Волос Андрей Германович

Жизнь Изамбарда Брюнеля, как бы он рассказал ее сам

Андрей Волос

Жизнь Изамбарда Брюнеля, как бы он рассказал ее сам

© Текст. Волос А. Г., 2017

* * *

Я слышал, что кое-кто считает меня гением. Это приятно, конечно, но на самом деле я всего лишь изобретателен и великодушен.

Изамбард Кингдом Брюнель

Из письма сестре

Предисловие

Уважаемый читатель!

Я рад представить книгу о знаменитом английском конструкторе, предпринимателе, главном инженере британских железных дорог Изамбарде Кингдоме Брюнеле (1806–1859). Личность этого человека была настолько же одарена разнообразными талантами, насколько удивительна и насыщенна была его эпоха — время революционных научных открытий и беспрецедентных технических инноваций.

Изамбард Брюнель умел не только принимать локальные конструкторские решения, но и осуществлять крупномасштабные инженерные проекты, такие как строительство Большой Западной железной дороги, связывающей Юго-Западную Англию, западные земли и Южный Уэльс с Лондоном, или возведение мостов в местах очень неблагоприятного ландшафта. Именно Изамбард Брюнель стал инициатором расширения железнодорожной колеи с 4 футов 8½ дюйма (1435 мм) до 7 футов (2135 мм) — смелого нововведения, повышающего рентабельность и безопасность движения составов. Для реализации этого проекта, осуществленного частично, Изамбард Брюнель потратил немало времени и энергии.

Сохранились сведения об очень смелой, но утопической попытке английского инженера строительства и эксплуатации пневматических железных дорог. Сегодня этот проект кажется более чем странным, но тогда, в первой половине XIX века, инженерная мысль двигалась в самых разных направлениях, выбирая с помощью проб и ошибок верный путь. В число коллег Брюнеля входил легендарный Джордж Стефенсон — изобретатель паровозов, один из «отцов железных дорог». Эти два великих инженера открыли дверь в новую эру мировой истории промышленности — эру железнодорожных коммуникаций. Догадывались ли они, какое колоссальное значение будут иметь составы, двигающиеся по рельсам, в экономике, в военной обороне, в транспортной сфере?

Конечно, они прекрасно понимали, что их работа, их открытия кардинально меняют мир, но в то же время они отдавали себе отчет в том, что основную пользу от их труда ощутят уже не они, а представители многих последующих поколений.

Риск для собственной жизни и возможность оказаться в долговой яме в те времена являлись таким же привычным условием в деятельности инженера, как, скажем, работа за чертежной доской. Изамбард Брюнель, как и многие его коллеги, был и инженером, и организатором коммерческих мегапроектов. Он защищал свои детища в беспощадных инвестиционных конкурсах, одновременно с этим принимая личное участие в технических работах, во время которых несколько раз оказывался на краю гибели.

Мы знакомы с общими сведениями о жизни и деятельности героев Промышленной революции благодаря энциклопедиям и справочникам, но мало кто из нас догадывается о деталях их непростого пути. А мельчайшие подробности, которые так любят принимать во внимание «технари», — основа рассказа о достижениях знаменитых инженеров.

Эта книга не разочарует тех, кто любит точность в описаниях технических проектов и замыслов. Не разочарует она и гуманитариев, так как ее автор — известный российский прозаик. Я уверен, что книга «Жизнь Изамбарда Брюнеля» будет любопытна всем, кто интересуется историей науки и техники, биографиями замечательных людей, ищет достойный пример в деле осуществления серьезных и важных проектов. Ведь новаторам, которые ставят себе задачу организовать нечто большее, которые хотят идти впереди своего поколения, требуются точные и подробные знания об опыте предшественников.

Желаю вам приятного чтения!

Кирилл Липа

Предуведомление

К сожалению, кое-каких результатов своей деятельности я не увидел. Мое самое любимое детище — великий пароход с гордым именем «Грейт Истерн» — только начинало свое первое грандиозное шествие через Атлантику, когда я, почувствовав недомогание, был вынужден сойти с борта, чтобы с горьким сожалением умереть десятью днями позже — 15 сентября 1859 года. Меня похоронили на лондонском кладбище Кенсал-Грин. Разумеется, рядом с отцом. Над нами нет ни ангелов, ни муз с разбитыми кувшинами — только мраморный куб, на лицевой грани которого выбиты соответствующие надписи.

Может быть, врачи были правы, когда говорили, что не стоит курить по сорок сигар в день — начиная с девятнадцати лет и до пятидесяти трех. Однако есть и другая сторона медали: сорок сигар ты выкуриваешь, пять, одну или, возможно, не куришь вовсе, но так уж устроен мир, что в одну прекрасную минуту ты приходишь, в другую — покидаешь его, неважно, курящим или нет.

Впрочем, на самом деле я хотел рассказать не о своей смерти, а о своей жизни.

Я часто воображал, как буду писать эту книгу. Настанет пора, я отойду от дел. Моим главным занятием станут воспоминания. И раздумья. Книга будет складываться неспешно — строка за строкой и лист за листом.

Правда, сам литературный труд виделся мне довольно туманно. Зато я отлично представлял себе стол, за которым стану им заниматься.

Он должен был вполне отвечать моим потребностям: большой, широкий, даже, возможно, на взгляд непосвященного, несколько громоздкий дубовый стол. Обе внушительные тумбы оснащены выдвижными ящиками канцелярского образца. За верхним правым я предполагал соорудить потайное отделение. Я в совершенстве продумал его устройство — оно вряд ли позволило бы проникнуть туда непосвященному. Но даже если бы он догадывался о существовании секрета, то все равно, благодаря изобретенному мной устройству запора совершенно нового образца, злодей не смог бы добраться до цели, не разобрав перед тем большую часть всего сооружения.

Сверху должен был возвышаться стильный и удобный «кабинет», насчитывающий десять-пятнадцать выдвижных ящичков разной величины, предназначенных для хранения как рукописей, так и всякого рода мелочей, неизбежно сопровождающих жизнь всякого пишущего: перьев, чернильниц, склянок с чернилами, из которых пополняются сами чернильницы, баночек с сухим песком для просушки свежей писанины и прочая, прочая, прочая. Левую часть проектируемого «кабинета» я отводил под миниатюрный двустворчатый шкаф во всю высоту, представлявший, на мой взгляд, неоценимое удобство тем, что в нем можно было бы держать рулоны чертежей и рисунков.

Оставшегося свободным пространства стола вполне хватило бы и для письма, и для чтения, и для того, чтобы разложить в нужном порядке варианты будущих рукописей и необходимые в работе книги. Саму столешницу покрывало бы зеленое сукно. Это представляет собой определенное неудобство для того, кто не рассчитывает, что его рейсфедер, полный китайской туши и готовый вести идеальную линию, будет то и дело запинаться и протыкать ватман. Однако использовать для работы столешницу вовсе не было бы нужды: из-под нее выдвигалась бы настоящая, идеально твердая чертежная доска, размер которой удовлетворил бы запросы даже самого требовательного чертежника или рисовальщика.

В том же, что идея что-либо нарисовать могла возникнуть (и непременно бы за этим чудным столом возникла), я ни минуты не сомневался.

Рисование было и оставалось моим любимым занятием лет с четырех. Мой дорогой батюшка, cэр Марк Изамбард Брюнель, много порадевший для образования сына, говаривал, помню, о моих рисунках, что они удивительно точны и аккуратны и, с другой стороны, полны энергии и яркости, если таковые допускает предмет изображения. Его слова никак нельзя списать на проявление отцовской снисходительности или гордости за успехи отпрыска. Уже тогда мои работы вызывали не только однозначное одобрение тех, кто имел возможность увидеть и рассмотреть кое-какие из них, но даже и некоторое недоверие, касавшееся того, что их мог сделать мальчик столь нежного возраста.

Я помню, как кто-то из гостей недоуменно качал головой, разглядывая один из моих рисунков и бормоча что-то вроде: «Да, сэр, но разве это дитя может обладать несомненным умением столь невероятно точно оценивать пропорции? Разве может ребенок обладать таким чувством формы, что проявляется здесь в каждой линии?..»

Мне в ту пору было в общем-то все равно, как сильно меня хвалят, но я невольно обратил внимание на слова насчет оценки пропорций. Они буквально запали в душу и до сих пор то и дело маячат на горизонте моего сознания. Прошло много лет, однако и теперь я уверен, что умение точно оценивать пропорции — это одно из главных умений, какими только может обладать человек.

Рисование помогало мне всю жизнь, я не расставался с карандашом, и всегда все те мысли, что позднее воплощались в строгие линии чертежей, сделанных суровыми профессионалами, поначалу находили отражение в моих свободных эскизах, более художнических, чем инженерных…

Помещение, где должен был стоять мой стол, в отличие от стола, на самом деле существовало. На этапе подготовки строительства дома я сам предусмотрел эту большую просторную комнату.

Высокие потолки украшала богатая лепнина, но для меня важнее было то, что три из ее четырех стен радовали глаз широкими окнами, из которых всегда, даже в пасмурную погоду, столь частую в этой береговой, приморской части Англии, лился свет, достаточный для работы или иных творческих занятий.

Отсюда открывались чудесные виды — быть может, самые живописные в Девоншире, где, предполагая в скором времени отойти от дел (а почему этого не случилось, о том речь впереди), я купил себе поместье.

Левое окно смотрело на море. В тихую погоду слышался мерный шум прибоя, в ненастье — возмущенный рев яростно разбивающихся о скалы валов. Из противоположного правого были видны живописные холмы Дартмура. Взгляд с наслаждением скользил по их изгибам: зелень рощ сменялась еще более яркой зеленью травяных склонов. Тут и там их оживляли то заросли вереска на небольших пустошах, то розовые пятна обнаженного гранита. А за тем окном, перед которым в один прекрасный день должен был стать мой писательский стол, расстилалась волнистая местность, понемногу нисходящая к Торбейской бухте. На ее дальнем берегу тоже высились живописные холмы, а сама бухта казалась озером, вдобавок отчасти закрытым окраинными домишками небольшого города под названием Торки.

Когда я приобретал поместье, местность вокруг будущего дома выглядела диковато. Это были все поля и поля, кое-где разделенные живыми изгородями. Взгляду можно было зацепиться разве что за силуэт чайки, скользящей между равниной земли и столь же — в ясную погоду — пустынной равниной неба. Чтобы разнообразить и оживить окружающее, мне пришлось немало сделать. Значительная часть теперешних чудных пейзажей являются рукотворными. Они представляют собой роскошный сад, разбитый вокруг дома по моему проекту и раскинувшийся на площади в добрый десяток акров.

Надо сказать, что от этих занятий — вдумчивого обустройства, приведения в порядок того, что было рождено природным хаосом, — я всегда получал истинное наслаждение. И хотя мне — увы! — лишь изредка удавалось оставаться в моем любимом Девоне хотя бы даже на несколько дней, у меня нет никаких сомнений, что счастливейшие часы жизни пролетели именно там: когда я в сопровождении жены и детей прогуливался, будто по кущам Рая, по аллеям этих чудных садов, созданных моими собственными помыслами и волей.

Но вернемся к главной идее замысла, которая, как я сказал с самого начала, состояла в том, чтобы в один прекрасный день отдать на суд читателя (надеюсь, благосклонного) книгу, посвященную описанию перипетий не столь уж долгой, но чрезвычайно насыщенной жизни вашего покорного слуги.

Так вот.

С годами я стал подозревать, что моя созидательная энергия носит несколько иной характер, чем тот, что свойствен творческим силам писателя. Как ни печально в этом признаваться, но возможностям моего художнического воображения всегда чрезвычайно мешали возможности воображения технического. Увы, мне было интереснее думать не о том, в какой последовательности рассказать о той или иной череде жизненных случаев, рисующих характер героя, а о том, каким образом можно способствовать более разумному устроению окружающего меня мира. Гораздо охотнее, чем о том или ином сочетании слов, я размышлял о способах избавления человека от рутинной, однообразной, иссушающей душу работы. Или как помочь ему двигаться более удобными путями и тратить меньше времени и сил на свои передвижения. Или как обезопасить его во время морского путешествия — ну и так далее.

Вот хотя бы с этим столом. Примеряясь к своей будущей книге, я не тем, так иным способом скатывался с той стези, на которую десять минут назад вставал, полный решимости и воли, и неожиданно обнаруживал, что рука сама потянулась к листу бумаги и карандашу — и вместо того, чтобы набрасывать начальные строки рукописи, я снова предаюсь инженерным раздумьям о столе, за которым моя книга должна будет когда-нибудь появиться: рисую наброски, без устали воображая устройство будущего сооружения и изобретая все новые и новые его особенности. И дело идет точно так же, как идет оно всегда, когда касается каких-либо изобретений или усовершенствований: вот уже замысел почти оформился, можно считать, что все готово, — но вдруг ты ловишь новую мысль, отвергаешь прежние варианты и начинаешь заново…

Чего я добивался в случае с этим столом, идея которого никогда не воплотилась в жизнь, как не появилась и та книга, что должна была быть за ним написана?

Да того же, чего и всю жизнь, когда работал над своими изобретениями и проектами. Бесконечно улучшая свой будущий стол в собственном воображении, я стремился не к тому, чтобы по моему рисунку или чертежу мастер мог бы когда-нибудь соорудить этот предмет мебели. Вовсе нет, моя цель была иной: я должен был достичь такой вершины совершенства, которая позволила бы изобретенному мной столу стать не просто столом, а Столом, то есть сделаться образцом разумности и удобства, стать недосягаемым идеалом — и в конце концов по праву войти в историю!

Я не написал задуманной книги, потому что был изобретателем, а не писателем.

Но что же стало причиной, что явилось первотолчком, повернувшим мою натуру на стезю изобретательства? Благодаря чему она получила именно такое развитие?

На мой взгляд, это рассказ отца о его первой встрече с Генри Модсли.

Они стали друзьями задолго до моего рождения, лет до восемнадцати я знал о нем только со слов отца, а когда мы тоже познакомились, наше общение носило довольно формальный характер, и Модсли не показался мне столь уж выдающимся человеком. Но когда я был ребенком, отец так щедро и красочно расписывал обстоятельства, при которых они столкнулись, с таким восхищением рисовал передо мной его образ, что, кажется, именно это раз и навсегда определило мою жизнь.

Может быть, я ошибаюсь. Существует мнение, что человеческая натура формируется задолго до первых впечатлений, и при этом настолько тверда и неподатлива, что внешние обстоятельства способны оказать на нее разве что самое незначительное влияние. Может быть, если бы того, о чем я сказал, в действительности не происходило, я бы все равно стал тем, кем стал, — изобретателем Изамбардом Кингдомом Брюнелем, занявшим одно из самых почетных мест в ряду выдающихся уроженцев Англии…[1] Может быть.

Ну а поскольку в данном случае нельзя аргументированно доказать ни одну, ни другую точку зрения, следует завершить это затянувшееся предуведомление и приступить к рассказу о том, как все происходило на самом деле.

Глава 1

Начало

Жизнь моего отца, сэра Марка Изамбарда Брюнеля, привела его к достижению значительных общественных высот: он стал вице-президентом Лондонского королевского общества по развитию знаний о природе, заслужил премию Эдинбургского королевского общества, а 24 марта 1841 года был посвящен в рыцари юной тогда королевой Викторией.

Для всякого, кто отдает себе отчет в его исключительных дарованиях и работоспособности, все это было бы вовсе и не удивительно, если бы не обстоятельство, которое превращает эти факты в нечто довольно исключительное: Марк Изамбард Брюнель был иностранцем.

Да, он родился в 1769 году во Франции, в семье преуспевающего нормандского фермера из деревушки Аквиль. В ту пору порядок наследования, называемый майоратом, устанавливал, что после смерти отца все имущество семьи переходит к старшему сыну. Младшие, как правило, искали счастья на стезе священничества. В соответствии с этим отец ориентировал Марка на получение классического образования. Однако тот, вместо того чтобы корпеть над латынью и греческим, предпочитал совершенствоваться в черчении и математике. Музыка тоже серьезно его привлекала. В одиннадцать лет его взяли в духовное училище. К счастью, настоятель семинарии позволил ему учиться столярному делу, и вскоре еще совсем юный Марк, вопреки своему малолетству, достиг известного мастерства в производстве мебели. Еще ему нравилось мастерить корабли и пускать их в плаванье по тамошнему заливу. Убедившись, что сын никак не желает учиться тому, что необходимо для будущего служителя церкви, отец отправил его к родственникам в Руан, где его обещали натаскать по морскому делу.

Так и случилось. В результате этой натаски семнадцатилетнему Марку удалось поступить гардемарином на один из французских фрегатов. За шесть последующих лет службы ему пришлось несколько раз оказаться в Вест-Индии, как назывались тогда острова Карибского моря. Мне кажется настолько несомненным, что его путешествия были тяжелыми и опасными, что рассуждать об этом представляется излишним. Служил он честно, а о том, как повернется его судьба в будущем, говорило разве что не совсем обычное для гардемаринов умение смастерить медный секстант, который он с успехом использовал на службе. Шкала секстанта была выточена из слоновой кости.

Когда началась Великая французская революция, одним из ее промежуточных итогов стало то, что в 1792 году команда фрегата была распущена, и отец вернулся в Руан. Как большинство нормандцев, он симпатизировал роялистам. В начале 1793 года ему пришлось не совсем кстати оказаться в Париже, и 21 января, во время объявления на площади Революции смертного приговора Людовику ХVI, мой отец, возмущенный происходящим, имел неосторожность прямо там, при большом стечении публики, во всеуслышание предсказать давно ожидаемую и скорую гибель Робеспьера. Марк Брюнель считал революцию делом совершенно беззаконным, а Робеспьер был одним из ее лидеров. Все же отцу удалось кое-как унести ноги и вернуться в Руан. Однако было очевидно, что после случившегося ему лучше покинуть Францию. Именно в этот напряженный момент жизни отец встретил в Руане мою будущую мать, Софию Кингдом, юную англичанку, — она была сиротой и работала у кого-то служанкой. Их счастье оказалось крайне быстротечным, отцу пришлось покинуть ее: он бежал в Гавр, чтобы сесть на судно «Либерти», порт приписки — Нью-Йорк.

В город, который позже стали называть Большим яблоком, отец прибыл 6 сентября 1793 года.

Он кое-что рассказывал об этом, но деталей я все равно не помню. Так или иначе, его занесло сначала в Филадельфию, затем в Олбани. Каким-то образом он оказался вовлечен в проект по строительству канала между Гудзоном и озером Шамплейн. Вероятно, его одаренность ярко проявилась уже тогда. Во всяком случае, он даже участвовал в конкурсе по строительству здания Капитолия в Вашингтоне. Отец с усмешкой говорил, что хотя некоторые члены конкурсной комиссии жарко высказывались в том духе, что весьма впечатлены его архитектурными идеями, однако его проект все же не смог победить.

Тем не менее в 1796 году, как только отец получил американское гражданство, его назначили главным инженером города Нью-Йорк. Он проектировал жилые дома, доки, деловые здания, построил арсенал и пушечную фабрику.

Двумя годами позже, обедая с товарищем, имевшим отношение к флоту, отец услышал о тех трудностях, что сопровождают поставки блоков.

Как вы, вероятно, знаете, блок — это устройство, состоящее, грубо говоря, из двух более или менее плоских пластин, между которыми расположено свободно вращающееся на своей оси колесо. По всей окружности колеса сделан желоб. Использование блока позволяет изменить направление движения и натяжение каната, а желоб нужен именно для того, чтобы канат не соскальзывал с колеса. Блоки чрезвычайно широко использовались на судах с парусным вооружением — а, как вы понимаете, никаких иных судов, кроме парусных, в ту пору не было.

Так вот, по словам товарища, только чтобы удовлетворить потребность в блоках для оснащения своих военных кораблей, Англия ежегодно закупала 130 тысяч этих простых, но крайне необходимых приспособлений.

При этом все они изготавливались вручную столярами. Каждый блок последовательно проходил около сорока пяти технологических операций. Работа требовала определенной квалификации, отнимала много времени, а потому стоила довольно дорого. Механизирована была только распиловка бревен на заготовки.

Все это, на слух отца, звучало настолько вдохновляюще, что он в тот же вечер набросал проект устройства, которое могло бы полностью механизировать производство блоков.

Разумеется, приступать к реализации его идеи нужно было именно в Англии, имевшей тогда самый большой в мире флот. Поэтому уже в начале марта 1799 года он ступил на ее берег, собираясь незамедлительно представить свой проект в Адмиралтейство.

Между тем, пока отец совершал подвиги в Америке, София Кингдом, моя будущая мама, оставалась в Руане. Ее положение складывалось самым незавидным образом. Во время Террора, развязанного якобинцами против врагов Революции (его символом стала гильотина, пожравшая в общей сложности более 25 тысяч французов), Софию арестовали как английскую шпионку, и некоторое время она ожидала неминуемой казни. Ее спасло падение Робеспьера в июне 1794 года, но только почти через год ей было позволено покинуть Францию и вернуться в Лондон.

Там они с отцом и встретились снова.

Венчание состоялось 1 ноября 1799 года в Англиканском соборе святого Андрея, что в Холборне. Три года спустя родился первый ребенок — дочь София, еще через два — дочь Эмма.

А в 1806 году на свет появился и я, Изамбард Кингдом Брюнель.

Блоки

Прибыв в Лондон, отец поступил в соответствии со своими намерениями, и сразу два влиятельных и заинтересованных человека — генерал-инспектор строительных и ремонтных работ английского военного флота Сэмюель Бентам и руководитель снабжения флота Сэмюель Тэйлор — поддержали его идею.

Разработка проекта поточной линии для изготовления корабельных блоков заняла около полутора лет. В 1801 году отец получил на свое изобретение британский патент за № 2478. Надо сказать, генерал-инспектор Сэмюель Бентам был талантливым и опытным инженером. В ту пору он сам завершал работу над решением задачи механизации производства блоков, и часть его проектов уже даже была воплощена в отдельные механизмы. Однако замысел этого невесть откуда взявшегося, но даровитого Брюнеля выглядел явно проще и обещал значительное удешевление всего процесса. И Бентам, человек безупречной честности, сразу отказался от своего проекта в пользу идей Марка Изамбарда и принялся активно ходатайствовать в его пользу.

Получив одобрение Адмиралтейства, отец приступил к доработке чертежей и подготовке к созданию действующей модели будущей производственной линии. Изготовить модель должен был механик. Задача состояла в том, чтобы найти наилучшего.

Так вот, возвращаясь к событию, произошедшему до моего рождения, но оказавшему на меня — через рассказы отца — столь сильное впечатление, нужно сказать, что в кругах людей, интересующихся техникой, был тогда кое-кому известен некий Генри Модсли.

По словам отца, Модсли от природы был богато одаренным человеком, способным смотреть вперед и создавать новое. С юных лет работая на производстве, он сделался искуснейшим кузнецом, слесарем, токарем, механиком-сборщиком и, главное, приобрел опыт создания новых, прежде не существовавших машин. Одаренность Модсли объективно позволяла ему стать настоящим творцом новой техники эпохи Промышленной революции. Но для того чтобы реализовать свои богатые возможности, ему для начала требовалось благоприятное стечение обстоятельств. Например, им мог бы стать крупный заказ на новое оборудование. Он позволил бы изобретателю развернуться и показать, на что тот способен. Однако Модсли не мог похвастаться ни влиятельными знакомыми, ни богатыми друзьями, готовыми ему помочь. Он был всего лишь ремесленником, с утра до ночи в одиночку трудившимся в своей мастерской.

Между тем у отца завелись обширные связи среди французских эмигрантов, наводнивших в то время Лондон. Когда он поделился с одним из них своими заботами об отыскании талантливого механика, кавалер де Баканкур предложил познакомить его с Модсли. Сам он встретился с Модсли случайно — как-то раз от нечего делать забрел на глухую улочку и заинтересовался поделками, выставленными в окне неказистой мастерской. Заглянув, он разговорился с приветливым хозяином, и его познания в механике произвели на де Баканкура неожиданно сильное впечатление. Выставленные в качестве рекламы замки́ поражали качеством изготовления и конструктивной сложностью. Вскоре де Баканкур сделался завсегдатаем в мастерской Модсли. Тот умел вести интересную беседу, не отрываясь от слесарной работы, рассказывал о планах, описывал задуманные конструкции. Кавалер де Баканкур, искренне интересовавшийся техникой, получал от их общения большое удовольствие.

Когда их знакомство состоялось, отец из осторожности не стал показывать Модсли свои чертежи, а лишь в самых общих чертах описал предполагаемую конструкцию. Каково же было его изумление, когда механик со свойственной ему добродушной прямотой предложил говорить без опаски, тем более что ему, Модсли, все уже и так понятно. Отец не поверил, однако Модсли, взяв карандаш и лист бумаги, в два счета обрисовал ему не только сущность идеи, но и такие ее подробности, о которых сам отец еще не задумывался, а также показал, как лучше разработать некоторые проблемы, представляющиеся сейчас довольно сложными.

Понятно, что вопрос об исполнителе для отца был решен.

Однако дело даже не в этом, а в том, что проницательность механика показалась ему столь необыкновенной, что отец до конца своих дней вспоминал об этом случае как о ярком примере неслыханной, на его взгляд, технической одаренности, — и именно его рассказы о чудесном даровании Модсли засветили в моем воображении звезду, на которую я шел затем все отведенные мне годы жизни.

Вероятно, не следует бросать рассказ о блоках на середине, а хотя бы вкратце довести его до конца. Отец представил Модсли генералу Сэмюелю Бентаму, и того просто поразил станок Модсли с механизированным суппортом и набором сменных зубчатых колес, который должен был стать основным при изготовлении деталей машин поточной линии. (Разумеется, важно, что Модсли оказался способен соорудить поточную линию для производства блоков; но гораздо более значимо, на мой взгляд, то, что он создал первую машину для производства других машин — совершенную конструкцию токарно-винторезного станка!)

15 апреля 1802 года действующая модель поточной линии была установлена в портсмутских доках. Испытания прошли успешно, и Модсли получил заказ на изготовление линии машин в натуре.

В соответствии с потребностью флота в блоках разной величины, строительство линии по их производству было разделено на три очереди. Первая очередь — для блоков размером от 7 до 10 дюймов, вторая — от 4 до 7 дюймов, третью и последнюю очередь составило оборудование для производства блоков от 10 до 18 дюймов. Они пускались в ход соответственно в 1803, 1804 и 1807 годах.

Автор одной из многочисленных биографий сэра Марка Изамбарда Брюнеля впоследствии так отзывался о его проекте:

«Там, где до появления машины Брюнеля для завершения оковки блока требовалось пятьдесят рабочих, теперь нужно было лишь четверо, а где для изготовления шкива не могли обойтись без усилий шестидесяти, теперь хватает шести. То есть благодаря машине Брюнеля десятеро могут ныне быстро и единообразно выполнить то, что прежде требовало усилий ста десяти человек и не могло гарантировать достойного результата».

Но вернемся к идеям моего отца. Благодаря его оригинальному мышлению конструкторы, да и вообще все, кто работает по металлу, доныне восхищаются и воздают хвалу тем совершенным по красоте комбинациям приспособлений, явленным в совокупном механизме Брюнеля. В машине по производству блоков присутствовали модели и прообразы всех современных самодействующих инструментов: сверлильные, прорезные, строгальные механизмы, зажимной патрон, сложный суппорт, червячный регулятор…

Что касается материальной стороны дела, то Модсли, получив по результатам своих усилий огромную по тем временам сумму — около 12 000 фунтов стерлингов, — стал более чем состоятельным человеком. Что еще более важно, благодаря участию в проекте у него появилась возможность реализовать свои идеи, касавшиеся технологии машиностроения, — а они были истинно новаторскими! — и разработать общие принципы механизации производства металлорежущего оборудования. Жалкая кузница Модсли превратилась в огромную мастерскую, где трудились десятки механиков и рабочих.

Кроме того, ему открылись широкие возможности технического творчества и самосовершенствования. Он воспользовался ими в полной мере, и они оказали влияние на все его дальнейшее творчество и развитие личности. Он общался с выдающимися деятелями техники, людьми высокой культуры — с моим отцом и Бентамом, сохранив близкие отношения с ними до конца жизни. Их долгой дружбе, несомненно, способствовал не только технический талант Модсли, но главное — его незаурядный ум и высокое человеческое достоинство, единодушно отмечавшиеся всеми, кто его близко знал…

Отец в денежном отношении оказался не столь удачлив. Несмотря на то что он вложил в проект около 2000 фунтов стерлингов собственных денег, Адмиралтейство долго тянуло со следуемыми ему суммами, и лишь в августе 1808 года выдало тысячу фунтов в качестве аванса. Но двумя годами позже все же рассчиталось полностью, выплатив еще свыше 17 000 фунтов.

Разумеется, все эти годы отец не переставал работать. По его проектам одна за другой строились лесопильные и фанерные фабрики, как коммерческие, так и казенные. Он разработал и соорудил машину для производства солдатской обуви — правда, машина не смогла показать своей максимальной производительности, поскольку как раз к моменту ее пуска закончились наполеоновские войны, в расчете на продолжение которых она, собственно говоря, и создавалась.

В целом отец был весьма и весьма успешным изобретателем. Однако и в его жизни случались катастрофические провалы. Например, приняв участие в нескольких неудачных предприятиях и в результате потеряв почти все свое состояние, к началу 1821 года он оказался по уши в долгах. В мае того же года суд приговорил его к заключению в долговую тюрьму. Должникам позволялось отбывать в заключении с семьей, и мама посчитала необходимым составить ему компанию. Они провели там 88 дней, не имея никаких видов на освобождение. Сидя за решеткой, взбешенный отец начал решительную переписку с администрацией Александра I, предлагая, буде царь этого пожелает, незамедлительно переехать в Санкт-Петербург и продолжить свою деятельность теперь уже на благо России. Однако как только стало известно, что Англии грозит потеря столь яркой личности и столь талантливого инженера, несколько влиятельных персон, в числе которых был и герцог Веллингтон, обеспокоенные сей неприятной и даже, возможно, опасной перспективой, вынудили правительство выплатить более 5000 фунтов отцова долга с условием, что тот забудет о своих изменнических планах. В августе мои родители покинули тюрьму.

Жизнь переменчива, господа.

Детство

Я нарочно завожу отдельную главу, чтобы вкратце описать свою жизнь до достижения мною сознательного — в полной мере — возраста.

Честно говоря, я бы вообще не касался дел возраста несознательного, поскольку, на мой взгляд, качество и количество юных забав не имеет значения для становления и будущей жизни человека. Их может вовсе не быть — в силу того, например, что детство оказалось беспросветно скудным и суровым; казалось бы, мы вправе ждать, что суровость детства должна сказаться во взрослом цельностью характера, пусть и обремененного излишней угрюмостью; но, вопреки нашим ожиданиям, мы видим перед собой безответственного верхогляда, сущность которого более всего напоминает пустой орех. Или, напротив, детство и юность могут явить пример совершенной беззаботности, веселья и времени, потраченного не просто без пользы, но и принесшего немало вреда как в глазах окружающих, так и в отношении физического здоровья, — но затем сей разболтанный юноша достигает определенных лет, и оказывается, что мир пополнился умным, добрым, сознательным и — что для меня крайне важно! — изобретательным человеком.

Да я, честно говоря, и не помню толком, каким я был. Детство — кривое зеркало, в центре которого находишься ты сам, остальной мир занимает периферийные части, и все при этом так искажено, что позже, повзрослев, трудно разобраться, где была реальность, а где — иллюзия.

Первые мои воспоминания связаны с домом в Челси. Когда мне исполнилось восемь, я начал школьное обучение под руководством преподобного Видена Батлера, жившего по соседству. До этого отец преподавал мне основы евклидовой геометрии.

Года через три меня отослали в школу доктора Морелла в Хоуве, близ Брайтона. Это была хорошая школа, разнообразные занятия оставляли мало времени для безделья. В ящике стола завалялось мое письмо тогдашней поры. Вот о чем я писал маме, когда мне было четырнадцать:

«Недавно я прочел Саллюстия[2], но, к моему сожалению, не всего, так как доктор Морелл пожелал перевести меня в другой класс. Сейчас я читаю Теренция[3] и Горация[4]. Гораций мне очень нравится, однако не так, как Вергилий[5]. Я бы хотел попросить кое о чем. Я сделал полдюжины лодок и совсем стер руки. Еще я снял план Хоува — это была очень интересная работа. Я был бы очень обязан, если бы Вы спросили папу (я надеюсь, что он пребывает в здоровье и бодрости), не сможет ли он одолжить мне свою длинную измерительную ленту. В ней восемьдесят футов[6]; он знает, что я имею в виду. Я обещаю обращаться с ней аккуратно. Я хочу начертить план точнее, хотя и этот довольно точный, как мне кажется. Еще я немного рисовал. Я хочу снять виды всех (наверное, пяти) главных домов этого славного города. Я уже нарисовал пару».

В перерывах между классическими штудиями я занимал себя не только составлением плана города Хоува в его тогдашнем состоянии, но и критическим изучением деятельности по его расширению, что тогда активно велась. В непосредственной близости от школы тоже возводили два дома, и мне казалось, что новостройки изобилуют разного рода небрежностями и упущениями. Как-то вечером, в преддверии сильного, судя по всему, шторма, я сказал двум своим однокашникам, что не успеет еще наступить утро, как эти дома повалятся. Они возразили. Мы поспорили и держали пари. Так что же — я оказался прав: ночью во время бури их стены и в самом деле повалились.

Затем два года я провел в Парижском коллеже… Но вообще-то мне не так уж и часто приходилось покидать дом, а потому я мог непосредственно наблюдать работу отца. Особенно восхищала меня модель уже упоминавшегося мной механизма для пошивки сапог и фанеровочная машина — у нее была пила огромного размера, в диаметре больше моего роста, обеспечивавшая замечательную равномерность вращения, и еще механическое приспособление для очистки фанеры от опилок…

Что сказать дальше? Не знаю. Кажется, я и в раннем детстве старался придерживаться честных правил, тяготел к порядочной игре, не любил разного рода мелких жульничеств, которые столь часто позволяют себе дети, а во всем остальном… да был как все, наверное. Я рос в хорошей и довольно обеспеченной семье, поэтому занимался именно тем, чем занимались все отпрыски таковых: гребля, велосипед, пешие прогулки, прилежная и упорная учеба, пикники, частные спектакли… В общем, кто жил в Англии первой половины XIX века, тот знает, о чем я говорю. А кто не знает, пусть почитает хотя бы Джерома Клапку Джерома. Замечательный автор, скажу я вам.

Но все это не обходилось без хотя бы частичного удовлетворения того изобретательского зуда, что не покидал меня ни на минуту. Так, помню, лет в шестнадцать, чтобы обеспечить друзьям успех в соревнованиях по гребле на время (нужно было преодолеть по Темзе расстояние от Лондона до Оксфорда и обратно — в общей сложности около 180 миль), я разработал конструкцию, а затем и организовал строительство новой четырехвесельной лодки. Она заметно превосходила любое из ходивших тогда по Темзе суденышек такого типа по длине и по соотношению длины к ширине, благодаря чему летала просто как птица. В итоге заветный приз был нами получен. И, надо сказать, получен довольно легко, поскольку первые из отставших прибыли к пристани минут через сорок после нас.

Подводя черту под своим детством, скажу лишь, что мне совершенно не хотелось его насильно длить. Меня манила взрослая жизнь, я уже чувствовал в себе и достаточно сил, и внутреннюю готовность. Поэтому прямо из отрочества, у многих неуверенного и долго еще волочащего за собой лохмотья детства, я прыгнул в нее, как прыгают в глубокую воду, невольно затаив дыхание, — и почти сразу занял среди инженеров, людей нашей профессии, равное с ними положение.

Вероятно, это стало возможно благодаря свойственной мне быстроте мышления, точности во всем, врожденной способности применить теорию на практике и поддержать свои предварительные, интуитивные выводы строгими математическими расчетами.

Начиная с 1823 года, то есть семнадцатилетним юношей, я приступил к регулярной работе в конторе отца. А когда началось строительство туннеля, мне было уже девятнадцать и я ощущал себя полноценным инженером — взрослым, опытным и твердо стоящим на земле человеком.

Кроме того, я начал курить сигары.

Щит

Компания, называвшаяся Thames Archway Company, была образована в 1805 году. Своей целью она ставила прокладку туннеля под Темзой. Ему предстояло соединить два оживленных деловых района Лондона — Ротерхит и Лаймхауз.

В начале проекта в качестве главного конструктора был нанят Ричард Тревитик, бывший не только знаменитым изобретателем паровозов, но и опытным горным инженером. Он привлек к работе видавших виды корнуоллских горняков, однако на втором году их деятельности проходка встретилась с песками-плывунами. Это не только значительно ее затрудняло, но вскоре стало представлять собой и серьезную опасность. В конечном счете туннель, уже пробитый ими более чем на тысячу футов, пришлось забросить. По итогам этой неудавшейся попытки мнение экспертов свелось к тому, что затея в целом нереализуема.

Между тем отцу уже приходилось проектировать нечто подобное — это был туннель, которым в свое время предполагалось соединить берега Невы в столице России. Тогдашняя идея никогда не достигла даже начальной стадии исполнения, но, так или иначе, в 1818 году Марк Брюнель запатентовал устройство, названное им проходческим щитом.

Проходческий щит представлял собой усиленную конструкцию из чугуна и стали, позволявшую горнякам работать в ее отдельных ячейках, извлекая из них доступный грунт. По мере извлечения грунта составляющие щита можно было передвигать. А когда благодаря этим передвижениям весь слой впереди щита оказывался выбран полностью, сам щит с помощью особых приспособлений делал шаг вперед, а высвобожденное пространство готового туннеля каменщики тут же обкладывали кирпичом, чтобы воспрепятствовать осыпанию стен и сводов.

Отец говорил (и это тоже было для меня серьезным уроком), что идея щита пришла к нему, когда он однажды наблюдал за тем, как корабельный червь[7] прокладывает дорогу в твердой дубовой щепке. По его словам, он с удивлением заметил, что жесткой раковиной покрыта только лишь голова маленького моллюска и зазубренными краями этой раковины он и буравил дерево. Углубляясь, червь оставлял на стенках хода гладкий защитный слой извести. Это наблюдение и упорные размышления над ним в конце концов и привели отца к идее проходческого щита.

Впоследствии его изобретение стало основой для создания модифицированных проходческих щитов: с их помощью прокладывалась как подземная система Лондонского метро, так и множество других туннелей.

Отец был убежден, что с помощью своего щита он способен провести туннель под Темзой. Он развил бурную деятельность, стараясь вовлечь в проект всех, кто был в нем хоть сколько-нибудь заинтересован и кто мог оказать хоть сколько-нибудь положительное влияние на его воплощение в жизнь.

К концу года покровители проекта приступили к учреждению компании. Было выпущено и распространено 2128 акций по 50 фунтов каждая. В феврале 1824 года компания Thames Archway Company возобновила свое существование, а в июне была с Высочайшего одобрения зарегистрирована.

Сейчас, возможно, кому-нибудь странно это слышать, но туннель предназначался лишь для организации в нем пешеходного и гужевого движения[8].

* * *

Как совершенно справедливо отмечал отец в своих записках, «прокладка туннеля сквозь гравийные слои не может считаться безопасной. Туннель должен брать начало в плотном глинистом слое».

Осуществленное вскоре бурение тридцати девяти скважин — по двум параллелям поперек русла на глубину от 23 до 37½ фута — показало, что под гравийным слоем, занимающим верхнюю часть ложа реки, лежит плотный слой голубой глины, и его мощности достаточно, чтобы обеспечить туннелю, который будет в нем прокладываться, отсутствие какого-либо риска обрушения.

Отчет о результатах бурения отец представил акционерам на их первом общем собрании, состоявшемся в июле. Тогда же он объявил, что, по его расчетам, работы по строительству будут завершены в течение трех лет.

Первым делом предстояло соорудить шахту. Акционеры приобрели участок на сравнительно высоком берегу Темзы возле набережной Ротерхит, ближняя граница которого была удалена от реки на 50 ярдов[9]. 2 марта 1825 года состоялась церемония закладки первого камня.

В сущности, способ, к которому прибегнул отец для строительства шахты, был давно известен, однако на этот раз масштабность его использования не могла не впечатлить.

Суть состояла в следующем. На выровненной площадке разместили металлическое кольцо диаметром 50 и шириной 3 фута, на котором возводилась круглая пустотелая кирпичная башня соответствующего диаметра. Толщина ее стен определялась шириной кольца. Кирпичная кладка добавочно укреплялась железными стяжками. По мере того как башня вырастала, ее вес все сильнее давил на металлическое кольцо, а в то же время рабочие выбирали грунт из его внутренней части. Постепенно эта башня, представлявшая собой, в сущности, кирпичную крепь шахты, опустилась на 40 футов своей итоговой высоты. Она прошла гравийный слой до его подошвы и углубилась в подстилающий пласт глины, который изолировал ее нижнюю часть, препятствуя проникновению воды.

Параллельно шла работа по изготовлению деталей проходческого щита.

Однажды отец дал ему следующее определение: «бродячая плотина, перемещающаяся горизонтально». Я уже говорил о его принципиальном устройстве, но все же потрачу еще немного времени, чтобы вкратце рассказать о кое-каких особенностях конкретно нашего.

Наш проходческий щит состоял, во-первых, из 12 отдельных трапециевидных рам, изготовленных из чугуна и ковкой стали. (Каждая имела номер, в соответствии с которыми, от 1 до 12, они фигурировали в разного рода отчетах и записках.) Сверху и снизу рамы были оснащены чугунными подошвами, которыми они упирались в свод и в дно туннеля. Высота рам составляла 22 фута, а ширина — более 3 футов. Поставленные одна возле другой подобно тому, как стоят книги на полке, они занимали всю ширину туннеля, а по его длине — 9 футов от границы уже готовой кирпичной кладки, остающейся позади.

Каждая рама делилась по высоте чугунными перегородками на три клетки-ячейки. В этих ячейках, общим числом 36, стояли рабочие.

Между рамами и собственно грунтом располагалась система расположенных горизонтально поперек туннеля вандрутов[10] и винтовых зажимов вроде домкратов. С их помощью можно было как максимально туго упереть каждый вандрут в расположенный перед ним грунт (зажим одним концом упирался в раму, другим в вандрут), так и ослабить напряжение, чтобы на время сместить вандрут выше или ниже.

Длина каждого вандрута составляла 3 фута, ширина 6 дюймов, толщина 3 дюйма. Их насчитывалось более 500, и они покрывали всю поверхность грунта перед рамами.

Рабочий, занимавший ячейку, ослаблял один из вандрутов. Временно сместив вандрут, он получал возможность выбрать грунт из-под него на определенную глубину. Когда это было сделано, он помещал вандрут в образовавшуюся выемку, закреплял его винтовыми зажимами и переходил к работе со следующим вандрутом.

Производя такую полосово-гнездовую выемку грунта, можно было в итоге снять целый его слой во всю высоту и ширину общей конструкции щита, не опасаясь того, что грунт в каком-то месте окажется незакрепленным и начнет обваливаться.

Когда длины винтов-домкратов уже не хватало, чтобы выносить вандруты еще дальше вперед, то (в точном соответствии с поговоркой о горе, которая не идет к Магомету) к вандрутам передвигалось все основное рамное сооружение. Это тоже делалось ступенчато, постепенно, так что сами вандруты, держащие грунт, ни на мгновение не оставались без необходимого напряжения.

Изготовлением бесчисленных составляющих щита занимался Генри Модсли, к тому времени обзаведшийся целой фабрикой.

Когда все было готово, детали доставили на набережную Ротерхит и спустили в шахту. У подножия стены было оставлено свободное от обмуровки отверстие шириной 37 футов и высотой 22 фута. В нем началась сборка щита.

25 ноября 1825 года щит был впервые использован в работе. К сожалению, отец не смог присутствовать при этом настоящем начале строительства туннеля — за три дня до этого он был сражен внезапной болезнью и был вынужден оставаться в постели.

Он не выходил из дома вплоть до 6 декабря, и все это время ответственность за проведение работ была полностью возложена на мои плечи. А мне, повторяю, в ту пору еще не исполнилось и двадцати лет.

Туннель

Вряд ли стоит последовательно, день за днем, рассказывать, как продвигалось дело, поскольку даже первый его этап длился больше трех лет — до 12 января 1828 года.

Затем, правда, случился долгий перерыв, работа возобновилась только в 1835-м. Но к тому времени я был уже так плотно занят собственными проектами, что не мог принимать в этом деятельного участия.

Поэтому расскажу лишь о главных вехах нашей трехлетней битвы, окончившейся, увы, катастрофой. Или нет, просто поражением. Впрочем, и это слово не вполне подходит. Ведь, как я сказал, по прошествии некоторого времени работы были продолжены и победно завершены. Следовательно, лучше всего сказать, что первый их этап окончился временным отступлением.

Проще всего будет ориентироваться на записи из дневника отца. Почти каждый вечер он отмечал в нем, как именно наш титанический червь вгрызается в землю, пролагая себе путь под рекой.

«8 декабря. Большой щит движется вперед очень медленно, часто останавливаемый водой, которая течет по ячейкам, а также трудностью установки опор для рам.

29 декабря. Рамы сильно выступают за уровень поперечной линии туннеля. Это принесло бы серьезные неудобства, если бы я не придумал способа справиться с подобными случаями, которых, как оказалось, нельзя предотвратить, однако, предвидя их, я придумал снимать верхние накладки отдельных или всех частей, как будет угодно, — это действительно оказалось очень важным решением.

16 января 1826 года. В том, что касается управления ячейками и особенно прочного винтового крепления ног, мер предосторожности не может быть слишком много. Ведь на каждый фут арки туннеля приходится 82 тонны веса грунта. На каждую раму приходится также:

Две концевых рамы по 65 тонн каждая = 130 тонн.

Десять других, каждая 52½ = 525 тонн.

Итого — 655 тонн.

21 января. Грунт сверху и по бокам очень хорош; впереди также. При проходе щита значительная часть выбиваемого грунта осыпается. Это значит, что, если бы не щит, ничего сделать было бы нельзя. Кирпичная обмуровка идет как положено.

26 января. Г-н Брюнель[11] отправился на Ротерхит; вода льется на конструкции. Четырехдюймовая труба над щитом должна выводить воду из шахты, но вода по ней не пошла и теперь быстро прибывает. Рама номер 5 перемещена вперед, на некоторое время поток воды прекратился, но потом возобновился с новой силой…»

Да, мы прокладывали туннель, а над нами Темза величаво несла свои воды. Надо сказать, я никогда не мог побороть инстинктивное убеждение, что эта река одушевлена почти в той же мере, в какой может быть одушевлен человек. Да, она старательно прячет свои чувства от нас, но если присмотреться к тому, как Темза сияет под луной, какими улыбками цветет в ясный день, как хмурится под ледяным ветром, как грозно сводит брови, если налетает шквал, то придется признать, что это свободное и мощное создание способно испытывать и радость, и огорчение, и даже, возможно, злобу. А поскольку ее, конечно же, не могло не раздражать копошение каких-то мелких букашек под собственным руслом, было резонно полагать, что она сделает все, чтобы в один прекрасный момент от них избавиться. Для этого ей нужно было сделать совсем немного: всего лишь неудержимо хлынуть в туннель, затопив незваных пришельцев водой, которой у нее всегда было в избытке.

В общем, нам приходилось быть настороже.

«1 марта. Есть вода за рамами, но меньше, чем раньше. Преодолевая трудности, люди демонстрируют большое присутствие духа. Г-н Брюнель был вчера, сегодня тоже все время находился или в ячейках, или рядом на других работах. В конце дня он сильно повредил ногу упавшим на нее куском деревянной конструкции».

