оттуда в Саратов; ее муж, тоже обвиняемый, успел бежать за границу.

Ольгу удалось наконец взять на поруки, после чего она уехала к мужу за границу, а за нею, с ребенком и нянею, пустилась туда же 80-летняя Н.А. Они жили в разных местах Ривьеры, преимущественно в Нерви. Там Ольгу Андреевну постигло тяжелое горе, она осталась одна с Н А. и ребенком. Около пяти лет прожили они так по разным санаториям и пансионам, издерживая последние крохи. Наконец в сентябре прошлого года Ольга Андреевна скончалась. Двенадцатого октября Н.А. вернулась с 6-летним Алешей, сыном Ольги Андреевны, и нянькой в Акшенский дом к Наталье Николаевне Сатиной. Она не должна была умереть на чужбине, ибо что было бы тогда с мальчиком?

Но, войдя в акшенский дом, Н.А. сразу ослабела. Да она уже и в дороге была очень слаба, почти отсутствовала, только об Алеше помнила трепетно и зорко. На границе, в Александрово, она не нашла у себя в ручной сумочке ключей, и багаж ее пришлось отправить транзитом для осмотра, а дома ключи оказались в этой же сумочке. Приехав в Москву, она забыла все здешние адреса и переночевала с ребенком в какой-то грязной гостинице близ вокзала; забыла она также послать отсюда телеграмму в Акшено о высылке лошадей, приехала в Рузаевку, только здесь отправила телеграмму и должна была прожить здесь сутки, пока прибыли лошади. Тридцатого декабря, как сказано, она тихо угасла, вероятно, от паралича сердца. Ее похоронили в ограде Старо-Акшенской церкви, подле отца и матери, сестры и самого Сатина, отца Огарева и ее крепостной няни Феклы Егоровны.

Обозревая в памяти жизнь Наталии Алексеевны, трудно подавить мысль, что над этой жизнью действительно тяготело проклятие. В этой душе были задатки, обеспечивавшие ей, казалось, благодатное пребывание в мире: совершенное отсутствие сознательного эгоизма и дар безмерно преданной любви. Но каждая ее любовь обращалась в терзание для любимого, так было с Огаревым, Герценом, Лизой и, наконец, с Ольгой Андреевной, а самой Н.А. каждая наносила кровоточащую рану. Так от любви к любви, от кары к каре идет ее жизнь: omnes vulnerant, ultima necat[94].

Видно, было в ее душе какое-то темное пятно.

Но за роковые определения человек не ответственен. Да и то сказать: доказано ли, что наши человеческие мерила верны? Мы склонны судить завершенную жизнь, во-первых, только по ее видимым и осязательным плодам, которые составляют ведь только малую часть ее реального действия в мире, а во-вторых, и к этим осязаемым данным мы применяем рассудочные критерии добра и зла. Быть может, и страдания, виновницей которых кажется Н.А., были благом, и уж несомненно благом была та огромная сила любви и самозабвения, которая излучалась из нее в мир столько лет.

1

После переправы через Березину адмирала обвинили в том, что он не преградил французам путь к отступлению. –Прим.ред.

2

«Хлеба, хлеба!..» (франц.) –Прим.ред.

3

Николай Николаевич Муравьев (1768—1840) – основатель Школы, восемь лет содержавший ее на свои средства. Среди выпускников заведения было почти два десятка декабристов. –Прим.ред.

4

Оригинал «Четырех евангелистов» был куплен у деда французским правительством и находится теперь в Лувре. «Слепой Товий» попал в Америку к какому-то богатому плантатору. –Здесь и далее, если не указано особо, примечания автора.

5

«Если вы хотите отвести меня в крепость, то вам придется тащить меня силою, так как добровольно я ни за что не пойду» –Здесь и далее, если не указано особо, перевод с французского. –Прим.ред.

6

«Я люблю, когда дети плачут, потому что их тогда уносят».

7

– Полковник, застегнитесь, пожалуйста.

8

– Верно, вы хотите, князь, чтобы я задохнулся.

9

«Приезжай немедленно, я погиб».

10

В то время носили шелковые чулки и подкладывали подушки, когда собственные икры были тонки.

11

На арест И.П.Липранди, который был вскоре выпущен.

12

«Оставьте меня в покое с вашими глупостями!»

13

Елизавета Ивановна Баскакова, единственная наследница своих родителей; она получила в приданое богатейшее село Белоомут Рязанской губернии; в имении было леса на два миллиона. Огарев отпустил на волю это село за 300 тысяч рублей серебром.

14

«Эти бедные маленькие ангелы». –Прим.ред.

15

Трехтомник воспоминаний Т.П.Пассек (1810—1883), тетки Герцена, выросшей с ним, пользовался большой популярностью, одно время был запрещен, но потом переиздан. –Прим.ред

16

– Если бы вы знали, как Наполеон иногда обращался со своими маршалами!