Я помню тот день. Проходка шла довольно быстро, и я наблюдал за работой каменщиков, прикидывая, не нужно ли им в помощь прислать еще двоих, сняв их с шахты, на участке которой шли завершающие работы. Как вдруг одна из стоек лесов надломилась — потом выяснили, что она держалась просто на честном слове. Леса обрушились вместе с лежавшей на них сверху грудой кирпичей и самим каменщиком, не выпустившим из руки мастерка. Кирпичи, к счастью, в меня не попали, каменщик, повалившийся мне на плечи, тоже не причинил особого вреда, а вот верхняя часть лесов едва не перебила вашему покорному слуге правую голень.

(Вообще говоря, работа была довольно опасной. Листая дневник и вспоминая, в каких условиях мы день за днем и шаг за шагом двигались все дальше и дальше, диву даешься, что посещавших нас несчастий в итоге оказалось сравнительно немного.)

В результате недели две я не мог толком ступить на левую ногу, а потому почти не появлялся на строительстве. Зато во время моего отсутствия его посетила группа авторитетных акционеров. По словам отца, они остались довольны увиденным, но сам он в тот вечер казался очень озабоченным. «Видишь ли, — сказал он мне, — они, увы, не способны предвидеть даже сотую долю тех опасностей, которым подвергается и наша работа, и мы сами, и весь проект в целом. А я все время размышляю: нужно посвящать их во все те ужасы, что видятся мне, или проще для себя оставить их в неведении?»

В тот день он записал:

«Сейчас совершенно необходимо сделать все возможное для более действенного управления рамами и быстрейшей укладки кирпичной обмуровки. Если выполнить два этих условия, тогда мы наверняка сможем продвигаться с хорошей скоростью — не меньшей, чем я предположил вначале, а именно 3 фута за 24 часа. Вода все прибывает. Хорошо, что течь открылась после отъезда владельцев».

Зато вот что он пишет дальше:

«11 марта. Рано утром получил отчет Армстронга. Сообщает, что приток воды полностью прекратился — ее остановили ночью. Это означает, что мы прошли гравий. Конечно, мы ожидали, что окажемся под глинистым слоем; поэтому приняты меры к тому, чтобы перебрасывать глину и паклю к хвосту верхних накладок, что дает очень хороший результат. Скоро на большой щит вода перестала попадать совсем. Это доказывает, как эффективен щит против трудностей, которые не могли бы быть преодолены практически никакими иными средствами. Безусловно, было очень тяжело после 25 января, когда вода впервые прорвалась в номер 5, впереди щита. Все 45 дней шахтеры и каменщики проявляли большое мужество и стойкость. Скважина, проделанная в передней части шахты, позволила нам разведать состав грунта, через который нам предстояло пройти. Она будет использована для вентиляции. Потом мы уложим в нее свинцовые трубы для отвода воды: так что это совсем не бесполезные расходы. Были предприняты действия, чтобы ускорить работу. Были даны указания, как лучше расположить ячейки. Г-н Брюнель до сих пор слишком нездоров, чтобы работать в туннеле. Только что обратили внимание на серьезное смещение грунта: что делать!.. Очень опасно.

25 марта. Был в туннеле вместе с г-ном Брюнелем. Обнаружили, что с правой стороны снова произошло значительное осыпание грунта. Никто не может убедительно объяснить, что стало причиной. Я проверил и приказал, закрепив грунт, передвинуть плоские железные балки к головной части боковых накладок, чтобы прижать их и позволить шахтерам работать с плотным грунтом. То, что случилось, очень плохо и исключительно опасно; грунт здесь, очевидно, такой же рыхлый, как тот, который осыпался на конструкции при нашей первой попытке. Это должно послужить нам предупреждением, чтобы последствия не стали столь же фатальными, как в тот раз в штольне в 1807 году, когда четверо погибли[12].

24 апреля. Согласно отчету Армстронга, вода ушла, рабочие утром выбирали грязь. Г-н Брюнель занят в туннеле, где я не могу сейчас появляться так часто, как мне хотелось бы. Все идет хорошо во многом благодаря его стараниям.

11 мая. Сегодня вечером завершили проходку 100 футов.

22 мая. Треснула верхняя плита над ячейкой номер 1…»

Да, треснула, разойдясь почти на ширину ладони. В этот самый момент я стоял возле щита и, честно сказать, стало не по себе: деталь лопнула с таким громким треском, будто над самым ухом пальнули из ружья. Неприятнее всего было то, что чугун раскололся без видимых причин. Не было ни удара, который мог бы привести к таким последствиям, ни чрезмерного напряжения. Следовало заключить, что трещина была вызвана либо перепадом температуры, либо каким-то врожденным дефектом металла, заложенным при его производстве, — неравномерным остыванием отливки или чем-то вроде того.

Так или иначе, этот случай утвердил меня во мнении (которого я придерживался всю свою жизнь), что чугун небезопасен при тяговом напряжении. К счастью, отец, стоявший примерно на тех же позициях, конструируя щит, предпринял некоторые меры предосторожности, снабдив задние части ячеек, для их усиления, стержнями из ковкого железа, которое не лопается при каждом удобном случае на манер чугуна. Это оказалась не излишней, а жизненно необходимой мерой.

Если бы этих прутьев не было, трудно вообразить, что стало бы со щитом. Вероятнее всего, он бы весь обрушился — повалившись при этом вместе с рабочими, трудившимися в ячейках, как раз на меня. Полагаю, в этом случае вряд ли что-нибудь смогло бы предотвратить мою гибель.

«23 мая. Щит слишком сдвинулся, решено переместить его поступательными движениями.

25 мая. Я узнал, что ничего не сделано, чтобы исправить отклонение. Щит сдвинулся на 2 фута 3 дюйма. Это представляет собой крайнее неудобство и потерю времени. Единственный способ поставить щит на место — это подвинуть вбок ячейки.

3 июня. Оказалось, что установить ячейки как нужно — почти невозможно. Поэтому я решил сдвинуть их поступательными движениями в восточном направлении, вынимая грунт сбоку. Дал указания Армстронгу вынимать грунт, действуя из ячейки номер 12, и, закрепив накладки, продвигаться вниз до подошвы туннеля. Соответственно, перед щитом работа была прекращена.

5 июня. Г-н Брюнель спускался в выработку и указал, как лучше расположить накладки, что и было сделано. Он работает серьезно и с большой отдачей. Постоянный надзор и внимание со стороны г-на Брюнеля — большое благо. Он во всех отношениях самый полезный мой заместитель в этом предприятии.

10 июня. Последняя рама (номер 1) придвинулась к остальным, начата укладка кирпича позади. Но состояние грунта вызывает опасения.

15 июня. Обследуя сегодня утром поверхность грунта, я обнаружил дыру перед рамами 3, 4 и 5: грунт из-под вандрутов просыпался в нижнюю ячейку. Это действительно тревожный сигнал. Я приказал закрепить на каждом этаже железные накладки, чтобы прижать грунт и не дать ему осыпаться, что может произойти каждую секунду.

19 июня. Каменщики прекратили работу. Я встревожился, но, спросив о причине, выяснил, что речь идет лишь о выпивке по случаю новых условий работы.

29 июня. Дал строгие указания верхним ячейкам вынимать за один раз грунта глубиной не более 4½—5 дюймов вместо 9 дюймов, как они это некоторое время делали.

3 июля. Главный вопрос — подвижна ли поверхность глины? У нас есть основания полагать, что это так, поскольку в начале, еще не слишком углубившись в глинистый слой, мы вновь столкнулись с гравием. Видимо, поверхность глины в этой точке опустилась[13]; это обстоятельство должно указать на необходимость строгого контроля и осторожной предусмотрительности в этом предприятии.

10 июля. Вчера на строительстве в Вулвиче лопнул кессон, разрыв произошел у его основания. Это предупреждение всем нам. Какими осторожными нужно быть нашим рабочим! Кессон можно починить, и довольно легко, но прорыв воды в туннель — это совсем другое дело, особенно на этом раннем этапе!

10 августа. Обнаружил, что рабочие оставили нижнюю ячейку у номера 1 без единой подпорки. Конечно же, это небрежение не имеет оправданий.

12 августа. Сегодня в 6 утра прошли метку 205 футов. Сделаны замечания относительно последствий выполненной подгонки.

21 августа. Учитывая количество работы, взятый теперь подряд не слишком продуктивен. Что же касается качества, то оно и вовсе под большим вопросом. Работа подобного характера не должна выполняться так поспешно. Большее количество рабочих рук, достаточное, чтобы проходить 9 футов в неделю, — это было бы гораздо лучше, чем тот режим, что по необходимости принят теперь. Рамы в очень плохом состоянии.

5 сентября. Следует пожалеть, что такое строительство, как туннель, выполняется сдельно. Вынужденные все время двигаться вперед, мы не находим времени на ремонт, на то, чтобы кое-что исправить или использовать сейчас упущенные прежде возможности. Г-н Брюнель очень энергичен. Г-н Бимиш своей работой демонстрирует глубокое понимание и большое усердие.

6 сентября. Прорвалась вода! Как исправить положение?..»

Да, я помню тот день… Темза собралась с силами — и обрушила на нас мощный удар, с последствиями которого мы боролись почти две недели.

Началось с того, что я получил сообщение, что на номер 9 сверху льется вода. Сказать, что оно меня встревожило, это ничего не сказать. Примчавшись к щиту, я обнаружил чрезвычайно неприятное и опасное состояние всего дела. В нескольких ячейках грунт быстро размягчался, превращаясь во что-то вроде разжиженного ила, какой при купании можешь зачерпнуть ладонью, если донырнешь до дна.

Картина меня ужаснула. Я приказал как можно скорее начать забивать в стыки накладок пучки пеньки. Когда ее ушло мешка четыре или пять, поступление воды немного умерилось — теперь она лишь кое-где сочилась небольшими струйками, и рабочие продолжали ликвидировать протечки с помощью пеньковых затычек.

Я торчал там всю ночь и не хотел уходить, но отец настоял, чтобы я все же отвел пару часов на отдых.

Вернувшись утром, я обнаружил, что характер протечек несколько изменился. Глина, поначалу размягчившаяся под действием воды и начавшая было плыть (всю ночь перед глазами стояла последняя картина, которую я увижу: прорыв, мощный поток, с ревом заливающий пространство туннеля, чтобы лишить нас жизни), постепенно загустела. Часов через десять она приобрела консистенцию пусть пока еще пластичного, но все же плотного рыхлого теста: оно покрыло накладки, закупорило все дыры и защитило нас от дальнейшего просачивания грязи и воды.

Ночь прошла более или менее благополучно, и я даже стал думать, что те восемь или девять футов грунта, что отделяют нас от течения струящейся над нами воды, являются для нее серьезной преградой, с которой она ничего не сможет поделать. Мы приятно поговорили с Коллинзом, который не уставал возносить хвалу отцу как изобретателю щита. Выяснилось, что он принимал участие в проекте Тревитика в качестве одного из инженеров. По его словам, поначалу все шло гладко. Корнуоллские горняки знают свое дело: они энергично занимались проходкой и очень большое внимание уделяли крепежу. Однако это была обычная шахтная крепь — система вертикальных столбов, упирающихся в доски, что положены на пол и свод туннеля. Тревитик не посчитал нужным по мере проходки тут же обкладывать стены туннеля кирпичом. Поэтому когда начались первые протечки, то борьба с ними оказалась безуспешной и даже, казалось, приводила только к их увеличению: вода сочилась на все большем пространстве свода, и справиться с этой напастью не было никакой возможности. В конце концов строители были вынуждены в катастрофической спешке, побросав инструменты, покинуть поле битвы, готовое стать их могилой…

Но я рано успокоился. Вода снова начала прибывать. Кто-то высказал предположение, что это, скорее всего, не речная вода — это вода какого-то водоносного пласта, который мы нарушили своей проходкой. Но та вода или другая — это все равно вода, и захлебнуться ею одинаково просто… Снова в ход пошла пенька, снова мы отчаянно сражались с протечками, и если сказать «сражались так отчаянно, будто речь шла о самой жизни», это не будет чрезмерным преувеличением. Несмотря на наши усилия, положение становилось все хуже — но волшебство разумной деятельности приносило свои плоды: мы знали, что делаем, и знали, что должны делать, принимая все возможные меры, чтобы в конце концов одержать победу. Ночь всегда красит окружающее в еще более мрачные тона, чем ты видел днем. Ночами все казалось совсем плохо. Однако люди оставались так спокойны, словно им ничто не угрожало, кроме пустяковой опасности замочить одежду или забрызгаться грязью. Некоторые даже спокойно спали, развалившись в нижних ячейках.

К 14 сентября стало ясно, что мы справились. Все без исключения приложили огромные усилия. Самое главное — оставались спокойными и уверенными. Я не покидал ячеек и лишь время от времени ложился отдохнуть. (Отец каждый вечер уезжал домой, перед тем всякий раз тщетно попытавшись уговорить меня составить ему компанию, — я не появлялся дома почти неделю.)

Да, к вечеру 14-го было уже намного лучше. Тем не менее ситуация оставалась критической: каждую минуту Темза могла пойти на новый приступ. Мы осторожно продолжали работу — и ждали, ждали, ждали… но ничего не происходило.

Еще через день я с легким сердцем смог сказать кому-то: «Ну и неделька выдалась!» — потому что все осталось позади: опасности больше не было, вода ушла, работа постепенно набрала темп и весьма и весьма удовлетворительно.

Вот снова кое-что со страниц дневника моего отца.

«26 октября. Продолжающаяся работа доказывает нам, что лапы, на которые опирается щит, делают работу намного безопаснее: щит всем своим весом давит на них, а они с той же силой давят на грунт. Грунт остается таким же плотным, каким был вначале, и может выдержать возводимую на новом месте конструкцию щита. Необходимо, чтобы на грунт оказывалось давление. Мне это совершенно очевидно. Именно потому, что я имел это в виду, я предусмотрел анкерные плиты и распоры. Какую неусыпную бдительность надо проявлять! Приходится все держать в своем уме: не только чтобы управлять всем, что уже есть, но и предусмотреть все, чего еще нет, но может произойти.

17 ноября. К этому дню пройдено 307 футов 9 дюймов.

8 декабря. Явное зло — отсутствие хорошего дренажа — по-прежнему с нами, и лекарства от него нет. В таких обстоятельствах нельзя не чувствовать тревогу! Что мы будем делать, если снова прорвется вода? Есть еще один источник волнений. У нас нет возможности контролировать рамы, когда они опираются на деревянные ноги или когда закручены винты. Что хуже всего, люди совершенно об этом не думают и не боятся последствий. Это обстоятельство и страх прорыва воды — вот причины тревоги.

12 декабря. Мало кто представляет себе, что такое испытывать тревогу и усталость днем и ночью. Двигаясь вперед, мы приобретаем все больше опыта, но по-прежнему случаются неожиданности. Сегодня случай может оказаться таким же фатальным, каким мог быть 200 футов назад или окажется впереди. Еще не было момента, когда мы могли бы считать себя в безопасности. Он наступит, только когда мы соединим арки туннеля с шахтой на другом берегу. Над нами лежит вся давящая масса реки, а мы должны продвигать свой щит и строить нашу конструкцию. При этом за счет приливов вес меняется дважды в день, а два раза в месяц, когда приходят сизигийные[14], он меняется еще больше. Лапы — это основа нашей безопасности. Прижатые к грунту с наибольшей возможной силой, они не дают ему двигаться, даже если это рыхлый гравий; поэтому мы должны поздравить себя с тем, что они совершенно отвечают нашим потребностям. Мы продвинули наши рамы уже на 350 футов. Необходимо поменять опоры и верхние накладки, но не из соображений прочности, а из-за неправильного их использования. Первые опоры не были повреждены, пока их действие ограничивалось 3 дюймами, но при 6 дюймах они начали одна за другой гнуться, не причиняя, однако, вреда ни всей конструкции, ни щиту. Верхние брусья также погнулись или начинали гнуться — примерно тогда же, когда и опоры, поскольку, когда гнется опора, она усиливает давление на соответствующую раму, и верхние брусья также начинают ломаться. То, что поломка столь важной части щита не принесла серьезных последствий, доказывает, что этот случай был предусмотрен. Доказательством служит тот способ, которым верхний брус крепится к раме. Благодаря ему их можно легко снять и заменить. Несмотря на то что верхние брусья прогнулись, они никак не повредили верхних накладок, и работа не прекращалась, пока не были установлены новые брусья. Некоторые считают, что грунт не просто давит на щит и арки, но и частично держит сам себя. Опыт доказывает, что давление значительно выше того, что привносится на рамы искусственным образом. Грунт сжат по всей окружности водой под давлением: из этого мы заключаем, что щит действует как червь, который уплотняет почву своим телом, прорывая ее головой. С большим удовлетворением можем сказать, что пока мы следуем своему плану, не сломалась ни одна часть конструкции, за исключением задних винтовых опор. Они опять были выбиты из гнезд и повреждены. Полагаю, большинство несчастных случаев и повреждений следует отнести на счет увеличения спешки и еще больше — грубости средств, используемых людьми, когда при передвижении рам они сталкиваются с какими-либо сложностями. Из-за небрежности отвалились еще три накладки. Ужасно! Если мы не можем найти никого, кроме землекопов и шахтеров, чтобы научить использовать эту сложную машину, нам следует предусмотреть очень большие издержки.

20 декабря. Произошел тревожный случай. Винтовые опоры номеров 10 и 12 находились над номером 11. Шахтер средней ячейки номера 11 передвинул свою крепежную опору. В результате ячейка подалась назад, столбы и опоры упали с ужасным грохотом, и вслед за ними осыпалось много грунта. Это самый серьезный случай из тех, что происходили до сих пор. К счастью, грунт оказался необычно плотным, и фатальных последствий не случилось.

31 декабря. Г-н Брюнель и девять наших друзей устроили ужин под Темзой!»

Да, я организовал ужин, пригласив на него друзей. Мы сидели за столом, уставленным яствами и напитками, а в совсем небольшом отдалении от наших голов неслась вода мощной реки! Мы пировали, отмечая тот факт, что с той поры, когда мы начали проходку, прошел целый год. Я произнес первый тост, упомянув в нем все то, что казалось мне важным. К сожалению, не все мои товарищи двигались по изобретательской или хотя бы технической стезе, а потому на некоторых лицах я замечал гримасы непонимания и даже удивления — мол, зачем он все это говорит? И все же я вдавался в подробности — они были мне дороги, и я был уверен, что друзья меня простят. Я хвастался, что до самого апреля у нас не случалось никаких аварий — опоры щита не лопались и не гнулись, не было ни трещин, ни прогибов опор. Кое-где над нами сорок футов грунта, который всем своим весом оказывает давление на конструкцию щита, — и все же ни одна накладка не сломалась и ни одна опора не была повреждена. Я описывал, как шло дело дальше, когда Темза все-таки отыскала способ приблизиться к нам в своем убийственном желании слиться с нами воедино. Сколько пеньки мы израсходовали; каково было мужество тех простых людей, которые, стоя в кромешной тьме, едва рассеиваемой светильниками и лампами, боролись, бились до последнего, отстаивая как свое право на жизнь, так и право свободного передвижения под реками, как бы они ни назывались — Темза, Сена, да хоть бы и сам Нил!..

Не буду повторять все, что я сказал, замечу лишь, что окончание моей речи было встречено аплодисментами и даже несколькими приветственными криками.

«4 января, 1827 год. Эта работа требует столько пристального внимания, столько изобретательности! День и ночь она совершается самыми крепкими руками — и все-таки сколько тревог и усилий. Каждое утро я говорю себе: „Вчера еще один опасный день миновал!“

12 января. Если бы мы заранее были уверены, что на глубине от 33 до 37 футов лежит такая плотная глина, мы могли бы делать 18 футов в неделю, и это было бы совсем несложно. Но, во-первых, кто мог это предвидеть, а во-вторых, нам следует не оглядываться попусту назад, а преодолевать трудности!

16 января. Г-н Брюнель снова не спал несколько ночей подряд. Сегодня покинул нас в десять и спал до шести часов утра. Меня очень тревожит, что он совсем не думает о своем здоровье. Он может дорого за это заплатить.

2 февраля. На нынешний день пройдено 45 футов 4 дюйма.

3 февраля. Я посетил выработку и, спустившись в кабине, пожаловался на пыль. Чудеса — пыль под Темзой!

26 февраля. Был в туннеле. Арка хорошо освещена, весь проход завершен, и его открыли для посетителей. Зрелище замечательное. Миссис Брюнель, Эмма, София и три ее маленькие дочери были первыми. Я получил великое удовольствие, увидев всю мою семью в этих новых декорациях.

21 марта. Над нами опять нет глины. Лучше работать еще медленнее, чем мы делаем это сейчас. Но из-за того, что работа организована по сдельной схеме, приходится подгонять работы. И тревога нарастает с каждым днем».

Это была последняя более или менее оптимистичная запись в дневнике отца: вскоре все снова пошло кувырком, и он опять оставлял заметки, полные тревоги и опасений.

Связано это было с тем, что во время очередной серьезной протечки вышли из строя дренажные насосы, которые выкачивали воду из туннеля и подавали ее наверх. Скоро вода поднялась выше опорных винтов, из-за стойки стало невозможно двигаться, и, соответственно, работа полностью остановилась. Нельзя и класть кирпич на пол, если там воды по колено. Когда насосы снова заработали и вода стала мало-помалу убывать, я, не дожидаясь еще более радикальных улучшений, позвал рабочих вернуться на свои места — и они бодро похлюпали за мной, весело плеща подошвами сапог. Удивительно, какие крепкие нервы у этих людей!

Началась новая битва — из тех, в которых долго нельзя понять, кто же в конце концов станет победителем. Вода прибывала — мы ее откачивали; чуть она отступала — мы принимались за работу и двигали щит все дальше и дальше: пусть по дюйму, по четверти фута — но все вперед! Мы то и дело встречались не с настоящим грунтом, а опять с чем-то вроде ила — размягченной, текучей, опасной и коварной субстанцией. Работа становилась все тяжелее и медленнее. Почти год назад, опираясь на итоги бурения, я говорил, что было бы лучше закладывать туннель еще глубже, — и как я был прав! Однако сделанного не воротишь: над нашими головами была не глина, не ее плотный, надежный, изолирующий воду пласт, а слои донных отложений, спрессованный, слежавшийся ил, который при любом на него воздействии, жадно поглощая воду, превращался в текучую грязь.

Одна лишь откачка воды требовала теперь сорока пар рук. Я видел, что отца угнетает необходимость лишних расходов. Я хотел бы ему помочь, но как? — вся ответственность перед акционерами лежала на нем, а те проблемы, с которыми мы в последнее время встречались, обходились в лишних 150 фунтов в неделю. Он часто вздыхал: «Ах, что делать, что делать?! Препятствия со всех сторон».

Но к 9 апреля — то есть ко дню моего столь долгожданного совершеннолетия — дело несколько поправилось.

Примерно неделя прошла довольно спокойно. Работа хоть и не так быстро, как хотелось, но все же шла — шла ровно и неуклонно, не встречая таких препятствий, которые могли бы ее застопорить. Отца то и дело теребили акционеры — им хотелось, чтобы туннель строился быстрее. Никто из них не понимал, как опасно ускорять проходку.

Отец писал тогда:

«Грунт оказался чрезвычайно ненадежным, но мы двигались с величайшей осторожностью, и все обошлось. Я уверен, что вообще ничего плохого не происходило бы, если бы удалось отказаться от самой идеи сдельной работы. Сдельщина — стимулятор, и в нашем случае — очень опасный. Вынужденные жить с мыслью, что должны за меньшее время сделать больше, мы неминуемо рискуем. Экономить средства акционеров в подобных условиях поистине досадно. Очевидно, что слой глины над нашими головами нарушен, и это грозит нам обвалом. Нам придется бороться с этим, пока не войдем в более прочный слой. Грустная перспектива!»

Он, как говорится, напророчил: числа 20 апреля снова осыпался грунт у номера 1, вызвав длительную остановку. Но в этом не было бы ничего странного — мы уже привыкли быть готовыми к тому, чтобы преодолевать новые и новые препятствия, если бы, внимательно рассмотрев то, что просыпалось, я не обнаружил в земле какие-то кости и обломки фарфора! Что еще могло быть более достоверным подтверждением того, что к нам проваливается само дно реки — причем довольно поздние его отложения, поскольку фарфор как таковой появился сравнительно недавно! И вот на тебе: его едва успели разбить и швырнуть за борт какого-то судна — а теперь он упал прямо к нам в руки!

Я предложил провести серьезное обследование дна. На барже доставили водолазный колокол и приготовили к спуску над тем местом, где в туннеле находится наш щит. Мы с Граваттом опустились в воду на 30 футов. И что же? На дне мы обнаружили ровно то же самое, что просыпалось к нам в туннель — кости и фарфор. Стоя в колоколе, я забил в дно реки кол. Вернувшись, мы узнали, что Нельсон, работавший в своей ячейке, слышал удары, и когда сообщил о них, это вызвало всеобщую панику: должно быть, рабочие решили, что к ним пробивается сам Водяной.

Когда все пришло в норму, мы снова принялись за работу, и по мере продвижения грунт становился лучше. Но все отлично понимали, что опасность не миновала. И однажды утром — дня через три или четыре нашей колокольной вылазки — произошел вот какой случай. Мы с Граваттом преспокойно завтракали наверху, когда из шахты выбрался посыльный с диким криком:

— Все кончено! Туннель рухнул, спасся только один человек!

Побросав столовые приборы, мы бросились в шахту. Все без исключения мотористы стояли у своих насосов в полной безопасности — но все при этом были объяты ужасом, вопреки тому, что никаких признаков подступающей воды здесь не наблюдалось. Мы двинулись дальше и, немедленно обследовав щит, обнаружили, что весь переполох случился из-за того, что на верхнем уровне со свода оторвался небольшой кусок глины.

Еще через несколько дней глухой ночью — в половине четвертого утра — вода снова прорвалась, опять принеся с собой отложения со дна реки: комья глины, камни, кости, дерево, гвозди и прочий тлелый хлам явно относительно недавнего происхождения. Рабочие щита (там были преимущественно ирландцы) и мотористы в шахте кинулись бежать. Некоторые кричали: «Темза! Темза прорвалась!» Однако наши смельчаки — Болл и Роджерс — остались на своих постах и быстро и умело остановили эту страшную атаку реки.

Вот опять из дневника сэра Марка Изамбарда:

«10 мая. Двигаемся медленно, встречаемся с большими препятствиями. Главное из них — скопление воды над нашими головами. Вода размягчает ил и уносит его, оставляя пустоты. Глина падает комьями или стекает ручьями. Очень плохо. В конце концов Темза и в самом деле может нас навестить.

12 мая. Передвигая номер 6, по непростительной небрежности оставили позади верхние накладки-бандажи, убрав при этом две верхние подпорки. Грунт был очень плохой, и дело шло в момент прилива, — в общем, грунт начал вспучиваться. Несколько участков потребовали внимания. В номер 6 подошел Граватт. Он вместе с рабочим вытянул из грунта перед верхним бандажом лопату и молоток. Это те самые, которые г-н Брюнель оставил на дне реки, когда спускался в водолазном колоколе. Триумф щита. Река от нас на расстоянии ладони — и ничего.

13 мая. Несмотря на всю нашу осмотрительность, несчастье все равно может произойти. Но хотя бы не тогда, когда арка полна посетителей! Акционеры пытаются хоть как-то уменьшить затраты, один из способов — собирать деньги с любопытных. Страшно даже подумать о том, что может случиться! Я со всей возможной убедительностью и настойчивостью рекомендовал совету директоров закрыть туннель… Забот у меня не стало меньше; я совсем не отдыхаю, уже много недель не отдыхал. До сих пор щит с триумфом преодолевал всевозможные трудности, и туннель продвигается вперед. В прошлую ночь весь грунт над нашими головами пришел в движение, и это во время прилива. На щит в прилив приходится до 600 тонн, и этот вес ему приходится выдерживать дважды в день на протяжении многих недель…»

А здесь слова отца, на которые я хотел бы особо обратить ваше благосклонное внимание, для чего выделю их курсивом:

«Как легкомыслен и беспечен тот, кто, не имея никакого представления о предмете и не исследовав состояние работ, без всякого — хотя бы краткого — раздумья дает советы по всякому поводу! Сколь мелкое тщеславие проявляют те, кто делает вид, что обладают опытом, который может явиться лишь плодом многолетних глубоких размышлений и неусыпного внимания! Какой у них опыт? Их единственное преимущество состоит в том, что они — в силу своего материального или общественного положения — имеют возможность пользоваться талантами нескольких на самом деле одаренных и опытных людей, посвятивших все свои силы, все способности своих отлично организованных умов этому предприятию! Прибавьте к этому опыт сотни шахтеров и землекопов, который им тоже неведом… Как печально, что такие люди подчас находят себе место там, где от каждого требуется принятие самостоятельных решений, — а у них нет ничего за душой, что позволило бы им принимать таковые!.. Они всегда самонадеянны, но их самонадеянность — всего лишь форма глупости; если в критический момент рядом не оказывается инженера, готового направить их действия, остается лишь миг, чтобы самый лучший план обрушился и потерпел крах! Всегда есть слабое место, в которое может попасть неглубокий ум… И, кстати, когда это случится, кто-нибудь другой, такой же по своему содержанию, как и тот, из-за которого случилось несчастье, непременно скажет злорадно: „Я так и думал, что из этого ничего не выйдет!“

15 мая. Утром сильно прибыла вода. Очень беспокойно. Мои опасения не беспричинны. Прорыв реки ужасен сам по себе — вся работа пойдет прахом. Кроме того, безопасность рабочих. Плюс посетители. Голова идет кругом. Мы должны быть готовы к худшему. Эти страхи не дают мне покоя уже много недель. Мы должны сделать все, что в наших силах, чтобы улучшить ситуацию.

17 мая. Нет сомнения в том, что с прошлой субботы грунт стал значительно лучше. Это не может не радовать.

18 мая. После обеда нас должна посетить леди Раффлз. Г-н Бимиш заранее дал мне знать о намечающемся визите. Я готов принять и сопровождать ее, тем более что она, по его словам, твердо намерена посетить ячейки. Не знаю, зачем такой знатной и уважаемой леди, как леди Раффлз посещать ячейки, в которых трудятся совсем простые люди, к тому же, как правило, в мокрой и запачканной илом одежде. Но делать нечего. Придется скрыть свое беспокойство. Мое беспокойство вообще с каждым днем нарастает. Баржи с глиной стоят наготове, я жду, когда судна с углем уйдут и освободят место над нами. Уверен, что расписание судоходства сбилось. Скорее бы начался этот визит. Чем скорее начнется, тем скорее кончится. У меня не столько предчувствие надвигающейся катастрофы — в том самом страшном виде, какой она может принять, сколько боязнь повторения какой-нибудь чепухи вроде того случая, когда ирландцы бросили насосы и убежали с площадки».

Здесь в отцов дневник вложен внятный и исчерпывающе полный отчет Граватта, из которого читатель мог бы составить ясное представление о том, что случилось в ночь с 18 на 19 мая. Однако, поскольку я и сам был непосредственным участником драмы, думаю, будет интереснее, если я сам расскажу о произошедшем.

Хочу лишь перед тем заметить, что неприятные предчувствия сэра Марка Изамбарда оправдались в полной мере, и просто чудо, что все более или менее обошлось: если бы события повернулись худшим образом, мы встретились бы с несчастьем такого масштаба, о котором мне страшно даже подумать.

Так вот.

Во-первых, вопреки сообщению г-на Бимиша, некие важные дела помешали леди Раффлз посетить нас. Поэтому отец, встретив наверху целую группу леди и джентльменов чуть более мелкого разряда, чем ожидаемая им леди Раффлз, счел возможным оставить их на наше попечение и уехал домой, чтобы хоть немного отдохнуть.

Гости — их было в общей сложности человек десять — в сопровождении г-на Бимиша спустились в шахту.

Мы с Граваттом были наверху, обсуждая текущие дела и проглядывая чертежи. В какой-то момент из туннеля выбежал донельзя взволнованный рабочий и, вытаращив глаза и вскинув руки, выкрикнул мне что-то совершенно невнятное.

— Что, простите? — переспросил я.

— Конец! — повторил он.

Я тут же кинулся к рабочей лестнице, чтобы спуститься, но по ней смятенной гурьбой валили вверх шахтеры. Тогда я перескочил через ограду, чтобы воспользоваться гостевой, однако и здесь встретил препятствие: навстречу мне спешно поднимались гости; мужчины помогали леди передвигаться, поскольку, как мне в тот момент показалось, дамы все как одна были решительно настроены потерять сознание.

Кое-как миновав их, я на лестничной площадке встретил Флинна.

— Куда вы?! — крикнул он. — Все кончено!

Однообразие поступающих сведений стало уже несколько раздражать меня. Я обозвал его трусом, прибавив несколько совершенно непечатных словечек, которых нахватался от горняков, и побежал дальше к барьеру для посетителей. Тут я столкнулся с г-ном Бимишем.

— В чем дело? — крикнул я.

— Все кончено! — ответил он.

Признаться, ничего другого я и не ожидал услышать.

— Да скажите хоть, в чем дело?

— Бессмысленно даже пытаться! — прокричал он, удаляясь.

Немудрено, что его ответ показался мне несколько загадочным.

— Вернитесь! — крикнул я.

Может быть, он не услышал.

Меня догнал Граватт, и некоторое время мы голосили с площадки, призывая рабочих вернуться, но тщетно. Появился Лейн.

— Не нужно, — сказал он, запыхавшись. — Они не вернутся.

Я хотел выяснить у него наконец, что же все-таки случилось, однако в этом уже не было необходимости: мы с Граваттом увидели, как прибывает вода.

В западной арке, вдалеке, еще виднелся свет. Вода подступала к нам так медленно, что я несколько раз успел подойти к Граватту, чтобы перекинуться словом. Потом я увидел, что вода течет от восточной арки к западной через перемычки. Я поднялся на пять или шесть ступеней, чтобы присоединиться к Граватту и Бимишу. Стоя там, мы услышали сильный взрыв. Все огни сразу погасли. На лестнице раздался шум, и вода снесла нижний пролет. Я посмотрел на рабочих, которые все еще заполняли лестницу и галереи, и закричал:

— Быстрей, быстрей отсюда! Шевелитесь!

Мой вопль их немного взбодрил, и они стали подниматься почти бегом.

Мы тоже немного поднялись. Сверху было хорошо видно, как быстро шахта заполняется водой. Оглянувшись в следующий раз, я увидел рабочего, спасавшегося вплавь. Он держался за какую-то балку и был похож на крысу, бросившуюся в море с корабля. Было очевидно, что его оставляют последние силы. Я схватился за одну из веревок, свисавших по стене шахты, и стал спускаться.

— Куда вы?! — закричал сверху Бимиш. — Что вы делаете?

Держась одной рукой за железную шпалу, я бросил ему конец веревки. С другой стороны подоспел Граватт и тоже воспользовался моим способом. Нам удалось кое-как обвязать несчастного.

— Тяните! — крикнул я.

То ли от усилия, потребовавшегося для этого крика, то ли потому, что рука окончательно онемела, то ли еще почему, но в эту секунду я сорвался и шумно рухнул в воду. Пока они тянули рабочего, я, как собака, потерявшая хозяина, метался в разные стороны в воде, то и дело натыкаясь на пустые бочки (они болтались тут во множестве), пока наконец не нашел способа схватиться за перекладину и выбраться.

— Все вышли? — спросил я у спасенного нами шахтера.

— Все, — сказал он, трясясь. — Кажется.

Но он, увы, ошибался.

Как мне рассказали, у щита дело началось вот с чего. Гудвин в номере 11 позвал на помощь Роджерса из ячейки по соседству. Роджерс отозвался: «Я не могу, я не поставил вторую подпорку». Гудвин через некоторое время позвал снова, как велел всегда делать г-н Бимиш: «Ты должен». Тогда Роджерс развернулся и увидел Гудвина в потоках воды. Каменщик Корпс поспешил Гудвину на помощь, и через мгновение сам был сбит с ног мощным потоком. Тогда Роджерс бросился к Бимишу со словами: «Сэр, уходите, нет смысла оставаться!» Он еще успел увидеть, как Корпса вымыло из ячейки, будто ком глины. Должно быть, бедняга ударился обо что-то головой. Так или иначе, Корпс не выплыл. Тело мы нашли только несколькими днями позже…

А вот что отец записал в своем журнале:

«19 мая. Как ни странно, после того, что случилось, я чувствую несказанное облегчение. Пусть в результате ужасной катастрофы, но сейчас я освободился от той невыносимой тревоги, в которой пребывал последние несколько недель. Узнав о произошедшем, я провел самую спокойную ночь за последний месяц. Г-н Брюнель и Граватт спускались в водолазном колоколе, чтобы обследовать дно реки в месте прорыва, и вставали ногами на верхушки номеров 10, 11 и 12.

20 мая. Спустившись в колоколе в дыру и взявши пробы грунта, я понял, что крепежи стоят на своих местах и что кирпичная кладка вполне прочна. Очевидно, что большая дыра — это место выемки грунта. Начали работу, цель которой — опустить в дыру большое количество мешков с глиной. Мешки нужно связывать между собой веревкой. Спустили туда большое количество мешков с глиной, обвязанных вместе веревкой. Викарий местной церкви (приход Ротерхит) в сегодняшней проповеди заявил, что смертельный случай — это расплата за тщеславие и самонадеянность смертных. Бедняга!

23 мая. Снова спускался в водолазном колоколе, чтобы проверить грунт и мешки. Все в порядке. План хорош. Пора выкачивать воду.

30 мая. Вода в шахте опустилась так низко, что видно последний пролет ступеней.

5 июня. Выходить из водолазного колокола на дно реки опасно, некоторые участки очень рыхлые. Сегодня почти произошел несчастный случай. Г-н Брюнель и Пинкни были внизу, в колоколе. Пинкни потерял равновесие, настланную доску утянуло у него из-под ног, и его засасывало все глубже, пока г-ну Брюнелю не удалось опустить ногу, за которую тот смог схватиться и в итоге выбраться.

17 июня. Нас посетил Чарльз Бонапарт. Г-н Брюнель возил его на яле в арку. Чарльз Бонапарт был в восхищении. Г-н Брюнель свалился за борт».

* * *

Подводя итог этому эпизоду, должен сказать, что 19 июня состоялось собрание владельцев для обсуждения состояния дел в компании, об итогах которого отец почему-то не оставил никаких записей. Поскольку я присутствовал на нем, попытаюсь восполнить этот пробел.

Выступая перед собранием, сэр Марк Изамбард представил большой отчет, в котором очень подробно описал обстоятельства недавнего инцидента и причины, которые к нему привели. Затем он рассказал о мерах, которые приняты для восстановления хода работ, то есть о реализованном проекте затопления мешков с глиной и гравием. Не помню его речь дословно, но смысл ее сводился к следующему: «Мне уже удалось закупорить дыру, через которую вначале проникала вода. Позже появилось второе отверстие, столь же вредоносное, но я уверен, что и оно сейчас закрыто. Однако требуется немного времени, чтобы грунт над щитом слежался и уплотнился. Ему приходится удерживать над собой водную толщу в тридцать пять футов».

Продолжаю переписывать из его дневника.

«25 июня. В 7 часов утра закончены приготовления к повторному вводу щита. Г-н Брюнель подобрал рабочих, которые последними покидали свои ячейки, и назначил их первыми, кто снова войдет в них. Он сказал им, что преимущество за ними.

27 июня. Г-н Бимиш смог добраться до ячеек, которые оказались целыми и невредимыми.

У рам растянули просмоленную парусину и начали их расчистку. Это была весьма трудная и опасная работа, поскольку вода стояла еще так высоко, что до ячеек можно было добраться лишь на лодках. Рабочие, даже самые лучшие, сильно опасались; однако, вдохновленные примером г-на Брюнеля и г-на Бимиша, начали действовать лучшим образом и вскоре успокоились.

7 июля. Работать в ячейках крайне неудобно; свечи гаснут, вентиляция не действует. Г-н Брюнель несколько раз спускался в водолазном колоколе. Один раз цепь сорвалась со стопора, но, к счастью, сбилась так, что не стала разматываться дальше. Все могло закончиться печально. Разве можно придумать что-то тревожнее того положения, в котором я постоянно пребываю? Ни секунды отдыха ни уму, ни телу. Г-н Бимиш всегда в состоянии готовности. Бедный г-н Брюнель тоже постоянно на посту — то внизу, то на баржах, то в водолазном колоколе.

11 июля. Заново растянули парусину рядом с ячейками. Работа сделана отлично. Большая заслуга в этом принадлежит г-ну Брюнелю. Очевидное искусство, с которым все было проделано, демонстрирует его ум и присутствие духа в моменты, когда малейшая оплошность может все испортить.

21 июля. В начале ночи прозвучал сигнал тревоги. Его дал Фитцджеральд, крича, что все снова сыплется. Роджерс подобрал все клинья, что смог найти, но вода в туннеле стоит высоко, и не было лодки, чтобы добраться до ячеек. Он позвал рабочих, что находились в ячейках, — никакого ответа. Найдя наконец какой-то ялик в восточной арке, он догреб до ячеек. Грунт оказался в порядке, однако никого из живых он там не увидел. В ужасе, что товарищи утонули, он двинулся дальше и в конце концов обнаружил их: все четверо лежали, вытянувшись на небольшой площадке, — но не захлебнувшиеся водой, а благополучно спящие!

26 июля. Вода почти ушла из всех арок. В первый раз мы смогли своими ногами войти в ячейки — весьма отрадное событие».

Пролистываю несколько страниц, на которых не отражено ничего существенного. Обыденность. Ощущение опасности притуплено. Рутина.

Останавливаюсь через два месяца и восемь дней.

«30 сентября. Каким медленным должно казаться наше продвижение со стороны; но это не так, если принять во внимание, сколько нам пришлось делать, выправляя ячейки и ремонтируя их; что говорить об опалубке, лесах, крепежных подпорках, о доставке материалов и ремонте!.. И все это в положении стесненности, в недостатке пространства, где вдобавок то и дело прорывается вода и осыпается грунт. Говоря просто, здесь по-настоящему страшно. Добавьте эхо работающих насосов, неясный гул, наполняющий туннель, панические известия о сколах больших кусков чугуна с деталей щита (это самое страшное!) — вот, без преувеличения, полная картина нашей работы. Тем не менее моя уверенность в надежности щита не уменьшилась — напротив, опробованный в полную силу, он доказал свою исключительную полезность. Без него мы ничего бы не смогли сделать. Если грунт станет более подходящим, тогда и работа будет безопасней. Верхние упоры все на месте. Это наша хорошая защита».

Еще пролистну. А, вот интересный эпизод. Я его отлично помню, поскольку был непосредственным участником. Но все же пусть об этом расскажет отец.

«17 октября. В 2 часа 15 минут ночи Кембл прибежал к г-ну Брюнелю и вне себя от ужаса огорошил его сообщением, что вода стремительно прибывает: когда он покидал свою ячейку, она уже добралась до шахты. В наших то и дело меняющихся обстоятельствах это показалось г-ну Брюнелю очень похожим на правду, и он без пальто со всех ног туда бросился, по пути дважды стукнув в дверь Граватта. На месте он увидел рабочих, уже поднявшихся наверх, и услышал, как они зовут тех, кто, по их мнению, не сумел выбраться. Уже Майлз сбросил вниз длинную веревку и призвал несчастных хвататься за нее, а остальных, тех, кто не может ее ухватить, плыть на другую площадку. Г-н Брюнель в один миг сбежал вниз по лестнице. Шахта была погружена во тьму. На каждой ступеньке он мог поскользнуться и упасть в воду. Прежде чем г-н Брюнель понял, каково расстояние до ячеек в восточной арке, он был уже у них, где встретил Пампийона, который удивленно сказал ему, что не понимает паники, поскольку на самом деле ничего не случилось — лишь небольшая протечка в верхней ячейке номера 1. Там же г-н Брюнель обнаружил Хаггинса и всю нашу рабочую „элиту“. Оказывается, они даже не поняли, что кто-то из их товарищей покинул ячейку! Причиной паники стал один из рабочих, который, услышав, что его товарищ в номере 1 зовет Бола, почему-то выскочил из ячейки с криком „Бежим, бежим, погибаем, погибаем, затушите огни!“. Его товарищи — буквально как овцы, — повторяя его отчаянный зов, последовали за ним. 10 ноября. Г-н Брюнель снова пригласил гостей на банкет, организованный в туннеле. За столом сидело почти сорок человек. Трудно представить себе более впечатляющее зрелище. В прилегающей арке устроили угощение почти для 120 наших рабочих.

А вот это я писал в его журнал сам, потому что отец на несколько дней уехал из города.

«6 декабря. Продвижение задерживается из-за состояния грунта над номерами 1, 2 и 3, особенно это стало заметно на этой неделе. Впрочем, это не прибавляет нам поводов для тревоги и не имеет серьезного значения — кроме, разумеется, увеличения расходов, связанных с промедлением. Отец захотел, чтобы я выступил перед Советом и обрисовал причины подобных затруднений. Там, где мы сейчас работаем, встретился довольно сильный донный родник. Соответственно, в этой части речного русла грунт очень рыхл и мягок. На соседних участках грунт также подвержен влиянию источника, достаточно своеобразному: во время полуприлива давление самое высокое — настолько высокое, что сухая твердая глина с огромной силой продавливается через почти невидимые отверстия, а ил и вода движутся толчками. Во время полного прилива давление и количество воды начинают снижаться. При отливе Темзы грунт становится твердым и сухим, и с ним легко работать. Во время максимального прилива нам требуется двенадцать-пятнадцать лучших пар рабочих рук, не считая меня (или одного из моих помощников), а также бригадира, нанимаемого вместе с рабочими».

День за днем мои записи… 1 января нового года сэр Марк Изамбард вернулся в Лондон, и я уступил ему его законное место на капитанском мостике. Все идет своим порядком. Он почти не говорит о своей тревоге. Да и с чего бы? Работа отлажена и успешна. Туннель стал для всех чем-то вроде родного существа. Я, во всяком случае, частенько ощущал потребность наделить его душой: нежной, ранимой, обидчивой — но и благодарной, но и способной на великодушие. Стоит собраться нескольким рабочим, когда у них выдается минута свободного времени, у них только и разговоров, какая будет устроена пьянка, когда мы выберемся на другой берег Темзы!..

Но вот наступило 12 января 1828 года.

Заняв свой пост в 10 часов вечера, я всю ночь находился возле щита, следя за тем, как идет работа в ячейках. На протяжении всей ночи не было ни малейших признаков какой-либо опасности. В шесть утра прозвучал сигнал, означающий конец работы, и рабочие места заняли горняки утренней смены.

Мы начали разрабатывать грунт в верхнем западном углу рамы. Прилив только начался. Убедившись, что грунт довольно спокоен, мы продолжили работу, начиная со свода, и уже опустились примерно на один фут вниз, когда следующие шесть дюймов грунта неожиданно вспучились, как будто из него пыталось вырваться что-то живое. Большой кусок грунта осыпался, образовалось отверстие. Вода прорывалась в него с неудержимой силой. Рабочий участка, где случился прорыв, поспешил покинуть свою ячейку, отступив на деревянный настил позади щита. Я как раз находился в той же ячейке, следя за его работой. Как только прорвалась вода, я перешел в соседнюю, чтобы лучше видеть, что происходит. Поняв, что сейчас никакой возможности противостоять потоку у меня нет, я приказал всем рабочим покинуть ячейки.

Со мной остались трое рабочих. Я не покидал места происшествия до тех пор, пока эти трое не спустились по лестнице из ячейки, после чего мы все вместе начали регулярную ретираду. Мы прошли примерно двадцать футов по западной арке туннеля. Вдруг произошло необъяснимое движение воздуха — такое сильное, что все огни были задуты, а через несколько секунд вода рывком дошла нам до пояса.

Я пытался руководить, указывая рабочим, куда двигаться в окутавшей нас кромешной тьме, и призывая их держаться как можно теснее, как вдруг что-то с грохотом обрушилось, накрывая нас примерно так, как лист фанеры, упав от порыва ветра, может накрыть беспомощных котят. Я сообразил, что это был, вероятно, большой кусок деревянного настила, всплывший, затем уперевшийся во что-то углом и вывернувшийся под напором потока. Я пытался выплыть из-под него и уже начал всерьез задыхаться, когда мне это все же удалось. Я вплавь достиг восточной арки. Там я смог встать на ноги и схватиться за канат вагонетки. Я постоял несколько минут, надеясь дождаться рабочих, которых смыло вместе со мной. Я тщетно звал их — никто не отзывался. Прежде чем я добрался до шахты, вода поднялась так высоко, что я уже не мог удержаться на канате и поплыл к лестнице для посетителей, потому что рабочая лестница была занята теми, кто успел спастись раньше. В эту минуту я получил такой удар проклятым настилом по коленям, что едва не потерял сознание. Не уверен, смог ли бы я плыть дальше, а потом забраться по ступеням, но, к счастью, поток воды понес меня сам, и через некоторое время я все же оказался в безопасности…

Когда прошла первая волна ужаса перед случившимся, я приказал подготовить водолазный колокол для осмотра состояния дна реки и оценки степени смещения ее ложа, вызвавшего прорыв воды в туннель. Отец одобрил мои распоряжения.

Правда, они были сделаны мной, когда я еще находился, вероятно, в состоянии шока после того, что пережил, — я практически не ощущал боли, мне казалось, что я вполне способен продолжать свою деятельность.

Однако уже через несколько часов стало понятно, что я все же довольно серьезно ранен. Глядя на мои ноги, врач не мог сдержать изумления: «И вы еще ходили?!» Он промыл раны и ссадины, приложил компрессы к ушибам, сделал перевязки. Поскольку передвигаться самостоятельно я практически не мог, а дело не терпело отлагательств, и подготовка к нему шла полным ходом, то, как только баржа с водолазным колоколом была снаряжена к отправке, меня перенесли на нее и уложили на палубе на матрас, чтобы я мог руководить происходящим.

К вечеру, правда, начался озноб, и меня переместили в кабину. Это было не так удобно, но все же позволяло участвовать в происходящем и кое-как контролировать его.

Когда, наконец, колокол был готов, уже стемнело. Решили ждать до утра. Ночь я провел в неприятном состоянии не то полусна, не то полубреда.

Утром лодка привезла на баржу доктора. Он сделал перевязку и приободрил, сказав, что, честно говоря, ожидал худшего развития, однако сейчас видит, что я, судя по всему, родился с серебряной ложкой во рту.

Как только он отбыл, команда принялась за работу — стали спускать колокол. Тут же выяснилось, что цепь коротка и ее не хватит, чтобы г-н Граватт приблизился ко дну в такой степени, чтобы произвести необходимое обследование. Все вернулось назад.

По реке принялся дуть пронзительный ветер, и меня опять отнесли в кабину.

Наверное, я забылся сном на час или два. Во всяком случае, когда я пришел в себя, передо мной стоял Граватт, ожидая ответа на заданный им вопрос.

— Что? — через силу переспросил я.

— Простите, г-н Брюнель, — сказал он. — Я не понял, что вы спите.

— Ничего, — сказал я. — Что случилось?

— Все возимся, — ответил он. — Цепи большей длины не нашли. Зато есть кабель. На глаз выглядит очень прочным. Но не знаю, выдержит ли на самом деле.

— Кабель?

— Кабель. Попробуем?

Перед глазами у меня все плыло, но, полагаю, Граватт принял мое полузабытье за глубокое раздумье.

— Не надо, — сказал я наконец. — Не спускайте.

— Но можно попробовать опустить его пустым, — предложил Граватт. — И если выдержит, то…

Он вышел из кабины.

Продолжения пришлось ждать не очень долго. Они спустили колокол, длины кабеля вполне хватило, чтобы он достиг дна. Граватт уже переодевался, чтобы совершить задуманное. Однако когда колокол подняли почти до уровня палубы, кабель все же оборвался.

Я даже из кабины слышал шум, с каким он рухнул в Темзу…

Я провел в постели около месяца, потому что оказалось, что кроме тех ран, что настигший меня настил нанес ногам, он еще всерьез ударил меня в спину, обеспечив ушибы внутренних органов.

Когда я все же смог вернуться в Ротерхит, все надежды на продолжение строительства были оставлены. Оно возобновилось только через семь лет, в 1835 году. Но я к тому времени уже занимался своей профессией совершенно самостоятельно, и, за исключением нескольких случаев, когда выполнял кое-какую работу по просьбе отца, моя жизнь больше никак не была связана с туннелем.

Но я все же расскажу вкратце дальнейшую историю предприятия — она может показаться интересной тем, кто с нею не знаком.

Промоину залатали так же, как и первый раз, с помощью мешков, наполненных глиной и связанных в грозди. Воду из туннеля выкачали. Казалось бы, работу можно было продолжать. Однако попытки собрать средства на это потерпели полный крах. Широкая публика проявляла большой энтузиазм, многие общественные деятели, в том числе и герцог Веллингтон, ратовали за возобновление дела. Но деньги так и не были собраны. Не оставалось ничего другого, как заложить щит кирпичом и ждать лучших времен.

Лишь в начале 1835 года компания Thames Archway Company сумела получить государственный заем и возобновить работы. Старый щит разобрали. Вместо него построили — по проекту отца — новый, значительно улучшенный. В частности, теперь ячейки были соединены подвесками, и соседние ячейки при необходимости поддерживали друг друга. Удалось также таким образом расположить ячейки, что была обеспечена возможность доступа к различным частям щита — и, соответственно, участкам грунта.

Прежде чем был достигнут противоположный берег Темзы в районе Лаймхауза, произошло еще три крупных прорыва реки. Это не остановило проект. В октябре 1840 года завершилось строительство шахты на набережной Уоппинга. Операция по соединению туннеля и башни оказалась крайне сложной, однако в результате она была успешно завершена, и 25 марта 1843 года, через восемнадцать лет и двадцать три дня после начала работ, туннель был открыт для публики.

Завершив это огромное дело, мой отец, сэр Марк Изамбард Брюнель, чье здоровье стало ухудшаться, оставил свои профессиональные труды и удалился на покой. Он провел несколько лет в мирном и счастливом уединении, окруженный любовью и нежной заботой близких, и скончался 12 декабря 1849 года на 81-м году жизни. Я считаю, судьба его сложилась счастливо: ему удалось дожить до завершения величайшей работы всей его жизни. Кроме того, полагаю, ему было приятно видеть, что сын последовал по его стопам. Не знаю точно, каковы были его ожидания на мой счет и превзошел ли я самые оптимистические из них. Одно могу сказать определенно: я старался, а сэр Марк Изамбард всегда оставался для меня недосягаемым образцом.

Глава 2

Клифтонский мост

Оправившись от несчастного случая в туннеле под Темзой, я предпринял поездку в Плимут, где с большим интересом ознакомился с устройством волнореза[15] и других инженерных сооружений. Кроме того, я съездил в Салташ, откуда за несколько лет до того к отцу обращались за консультацией по поводу строительства висячего моста неподалеку от города. Я убедился, что река Тамар в этом месте — это вовсе не река, а морской залив, но такой длинный и узкий, что и впрямь напоминает чрезмерно широкую реку. В тот приезд я остался при убеждении, что возводить здесь мост если и возможно, то вряд ли имеет смысл по соображениям финансового характера — он обойдется чрезмерно дорого. Разумеется, тогда я еще никоим образом не мог знать, что восемнадцать лет спустя я сам выберу это место для строительства моста Корнуоллской железной дороги и построю его — причем он окажется самым большим и в техническом отношении самым выдающимся из всех моих мостов.

Остаток 1828 года и большую часть года 1829-го я был занят научными исследованиями и много времени посвящал общению с г-ном Фарадеем.

Незадолго до того — кажется, в 1823 году — г-н Фарадей сделал важное открытие. Оказалось, что при определенных температуре и давлении многие газы могут переходить в жидкое состояние. При этом полученные из них жидкости показывают огромную силу расширения при малейшем увеличении температуры, если же понизить ее — возвращаются в свое первоначальное состояние. Г-н Фарадей незамедлительно опубликовал результаты своих исследований. Один из его докладов, зачитанных перед Королевским обществом, назывался «О применении жидкостей, полученных путем конденсации газов, в качестве механических агентов». В нем г-н Фарадей ставил вопрос о возможности практического применения своего открытия: «Величина упругой силы, находящейся в зависимости от давления, увеличивается за счет силы расширения, зависящей от температуры».

Открытие этой новой силы показалось моему отцу столь важным, что сэр Марк Изамбард вскоре провел серию экспериментов, стремясь выяснить возможность использования жидкого газа в качестве механического фактора. Ему представлялось, что в идеале можно будет заменить водяной пар, работающий в паровых двигателях, другими, более эффективными агентами.

Первые эксперименты состоялись в Челси, однако затем отец перевел их под мой контроль на набережную Ротерхит, и теперь все свободное время я посвящал разработке придуманного им «дифференциального двигателя». Важно, что в ту пору я посещал утренние лекции по химии в Королевском институте, а потому имел возможность постоянно общаться с г-ном Фарадеем и подробно обсуждать с ним как результаты своей деятельности, так и планы по ее продолжению.

Вряд ли стоит детально рассказывать о том, как шла работа. Она шла точно так же, как идет всякая изобретательская деятельность. Ты то и дело натыкаешься на новую проблему, которая кажется совершенно неразрешимой. В результате упорного труда, бессонных ночей и бесконечного прокручивания в уме всех обстоятельств задачи, решение в конце концов каким-то чудом обнаруживается — но только для того, чтобы ты, сделав полшага в нужном направлении, уперся в новую, столь же неразрешимую.

Результатом первоначальных экспериментов стало то, что мы с отцом решили попытаться использовать в новом типе двигателя в качестве двигательной силы сжиженную углекислоту. Выбор этого газа был продиктован эффективностью и дешевизной его получения, свойственной ему большой силой расширения и совершенно нейтральным характером, что прекрасно его характеризует, — в отличие от многих других, склонных проявлять поистине взрывной характер. Однако скоро выяснилось, что при помощи насоса получить нужное давление невозможно; а до того момента, когда мы сконструировали и соорудили аппарат, позволяющий получить усилие, необходимое для сжижения газа, прошло немало времени.

Трудности механического характера, возникавшие одна за другой и относившиеся к конструкции и расположению различных частей газового генератора и приемника сжиженного газа, были постепенно преодолены. Сжиженный газ не только поступал в приемник, но его удавалось удерживать в нем как при давлении в 30 атмосфер при обычных температурах, так и при 100 атмосферах при незначительном нагревании.

Пришла пора создать рабочий цилиндр, способный выдержать давление не менее 1400 фунтов[16] на квадратный дюйм, — задача тем более серьезная, что любая ошибка в расчетах или качестве изготовления могла привести к весьма серьезным последствиям.

Когда мы опробовали и отвергли все известные способы сочленений, способных выдержать высокое давление, было разработано принципиально новое устройство. Оно требовало совершеннейшего мастерства в изготовлении, зато было избавлено от необходимости иметь какое-либо уплотнение вообще. Этот важный шаг в скором времени позволил нам считать цилиндр готовым к использованию.

Теперь предстояло сконструировать машину, способную использовать упругую силу, заключенную в цилиндр. Ежедневно мы сталкивались с новыми трудностями. Каждую из них удавалось преодолевать — но найденное решение порождало новые, еще более серьезные.

Нет нужды описывать здесь различные приспособления, разработанные нами для передачи упругой силы в цилиндре малого диаметра на поршень другого цилиндра — гораздо большего диаметра. Достаточно сказать, что после нескольких лет экспериментов, в которые было вложено немало денег, приняв во внимание стоимость жидкой углекислоты, сложность предотвращения утечки и, безусловно, дороговизну созданного нами устройства, я заключил, что применение сжиженной углекислоты как тяговой силы не может предоставить достаточного преимущества в отношении экономии топлива.

Может быть, кому-то мой вывод покажется поспешным, и он захочет продолжить работу в этом направлении. Техника не стоит на месте, возможно в будущем что-нибудь изменится. Но пока у меня была возможность следить за научными публикациями, никто не возобновлял подобных исследований и не пытался создать машину, приводимую в действие упругой силой сжиженного газа, — создание которой, как это сейчас общеизвестно, завело в тупик изобретательский гений сэра Марка Изамбарда Брюнеля. Ну и мой, разумеется, тоже.

* * *

Осенью 1829 года я услышал, что в Бристоле объявлен конкурс на проект подвесного моста.

Обстоятельства затеи были таковы.

В 1753 году некий Альдерман Вильям Вик завещал сумму в 1000 фунтов стерлингов Обществу торговых предпринимателей Бристоля с условием вложения ее под проценты. Деньги должны были расти до той поры, когда общая сумма достигнет 10 000 фунтов стерлингов. Тогда ее следует пустить на возведение каменного моста через реку Эйвон, чтобы соединить центральные части городов Клифтон и Ли. Альдерман Вик писал при этом, что «слышал» и «верит» в то, что сооружение такого моста, во-первых, возможно и, во-вторых, может быть осуществлено именно на ту сумму, которая им означена.

Не знаю, думал ли глубокоуважаемый Альдерман Вильям Вик, подписывая у нотариуса документ, об инфляции. Так или иначе, когда указанная им сумма накопилась и был назначен комитет для рассмотрения вопроса о том, каким образом исполнить завещанное Альдерманом Виком, то даже при самом поверхностном расчете оказалось, что расходы на возведение моста составят никак не менее 90 тысяч фунтов.

Стало очевидно, что от подобной идеи придется отказаться — по крайней мере, до того момента, пока сумма не вырастет соответствующим образом — на что в ближайшее время, как вы сами понимаете, никто рассчитывать не мог.

Тем не менее комитет объявил о конкурсе на проект висячего моста, предполагая по его итогам точнее оценить стоимость и, если она окажется не столь высокой, все же взяться за дело, имея в виду собрать недостающие деньги по подписке.

Я приехал в Бристоль, изучил местность, выбрал четыре разные точки в пределах границ, обозначенных в объявлении о конкурсе, и набросал проект для каждой из них. К назначенному сроку я отправил их в комитет, сопроводив, разумеется, обширными пояснениями.

Выбирая способ строительства, единый для всех четырех проектов, я опирался на принцип, которым всегда руководствовался впоследствии и который состоял в том, чтобы, как я означил в записке, «использовать все, что признано полезным в подобных работах, прибегнуть к имеющемуся опыту и соединить последние достижения с необходимыми мерами предосторожности».

Я объяснял, почему отказываюсь от идеи разделения пролета моста на две или три части. Во-первых, в этом не было необходимости. Вдобавок стоимость одной опоры, достаточно высокой, чтобы удерживать цепь, составит по меньшей мере 10 000 фунтов стерлингов. Для удешевления строительства я и рекомендовал принять конструкцию пролетов, самый короткий из которых далеко превосходил любой из построенных где бы то ни было ранее.

В конструкции цепи я отказывался от коротких соединительных звеньев, которые тогда использовали при сооружении висячих мостов, и предложил метод, принятый повсеместно сегодня и состоящий в том, чтобы соединять каждую группу звеньев с прилегающей при помощи заклепки, продеваемой в обе части. Количество соединений и заклепок уменьшалось, таким образом, вдвое, расходы существенно сокращались, одновременно с чем уменьшался и вес.

Еще одним усовершенствованием, позволившим еще более уменьшить вес цепей, было то, что я предложил довести длину их частей до 16 футов, то есть почти вдвое больше, например, самых длинных участков цепи моста Менай, что висит между островом Англси и Уэльсом. Тем самым я хотел обеспечить приблизительно равное натяжение различных участков цепи при условии не совсем равного расстояния между отверстиями звеньев.

Я намеревался также — и тоже впервые — использовать в опорах перекрытия уравнительные балки, чтобы обеспечить одинаковость нагрузки на все цепи. Благодаря придуманной мной конструкции можно было иметь всего несколько точек подвески, и мост не должен был выглядеть как еж, ощетинившийся множеством подвесных стержней.

Кроме того, во всех четырех проектах я предусмотрел особенности конструкции, что предотвращали волнообразные движения моста и служили защитой от воздействия сильных ветров. Кое-что было заимствовано из того, что отец с успехом использовал при создании своих мостов на острове Бурбон.

Скоро я узнал, что из двадцати двух проектов, поданных к рассмотрению, достойными изучения признаны работы только пяти участников, среди которых оказались и мои. Нечего и говорить, что я был весьма польщен этим обстоятельством и полон надежд на безусловную победу, которая, как я не без оснований полагал, существенным образом отразится на моей будущей профессиональной карьере.

Однако неожиданно возникло препятствие, поначалу показавшееся мне непреодолимым.

Комитет торгового общества по понятным причинам объявил себя неспособным принимать решения относительно достоинств разных проектов и обратился к г-ну Телфорду, выдающемуся инженеру своего времени, конструктору знаменитого висячего моста через пролив Менай, с просьбой выступить в качестве советника и судьи по данному вопросу.

К моему несчастью, г-н Телфорд считал, что максимально допустимой для висячего моста является длина пролета моста Менай, то есть менее 600 футов, и что предлагаемый мною мост, несмотря на всю его красоту и оригинальность, с большой вероятностью будет опрокинут при сильном ветре.

Его суждение означало гибель любого проекта, в котором вместо двух или более коротких перекрытий предполагалось одно большое, к тому же лишенное опор-пилонов. Я попросил разрешения отозвать свои проекты из конкурса.

Однако вскоре г-н Телфорд сообщил комитету, что ни один из оставшихся проектов не может быть принят без сколько-нибудь существенных изменений. Фактически это означало необходимость объявления конкурса заново и получения новых проектов. Но комитет нашел чудный выход: он обратился к самому г-ну Телфорду с просьбой о разработке его собственного проекта.

Сказать, что я был разочарован таким поворотом событий, это ничего не сказать. Что мне было делать? Я простился с друзьями, которых в Бристоле у меня образовалось множество, и поехал на север, по его главным индустриальным городам, в надежде найти какую-нибудь иную работу.

Между тем г-н Телфорд подготовил свой проект и в январе 1830 года представил его в Бристоле. Он задумал подвесной трехпролетный мост (длина центрального перекрытия равнялась 360 футам, а боковых перекрытий — 180 футов каждое). Цепи удерживались посередине пролетов высокими каменными пилонами, поднимавшимися вверх на обоих берегах и разнесенными на расстояние, достаточное, чтобы не мешать судоходству. Для оформления был выбран «пламенеющий готический» архитектурный стиль. Чтобы подчеркнуть его характерные признаки, поверхности опор покрывала декорированная обшивка, а цепи украшал ажурный орнамент.

Проект был встречен восторженными похвалами. Опубликовали множество гравюр с видами будущего моста с различных точек. Газеты утверждали, что «копии расходятся тысячами». Но через некоторое время оказалось, что чарующий эффект готики быстро проходит: чем больше жители Бристоля смотрели на план г-на Телфорда, тем меньше он им нравился. В конце концов, хотя проект и был передан на хранение в Офис частных законопроектов для ходатайства перед Парламентом, комитет все же принял решение об объявлении второго конкурса…

Теперь г-н Телфорд выступил наравне с другими, как простой конкурсант, а не судья, а его место занял г-н Дэвис Гилберт, бывший президент Королевского общества.

Место для строительства в этот раз оказалось строго назначенным — то самое, которое выбрал г-н Телфорд. К счастью, попечители, по крайней мере, оставили на суд конкурсантов решение — возводить промежуточные опоры или делать полотно моста непрерывным.

Поступило тринадцать проектов. Пять из них, включая мой и г-на Телфорда, отобрали для дальнейшего рассмотрения. 17 марта 1831 года г-н Дэвис Гилберт огласил результаты конкурса. Проект г-на Телфорда был отклонен «по причине несоответствия средств для покрытия стоимости строительства массивных и высоких башен, являющихся частью плана, представленного этим выдающимся лицом».

Мой рассматривали вторым. Несмотря на то что г-н Гилберт в своем докладе согласился с тем, что проект отвечает всем необходимым требованиям прочности и безопасности, у него возникли возражения по поводу множества деталей, и в итоге он также не счел возможным рекомендовать проект к принятию.

Я осмелился попросить его о встрече. По ее итогам на следующий день г-н Гилберт заявил попечителям, что полученные от меня разъяснения существенно изменили его мнение относительно несущественных деталей плана, и теперь он с удовлетворением признает его равным тем, что считает лучшими. А принимая во внимание превосходство моего проекта в отношении прочности, он отдает ему предпочтение перед всеми остальными.

Клифтонский подвесной мост. Рисунок 1842 года

Клифтонский подвесной мост. Чертеж Изамбарда Брюнеля

Клифтонский подвесной мост, г. Бристоль, Великобритания, ок. 1890 года

Вид на город Бристоль, Великобритания, ок. 1890 года

В результате попечительский совет, «ознакомившись с докладом г-на Гилберта и со всеми проектами, включая проект г-на Телфорда, единогласно отдал предпочтение плану г-на Брюнеля» и назначил меня инженером проекта.

Как и предполагалось, объявили подписку. Средства поступали медленно. Реальные работы начались лишь в 1836 году.

Первый камень в основании моста на покрытом лесом берегу города Ли (графство Сомерсетшир) заложил маркиз Нортгемптон, президент Британской ассоциации, ассамблея которой проходила в Бристоле.

Построенный мост отступал от проекта, поскольку мне пришлось пойти навстречу пожеланиям совета попечителей. Длина пролетов его превышала длину в том проекте, что был представлен ко второму конкурсу, но значительно уступала длине пролетов в первом проекте, а именно его я хотел использовать для строительства. То же было и с выбором места. Одобренный ими пролет потребовал строительства очень высокой береговой опоры на берегу Ли — ее высота от поверхности скалы до уровня дорожного полотна составила 110 футов. Над дорожным полотном башня поднимается на 86 футов. На стороне Клифтона основанием такой же башни являются гладкие скалы Сент-Винсент. В этом месте они возвышаются почти перпендикулярно к поверхности реки и достигают высоты 230 футов над уровнем реки во время прилива. Это позволило обойтись строительством совсем небольшой башни-опоры. Башня на стороне Клифтона на 3 фута выше башни на стороне Ли, поэтому дорожное полотно имеет наклон 1/233, то есть около 1,5 градусов. Этот наклон не случаен: я посчитал, что если сделать проезжее полотно строго горизонтальным, будет казаться, что мост заваливается в сторону Клифтона, где берег был очень крут по сравнению с пологим лесистым берегом Ли.

Вообще-то я предполагал следовать тем идеям, что были изложены в докладе 1829 года, и использовать по одной цепи с каждой стороны моста, при этом сделав их значительно прочнее, чем было тогда принято. Но пришлось подчиниться мнению публики и подвесить мост на две цепи с каждой стороны, хотя сам я очень сомневался, что в результате теплового расширения они будут удлиняться одинаково. Эффект неравномерного удлинения я попытался уменьшить, оснастив каждый подвесной стержень сверху натяжной обоймой, которая бы держала обе цепи постоянно и с равной силой. Под дорожным перекрытием, чтобы придать ему необходимую жесткость, пришлось соорудить целую систему треугольных затяжек.

Чтобы смягчить воздействие сильных ветров, я опустил главные цепи по центру моста почти до уровня дорожной платформы, а для борьбы с вибрацией применил систему цепных связей, расположенных под малыми углами. Кроме того, две изогнутые цепи, уложенные горизонтально и укрепленные под платформой моста, должны были помочь мосту противостоять боковым ветрам.

Проектируя крепеж цепей наверху башни, я впервые применил здесь подвижные подставки-тележки, оснащенные колесами и способные несколько перемещаться по горизонтальным рольгангам. Натянутые цепи лежали на них, и в случае удлинения или укорачивания цепи за счет воздействия температуры тележка смещалась. Благодаря этой конструкции башни не испытывали никакого другого давления, кроме вертикального.

Соответственно, был разработан способ с помощью рычагов и гидравлических домкратов снять давление с колес и рольгангов, что в случае необходимости позволяло заменить изношенные части.

Что касается оформления моста, то в конечном счете я решил обратиться к египетскому архитектурному стилю. Позже мой шурин, г-н Джон Кэллкотт Хорсли, член Королевского общества изобразительных искусств, так отзывался о предложенной идее:

«Как можно видеть из набросков г-на Брюнеля, его концепция оформления башен по обеим сторонам моста была поистине грандиозной. Они должны были выглядеть как настоящие египетские. Судя по его проекту, ему удалось поймать сам дух великих развалин Фив. Он собирался одеть башни в металл и, в строгом соответствии с египетским стилем, украсить их изображениями разных фигур, иллюстрирующих строительство моста и производство материалов — начиная с добычи железной руды и ковки железа и заканчивая картинками последнего этапа строительства. Они должны были располагаться на разных ярусах (разделенных прямыми линиями) и покрывать башни сверху донизу в точном соответствии с масштабом изображений на египетских постройках. Он с большим пониманием сделал наброски некоторых фигур, чтобы показать, как он их себе представляет. Я припоминаю замечательную по своему характеру группу мужских фигур, несущих цепь. Г-н Брюнель позвал меня поехать вместе с ним в Мертир-Тидвил, где мы сделали наброски для изображения литейного процесса».

Работы начались со строительства опоры на берегу Ли. Из-за невыполнения подрядчиками своих обязательств работа затянулась и была завершена лишь в 1840 году. Промедление привело к огромным дополнительным расходам в сравнении с первоначальными расчетами. В 1843 году уже вся собранная на строительство сумма (до 45 000 фунтов стерлингов) была израсходована. При этом оставалось выполнить орнаментальное украшение опор (примерная оценка — 4000 фунтов стерлингов), половину оковки, подвеску цепей и стержней; предстояло соорудить дорожное полотно, построить подъездные пути, etc. Завершение всей работы оценивалось в 30 000 фунтов стерлингов.

К сожалению, все усилия по дополнительной продаже подписных акций ни к чему не привели; и в июле 1853 года, когда время, отведенное на строительство моста, закончилось, работы были прекращены и предприятие закрылось.

Впоследствии мне поступало несколько предложений по завершению моста, и я пользовался всякой возможностью, чтобы напомнить о своем незавершенном проекте, в который было вложено столько души… Но, увы, результатов я так и не дождался.

Тем не менее, несмотря на то что Клифтонский мост не был мной достроен до конца, участие в его строительстве — очень важный период моей жизни. Можно не сомневаться, что даже если бы я в 1829 году не узнал о конкурсе или если бы не сумел в нем победить, то все равно стал бы выдающимся представителем своей профессии. Однако эта победа подарила мне возможности, о которых я мечтал, и все, что удалось мне впоследствии, я связываю с этой победой — за которую отчаянно боролся и которую одержал благодаря собственной настойчивости.

Я никогда не забывал о своем долге перед Бристолем, перед помогавшими мне друзьями. И я был бы очень счастлив увидеть завершение своего первого и любимого детища.

Глава 3

Начало Большой Западной железной дороги

Прежде чем приступить к описанию истории Большой Западной и других железных дорог, на которых я служил инженером, полезным, думаю, будет кратко обрисовать развитие системы железных дорог до того момента, когда я впервые приступил к работе.

В 1821 году Парламент принял акт, разрешавший строительство железной дороги между Стоктоном и Дарлингтоном. Первая железная дорога Англии, предназначенная для перевозки товаров и пассажиров, была длиной около 25 миль. Успех предприятия сразу же заставил начать изыскания в других частях страны.

Следующей по порядку стоит упомянуть знаменитую железную дорогу между Ливерпулем и Манчестером. Проект строительства обсуждался еще в 1822 году, однако компания для осуществления работы была сформирована лишь через два года. В 1825 году ее директора обратились в Парламент с биллем, и после длительных прений в палате общин он был одобрен большинством в один голос. Строительство шло под руководством г-на Джорджа Стефенсона. 15 сентября 1830 года на дороге открылось движение.

В 1824 году г-н Джордж Стефенсон представил билль о предполагаемом строительстве железной дороги, соединяющей Ливерпуль и Бирмингем. Уже был составлен проект, проведены изыскательские работы, но Парламент отклонил законопроект. Такая же судьба постигла его и в 1826 году. В 1830 году были проведены изыскания для новой линии. В 1833 году билль наконец был принят. Железную дорогу, названную «Гранд Джанкшен» и являющуюся сегодня частью Лондонской и Северо-западной системы, построил г-н Джордж Локк.

В 1830 году под руководством г-на Роберта Стефенсона начались изыскания для строительства линии между Лондоном и Бирмингемом. В 1832 году Парламенту, как и положено, был представлен билль…

Надо сказать, что к этому времени железная дорога Ливерпуль — Манчестер уже действовала в полную силу, и сторонники строительства Бирмингемской железной дороги могли ссылаться на результаты ее работы. А эти результаты, как говорилось в билле, были поразительны для всех, кто узнавал о них.

Было доказано, что скорость состава вдвое выше скорости самого быстрого почтового дилижанса, стоимость поездки — вдвое меньше, а из 700 тысяч человек, перевезенных со дня открытия железной дороги, в результате несчастного случая погиб всего один. С начала движения количество поездок между Ливерпулем и Манчестером увеличилось в четыре раза, а цена акций данной железной дороги выросла на 100 процентов.

Подобные свидетельства были представлены и по результатам работы железной дороги Стоктон — Дарлингтон. Сторонники строительства новой дороги стремились доказать, что преимущества железнодорожного сообщения между Бирмингемом и Лондоном будут, по меньшей мере, столь же значительными.

Им удалось убедить палату общин, однако в верхней палате их постигла неудача. Год спустя, в 1833 году, билль был представлен заново и, как это ни странно, принят обеими палатами почти без возражений.

* * *

Между тем крупные торговцы из Бристоля, которые в 1825 году уже пытались организовать железнодорожную компанию, теперь, подталкиваемые как недостаточностью транспортного сообщения со столицей, так и завистью к успехам Ливерпульско-Манчестерской железной дороги, сделали еще одну попытку. Осенью 1832 года был создан комитет из членов торгового сообщества и других общественных объединений города Бристоля. В первую очередь комитет должен был отыскать инженера для выполнения предварительных изыскательских работ и расчета стоимости всего предприятия.

Среди кандидатов на эту должность оказался и я. Я уже говорил, что Клифтонский мост сослужил мне хорошую службу. У меня было немало друзей среди известных горожан, и они сделали все, чтобы способствовать моему избранию. Однако нашлось несколько других кандидатов. Следовало проводить закрытый конкурс.

Во время подготовки к нему возникло одно довольно неожиданное обстоятельство. Кое-кто из членов комитета выдвинул идею выбрать инженера таким образом: каждый кандидат должен был представить смету с расчетами стоимости строительства; тот, чья смета окажется минимальной, и станет победителем.

Услышав о готовящейся процедуре, я заявил, что вынужден снять свою кандидатуру, поскольку не могу участвовать в столь сомнительном конкурсе. «Вы собираетесь, — писал я членам комитета, — выплатить премию человеку, который даст приятные для вас обещания. Совершенно очевидно, что в этом соревновании выиграет тот, кто готов рискнуть хотя бы малой частью своей репутации, кто хочет пожать плоды временного успеха, тот, кто готов к последствиям будущего разочарования».

К счастью, от этого плана отказались. На голосовании я получил большинство, и 7 марта 1833 года меня взяли на должность.

Я безотлагательно приступил к изыскательским работам. Как только они были завершены и трасса определилась, началась подготовка к представлению ее схемы широкой публике.

Первое заседание состоялось 30 июля 1833 года. Вот что написал я тем вечером в дневнике: «Господи, хвала тебе, я вынес все, а это для меня отличный результат. Ненавижу публичные собрания: какая-то игра с тигром, когда тебе остается лишь надеяться на то, что он тебя не сожрет». Последовало еще несколько; каждое выматывало из меня все нервы. Наконец все завершилось. Через месяц компания была учреждена формально, и начались парламентские слушания.

Я подобрал штат помощников (а по тем временам это было непростой задачей) и организовал их работу на разных частях линии. Мои собственные обязанности по руководству отнимали массу времени и сил. Несколько недель я провел следующим образом: ночью я переезжал в новое место, а днем метался по его округе, направляя работу помощников и, часто безо всякого успеха, ведя переговоры с владельцами земель, по которым предполагалось вести дорогу.

Если я останавливался в гостиницах, то спать все равно не очень удавалось: я должен был успеть составить отчеты и написать многочисленные письма. Ночь проходила, часам к пяти утра мне подавали лошадь, и я вновь спешил по делам. Честно говоря, мне совсем не нравился подобный ритм. Мне редко удавалось оставаться на службе меньше двадцати часов в день. Если смотреть на вещи прямо, придется признать, что это была работа на износ.

Однако как бы я ни старался, буквально пытаясь вылезти из собственной шкуры, а все же по мере приближения 30 ноября становилось очевидно, что по подписке не будет собрано столько средств, чтобы совет директоров мог представить Билль о строительстве железной дороги в полном объеме на заседании 1834 года.

Оказавшись в тупике, совет директоров постановил обратиться в Парламент за разрешением строительства двух первых очередей железной дороги: от Лондона до Ридинга и от Бата до Бристоля, отложив до следующей сессии свое ходатайство относительно того акта, который позволил бы завершить все предприятие, соединив Ридинг с Батом.

Не буду подробно рассказывать о тех битвах, которые происходили в Парламенте.

Вокзал Лондон-Паддингтон. 1890-е годы

Королевский мост Альберта. 1890-е годы

Отель «Грейт Вестерн» в Паддингтоне. Великобритания. 1890-е годы

Паровоз. 1850-е годы

С одной стороны, мы убедительно доказывали преимущества, которые даст железная дорога сельскохозяйственному и торговому сообществам тех мест, по которым она пройдет. Товарные перевозки между Бристолем и Лондоном осуществлялись в те времена преимущественно водным транспортом. Собранию было продемонстрировано, что расстояние между Лондоном и Ридингом, которое по железной дороге составляет тридцать шесть миль, при речной транспортировке увеличивается до восьмидесяти. Было указано, что благодаря помехам, создаваемым засухой, наводнениями, ледоставом, ледоходом и так далее, баржи задерживаются подчас на несколько недель, так что из-за постоянной неуверенности и неудобства речного сообщения грузы, прибывшие в Ридинг по каналу, часто уходили в Лондон уже по земле, несмотря на существенное увеличение расходов. Даже при самых благоприятных условиях товары не удавалось доставить из Ридинга в Лондон меньше чем за три дня и меньше чем за день — по Эйвону из Бата в Бристоль. Было заявлено, что строительство железной дороги, которая заменит худшие участки навигационной системы или дополнит их, станет большим общественным благом.

Возможные преимущества железной дороги подвергались всестороннему изучению и обсуждению на протяжении пятидесяти семи дней. Против билля выступали все классы оппонентов, чьи интересы он так или иначе затрагивал. Те, кто получал выгоду от транспортировки грузов и пассажиров по рекам, каналам или дилижансами, противились ему из страха конкуренции; жители Виндзора были против, поскольку линию железной дороги не предполагалось вести вблизи их города, чего им очень хотелось бы; муниципалитет Мейденхеда противился, потому что все перевозки, которые совершались за плату по мосту через Темзу, могли переместиться на железную дорогу; землевладельцы и фермеры возражали, так как боялись, что железная дорога позволит возить продовольствие в Лондон издалека и они не выдержат новой конкуренции.

Был еще один класс рьяных противников билля, состоявший из владельцев земельных участков и домов в ближних окрестностях Лондона.

Несколько таких оппонентов даже наняли своих инженеров, чтобы доказать, что можно выбрать более удобную трассу для железной дороги. Однако по рассмотрении их предложений стало очевидно, что выбор линии, сделанный мной, — наилучший.

Огромный протест вызывали планы по строительству въезда в Лондон… Ныне настроения публики существенно изменились: ни одна железная дорога сегодня не может считаться завершенной, если не имеет вокзала в центре Лондона; более того, удобство и стоимость лондонского жилья теперь определяется его близостью к железнодорожной станции. Однако в 1834 году возможность такого соседства вызывала ужас и смятение.

Проводя изыскания для строительства Лондонского терминала, я думал о том, чтобы закончить железнодорожные пути на южной стороне Темзы. Однако от этого пришлось отказаться из-за большой сложности работ. Согласно первому биллю линия заканчивалась на северной стороне реки у моста Воксхолл. Предполагалось, что она пройдет по виадуку высотой 24 фута, с парапетом высотой 6 футов и 6 дюймов: он должен препятствовать пассажирам поездов заглядывать в окна близлежащих домов. Владельцами участков, по которым должна была пройти эта часть линии, оказались влиятельные члены верхней палаты, и совет директоров посчитал бесполезным вступать с ними в противостояние; соответственно, на тринадцатый день слушаний компания отказалась от строительства последних двух миль виадука и предложила выстроить станцию у питейного заведения «Хуп и Той», неподалеку от места, где сегодня расположилась станция Лондонского метрополитена «Южный Кенсингтон».

Но, несмотря на то что этой уступкой удалось склонить на свою сторону оппозицию из нескольких землевладельцев, с новой силой возобновились атаки на часть линии, проходящую через Бромптон. Жители Бромптона возражали, заявляя, что железная дорога нарушит тишину и уединенность местности. Бромптон в то время считался (по крайней мере теми, кто поддерживал это противостояние)«местом в окрестностях Лондона, известнейшим благодаря целебности самого воздуха, куда удаляются на покой, устав от дел». Меня и сейчас начинает трясти, когда я все это припоминаю… Однако нельзя всерьез обвинять этих людей, ведь они искренне верили, что «локомотивы будут изрыгать потоки огня».

Многие также выступали в принципе против такого колоссального сооружения, как виадук; комиссионеры дорожной компании настаивали, что он приведет к увеличению интенсивности движения, а в этом случае неминуемы заторы как на Пикадилли, так и на других магистралях.

Рассмотрение технической стороны дела заняло, как можно было и ожидать, большую часть времени в течение сорока двух дней слушаний, из которых не меньше одиннадцати ушло на перекрестный допрос вашего покорного слуги. Думаю, ни в одном суде никогда не случалось так долго допрашивать свидетелей. Один из присутствовавших так описывает это:

«Комната, в которой заседал комитет, была заполнена землевладельцами и всеми, кто был заинтересован в успехе или поражении билля и кто хотел услышать доводы Брюнеля. Собранные им сведения о местности были замечательно полными, а пояснения, которые он давал к своим планам, и его ответы на вопросы, задаваемые д-ром Ларднером, демонстрировали его глубокое знание принципов механики, быстроту мысли, ясность речи, немногословность, присутствие духа. Я не припомню, когда еще я получал такое интеллектуальное удовольствие, как тогда, когда я слушал ответы Брюнеля, мне даже говорили, что и Джордж Стефенсон, и многие другие были поражены выказанными им способностями и знаниями».

Не уверен, что г-н Стефенсон на самом деле был поражен моими знаниями, но в своем выступлении он заявил, что не знает другого проекта железнодорожной линии, который был бы так же хорош, как предложенный мною. «Я могу вообразить себе лучшую линию, которую кто-нибудь построит в будущем, — говорил он. — Но если вы спросите, знаю ли я такую же хорошую сейчас, я буду вынужден ответить отрицательно».

На сорок четвертый день заседаний комитета г-н Харрисон, королевский адвокат, выступил от лица сторонников строительства, и после его речи билль был принят.

Однако в палате лордов, где второе слушание вел лорд Уорнклифф, билль встретил возражения и был отклонен большинством в 17 голосов.

Совет директоров не утратил присутствия духа и не терял времени, готовясь снова представить билль Парламенту на сессии 1835 года. Не буду вдаваться во все перипетии как подготовки, так и парламентских дебатов, продлившихся с 9 марта — дня открытия сессии — до конца августа. Единственная речь, которой я хотел бы коснуться, прозвучала под самый конец из уст парламентского пристава Миерветера, которого оппоненты билля избрали своим лидером в палате лордов.

Выступление Миерветера продолжалось (разумеется, с необходимыми перерывами на еду и сон) ни много ни мало четыре дня, и ни один аргумент, к которому только способен прибегнуть разум, не был им упущен. Согласно предостережениям господина пристава, не существовало такого несчастья, какого не навлекла бы на Англию Большая Западная железная дорога: Темза должна пересохнуть, дренажная система страны будет разрушена, Виндзорский замок останется без воды. Что касается Итонского колледжа, то в самом скором времени ему, по мнению пристава, предстояло обратиться в безжизненные руины. Четверть самого обездоленного населения Лондона с приходом железной дороги будет окончательно повергнута в бездну нищеты; умы ученых окажутся засоренными, а дети начнут ездить в Лондон, чтобы вдыхать тлетворные пары. И еще много, много чего за эти четыре дня сказал г-н Миерветер…

Но все-таки 27 августа преамбула была зачитана в третий раз, в последний день месяца билль получил королевскую санкцию — и дорога была открыта.

Строительство

Написав этот заголовок, я надолго задумался. Что будет интересно читателю?

С одной стороны, я могу бесконечно вдаваться в подробности, последовательно рассказывая все, что знаю — а знаю я довольно много — о тех дорогах, в создании которых участвовал. О наиболее важных их элементах, главными из которых были вокзалы и туннели, требовавшие особого внимания и надзора…

Но, честное слово, утомляет даже перечисление — и то неполное — основных объектов, в разные годы занимавших меня как инженера: Большая Западная железная дорога… туннель в Боксе… вокзалы в Бате и Бристоле… вокзал в Паддингтоне… отель «Грейт Вестерн»… ответвления и продолжения Большой Западной дороги… железная дорога Бристоль — Эксетер… железная дорога в Девоншире и Корнуолле… железная дорога в Бейсингсток, Уэймут и Салисбари… в Южном Уэльсе… в Ирландии… в Италии… в Индии…

А ведь за каждым словом здесь — мили и мили рельсов, десятки виадуков, сотни станций. Я построил в общей сложности 1200 миль железных дорог, на каждом ярде которых могло потребоваться — и часто требовалось! — мое инженерное искусство и изобретательность. Так что если я поставлю себе задачу подробно описать мои инженерные достижения на железных дорогах, книга превратится в сколь толстый, столь и бессвязный технический справочник (не упорядоченный даже по алфавиту), по причине чего добрый читатель будет иметь полное право на пятой странице после этой захлопнуть нелепый фолиант, чтобы, чертыхнувшись, без сожалений пульнуть его в корзину для бумаг.

Но все же нельзя на все махнуть рукой! Поэтому и попробую вкратце обозначить основные вехи этой деятельности, вовсе не касаясь отдельных важных вопросов, которые будут освещены далее.

Так вот, с самого начала и в хронологической последовательности.

Опустим мелкие инженерные решения вроде того, например, что, проектируя линию Большой Западной железной дороги, я стремился сделать ее как можно более прямой и по возможности ровной. Но поскольку ландшафт не позволял этого сделать, я предпочел концентрировать перепады высот, которых уже нельзя было избежать, на коротких участках. В некоторых случаях их приходилось затем преодолевать на дополнительной тяге. Но опыт показал, что это было разумное решение — ибо лучше иметь один или два дополнительных локомотива, чтобы рывком преодолеть превышение, чем терпеть бесконечные подъемы-тягуны, размазанные по всей дороге и значительно замедляющие движение в целом.

На расстоянии около 100 миль от Лондона, неподалеку от городишки Бокс, трасса встречается с горой. Было два способа миновать ее. Первый — в полном соответствии с поговоркой «умный в гору не пойдет, умный гору обойдет». Обход прибавлял линии лишние восемь-девять миль. Я предпочел второй: туннель.

Еще до начала его строительства Боксовский туннель уже подвергли критике, а на всем протяжении работ он не избежал многочисленных неблагоприятных оценок — разумеется, от тех, кто даже представить себе не мог всех трудностей, с которыми нам пришлось столкнуться. Этот гул заведомого недовольства, который уместнее всего назвать идиотским ворчанием, привел к тому, что еще долгое время после того, как туннель был открыт, опробован практически и доказал свою совершенную безопасность, оказывалось, что некоторые путешественники стремятся избежать его и покидают поезд, чтобы воспользоваться объездной дорогой.

Меня никогда не волновали досужие разговоры, всегда возникавшие вокруг моих сколько-нибудь примечательных работ. Однако когда через год после завершения туннеля сомнения относительно его безопасности были высказаны на заседании Института гражданских инженеров неким выдающимся геологом, я был вынужден обратиться к нему хоть и с дружеским, но решительным по тону посланием, в котором, в частности, писал: «Мнение, которое Вы, как говорят, высказали относительно опасности серьезного несчастного случая, который может произойти в туннеле, является, по моему твердому убеждению, ошибочным; во всяком случае, здравый смысл заставляет меня считать, что Вы не знакомы с мерами, принятыми мною для предупреждения всех тех несчастных случаев, что Вы себе вообразили. Даже чувствуя ту тяжелую ответственность, что лежит на мне и от которой вы, благородные мужи науки, к счастью для вас самих, избавлены, я должен решительно сказать, что в Боксовском туннеле сделано все необходимое, чтобы обеспечить как безопасную работу в нем на этапе строительства, так и последующее безопасное его использование. Уверяю, что сомнения и страхи, которые Вы с такой легкостью посеяли (не думая, вероятно, о том, насколько легко мне будет их успокоить), совершенно безосновательны».

Между Чиппингемом и Бристолем качества строительного камня позволили мне на всем протяжении железнодорожного пути возводить из него мосты, отделывать въезды в туннели, создавать орнаментальные украшения станций — и все это при умеренной стоимости и среди живописного пейзажа.

Мне всегда доставляло удовольствие подробно вникать в детали отделки и корректировать их пропорции. Подчас приходилось принимать и неожиданные решения. Например, во время строительства фронтальной отделки одного из туннелей близ Бристоля часть грунта позади нее осыпалась. По идее, нужно было обременить себя дополнительной работой и добавочными тратами. Я решил оставить все как есть: на склоне рассадили плющ, и теперь, когда он разросся, въезд вызывает всеобщее восхищение, поскольку имеет вид разрушенных временем античных ворот.

Многие с одобрением отзываются о вокзалах в Бате и Бристоле, называя большие перекрытия их крыш замечательными по красоте и исполнению архитектурными решениями. Хотелось бы рассказать подробнее: и что они сделаны по форме тюдоровской стрельчатой арки; и что каркас представляет собой особую форму конструкции, используемую в эллингах на кораблестроительных верфях; и что… но я уже чувствую, какое именно движение хочет совершить рука читателя, а потому не буду продолжать. Скажу лишь, что на станции в Бристоле я впервые в практике использовал гидравлические машины для рабочих лифтов. С их помощью грузовые вагоны путешествовали между рельсами и пакгаузами, которые располагались на уровне земли, то есть примерно 12-ю футами ниже железнодорожного полотна.

Вокзал в Паддингтоне… Помещение 700 футов в длину, 238 футов в ширину, разделено двумя рядами колонн на три пролета шириной в… впрочем, хватит. Можно пару слов о крыше? Она очень легкая, сооружена из сварных металлических арочных поясов, покрыта частично рифленой сталью, частично — пакстоновским[17] стеклом, которое я здесь широко использовал. Кое-кто считает мою конструкцию, в сравнении со всеми похожими гигантскими сооружениями, возведенными до нее, выдающейся. Размеры подчеркнуты в большей степени выбранными пропорциями, чем действительной величиной. Отсутствие сложного орнамента и не имеющих практического значения деталей может служить примером замечательного архитектурного вкуса, — так говорят. Товарная станция сооружалась в то же время, мне удалось оснастить ее гидравлическими машинными средствами, эффективность которых тоже хвалят.

Нельзя не упомянуть об отеле «Грейт Вестерн», который по моему проекту был возведен неподалеку. Когда в 1854 году строительство завершилось, почему-то не нашлось ни одного кандидата в арендаторы отеля. Тогда мы сами сформировали компанию по его управлению. Мне пришлось стать директором, а потом и председателем правления. Отель, надо сказать, процветал, а необходимость присутствия на собраниях директоров и надзор за управлением отелем я находил очень приятным способом отдыха от более важных обязанностей, которые исполнял в Паддингтоне.