– Но, ваше высочество, я так же мало похож на маршала Франции, как вы на Наполеона.

17

«Сударыни, я под ружьем».

18

Благообразный, изысканный вид. –Прим.ред.

19

Анджело Брунетти по прозвищу Чичероваккио (1800—1849) – мелкий торговец, революционер, организатор «Народного клуба». –Прим.ред.

20

– Извините нас, сударыни, мы всё утро поджидали, чтобы вы удалились из дома, мы сделали всё возможное, чтобы избавить вас от этой неприятности, а вот вы возвратились.

21

– В качестве кого вы явились?

22

– По приказанию полицейского префекта, – отвечали они. – Мы явились произвести домашний обыск у господина Александра Герцена, русского гражданина; это вы, милостивый государь?

23

Все-таки. –Прим.ред.

24

– А, мой милый Тучков, не знаю уже, красными или белыми чернилами записано ваше имя в черной книге, но что оно записано в ней, это факт.

– Почему это? – спросил отец.

– Это верно, – сказал граф Киселев, – но я не знаю, как вам это объяснить; одним словом, от вас за версту пахнет баррикадами. Да, друг мой, не следовало оставаться в Париже во время июньских дней.

– Да ведь невозможно всё предвидеть, – возразил отец. – Когда началось восстание в предместье Сент-Антуан, было уже поздно оставлять Париж. Счастье еще, что нас не расстреляли как русских агентов. У нас у всех были обыски на дому, и если бы у нас нашли русское золото, то наше положение было бы весьма плохо, потому что в газетах беспрестанно писали о русских агентах, которые будто бы с помощью золота подстрекали рабочих к восстанию; счастливая случайность спасла нас. За час до прихода полиции Герцен взял всё наше золото, чтобы обменять его у Ротшильда, и оставил его у своей матери, жившей на другой улице: у нее не было обыска.

– Ах, как это всё странно, погибель с обеих сторон! – вскричал Киселев.

– О, здесь я еще не погиб.

25

К.Д. Кавелин вынужден был поставить на факультете вопрос о безнравственном поведении в семье профессора Н.И.Крылова (их жены были сестрами). Крылов обратился с жалобой к министру просвещения Уварову, представив скандал как кампанию либеральной профессуры. Кавелин и его коллеги вынуждены были уволиться. –Прим.ред.

26

Небольшой рояль (устар.). –Прим.ред.

27

Черт его побери. –Прим.ред.

28

Он имел обыкновение опускать в стакан воды фарфоровый глаз на ночь; раз, сменив привычного слугу, он лег в постель и велел новому подать себе стакан воды, в который, по обычаю, опустил фарфоровый глаз. Молодой парень всё стоял у постели. «Чего ты ждешь?» – спросил К. «Пожалуйте другой», – отвечал слуга.

29

C любовью (итал.). –Прим.ред.

30

«Оставайся здесь, не бросай дома, Наташа, обещай мне это».

31

– В какие времена мы живем!

32

– Я вас знаю с детства, я вас люблю почти как моего отца, неужели вы можете не иметь уважения ко мне, потому что я люблю женатого человека? Я хочу знать ваше мнение!

33

– Вы не носите моего имени – это большое несчастье.

34

– А, милый Тучков, вы всё тот же.

35

Одновременно с Тучковым и Огаревым был арестован и отвезен в Петербург в марте 1850 года Илья Васильевич Селиванов, пензенский помещик, автор талантливых «Провинциальных очерков». Селиванов был арестован в Москве и поездку совершил в одном кортеже с Тучковым, под конвоем того же прекраснодушного генерала Куцинского. Арест, поездка в Петербург и пребывание в Третьем отделении для покойного Селиванова окончились так же благополучно, как и для Тучкова, Огарева и Сатина.

36

Сторожа. –Прим.ред.

37

Жена министра, мадзинистка, давала вечера; муж ее никогда не бывал на них.

38

Мейзенбуг.

39

За поимку его была обещана награда, а он спокойно ходил по улицам Турина и рассеянно читал это объявление.

40

Светлое пиво. –Прим.ред.

41

«Колокол» издавался с 1856 по 1865 годы.

42

Имеется в виду глава «Былого и Дум» «Эпизод из 1844 года», посвященная неудачной женитьбе Боткина на француженке Арманс. –Прим.ред.

43

Апельсинный ликер. –Прим.ред.

44

В начале царствования Александра II не было никаких преследований за политический образ мыслей.

45

Тюрьма в Париже. –Прим.ред.

46

«Что он делает? Ведь он обожжет себе глотку!»

47

Вещи, о которых идет речь, находятся у сына Герцена, равно и картина, подаренная его отцу русским художником.

48

«Явление Христа народу». –Прим.ред.

49

Капитал Герцена находился в парижском банке Ротшильда, и все расчеты производились с этим банком.

50

Герцен отправил их немедленно в Париж и до 1868 года тратил только проценты.

51

Мадзини исповедовал деизм. Его девиз был: «Dio е ророlо».

52

Подружки невесты. –Прим.ред.

53

Местное наречие. –Прим.ред.

54

Мать Герцена. –Прим.ред.

55

Горничная (англ.). –Прим.ред.

56

«Наш соотечественник, фамилия очень трудная, дикая для ушей европейца; называйте его по имени, Александром, или как-нибудь иначе».

57

Шарль Фурье (1772—1837), один из представителей утопического социализма, был предтечей основателя позитивизма Огюста Конта (1798—1857). –Прим.ред.

58

Корабль, нагруженный взрывчатыми веществами, используемый для поджога судов. –Прим.ред.

59

Кривоногий, хромой. –Прим.ред.

60

«Князь – очень сердитый джентльмен». –Прим.ред.

61

От лат.qui pro quo«кто вместо кого» – фразеологизм, который обозначает путаницу, возникающую, когда кого-то с кем-то путают. –Прим.ред.

62

Войдите! (нем.) –Прим.ред.

63

– Вы звонили?

64

– Может быть, но что же они нейдут? Идите скорее, отыщите всех.

65

– У вас очень веселый вид.

66

– Да, я думаю.

67

«Наш друг Бакунин – неоценимый человек в день революции, но на следующий день надо непременно велеть его расстрелять, потому что с таким анархистом немыслимо учреждение какого бы то ни было порядка».

68

– Госпожа Бакунина. Неужели?

69

Устаревшее произношение слова «склянка» – песочных часов. –Прим.ред.

70

Подробности читайте в статье Михаила Гершензона. –Прим.ред.

71

Демократический клуб. –Прим.ред.

72

– Я хочу, Жюль, помириться с вами, хотите?

73

– Хочу, хочу! – весело вскричал Жюль. – Не всё же сердиться.

74

– В таком случае выпьем за наше примирение.

75

Первым внуком Герцена, внебрачным сыном Александра Александровича и англичанки Шарлотты Гётсон. –Прим.ред

76

Он не хотел жить в Женеве вследствие грубых столкновений с эмигрантами.

77

День кончины его жены и похорон моих маленьких детей.

78

Жан Масе (1815—1894) – знаменитый преподаватель, издатель, писатель и политик. –Прим.ред.

79

Я считаю долгом при каждом случае восстанавливать истину, потому что боюсь, чтобы клевета не прошла за истину и чистый и преданный характер Герцена не исказился в глазах потомства. Я последний очевидец этой эпохи и потому обязана подтвердить, что знаю наверное.

80

Игнас (1808—1879), Луи (1816—1888) и Виктор (1819—1889) – братья Шофуры, политические деятели из городка Кольмар. –Прим.ред.

81

Табльдот. –Прим.ред.

82

В семье Герцена мы все говорили друг другу «ты».

83

Известный журналист был без объяснений застрелен в Париже 10 января 1870 года Пьером Наполеоном Бонапартом, племянником Наполеона III, когда исполнял обязанности секунданта на дуэли. Это вызвало возмущение в обществе. –Прим.ред.

84

«Умственное расстройство, помешательство». –Прим.ред.

85

Анри де Рошфор-Люсе (1831—1913) – известный французский журналист, попавший под суд из-за причастности к упомянутой выше дуэли Паскаля Груссе с Пьером Наполеоном. –Прим.ред.

86

Восстановить.. –Прим.ред.

87

Кофе с молоком, булочками, маслом и джемом, первый завтрак (швейц.). –Прим.ред.

88

«Тхоржевскому. 20. Route de Carouge. Большая опасность миновала. Недоволен врачами, как всюду. Завтра постараюсь написать. Четверг. 20 января 1870» –Прим.ред.

89

Сударь, возьмите, пожалуйста, омнибус или четырехместную коляску. Извините, сударыня, что я не встаю: у меня в ногах ревматизм. Можем ли мы, сударь, воспользоваться вашей коляской, если это вас не обеспокоит? –Прим.ред.

90

Номер квартиры Огарева.

91

– Сударь, видите ли вы меня с высоты? Я вас отсюда очень хорошо вижу. –Прим.ред.

92

«Комната», открытая в 1890-х годах, стала одним из первых помещений будущего Музея декабристов. –Прим.ред.

93

Небрежение окружающими. –Прим.ред.

94

«Все удары ранят, последний – убивает» (лат.) – старинная надпись на башенных часах. –Прим.ред.

Content

Наталья Алексеевна Огарева-Тучкова
Воспоминания

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

Иллюстрации

Михаил Гершензон Наталия Алексеевна Огарева

1