* * *

Железная дорога Бристоль — Эксетер является продолжением Большой Западной железной дороги. Не могу сказать о ней ничего особо интересного. Я построил ее примерно до половины, а в 1846 году, вследствие противоречий, возникших между Бристольско-Эксетерской и Большой Западной железнодорожными компаниями, покинул должность инженера.

О Южной Девонской железнодорожной компании расскажу позже.

Южная Девонская-Тавистокская железная дорога отходит от Южной Девонской трассы близ Плимута… Что о ней? Несколько больших виадуков, отнявших в свое время много сил и внимания.

Корнуоллская… Здесь самыми замечательными сооружениями являются виадуки и Королевский мост Альберта. Дорога проходит по гористой местности, где нельзя обойтись без уклонов и поворотов. Здесь я доказал, что увеличение кривизны поворотов не должно вызывать опасений.

Южная Уэльская… В Сванси она проходит через туннель длиной треть мили. Памятно строительство моста в Чепстоу и несколько других больших мостов, виадуки в Ландоре и Ньюпорте. Кроме того, на этой трассе мне пришлось построить четыре разводных моста над судоходными каналами. В Квакер-Ярд выстроен высокий и величественный каменный виадук, а на участке от Нит до Абердара и Мертира был пробит туннель протяженностью 1,25 мили.

Замечу кстати (хотя основной разбор этой темы впереди), что здесь мне удалось воспользоваться всеми преимуществами, что может предоставить ширококолейный путь. На трассе встречаются крутые уклоны (один из них, протяженностью 4,5 мили, имеет уклон 1 к 50), поезда тянут мощные локомотивы класса «танк-паровоз». По этой дороге везут уголь из Южного Уэльса. Довольно хрупкий. Чтобы избежать дробления, неизбежного при обычных перевозках, я придумал использовать грузовые платформы, на которые были водружены четыре металлических стальных кубических ящика со стороной 4 фута 8 дюймов. В каждый из них помещалось 2,5 тонны угля. В доках кран поднимал ящик над трюмом судна и высыпал уголь.

Линия Ллинви — Вэлли… Она короткая.

Саут-Уэльс Минерал — еще одна дорога того же класса. Она проходит по очень сложному ландшафту. Один подъем, протяженностью в три четверти мили и уклоном 1 к 9, оснащен механизированным бремсбергом[18], помогающим составу при помощи каната. Еще там есть приметный туннель, протяженностью почти в милю, проложенный на глубине 470 футов ниже поверхности земли.

Железная дорога Саут-Уэльс Юнион — от Бристоля до берегов реки Северн. Ее долго ждали, и я посвятил немало времени исследованию реки и выбору лучшего места для строительства переправы. Теперь оно называется «Нью-Пэсседж», то есть «новый переезд». Чтобы обеспечить возможность судам во время прилива проходить по реке, пришлось сооружать сложную комбинацию рельсовых путей, пирсов, понтонов, лестниц и подъемников.

Большая Западная железная дорога продлилась на север к Оксфорду и Регби; были построены также железные дороги Бирмингем — Оксфорд Джанкшен, а также Оксфордская, Вустерская и Волвергемптонская. В 1851-м я ушел с поста инженера последней упомянутой железной дороги, и ее строительство завершал г-н Фоулер.

Ирландия… Здесь я в качестве инженера занимался строительством линии от Дублина до Виклоу, круговой Брей-Хедской дороги, а также линии от Корка до Югала.

Мне пришлось также построить две железные дороги в Италии — одна от Флоренции до Пистойи, другая, пересекающая Апеннинский полуостров, от Генуи до Нови и Алессандрии в направлении Турина и Милана. На первой я выступал в качестве инженера; строительство второй дороги было осуществлено правительством Сардинии.

Ну и, конечно, Восточная Бенгальская железная дорога — почти 100 миль от Калькутты в северо-восточном направлении. Меня заинтересовал этот проект, когда я узнал, что нужно будет найти лучший способ переезда через Ганг и его притоки.

* * *

Надо с сожалением отметить, что с течением времени я утратил возможность руководить всеми своими работами так, как руководил когда-то Большой Западной. Мне приходилось проводить много времени на заседаниях комитетов в палате общин, выступая от имени тех железнодорожных компаний, в которых я занимал должность инженера. На мой взгляд, это большое зло: инженер должен заниматься своим делом, а не просиживать штаны, прея в бесконечных заседаниях. Конечно, я стремился максимально контролировать свои работы, пользовался любой возможностью для проверки, знакомился со всеми мелкими проектами. Если выдавались два-три свободных дня, я мчался на дальнее строительство в Уэльс или Корнуолл, чтобы проверить детали — например, как идет подготовка травильных чанов для леса или кирпича для виадуков.

К счастью, я умел подбирать подходящих людей в свою команду и организовывать их работу. У меня был редкий дар — использовать способности своих помощников. И хотя приходилось общаться с самыми разными людьми, все они работали со мной в полном согласии.

С течением времени я взвалил на себя столько разного рода обязательств, что личное руководство общими вопросами стало окончательно невозможным. Тогда я нашел себе компетентного помощника, который возглавил команду инженеров.

Положение доверенного лица многих железнодорожных компаний вынуждало меня часто выступать в роли посредника между спорящими сторонами. Поскольку я, если мне не изменяет память, никогда никого не обманывал, к моим решениям относились с уважением.

Кроме того, помимо дружественной обязанности улаживать разногласия между оппонентами, мне пришлось взять на себя роль эксперта в спорах, подпадающих под парламентские акты и постановления Верховных судов. Говорили, что в таких делах я проявлял и недюжинные юридические способности.

Еще одно занятие, которым мне приходилось заниматься, хотя, если честно, я никогда не чувствовал к нему особой склонности, — это свидетельские показания в судах. Последних всегда было множество — ведь все со всеми судились. Наши проекты требовали вложения огромных денег, а там, где фигурируют огромные деньги, не обойтись без того, чтобы одна сторона не обвиняла другую то в растрате, то в просрочке, то просто в воровстве.

Не буду отрицать, в этом деле я пользовался определенной репутацией. Но поскольку расхваливать себя, толкуя о репутации, мне как-то не очень ловко, приведу записку г-на Джорджа Бёрка, в которой он сообщает следующее (местами настолько для меня лестное, что я остаюсь искренне убежден в его серьезных преувеличениях):

«В качестве свидетеля г-н Брюнель всегда пользовался доверием. Он с удивительным мастерством выстраивал защиту. Он обладал редким качеством — давать очень простые ответы на задаваемые ему вопросы и при этом не выглядеть адвокатом. Вместе с тем он с чрезвычайным вниманием относился к вопросам на первоначальном допросе свидетеля выставившей его стороной, а поэтому никогда не мог доверить подготовку своего выступления какому-либо поверенному: он все проверял лично.

В перекрестных допросах он с самым изощренным судьей держался достойно, а находчивость его ответов часто значила для продвижения дела столько же, сколько его выступление в качестве первоначального свидетеля.

Он был почти что столько же дипломатом, сколько инженером, и отлично знал, как, будучи всего лишь свидетелем, повернуть дело, чтобы не оставить оппонентам ни одной лазейки. В то же время он действовал с исключительной честностью, но умел сказать не больше, чем это было необходимо для продвижения дела, избегая говорить (или даже намекать) то, что не соответствовало бы истине.

Несмотря на успех своих выступлений как свидетеля, когда, бывало, послушать его собирались целые толпы, он всегда отвергал предложения стать профессиональным экспертом, несмотря на то что это занятие являлось весьма прибыльным. Он поставил своим правилом никогда не появляться ни в суде, ни в заседаниях комитетов, если речь не шла о предприятиях, в которых он был занят как инженер, или о компаниях, на которые он работал. Но когда он все же появлялся в парламентских комитетах, чтобы защитить свои или касающиеся его проекты, мало нашлось бы профессионалов, чьи показания имели бы больший вес».

А вот в каких выражениях г-н Кларк, бывший одним из моих помощников в эпоху строительства Большой Западной железной дороги, рассказывал обо мне в письме своему школьному другу.

«С г-ном Брюнелем мы встретились при довольно характерных для наших тогдашних занятий обстоятельствах: в незаконченном туннеле на железной дороге Коулпит — Хит, когда башня, на которой мы висели в люльке, вдруг затрещала по всем швам. Лично мне показалось, что она вот-вот рассыплется и мы полетим с сорокафутовой высоты на обломки наваленного внизу камня. Люлька не сорвалась. Окинув меня скользящим взглядом, г-н Брюнель предложил закончить осмотр, и, честно говоря, меня поразило его хладнокровие.

Вскоре после этого случая я по его просьбе стал его помощником. И при парламентских баталиях 1835 года, и во время последовавшего за ними начала работ на Большой Западной мы встречались ежедневно, проводя вместе большую часть дня, а то и ночи: то сидели в его конторе, то выдвигались на рабочие участки. Я много разъезжал с ним по работе и составлял г-ну Брюнелю компанию в тех очень скромных развлечениях, что он себе позволял.

Эти два года были, как мне представляется, поворотным пунктом в его жизни. Его энергия — и тела, и разума — достигла наивысшей точки. Она крепла в преодолении препятствий; его выступления в комитетских залах, его талант и знания выдвинули его в глазах законодательных мужей и представителей инженерного класса в первые ряды профессии.

Г-н Брюнель был тогда молодым человеком. Но благодаря отцовской школе, которую прошел, работая рука об руку с Марком Изамбардом Брюнелем над сооружением туннеля под Темзой, он был не понаслышке знаком со всеми деталями и возможностями строительного дела. Он знал все виды каменной кладки и плотницких работ, был подробно осведомлен о прочности и стоимости материалов. Ни возведение мостов и подводных сооружений, ни работа паровых двигателей не вызывала у него затруднений. На железнодорожном строительстве нередко случалось, что подрядчик заламывал цены на те или иные материалы. Тогда задачей инженера было вникнуть в детали и представить ему доказательства его ошибки — невольной или злонамеренной. В таких случаях Брюнель пункт за пунктом рассматривал с ним все этапы работы, последовательно, шаг за шагом заставляя подрядчика признать, что представленные им калькуляции неверны. Надо было видеть удивление практика, когда инженер в конце концов находил неточности в расчетах, которые относились, казалось бы, совсем не к его бизнесу.

Помню, например, как он доказал одному известному производителю кирпича, желавшему получить контракт в Чиппенгеме, что кирпич можно производить значительно дешевле, чем следует из его сметы. Г-н Брюнель точно знал, сколько глины требуется для получения такого-то количества кирпичей, сколько угля пойдет на его обжиг, сколько поддонов в результате будет получено, во сколько обойдется перевозка, много ли придется нанимать рабочих, чтобы выполнить работу в означенный срок, и во что станет их размещение и питание. Подрядчик был поражен. Он долго потом выспрашивал, не занимался ли г-н Брюнель когда-либо кирпичным делом. В конце концов принял предложение — и, надо сказать, недурно заработал на этом контракте.

В случае с Мейденхедским мостом подрядчик разволновался, узнав, что кирпичная арка будет самой плоской из существовавших до сих пор. Однако Брюнель убедил его, что вес, который, как опасался подрядчик, мог раскрошить кирпич, будет меньше веса той стены, которую недавно выстроил тот же подрядчик, и доказал геометрически, что мост выстоит. Брюнель щедро делился своими знаниями с плотниками, строителями, подрядчиками земляных работ, в любом случае опережая их в точности и скорости подсчетов стоимости работ и времени их исполнения.

Во время бесед с землевладельцами, чье противостояние проекту нужно было так или иначе преодолеть, я поражался его великому дару вести переговоры. Самые абсурдные возражения — а таких было много — выслушивались им с доброй толикой юмора, и он не жалел сил, чтобы разъяснить действительное положение дел. Подчас — и не так уж редко — бывшие противники строительства железной дороги к концу разговора превращались в ее пылких сторонников и защитников. В его манере было много умелой дипломатии, но нельзя было обнаружить ни на грамм обмана или лукавства.

Я не встречал равного ему в работоспособности. После тяжелого рабочего дня он до позднего вечера разбирал чужие дела и консультировал по инженерным вопросам, никому не отказывая. Когда и это кончалось, он, уже не боясь, что ему помешают, остаток ночи просиживал за своими бумагами — чертил, писал письма или доклады, производил вычисления. Как правило, он засыпал на два или три часа сидя в кресле, а на заре вновь был готов к работе. В поездки обычно отправлялся часа в четыре утра, чтобы к рассвету уже добраться до места.

Его дорожный экипаж, в котором ему частенько доводилось проводить часть ночи, был построен по его собственному плану и являл собой истинное чудо в отношении мастерства и комфорта. Его работоспособность поддерживалась, безусловно, умеренностью привычек, а также легким и жизнерадостным характером. Единственной роскошью, которую Брюнель позволял себе в избытке (и, вероятно, во вред собственному здоровью), был табак. Он держал во рту сигару всегда, даже в постели. Где бы он ни работал, при нем была огромных размеров кожаная сигарная коробка, прекрасно знакомая его друзьям и так же хорошо служившая им, как и ему самому.

Он проявлял замечательные легкость и жизнерадостность своего характера. Его нельзя было увидеть мрачным; напротив, в путешествиях и на отдыхе он вел себя как выпущенный на свободу мальчишка. Не находилось такой забавы, на которую он не был бы готов. На старой дороге в Бате в Вилтширской меловой горе вырезана лошадь. Эта достопримечательность уступает известностью лишь знаменитой Беркширской долине. Местное население яростно сопротивлялось принятию билля о Большой Западной железной дороге, опасаясь потерять доходы от проезда конных экипажей. Однажды вечером кто-то предложил превратить лошадь на горе в локомотив. Брюнелю страшно понравилась эта идея, он тут же по памяти набросал лошадь, примерно рассчитал площадь изображения и составил план, как превратить ее в локомотив. Для этого, по его замыслу, десять мужчин должны были отправиться в двух экипажах к изображению, наметить колышками новый рисунок и затем срезать торф и закрыть им оставшуюся часть лошади. Из трубы должен был подниматься столб пара, а под изображением предлагалось выбить аббревиатуру, обозначающую Большую Западную железную дорогу, оскорбительную для местного населения. Безусловно, никто не собирался приводить этот шуточный план в исполнение, но Брюнель частенько вспоминал его и посмеивался над тем, какую сенсацию он мог бы произвести.

Да, у него был замечательный характер. Он всегда с готовностью прощал другим упущения и даже небрежность. Служащие Брюнеля любили его, и он никогда не забывал тех, кто работал с ним и его отцом со времен строительства туннеля, которое сопровождалось многими опасностями и волнениями.

Без сомнения, труды тех трех лет, заложившие фундамент или, лучше сказать, соткавшие ткань его репутации, подорвали его здоровье и в результате сократили дни его жизни. Все, за что он нес ответственность, он с настойчивостью старался сделать сам. Я сомневаюсь даже, что он когда-либо подписал профессиональный отчет, который не был бы от начала до конца составлен им самим; и каждая конструкция на Большой Западной, от небольшого водовыпуска до виадука в Бренте и Мейденхедского моста, была полностью, во всех деталях спроектирована им самим».

Ну и, чтобы уже закончить эту главу, посвященную самому общему описанию начала той деятельности, на которую я потратил жизнь, приведу письмо одного из моих ближайших друзей — г-на Джорджа Бёрка, написанное им моему сыну — которого, кстати говоря, тоже зовут Изамбард Брюнель.

«Мне посчастливилось много лет быть другом г-на Брюнеля, и этому я обязан многими лучшими часами моей жизни.

Почти три года, а именно во время парламентских состязаний за Билль о Большой Западной дороге, редко случался такой день, чтобы мы не встречались. Обычно нас сводило дело, которым мы оба были заняты. Но подчас мы проводили и свободные часы, отводя их для приятного времяпрепровождения. Именно г-ну Брюнелю, как никому, благодаря его энергии и духу, удавалось сочетать одно с другим. Мне с ним было не сравниться, а потому я всегда был благодарен ему за приглашение в компанию.

Не стану перечислять многие случаи, иллюстрирующие ту свободу, с какой он переходил от самых тяжелых и ответственных дел к мальчишеским выходкам, ничуть при этом не ослабляя внимания к существу дела, которым был занят. Но все, кто знал его так близко, как я, подтвердят, что он обладал таким свойством.

Мне кажется, что никогда не существовало более жизнерадостного человека столь высоких интеллектуальных способностей, и мне нравится думать о друге своих юных лет как о веселом и добросердечном человеке даже больше, чем как о серьезном профессионале, каким он, несомненно, являлся.

В 1833 году твой отец и я занимали квартиры, расположенные одна напротив другой на Парламент-стрит. В число моих обязанностей как парламентского агента входил надзор за выполнением парламентских поручений и очень часто — собеседования и переговоры с землевладельцами, по чьим владениям должна была пройти железная дорога. Поэтому мы постоянно сталкивались друг с другом. Чтобы нам удобнее было общаться и координировать жизнь, твой отец придумал натянуть от его квартирки к моей шнур через всю Парламент-стрит. Когда он дергал за него, у меня звонил колокольчик. Таким образом он или подзывал меня к окну, чтобы передать телеграфические сигналы, или, еще чаще, будил меня утром, когда нам случалось вместе выезжать за пределы города, а такая необходимость возникала довольно часто, о чем можно было и не упоминать. Соседи, которые никак не могли взять в толк, что это за приспособление, очень удивлялись.

Думаю, что в ту пору он вообще редко ложился спать. С другой стороны, я не могу вспомнить, чтобы он выглядел уставшим или пребывал в плохом расположении духа. Вероятно, таково было устройство его натуры, позволявшее обходиться практически без сна. Он был заядлый курильщик и нередко дремал в кресле, не выпуская изо рта сигары. Если мы должны были выехать из города в пять или шесть часов утра, он подчас будил меня колокольчиком около трех, бодрый, уже одетый и в совершенном восторге от моего недовольства тем, что пришлось подняться на два или три часа раньше, чем было нужно.

Нельзя было даже предположить, будто он всю ночь просидел над планами и расчетами, погруженный в серьезнейшую работу, какая любого другого человека на следующий день полностью лишила бы сил. Но именно таков был его характер, я никогда не видел его иным — всегда лишь полным энергии и готовым к работе, как если бы он спокойно спал всю ночь и замечательно отдохнул.

В те времена еще не существовало железных дорог — мы были вынуждены сами их строить. Поэтому приходилось довольствоваться более медленными, но не менее приятными путешествиями в почтовых экипажах. У твоего отца была бричка. Он сам ее конструировал, предусмотрев, чтобы ему было удобно перевозить свои чертежи и планы, инженерные инструменты, а также иные приспособления, созданные для удобства человека, главным из которых была большущая коробка для сигар. Мы выезжали на рассвете, а иногда и в кромешной тьме. Наши прогулки по сельской местности я до сих пор вспоминаю как приятнейшие из всех, в которых когда-либо участвовал. Но могу с полным правом сказать, что при всем удовольствии, которые они нам доставляли, мы никогда не выпускали из виду дело, которым были заняты и для которого, собственно, они и предпринимались.

Я не знаю другого человека, который обладал бы такой смелостью, многим показавшейся бы безрассудством, и при этом меньше бы доверялся случайности и не спешил воспользоваться всякой возможностью для достижения цели. Не сомневаюсь, что можно найти немало примеров проявления этого качества в его инженерных экспериментах. Но мне хочется сказать о нем еще и как о дипломате — дипломате необыкновенно внимательном и обходительном.

Не раз и не два мы совместно пытались склонить на свою сторону землевладельцев. Мне представилось множество случаев, чтобы во время этих утомительных дискуссий оценить его мастерство и обходительность. Конечно, когда все кончалось, мы от души смеялись над аргументами, которые приводили наши оппоненты, доказывая совершенную бесполезность нашего дела, которое, по их мнению, в самом скором времени должно было полностью разорить не только наших сторонников, но и всю страну. Но в процессе этих переговоров нужно было держать ухо востро, не позволяя себе ни излишней самонадеянности, ни того, что могло бы показаться им обидным, — и г-н Брюнель проявлял виртуозность, свойственную лишь истинным дипломатам.

Я часто сопровождал его в поездках на запад Англии, в Глостер и Южный Уэльс, когда там должны были состояться общественные собрания. У меня было много возможностей наблюдать за той невероятной популярностью, которую он всюду немедленно завоевывал. Когда он вставал с места, чтобы обратиться к собранию, его приветствовали громкими криками. В конце своей речи, замечательной в том числе и простотой языка, скромностью и глубоким знанием предмета, он неизменно срывал аплодисменты.

Искренне твой,

Джордж Бёрк.

Изамбарду Брюнелю, эсквайру»

Глава 4

Колея

Вот кто-то крикнул сам не свой:

— А ну, пусти! —

И начал спорить с колеей

По глупости.

Он в споре сжег запас до дна

Тепла души,

И полетели клапана

И вкладыши.

В. Высоцкий, «Колея»

Спроектированные мной железные дороги, за несколькими исключениями, отличались от железных дорог во всех других частях Англии размером колеи, то есть расстоянием между параллельными рельсами пути. На большинстве железных дорог расстояние между внутренними краями рельсов составляет 4 фута 8½ дюйма — это так называемая «узкая колея»; я предпочитал 7 футов, и такие дороги получили название ширококолейных.[19]

Изначально железнодорожная колея (впредь я не стану усложнять свою речь и буду обходиться одним словом) унаследовала параметры принятого на севере Англии пути деревянной вагонетки. Там вовсе не было рельсов — просто доски, обеспечивавшие прямое движение колес вагонетки или телеги.

Когда г-н Джордж Стефенсон впервые сконструировал локомотив, ширина колеи для него уже была определена имевшимися вагонеточными путями. Прокладывая Стоктонскую и Дарлингтонскую линии (1821–1825), он не нашел причины отказываться от нее. Кроме того, некоторые вагоны были доставлены ему с шахт Нортумберленда — и, разумеется, их колеса тоже соответствовали размеру вагонеточной колеи. Таким образом, первая железная дорога в Англии имела колею 4 фута 8½ дюйма. Однако следует помнить, что это был не сознательный выбор ввиду особых ее преимуществ, а просто следование повсеместно принятому на то время параметру.

Манчестерская и Ливерпульская железные дороги, ветки Гранд-Джанкшен, Лондонско-Бирмингемская — все они были построены на той же колее.

Может быть, излишне напоминать, что общая конструкция колесных транспортных средств определяется желанием уменьшить риск опрокидывания. Здравый смысл и вековой опыт показывают, что для этого нужно иметь колеса большого размера, а корпус размещать между ними. Он должен сидеть низко, лучше всего располагаться прямо на оси.

Однако вскоре после начала движения по Ливерпульско-Манчестерской дороге стало очевидно, что значительное увеличение грузоподъемности, перевозка пассажиров, а также легких, но занимающих много места товаров требует увеличения пространства внутри вагонов. Поскольку же расстояние между колесами не могло превышать 4 футов 6 дюймов, то, чтобы перевезти большое количество хлопка или пассажиров, нужно было удлинять состав. Это приводило к новым серьезным проблемам. Тогда сконструировали новый тип вагона: колеса стали меньше, а высокий и широкий корпус поднялся над ними.

Первое его описание можно найти во втором издании «Практического рассуждения о железных дорогах» Вуда 1832 года. На соответствующей иллюстрации г-н Вуд демонстрирует вагонетку с платформой, нависающей над колесами и приспособленной под перевозку ящиков с углем.

Таково было положение дел в 1833 году, когда меня назначили главным инженером Большой Западной железной дороги. Между тем я уже пришел к выводу, что железную дорогу нужно переводить на более широкую колею. Я рекомендовал эту меру совету директоров в докладе, датированном октябрем 1835 года, и, оставив теоретические вопросы, касающиеся ширины колеи, для последующего изучения, добился включения соответствующей статьи в Акт о Большой Западной железной дороге.

В октябре 1836 года Королевская комиссия тщательно изучила этот вопрос, и я был счастлив узнать, что ее выводы по части колеи полностью совпали с моими собственными.

К сожалению, комиссия пошла чуть дальше, чем от нее требовалось, и указала на преимущество использования больших колес, о какой бы колее ни шла речь. Кроме того, она признала важным условием, чтобы корпус вагонов помещался между колесами, а не над ними.

На мой взгляд, это было совершенно нелепое требование, потому что именно ширина вагонов, а не расстояние между рельсами определяет общие размеры и, следовательно, эффективность работы железной дороги. Тем не менее я видел множество преимуществ, которые давало хотя бы увеличение колеи, пусть и при таких ограничениях. Я был уверен, что в самом скором времени скорости движения по железным дорогам увеличатся — и даже, возможно, кратно. Мне казалось разумным предположение, что по массе и величине составы будут соответствовать своим скоростям — то есть станут больше, чем нынешние. Поэтому следует предусмотреть не только использование широкой колеи, но и увеличение размеров подвижного состава. Однако мне не удалось убедить комиссию в своей правоте.

Так или иначе, совету директоров компании Большой Западной железной дороги я предложил сделать расстояние между рельсами равным семи футам. Что касается диаметра колес, то вот фрагмент моего доклада от августа 1838 года: «Я никоим образом не готов сейчас рекомендовать какой-либо точный размер колеса или какое-то большое изменение принятых на сегодняшний день размеров. Я думаю, что они будут существенно увеличены; но моей главной целью будет совершенствование каждой детали и устранение всего, что оказывается препятствием на пути развития в таком важном вопросе, как диаметр колес, от которого столь существенно зависят сопротивление, определяющее стоимость транспортировки, и достигаемая скорость».

Я предвидел и еще некоторые преимущества, которые должна была дать широкая колея. В пространстве между колесами располагались различные части механизма локомотива, и чем у́же оно было, тем более был затруднен доступ к ним в случае необходимости ремонта. Широкая колея позволила бы и рациональнее конструировать локомотивы, и добиваться их большей мощности. Широкая основа вагонов увеличивала их устойчивость, делала движение более ровным и безопасным, особенно на больших скоростях. Мне казалось, что на ширококолейной дороге можно рассмотреть возможность использования колес большего диаметра при сохранении центра тяжести на той же высоте — что осуществимо, если корпус вагона размещается именно между колесами.

Еще одна причина, по которой я придерживался этой точки зрения, заключалась в том, что трасса Большой Западной дороги как никакая другая подходила именно для использования широкой колеи, а без нее не удалось бы использовать имеющиеся преимущества. Там, где встречаются повороты малого радиуса и крутые подъемы, более пригодна узкая колея. Однако на Большой Западной таковых не было, и, напротив, именно при использовании широкой колеи здесь можно было бы получить замечательную тяговую силу и развивать необычно высокие скорости.

Мои оппоненты в ответ на это любили заметить, что увеличение скорости вовсе не обязательно. Я же считал, что увеличение скорости в разумных пределах есть существенная составляющая совершенствования перевозок. Если этот аргумент не находил понимания, я задавал вопрос, почему бы, вообще говоря, не ездить по-прежнему на повозках со скоростью 6 миль в час? Почему нам больше нравится раскатывать на поездах с впятеро большей скоростью?

Тогда заходил разговор о том, что иметь отличную от других колею будет неудобно.

Да, отвечал я, это некоторое неудобство. Оно распространяется на все железные дороги, ведущие от Лондона на север, поскольку все они в большей или меньшей степени зависят от поставок по другим железным дорогам или из тех частей страны, где железные дороги уже существуют и с которыми они должны быть связаны. В этом случае выбора не остается.

Но Большая Западная вторглась в совершенно новую часть страны, незнакомую с железными дорогами. Сейчас она главенствует здесь, уже дав ответвления, которые охватили практически все, что только могли охватить. Поэтому если компания не сумеет эффективно и навсегда закрепить за собой всю отрасль в этой части Англии, а также Южный Уэльс и юг Ирландии, то это будет только ее вина, и вина непростительная. Причем сделать это нужно не принудительной монополией, которая никак не отвечает потребностям публики, но, напротив, таким вниманием к ее потребностям и пожеланиям, какое всякую конкуренцию сделает бессмысленным и безнадежным делом.

Такова, на мой взгляд, должна была быть позиция Большой Западной железной дороги. Причем она могла бы никак не пересекаться с другими крупными линиями, представляя собой отдельный куст, все главные ответвления которого хорошо продуманы и полностью отвечают идеям первоначального плана.

Надо сказать, мое мнение относительно того, что конкретный район должен целиком обслуживаться одной железнодорожной компанией, а ее магистрали и ответвления должны иметь единую ширину колеи независимо от того, какую ширину предпочитают в других районах, подтверждалось практикой. Так, в Восточных графствах на железнодорожной линии Истерн Каунтис, открытой в 1839 году, была принята колея шириной 5 футов. Г-н Роберт Стефенсон выбрал такой же размер для Северо-Восточной железной дороги, протянувшейся от Восточных графств к северу. А когда через несколько лет Северо-Восточная была продолжена, то всю систему перевели на узкую колею — и ни мир от этого не перевернулся, ни даже мы на своей Большой Западной этого не заметили.

* * *

Совет директоров Большой Западной железной дороги принял мои рекомендации. Отметив тот факт, что ровный характер местности позволит достигать большей скорости перевозок, совет указал на преимущества широкой колеи и заявил, что локомотивы будут заказаны с учетом природных характеристик линии и это позволит легко достигать скорости от 35 до 40 миль в час.

Внутренне я ликовал.

Линию Паддингтон — Мейденхед открыли 4 июня 1838 года. Рабочие характеристики локомотивов позволяли поездам весом от 80 тонн и более ходить по ней со скоростью от 38 до 40 миль в час.

Однако, несмотря на то что нам удалось добиться замечательных результатов, изменение ширины колеи было принято неоднозначно. В разных частях страны находились недовольные, среди акционеров и публики распространялось серьезное волнение. Казалось, все они не могли отделаться от навязчивой уверенности, что в скором времени мы заявимся к ним, чтобы, независимо от их собственного желания, переделывать их железные дороги.

Многие высказывали мнения религиозного — не нахожу иного слова — характера: что ширина колеи 4 фута 8½ дюйма является от века единственно правильной и единственно возможной для всех в мире железных дорог, а любое отклонение от этой величины не только равносильно непризнанию истины, доказанной опытом, но и является гнусным кощунством.

Говорилось также, что стоимость строительства ширококолейной линии значительно превышает цену обычной. И что вагоны на ней должны быть прочнее и тяжелее, а потому они не смогут проходить повороты, а будут фатально сходить с рельсов и валиться под откос. И что увеличение длины колесной оси, необходимое на широкой колее, сделает ее непрочной, и все понимают, какие ждут нас катастрофы, когда оси полопаются.

Истина же состояла в том, что все указанные проблемы с увеличением колеи действительно требуют к себе большого внимания; но то, что они появляются только на широкой колее, — это чистая ложь: их так или иначе приходится разрешать на любой железной дороге, какую бы колею она ни использовала.

Критики моего решения представили совету директоров некоторые свои серьезные соображения. В отчете от 15 августа 1838 года совет признал, что вопросы о колее и верхнем строении железнодорожного пути, которое также стало объектом серьезной критики, вызывают у него тревогу. Поэтому он должен обратиться к трем выдающимся авторитетам — господам Уолкеру, Стефенсону и Вуду — с просьбой провести тщательную инспекцию линии и высказать свое мнение относительно принятого плана.

Г-н Уолкер и г-н Стефенсон отклонили предложение на том основании, что они не желают быть замешанными в профессиональном споре, но г-н Вуд предложение принял; такая же задача была позже поставлена перед г-ном Хоукшоу.

* * *

Что касается устройства верхнего строения железнодорожного пути, то на Большой Западной я на самом деле внедрил некоторые новшества.

Я пришел к выводу, что строители железных дорог часто забывают о главном их смысле, о самой сути железнодорожного движения. Они возводят насыпи, делают глубокие вырезки грунта, строят мосты и виадуки, пробивают туннели, тратя на это огромные деньги. Все это нужно им, чтобы получить ровную поверхность, по которой они затем прокладывают рельсы. Поскольку же предварительные работы — возведение насыпей и так далее — несравненно масштабней, чем прокладка каких-то там рельсов, они забывают, что именно рельсы являются главной деталью всего предприятия. Важны только эти стальные параллели — каждая не более двух дюймов в ширину, с твердой и гладкой поверхностью. От степени их твердости, гладкости и параллельности (которой, увы, пренебрегают чаще всего) в итоге зависит скорость транспортировки, ее стоимость и фактически — весь результат железнодорожных перевозок.

Размышляя о достижении идеального результата, я, во-первых, решил заменить каменные блоки, на которые раньше укладывались рельсы, деревянными. Во-вторых, на всем протяжении пути следовало использовать неразрывную конструкцию рельсовой опоры.

Идея заменить камень деревом не была новой, поперечные деревянные шпалы и прежде часто использовались — правда, только в чрезвычайных ситуациях, поскольку заведомо считалось, что камень создает лучшую опору для рельсов. Применение исключительно дерева расценили как рискованное новшество.

Что касается принципа неразрывной опоры, то он применялся при сооружении трамвайных путей. Чтобы перенести его на железную дорогу, пришлось сконструировать рельс особой формы, который, по форме сечения, получил название мостового. Рельс крепился болтами к продольным деревянным брусьям, являвшимся его основанием, а брусья через определенное расстояние — около ярда — соединялись друг с другом поперечными распорками равной длины — шпалами, прикрепляясь к ним торцевыми болтами. В итоге рельсы по всей их длине оказывались разнесенными друг от друга на равное расстояние. Продольные брусья укладывались на гравийную подушку. Гравий служил прочным и плотным основанием, в случае какого-либо ущерба его было легко восстановить, он не требовал принудительного дренажа.

Поначалу, чтобы еще более усилить основание и обеспечить его большую надежность, я придумал забивать в грунт между рельсами сваи, привинчивая затем их головки к поперечным распоркам. Однако результат не оправдал ожиданий. После первого же прохода поезда путь этой конструкции во многих местах оказался поврежденным. Г-н Вуд, проведший множество экспериментов на Большой Западной и других железных дорогах, считал использование свай излишним: на его взгляд, достаточное уплотнение балласта должно было происходить само собой под весом самих поездов. В конце концов я согласился с его доводами и отказался от использования свай, но заменил деревянные балки на более крупные, а рельсы — на более тяжелые.

* * *

После того как акционеры изучили отчеты г-на Вуда и г-на Хоукшоу, а также мои комментарии к ним, состоялось общее собрание, от решений которого зависело — будут приняты мои планы или нет.

Г-н Вуд безоговорочно одобрил идею снижения трения за счет использования колес большего диаметра и преимущества, которые дает низкая посадка вагона между колесами. Он также признал, что на более широком основании достигается большая устойчивость и, как следствие, более ровное движение состава. С учетом этого, а также некоторых иных преимуществ он считал, что результаты его исследования доказывают разумность принятых решений, и рекомендовал оставить ширину колеи прежней, то есть равной 7 футам.

Что касается заключения г-на Хоукшоу, то, внимательно изучив их, вот что отметило затем собрание в своей резолюции:

«Советы, данные г-ном Хоукшоу, полностью противоречат выводам, к которым пришел ранее г-н Вуд. При этом, резонно ожидая найти в докладе г-на Хоукшоу ясное и определенное обоснование непосредственных потерь или неудобств, происходящих от увеличения ширины колеи, совет директоров с удивлением увидел, что г-н Хоукшоу настаивает на своих рекомендациях не потому, что он обнаружил какие-либо ошибки в проекте или предвидит несчастный случай, к которому приведет его реализация, но основываясь исключительно на том суждении, что всякая железная дорога, пусть даже никак не связанная с другими, должна иметь единую с ними ширину колеи. С чисто технической точки зрения г-н Хоукшоу считает, что, возможно, было бы правильным прибавить к ней пять или шесть дюймов, однако все же сомневается в целесообразности какого бы то ни было отклонения от величины, равной именно 4 футам и 8½ дюйма. Г-н Хоукшоу также расписал дополнительные расходы, что потребует сооружение подъемов и спусков под широкую колею, однако оценил их значительно большими, чем они оказываются на практике. В понимании совета директоров его выводы, сведенные к цифрам, означают неизбежные потери, связанные с любыми переменами в системе, — даже если по каким-либо причинам эти перемены признаны крайне желательными и обещают несомненную выгоду в будущем. Возражение г-на Хоукшоу насчет того, что широкая колея не позволит связать Большую Западную железную дорогу с другими линиями, не представляется г-ну Вуду и совету директоров достаточно веским аргументом».

Отмечу вот еще что. В целом относясь к моему проекту положительно, г-н Вуд, тем не менее, столкнулся с тем, что по итогам проведенных им экспериментов мощность локомотива не оказывала теоретически предполагаемого влияния на увеличение скорости. На этом основании он делал вывод, что увеличение скорости приводит к многократному увеличению сопротивления воздуха, что, в свою очередь, требует лишних — и значительных — затрат мощности и, соответственно, топлива.

Однако ему пришлось признать свой вывод неверным, когда обнаружилась истинная причина этого феномена, а именно — чисто механический дефект локомотива, участвовавшего в экспериментах. Когда же с той же целью был использован исправный локомотив новой конструкции «Северная Звезда», он доставил состав из нескольких вагонов с 166 пассажирами и 43 тоннами груза в Мейденхед и обратно со средней скоростью 38 миль в час и максимальной — 44 мили в час, потребляя менее 1 фунта угля на нетто-регистровую тонну на одну милю, а не 2,76 фунта, как было ранее.

В конце концов, повторно рассмотрев все обстоятельства дела, совет директоров пришел к решению сохранить систему в прежнем виде, единогласно проголосовав как за сохранение ширины колеи, так и за непрерывную деревянную основу.

К 30 июня 1841 года Большая Западная железная дорога была открыта целиком от Лондона до Бристоля. В некоторых из отчетов совета директоров отмечается тот факт, что скорость, которую систематически развивали локомотивы, намного превосходила обычную скорость передвижения по железным дорогам, что привело «к всеобщему признанию плавности движения и комфорту дороги и вагонов».

* * *

К 1844 году в стране разгорелась настоящая железнодорожная лихорадка. Большая Западная компания не могла оставаться в стороне от происходящего, посчитав необходимым для защиты собственных интересов вывести свои линии за пределы первоначально намеченного района — и все касавшиеся их проекты основывались на использовании широкой колеи.

Между тем наши конкуренты — например, Лондонско-Бирмингемская компания — предполагали при реализации своих замыслов использовать колею старого типа.

По обычаю того времени, все конкурирующие планы были поданы на рассмотрение в Парламент. После затянувшегося рассмотрения обстоятельств и ожесточенного столкновения сторон Парламент вынес решение в пользу линий Большой Западной дороги. Однако, как объявил председатель комитета палаты общин, такое решение основывалось на тех преимуществах, которое оно давало на местном и национальном уровне, без всякой связи со сравнительными характеристиками двух видов колеи. В связи с этим в акты были внесены некоторые особые условия: хотя разрешение на строительство ширококолейных линий и предоставлялось, но их владельцы, по требованию Министерства торговли, были обязаны проложить также и узкую колею.

Одновременно палата общин приняла резолюцию с прошением на имя Ее Величества о передаче запроса по колее в Королевскую комиссию.

Отчет комиссии был представлен Парламенту в начале сессии 1846 года.

Из 48 экспертов-свидетелей 35 выступили в защиту узкоколейки. Против них оказалось лишь 4 сторонника ширококолейной железной дороги — все служащие Большой Западной железнодорожной компании, в их числе и ваш покорный слуга.

В обширном отчете Королевской комиссии рассматривались три вопроса:

1. Является ли несовпадение ширины колеи неудобством такой важности, что требует вмешательства закона?

2. Какие средства могут быть использованы для устранения или смягчения данного неудобства?

3. Каковы соображения общей политики в отношении принятия единой ширины колеи в стране?

Выводы по ним оказались таковы:

«…Вынуждены признать, что:

1. В отношении безопасности, размещения и удобства пассажиров не обнаружено никаких предпочтений в отношении той или иной ширины колеи, однако по ширококолейному пути легче осуществлять движение на высоких скоростях.

2. В отношении скорости преимущества очевидны для широкой колеи, однако, как представляется Комиссии, фактом большей пропускной способности ширококолейного пути в сравнении с нынешним его использованием (если не иметь в виду дороги, более утвердившиеся в обществе, более надежные и устроенные более совершенно, чем существующие ныне) общественная безопасность будет поставлена под угрозу.

3. В отношении коммерческой перевозки товаров мы видим большее удобство узкоколейной дороги, которая в целом больше приспособлена для перевозок по стране.

4. Содержание ширококолейной железной дороги связано с большими издержками, и нам не удалось обнаружить — ни с точки зрения обслуживания пути, ни в стоимости локомотивной тяги, ни в иных ежегодных расходах — возможности сократить их для компенсации дополнительных первоначальных затрат.

Таким образом, отдавая должное важности повышения скоростей, достигаемых курьерскими поездами, но отмечая при этом, что они перевозят сравнительно небольшое количество пассажиров, мы считаем, что скорость является менее существенным соображением в сравнении с удобством организации коммерческих перевозок по стране в целом. Поэтому мы склонны полагать узкоколейную железную дорогу для общего удобства более предпочтительной. И поэтому, если единообразие является обязательным условием, мы рекомендовали бы обеспечить его с помощью замены широкой колеи на узкую и законодательно закрепить ширину колеи 4 фута 8½ дюйма в качестве национального стандарта…»

Понятно, что для сторонников ширококолейной системы этот отчет оказался просто громом среди ясного неба, тем более что прежде до них доходили слухи, позволявшие надеяться на иной результат.

Сразу же было опубликовано несколько документов, содержавших жесткую критику работы комиссии и мнений, высказанных ее членами. На них, в свою очередь, были написаны и опубликованы ответы… и в рамках разгоревшегося спора с обеих сторон было создано и обнародовано немало памфлетов и статей.

Что касается моего личного мнения по этому вопросу, то я вкратце сформулировал его в письме, написанном одному другу во Франции. Приведу его почти полностью (заметив при этом, что тот, кому проблема выбора колеи кажется ныне ничтожной и кто не способен вообразить, какое значение для развития железнодорожного транспорта она имела в мое время, может смело его пропустить).

«4 августа 1845 года

Я не вижу причины, почему обычная конструкция из рельсов, башмаков и шпал не может быть тем же образом использована на ширококолейной дороге. Я сам их использую время от времени. Мне представляется, что 75 фунтов на ярд — достаточный вес для любых целей.

Второе. При всех обычных ограничениях, а это, безусловно, кривые радиусом более 270 ярдов, ширина колеи не влияет на их прохождение. Сложности с прохождением кривых большего радиуса, как это подтверждается как практическими наблюдениями, так и теорией, возникают почти исключительно по двум причинам: первая — это центробежная сила, которую легко нейтрализовать и которая не зависит от ширины колеи; вторая же состоит в том, что оси не могут следовать направлению радиуса и, соответственно, колеса не идут по касательной к кривой. Это также находится вне зависимости от ширины колеи. Я практически уверен, что эти условия неизменны.

Третье. Стоимость конструкции не зависит от ширины колеи, если только по какой-либо причине не увеличивать общую ширину вагонов с грузом, что вовсе не обязательно для семифутовой колеи.

Ширококолейный путь можно проложить до Лондонско-Бирмингемской дороги, не меняя ничего, но при строительстве Большой Западной железной дороги мне представляется желательным обеспечить движение более крупных составов, поэтому я развел два пути друг от друга на расстояние 13 футов между центральными осями, а не на 11 футов. Моя железная дорога стала больше в ширину всего на четыре фута. Таким образом, ее удорожание, включая стоимость земли, составит от 300 до 500 фунтов за милю.

Четвертое. Увеличение ширины не увеличивает вес локомотива (той же мощности), но я воспользуюсь этим преимуществом, чтобы заполучить более мощные локомотивы, и их вес, с учетом воды в котле, составит от 18 до 21 тонны. Я посылаю рисунок одного из них; ход поршня составляет 18 дюймов.

Пятое. Пассажирские вагоны стоят на шести колесах, прочность их избыточна; в настоящее время каркас пассажирских вагонов и все грузовые вагоны изготавливаются из металла. Пассажирский вагон первого класса рассчитан на 32 пассажира. Вагон второго класса при той же конструкции способен перевозить 72 пассажира.

Шестое и седьмое. Сравнение разных железных дорог разных компаний при совершенно различных условиях не позволяет получить точные результаты; и, безусловно, высказываются самые различные точки зрения. Я уверен, что вскоре мы будем путешествовать с гораздо большей скоростью и более свободно, но за те же деньги, и что, конечно, износ локомотивов и вагонов на нашей линии будет меньше, чем на других. Однако по вышеуказанным причинам этого нельзя с точностью доказать, а можно лишь высказать в качестве мнения».

* * *

Так или иначе, но в конце концов, после долгих баталий, споров и попыток убедить противников в собственной правоте дело было решено тем, что 18 августа 1846 года Акт о регулировании ширины колеи железных дорог получил высочайшую санкцию.

В акте было признано незаконным строительство новых пассажирских железных дорог с шириной колеи, отличной от 4 футов 8½ дюйма для Англии и 5 футов 3 дюймов для Ирландии.

Исключения были сделаны для нескольких линий на западе Англии и в Южном Уэльсе, а также оставлены в силе положения, относящиеся к ширине колеи, санкционированной когда-то парламентом для железных дорог Оксфорд — Регби, Оксфорд — Вустер и Вулвергемптон.

Таким образом, ширококолейные дороги в настоящее время используются только в тех регионах, где они были изначально построены. При этом в тех местах, где широкая колея примыкает к той, что признана стандартной, неудобства, связанные с переходом поездов с одной на другую, совершенно не вызывают таких острых проблем, которые представляли бы угрозу путям, созданным по моим оригинальным проектам.

Глава 5

То, что принесло мне славу

Прежде чем горделиво приступить к этой звонкой главе, расскажу вкратце о деле, которым я был занят (параллельно со многими другими) примерно с 1840 по 1848 год и которое вовсе никакой славы не принесло, а, напротив, оставило глубокое разочарование.

В самом начале моего века инженер Джордж Мэдхерст предложил проект железной дороги, на которой поезд приводился бы в движение за счет энергии сжатого воздуха. Первая модель подобной дороги была построена американцем Генри Пинкасом, а в 1840 году изобретатели Сэмюэл Клегг и Якоб Сэмюд завершили сооружение опытной пневматической железной дороги, длина которой составляла около одной мили.

Я попытался внедрить их первопроходческие идеи на Южной Девонской железной дороге протяженностью 52 мили. В результате моих усилий пневматическая линия была построена и действовала в течение года. После чего, увы, была признана неработоспособной. От нее пришлось отказаться, и дорога вернулась к локомотивной тяге.

Суть этого изобретения, о достоинствах и недостатках которого у выдающихся инженеров моего времени сложились весьма различные мнения, состоит в следующем.

Между двумя рельсами пути укладывается чугунная труба. (Если говорить о конкретной реализации Девонской дороги, то на равнинных участках диаметр этой трубы составлял 15 дюймов, на подъемах — 22.)

Через каждые 3 мили устанавливаются стационарные двигатели, приводящие в движение большие воздушные насосы. Насосы откачивают воздух из трубы, создавая в ней частичный вакуум. В одном конце трубы помещается плотно прилегающий к ее стенкам поршень. По мере того как воздух откачивается, его внешнее давление толкает поршень к тому концу трубы, где работают воздушные насосы. Если поршень при этом соединен со стоящим на рельсах вагоном, он тянет вагон за собой.

Сочленение поршня и трубы было устроено г-ми Клеггом и Сэмюдом следующим образом. По всей длине трубы сверху проходит горизонтальная щель шириной 2,5 дюйма. Щель закрыта длинным — во всю длину трубы — откидным клапаном, прикрепленным к трубе по одну сторону щели на петлях. Клапан состоит из отдельных пластин кожи, усиленных железными пластинами, и может открываться постепенно — фрагмент за фрагментом. Другая сторона клапана, где он заходит на трубу, смазывается жиром специального состава, что обеспечивает закрытому клапану достаточную воздухонепроницаемость. В технике такого рода устройства известны под названием продольных клапанов.

При закрытом клапане воздух выкачивается из пространства трубы перед поршнем, в результате чего, как уже было сказано, между поршнем и насосами создается частичный вакуум, и поршень испытывает давление, которое заставляет его двигаться вперед. При этом позади поршня давление воздуха внутри и снаружи трубы уравнивается до атмосферного, поэтому ничто не мешает тем частям клапана, что остаются за поршнем, беспрепятственно открываться.

Поршень является головной частью находящейся в трубе рамы длиной около 10 футов. К задней части рамы прикреплена штанга, другой конец которой соединен с вагоном. Штанга наискось входит в щель трубы. При прохождении штанги по щели, составляющие клапана друг за другом открываются, подталкиваемые вверх системой колесиков на движущейся раме поршня внутри трубы, и снова закрываются, когда штанга уходит вперед. Таким образом, после прохождения состава по участку, обслуживаемому насосами, можно снова начинать откачивать воздух, подготавливая трубу к транспортировке следующего поезда.

Мне, как и всякому, кто более или менее знаком с основами физики, преимущества пневматической системы были очевидны. Локомотивная тяга предполагает наличие локомотива. Если ставится цель разогнать состав до скорости 60 миль в час, масса локомотива с его тендерным вагоном, полным угля и воды, должна составлять, как правило, не меньше половины веса всего поезда. Эту огромную массу приходится тоже приводить в движение, на что уходит львиная доля энергии. Если для перемещения самого состава не нужно будет тащить ничего лишнего, очевидно, что экономия топлива составит едва ли не половину.

Даже в сравнении с канатной тягой, вынужденно использовавшейся на крутых подъемах, которые не удавалось преодолеть с помощью локомотивной, пневматическая, лишенная как веса каната, так и необходимости преодоления силы его трения о грунт, оказывалась явно экономичней.

Кроме того, стационарный источник энергии гораздо предпочтительнее того, что размещен на локомотиве. Стационарный двигатель легче обслуживать, проще обеспечивать топливом. Не требуется экономия места, как на локомотиве, поэтому можно больше внимания уделить эффективности двигателя, выбрать тот, который не столь компактен, но отличается большим КПД.

Мои расчеты подтверждали, что стоимость стационарной тяги по сравнению с локомотивной кратно меньше: в зависимости от рельефа пути от 4 до 13 раз.

Ну и, в конце концов, удобство пассажиров: отсутствие шума, создаваемого локомотивом, равномерность движения и, как следствие, отсутствие качки; отсутствие угольной пыли и сажи, летящих в окна вагонов и способных отравить все удовольствие от использования удобств железнодорожного передвижения.

На протяжении нескольких лет я осторожно, без предвзятости, изучал вопрос и формировал мнение. Мне казалось, чисто механические трудности не являются непреодолимыми, а действие частичного вакуума, полученного при помощи воздушного насоса, может быть целиком передано на поршень, соединенный с составом, без таких потерь и последствий трения, которые нужно было бы брать в расчет. Верность моих представлений полностью подтвердили последующие эксперименты изобретателей системы.

Между тем в 1843 году г-н Роберт Стефенсон, по запросу совета директоров Честерско-Холихедской железной дороги, составил отчет о целесообразности применения здесь пневматической системы. Его мнение оказалось отрицательным, причем не только в отношении конкретной железной дороги, но и вообще всех железных дорог. Стефенсон радикально забраковал пневматическую систему, посчитав, что, несмотря на принципиальную возможность ее производительного использования, на линиях с обычным градиентом подъема-спуска пневматическая тяга будет обходиться значительно дороже, чем локомотивная, а на крутых подъемах — дороже используемой там ныне канатной тяги. Другими словами, она не имеет смысла, поскольку ее практическое применение окажется неэкономичным.

Тот факт, что я все же построил пневматическую систему, а затем был вынужден отказаться от нее, заставил многих поверить, будто я поторопился, не изучив с должной тщательностью данные и выводы г-на Стефенсона, в правильности которых мне затем якобы пришлось убедиться.

На самом деле пневматическая система Южной Девонской дороги потерпела неудачу вовсе не из-за порочности самого принципа работы, а из-за трудностей и ошибок механического характера.

Не стоит приводить всю хронику строительства, испытаний, улучшений системы, равно как и возникновения многих и многих препятствий, требующих преодоления. Так, например, часто происходили серьезные поломки основных частей паровых насосных машин. Чашевидная кожаная защита поршня, делающая его воздухонепроницаемым, нередко выходила из строя при прохождении через впускные и выпускные клапаны. Еще одним источником проблем оказалась дождевая вода, время от времени скапливающаяся в трубе.

Тем не менее многие результаты, на которые я рассчитывал, были достигнуты. Скорость поездов целиком зависела от степени разрежения в трубе, величина сопротивления совпала с расчетной. Система самодействующих впускных и выпускных клапанов пневматической трубы, через которые поршень покидал трубу на подъездах к станциям и вновь попадал туда при начале движения, отлично выполняла свое назначение. Удалось добиться быстрого разгона поезда при отправлении со станции: я сконструировал специальное устройство, представлявшее собой дополнительную вакуумную трубу с поршнем. Поначалу в его работе случались сбои, впоследствии их причины были устранены. Можно не сомневаться, что и другие малозначительные дефекты пневматической системы были бы впоследствии исправлены.

Остается лишь рассказать, почему, несмотря на все надежды и уверенность, что систему ждет многолетний успех, все мои усилия оказались в итоге напрасны.

Увы, ее эксплуатация выявила и такие недостатки системы, которые не могли быть устранены полностью.

Во-первых, практика показала, что для разгона поезда в среднем до 40 миль в час, если учесть трение поршня и дополнительное трение, испытываемое при прохождении поворотов, энергию, затрачиваемую при наборе скорости, сопротивление воздушного насоса при перепадах температуры откачиваемого воздуха, а также очень большое трение в самих двигателях, в действительности требуется мощность в три раза больше той, что показывали мои расчеты.

Во-вторых, серьезные дефекты обнаружились в конструкции продольного клапана. Эффективность смазки, использовавшейся для герметизации стыка, оказалась недостаточной. Кожа как материал, из которого был сделан клапан, тоже оставляла желать лучшего. Когда она пропитывалась водой, клапан все же оставался воздухонепроницаемым. Но в случае заморозков вода, превращаясь в кристаллы льда, делала кожу жесткой, в результате чего клапан уже не мог прилегать плотно. При засухе она также затвердевала и делалась ломкой. Кроме того, под действием воды и окислов железа происходило ее общее разрушение, и большие участки клапана становились проницаемыми для воздуха. Все это было причиной значительных утечек, которые, в свою очередь, приводили к необходимости более длительной работы двигателей насосов и соответствующей потери энергии.

В-третьих, сами двигатели, заказанные нами у стороннего производителя, оказались крайне несовершенны: расход топлива на единицу мощности был вдвое больше обычного, а цена эксплуатации — в три раза выше.

Дефекты различных частей системы усиливали друг друга.

В итоге обнаружилось, что стоимость пневматической тяги почти в девять раз превосходит расчетную. Стоимость локомотивной тяги оказывалась втрое меньше пневматической.

С тяжелым сердцем в августе 1848 года писал я отчет совету директоров…

После его тщательного рассмотрения совет вынес следующую резолюцию:

«Совет директоров, принимая во внимание совокупность обстоятельств и согласно рекомендации г-на Брюнеля, пришел к заключению о целесообразности приостановки использования пневматической системы».

К 9 сентября линия перешла на локомотивную тягу.

Неудивительно, что многие меня осуждали…

Но, без сомнения, отказ от пневматической системы был тогда самым правильным решением. А для меня интересы дела всегда значили больше того ущерба, что мог понести мой авторитет.

* * *

Ну а теперь все же вернусь к тем сооружениям, что на самом деле принесли мне истинную славу в родной стране.

Мосты, мосты, мосты… Ну и виадуки. Хотя, если смотреть на вещи прямо, виадук — тоже мост.

Помните сказку о Коте в сапогах? Когда король тыкал пальцем, спрашивая, чьи это поля, чьи леса, чьи мельницы, стада и пастбища, простодушные крестьяне, подученные хитрым Котом, в один голос отвечали: «Маркиза де Карабаса!»

Вот и в моем случае примерно так. Если вы наудачу ткнете пальцем в железнодорожный мост и скажете, что его построил Изамбард Брюнель, то, скорее всего, окажетесь правы. Во всяком случае, ваши шансы в споре будут достаточно велики — может быть, на порядок больше, чем у противника. Конечно, это не касается просторов всей Великобритании, наша страна достаточно обширна, так что не стоит преувеличивать. Но если говорить о ее юго-западных жемчужинах, о приморских бриллиантах Короны — Корнуолле, Девоне, Плимуте, Сомерсете, Уэльсе — то здесь дело обстоит именно так.

Мне пришлось заниматься мостами почти всю жизнь. О первом своем мосте — Клифтонском подвесном — я уже рассказал. Теперь пробегусь вкратце по всем остальным. По тем, во всяком случае, которые вспомню.

При этом часть из них следует, пожалуй, и вовсе оставить в стороне. Ну, например, я построил десяток разводных. Проектирование их преследовало сугубо утилитарные цели, все они сравнительно невелики — самый длинный поворотный около 100 футов, не говоря уж о нескольких подъемных чугунных — среди них и вовсе есть двадцатифутовый коротышка, цепи которого может натянуть и ребенок.

Кстати, упомянув о чугуне, не могу не заметить, что никогда не рвался с ним работать. Мосты с чугунными балками всегда, на мой взгляд, доставляют беспокойство: маленькие способны обрушиться в морозную погоду, а большие требуют бесконечного ремонта, отчего в итоге обходятся в три своих первоначальных цены. Я никогда не брался за чугун, если мог обойтись без него. Но, к сожалению, в отдельных случаях это бывало просто необходимо, и тогда я использовал чугун особого состава, сваренный под моим личным надзором на Бриджуотерском литейном заводе, где я обучил мастеров отливать подходящие чугунные балки. Да, они обходились дороже, однако, повторяю, я никогда не доверял мостам из обычного чугуна — это слишком хрупкий, слишком ненадежный материал.

Расскажу о тех сооружениях, в которых я смог соединить интересные инженерные решения, обеспечившие им надежность и очень долгую жизнь, и то, без чего моя деятельность казалась мне пресной и лишенной смысла: эстетическую составляющую инженерного дела. Мост — не кусок железа или груда кирпичей, не футы, не балки, не фермы, не пролеты. Мост — элемент пейзажа. И он должен быть самым интересным в окружающем виде.

Мосты из кирпича и камня

Виадук, по которому Большая Западная железная дорога проходит через долину реки Брент в районе Ханвелла, — моя первая большая работа на железной дороге. Внушительная постройка из кирпича высотой 65 футов — 8 арок полуэллиптической формы, каждая шириной 70 футов и высотой 17 футов 6 дюймов. Антревольты[11] арок подсвечены продольными балками, опоры — полые. Я старался, чтобы сооружение казалось легким, воздушным. Простые формы требуют меньше материала — вот в чем уже тогда я был уверен.

Большой мост через Темзу в городке Мейденхед состоит из двух, возможно, самых прочных и самых больших арок, которые когда-либо были созданы из кирпича. Посередине реки шириной примерно 290 футов находится отмель, на которой была установлена центральная опора моста. Главные арки имеют полуэллиптическую форму, ширину 128 футов и высоту 24 фута 3 дюйма. По бокам — 4 полукруглые арки, позволяющие пропускать больше воды во время приливов. Радиус закругления на шелыгах[12] больших арок составляет 165 футов, а горизонтальный распор кирпичной кладки в этих точках составляет около 10 тонн на квадратный фут.

На внутренней стороне больших арок на направленных непосредственно к земле частях я сделал арочные перемычки, наполненные бетоном. Их кружала[13] были установлены вровень с краями, за счет чего давление на главные арки было снижено. Линия давления на главную арку была направлена вниз за счет давления примыкающей к ней арочной перемычки, при этом основная масса сооружения в месте опоры задействована не была.

Мейденхед Бридж не только оригинален и прочен по конструкции, но и подчеркивает красоту окружающего ландшафта. Если бы мне пришлось строить его позднее, я бы, возможно, использовал древесину или железо. Но нет причины огорчаться по этому поводу.

Пожалуй, назову еще два широких кирпичных моста через Темзу — в Гетемптоне и в Моалсфорде. Мост в Моалсфорде пересекает реку под углом 45°. Оба моста имеют по 4 арки шириной 62 фута каждая.

Среди других моих кирпичных сооружений — мост через железную дорогу высотой 60 футов с тремя арками, встроенными глубоко в землю на холме Соннинг, и мост с основной аркой шириной 60 футов и четырьмя боковыми арками шириной 18 футов через реку Кеннет в Ридинге.

Мост через реку Эйвон в Батфорде шириной 87 футов и мост через эту же реку в Бате шириной 88 футов — пример сооружения из батского камня с арками полуэллиптической формы. Недалеко от Бристоля я построил декоративный мост такого типа с тремя готическими арками, ширина центральной арки составляет 100 футов. По другому мосту готического стиля, с двумя арками шириной 56 футов каждая, перекинутому через Бристольскую гавань, ходят железнодорожные составы.

Все мосты, о которых я говорил до сих пор, относились к Большой Западной железной дороге. На Бристольско-Эксетерской железной дороге в 1840 году через канал Нью-Кат у Бристоля я возвел большой каменный мост с пролетом лучевой арки, равным 120 футам и высотой 20 футов. Из-за некоторых ошибок в возведении внутренней каменной части арки и, возможно, неравномерной осадки опор вершина арки осела больше, чем я предполагал.

Позже я уже не строил для железных дорог больших кирпичных или каменных арок, хотя возвел из них еще несколько высоких и длинных виадуков с пролетами от 40 до 60 футов.

Я редко использовал свайный фундамент для поддержки каменного строения, чаще полагаясь на большую площадь поверхности и добиваясь равномерности осадки точным распределением нагруженности. Несколько из моих крупных виадуков и мостов построены именно по этому принципу и опираются на мягкий пористый грунт. Висячие мосты

Висячие мосты я начал строить на Бристольско-Эксетерской железной дороге, а затем и на других. Вместо покоящихся на пилонах и устоях нескольких арок, пролет от одного края выемки до другого перекрывает одна-единственная арка, которая упирается концами в противоположные склоны, в некоторой степени их собой и поддерживая. По большому висячему мосту близ Уэстона-сьюпер-Мэр с пролетом 110 футов дорога проходит на высоте 60 футов над железнодорожными путями.

В конструкции этого моста использовано гораздо меньше камня, чем в обычных случаях; сооружение высокой и дорогой центральной опоры не потребовалось, поскольку мост строился, когда выемка грунта еще не была произведена до конца.

Благодаря отсутствию устоев и контрфорсов в этом классе мостов упрощается строительство косых арок, и на крутых поворотах они не загораживают обзор по ходу поезда.

На Южно-Уэльской железной дороге близ Лансамлета я возвел сразу несколько арок такой конструкции. Глубокая выемка на склоне указывала, что здесь возможен оползень, а для того, чтобы срезать склон, потребовались бы трудоемкие земляные работы. Тогда я перекинул через выемку четыре висячие арки, нагрузил их медным шлаком, и с тех пор склоны этой лощины удерживаются их распором.

Хочу назвать еще несколько висячих мостов, расположенных наискось по отношению к направлению лежащей под ними низины. Два над Бристольско-Глостерской железной дорогой, с отклонением один в 48°, а другой — в 53°. В арке первого из них использованы такие же хомуты, что прежде я с успехом применил на Южной Девонской железной дороге близ Плимута — там был возведен косой мост с отклонением в 63°.

На Большой Западной железной дороге по соседству с Батом и Бристолем два косых моста тесаной кладки построены по механически правильному принципу постепенно раскручивающейся спирали; горизонтальные швы каждой части арки были сделаны под прямым углом к линии давления. Благодаря этому устойчивость арок не зависит от трения и сцепления материалов, как это бывает в большой степени в косых мостах, построенных обычным способом с параллельной спиралью, особенно когда арки имеют полукруглую или полуэллиптическую форму.

Замечу, что мои каменные и кирпичные мосты известны еще и благодаря тому, что при их строительстве я использовал сравнительно небольшое количество материала. В итоге, хоть качество кирпича и исполнения было превосходным, стоимость их оказывалась сравнительно невелика.

Общие принципы, которыми я руководствовался при проектировании и строительстве мостов, я когда-то привел в письме к одному из своих помощников.

«30 декабря 1854 года

Позволю себе дать Вам один общий совет: даже если Вы стараетесь использовать материалы наиболее экономичным образом и избегать пустых трат, все же количество материалов должно быть избыточным. Нельзя переусердствовать с приведением всего в равновесие; это означает, что все силы должны проходить через точки большего сопротивления или через центр поверхности сопротивления. Так, все, каким-либо образом напоминающее колонну или пилон, сделано ли оно из железа, дерева или каменной кладки, должно иметь в основании поверхность, пропорциональную тому напряжению, которое проходит через ее центр. Представьте себе структуру, тело или материалы оснований, изготовленные из очень эластичного каучука, и рассчитайте их параметры так, чтобы они стояли, сохраняя свою форму: Вы будете стремиться всеми средствами уменьшить толщину; к результату прибавьте 50 процентов. Таким образом, как показывает опыт, возводя висячую деревянную или железную конструкцию, нужно довести до совершенства каждую малую деталь, чтобы все напряжение направлялось точно через центры каждого стержня, пилона и через центр несущей поверхности. И помните, в опорных стенах всегда следует делать достаточный уклон; никогда не следует возводить вертикальные подпорные стенки или опорные стены. Как человеку с инстинктивно-механическим складом ума — а только человек такого склада может быть инженером, — я дал Вам советы даже сверх того, что мне следовало бы сказать, однако эти советы — результат большого опыта, приобретенного ценой моих собственных неудач и внимательного наблюдения за чужими; и я уверяю Вас, что это такие ценные советы, которым надо следовать буквально и строго, относясь к ним не как к теоретическим рассуждениям, которыми можно пренебрегать на практике. Пренебречь ими нельзя ни в малой доле. Я пришел к выводу, что нет ни одного материала из тех, с которыми мы имеем дело, от чугуна до глины, с которыми не следовало бы обращаться как с пластичными и эластичными субстанциями, и что величиной их сжатия или натяжения нельзя пренебречь на практике так же, как нельзя и в теории. Помните также — о чем слишком часто забывают, но что имеет серьезные последствия, — что каменная или кирпичная кладки не обладают и половиной той прочности, на которую обычно рассчитывают, то есть прочности после окончательного застывания раствора, и что нельзя слишком долго удержать в одном и том же положении подпорки и центры».

Деревянные мосты и виадуки

Я всегда считал, что дерево — замечательный материал, применимый для строительства самого разного масштаба. Дерево можно просто и эффективно использовать при создании как малых, так и больших конструкций.

В 1841 году я возвел пятипролетный деревянный мост под шоссейную дорогу на Большой Западной железной дороге. Общая ширина пространства, через которое нужно было перебросить дорогу, составляла 240 футов. Пролетное строение покоится на четырех высоких деревянных фермах, образующих пилоны. Два из них находятся по сторонам от железной дороги, другие разнесены на половину расстояния по каждому склону.

Дорога проходит по деревянному настилу, уложенному на продольные балки, которые поддерживаются на практически равном расстоянии друг от друга деревянными распорками. Они расходятся из точки на пилоне, расположенной ниже уровня дорожного полотна примерно на 12 футов.

Красиво, не правда ли?

Но, как я уже говорил, красота — всего лишь одна из сторон инженерной медали. Остается и другая, чисто практическая, о которой я никогда не забывал. Возвращаясь к ней, отмечу, что все мои мосты неукоснительно отвечали нескольким важным требованиям и отличались некоторыми обязательными, на мой взгляд, особенностями.

Во-первых, по мосту прокладывалось обычное железнодорожное полотно с балластным слоем той же толщины, как и на других участках трассы, что обеспечивало пути те же условия ремонта, если он требовался. Поскольку рельсы лежали на такой же основе, как и вне пределов моста, поезд, въезжая на мост или покидая его, не испытывал толчков, связанных с переездом с одной опоры на другую. Балластный слой нейтрализовал вибрацию конструкции при прохождении поезда, а в случае схождения вагона или даже локомотива с рельсов защищал настил моста от повреждения. Кроме того, если для сооружения настила я использовал дерево, балластный слой защищал его от огня. Немаловажно и то, что он избавлял от необходимости выдумывать какие-либо приспособления типа уравнительных рельсов, которые призваны избавить от последствий перепадов температур. С другой стороны, балласт утяжеляет конструкцию моста. На деревянных виадуках он связывал отдельные части конструкции и предотвращал их сотрясение в момент прохождения поезда. На мой взгляд, даже на длинных мостах вышеназванные преимущества искупали удорожание строительства за счет сооружения балластного слоя. И, наконец, мои самые любимые

Мост через реку Уай в Чепстоу и Королевский мост Альберта через реку Тамар у города Салташ — это самые крупные и, пожалуй, самые интересные мосты из тех, что я построил.

Говорят, эти сооружения замечательны не только своими размерами, но также экономичностью проекта, формой верхних конструкций, методами сооружения оснований опор — и красотой, с какой они вписываются в окружающий пейзаж.

Чепстоуский мост

Всякий, кто имеет смелость добраться до городка Чепстоу, оказывается в живописной долине чистой и живой Уай. Эта река берет начало на вершинах Плинлаймона, а потом петляет между Уэльсом и Англией, представляя собой их естественную границу, до самого моря, где впадает в эстуарий могучего Северна — самой крупной реки Великобритании.

Трудно не залюбоваться крутым левым берегом Уай — мощным обрывом белой известняковой скалы на краю плоской равнины. Что касается правого, то он лишь чуть возвышается над урезом течения, а дальше пологим склоном уводит взгляд в сторону залива. И почва с этой стороны глинистая — то совсем слабая, то что-то вроде галечника с вкраплениями крупных камней и валунов.

Уай — река судоходная. Следовательно, при строительстве моста для нужд навигации требовалось оставить не менее 50 футов от уровня ее течения до нижних перекрытий будущего сооружения.

Левый высокий берег вполне отвечал такого рода запросам, правый — никуда не годился ни по высоте, ни по качеству слагающего его зыбкого грунта. Можно было, конечно, найти поблизости такое место, где оба берега были бы достаточно основательны, а потом добирать недостаток их высоты строительством высоких пилонов… Но все же грех было не воспользоваться этой скалой — на мой взгляд, она должна была придать моему мосту особенные черты.

Общее расстояние, требовавшее перекрытия, составляло здесь около 600 футов. Я разделил его на четыре части — речной пролет длиной 300 футов и три береговых, каждый около 100 футов.

Левая сторона моста, как я уже пояснил, не вызывала сомнений: она ложилась на естественный и более чем надежный устой — известняковую скалу. Но с другого конца большого пролета и под будущими пилонами малых пролетов дело обстояло куда хуже — материковый камень залегал на глубине 30 футов под уровнем дна.

Что было делать?

Углубиться в дно до материкового камня при помощи кессона? Глубина реки здесь составляла 84 фута, и такой объем работ отнял бы неслыханное количество времени.

Загнать в дно сваи, а на них возвести пилоны? — в принципе, это было возможно, но обходилось непомерно дорого.

Использовать ту или иную модификацию затопления чугунных цилиндров, какие применялись мной при строительстве, например, Виндзорского (не помню, говорил ли я о нем) и Рочестерского (точно не упоминал) мостов? Да, это было возможно…

Помните, как мы с отцом погружали кирпичную башню при начале строительства туннеля под Темзой? Здесь тот же принцип. Чугунные цилиндры футов шести в диаметре, а формой напоминающие тростниковые трубки несказанной величины, вертикально ставятся на дно. Цилиндр герметично закрывается сверху, и в него нагнетается воздух до тех пор, пока вода полностью не будет вытеснена и не обнажит дно. Теперь цилиндр можно открыть — под собственным весом он уже ушел в грунт настолько, что вода практически не сочится. Внутрь опускаются рабочие — двое как максимум по причине тесноты — и начинают выбирать и подавать наверх донный грунт. Углубление увеличивается, и в результате цилиндр под собственным весом опускается все ниже. Для надежности я даже использовал добавочные утяжелители — в подобной ситуации пара-другая тонн никогда не помешает.

После ряда экспериментов — ведь всякое дно имеет свои особенности — последние сомнения были устранены, и я смог приступить к строительству.

Каждую из береговых опор 100-футовых пролетов составляли три шестифутовых цилиндра, соединенные между собой на расстоянии 7 футов друг от друга. Главный речной пилон, которому предстояло держать правый конец речной фермы, я запроектировал как двойной ряд цилиндров — то есть всего 6, каждый 8 футов в диаметре, соединенные на расстоянии 6 футов. Снизу цилиндры имели острые клиновидные края — чтобы легче резать грунт, проникая в него.

Когда цилиндры достигли материкового камня и были выровнены под основание, их доверху заполнили бетоном. При заглублении цилиндров главного пилона пришлось столкнуться с несколько большими сложностями, чем при строительстве береговых опор: у самого дна обнаружились крупные камни и куски дерева. Один из цилиндров, натолкнувшись на препятствие, треснул по длине (я уже говорил, что чугун обладает кое-какими недостатками!), еще не приблизившись к основанию. Поразмыслив, я укрепил его изнутри прочным обручем из ковкого чугуна, и тогда уже он мог быть хоть немного заглублен в скальную породу.

Когда опоры были завершены, мы пробросили по ним балки дорожного настила. При этом те, что перекрыли три правых береговых пролета, были жестко соединены между собой, в результате чего представили собой единую конструкцию длиной 300 футов, имеющую опору в двух промежуточных точках. Такое решение обеспечивало этой части сооружения вполне достаточную надежность.

Что же касается речного пролета, то с ним поступить так же просто не представлялось возможным: длиной 300 футов, он имел только две концевые опоры.

Поэтому его поддерживают две главные сквозные фермы — по одной на каждый путь двухколейной дороги.

Их конструкция такова.

Как на берегу, так и на промежуточной опоре построены пилоны. Береговой — каменной кладки, невысокий, поскольку сам берег достаточно высок; промежуточный — чугунный, высотой почти 50 футов от уровня железнодорожных путей. С пилонов, закрепленные концами за один и другой, свисают продольные цепи — они поддерживающие балки дорожного покрытия.

Кроме того, на пилонах сверху лежит горизонтальная, круглого сечения труба. Она 9 футов в диаметре, изготовлена из толстолистового железа. В двух местах труба добавочно опирается на стойки, которые, в свою очередь, поддерживаются теми же цепями.

В итоге вес конструкции распределяется так же, как и в висячих мостах, — однако направленному внутрь усилию цепи оказывает сопротивление труба. Чтобы предотвратить повреждение конструкции из-за неравномерности нагрузки, ей самой придана жесткость с помощью отдельных диагональных цепей, соединяющих верхний и нижний концы двух вертикальных стоек.

Я боюсь утомить читателя, а потому не буду вдаваться в более мелкие подробности конструкции и скажу лишь, пожалуй, что сплошные балки дорожного полотна в большом пролете имеют опору в шести точках, а балки трех береговых пролетов — в четырех. Поскольку к тому моменту не существовало полных данных о поведении сплошных балок с опорой на такое количество точек при их нагружении, мне пришлось самому исследовать этот вопрос математическим и экспериментальным способами. Это позволило рассчитать величину напряжения для каждого участка балки по всей ее длине.

Как только в наличии оказались все металлические конструкции первой фермы, мы уложили их параллельно береговой линии неподалеку от места строительства и произвели сборку. Концы поместили на временные пилоны. Всю конструкцию равномерно нагрузили грузом в 770 тонн, или 2¾ тонны на погонный метр. Испытание дало удовлетворительные результаты. Ферму снова разобрали и начали приготовления к завершению строительства.

Обязательным его условием было не прерывать судоходство по реке на сколько-нибудь длительное время. Это стороннее, казалось бы, обстоятельство существенно повлияло на проект верхней конструкции: он не потребовал подмостей для строительства и не помешал судоходству более чем на двенадцать часов. Каждую часть фермы можно было отдельно и быстро поднять наверх. Для этого я использовал сложные цепные блоки, приводившиеся в действие воротом. Разобранной трубе придавали временную жесткость при помощи цепей — их натяжение позволяло сформировать ферму в таком виде, как будто она была собрана. Будучи подвешенной с двух концов, труба благодаря этим цепям могла нести собственный вес.

Предварительный поворот трубы для установки ее на место на платформе под прямыми углами к реке потребовал осторожности и изобретательности. Когда эта задача была решена, понтон, составленный из шести железных барж, встал напротив конца трубы. Все было готово к ее переброске через реку.

В утро четверга, 8 апреля 1852 года, трубу подкатили на двух платформах таким образом, чтобы ее конец нависал над понтоном. С приливом (а я забыл сказать, что Уай, несколькими милями далее впадающая в морской залив, подвержена влиянию приливов) понтон приподнялся, и труба легла на него. Чтобы управлять ею при движении через реку, использовались тросы, один конец которых был закреплен на берегу выше и ниже по течению, другой — вел к воротным механизмам на понтоне. Выбирая один или другой трос, мы направляли трубу должным образом.

Операция была начата в начале десятого. Без десяти минут десять понтон достиг противоположного берега. На трубе укрепили цепи грузоподъемного устройства. За день труба была поднята до уровня железнодорожного пути, а затем, вместе с прикрепленными к ней цепями и остальной частью фермы, она стала на свое место на вершине пилонов. Вся операция прошла упорядоченно и без какой-либо суматохи.

Уже 14 июля по первому пути пошли поезда. Вторую трубу переправили к первой таким же образом, и вскоре сооружение моста было целиком завершено. Общая его стоимость, господа, составила 77 000 фунтов стерлингов.

Мост принца Альберта

Если бы я имел склонность применять к самому себе или к какой-либо из моих инженерных выдумок излишне пафосные определения (столь часто свойственные бездарям), я бы заявил, что мост принца Альберта — последний и величайший из всех моих железнодорожных проектов!

Соорудить переправу железной дороги в Корнуолл через реку Тамар у города Салташ предлагалось еще с 1844 года. Первое время я размышлял над проектом парового парома, перевозящего составы с одного берега на другой. Однако такое решение коренным образом перечеркивало главное и самое ценимое нами свойство железнодорожного сообщения — его скорость и отсутствие препятствий, могущих вызвать сколько-нибудь серьезную задержку. Если же по достижении водной преграды возникает необходимость разделить поезд на части (целиком он никак не может поместиться на паром), перевезти их по очереди на другой берег (а все мы знаем, какую неспешность обычно проявляют паромы), там заново собрать и только тогда пуститься в дальнейший путь… Нет, нет и нет.

Итак — мост!

В 1845 году была создана компания. Парламент утвердил проект.

Ширина реки Тамар в районе Салташа составляет около 1000 футов, глубина в середине — 70 футов в прилив.

Проекты менялись. Первый — мост с одним пролетом длиной 255 футов, шестью пролетами по 105 футов и верхней конструкцией из сквозных деревянных арок. Второй — два пролета по 300 футов и два — по 200, с проходом для судов в 100 футов. Однако такая конструкция потребовала бы строительства трех пилонов на глубоководье.

Я решил строить один пилон, на который ложились бы концы двух пролетов шириной 465 футов каждый.

И я его построил.

Когда было проведено разведочное бурение и отрисованы профили дна и материковых пород, залегающих под ним, я укрепился во мнении, что трудностей будет не больше, чем в прежних проектах.

Возможно, я смотрел на вещи слишком оптимистично. Трудностей встретилось больше. Я не буду их описывать, поскольку принцип строительства опоры в целом был тот же, что использовался мной при возведении Чепстоуского моста. Правда, потребовалось множество модернизаций, ухищрений, расширения самого метода. И все же вдаваться в детали смысла нет — центральная опора Салташского моста, как во многих случаях, когда речь идет об инженерных сооружениях, скрыта от глаз и мало интересна тому, кто не является профессионалом, положившим большую часть жизни на сходные занятия.

Зато остальные части этого знаменитого моста в сочетании с прекрасным ландшафтом удивляют и восхищают каждого (так, во всяком случае, говорят), кто имеет счастье их увидеть.

Общая его длина составляет около 2200 футов. Он разделен на два больших пролета над рекой — каждый длиной 455 футов, и семнадцать боковых — от 70 до 90 футов, причем все они в целом расположены на крутом повороте пути.

Опоры боковых пролетов, а также два больших пилона, несущие на себе береговые оконечности главных ферм, сооружены из камня. Каменный центральный устой имеет 35 футов в диаметре, примерно на 12 футов возвышаясь над линией прилива. На нем установлены четыре чугунные восьмиугольные колонны, которые доходят до уровня железнодорожного полотна. Поезда проходят через арочные проемы, имеющиеся в опорах, на которых лежат концы больших ферм.

Каждая ферма состоит из овальной трубы ковкого железа, образующей арку, и двух подвесных цепей, по одной на каждой стороне трубы, соединяющих ее концы. Высота трубы, поднимающейся над опорами, такая же, что и расстояние от опор до вершины кривой, образованной подвесными цепями. В одиннадцати точках вдоль всей длины фермы цепи соединяются с трубой вертикальными стойками, которые соединены между собой диагональными стяжками. Это позволяет противодействовать напряжению при неравномерной нагрузке. Балки дорожного полотна подвешены на ферме при помощи вертикальных стоек, о которых уже было сказано, и в серединной точке между каждой из них.

Фермы Салташского моста поднимали не целиком, как это пришлось делать в Чепстоу. Поскольку река была разделена центральной опорой на два прохода, один из них можно было оставить для навигации, а в другом неспешно заниматься фермой с укрепленными на ней балками дорожного полотна.

Сплав первой фермы был назначен на 1 сентября 1857 года. Утром рабочие, числом около 500, заняли свои места на суднах и понтонах.

Чтобы помощники точно понимали указания и четко их выполняли, я накануне собрал их вместе и прочел целую лекцию о предстоящей работе. На суда с тросовыми брашпилями[14] назначил капитанов — они должны были контролировать рабочих и выполнять мои команды. Приказы отдавались мной с помощью флажковых сигналов. Было крайне важно, чтобы, с одной стороны, сигналы не отвлекали внимания капитанов, а с другой — чтобы никто не мог пропустить какой-нибудь из них, будучи занят выполнением других своих обязанностей. Поэтому у каждого был помощник, чьей единственной обязанностью было следить за флажками, точно передавать указания капитану и подтверждать получение сигнала флажком того же цвета, которым он был передан.

Я руководил операцией с платформы посередине фермы. Сигналы передавались с платформы меньшего размера, расположенной непосредственно надо мной, красным и белым флажками. Мы использовали специальные черные доски, на фоне которых флажки были хорошо различимы. Плоскость доски поворачивали в направлении того судна, которому нужно было передать сигнал. Всем участникам заранее были розданы печатные инструкции; подача сигналов была точно отрепетирована, как и все остальные части операции, какие только можно было отработать заранее.

Около часа пополудни концы фермы были приподняты с вершин своих временных опор на три дюйма. Я подал сигнал рабочим на понтонах, чтобы тянули тросы. Огромная конструкция медленно заскользила к центру реки. Ферма разворачивалась, пока не заняла всю западную половину этого участка реки и не оказалась у надлежащего места. Здесь заработали другие тросы, и она окончательно заняла назначенное ей положение. Сразу после этого в понтонах открыли кингстоны[15], и в них стала поступать вода. Скоро понтоны оказались притоплены. С окончанием прилива их подхватило течением — а ферма осталась на опорах, причем балки дорожного полотна всего на несколько футов возвышались над водой.

Вся операция была проведена с соблюдением самого строгого порядка и дисциплины. Величественность происходящего привлекла множество зрителей. Я и сам наблюдал с интересом, и результаты сего действия вполне меня удовлетворили…

Однако предстояло еще возвести кирпичную опору, по мере ее роста поднимая на нее конец фермы и одновременно шаг за шагом уравнивая положение противоположного ее конца на центральной опоре. Завершив работу с первой фермой, нужно было приступать ко второй…

На все это ушло почти два года.

Я не смог присутствовать на церемонии открытия, состоявшейся 3 мая 1859 года, поскольку, увы, в тот момент по состоянию здоровья пребывал на континенте. Однако, вернувшись в Англию, я тут же приехал на Корнуоллскую железную дорогу, чтобы в первый — и в последний — раз увидеть свое детище, которому было отдано столько сил и внимания, в его окончательно завершенном виде.

И знаете что? — оно меня впечатлило.

Глава 6

Паровое судоходство

Возможно, у вас сложилось впечатление, перешедшее в твердую уверенность, что моя изобретательская и инженерная деятельность, связанная с проблемами железнодорожного сообщения, — то есть все то, чему я посвятил начальные главы книги, — целиком и полностью занимала меня все тридцать лет моей профессиональной жизни.

Но это не совсем так, ибо с самого начала строительства Большой Западной железной дороги я был занят еще одним делом. Говоря административно-деловым слогом, я посвящал свое внимание развитию океанского парового судоходства.

Вы воскликнете: да что же между ними может быть общего? Тут — земля, там — вода, там — волны, тут — рельсы. Здесь вороны сидят на проводах, а там чайки вьются за кормой!

Но если взглянуть с точки зрения инженера, вы увидите, что и тут и там люди заняты одним и тем же: преодолевают расстояния. Они перевозят грузы, думая при этом об очень похожих материях: об экономичности этих перевозок, об их безопасности, во что они в итоге выливаются… Так что вам придется согласиться, что чайки и вороны — это, по сути дела, одно и то же.

На стезе пароходства я реализовал три больших проекта.

«Грейт Вестерн» — первый пароход, который начал совершать регулярные плавания через Атлантику.

«Грейт Бритн» — первый большой железный пароход и первый крупный корабль, оснащенный гребным винтом.

И, наконец, «Грейт Истерн».

Я уже говорил, что моя работа на железной дороге целиком поглощала мое внимание и отнимала все силы.

Теперь я повторюсь: строительство пароходов тоже целиком поглощало мое внимание и отнимало все силы.

Как же так, спросите вы, у человека может быть только одно внимание и только одни силы!.. Не знаю. Возможно, если речь идет о среднем человеке, то дело обстоит именно так. Но мне не раз приходила мысль, что средний человек не смог бы сделать столько, сколько сделал я. И даже десять средних людей тоже не смогли бы свернуть эту гору. И все это при том, что всю мою жизнь то один, то другой эскулап твердил мне, что я слишком много курю, а табак, несомненно, подрывает мои силы и отнимает энергию…

В истории судоходных проектов было множество как разочарований, так и побед. Я на собственном опыте знаю, что ни одно новаторское (чуть не сказал — великое) предприятие не может быть исполнено сразу набело, без ошибок, без мучительных поисков решений, выходов из новых и новых тупиков, не может не претерпеть значительных изменений первоначальных планов. Разумеется, я строил их не в одиночку. Нас — инженеров — было много. Но все-таки я был первым среди равных. Я предлагал многое из того, что полностью противоречило общепринятым представлениям, — а потому поначалу встречало непонимание и даже враждебность. Но, как правило, практические результаты подтверждали мои теоретические расчеты. То, что поначалу звучало вызовом и даже, грубо говоря, выглядело непрофессиональными нелепицами, позже становилось общепризнанными нормами, и уже трудно поверить, что когда-то кто-то мог их оспаривать. Есть ли сегодня сомнения в том, что корабли, построенные из железа, безопасны? Или что гребной винт можно использовать как на военном, так и на торговом флоте? Кому придет в голову отрицать, что большие суда способны регулярно и быстро совершать длинные путешествия через океан?

Два слова об истории вопроса.

Хотя «Грейт Вестерн» и был первым пароходом, построенным для регулярного сообщения между Европой и Америкой, однако все же первая попытка использовать паровую тягу для путешествий по Атлантике связана с американским кораблем «Саванна». Грузоподъемностью 300 тонн, он был построен в Нью-Йорке. Двигатели не отличались большой мощностью, гребной винт использовался лишь при начале движения и швартовке судна. Он совершил всего два рейса — в Европу и обратно. Это было в 1819 году.

Затем вплоть до 1835 года не было предпринято ни одной похожей попытки.

А потом случилось вот что.

В октябре 1835 года директора Большой Западной железнодорожной компании собрались на совет. Кто-то заговорил о перспективе создания железнодорожной линии Лондон — Бристоль — невероятной, как тогда казалось, длины. Я воскликнул:

— Да, господа, но отчего бы тогда не сделать ее еще длиннее: пустить пароход из Бристоля в Нью-Йорк, назвав его «Грейт Вестерн»?[16]

Большинство присутствующих весело рассмеялись. Однако уже вечером я обсудил свою идею с г-ном Гаппи, одним из директоров, и тремя ведущими членами совета. И утром следующего дня был образован комитет подготовки проекта.

Пароход «Грейт Вестерн»

Уже к 1 января 1836 года члены комиссии, совершив поездку по крупным судостроительным портам страны, представили доклад, предназначенный для публикации в «Таймс» и подробно описывающий преимущества, предоставляемые большими судами. Я добавил в рукопись следующий пассаж:

«Сопротивление воды при движении судна не увеличивается в прямой зависимости от его тоннажа. Это легко объяснить: тоннаж увеличивается вместе с кубическим объемом, а сопротивление зависит от величины площади; поэтому судно вдвое большего тоннажа не будет встречать двойного сопротивления. Это означает, что при тех же затратах мощности на единицу тоннажа скорость большего судна будет больше. Если же мы хотим оставить скорость прежней, можно снизить пропорциональную мощность машины, то есть уменьшить потребление топлива». То есть высказал вещи очевидные, для доказательства которых довольно здравого смысла и простейших физических экспериментов.

Каково же было мое удивление, когда вскоре вокруг них разгорелся совершенно нелепый спор.

Сразу после публикации доклада была учреждена «Большая Западная пароходная компания», место управляющего директора которой занял капитан Клэкстон. Скоро он стал не только моим доверенным советником по всем вопросам, где мог пригодиться его морской опыт, — а именно таких вопросов перед нами возникало бесчисленное множество, — но и одним из самых близких моих друзей. Нельзя не назвать и г-на Паттерсона — этого выдающегося бристольского кораблестроителя комитет назначил главным по строительству первого судна — так сказать, его прорабом.

Когда мне удавалось вырваться в Бристоль — а это случалось не реже одного-двух раз в неделю, — мы засиживались до глубокой ночи, обсуждая детали конструкции.

Важнейший вопрос, на который нам предстояло дать ответ, касался энергетического оснащения судна — его паровой машины. Когда речь идет о локомотиве, мощность в 40 или 60 лошадиных сил представляется значительной. Другое дело, если проектируешь судно, которому предстоит бороздить просторы океана. Я осознал, что морские паровые машины в 80, 90 и некоторые даже в 100 лошадиных сил — это всего лишь модели простых двигателей, выполненные в большем масштабе. Паровые машины мощностью 160 или 180 лошадиных сил невозможны без многих существенных модификаций их деталей. Конструкция может измениться, а поскольку придется использовать материалы прежней прочности, нужно задуматься о пропорциональном изменении величины деталей. Мы провели тендер на право создания такой машины. Мне казалось, что требования финансового характера, выдвигаемые претендентами, играют второстепенную роль. Более важными представлялись их техническая подготовка и способность к отказу от шаблонов. Я был рад, когда директора воспользовались нашим советом и приняли предложение компании «Модсли & Филд» из Ламбета.

Я уже говорил, что едва началось строительство, как возникло совершенно неожиданное препятствие — в прессе разгорелся серьезный спор, в котором правильность моих идей была подвергнута сомнению, и сделал это доктор Дионисиус Ларднер. Может быть, вам приходилось о нем слышать… Как же! Конечно же, приходилось — ведь я рассказывал о его участии в парламентских слушаниях, на которых обсуждалась возможность строительства Лондонского терминала Большой Западной железной дороги. В ту пору он произвел на меня более или менее благоприятное впечатление. Теперь же он играл роль злого гения, воплотившегося в субтильную плоть кабинетного ученого как будто специально для того, чтобы вселять в предпринимателей разного рода сомнения и отговаривать их принимать финансовое участие в проекте «Грейт Вестерн».

Началось с того, что, когда в августе 1836 года в Бристоле состоялось шестое заседание Британской ассоциации содействия развитию науки, д-р Ларднер объявил о лекции по вопросу о трансатлантической паровой навигации, а поскольку наша затея и без того сильно взбудоражила общество, интерес к ней оказался в Бристоле огромным.

И что же? Чем понятнее и проще мысль, тем убедительнее она для того, кто не склонен копаться в мелочах. А главная мысль доктора Ларднера была проста как дважды два: «с увеличением грузоподъемности судна должна увеличиваться мощность паровой машины, поэтому потребление топлива будет возрастать в той же пропорции». Оперируя ясными понятиями, доктор Ларднер с очевидностью доказывал, что, как бы ни было устроено судно, оно сможет взять с собой лишь столько угля, чтобы пройти как максимум 2080 миль, и в итоге своей безумной смелости вовсе не достигнет Нью-Йорка, а окажется посреди океана в полной беспомощности.

Честно говоря, я так и не смог понять, с помощью какого волшебства доктор Ларднер достигал именно этого магического значения — 2080 миль.

В процессе последовавшего обсуждения я попытался указать на несколько ошибок в его расчетах. Однако мои попытки не произвели ровно никакого впечатления на присутствовавших, уже безнадежно очарованных догматическими рассуждениями лектора.

Вышедшие на следующий день газеты трещали громкими фразами. «Защитники этого огромного предприятия получили предупреждение о провале!» «Доктор Ларднер со страстным убеждением говорил о подводных камнях проекта!» «Нельзя не признать его правоту!..»

Я бы вообще не прерывал рассказа о пароходе «Грейт Вестерн» воспоминанием о нелепых доказательствах доктора Ларднера. Но то значение, что когда-то им придавалось, и то недоброе влияние, которое они оказали, препятствуя воистину новаторским усилиям тех, кто был с ними не согласен, все же заставили меня на них остановиться…

Бог с ними, впрочем.

Строительство корабля постепенно продвигалось, и, несмотря на всю критику резонеров, он был спущен на воду 19 июля 1837 года. 18 августа еще мертвый корабль отбуксировали в Лондон, где на борт были подняты паровые машины, и скоро в нем забилось сердце.

Скажу между делом, что когда «Грейт Вестерн» стоял на якоре на Темзе, его посещали толпы любопытствующих, которые, как сообщали газеты, восхищались «его чудесными пропорциями и гигантскими машинами».

Между тем возникли причины для дополнительной спешки — у нас появился неожиданный соперник. Почтово-пароходная компания Сент-Джордж, вознамерившаяся опередить «Грейт Вестерн», заканчивала постройку «Сириуса» — судна грузоподъемностью 700 тонн и мощностью 320 лошадиных сил. Нам нужно было вернуться в Бристоль и пуститься в плавание через Атлантику до того, как «Сириус» сделает то же самое.

Возможно, именно из-за этой несколько лихорадочной обстановки не все пошло так гладко, как хотелось бы. Когда в шесть утра «Грейт Вестерн» покинул Блэкуолл, держа курс на Бристоль, все главные лица проекта находились на борту. Поначалу все шло отлично, однако приблизительно в половине девятого вспыхнул пожар. Как показало последующее краткое расследование, задрался войлок, закрывавший котлы, в результате чего стала греться емкость с машинной смазкой. Образовавшийся нефтяной газ вспыхнул, пламя перекинулось под палубу.

Корабль сразу пришвартовали к берегу в прибрежный ил неподалеку от Чэпменского маяка. Капитан Клэкстон спустился вниз через моторное отделение и, протиснувшись между котлами к носовому люку, задыхаясь от запаха горящей краски и войлока, направил сопло пожарного шланга на пламя.

И в этот момент на него свалилось что-то тяжелое.

Оправившись от удара, он посмотрел вниз и обнаружил лежавшего без сознания человека, причем его голова оказалась глубоко — примерно по уши — погружена в собравшуюся на полу воду. Капитан Клэкстон крикнул, чтобы ему сбросили веревку. Почти уже безжизненное тело вытянули наверх. Капитан Клэкстон провел еще некоторое время в машинном отделении, а когда поднялся на палубу, узнал, что человек, упавший на него, был не кто иной, как ваш покорный слуга.

Я сам был сконфужен этим нелепым происшествием. Но так получилось, что когда я, намереваясь помочь капитану Клэкстону, спускался по длинному трапу, ведущему от носового люка к кильсону, то ступил на горящую ступеньку, и она проломилась. Я пролетел около 18 футов. Если бы мне не посчастливилось обрушиться на капитана Клэкстона, то, вероятнее всего, я ударился бы о кильсон, разбившись в результате вдребезги. Не знаю, стоит ли называть «лучшим случаем», если бы я не расшибся насмерть, а, потеряв после удара сознание, захлебнулся водой, в которой оказался. Так или иначе, часа три я не мог пошевелиться. Когда с пожаром было покончено, меня спустили в лодку и отвезли на остров Канви, где мне пришлось провести несколько недель. И хотя пострадал я довольно сильно, но дело есть дело: через три дня я уже настолько пришел в себя, что нашел силы продиктовать неотложное письмо капитану Клэкстону о состоянии корабля и машины.

Корабль продолжил свой путь и, к изумлению жителей Бристоля, которые уже слышали, что корабль сгорел на Темзе, благополучно пришвартовался у причала.

Я еще долечивал свои раны, когда «Грейт Вестерн» отправился в свой первый рейс в Нью-Йорк. Это произошло в воскресенье, 8 апреля 1838 года, в 10 часов утра. На девятый день после этого он прибыл в порт назначения, израсходовав три четверти взятого на борт запаса угля.

Каково было огорчение экипажа, когда обнаружилось, что «Сириус» уже был там.

Однако в конце концов — по совокупности показателей — пальма первенства была все же отдана пароходу «Грейт Вестерн». Во-первых, «Сириус» вышел на 8 часов раньше (это составляет целый день хода в сторону Нью-Йорка), а достиг цели утром того же дня, что и «Грейт Вестерн». Во-вторых — и это главный показатель сравнения, — на борту «Грейт Вестерна» осталось около 200 тонн угля. А когда бросил якорь «Сириус», выяснилось, что пароход не только израсходовал весь запас топлива, но и не пощадил все иные горючие предметы, которые только можно было бросить в топку, в том числе, как говорили, и детскую куклу! Правда, я смутно припоминаю, что на этот счет был какой-то анекдот, а потому склонен считать утверждение насчет куклы явным преувеличением.

В Нью-Йорке «Грейт Вестерн» был встречен с большими почестями. Как отметил в своем дневнике один из пассажиров парохода, «собралось огромное количество народа, нас окружили бессчетные лодки, парили флаги, поднялась ружейная пальба, стоявшие на берегу кидали нам розы. Все было шумно и торжественно как никогда. Это был волнующий момент, момент триумфа!».

«Грейт Вестерн» совершал регулярные рейсы между Бристолем и Нью-Йорком вплоть до конца 1846 года. В апреле 1847-го мы продали его Вест-Индской почтовой пароходной компании, и «Грейт Вестерн» стал одним из ее лучших судов.

Еще через десять лет, в 1857 году, пароход продали на слом фирме «Кастл» из Воксхолла. Я был в числе тех, кто пришел с ним проститься перед тем, как он навсегда исчез. Тогда я в последний раз видел свой знаменитый корабль. И поскольку на свете нет места, куда можно было бы принести в его память цветы, пусть о нем напоминают технические данные — в сущности, единственное, что может оставить после себя пароход.

Общая характеристика — деревянный гребной (колесный) пароход.

[17]

Пароход «Грейт Бритн»

Вскоре после первого возвращения корабля в Англию совет директоров Большой Западной пароходной компании, вдохновленный успехом «Грейт Вестерн», решил строить второй корабль. Была закуплена партия леса и начата подготовка чертежей деревянного корабля. Судно во всех отношениях должно было повторять «Грейт Вестерн». Однако, поскольку был сделан вывод, что дополнительное водоизмещение и грузоподъемность не только не повредят, но и хорошо окупятся, было принято решение о пропорциональном увеличении размеров: ему предстояло иметь водоизмещение не менее 2000 тонн.

Меня томили кое-какие сомнения, и в октябре 1838 года я предложил, чтобы капитан Клэкстон и г-н Паттерсон совершили плавание в Антверпен и обратно на недавно спущенном на воду голландском железном паровом судне «Радуга» водоизмещением 407 тонн. Они сделали это, посвятили меня в свои наблюдения и соображения, и по итогам мы составили доклад, решительно высказавшись в пользу использования металла как материала для строительства нового парохода.

Изучив его, совет директоров постановил строить не деревянный, а железный корабль. Прочие параметры остались без изменения. Кроме того, совет решил организовать собственные мастерские, оснастив их всем необходимым для строительства, — что, как ни странно, сослужило нам впоследствии дурную службу.

Как всегда, в процессе подготовки детального проекта первоначальный замысел претерпевал некоторые изменения. В самой большой степени это касалось размеров — к пятому варианту предполагаемое водоизмещение составляло уже 3443 тонны. 19 июля 1839 года был наконец заложен горизонтальный киль. Началось строительство корпуса.

Следует чуть более подробно рассказать о создании паровых машин для «Великой Британии». Часто говорят, что именно по моей рекомендации компания взялась за их самостоятельное создание. Однако на самом деле я неоднократно предупреждал совет директоров о риске.

Поначалу такой мысли ни у кого не было: в ноябре 1838 года размеры предполагаемых гребных двигателей (в тот момент еще не было речи о гребном винте), как и в случае с «Грейт Вестерн», были сообщены компаниям «Модсли & Филд», «Холл» и «Сиворд», вызвавшихся участвовать в конкурсе. Однако в результате стечения многих обстоятельств (одним из главных стало то, что Модсли хотел получить патент на новую конструкцию двухцилиндровой паровой машины, которая, по его мнению, должна была превзойти аналоги по всем параметрам, а до того отказался участвовать в работе) совет директоров решил самостоятельно изготовить паровые машины, поставив во главе инженерных работ г-на Хамфриса, изобретателя тронкового[18] двигателя.

Я высказывал совету свои сомнения. Я был уверен, что в данном случае итоговая стоимость машин играет роль меньшую, чем ответственность и опыт первоклассного производителя. Кроме того, утверждал я, если будет принят план изготавливать паровые машины самостоятельно, нам придется заложить в смету стоимость многих очень нужных и дорогостоящих инструментов и мастерских, а также участие достаточно компетентных специалистов. В принципе, я был не против этой идеи — развитие собственного судоходства все равно привело бы к необходимости иметь ремонтную базу, а где ремонт — там и строительство. Я единственно опасался, что всего этого слишком много для вновь образуемого предприятия. Строительство судна само по себе огромное дело. Прибавить к этому сооружение паровых двигателей, самых больших из созданных когда-либо, — не слишком ли? А что, если г-н Гаппи, например, не сможет уделять нам свое время, как делал до этого, или если г-н Хамфрис покинет нас по причине болезни? Строительство остановится, потери будут серьезными. Я не имел намерения отговорить компанию от того, чтобы она сама осуществляла производство, поскольку, повторяю, считал и считаю, что это именно тот курс, который компания должна взять, — но я бы предпочел, чтобы это происходило постепенно. Сначала построить судно, затем заняться котлами и ремонтом; по мере того как наши специалисты набирались бы опыта, нам не пришлось бы целиком полагаться на инженерные таланты и на помощь одного из директоров, который может вдруг перестать этим заниматься, или зависеть от состояния здоровья человека, который один в курсе всех наших планов и идей, и только он один в настоящий момент способен их воплотить… Самое главное соображение, которое мне тогда хотелось высказать: вопрос заключается не в издержках, два этих пути будут практически равноценны, а в том, следует ли нам, в нашем нынешнем состоянии, сразу браться за производство паровых машин и котлов, или все же разумнее возложить всю ответственность и риск их создания на стороннего подрядчика?

Совет директоров не внял моим доводам и решил действовать вопреки им. Но это обстоятельство никоим образом не сказалось на энтузиазме, с которым я взялся за дело.

Как только зашла речь о строительстве нового судна, я отправил одного из своих инженеров в плавание на «Грейт Вестерн». Он должен был в постоянном режиме фиксировать частоту килевых и бортовых качек, качество работы паровых машин, влияния примененных запорных клапанов на скорость и потребление топлива и так далее. Инженер оказался мужественным человеком — он совершил шесть рейсов до Нью-Йорка и обратно, и составленные им отчеты снабдили меня чрезвычайно ценной информацией. Она оказалась особенно нужной, когда в дело вступил еще один мощный агент — идея гребного винта.

И действительно, в первой половине 1840 года внимание научной и деловой общественности привлек пароход «Архимед»[19], двумя годами ранее построенный г-ном Фрэнсисом Петит Смитом. В мае судно прибыло в Бристоль, несколько раз прокурсировав там перед командованием флота.

Военные моряки не оценили преимущества гребного винта, зато г-н Гаппи, присутствовавший на испытаниях, очень заинтересовался и немедленно отправился на «Архимеде» до Ливерпуля. По возвращении он представили доклад. Совет директоров приостановил работы над паровыми машинами «Великой Британии», попросив меня изучить вопрос о возможности использования винта.

В течение последующих трех месяцев я при участии г-на Гаппи и капитана Клэкстона проводил эксперименты на «Архимеде». Были опробованы различные формы винтов. Уже первого октября я сделал доклад, в котором подробно описал результаты экспериментов и преимущества, которые предоставлял гребной винт. И колесо снова повернулось — совет принял резолюцию об использовании гребного винта на «Великой Британии».

Это повлекло за собой новые сложности, новые поиски решений, новые бессонные ночи, новые споры и заседания…

Стало ясно, что невозможно сохранить ту конструкцию паровых машин, что была задумана для корабля с гребными колесами. Поскольку же к тому времени компания успела выстроить мастерские для сооружения паровых двигателей, вопрос о том, кто должен взять на себя строительство паровой машины нового типа, уже не возникал.

Но это была только одна из проблем. Если же окинуть все дело взглядом с высоты птичьего полета, мне подчас становилось не по себе. Спроектировать и построить пароход больше, чем все спущенные до тех пор на воду. Сделать этот корабль из материала, который недавно начали использовать в судостроении, но никогда еще не применяли в таких масштабах. Адаптировать новейшую форму винта, которая прежде нигде, кроме экспериментальных паровых судов, не была использована. Построить на вновь созданном заводе морской двигатель, намного превосходящий по размерам все до этого момента созданные и работающий по совершенно иным принципам.

Да, это было, безусловно, весьма дерзкое предприятие.

Но мы с ним справились!

Пожалуй, именно здесь стоит рассказать о некоторых особенностях телосложения нашего детища, потому что уже в скором времени вы сможете оценить, сколь полезны — или нет — они оказались.

В конструкции «Великой Британии» были использованы те же меры обеспечения продольной прочности корпуса, что и для деревянного корпуса «Грейт Вестерн». Через поперечные железные ребра жесткости корпуса (шпангоуты) проходили высокие продольные балки, на которые, на довольно большой высоте от дна, было уложено железное перекрытие, приклепанное к верхним краям балок при помощи уголковых накладок. Благодаря этому образовывалась сетчатая структура, которая и придавала кораблю прочность.

Верхняя часть борта корабля также была спроектирована с прицелом на придание ей продольной прочности. Бортовая обшивка была утолщенной и укреплена заклепками на шельфовых листах шириной в три фута. Кроме того, вдоль всего борта корабля шли два железных пояса шириной шесть дюймов и толщиной один дюйм, усиленные в местах соединения. Приклепанные к шельфовому листу, они пересекались с балками железного перекрытия под настилом верхней и главной палуб. В месте прилегания шельфового листа к борту находился пояс продольно уложенных балок из балтийской сосны с площадью сечения 340 квадратных дюймов; укрепленные на шельфовом листе и шпангоутах, они придавали существенную дополнительную прочность этой части корпуса.

Судно имело пять водонепроницаемых переборок и было, таким образом, разделено на шесть водонезависимых отделений.

При проектировании и строительстве корпуса я отказался от копирования конструкции деревянных кораблей, уделив большое внимание правильному распределению материала для сопротивления напряжениям различного рода. В результате в конструкции дна, переборок, палуб и продольных кильсонов был применен принцип продольного расположения.

Помимо размеров, в конструкции паровых машин «Великой Британии» было еще много необычного. Котлы, числом 6, касались друг друга, образуя один огромный бойлер площадью 32 квадратных фута, разделенный одной поперечной и двумя продольными перегородками. Этот котел, заключенный в пространстве между продольными переборками корабля, имел двойной набор печей и, следовательно, топок, расположенных одна с головной, другая с тыльной его части рядом с машинным отделением.

Расчеты показывали, что котел может работать только при давлении около 8 фунтов на квадратный дюйм.

Перед поступлением в котел вода проходила через кожух, окружающий трубу, где предварительно нагревалась. Кожух был открыт сверху, поэтому вода устремлялась в котел под действием собственной тяжести. Конденсаторы, изготовленные из сварочного железа, фактически являлись частью конструкции корабля. Коренной вал двигателя имел коленчатый вал на каждой из сторон и был полым — через него проходила вода, что предотвращало нагревание опор. Важной особенностью конструкции являлся способ передачи движения от коренного вала на гребной вал. За один поворот двигателя винт делал три оборота. Позже такой способ — в виде зубчатой передачи — был принят во всех механизмах, где двигатель не соединен непосредственно с винтом; однако во времена строительства «Великой Британии» считалось, что эта конструкция будет создавать шум и тряску. После многих раздумий было решено использовать цепи, надетые на разноразмерные барабаны с зазубринами, в которые входили выступы-зубцы на цепях. Большая часть длины гребного вала представляла собой трубу из сварочного котельного железа — металла, который очень хорошо сопротивляется напряжению кручения; благодаря этому вал удалось сделать довольно тонким и легким. Паровые машины должны были работать на расширение, пар отсекался на одной шестой шага.

19 июля 1843 года в присутствии Его Королевского Высочества принца Альберта достроенный в целом корабль был перебуксирован из дока в Плавучую гавань, где продолжились завершающие работы.

10 декабря все было готово к буксировке его в Эйвон через нижний шлюз. Она должна была начаться в прилив и осуществляться паровым буксиром. Однако не успел корабль войти на половину своей длины в шлюз, как капитану Клэкстону, находившемуся на борту буксира, показалось, что между бортами корабля и стенами шлюза нет ни дюйма — корабль практически застрял. Капитан начал отдавать команды, чтобы немедленно вытянуть судно обратно. Однако ничего не выходило. Начался отлив, и через несколько минут стало окончательно ясно, что корабль зажало на входе в шлюз.

Вот что я написал тогда одному из наших партнеров, извиняясь, что не смогу присутствовать на условленной встрече.

«11 декабря 1844 года

Сегодня утром у нас возникли неожиданные трудности с „Великой Британией“. Корабль застрял в шлюзе, мы пытались вывести его обратно. Я весь день трудился, меняя в шлюзе каменную кладку. К ночи, ко времени нашего последнего прилива, мы все-таки сумели его вывести. Но поскольку было темно, то, конечно же, немедленно посадили на мель. Признаюсь, я не мог его оставить, не увидев снова на воде и не избавив от всех несчастий. Как вы понимаете, я слишком многим здесь рискую и слишком озабочен этим, чтобы бросить корабль в беде».

Совершив несколько экспериментальных выходов, «Грейт Бритн» показала, что даже в отвратительных погодных условиях способна развивать в среднем скорость 12⅓ узла.

В свое первое настоящее плаванье судно вышло из Ливерпуля 26 августа, прибыв в Нью-Йорк 10 сентября, то есть совершив свой путь за четырнадцать дней и двадцать один час. Обратный путь отнял пятнадцать с половиной суток.

Еще несколько рейсов сделали очевидной необходимость внести некоторые изменения в конструкцию машин. Кроме того, корабль был оснащен новым гребным винтом. Теперь, казалось, все предвещает «Великой Британии» настоящий успех.

Утром 22 сентября 1846 года корабль вышел из Ливерпуля со 180 пассажирами на борту (это было больше, чем когда-либо брал на борт пароход, пересекающий Атлантику) и солидным количеством груза. Еще через несколько часов, ночью, когда, по идее, он должен был огибать остров Мэн там, где глубина моря составляет более трехсот футов, корабль на полном ходу вылетел на мель. В зыбком свете наступившего утра капитан судна к своему изумлению и ужасу обнаружил, что «Грейт Бритн» каким-то образом очутилась у берегов залива Дандрам — на пятьдесят миль западнее острова Мэн. Когда прилив успокоился, пассажиры благополучно покинули корабль и сошли на берег.

Капитан Клэкстон добрался до места 28 сентября, обнаружив судно сидящим на мели в глубокой и широкой бухте. Верхняя часть отмели была песчаной, однако чуть глубже ее складывали глыбы камня. Дно было пробито, корабль держался на двух огромных валунах. Нос смотрел на северо-запад, а кормовая часть и левый борт оставались в море — и при сильном волнении, столь частом в Дандраме.

Капитан Клэкстон начал приготовления к тому, чтобы снять корабль с мели в следующий сизигийный прилив; однако штормовой ветер подул к югу, и ночью приливное течение начало заливать корабль. Ничего не оставалось, как по высокой воде отогнать его выше к берегу, где он был бы в большей безопасности. Для этого подняли паруса; в результате корабль продвинулся на довольно значительное расстояние.

Пребывающий в смятении совет директоров направил в Дандрам г-на Паттерсона вместе с г-ном Бремнером[20], обладавшим большим опытом в снятии судов с мели. Первым делом они начали сооружать волнорезы, чтобы защитить корабль от ударов неспокойной воды.

Новый шторм немедленно смыл волнорезные сооружения. После этого несчастья совет директоров, казалось, потерял всякую надежду на спасение своего судна.

Я в то время был занят парламентскими консультациями, но, как только освободился, с тяжелым сердцем поспешил в Дандрам, не рассчитывая увидеть ничего хорошего и, напротив, готовясь увидеть самые ужасные последствия произошедшего. Каково же было мое удивление и радость, когда действительность оказалась не столь ужасна. Я не сомневался, что корабль еще можно спасти, однако нельзя было терять времени — и прежде всего нужно было заняться строительством нового волнореза, однако не просто сгребать грунт, а одновременно укреплять его фашинами. Вот что я написал капитану Клэкстону по итогам своего обследования.

«10 декабря 1846 года

Я вернулся из Дандрама с очень смешанными чувствами удовлетворения и разочарования, доходящего почти до злости, не знаю кому адресованной. Я был рад найти наш замечательный корабль, вопреки всем тревожным известиям, полученным даже и от Вас, почти в таком же хорошем состоянии, в каком он был спущен на воду, и в десять раз сильнее и крепче характером. Мне было печально видеть лежащий на боку корабль беззащитным, одиноким и покинутым всеми теми, кто должен знать ему цену и должен был защищать его, а не слушать всяческих махинаторов и страховщиков. Я вовсе не желаю читать лекций нашему совету директоров, но результат, кто бы в этом ни был виноват, состоит в том, что прекраснейший корабль в мире, в превосходном состоянии, когда на ремонт всех его повреждений понадобится всего 4000 или 5000 фунтов стерлингов, брошен и лежит, как прохудившаяся кастрюля, на берегу, открытом всем стихиям, какие только можно себе представить, причем никто не прилагает никаких усилий, чтобы защитить свое имущество. Компания ли владеет кораблем? Вольна ли компания сама, без страховщиков, предпринимать какие-либо действия, если не для буксировки, то хотя бы для защиты? Если это так и если нам повезет также со штормами в последующие три недели, то я буду спокоен за корабль; но если компания не вправе распоряжаться судном по своему усмотрению так, чтобы защитить его и не дать ему погибнуть, тогда будьте добры незамедлительно написать Хоскену, чтобы он прекратил намеченные мной работы.

Теперь попытаюсь как можно точнее описать увиденное и выскажу свои соображения по этому поводу.

В целом, повторяю, корабль находится в прекрасном состоянии. Он стоит на камнях, которые повредили его в нескольких местах, приподняв многие части над дном примерно на 12–18 дюймов, от кочегарки на носу и примерно до середины паровых машин. Котлы подняты примерно на 15 дюймов, а конденсатор носовой паровой машины — на 6 или 8 дюймов. Вторичный конденсатор, думаю, на полдюйма.

Первичный конденсатор пробил воздушный насос; карданный вал непредусмотрительно оставлен внутри с рукоятью в нижней мертвой точке. Безусловно, насос не мог не сломаться. За исключением этого, судно в целом, машины и прочее — все в отличном состоянии. Я говорил уже, что чертеж, выполненный Хоскеном, на мой взгляд, подтверждает, что корабль не был поврежден: первый мой осмотр показал, что вся часть его на 5 и 6 футов выше ватерлинии в таком же состоянии, как обычно. Корабль так же прекрасен, как до аварии. Как можно было говорить о нем в таком тоне — и слышать эти слова даже от Вас, — я не могу понять. Это на самом деле жестоко, это как будто говорить гадости о молодой женщине, не имея для этого никаких оснований.

Корабль в превосходном состоянии, а вокруг вас вертится горстка шарлатанов, предлагая разные планы спасения, в то время как он брошен на произвол судьбы и вскоре начнет разваливаться на части. Это похоже на то, как если бы собственные родители и защитники бросили его там одиноко умирать.

Понятно, что ни один разумный человек не будет рассчитывать осуществить сколько-нибудь действенные планы по его спасению менее чем за три месяца; ни один разумный человек не будет даже думать о том, чтобы переправить его через пролив в зимние месяцы, даже если удастся быстро пригнать туда понтонный плавучий кранец или плавучую пристань. Я не слишком компетентен, чтобы иметь свое мнение по этому вопросу, но я буду считать, что мои акции брошены на ветер, если совет решит вывозить корабль. Во всяком случае, я достаточно компетентен, чтобы представлять, сколько потребуется времени, чтобы найти средства для его буксировки, и повторяю, что абсурдно рассчитывать на срок меньший, чем два или три месяца. Поэтому думать мы должны не о том, как вывезти его оттуда, а о том, как сохранить его там, где он сейчас находится. Я настолько уверен в этом, что меня одолевает гнев. Что мы делаем? На что мы тратим драгоценное время? В наш амбар уже залезли воры, а мы обсуждаем достоинства замков различного производства, которые сможем навесить на него еще нескоро. Это и вправду удивительно!

Теперь, когда я немного выпустил пар, я расскажу, что мною сделано и что я рекомендовал бы сделать.

Во-первых, как можно быстрее разъединить паровые машины и насосы, снять все рабочие механизмы, хотя бы так, чтобы вся разруха коснулась только нижней части. Кстати, цилиндры на сегодняшний день остаются без повреждений, шатун на месте, и это чудо, потому что паровые машины оказались прямо над ударом. Если бы воздушный насос был отсоединен, он бы тоже не был поврежден.

Во-вторых, я рекомендую провести якорные цепи через борт, закрепив их буями или деревянными балками за правым бортом как можно дальше к якорному шпилю. Пока же корабль относит в сторону моря.

В-третьих, сейчас прибрежное течение вымывает песок из-под дна корабля. Его необходимо срочно отвести в сторону и не позволить возникнуть снова.

В-четвертых, мой план защиты корабля отличается от всех предложенных. Если бы погода не была такой ужасающей, что нельзя ни за что взяться, все можно было бы сделать. И если бы было сделано, я уверен, результат был бы замечательным.

Нужно связать вместе множество больших и прочных фашин, скрепленных железными стержнями, утяжеленных железом, мешками с песком, обернутых в полный оборот цепями, и разместить этот компресс под его скулой, на половине длины со стороны моря.

У меня сейчас нет времени описывать работы и меры предосторожности в подробностях. Я уверен, как это только возможно, что собранные таким образом фашины выдержат любые волны в ближайшие шесть месяцев и что шансы изготовить эту конструкцию так велики, что если правильно взяться за дело, то это вполне осуществимо. Завтра я напишу полнее — пока же я приказал начать отправлять фашины. Я поехал сам с Хоскеном к агенту лорда Родена и надеюсь, они уже начали их отправку. Если компания против всего этого, напишите и остановите их».

Вернувшись в Лондон, я нашел совет практически в неработоспособном состоянии — если считать его чем-то вроде одного человека. Я бы сказал, что обрушившееся несчастье вызвало в нем помрачение рассудка и полную потерю духа.

Я попытался заставить его вспомнить, какая разница между железным судном и кораблем деревянной постройки. В первом случае части корабля могут быть сильно повреждены или полностью разрушены, а оставшаяся часть, даже если будет задета, может оставаться недеформированной, неповрежденной и вполне работоспособной. Для деревянного корабля такое вряд ли возможно: если сколько-нибудь существенная часть дна такого корабля задета, непременно пострадают как балки и ребра, лежащие поперек корпуса, так и продольный настил в двух направлениях на большом расстоянии от места повреждения. Следует забыть, внушал я, об опыте крушений деревянных кораблей и принять мои слова за совершенную истину: за исключением действительно поврежденных частей, доля которых сравнительно мала, корабль в замечательном состоянии, в таком, как был в час перед несчастьем. Это касается всех его составляющих: начиная с пятифутовой ватерлинии и до самого верха (за исключением выбитой оси руля и дыры под кормой) почти все судно как новое. Главные повреждения пришлись на днище под котлами и паровыми машинами. Очевидно, говорил я, что судно бьется этой частью о камни с самых первых дней. Сейчас весь его вес, скорее всего, приходится именно на эту часть. Тем не менее, убеждал я, оно не претерпело (пока еще!) значительного ущерба, судно в целом не сломано и даже не деформировано ни на один дюйм по всей своей длине. Если бы оно находилось в доке, никто бы не сомневался, что его можно легко и быстро отремонтировать.

Совет задавал мне вопросы о лучшем способе возместить как можно большую часть средств, вложенных в судно. Мне не хотелось щадить его чувства, и поэтому я отвечал жестко. Как и в любом другом случае, говорил я, есть только два пути: один — разобрать корабль на месте и использовать материалы; другой — вновь спустить его на воду, доставить в порт, восстановить или продать его тем, кто займется его восстановлением.

Собрание зашумело. Я успокоил присутствующих, заявив, что первый вариант следует сразу отбросить; железные листы и ребра морского судна, во-первых, трудно превратить в полезный материал, который можно использовать в иных целях, даже находясь вблизи мастерских со всеми инструментами и приспособлениями. Во-вторых, вряд ли в таком месте, как залив Дандрам, эти материалы вообще могут окупить хотя бы стоимость резки. Поэтому следует вернуться к той идее, которая кажется мне единственно разумной: доставить судно в порт. Вопрос заключается в том, как с наименьшими затратами и при наименьшем риске это сделать?

Мне казалось, члены совета замерли в ожидании, что я сейчас им это все расскажу. Однако мне пришлось их разочаровать. Я так и сказал:

«Мне придется вас разочаровать, джентльмены. Я не знаю, как это сделать. Сейчас я только докажу вам, что способ, каким судно будет сдвинуто, спущено на воду и доставлено в порт, является вторичным по отношению к способу сохранения его в том месте, где оно пребывает сейчас — сохранения в целости и сохранности до той поры, когда для этого все будет подготовлено, когда для этого придет время и когда судно на самом деле сможет быть спущено на воду».

Совет снова зашумел…

Дождавшись тишины, я заявил то, в чем был уверен с первой минуты: ни один разумный человек, глубоко проникший во все обстоятельства, с учетом веса и положения судна, характеристики прилива и отлива, углубления штевней и незащищенности судна, выкинутого на голый берег, не может рассчитывать выполнить работы по спуску корабля на воду менее чем за три месяца.

Во все это время корабль должен быть защищен. Даже если было бы возможно построить некую машину, чтобы завтра она могла спустить корабль на воду, отправляться на нем в плаванье в это время года было бы очевидным сумасшествием. Но я трачу время на обсуждение того, что никак не может быть исполнено, добавил я. Ни при каких расчетах и шансах судно не сможет сняться с места ранее трех месяцев, и равно невозможно оставить его на это время без защиты, иначе буксировать его потом будет незачем. Поэтому бессмысленно в данный момент обсуждать лучший способ буксировки судна. Я четко высказался насчет того, что в таких обстоятельствах было бы неразумно торопиться принимать вообще какой-либо план. Первое, что следует выяснить, это есть ли какие-либо средства для сохранения судна и можно ли осуществить это с приемлемыми затратами. Я видел судно и обратил внимание на весьма незащищенное его положение на этой местности (трудно представить себе более незащищенное положение). Я был убежден, что за разумные деньги невозможно построить никакой волнорез обычной конструкции, к тому же за короткое время. Песок там неглубок, в него нельзя забить сваи, камни слишком неровные и раздробленные, чтобы закрепить на них какую-либо конструкцию, — сооружение смоет еще во время строительства, как уже случилось, а ее деревянные части могут стать причиной серьезных повреждений корабля. Я заметил, что рекомендуемый мною план избавлен, по крайней мере, от указанных опасностей. Кроме того, его воплощение окажется сравнительно недорогим и, как я твердо убежден, совершенно эффективным. Моя рекомендация состояла в том, чтобы под кормовой частью и по обращенному в море борту укрепить фашины, изготовленные из прочных длинных стержней, используя их так, как это с успехом делается в Голландии и в других местах для защиты и восстановления морских берегов и набережных. Фашины создают дополнительную толщину по борту корабля вплоть до уровня палуб. Они укрепляются вертикальными балками и плотно прижимаются к кораблю горизонтальными цепями. Самый сильный шторм не пробьет эту защиту, и судно останется в целости и сохранности, как если бы оно стояло в доке. Нужно 8–10 тысяч фашин, 300–400 саженей[21] цепей, можно не новых. Заостренный с обоих концов брус толщиной 1 дюйм или ¾ дюйма, 1000 мешков, чтобы насыпать их песком. Вместе с тем грузом, что находится на борту, этого вполне хватит. И если в результате наших усилий судно выдержит весенний прилив и сопровождающие его ветры, я не вижу причин, которые помешали бы нам достичь цели…

— А ответственность? — нервно и невежливо спросил кто-то. — Чья это будет ответственность?

Что я мог сказать? Только повторить все с самого начала.

Пароход «Грейт Истерн». Иллюстрация Луи Ле Бретона, 19-й век

Пароход «Грейт Бритн». Иллюстрация в London News. 21 августа 1847 года

Пароход «Грейт Истерн»

Спуск на воду парохода «Грейт Истерн». Изамбард Брюнель (третий слева) и соратники

Конечно, сказал я, нельзя быть до конца уверенным там, где работы будут зависеть не только от наших усилий, но и от ветров, погоды, приливов. Но в одном я был убежден: ни один другой план не даст таких шансов на успех и не обойдется так дешево. Я обратился к капитану Клэкстону, сообщив ему о принятых мною мерах по доставке фашин до моего отъезда из Дандрама, а также об указаниях, которые дал относительно паровых машин и прочего оборудования. Я подчеркнул: ценнейшая собственность компании лежит на берегу моря, беззащитная и открытая всем его напастям. Если защитить ее на несколько месяцев, то собственность эта будет стоить 40 000 или 50 000 фунтов стерлингов. Если промедлить еще несколько недель, она не будет стоить ничего. Можете ли вы, люди дела, в таких обстоятельствах терять время, обсуждая то, что будете делать через три месяца, вместо того чтобы предпринять незамедлительные шаги по сохранению этой собственности? — чтобы позже, когда она окажется в безопасности, решить, как лучше всего теперь с ней поступить?

Кроме того, я заявил, что вовсе не боюсь ответственности и не собираюсь ее избегать. Я готов дать свой совет, как вы меня об этом просите, относительно наилучшего способа распорядиться кораблем, но, придерживаясь принципа, который я изложил, предпочел бы не делать это сейчас. Я постарался внушить совету директоров мысль, что компания лишь потеряет время и деньги, положившись на то, что может обернуться разочарованием. Я настоятельно советовал не доверять никаким планам, которые подразумевают буксировку судна при помощи судоподъемных понтонов, и не рисковать, выводя в море неуправляемую громаду: нет никаких сомнений, что вся она пойдет на дно при умеренном штормовом ветре или даже при легком волнении. Я также настаивал на том, что сложность подъема судна вспомогательными плотами недооценивается. Судно углубилось в песок и камни на 5 или 6 футов и углубится еще к моменту подъема. Поэтому его придется поднять по меньшей мере на 4 фута или на 4 фута и 6 дюймов, пока оно не выберется из образовавшегося вокруг него «дока». Поэтому надо будет добиться такой плавучести, чтобы поднять корабль не менее чем на 5 футов и 6 дюймов, — и только тогда можно будет сдвинуть его с места. Сейчас глубина воды вокруг судна не более 10 футов даже во время сизигийного прилива, поэтому в обычное время нельзя рассчитывать более чем на 9 футов. Я снова подчеркнул, что в настоящее время судно обладает нулевой плавучестью. Поэтому вспомогательные средства должны будут поддерживать весь его вес — 2000 тонн. Чтобы добиться этого, с каждой стороны корабля придется завести платформы шириной более 30 футов, так чтобы их общая ширина вместе с кораблем составляла до 100–120 футов, а в длину — не менее 300 футов. Я не утверждал, что такая операция невозможна, но говорил, что она довольно сложна, почти полностью зависит от погоды, а если море не будет совершенно спокойно, — то и очень опасна. Я пытался внушить совету свою уверенность в том, что гораздо безопаснее и дешевле будет поднять судно механическими средствами, проложить под ним настил и вытянуть достаточно далеко на берег. Затем на месте отремонтировать до состояния водонепроницаемости, после чего спустить на воду и привести в Ливерпуль или Бристоль. Однако, как я говорил ранее, время подумать об этом еще есть, пока принимаем меры по сохранению корабля. Если наше имущество не стоит этого, повторял я, то напрасной тратой денег, причем гораздо более значительных денег, будет и подготовка к транспортировке того, что, по всей вероятности, будет представлять собой лишь бесполезный остов!

В конце заседания, затянувшегося до глубокой ночи, совет директоров принял мои предложения. Я попросил назначить капитана Клэкстона ответственным за проведение намеченных работ. Это тоже было принято.

Капитан Клэкстон отправился в Дандрам и возглавил работы…

В конце концов «Грейт Бритн» была благополучно спущена на воду. Но поскольку это произошло только 27 августа — почти через год после того, как она села на мель, — я не буду подробно рассказывать обо всех тех делах, проблемах, задачах, способах решения, новых тупиках и новых открытиях. Их было множество, они наслаивались друг на друга, будто опавшие листья в осеннем лесу. Упомяну лишь о некоторых, самых, на мой взгляд, примечательных событиях. Память всегда готова подвести, поэтому буду опираться на выдержки из писем, что я в ту пору писал капитану Клэкстону.

«29 декабря 1846 года

Мне кажется, что у Вас не получилось затопить и закрепить фашины по той самой причине, по которой происходит девять из десяти неудач в этом мире — оттого что сделано было недостаточно…

Я расскажу Вам об одном принципе, который всегда приводил меня к успеху. Он состоит в том, чтобы всегда придерживаться одного плана (если не будет доказано, что он является ошибочным), все работы строить согласно этому плану и придерживаться метода, исчерпывая до конца все его возможности, прежде чем обратиться к другим. Повторять и повторять, бесстрашно атакуя одну и ту же проблему (но все же прикрывая тылы), и если сил, брошенных на нее, окажется недостаточно, найти их в десять раз больше! — но никогда не пытаться переключиться на что-то другое в надежде, что там будет легче. Так и с фашинами: если фашины из шести связок не уходят под воду, пробуйте с двадцатью связками, если сотен фунтов недостаточно, возьмите тонны».

Ключевую роль во всем предприятии играл, конечно же, волнолом. Вы когда-нибудь строили волноломы? Если нет, вам не понять, почему я подчас просыпался с этим словом на губах и несколько секунд ворочал его во рту, обсасывая, словно морскую гальку.

Ах, этот чертов волнолом!

Вот как сам капитан Клэкстон отчитывался Адмиралтейству:

«„Грейт Бритн“, 16 июля 1847 года

…Как только стальные прутья были уложены в пучки, их связали другими, затем подтащили получившиеся тяжелые фашины к подножию скалы и обложили камнями, добытыми из ближних рифов. Туда же были брошены — для надежности — якорные цепи, крышки насосов, связанные в большие вязанки колосники и корабельные пушки. При этом я тщательно следил, чтобы концы удерживающих их цепей были надежно прикреплены к кораблю.

Для правильного понимания масштаба этой работы и чтобы не возникло ложного представления, будто со связками стальных прутьев легко управляться, нужно их кратко описать. Длина — около 11 футов, обхват каждой связки — около 5 футов.

Кроме того, мы широко использовали бревна. Их доставляли из леса лорда Родена — каждое до 13 футов в длину (а прутьев для фашин менее 10 футов вообще не было).

Одна лошадь могла тащить около 10 связок фашин, при этом когда она спускалась к морю, за грузом едва виднелась ее голова. Шестипенсовик за связку и шестипенсовик за доставку — таковы были условия контракта. При высокой воде расстояние составляло 9 миль, при низкой — 6. Наши матросы на месте вязали большие связки фашин из двух, трех или четырех малых. Сейчас мы испытываем связки из восьми и даже из десяти малых, между которыми помещается некоторое количество мешков с песком (старые мешки из-под гуано), каждый весом два хандредвейта[22], а подчас и столько мешков, что их общий вес доходит до тонны. Большие связки сохраняли вертикальное положение при спокойной воде. Но если ветер и волны поднимались прежде, чем мы успевали укрепить их меньшими связками на всю высоту или, как это было на самом деле, подпереть и укрепить иным способом вдоль всего судна, вся конструкция рассыпалась, и потом нам приходилось собирать наши прутья на расстоянии до 400 ярдов от берега…

Построив основание, на которое, я должен заметить, мы поместили одну из железных спасательных шлюпок длиной 30 футов, шириной 8 футов, глубиной 5 футов, нагрузив ее доверху камнями (она тоже ушла в песок до верхней кромки), мы принялись за ту часть волнолома, которая должна была защитить корабль от ударов волн и которую, как указал г-н Брюнель, надо было довести до уровня пересечения верхней палубы с бортом. Она должна была иметь форму компресса и занять все пространство под кормой, полностью закрывая незащищенную скулу левого борта. Направленная под углом внутрь, она сходит вниз к той же точке, к кормовой оконечности скулового киля. Якорные цепи крепились во многих местах к связкам колосников, глубоко утопленным в песок за пределами конструкции, а они, в свою очередь, были прикреплены к лопастям винта и через болты с ушками уходили внутрь корабля…

Частенько мы бывали биты: всю конструкцию, бывало, опрокидывало. Но в конце концов мы все же добились того, чтобы волнолом разбивал волны: они останавливались перед ним и брали другое направление — то есть корабль был защищен от ударов.

К 1 мая мы достигли большого успеха, заделывая пробоины изнутри и освобождая корабль от груза, чтобы его облегчить. Я посчитал, что настало время демонтировать железные прутья из волнолома… Процесс выравнивания продолжался около трех недель, пока не было снято все, кроме нагруженной части. Приступив к ней, мы обнаружили, что во время прилива 10 наших рабочих могут выгрузить не более 4–5 связок, даже с помощью каких-то дополнительных механических приспособлений. Мы подняли наверх все якорные цепи и другой груз, остались только прутья и камни — но они так глубоко вошли в песок, что сдвинуть их не легче, чем гранитную скалу, а производить взрывные работы мы не можем. Двадцать рабочих работали у нас в течение 21 прилива. Они проделали огромную работу, но спуститься ниже двух футов так и не удалось. Снизу обнаружились уже поросшие утесником[23] связки фашинных прутьев. Они буквально вобрали в себя песок, фактически превратившись в крепкую породу, и с ними можно было справиться, только разбив их на части. Я заостряю на этом внимание, чтобы показать, что на фундаменте из поросших травой вязанок прутьев и камней, вдавленных в песок на расстоянии 500 ярдов от линии прилива, можно поставить сооружение любого веса…»

Вот такая была битва.

* * *

Приближалось лето, и пришла пора принять решение по поводу спуска корабля на воду.

Продумав свои предложения, я зарисовал систему подъема корабля с помощью механических приспособлений с последующей ликвидацией протечек. Капитан Клэкстон в ответ присылал мне свои рисунки, чтобы проиллюстрировать трудности, с которыми пришлось столкнуться. Впоследствии я предложил опубликовать их, совет директоров пошел мне навстречу, и они вышли отдельной брошюрой.

Когда удалось заделать основную течь, нос корабля подняли на 8 футов 7 дюймов, забив под него клинья и камни во время прилива. И вот — настал этот день!

«Ура! Ура! — ликуя, писал мне капитан Клэкстон. — Вы знаете, что это значит!.. Я принял решение остановить корабль на линии отлива. Проверил и обезопасил себя во всем. Вода при приливе поднялась до 15 футов 8 дюймов. Корабль легко поднялся над рифом — но оказался всего лишь в пяти дюймах от него: вот как близки мы были к новой катастрофе».

На следующий день они взяли курс на Ливерпуль. Для работы на помпах в окрестных деревнях наняли 120 работников, но на борт поднялись только 36, да и от них не было толку, потому что вместо того, чтобы работать, они беспрестанно обсуждали, сколько им должны заплатить. В результате, когда корабль был взят на буксир в 4 часа утра 28-го, в машинном отделении было 6 футов воды, а в носовом трюме — 5 футов, и вода продолжала прибывать со скоростью 16 дюймов в час. Тогда на борт доставили матросов, направленных Адмиралтейством на помощь. Скорость притока сократилась до 4 дюймов в час. Стало ясно, что дойти до Ливерпуля не удастся, и было решено идти в залив Стрэнгфорд Лоу. За ночь воду откачали, на следующий день корабль продолжил путь. «Сухопутные» рабочие, нанятые накануне для откачки воды, были поголовно сражены морской болезнью; корабль держался на плаву лишь благодаря усилиям капитана Клэкстона и нанятых в плавание докеров. По прибытии в Ливерпуль корабль тут же поставили в осадочный док, где он благополучно сел на килевую дорожку после остановки всех помп…

Успех? Да, это был успех.

Тем не менее произошедшее привело к разорению предприятия. Общие обследования показали, что корабль в целом не пострадал, а имеющиеся повреждения не повлияли на его мореходные качества. «Великую Британию» купила компания «Гиббс, Брайт и Ко» из Ливерпуля. Отремонтировав корабль и установив дополнительные машины номинальной мощностью 500 лошадиных сил, в октябре 1851 года корабль вывели из дока, чтобы совершать регулярные рейсы между Ливерпулем и Австралией. Затем он перевозил войска для участия в Крымской войне. Потерпев аварию близ мыса Горн в 1884 году, пароход сумел добраться до Порт-Стэнли (Фолклендские острова), где был поставлен на прикол[24].

Хотелось бы высказаться скромнее, но все же: снимем шляпу перед мудростью тех, кто решился построить самый большой в мире железный корабль — и оснастить его гребным винтом.

А вот и подходящий к случаю венок.

Общая характеристика — первое цельнометаллическое паровое судно, пересекшее Атлантический океан.

Пароход «Грейт Истерн»

Вот мы и добрались до… до чего? До рассказа о моем главном создании, потребовавшем напряжения всех сил?

Можно и так сказать. Но ведь я и до того никогда не начинал никакое дело, если не посвящал ему всего себя до конца, если не мог отдать ему большую часть времени, мыслей и труда и если не ставил на его успех всю свою репутацию. Так что насчет его главенства можно спорить… Но одно никак не может быть оспорено: это было самое большое мое сооружение.

Размерами с ним могут сравниться разве что возведенные мной доки и пирсы: в Манквермауте, Бристоле, Плимуте, Брайтон-Ферри, Брентфорде и в Нейленде. Каждый из них был по-своему интересен и требовал своих архитектурных и инженерных решений, свои приемы по очистке их от ила и песчаных наносов, все они были велики своими размерами — так, например, длина причальной стенки Плимутских доков Большой Западной железной дороги составляет 3490 футов, а общая площадь дока — 13 акров.

Дело не в размерах, разумеется, ведь часовой мастер способен продемонстрировать чудеса изобретательности на площади в полтора квадратных дюйма.

Но все же, конечно, строить самый большой в мире пароход (надо сказать, мне довелось несколько раз строить пароходы, которые на тот момент были самыми большими в мире) — это дело совсем другого порядка, чем проектировать пусть даже очень замысловатый док или эффектный пирс.

Паровое судно «Грейт Истерн» стало результатом приложения, пусть в несколько иных обстоятельствах, того же принципа, которым я руководствовался при создании пароходов «Грейт Вестерн» и «Грейт Бритн». Это была практическая реализация идеи о том, что для совершения дальних путешествий быстрым и экономным способом посредством паровой тяги потребуются корабли достаточно большие, чтобы нести на себе запас угля, которого должно хватить на весь путь по меньшей мере в одну сторону.

Будучи внятно сформулирован, этот простой принцип вынуждает сделать несколько разных выводов, которые, будучи рассмотренными в совокупности, превращают простую на первый взгляд задачу в головоломку.

«По меньшей мере в одну сторону». Хорошо. Но вот мы осилили дорогу и прибыли в пункт назначения. Что дальше? Как двигаться обратно? Нужен новый запас угля. Следовательно, в порту должен найтись не только сам уголь, но и способы его погрузки. А сам порт? Его гавань должна быть достаточной глубины, чтобы принять в себя проектируемое нами чудище, осадка которого составит никак не менее 25 футов. Этот корабль будет, разумеется, обладать высокой скоростью, ибо уже и теоретически, и на опыте доказано («Грейт Бритн» хороший тому пример), что увеличение размеров судна влечет за собой улучшение его скоростных и экономических параметров, а по отношению к мощности — в степени большей, чем просто пропорциональной. Отлично! Но что, если это скоростное судно попадет, не приведи господи, в туман или собьется с курса? О чем мы только что говорили?.. Ах да: «Грейт Бритн»! Она явила и еще один пример — пример того, что случается подчас с излишне беззаботными странниками. Ну и так далее, так далее и так далее.

Но, так или иначе, в 1851 году, четыре года спустя после спасения «Грейт Бритн» в заливе Дандрам (спасения, погубившего тем не менее предприятие), я вновь взялся за строительство пароходов. Совет директоров Австралийской почтовой компании провел со мной консультации относительно класса судов, который компания желала бы приобрести с целью выполнения своего контракта на доставку почтовых отправлений в Австралию. Я предложил строить суда водоизмещением от 5000 до 6000 тонн, чтобы дозагрузка углем требовалась им только по прибытии в Кейп-Йорк[25]. Некоторых членов совета директоров испугала столь смелая концепция, но в итоге мне все же предложили должность главного инженера компании. Я занимал этот пост до февраля 1853 года, и за это время г-н Скотт Рассел под моим руководством построил два корабля — «Виктория» и «Аделаида».

Эта работа позволила обрести формы моим замыслам о «большом корабле». В феврале и марте 1852 года идеи окончательно сформировались, и я сделал первый набросок судна, оснащенного колесом и гребным винтом. В ту пору я определил его размеры в 600×70 футов, а к началу лета остановился и на способе строительства — по клетчатой системе, ныне общепринятой.

Затем — затем все было как всегда: напряженные размышления, совещания, согласования, поиски оптимальных решений. Вопросов вставала — бездна: все в пароходе «Грейт Истерн» было на то время «самым-самым» в мире: самые большие водоизмещение и грузоподъемность, самые большие машины, самый большой винт, самое большое гребное колесо… Корабль должен был освещаться газом, вентилироваться при помощи механических приспособлений — большие вентиляционные шахты с малыми трубами и клапанами у каждой каюты, с устройствами для нагрева этого воздуха в холодных широтах и в холодные сезоны и, наоборот, для охлаждения в жарком климате. Корабль должен был управляться с передней части палубы, а место впередсмотрящего предполагалось оборудовать мощной оптикой, переговорными трубами, колоколами, отведенными в машинное отделение, и так далее и тому подобное.

Все это требовало расчетов, оценок, экспериментов. Не буду рассказывать обо всем подробно, скажу лишь, что через два года напряженного труда большой группы инженеров, многие из которых стали моими друзьями, к весне 1854 года, весь этот разнородный суп уварился до такой степени густоты, что началась реальная деятельность на верфи.

За ней с волнением наблюдали как ученые мужи, так и широкая публика. Газеты и журналы не оставляли нас в покое — то и дело появлялись статьи, авторы которых, казалось, не имеют представления о том, что такое фут или ярд, а потому, чтобы дать читателям представления о размерах судна, оперируют размерами известных лондонских улиц и площадей.

Скажу два слова о конструкции судна.

В поперечном сечении оно было разделено на десять отделений водонепроницаемыми переборками с интервалом в 60 футов, восходящими к верхней палубе и, следовательно, выходящими за пределы грузовой ватерлинии. Прочность их была достаточна для того, чтобы выдержать давление воды, заполнившей отделение доверху. То есть даже если разрезать корабль надвое, обе части оказались бы плавучими, а повреждения одного или двух таких отсеков, как бы велики они ни были, не могли угрожать плавучести корабля.

Ниже грузовой ватерлинии в главных переборках не предусматривалось никаких отверстий, за исключением одной непрерывной галереи на уровне ватерлинии, через которую проходили паровые трубы. Я также принял решение не делать никаких сквозных отверстий — даже для труб и кранов — через дно корабля или через внутреннюю обшивку ниже грузовой ватерлинии — там, где могла бы просочиться вода, обшивка оставалась совершенно целостной.

Все судно (за исключением крайних носовой и кормовой частей, общая плавучесть которых не имела особого значения и не зависела от их очертаний) до высоты много выше грузовой ватерлинии имела двойную обшивку с расстоянием между слоями более чем в 3 фута. Такое расположение согласовалось с принятыми мною принципами, согласно которым переборки, размещенные с интервалами в 20 футов, образуют основные поперечные связи, или ребра, корабля, а в промежуточном пространстве между ними конструкции располагаются продольно. Таким образом создается сетчатая структура, соединяющая две обшивки и обеспечивающая значительно большую прочность при обычном количестве материала. Одним из самых главных следствий этого стала повышенная безопасность судна, когда повреждение или даже разрыв внешней обшивки при соприкосновении с камнем не может вызвать течь.

Чтобы обеспечить пожарную безопасность, я запроектировал еще две поперечные переборки шириной около 4 футов каждая. Они придавали конструкции дополнительную прочность, а вместе с поперечными переборками, поднимающимися до верхней палубы, образовывали огнестойкие брандмауэры, разрезая внутреннее пространство на множество изолированных частей и тем самым устраняя опасность пожара на судне в целом.

Я занимался также определением необходимых характеристик и размеров мачты и паруса, предусмотренных конструкцией. Я вел переписку с профессором Эйри из Королевской астрономической обсерватории относительно приборов, которые могут и должны быть использованы для обеспечения постоянных и точных наблюдений, а также относительно характера этих наблюдений. Я уделил много внимания конструкции эхолота и способам точного измерения скорости корабля. Я запроектировал также, чтобы в каюту наблюдателей поступала забортная вода, по изменению температуры которой можно было бы мгновенно определить присутствие айсберга невдалеке — а не измерять для этого температуру воды, время от времени поднимаемой с борта ведром по прихоти часового офицера. Совсем уж между делом я изобрел любопытное устройство, позволяющее человеку на посту не зажмуривать глаза при порывах штормового ветра: вертикальные оловянные пластины, в два ряда расположенные друг за другом и отклоняющиеся под действием ветра, с широким просветом между рядами. Глаза смотрящего оказывались защищены как будто стеклом, в то время как настоящее стекло не могло служить должным образом — его быстро замутняли брызги.

В начале 1855 года продольные и поперечные переборки, составляющие остов корабля, были готовы на почти 400 футах центральной части. Началась обшивка. Ближе к концу года совет директоров решил назначить командира корабля и обратился ко мне с просьбой поделиться соображениями относительно того, что должно повлиять на их выбор.

Это было очень вовремя; я уже давно и упорно размышлял над проблемой капитана, способного командовать строящимся судном, — и даже, если можно так выразиться, института нового капитанства: потому что быть капитаном такого корабля, как «Грейт Истерн», значило быть капитаном совсем другой формации, чем прежде. Так же напряженно я думал о должности главного механика. Я поделился своими соображениями с советом — и приведу их здесь, поскольку, как мне представляется, они несколько опередили свое время…

Капитан

Итак, общественное мнение требует, чтобы судном командовал опытный и умелый моряк. Однако хотя искусство судовождения является одним из необходимых условий или умений командира корабля, мне все же представляется, что в случае «Грейт Истерн» обязанности и знания человека, который возьмет на себя эту службу, должны быть настолько уникальны и обширны, что само по себе мастерство судовождения, в обычном смысле этого термина, окажется для него скорее недостатком, чем достоинством. Мы потребуем от него вовсе не того, чем обладают самые лучшие представители морской профессии: нам необходимо найти в нем больше, чем обычные навыки и умения капитана корабля.

Строящийся нами корабль — это механическая машина, которую мы собираемся спустить на воду. Эта машина, которая номинально является кораблем, не только допускает, но и требует совершенно иного управления, чем навигация обычных судов. Поэтому тот опыт и большинство обычаев, ощущений, чувств, восходящих к инстинктам, которыми обладает хороший моряк, его часто провозглашаемое «особое умение» справляться с непредвиденными обстоятельствами, то есть, коротко говоря, все, что составляет достоинство первоклассного моряка в прежнем его понимании, командиром нашего судна должно быть крепко забыто.

В управлении малыми судами человек должен наблюдать за погодными явлениями, следить за направлением ветра, поведением моря и течениями, учитывать возможность их изменения, менять курс в большей или меньшей зависимости от этих причин и в соответствии не только с действующими условиями, но и с учетом возможности их перемены. Он занят главным образом этими вопросами, и его мастерство заключается как в правильной оценке имеющихся условий, так и в предвидении их изменений.

Паровое судоходство и постепенное увеличение размеров судов существенно изменили эту ситуацию. Если командира корабля будут слишком занимать вопросы, унаследованные от эпохи парусно-деревянного судовождения, он не сможет уделять должного внимания тем проблемам, которые в его условиях на самом деле являются важными и приобретают главное значение.

Например, маневрирование такого судна в гавани обычным способом совершенно невозможно. Управлять этой громадой способен только тот, кто полностью откажется от всего своего прошлого опыта и будет учитывать те особенности, с которыми прежде он никак не мог столкнуться. Обдуманно полагаясь на эффект инерции нашей махины, превосходящей возможности всех других существующих сегодня судов, он должен проявить знания и навыки, которые не могут быть приобретены на малых судах. Между тем если обходиться с ней так, как сегодня управляют даже самыми большими пароходами (в сравнении с ней все равно коротышками), вся ее мощь может обернуться саморазрушающей силой, вдобавок несущей гибель всему, что встретится на ее пути.

Еще одна особенность, с которой придется ему столкнуться при управлении этим огромным судном, — ни при каких обстоятельствах оно не должно коснуться земли!

Если испытать наш корабль, обнаружится, я уверен, что он обладает необычайной прочностью: никакое сочетание самых различных условий в даже самых фантастических их сочетаниях не вызовет повреждений, которые заставили бы его затонуть. Даже если он на полной скорости на глубоководье налетит на острые скалы — он останется на плаву. Я уверен, что он может месяцами оставаться на мели и, несмотря ни на какие шторма, не понесет серьезного ущерба. Другой корабль будет размолот в щепки или опустится на дно моря. На нашем и жизни пассажиров, и груз будут оставаться в полной безопасности.

Однако есть одно роковое обстоятельство.

Если судно попадет на мель во время прилива, а груза угля, от которого можно будет избавиться, окажется недостаточно, чтобы облегчить его настолько, чтобы он смог всплыть и выйти на чистую воду, никакие усилия и средства, имеющиеся в распоряжении экипажа, не помогут это сделать. Или, во всяком случае, это невозможно будет сделать без огромных потерь времени и очень больших материальных жертв. Случись такое в первый год существования корабля, это событие наверняка уничтожит все предприятие, как несчастье с «Великой Британией» уничтожило Большую Западную пароходно-судоходную компанию. Потом уже было неважно, что «Грейт Бритн» на самом деле отличалась превосходными судоходными качествами и своим примером способствовала развитию железного кораблестроения.

Моряк, без сомнения, с возмущением воспримет само предположение о возможности управления кораблем на суше. Однако мы отметем проявления его чувств, пусть естественных и достойных всяческого уважения. Наши обстоятельства — совершенно иные. То, что в условиях нормального судовождения считается серьезным, но все же поправимым злом, для нас явится концом. Это не будет вопрос величины и степени повреждения — это будет смерть.

Я имел дело со многими паровыми судами. Некоторые были замечательны своими размерами и, для своего времени, ценностью идей. Два из них считались в свое время левиафанами, еще более чудесными, чем наш, и вызывали столько же тревог у своих создателей и владельцев. Командиры выбирались с той же тщательностью, с какой я прошу вас сделать это теперь. Несмотря на все эти усилия и тот факт, что оба они не получали никаких повреждений, оба сели на мель — и в одном случае из двух это означало полное разорение и уничтожение компании.

Не проходит и сезона, чтобы какой-то из кораблей Ее Величества не сел на мель, несмотря на то что их водят люди обученные, располагающие всеми возможными техническими устройствами и несущие за свои суда огромную ответственность. Все это известно всему миру. И все же, если собрать и исследовать все бортовые журналы всех паровых судов, то, я уверен, мы получим список, в котором корабли, не побывавшие на мели, будут исключением. В большинстве случаев ошибки в их управлении оказывались настолько грубы, что капитанам приходилось изобретать самые сложные их объяснения — от ошибочных показаний компаса до неизвестных течений.

На самом же деле объяснение очень простое — беспечная уверенность капитанов в собственных навыках и инстинктах, в своей способности быстро найти выход из любой переделки. Методичность, система, механические инструменты, обеспечивающие точность управления, либо отставали от развития средств передвижения с их возросшими скоростями и мощностью, либо просто игнорировались.

В настоящее время не существует средств замера глубины во время движения судна или в тот момент, когда глубина резко уменьшается; операция сама по себе такая медленная, что к ней стараются не прибегать слишком часто. При управлении по компасу о точности не может быть и речи. Определение местоположения производится через слишком большие промежутки времени и расстояния. Периодически они и вовсе надолго прерываются из-за того, что называется «плохими погодными условиями». И тогда, развивая скорость 10–15 узлов, но видя над головой только затянутое облаками небо, те самые самоуверенные моряки, о которых я говорил, не могут ничего точно определить как раз тогда, когда это по-настоящему необходимо.

Без сомнения, опытный капитан способен продемонстрировать потрясающую верность своих оценок: доказательство особых навыков налицо. Печально, однако, что процесс усовершенствования точных инструментов, использование которых не требует ни нечеловеческих инстинктов, ни чудодейственных навыков, далеко отстал от усовершенствования средств передвижения.

Человек, который станет во главе строящейся для него машины, должен будет сознательно не полагаться на свой прошлый опыт и навыки, а, не забывая их, быть готовым наблюдать за новыми фактами и быстро их осмысливать. Человек разумный и наблюдательный, в котором решительность и смелость сочетаются с глубоким пониманием механики, сможет стать капитаном этого корабля, даже не обладая предшествующим опытом морехода. С другой стороны, он окажется гораздо более компетентен, если обладает им, но сумеет не позволить своему опыту игнорировать новые источники информации, оказавшиеся в его распоряжении.

Если для навигации такого судна ему многому нужно будет «разучиться», отставить в сторону как неприменимое в новых обстоятельствах, то столь же многому придется и научиться. Одними из качеств такого командира будут его желание обрести новый опыт, готовность увидеть и понять свое новое положение, осторожное и глубокое, но и быстрое осмысление новых сил и последствий их воздействия.

Огромная масса и размеры судна сделают его гораздо меньше подверженным обычным воздействиям ветра и волн. Им придется уделять не так много внимания или, по крайней мере, не ждать обычных последствий, которые они, по прежнему опыту, могли бы вызвать. В первых плаваниях должны быть внимательно изучены совсем другие обстоятельства. В качестве примера я могу привести тот факт, что наше судно, хотя и не подвержено действию ветров с траверза или нерегулярных волн, весьма заметному даже для крупнейших из современных пароходов, тем не менее будет иметь довольно сильную и устойчивую тенденцию разворачиваться носом к ветру. При определенном направлении нерегулярных волн возможен обратный эффект. Очень вероятно также, что дрейф по ветру или отклонение оси (или киля) от курса будет сильнее при ветре с траверза, чем у судов меньшего размера, хотя настоящий дрейф по ветру будет менее заметен. Все эти эффекты являются следствием большой длины корабля и будут, возможно, сильно отличаться по масштабам от аналогичных эффектов, испытываемых судами сегодня. Точно так же, и даже в большей степени, повлияют на методы определения местонахождения и курса судна скорости, которых мы предполагаем достичь, и еще больше мер предосторожности придется принимать при приближении к земле. Если капитан идет полным ходом двадцать четыре часа, не имея при этом данных ни для определения местонахождения судна, ни для вычисления его погрешности, ни для точной оценки силы течений, скорости корабля или совокупного дрейфа, он может обнаружить себя милях в тридцати от той точки, на которую рассчитывает, — а чтобы оказаться на берегу, хватает подчас и гораздо меньшего расстояния.

С помощью королевского астронома г-на Эйри, который в соответствии со своей официальной должностью является главным специалистом в подобных вопросах, а также нескольких профессоров Эдинбургской обсерватории, представителей Адмиралтейства и других авторитетных знатоков мореходной науки сконструированы инструменты и разработана система методов, позволяющая вести наблюдения в любое время дня и, что самое главное, ночи, производить постоянную коррекцию компасов корабля с точностью до минуты и определять его местонахождение практически так же верно, как позволяет пребывание на неподвижной суше.

Систематическое сравнение данных о пройденном расстоянии, постоянная регистрация данных о числе оборотов паровой машины и скорости, наличие точной информации об осадке судна в любой момент времени, использование инструментов для промера умеренных глубин на полном ходу судна, тщательный учет беспрестанно меняющихся силы и направления ветра — все это позволяет определить истинное положение корабля в любую минуту, не теряя времени на сомнения, не оглядываясь на погоду и не слюнявя палец.

Точный курс такого судна должен прокладываться заранее по картам, после должного изучения всей имеющейся на тот момент информации о течениях, возможности выпадения тумана, обледенения, о шансах встретить другое судно, с которым нам вовсе не следует встречаться, среднем направлении преобладающих ветров и так далее и так далее. Дело командира будет состоять в том, чтобы строго придерживаться этого курса и не поддаваться искушению отклониться от него даже в малой степени.

Другой очень важный вопрос — экономия топлива. При полной нагрузке двигатели потребляют топлива значительно больше, чем можно погрузить на борт. Запас угля, который корабль в состоянии поднять на борт, не должен быть больше того, что, согласно подсчетам, необходимо для рейса, с небольшим довеском на случай непредвиденных обстоятельств. При этом нужно иметь в виду, что даже в случае экстренной необходимости у капитана не будет возможности получить недостающий уголь из каких-либо иных источников.

Поэтому надо забыть об общепринятой практике движения с той предельной скоростью, которую только могут выжать двигатели. Мы проведем регулярные скрупулезные наблюдения и получим значение оптимальной скорости, зависящей от осадки корабля, которая достигается без перерасхода энергии. Работа двигателей должна быть ограничена достижением этого оптимума. Кроме того, мы определим, как величина осадки и состояние моря влияют на необходимость увеличения интенсивности работы гребного винта по отношению к гребному колесу или наоборот.

Что же касается использования парусов при работающих на полную мощность двигателях, то это должно стать полем для экспериментов, при этом, повторюсь, все прежние привычки и предубеждения должны быть забыты.

Полезен ли парус на корабле такого типа или нет, может и должно быть точно измерено с помощью инструментария, а не по ощущениям; и результатом должно стать определение соотношения скорости корабля и затраченной энергии. Никакой прежний опыт не должен приниматься во внимание. Вполне может случиться, что приемы, позволяющие увеличить скорость современных крупных пароходов, могут погубить наше предприятие.

Капитан должен сознавать необходимость всех этих исследований и четко представлять себе, механический или навигационный характер они имеют, — в противном случае нас ждет провал. Разница между особенными качествами этой плавучей махины и самых больших пароходов, которые сегодня ходят по морям, столь же существенна, что и между пароходом и 100-тонным одномачтовым судном. Человек, который станет во главе нашего корабля, должен приступить к исполнению своих обязанностей с сознанием того, что ему придется практически всему учиться заново, и в то же время это чувство должно сочетаться с уверенностью в том, что он справится с новыми обстоятельствами и добьется успеха, как добивался прежде на других судах.

Наконец, внимание капитана должно быть направлено исключительно на общее управление находящимся под его контролем судном, а если сказать точнее — механической системой мореплавания. Он не должен отвлекаться на несущественные заботы. Капитана следует освободить от мыслей о попутчиках и грузе. Если мы имеем дело не с сотнями, а с тысячами пассажиров, которые путешествуют в разных классах и размещены в отдельных каютах, прежние традиции, требовавшие, чтобы капитан обедал за одним столом с ними, не будут иметь смысла, даже если мы этого очень захотим. Хоть капитан и отвечает за работу каждого узла на судне, он не должен принимать на себя полную ответственность за какой-либо отдельный узел. Тем более он не должен тратить время на рутинные заботы по организации этой огромной гостиницы. Он не может быть связан обязанностью бывать в обществе в определенные часы. Зато я считаю важным, чтобы он своим присутствием, поведением, а также тем, что живет и питается вместе с ними, развивал чувство ответственности у подчиненных ему старших офицеров. Капитан и его непосредственные подчиненные должны обладать более значительным статусом, чем сейчас.

Выводы из этих общих рассуждений состоят в том, что во главе команды корабля должен стоять капитан, способный обеспечить идеальный порядок в соответствии с заранее разработанной методической системой. Благодаря ей корабль будет работать как очень точная машина: идти строго по заранее определенному курсу с заданной скоростью, потребляя определенное количество топлива, наиболее целесообразное с точки зрения экономии. Капитану следует иметь штат старших из трех офицеров-помощников, а четвертый, выполняющий обязанности общего характера, должен быть готов в любую минуту занять место кого-нибудь из этих троих. Первый из них должен постоянно осуществлять командование кораблем («в подчинении командира»). Помимо этих трех офицеров, на корабле следует иметь «лоцмана». В его подчинении находится штат расчетчиков-офицеров, обязанностью которых является постоянное проведение измерений и определение местоположения корабля. Это потребует от них глубоких знаний в области астрономии и математики. Коротко говоря, в целом они должны быть блестяще образованы. Сам «лоцман», таким образом, станет для капитана «энциклопедией» и «справочной книгой», в любой момент способной предоставить точную информацию.

Членом высшего командного состава является также главный механик. Его предстоит выбрать, руководствуясь опытом его работы с машинами в самом общем смысле, нежели опытом простого судового механика, расхаживающего по машинному отделению с масленкой.

Механик

В обязанности главного механика на нашем корабле будет входить, во-первых, общее руководство и наблюдение за работой главного двигателя и всех вспомогательных механизмов, а также других машин на корабле. Поскольку и сам корабль, и большинство частей его оснастки, включая, например, железные мачты и реи, рулевое устройство и прочее, имеют механическую природу, то для их поддержания в порядке и ремонта, особенно в открытом море или в чужом порту, понадобится именно образованный инженер-механик, а не просто корабельный мастер. Ему придется стать авторитетным и ответственным советчиком капитана во всех ситуациях и по всем вопросам, касающимся судовой механики.

Главной его обязанностью будет, конечно же, надзор за работой двигателей и других механизмов, в том числе гребного колеса и гребного винта, напрямую связанных с двигателями или приводимых ими в движение. Счастливая судьба парохода напрямую зависит от развиваемой двигателями мощности в пропорции к количеству потребленного топлива. Нет пределов той степени внимания, тому умению выносить суждения и тем знаниям, что не только могут, но и должны быть применены для достижения успеха.

На обычном пароходе, где все уже доведено до совершенства или стремится к нему, главными задачами механика являются, во-первых, поддержание двигателей в рабочем состоянии, во-вторых, достижение максимальной выработки энергии и, в-третьих, экономия потребляемого топлива. Однако поскольку на обычном пароходе экономия топлива является вопросом экономики, а не необходимости, об этой задаче обычно так прочно забывают, что большинство обычных пароходов — это, наоборот, самые расточительные потребители.

Наш же корабль создан для совершения кругосветных плаваний при четко определенном и ограниченном количестве топлива, которое механик не имеет права превысить. Иными словами, если в некоторой точке маршрута оно будет превышено, все плавание в целом окажется неудачным. Это еще одно условие, которое подтверждает, что в нашем случае нет и не может быть промежуточного или частичного успеха. В обычном случае есть двигатель с фиксированной предельной мощностью и избыточный запас топлива, которое желательно, но не обязательно, экономить. В нашем же случае имеется строго определенное и ограниченное количество потребляемого топлива, из которого можно получить ту или иную мощность, вырабатываемую двигателем. Искусство будет состоять в том, чтобы получить из этого топлива максимально возможную мощность, расходуя топливо постепенно, и таким способом доплыть до заданной точки. В нашем случае специфической обязанностью механика станет постоянное и скрупулезное постижение всего того, что поможет получить максимальное количество пара при расходовании строго определенного количества топлива, и того, как наиболее эффективно превратить этот пар в мощность.

Этот вопрос требует изучения, а потому — и некоторого времени. Несколько первых рейсов должны стать своего рода экспериментами. Чем раньше будут получены и взаимоувязаны достоверные данные, тем более надежным будет наш успех. Потребуется проявлять внимание к таким вещам, которые прежде не считались в нашем деле достойными внимания.

Так, придется постоянно взвешивать уголь и измерять производительность каждого котла, тщательно отслеживать, когда требуется продувка, постоянно регистрировать показатели работы двигателей под разным давлением и при разной степени расширения, чтобы иметь возможность в любой момент предоставить капитану точную информацию о работе обоих двигателей и количестве топлива. Сравнивая результаты механика с теми, что он получает сам, капитан принимает решения относительно усиления работы гребного колеса или гребного винта в разных погодных условиях и при различной осадке корабля. Отыскание способов повышения эффективности работы кочегаров, верное использование их навыков и внимания, разумные усовершенствования, направленные на экономию топлива, или, иными словами, выработку максимальной мощности при заданном количестве топлива, — вот что требуется от механика. Мы уже хорошо знаем, что если быть исключительно внимательными к каждому участку работы, можно сэкономить от 4 до 5 процентов топлива, получая ту же мощность на машинах. Однако все это требует опыта, размышлений и внимания, и, прежде всего, механик должен проявлять систематичность, наблюдательность и способность хорошо руководить людьми.

Пароход «Грейт Истерн». Спуск на воду

Понятно, что способ, которым готовое судно нужно будет спустить на воду, следовало определить еще до начала строительства. Мы определили этот способ — и в полном согласии с ним заложили судно: на берегу реки бортом будущего корабля к ее руслу.

Почему именно так?

Как правило, суда строят над линией прилива носом к воде. Затем они соскальзывают в нее по наклонной поверхности. Иногда, как в случае с «Великой Британией», их сооружают в сухих доках; по окончании строительства в док поступает вода и корабль всплывает.

В нашем случае необходимый размер дока, место для его возможного размещения, необходимая глубина, чтобы позволить всплыть кораблю, будучи нагруженным всеми своими паровыми машинами и котлами (их было крайне желательно установить еще при строительстве остова, что неминуемо должно были привести к его большой осадке), а также наличие соответствующего по размеру канала, по которому он смог бы затем пройти от дока до глубоководья, — все вместе делало план строительства дока весьма проблематичным.

Что же касается строительства судна на берегу носом к воде, то — опять же по причине своих размеров — оно, соскальзывая в воду, неминуемо уперлось бы в дно. Немного смягчить ситуацию можно было бы, применив особую конструкцию спусковых полозьев, однако их длина все равно представляла бы собой серьезное затруднение.

В результате долгих раздумий и расчетов я принял решение о боковом спуске, и судно сооружалось параллельно реке и в том положении, которое допускало строительство наклонной плоскости под ним под нужным углом к отметке низкой воды.

При сооружении основы площадки особая прочность была придана двум точкам, несущим весь вес готового корабля. Предполагалось, что в этих двух точках под него будут подставлены две пары седел-салазок, так что вся масса постепенно съедет к низшей отметке, где судно будет подхвачено приливной волной — и поплывет. Вся операция не требует спешки и может происходить сколь угодно медленно.

Я так подробно взялся разъяснять причины, по которым принял именно этот план, чтобы вы поняли, что я не использовал никаких новшеств, — за тем лишь исключением, что несколько модифицировал традиционную практику, в соответствии с которой суда входят в воду носом.

Кстати, должен добавить, что необходимость поперечного спуска уже возникала в моей личной практике, когда я спускал на воду иные длинномеры, а именно понтоны и плавучие пирсы. Тот, что я строил в Плимуте, был длиной 300 футов, и его спускали именно так.

Следующая задача состояла в том, чтобы решить, следует ли корабль спускать постепенно, сдерживая ход, или применить свободный спуск, когда он сползает по полозьям под действием силы тяжести. Однако этот способ вносил дополнительные элементы риска, и я решил спускать корабль медленно.

* * *

В двух местах по длине судна было подготовлено место для сооружения полозьев. Эти наклонные плоскости, числом две, доходили до низшей отметки воды и имели ширину 120 футов каждая. Им предстояло выдержать вес корабля, не вызвав его деформации. Нос был ориентирован по течению, 180 футов носовой части выступало за линию переднего полоза, 110 футов посередине также не имели опоры, 150 футов кормовой части выступали за задним полозом. Расстояние от правого борта, ближнего к реке, до низшей отметки воды составляло около 240 футов, а общая длина полозьев, включая участок под кораблем, была около 330 футов.

Я принял меры, обеспечивающие, по возможности, одинаковое распределение веса по полозьям. Я сделал допуск на небольшую осадку, чтобы они могли как подушка осесть, адаптироваться к нижней поверхности судна. Полозья опирались на берег реки; сваи по краям защищали грунт, не давая ему вспучиваться или проседать больше, чем грунт под серединной частью.

Грунт подготовили с уклоном 1 к 12. На него по всей площади уложили бетон слоем примерно в 2 фута. На бетон легли деревянные балки под прямыми углами по отношению к кораблю. Заделанные в бетон, они имели квадратное сечение со стороной 1 фут и были разнесены друг от друга на расстояние 2 фута 6 дюймов. Поперек балок, параллельно кораблю, разместили еще один ряд балок с интервалами в 2 фута. А над ними уложили разнесенные на 18 дюймов друг от друга рельсы, параллельные полозьям. Рельсы взяли самые обыкновенные — те, что использовались на Большой Западной железной дороге.

Таким образом, спусковой путь представлял собой деревянную сетчатую структуру, помещавшуюся на тонкое бетонное основание. Рельсы, положенные на деревянную конструкцию, и были настоящей поверхностью скольжения.

* * *

Нижняя поверхность спусковых салазок состояла из железных балок толщиной 1 дюйм, шириной 7 дюймов, лежащих через каждый дюйм. Поверх балок — 6 дюймов настила из твердого дерева, а на нем — конструкция салазок. Заостренные на конус деревянные балки были заведены внутрь клинообразного пространства между твердым деревом над балками и плоским днищем корабля. На ближней к реке стороне между деревянными балками и округленной частью нижней поверхности корабля были заведены внутрь отдельные клинообразные детали. На нижних деревянных балках салазок были установлены прочные стойки, которые упирались в бок корабля выше клинообразных деталей и принимали на себя часть веса, распределяя его по внешней части салазок. Такие же стойки были и на обращенной к суше части салазок.

На полозья под каждым седлом было уложено по 80 рельсов и 60 поперечных балок, образовавших 9000 пересечений балок и рельсов. Корабль с салазками весил 12 000 тонн. На каждое пересечение приходилось в среднем по 1⅓ тонны.

* * *

Теперь необходимо было понять, какая нужна сила, чтобы двигать корабль вниз.

В январе 1857 года, сразу после принятия решения о железных поверхностях скольжения, я провел достаточно масштабный эксперимент, позволивший сформировать определенное мнение по данному вопросу. Я решил положить два рельса под углом 1 к 12, а на них поместить экспериментальное седло, представлявшее собой небольшую часть настоящего седла, весом около 8 тонн.

Вопреки всем предсказаниям оказалось, что трение уменьшается с повышением скорости. Следовательно, в случае, если скорость спуска станет значительной, потребуется большая сила только для преодоления движущей силы тяжести под уклон, без учета той, что добавочно понадобится для того, чтобы снизить скорость.

В итоге я определил, что движущая сила не должна быть больше той, которую дает расположение полозьев под уклоном 1 к 8, и что ограничивающая сила не сможет быть безопасно применена при наклоне полозьев более, чем 1 к 16.

Задача естественным образом разделялась на две части: нужно было продвинуть корабль вниз по полозьям, а затем сделать так, чтобы он сошел с салазок на воду.

Такое деление важно для понимания способа, которым я воспользовался, особенно если помнить, что первая операция — движение по полозьям вниз — была при принятии соответствующих мер делом практически безопасным. В то время как вторая, собственно спуск на воду, зависела от успеха различных малых действий, в совершении которых большую роль играл человеческий фактор. Маленькие случайности и их прямые следствия, заключающиеся лишь в промедлении, могли бы привести к непоправимому.

* * *

Я спроектировал полностью гидравлический аппарат, достаточно мощный, чтобы судно спускалось вниз без задержек и остановок. Однако компания испытывала финансовые затруднения, и денег на создание этого устройства не нашлось.

Ничего не оставалось делать, как использовать для стягивания корабля речные тали, как называли цепи и прочие приспособления для вытягивания кораблей. Придуманная мной гидравлика была удобнее и надежнее, но поскольку фатальных последствий от недостатка тяговой мощности не предвиделось — самым страшным несчастьем оказалось бы то, что мы просто не можем сдвинуть нашу махину с места, — я согласился с этим вынужденным решением.

Эксперименты, проведенные с опытными салазками, доказали необходимость приложения некоей ограничивающей силы. К обращенному на сушу концу салазок при помощи болтов крепилась мощная железная рама, на которой горизонтально располагались два больших блока. На верхнем конце полозьев на мощной деревянной конструкции крепился еще один блок, а напротив серединной части верхнего конца полозьев был установлен и закреплен мощный брашпиль — цилиндр высотой около 20, диаметром 6½ фута из прочного дерева, скрученный болтами и защищенный с каждого конца широкими чугунными дисками диаметром 12 футов.

К раме крепился один конец цепного кабеля толщиной 2⅝ дюйма. Цепь проходила вокруг одного из блоков, прикрепленных к седлу, затем вокруг блока на верхнем конце полозьев, а после этого вокруг второго блока седла. Другой ее конец был намотан на барабан брашпиля. Цепь держала корабль. Чтобы он стронулся вниз по полозьям, нужно было повернуть барабан, тем самым дав цепи некоторую слабину.

Вокруг дисков барабана были закреплены полосы ковкого железа, игравшие роль тормозов. Передача осуществлялась через ряд расположенных друг за другом зубчатых колес. Передаточные числа позволяли вращать барабан с помощью небольшого усилия на рукояти, вручную.

Одновременно я подготовил устройство для решения двух задач: спуска корабля по полозьям и последующего снятия его с салазок. На корме и носу корабля установили мощные цепные блоки. Цепи на них были задействованы одинаково: конец цепи был закреплен на противоположном берегу реки, оттуда она тянулась на корабль и проходила вокруг блока, затем вокруг блока, закрепленного на барже, стоявшей на расстоянии примерно в 300 футов от берега, после чего возвращалась на берег, где другим концом наматывалась на паровой брашпиль.

Блок на носовой части корабля был подвешен на цепях на расстоянии примерно 80 футов от носа. Блок на кормовой части крепился на конце коленчатого вала винта. Блоки были рассчитаны на вес 80 и 100 тонн соответственно.

Кроме того, я считал необходимым иметь средства механического воздействия на корпус корабля как в начале спуска, так и в любой последующий момент, если произойдет остановка. Мне было очевидно, что усилие менее 300 тонн не окажет на судно никакого действия. Нужно было приложить эту силу к центральной части корабля между двумя седлами. Я использовал четыре баржи, на каждой 6-шкивные тали[26] и двойные вороты. Тали жестко соединялись с цепью, укрепленной на корабле; а якорная цепь, протянутая через реку, подтягивалась через сложный блок.

Каждый из четырех воротов вместе с талями выдерживал до 80 тонн. В сумме сила воздействия должна была составить около 500 тонн.

Помимо этого, у каждого из воротов были установлены два гидравлических пресса, каждый из которых мог оказать воздействие в 300 тонн. Таким образом, с учетом силы тяжести, сила, которую я предполагал использовать для первоначального сдвига корабля, составляла 2100 тонн, или более одной шестой сдвигаемого веса. А для постоянного устойчивого тянущего воздействия и непрерывного движения корабля — 1500 тонн, то есть одну восьмую его веса.

* * *

Тогда казалось, что мы успеем провести операцию в октябре. Затем выяснилось, что до сизигийных приливов подготовиться не удастся. Началась спешка, и многие важные вопросы не получили достаточного внимания. Седла были собраны и подведены под корабль. Было также сделано все возможное, чтобы при малой воде завести полозья как можно дальше, создав больший запас на тот случай, если, во-первых, прилив будет ниже ожидаемого уровня или, во-вторых, фактическая осадка судна окажется больше расчетной.

Я понимал, что нам придется перемещать массу в 11 000 тонн — гораздо большую, чем приходилось кому-нибудь двигать когда-либо раньше. Поэтому нам непременно нужно было подготовиться к усилию в 500 тонн, имея при этом в виду, что 500 тонн — это намного больше, чем обычно. Силу, прилагаемую через сложные цепные блоки, цепные канаты и так далее, никто никогда не измеряет, но она очень мала в сравнении с той, что нужна нам. А уже даже 80 тонн — это очень большое усилие, требующее, чтобы совладать с ним, соответствующих средств, например, цепей толщиной в два или два с четвертью дюйма.

Да, мы были вынуждены в самом скором времени иметь дело с огромной силой — но именно она была нам нужна, и мы не должны были ее бояться.

Между тем публика уже начинала проявлять беспокойство — беспрерывно сыпались вопросы насчет того, когда мы предполагаем совершить спуск, когда можно будет увидеть это грандиозное зрелище. Количество просьб о присутствии в доке заставило меня написать письмо в совет директоров компании, а директоров — опубликовать его в газетах. Я не только постарался развеять существовавшее непонимание относительно сути операций, но и воспользовался возможностью, чтобы подчеркнуть, что для корабля нет никакого риска в таком способе спуска и что, если даже первая попытка окажется неудачной, нужно будет лишь приложить большее усилие, и тогда корабль безопасно сойдет на воду.

В течение октября необходимо было выполнить огромное количество работ, как мне, так и моим помощникам приходилось решать тысячи вопросов. Относительно сдерживающих талей я мог не беспокоится. Цепи, игравшие роль корабельных канатов, были изготовлены очень качественно. Помимо обычного тестирования, отдельные их части, выбранные наугад, были испытаны и доказали свою прочность на разрыв.

Однако речные тали не показали столь же удовлетворительных результатов. Вся работа могла встать из-за плохой погоды. Еще больше она зависела от приливов. Она и сама по себе была непростой: неподъемные цепные канаты надо было уложить, якоря подобрать и соединить с талями. Часто, чтобы приняться за ту или иную работу, приходилось ждать завершения других. Короче говоря, при проведении некоторых операций на плаву то и дело возникали непредвиденные задержки.

* * *

За несколько дней до спуска на воду я направил всем участникам операции следующий меморандум.

«Общая организация и предполагаемый порядок проведения операции 30 октября 1857 года.

Всем, кто занят той или иной частью работы, необходимо представлять себе общий ход операции, каким он должен быть. Обстоятельства могут изменить заранее составленные планы, однако мы приложим все усилия, чтобы их придерживаться.

ОБЩИЕ ВОПРОСЫ ОРГАНИЗАЦИИ ОПЕРАЦИИ

Предлагаю начать операцию примерно за два часа до прилива, примерно в полдень и попытаться спустить корабль на воду как можно быстрее.

Предлагаю остановиться как можно ближе к концу полозьев, но не ближе 36 футов от их края, чтобы не возникло необходимости выбивать подпорки и освобождать седло при вечернем приливе, когда уже будет темно, а спускать судно на воду во время утреннего прилива, когда еще темно.

При малой воде, даже в темноте, я постараюсь выбить подпорки из-под 20-футовых седел, хотя бы столько, сколько это будет возможно, и убрать с них все, но не откручивать сами подкладки.

Если эти операции пройдут гладко и полозья сильно не осядут, я также уберу все длинные подпорки на внутренней, обращенной к порту стороне, так чтобы осталось меньше работы на следующий день.

Затем я буду спокойно готовить баржи для вытягивания с отметки в 36 футов.

Сразу после ночного прилива и после того, как вода упадет до уровня, исключающего всякий риск всплывания, но пока корабль еще находится в воде, то есть примерно в четыре или в половине пятого утра, тянем последний раз. Несмотря на темноту, времени для подготовки будет достаточно.

Затем корабль будет оставлен до отлива, и мы должны будем подготовиться к спуску на воду во второй половине дня среды.

При условии эффективности механических приспособлений успех операции будет полностью зависеть от точности и систематичности, отсутствия спешки и суматохи на каждом из этапов и в каждой группе. Для этого совершенно необходима абсолютная тишина. Поэтому я требую отдать строгие распоряжения, запрещающие рабочим произносить хоть слово. Нужно сделать все возможное, чтобы не было слышно ни звука — только простые тихие команды, отдаваемые исключительно теми, кто будет руководить своими частями операции».

По-моему, очень ясный, внятный документ прямо-таки военного образца. Жаль, что все пошло немного не так…

Самым удачным днем для начала был определен вторник, 3 ноября: это давало два или три дня высоких полнолунных приливов на случай, если бы операцию пришлось продлить.

В понедельник, 2 ноября, на седла загрузили постоянный балласт — чугунные болванки, чтобы деревянные балки не поплыли вместе с кораблем, когда он сойдет с них. Теперь все части спускового сооружения были в полной готовности.

Тут выяснилось, что речные тали не успели испытать.

Мне пришлось решать, следует ли откладывать спуск на воду до следующего месяца из-за того, что речные тали не были должным образом испытаны, или все же приступить к нему с риском, что речные тали могут подвести.

Разумеется, компания настаивала на немедленном спуске. Я рассудил, что дефекты речных талей, если они существуют, обнаружат себя на самом раннем этапе операции, когда не может произойти ничего страшного, кроме простой задержки. И принял решение о начале спуска корабля.

* * *

Утром 3 ноября рельсы тщательно натерли смесью масла и графита. Все стойки и подпорки, поддерживавшие вес корабля, были сняты, и теперь он полностью лежал на седлах.

Чуть позже закрепили стопоры на барабанах, с пути седел убрали спусковые упорные стрелы. Я с раннего утра следил за подготовительными работами. Самолично убедившись, что все готово и путь свободен, я поднялся на верхнюю площадку верфи.

К моему изумлению, там уже собралась целая толпа народа. Оказалось, совет директоров, даже не сообщив о своем намерении (вероятно, заранее предполагали, что я воспротивлюсь этой глупости), выпустил билеты, чтобы, с одной стороны, всякий ротозей мог здесь беспрепятственно оказаться, а компания немного заработала на их продаже. За пару дней до того я, напротив, предлагал вызвать десяток полицейских, рассчитывая, что они будут останавливать и отгонять случайных прохожих. Полицейские присутствовали, однако они сами были до того поглощены предвкушением зрелища, что от них не было никакого толка. Мне пришлось самому распоряжаться и чуть ли не расталкивать зевак, требуя, чтобы отошли от пути, приготовленного для талей тягового устройства кормовой части.

Вопреки моим усилиям, довольно скоро толпа настолько увеличилась, что стала мешать рабочим, занимавшимся подъемной машиной у кормовой части, различать сигналы, что им подавали с середины верфи, а на верфи не могли понять, что происходит на корме.

Но делать было нечего. Приблизительно в половине первого крепления на носу и корме были сняты, и я приказал слегка подтянуть цепи на барабанах. Рабочие повернули рукоятки устройства для наматывания цепей. Затем был отдан приказ тянуть на кормовых и носовых талях и гидравлических прессах. Было неизвестно, какое усилие производят тали и прессы, но, вероятно, оно было не очень большим.

В эту секунду с переднего седла криком подали сигнал, что оно движется. Почти сразу же с довольно большой скоростью начало двигаться и кормовое седло.

Рабочие, крутившие рукоятки брашпиля, не отпустили их, а стояли, опираясь на них и, вероятно, придерживая.

Продвинувшись на несколько дюймов, корабль натянул все провисавшие цепи, выбрал слабину, барабан брашпиля стал проворачиваться, и рукоятки бешено завращались, расшвыривая людей безжалостными ударами. Те, кто стоял у рукоятки стопора, разбежались, вместо того чтобы дернуть за нее и включить тормоза. Я сам стоял у барабана, когда все это случилось. К счастью, рабочим у второго стопора хватило самообладания схватиться за рукоять и привести его в действие. Судно остановилось; переднее седло подвинулось на 3 фута, заднее — на 4 фута и 3 дюйма.

Пять человек пострадали, один был убит.

Несчастный случай сам по себе вызвал длительную паузу. Я решил дождаться прилива, прежде чем возобновлять работу. От обоих барабанов отсоединили зубчатый привод. Одновременно выяснили и еще некоторые обстоятельства. Когда корабль двинулся, рабочие на четырех баржах в центре испугались, решив, что сейчас он протаранит их. Один прыгнул в лодку и начал отчаянно грести, бросив остальных на произвол судьбы. Мне доложили, что рабочие ненадежны. Поскольку без людей баржи становились совершенно бесполезными, я решил приказать отсоединить цепи и увести их.

В результате этих изменений единственной тянущей силой остались сложные цепные блоки с носовой и кормовой стороны. Движение должно было начаться после задействования гидравлических блоков.

Чуть позже двух часов дня стопоры барабанов были ослаблены, но теперь все было готово к тому, чтобы затянуть их в любую секунду.

Как только к речным талям было приложено начальное усилие, сломалось несколько зубьев одного из колес парового ворота носовой части, а главный якорь кормовой части начал сползать. Операция снова была приостановлена, до следующего дня не нашлось возможности ее возобновить, и в итоге спуск был отложен до 2 декабря — до времени следующего полнолунного сизигийного прилива.

Как только об этом стало известно, зрители ринулись на рабочую площадку, облепили седла и заняли спусковые пути, так что мне пришлось отложить осмотр, который я хотел провести. Вся верфь была заполонена толпой, и не оставалось ничего, кроме как проверить, надежно ли закреплен корабль, и ждать наступления следующего утра.

* * *

Несколько дней я посвятил разбору того, что пошло не так и что следует изменить, прежде чем предпринимать следующую попытку.

Якорь с кормового конца решили закрепить на противоположной стороне реки.

Что же касается четырех центральных барж, то затруднение удалось преодолеть, разместив четыре ворота с талями на верфи у обращенной на сушу стороны корабля. Четыре цепи, укрепленных на корабле, которые прежде тянули прямо с барж, теперь были пропущены вокруг шкивов, расположенных на баржах, проходили под днищем корабля и шли назад к талям на берегу.

Основное изменение касалось расположения гидравлических прессов. Третьего ноября мы использовали два пресса. Теперь к ним добавили еще два 7-дюймовых, что в общей сложности давало мощность одного 10-дюймового пресса.

Чтобы во время схода корабля можно было использовать прессы непрерывно, их разместили вдоль полозьев под уклоном 1 к 12. Четыре пресса разместили на каждой из сторон по обеим сторонам сдерживающих талей; их поддерживали опоры деревянной конструкции. Каждая опора состояла из четырех рядов свай, расположенных один за другим на расстоянии примерно 8 футов. Пресс опирался на ближайший к кораблю ряд свай, который соединялся деревянными поперечинами со сваями позади себя. Чтобы передавать давление на седла, были подготовлены деревянные балки разной длины.

Четыре пресса, работающие на полную мощность, создавали усилие, эквивалентное 800 тоннам. Следовательно, теперь мы могли приложить силу, которая была на 800 тонн больше, чем та, что двигала корабль 3 ноября. Даже сделав поправку на свежесть смазки, нанесенной в первом случае, можно было рассчитывать, что это усилие позволит кораблю легко сойти вниз.

* * *

19 ноября начали тянуть с носовых талей, поскольку переднее седло оказалось более чем на фут позади следующего. Рабочие на передних прессах приступили к работе. Вскоре деревянные подпорки прессов начали трещать и скрипеть, а опоры, без видимого давления на них, сдвинулись назад примерно на 3–4 дюйма. Осмотрев опоры, я обнаружил причину такого их поведения. Количества свай было достаточно, однако то, как напряжение передавалось на них, не позволяло им ему сопротивляться. Этот дефект устранили: головки задних свай были прикручены болтами к передним.

Что же касается речных талей, то они, представлявшие собой старую речную якорную цепью огромного размера, распались на части. Задержка с заменой усугубилась густыми туманами, почти остановившими вообще все работы на реке. Все попытки провести испытания любой части талей оказывались фатальными. Когда же в конце концов испытания состоялись, якорная цепь под нагрузкой снова порвалась. Ее пришлось вылавливать со дна реки и соединять по кускам. Инцидент приписали поврежденному звену. Однако поскольку испытаний провели недостаточно, считать совершенно доказанным можно было лишь то, что обычные якоря совершенно бесполезны, несмотря на то, что расчетная прочность их цепей в три раза превосходила силу оказываемого на них воздействия.

* * *

То, что корабль снова нам не поддался, чрезвычайно меня озаботило. Я был уверен, что в конечном счете удастся приложить к кораблю достаточное усилие, однако если бы все это привело к длительной задержке, мне пришлось бы столкнуться с большими проблемами и даже неприятностями.

Почему судно столь упрямо упиралось? В первую очередь это, по моему пониманию, могло быть связано с конструкцией стапеля. Я уже говорил, что, стремясь обеспечить равномерное распределение нагрузки на поверхность спускового пути, я не стал крепить его на сваях жестко.

Задержка корабля на длительное время могла вызвать неравномерное проседание. Поверхность примет слегка выпуклую форму и начнет давить на плоское днище судна. Основной части днища, между продольными переборками, это не могло повредить: она бы просто тоже слегка прогнулась внутрь. Однако поперечным переборкам деваться было некуда, поэтому давление могло их серьезно повредить.

Чтобы испытать качество спускового пути и оценить риск возможных неполадок, на участок спуска площадью 10 квадратных футов нагрузили более 100 тонн балласта, обеспечив давление вдвое большее, чем то, что производил вес корабля.

В результате такой нагрузки спусковой путь просел совсем ненамного. Это явилось доказательством моего умозрительного убеждения, что ничего серьезного не должно произойти, даже если корабль остановится на более или менее значительное время. Вскоре я принял решение о возобновлении операции.

К субботе, 28 ноября, подготовили все четыре пресса. Речные тали, хоть и не без упрека, тоже были заново установлены и частично испытаны.

Стопоры отпустили. Небольшой провис цепей стопорных талей был осмотрен рабочими, оставленными на спуске специально с этой целью. Как и в прошлый раз, давление вначале оказывалось на прессы у переднего седла. На каждое седло была подвешена доска для отметок о продвижении корабля.

Я стоял на низкой платформе в центре верфи, откуда было удобно наблюдать и руководить операцией. Незадолго до десяти часов я отдал команду, рабочие на гидравлических прессах приступили к работе. Когда давление передалось на деревянные конструкции, составлявшие опоры, послышался сильный шум, скрип и треск тех частей, где напряжение пришлось на неплотно прилегающие детали. Когда давление сделалось максимальным, деревянная конструкция опор продолжала трещать, однако было очевидно, что ломаться, как в прошлый раз, они не начнут. Между тем, пока этот треск отвлекал внимание, рабочий, ответственный за измерения, отметил на своей доске продвижение в 1 дюйм: корабль снова пошел!

Он двигался ровно, но медленно, под действием прессов, со скоростью приблизительно 1 дюйм в минуту. Как только переднее седло продвинулось на 1 фут, начали работать прессы на заднем пути, были пущены в ход речные тали и цепные блоки. Прессы работали хорошо, однако скоро вышли из строя кормовая якорная цепь и одна из двух цепей в носовой части. Якорь в носовой части также начал сползать, а еще через некоторое время отказали и якорные цепи на центральных баржах.

Капитан Харрисон, ничуть не разочарованный тем, что пока он занимается одной поломкой, ему докладывают о следующей, приказал как можно быстрее произвести починку. Кроме того, нужно было установить баржи на прежние места, выловить разорванные концы, ослабить и соединить вместе. Если вспомнить, что работы велись в конце ноября, когда солнце, невидимое из-за тумана, вставало в половине восьмого и садилось в половине пятого, становится понятно, что все это происходило в кромешной темноте.

В этот день корабль довольно легко сошел примерно на 14 футов.

* * *

Несмотря на то что прогресс был не так уж велик, все же по-прежнему можно было надеяться на то, что подталкиваемый прессами корабль успеет спуститься до конца спусковых путей вовремя и встанет на воду в следующий сизигийный прилив, а именно — 2 декабря. Я решил не прерывать операцию. Рано утром в воскресенье прессы и ворот были снова готовы к работе. Речные тали тут же вышли из строя; уже не было причин ждать, что они будут вести себя надежнее, чем накануне, поскольку почти все, что можно было сделать ночью, это соединить разорванные звенья цепи и заменить якоря. Как только цепи носовой и кормовой частей натянулись, обе разорвались посередине. Гидравлические прессы остались единственным источником тяговой силы; и, несмотря на максимальное усилие с их стороны, корабль не двигался с места. Это было чрезвычайно досадно. Кто-то высказал предположение, что сопротивление является следствием какого-то исключительного сцепления. Были приложены усилия к тому, чтобы привлечь все дополнительные средства вроде обильной смазки пути — но они не заставили корабль сдвинуться с места.

Я потребовал возобновить системный подход. До второй половины дня крепили и затягивали винтовые и гидравлические зажимы. Когда гидравлический пресс заработал, корабль начал медленно двигаться почти так, как это было накануне. К этому времени опять было почти темно. К ночи пройденное расстояние составило лишь около 8 футов. Мы надеялись, что назавтра удастся пройти больше.

* * *

Утром в понедельник судно двигалось не тяжелее, чем когда оно остановилось накануне вечером, и работа шла вполне удовлетворительно. К обеду пройденное расстояние составило примерно 8½ фута. Три фута в час — это не слишком много, но все же, если бы эту скорость удалось сохранить, мы смогли бы спустить корабль к следующему сизигийному приливу. Я распорядился устроить освещение спускового пути и насосов, теперь работать можно было и ночью. Ускорили ремонт речных талей, взяв для них, в том числе, части корабельных якорей, только что изготовленные и испытанные. Часть старых цепей заменили цепями, переданными по договору Правительством и фирмой Браунов и Ленокса.

Работа возобновилась, корабль прошел 7 дюймов, после чего от давления разлетелся 10-дюймовый пресс переднего седла.

* * *

С подготовкой новых прессов очень торопились, но все было готово лишь во второй половине дня вторника, 3 декабря.

Прессы были запущены, тали тоже начали тянуть. Корабль сделал несколько небольших шагов по футу или около того каждый, а затем одним рывком соскользнул более чем на 5 футов. К наступлению темноты так, большими и малыми шагами, он продвинулся почти на 14 футов.

В пятницу, 4 декабря, всю первую половину дня дела шли примерно так же, как накануне, однако после обеда двигать корабль почему-то стало сложнее. Затем взорвался 14-дюймовый пресс на заднем седле, а за ним 7-дюймовый цилиндр одного из сдвоенных прессов.

Корабль продвинулся почти на 30 футов, но мы уже не успевали к сизигийному приливу, а усилившееся сцепление поверхностей вселило опасения, что потребуется еще большее усилие.

* * *

В субботу, 5 декабря, несмотря на непрерывно нагнетаемое давление, до второй половины дня сколько-нибудь существенно продвинуться не удалось. Тогда я попробовал резко подать усилие с кормовых талей. Неожиданное ослабление бокового напряжения на задней части корабля заставило корпус завибрировать. Вибрация нарушила сцепление поверхностей и корабль проскользил несколько дюймов. Эту операцию несколько раз повторили. К вечеру корабль прошел 7 футов.

* * *

В понедельник 7-го произошла серьезная задержка из-за отказа нескольких подводящих труб прессов. Неполадки устранили лишь после обеда. До наступления темноты корабль продвинулся примерно на 6 футов.

На следующее утро мы сделали несколько небольших шагов, продвинувшись примерно на 4½ фута. В 10 часов спустился густой туман, и продолжать было невозможно. Следующий день ушел на переустановку талей и прессов.

* * *

Последние события, имевшие место с 3 по 10 декабря, были полны случайностей. По-прежнему вокруг нас теснилось множество зевак. Поскольку им было очень трудно верно истолковать то, что они видели и слышали, и, приняв громко сказанное слово команды за явный признак случившейся катастрофы, толпа то и дело взрывалась галдежом наподобие огромной стаи грачей. Присутствие ротозеев было совершенно нежелательно; однако всех так интересовало происходящее, что избавиться от них не было никакой возможности.

Рабочие на насосах, освободившись от монотонной работы и пытаясь согреться, шумно и с живым интересом обсуждали происходящее или голосили, повторяя отданные приказы: «Качать большой поршень!», или «Качать малый поршень!», или «Двигать пресс!». Крики, какими трудяги обычно подбадривают друг друга, разноголосое пение артелей, непрерывно таскавших туда-сюда цепи для ремонта речных талей или кативших бревна для прессов, шум, гам, суета! — словом, жизнь кипела. Как только прессы начинали работать, от носовой и кормовой частей корабля доносились вопли, возвещавшие, что речные тали выбраны втугую. Отдавался приказ отпустить цепь на одном из концов корабля, тут же дребезжащий грохот сообщал, что это уже сделано, и через пару секунд нетерпеливого ожидания корабль соскальзывал с места. Деревянные подпорки, опоры, бревна, которыми толкали корабль, — все это скрипело и скрежетало, мгновенно избавляясь от напряжения. Корабль двигался, и вся площадка верфи весьма ощутимо тряслась, или, лучше сказать, качалась, высвобождая энергию, запертую в прессах и опорах.

Открывавшийся со спускового пути вид корабля, двигающегося поперечно короткими скользящими рывками, был на самом деле чрезвычайно величественным.

Вся эта сцена производила еще больший эффект, когда вы могли наблюдать ее рано утром или ближе к вечеру: уходящие во тьму борта корабля, деревянные конструкции и группы людей подсвечивались отблесками костров, постоянно полыхавших возле насосов и прессов.

* * *

Затем дело встало просто вмертвую, и мне было понятно, что оно не сдвинется с места, пока не будет обеспечена возможность дополнительного усилия.

Я предпринял соответствующие шаги. К 17 декабря мы получили сразу несколько серьезных прессов, владельцы которых по большей части предоставили их бесплатно. Среди них был один большой, с 20-дюймовым цилиндром, использовавшийся для подъема труб моста «Британия»[27], — его привез сам Роберт Стефенсон, в эти тяжелые дни оказывавший нам поддержку и помогавший советом.

На каждом из полозов разместили по девять прессов. Общая площадь сечения цилиндров у переднего седла составляла 1066 круговых дюймов, у заднего — 1358. Пресс с «Британии» не предполагалось использовать на полную мощность, так что общую площадь цилиндров можно принять за 2300 круговых дюймов, или 1800 квадратных дюймов. Суммарная мощность прессов составляла не менее 2½ тонны на квадратный дюйм; это составляло общую мощность в 4500 тонн, что с учетом силы тяжести, равной 1000 тонн, давало общую мощность в 5500 тонн или половину веса корабля. Прессы были объединены в группы, чтобы на каждый приходилось одинаковое давление; каждая группа была оснащена точным манометром.

* * *

Во вторник, 5 января, подняв давление до отметки «1 тонна на круговой дюйм», насосы остановили. Шесть минут стояла полная тишина. Потом корабль рывком сдвинулся вниз примерно на 3 дюйма.

То же один или два раза повторили и на заднем седле, а затем на обоих седлах. После этого был отдан приказ качать насосы, пока корабль не сдвинется с места. Когда давление достигло 1¼ тонны на круговой дюйм, корабль подвинулся на 4 дюйма. До вечера и окончания работ он преодолел примерно 5 футов.

Шестое января было отмечено некоторой переменой в поведении корабля. Все утро он двигался постепенно, в соответствии с подаваемым давлением, приблизительно на 1 дюйм за 4 минуты. Но после обеда движение стало совершаться короткими скользящими рывками.

В этот день и последующие три дня корабль продвигался примерно на 10 футов в день. После этого, уже коснувшись воды, он начал двигаться гораздо легче и во вторник, 12 января, менее чем за четыре часа прошел 20 футов.

* * *

К четвергу, 14 января, корабль прошел поперечную дистанцию в 197 футов на переднем седле и 207 футов на заднем. Было решено не двигаться дальше вплоть до окончания приближающегося сизигийного прилива 19 января, если только вода неожиданно не поднимется до высокой отметки — в этом случае судно должно было само частично встать на воду. Как только миновали сизигийные приливы, начали вновь потихоньку двигать, за один раз на небольшое расстояние, при этом следили за появлением прогибов на спуске. Прогиб был незначительным. Постепенно седла продвинули еще на 25 футов. С началом сизигийных приливов в трюм судна закачали воду, чтобы оно не поплыло раньше времени.

* * *

Были удалены вертикальные стойки седла на обращенной к реке стороне, и на клиновидных частях укрепили цепи, концы которых завели на настил, чтобы, если какая-то из клиновидных конструкций застрянет, когда корабль сойдет на воду, ее можно было бы вытянуть за цепь.

Речные тали состояли теперь из двух цепных блоков со стороны носовой части и двух — со стороны кормы. Чтобы прилив или ветер не унесли корабль, когда он спустится на воду и поплывет, цепи с носовой и кормовой частей были соединены с якорями, что давало возможность контролировать его движение вниз и вверх по течению. Четыре буксира стояли под парами, чтобы отвести корабль к причалу, плавучие пожарные помпы были готовы дополнительно накачать воду в трюм, если бы решили перенести окончание спуска на другой день.

Оставалось только ждать подходящего прилива.

* * *

Было решено, что, если погода будет благоприятной, корабль спустится на воду в субботу, 30 января. До этого приливы достигали уровня ниже среднего. В пятницу не ожидалось ничего нового, приливы по-прежнему были низкими, да и погода не радовала. Сильный ветер дул с юго-запада, налегая на борт корабля. Шел сильный дождь, частые телеграммы, приходившие из Ливерпуля и Плимута, извещали, что там погода столь же приятная. Так продолжалось всю субботу. Однако к вечеру уровень воды стал подниматься. Появились признаки того, что прилив будет очень высоким. Как только приливные воды достигли забортных клапанов, я приказал продолжить закачку воды в трюм. Корабль стоял на седлах не слишком неподвижно, но вполне безопасно.

Вечером начался ливень. После полуночи ветер сменился на северо-восточный. Телеграмма из Ливерпуля подтвердила, что там происходит то же самое, и я, обнадеженный признаками хорошей погоды и высокого прилива, рано утром в воскресенье принял решение спустить сегодня корабль на воду.

Сразу же начали откачивать воду, на рассвете раскрутили болты на клиновидных распорках. Корабль был готов к спуску.

Утро после всех пасмурных дней выдалось великолепным, и прилив, как только начался, начал прибывать с необычной быстротой. Рабочим было приказано быть на своих постах у прессов и воротов к одиннадцати часам. Однако прилив оказался не только очень высоким, но и необычайно ранним, и хотя какой-то запас времени был предусмотрен, он оказался недостаточным. Мы с помощниками торопили людей занять рабочие места. Наконец прессы начали работать, и корабль в последний раз двинулся вниз по спуску.

Около часа дня измерения показали, что он почему-то перестал двигаться, несмотря на подталкивания. В это же время капитан Харрисон, который был на борту, послал передать мне, что все клиновидные подпорки выплыли на внешнюю от корабля сторону. В двадцать минут второго кормовая часть встала на воду. Я до этого не хотел вытягивать корабль при помощи речных талей, поскольку при этом могли застрять клиновидные подпорки, но, как только сообщили, что вода их уже вынесла, я отдал распоряжение натянуть тали носовой части. Без двадцати минут два носовая часть сошла с седла.

Я тут же приказал зафиксировать запорные устройства, чтобы можно было окончательно стянуть корабль с седел, а сам поднялся на борт. Скоро буксиры начали вытягивать корабль вверх по течению.

К семи часам корабль был благополучно поставлен на якорь. Я спустился с борта. Приветственные возгласы рабочих возвестили, что спуск на воду «Грейт Истерн» наконец-то свершился.

Это было 31 января 1858 года.

Заключение

Рассказать ли вам о Египте?

Наверняка вы удивитесь. Зачем нам Египет? Причем тут, вообще, Египет? Мы хотим знать продолжение истории великого корабля! Не сбивайтесь, Изамбард!..

Но нет-нет, слишком много деталей технического характера. Слишком много механизмов. Боюсь, у вас сложится впечатление, что я и сам всю свою жизнь был чем-то вроде железного механизма, без устали штампующего проекты, кроящего идеи и замыслы примерно с таким лязгом и скрежетом, с каким слесарные паровые ножницы кроят листы железа, чтобы с грохотом валить их в железный поддон на колесах, — а когда он наполняется доверху, его поспешно увозит подмастерье…

Но нет, я был живым и чувственным человеком. Я пользовался всяким случаем, чтобы глотнуть того, что составляет суть жизни, — ее красоту. Моя, с одной стороны, суматошная, а с другой — предельно сосредоточенная жизнь предоставляла мне мало возможностей для путешествий — но как я их любил! Какие чудные воспоминания остались после поездки в Венецию — и какими замечательными полотнами я пополнил там свою коллекцию!.. С каким наслаждением в 1842 году я составил компанию своему товарищу, чтобы за три недели исколесить всю Европу, испытав на себе и красоты горных пейзажей, и опасности ночных дорог, и бессонную жизнь городов, и навечно западающие в память повадки форейторов: от двух смышленых пареньков дилижансов Ньюмана, которые везли нас на первом отрезке пути из Лондона, через диких молодых разбойников (по внешнему виду), которые, вдохновленные перспективой «просто отличной работенки», кружили нас по дороге из Чивитавеккья в Рим, до флегматичного немца, медленно привстававшего на стременах, чтобы в очередной раз напугать округу меланхоличными звуками висевшего на нем почтового рожка, от использования которого никакие наши мольбы не могли заставить его отказаться.

В Египет я уехал в конце ноября 1858 года. Здоровье мое несколько пошатнулось, и я принял решение провести зиму в гораздо более благоприятном для меня климате. Тем более, что уже не было сил на то, чтобы как заведенный заниматься работой. Работы хватало, но сколько возникало препятствий! Я продолжал подготовку чертежей, необходимых для окончательной оснастки и работ по пригонке и такелажу, — но все в целом двигалось с большим скрипом. Как обычно, финансовые проблемы; как обычно, перемены планов; как обычно, невозможность отдаться чисто инженерным занятиям. Я самым решительным образом призвал совет директоров не терять времени даром, оставил самые подробные инструкции — и мы с женой и младшим сыном уехали в Александрию.

Проведя там день или два, перебрались в Каир, где нашли г-на Роберта Стефенсона и вместе с ним встретили Рождество.

Перед самым Новым годом началось путешествие вверх по Нилу. Почти через три недели прибыли в Фивы и провели там несколько дней. Я с удовольствием, даже с восторгом, ездил по окрестностям верхом на осле, делая зарисовки знаменитых руин.

В начале февраля мы прибыли в Асуан. Странно, что в путеводителях так мало написано о живописной красоте этих мест. Приближаясь к Асуану, ты скользишь среди скалистых рифов, больших гранитных валунов, отточенных водой и песком. Ты приплываешь в великолепную бухту-озеро с абсолютно спокойной водой, усыпанную красными или черными как смоль островками. Вдалеке ты видишь продолжение русла реки, тоже украшенное пестрядью каких-то островков. Тут и там их заслоняют горы. У них причудливые, переливчатые цвета: и сиреневый песчаник, и красно-желтые пески пустыни. Морские прогулки вдоль этих гор просто чудесны!

Проведя неделю в Асуане и совершив пешую прогулку на Филы[28], я был так очарован их тихим покоем и видом нильских порогов с этого берега, что решил совершить новое путешествие. Проявив характер заправского флибустьера, я смело отбил груженную финиками местную лодку у ее владельца (если совсем честно, взял напрокат), велел разгрузить ее и обустроить три каюты. Мы взяли на борт нашего повара, переводчика, еще нескольких человек, а также припасы и прочее — и двинулись на нильские пороги, чтобы познакомиться с ними поближе.

Вот был увлекательный путь! Какие живописные, какие любопытные пейзажи! Пороги тянулись целых три мили. Сама река шириной в добрую милю — но вся она была полна скалистых островов и отдельно стоящих утесов. Даже с высоты птичьего полета с трудом можно было, наверное, увидеть свободный проход между ними. Между скалами — а они сходились где на сорок, а где и на двадцать футов — кипела и пенилась вода.

Я с тревогой ждал, что, как это описано в путеводителях, лодочники примутся поднимать лодки на попа, чтобы преодолеть те три или четыре фута, с которых рушится вода. И действительно они заводили свои суденышки под такие потоки, которые я, пока не увидел их вживую и не рассчитал их примерную мощность, неосторожно объявил совершенно не опасными. В одном месте нас затянуло в поток между скалами, который смело можно назвать водопадом в три фута высотой со стремительно мчащейся вниз водой. Расселина между скалами была там на вид не шире нашей лодки. Мы удачно выбрались только благодаря тем тридцати пяти или сорока мужчинам, что стояли в воде и на скалах со всех сторон с тремя или четырьмя веревками каждый и оглушительно кричали, прыгали в воду, плавали от начала до конца порога в любом направлении, а затем подныривали под нашу лодку, чтобы стащить ее со скал. Все это происходило очень шумно, в состоянии явной неразберихи и при полном отсутствии планомерных действий, но в целом успешно и правильно.

Мы преодолевали этот порог минут двадцать или полчаса, время от времени сильно ударяясь бортом то об одну, то о другую скалу и накрепко застревая то на одной, то на другой стороне порога. На всем протяжении лодку тащили на туго натянутых веревках, иногда продвигаясь вверх на фут или два, иногда ослабляя веревки, пока, наконец, мы не доползли до конца и спокойно выплыли на совершенно гладкое озеро. Я предполагал, что дело в шляпе. Однако примерно такие же усилия у других порогов стоили нам около восьми часов! — и облегчение, испытанное нами, когда все наконец закончилось, было просто потрясающим.

Мы выбрали для стоянки тихое место под стенами храмов Фил. На отмели неподалеку обнаружился целый птичий двор, где свободно разгуливала пернатая дичь, голуби и индейки, отлично прирученные, как и все животные в этой стране. Да, они просто гуляли, и всякий мог поймать голубя на ужин, когда бы захотел. На следующий день появились три или четыре больших орла. С присущей местным животным вежливостью они не обращали никакого внимания на нашу дичь, — как, впрочем, и она на них… И еще много, много замечательных впечатлений оставила эта поездка.

Мы вернулись в мае — и все возвратилось на круги своя.

Как и прежде, большую часть времени я посвящал пароходу. Досадные препятствия, с которыми я сталкивался в тот год, ни числом, ни сложностью не уступали трудностям в период постройки судна. Единственное, что их может несколько извинить, — они оказались последним, что предстояло мне встретить в земной жизни.

Утром 5 сентября я был вынужден сойти с парохода, поскольку почувствовал сильное недомогание. Десять дней спустя смертельная болезнь свела меня в могилу.

Впрочем, я уже говорил об этом в самом начале.

* * *

С этого момента началось то, что я предвидел — но уже не мог подтвердить опытом. А как жаль — ведь я так ценил возможность подтверждать сухим опытом свои призрачные предвидения!..

Я еще знал, что 7 сентября «Грейт Истерн» отдал швартовы и был отбуксирован вниз по реке. Команда встала на якорь и заночевала в Перфлите. Затем он сделал еще одну остановку на стоянке Нор. Когда он встал на третью в Уэймуте, я перешел ту границу, о которой говорил, и дальнейшее происходило уже без меня.

В начале июня 1860 года корабль совершил пробный рейс по Ла-Маншу, затем отплыл в Нью-Йорк и вернулся 26 августа. Еще несколько таких же рейсов… Обычная жизнь нового судна: выявление и ликвидация кое-каких неисправностей, кое-какие полезные усовершенствования. Выяснилось, например, что за время этих двух дальних рейсов истерся дейдвудный подшипник ходового винта: изготовленный из баббита, он «похудел» почти на 3 дюйма. В результате вал винта утратил жесткость соединения по своей длине. Однако благодаря тому, что конец вала, соединенный с винтом, присоединялся к остальной части вала через универсальный шарнир, состоявший из двух двойных кривошипов, валы продолжали нормально вращаться, несмотря на то, что их диаметры теперь значительно отличались друг от друга. Когда корабль вернулся в Милфорд-Хейвен, на берегу его ждала доковая клетка. Судно установили на нее, подшипник заменили на бакаутовый[29], а винтовую часть вала — на такую же, но покрытую латунью. С тех пор вал не проявлял никаких признаков износа.

Тем временем правительство приняло решение использовать судно для перевозки войск в Квебек. Судно пришлось несколько переоборудовать, и в результате оно смогло взять на борт 2500 военнослужащих, около 40 пассажиров и 200 лошадей, предназначавшихся для транспортировки артиллерийских орудий. Всего на борту было около 3000 человек.

Скоро превосходство моего корабля стали признавать те, кому приходилось постоянно путешествовать между Англией и Америкой. Проходя мимо других судов, пассажиры «Грейт Истерн» замечали, что в то время как другие качаются на волнах, их судно остается устойчивым и не теряет ровного хода, — было трудно поверить, что они тоже находятся на волнах и на штормовом ветре. Если же во время продолжительных и тяжелых погодных условий корабль начинал покачиваться, эта качка ощущалась настолько медленной и мягкой, как будто бы ее и вовсе не было.

В следующий рейс, взяв на борт большое число пассажиров, корабль отправился 10 сентября, и казалось, что он будет вполне успешным. Но через три дня, выйдя в Атлантический океан, он попал в жестокий шторм.

В какой-то момент одна из лодок, подвешенных на шлюпбалки с внешней стороны судна спереди от гребных колес, упала в воду с наветренной стороны. Возникли опасения, что она может попасть под гребное колесо. Капитан решил изменить курс, чтобы отойти от нее подальше. Вернувшись же вскоре на прежний курс, судно почему-то стало уваливать под ветер, разворачиваясь бортом к волнам.

Попытки помочь штурвальным твердо удерживать румпель с помощью румпель-талей не привели к успеху. К вечеру, по мере того как волны стали сильнее бить в борт, вышло из строя сначала одно, а затем и другое гребное колесо — их полностью оторвало от центральных ступиц гребного винта. Ночь судно провело в совершенной беспомощности. Шторм бушевал почти сутки, его волны были высокими и протяженными. Корабль практически не мог им противостоять, и его очень сильно качало.

На следующее утро один из офицеров, осматривая вспомогательный штурвал на нижней палубе, обнаружил, что баллер[30] руля резко скручен как раз над тем местом, где он входит в корму. Руль направления был все еще на своем месте. Должно быть, эти повреждения произошли накануне вечером, в то самое время, когда корабль отклонился от курса. Они не были замечены штурвальной командой, возможно, потому что вся она собралась тогда у руля и румпель-талей; тем временем поврежденные части баллера, которые терлись друг о друга, в свою очередь повредили румпель. Баллер руля сломался из-за того, что металлическая часть была некачественно прокована.

Попытались поднять парус, но без особого успеха. Тогда, надеясь выровнять судно носом по ветру, дали обратный ход двигателям гребных винтов.

Как только судно стало пятиться кормой назад, неконтролируемый руль поворота при очередном ударе волны повредил ахтерштевень. Никаких других повреждений причинено не было, поскольку руль направления крепится с помощью штифта к основанию корабля и с помощью воротника, охватывающего баллер руля, к корпусу в надводной части кормы.

Когда шторм утих, удалось частично восстановить управляемость судна с помощью цепей, прикрепленных к задней части руля поворота. Покалеченное судно вынужденно повернуло к родным берегам. Через три дня оно с помощью нескольких небольших пароходов было благополучно доставлено в гавань Корка, а затем и до Милфорд-Хейвен. Там его поставили в док для замены руля, ахтерштевня и гребных колес. В результате аварии пришло осознание того, что гребные колеса изначально нужно было проектировать более прочными. Их крепления во время ремонта были значительно усилены.

Еще несколько рейсов прошли совершенно благополучно.

Помимо пассажиров, на борт брали большое количество груза. Поскольку фарватер косы Санди-Хук[31] не имеет достаточной глубины, пришлось идти через пролив Лонг-Айленд, чтобы затем подойти к Нью-Йорку как можно ближе по глубоководному участку. На обратном пути на «Грейт Истерн» погрузили в общей сложности 5300 тонн груза, из которых 4350 тонн составлял уголь; в результате средняя осадка судна составила 28 футов.

Корабль покинул гавань 17 августа и бросил якорь вблизи от Монток-Пойнт у самого входа в пролив Лонг-Айленд, чтобы взять на борт лоцмана. Во время остановки послышался сильный грохот, и судно слегка накренилось на борт. Прибывший вскоре лоцман сообщил, что судно прошло над рифом, который не был отмечен на картах.

В то же время было установлено, что пространство между двойной обшивкой в некоторых местах заполнилось водой. Тем не менее корабль благополучно проследовал в порт Нью-Йорка. Большинство пассажиров, сходя на берег, даже не догадывались о происшествии вблизи Монток-Пойнт, которое для любого другого судна оказалось бы фатальным.

После осмотра днища водолазы сообщили о пробоине во внешней обшивке длиной 80 футов и шириной около 10. Помимо нее, были обнаружены несколько мелких трещин. Господа Ренвики из Нью-Йорка, корабельные инженеры, высказали мнение, что эти повреждения можно ликвидировать, даже пока судно находится на плаву. Соорудили огромный деревянный кессон, повторявший контур корабельного борта. Его поместили так, чтобы покрыть большую трещину, и надежно закрепили цепями, проходившими под днищем судна. После откачивания воды из кессона и из поврежденного отсека корабля кессон герметически плотно прижался к борту (благодаря тому, что по мере удаления воды из кессона и из поврежденного отсека судна создавалась разность давлений внутри кессона и вне его). После этого туда смогли проникнуть ремонтники, чтобы заделать большую трещину. Качество работы оказалась вполне достаточным для того, чтобы в начале 1863 года корабль вернулся в Англию, где ремонт был окончательно завершен.

Начиная с мая 1863 года корабль совершил еще три рейса в Нью-Йорк. К тому времени между трансатлантическими судами возникла жесткая конкуренция. Пароходство не могло позволить себе на протяжении длительного времени работать в убыток. В 1864 году оно перешло в руки другой компании, состоявшей почти целиком из энтузиастов, которые, не теряя веры в возможности «Грейт Истерн», собрали деньги, чтобы после серии свалившихся на него несчастий дать кораблю еще один шанс.

В течение нескольких месяцев корабль бездействовал.

В начале 1864 года г-ну Сайрусу Филду[32] удалось возродить проект прокладки кабеля через Атлантический океан. Компания Telegraph Construction and Maintenance Company подписала контракт на кабелеукладочные работы и наняла для этих целей судно «Грейт Истерн». Именно тогда «Грейт Истерн» наконец-то смог показать себя во всей красе и силе!

Корабль пришел в Ширнесс, где уже были приготовлены кабельные барабаны. Один из них поместили в передний грузовой отсек, второй — в задний. Третий, самый большой, был размещен над котельной, относящейся к паровым машинам боковых колес. При этом пришлось демонтировать трубу. Поэтому во время плаваний, связанных с укладкой кабеля, судно использовало только восемь из своих котлов.

История прокладки кабеля через Атлантический океан хорошо известна. «Грейт Истерн» отплыл от острова Валентия 23 июня 1865 года под командованием капитана (а впоследствии сэра) Джеймса Андерсона. Когда была уже пройдена половина Атлантического океана, кабель порвался — и упал на дно.

Приспособления для вылавливания обнаружили свое несовершенство. После трех попыток (всякий раз не хватало самой чуточки — и он опять срывался) экспедицию пришлось прекратить и вернуться в Англию побежденными — но все же уверенными в окончательном успехе.

В записке, составленной по итогам этого не вполне счастливого похода, инженеры и ученые, составлявшие основной персонал, находившийся на борту «Грейт Истерн», сообщали, что «благодаря своему размеру и устойчивости при качке, а также маневренности, достигаемой посредством комбинированного использования колес и гребного винта, судно позволяет безопасно осуществлять прокладку атлантического кабеля в любую погоду».

Когда изготовили дополнительную партию кабеля, судно «Грейт Истерн», отплыв из Англии 13 июля 1866 года, решило свою задачу без малейших происшествий. Затем оно вернулось на место предыдущего обрыва. Через три недели напряженной работы конец потерянного за год до того кабеля был подобран, соединен с тем, что имелся на борту, после чего был проложен до Ньюфаундленда в качестве второй линии.

В октябре 1868 года поступило новое предложение о прокладке кабеля — теперь из Франции в Америку. Судно опять пришло в Ширнесс к уже знакомому причалу. Два кабельных барабана поместили в носовой и кормовой отсеки грузовых помещений, третий, очень большой — 75 футов в диаметре, был установлен в средней части судна (на миделе[33]). Для этого пришлось частично срезать перегородки, но при этом корабль был добавочно укреплен сверху и снизу. В этот раз метеоусловия оказались очень плохими, однако прокладка кабеля завершилась с успехом.

Когда «Грейт Истерн» вернулся в Англию, его сразу стали готовить для величайшего предприятия, в котором он когда-либо принимал участие. Судну предстояло загрузиться кабелем по максимуму, а затем, обогнув мыс Доброй Надежды, дойти до Бомбея и протянуть оттуда кабель до Адена и дальше до Красного моря. Когда погрузка угля и кабеля была завершена, судно получило осадку 34 фута 6 дюймов при огромном водоизмещении 32 724 тонны. Что сказать? — и в этот раз, успешно решив поставленную задачу, оно вернулось в родную Англию.

Эти заключительные рейсы «Грейт Истерн» совершались для выполнения работы, которая представляла бы для меня большой интерес. Между прочим, когда Сайрус Филд еще в 1856 году приехал для проведения консультаций с английскими инженерами и учеными по своему проекту прокладки трансатлантического кабеля, то по итогам своих встреч написал следующее: «С самого начала Брюнель выказал самую горячую заинтересованность в этом предприятии и внес много предложений как относительно формы кабеля, так и способа, каким его следует прокладывать. Когда он уже занимался постройкой „Грейт Истерн“, то однажды взял меня с собой на верфь и сказал: „Видите? Судно для прокладки трансатлантического кабеля уже существует“».

В моих записных книжках остались рисунки, из которых явствует, что и в 1858 году я размышлял об этой проблеме, полагая, что лучше всего иметь судно, специально построенное для укладки кабеля.

И вот что писал я одному из своих друзей в декабре 1856 года: «Я бы умерил сомнения по поводу успешности результатов прокладки трансатлантического кабеля. Как прежде говорили о невозможности выгодного использования пароходов в океанских водах, основываясь на якобы общеизвестных фактах, точно так же сейчас говорят о невозможности создания трансатлантического электрического телеграфа. Жаль, что в наши дни существуют столь догматические утверждения. Жизнь показывает, что девять десятых догм опровергаются, а обстоятельства оказываются вовсе не такими, как о них думали. Трудности можно преодолеть: сколь бы верными ни казались доводы, результат все равно будет не таким, как ожидалось».

Согласен, великому судну «Грейт Истерн» так и не пришлось заниматься той работой, для которой, собственно говоря, я его первоначально проектировал. Но использование его для осуществления крупных научных проектов было, я считаю, вполне достойным его имени занятием.

А вот и венок, который, полагаю, в данном случае следует называть нашим общим.

Что сказать на прощание? Я понимаю, мой слог оказался суховат, ему не хватает той красоты и легкости стиля, на которые способны те, кто посвятил жизнь плетению словес, попыткам выразить ускользающие тени неуловимых смыслов… А что было у меня? Железо, железо, железо. Пар. Электричество. Если смысл всего этого от тебя ускользает — значит ты провел еще недостаточное количество экспериментов. Нужно продолжить, чтобы все-таки уловить его, сделать ясным, определенным — таким, на какой всегда можно будет опереться в будущем…

Совсем уж напоследок скажу вот о чем.

Спустя 54 года — более полвека! — после спуска на воду «Грейт Истерн», в море вышел пароход «Титаник».

Он был значительно больше моего корабля. В длину — почти на четверть, по водоизмещению — почти в два раза.

Корпус судна был изготовлен из стали. Трюм и нижние палубы разделялись на 16 отсеков переборками с герметичными дверями. При повреждении днища попаданию воды в отсеки препятствовало двойное дно. Журнал «Шипбилдер» назвал «Титаник» практически непотопляемым.

Но двойным было действительно только дно, а потому при столкновении с айсбергом во время своего первого рейса «Титаник» получил пробоину в борту ниже ватерлинии общей площадью около 12 квадратных метров — то есть около 129 квадратных футов.

И в результате этого через 2 часа 40 минут полностью ушел под воду.

И унес с собой жизни 1496 человек…

Мое судно «Грейт Истерн» оказалось в похожей ситуации — как я уже говорил, оно налетело на рифы у входа в залив Лонг-Айленд. И тоже получило пробоину ниже ватерлинии. Только общей площадью 800 квадратных футов — то есть в шесть с лишним раз больше, чем у «Титаника»!

Тем не менее эта огромная дыра во внешней обшивке борта не помешала кораблю благополучно прийти в порт Нью-Йорка. А потом еще несколько недель стоять на рейде, дожидаясь починки и совершенно не собираясь при этом тонуть.

Но эта история случилась гораздо позже.

А вот 8 ноября 1859 года, на первом после моей смерти (и смерти г-на Роберта Стефенсона, по иронии судьбы пережившего меня всего на каких-то четыре месяца) собрании Общества гражданских инженеров, его президент г-н Джозеф Локк сказал:

«Я не могу позволить открыть новый сезон, не упомянув о невосполнимой утрате Института в связи с кончиной двух его самых уважаемых и выдающихся членов.

В разгар трудностей необычного характера, с пылом, которому нет равных, и рвением, как тела, так и разума, практически на пределе физических возможностей, в стремлении достичь вынашиваемую им великую идею, г-н Брюнель был неожиданно повержен болезнью, не позволившей ему завершить задание, поставленное перед ним его отважным гением.

Шагая по стопам своего уважаемого отца, сэр Изамбард Брюнель даже в самом начале своей ранней карьеры отличался оригинальностью концепции доверенных ему работ. С преумножением опыта прибавилась уверенность в собственных силах; так, Большая Западная железная дорога с ее ширококолейными линиями, колоссальными паровозами, большими пассажирскими вагонами и смелыми проектами всякого рода продвигалась вперед и вперед, охватив в конечном счете большую часть страны.

То же самое чувство вызывает и его вклад в паровое судоходство, сопровождаемый успешным строительством парохода «Грейт Вестерн», самого большого судна своего времени, смененного затем пароходом «Грейт Бритн», который, в свою очередь, был затмен пароходом «Грейт Истерн», самым масштабным экспериментом века.

Великий корабль был особенным детищем Брюнеля; он сам относился к нему с уважением; и даже если он не дожил до его успешного завершения, в свои последние часы он видел достаточно, чтобы удостовериться, что его идея в конечном счете станет победоносной реальностью.

Шок, вызванный известием о кончине Брюнеля, почувствовался еще сильнее после сообщения о том, что и другой наш уважаемый коллега покинул нас…

В мои намерения сейчас не входит перечисление достижений, осуществленных двумя нашими покойными друзьями. Однако их жизнь и труды перед нами, и будет лишь наша вина, если мы не сможем извлечь из них нужных уроков для себя. Человек не идеален, и от него не ожидают, что он всегда будет успешен; и так же, как в разгаре успеха, мы иногда узнаем великие истины, прежде нам неизвестные, так же часто мы обнаруживаем в ошибках причины, расстроившие наши лучшие, направленные на достижение цели усилия. Возможно, наши два друга не были исключением из правил. Но, судя по тем высотам положения, что были достигнуты каждым из них, по всеобщему уважению и той скорби, что проявила общественность в связи с нашей утратой, мы уверенно можем сказать, что они трудились не напрасно. А сколь блестящую изобретательность оба они проявляли, сколь богатый опыт оставили нам!..

У общества, которое связано с такими именами, как Брюнель и Стефенсон, есть важная обязанность, и мы обязаны ее выполнить: чтить их память и следовать их примеру».

На этом, думаю, пора прощаться.

Всего хорошего, господа.

Послесловие

Укрощение Левиафана

Мысли о старой доброй Викторианской эпохе по-прежнему греют души истинных романтиков и мечтателей. Причина этой привлекательности заключается не только в грандиозном масштабе научно-технического скачка, совершенного героями времен королевы Виктории, но и в оригинальном стиле тех лет, сочетающем аристократизм и смелые инновации. Это было действительно очень стильное время, которое можно назвать «веком функциональной эстетики». Жизнь в технократических странах тех лет пестрила заклепками, вращающимися шестеренками, двигающимися клапанами; в бытовом обиходе леди и джентльменов присутствовали раздвижные несессеры со множеством отделений и замочков, развинчивающиеся трости с выкидным лезвием и емкостью для бренди, щелкающие металлические арифмометры и даже инструменты для создания ямочек на щеках.

Всего сто пятьдесят с копейками лет назад человеческий мир выглядел совсем иначе… С одной стороны, его обитатели психологически были гораздо старше, чем мы, если рассуждать об их частной ответственности и личной целеустремленности, а с другой — гораздо моложе, если рассматривать умение наших «пра-пра-пра» удивляться и восторгаться. Трудно поверить, что еще совсем недавно основной движущей силой промышленности был пар, а источником энергии — уголь. Между прочим, последний советский паровоз был выпущен в 1956 году, то есть за год до запуска первого искусственного спутника Земли, а последний британский паровоз был выведен из эксплуатации аж в 1965-м! Да и в наши дни железные дороги многих стран имеют в своем распоряжении небольшие парки паровозов для решения особых транспортных проблем, что доказывает частичное продолжение истории «паровой цивилизации». Видимо, какая-то неуловимая магия кроется в инновациях, прославивших эпоху Джорджа Стефенсона, Вернера фон Сименса, Рудольфа Дизеля, Карла Бенца. Причем эта магия настолько действенна, что мы до сих пор, как и наши предки, красующиеся модными цилиндрами и шляпками с умопомрачительными перьями, впадаем в некий гипнотический транс при виде приближающейся машины, с шипением выпускающей клубы дыма и струи пара.

Первая российская книга об Изамбарде Брюнеле не случайно начинается с описания многофункционального кабинетного стола изобретателя, за которым герой мечтает изложить свою биографию. Этот эпизод красноречиво демонстрирует не только характер героя, но и стиль его времени. Автор этой книги, описывая дизайнерско-инженерные фантазии своего героя, дает о Викторианской эпохе и ее особенностях больше представления, чем объемная энциклопедическая статья:

«Сверху, занимая место примерно от двух третей столешницы до ее дальнего края, должен был возвышаться стильный и удобный кабинет, насчитывающий десять-пятнадцать выдвижных ящичков разной величины, предназначенных для хранения как рукописей, так и всякого рода мелочей, неизбежно сопровождающих жизнь всякого пишущего: перьев, чернильниц, чернильных склянок с чернилами, из которых пополняются сами чернильницы, баночек с сухим песком для просушки свежей писанины и прочая, прочая, прочая. Левую часть кабинета я отвел под миниатюрный двустворчатый шкаф во всю высоту, представлявший, на мой взгляд, неоценимое удобство тем, что в нем можно было бы держать рулоны чертежей и рисунков».

Механизмы и сооружения, приспособления и машины, сконструированные в позапрошлом веке, — не только объекты, созданные для службы человека, но и культурные явления. Достаточно беглым взглядом посмотреть на фотографии мостов, построенных британским инженером Изамбардом Кингдомом Брюнелем, чтобы убедиться в их техническом и эстетическом предназначениях. Это не просто транспортные объекты, а настоящие произведения искусства.

* * *

Писать от лица реального человека, причем человека, занимающего, по мнению британцев, второе место в списке великих соотечественников (на первом месте, разумеется, сэр Уинстон Черчилль), — шаг довольно дерзкий. Но зато этот метод придает книге Андрея Волоса флёр элегантной мистификации: есть обычные биографии, есть стандартные автобиографии, а в нашем случае — «автобиография», написанная двести с лишним лет спустя после запечатленных в ней событий. Чем не «викторианская литературная мистификация» в духе розыгрышей и загадок поэта-абсурдиста Льюиса Кэрролла, который на самом деле был Чарльзом Латуиджем Доджсоном?

Британия времен правления королевы Виктории вела относительно мирную политику. «Относительно» потому, что в эту эпоху англичане успели все-таки повоевать и с Афганистаном, и с Китаем, и с Россией (Крымская война). Но Изамбард Брюнель, в отличие от многих своих коллег, не занимался изобретением и усовершенствованием оружия и машин войны — он наводил мосты, в прямом и переносном смысле. Вообще, мост — объект символический. Сакральный смысл, заложенный в этом сооружении, можно трактовать как «диалог», «соединение», «переход». Брюнель строил не только мосты в прямом понимании этого слова, но и мосты сообщения — туннели, железные дороги, трансатлантические пароходы. Живи он позже лет на сто, он наверняка бы начал строить мосты космические или межпланетные, конструируя ракеты, спутники и орбитальные станции.

Кстати, его последнее детище — исполинский пароход «Грейт Истерн» («Great Eastern»), первоначально названный «Левиафаном» в честь библейского морского чудовища, послужил человечеству в качестве транспорта для прокладки телеграфного кабеля через Атлантический и Индийский океаны. А телеграфная линия — тоже своеобразный коммуникативный мост. Примечательный факт: одну из кают упомянутого «плавающего города» однажды занял человек, чье имя неразрывно связано с романтической эпохой великих изобретений. Сюжеты его книг были еще более смелыми, чем сюжеты реальности; придуманные им механизмы и конструкции — еще более причудливыми и хитроумными, чем уже существующие. Путешествие этого человека, совершенное на борту «Грейт Истерн» от Ливерпуля до Нью-Йорка, вдохновило его на создание романа «Плавающий город». Звали этого пассажира — Жюль Габриэль Верн. Великий писатель присутствовал при строительстве «Левиафана» на лондонской верфи, и оно поразило его своими фантастическими масштабами.

«Грейт Истерн» — удивительное создание, действительно напоминающее фантастическое существо. Шестимачтовый парусник, оснащенный гребными колесами и винтом, водоизмещением 32 тысячи тонн — такой корабль словно выплыл из буйных фантазий визионера, получив неведомым образом материальное воплощение. Во времена Жюля Верна и Изамбарда Брюнеля художественный вымысел и достижения инженеров настолько сблизились, что зазор между ними почти не наблюдался: то, что грезилось писателю-фантасту вечером, утром могло воплотиться в реальном обличии инженером. Но осуществлялось это феноменальное сближение кровью и по́том. Левиафан, вообще-то, — существо, представляющее силы зла, то есть разрушительную стихию. И выбирая название для своего главного творения, Брюнель, видимо, вспомнил про этого страшного монстра неслучайно. Приручение необузданных сил природы, укрощение ветра, огня, земли и воздуха стало для романтиков XIX века рыцарской стезей, которую они унаследовали от героев древних мифов. Брюнелю удалось укротить это чудовище. Правда, через несколько десятилетий оно восстало и взяло реванш, потопив знаменитый непотопляемый трансатлантический пароход «Титаник», значительно превосходивший размерами «Грейт Истерн».

* * *

В самом начале своей инженерной карьеры Брюнель чуть не погиб на стройке туннеля под Темзой. Этот проект был мероприятием крайне рискованным: ни современными землеройными машинами, ни надежными устройствами для поддержки грунта, ни системами точных расчетов — молодой инженер и его отец не располагали. Многие серьезные технические задачи решались по мере их поступления, что в итоге привело к катастрофе и провалу проекта. Но тем не менее проект, начатый Брюнелями, был все-таки завершен, и ныне туннель, заложенный в 1825 году, является частью первого в мире метрополитена. Сегодня крайне трудно представить, чего стоило осуществление таких проектов, как прокладка туннеля под Темзой с помощью примитивных технических средств. Единственное, в чем можно быть полностью уверенными, так это в том, что за все свои проекты сам Изамбард Брюнель заплатил довольно дорого — он пожертвовал ради них здоровьем, а потом и жизнью, покинув сей мир в возрасте всего лишь пятидесяти трех лет.

Второй раз Изамбард Брюнель оказался на краю гибели во время пожара на трансокеанском пароходе «Грейт Вестерн», упав с высоты 18-ти футов (приблизительно 5,5 метра) прямо на капитана судна. После этого несчастного случая конструктор восстанавливался несколько недель. Глобальной катастрофой с многочисленными жертвами чуть было не закончился спуск на воду исполинского океанского лайнера «Грейт Истерн»:

«Продвинувшись на несколько дюймов, — „вспоминает“ Изамбард Брюнель с помощью Андрея Волоса, — корабль натянул все провисавшие цепи, выбрал слабину, барабан брашпиля стал проворачиваться, и рукоятки бешено завращались, расшвыривая людей безжалостными ударами. Те, кто стоял у рукоятки стопора, разбежались, вместо того чтобы дернуть за нее и включить тормоза. Я сам стоял у барабана, когда все это случилось. К счастью, рабочим у второго стопора хватило самообладания схватиться за рукоять и привести его в действие. Судно остановилось; переднее седло подвинулось на 3 фута, заднее — на 4 фута и 3 дюйма. Пять человек пострадали, один был убит».

Работа инженера тех лет, выполняющего одновременно обязанности менеджера по привлечению инвестиций, прораба, технолога, конструктора, изобретателя, спасателя, была смертельно опасна. Может быть, именно из-за ощущения постоянно нависающей угрозы гибели Изамбард Брюнель и выкуривал по нескольку десятков сигар в день и даже не пытался бросить эту пагубную привычку, ставшую, по мнению многих коллег инженера, одной из причин его ранней смерти. Помимо постоянных угроз технического характера, над головой изобретателей тех лет дамокловым мечом висела ответственность перед кредиторами проектов и государственными структурами, курирующими создание новых технических объектов. Стоимость, рентабельность, целесообразность и возможность финансирования работ Брюнеля и его отца обсуждались ни много ни мало — парламентом. Отец Брюнеля, Марк Изамбард, в свое время все-таки оказался в долговой тюрьме, не выполнив своих финансовых обязательств. Но можно ли назвать предпринимателя злоумышленником, если он растратился не из корыстных побуждений, а по причине непредвиденных обстоятельств, возникших во время осуществления проекта? Конечно, нельзя. Но тем не менее суровый закон не знал снисхождения ни к ворам-казнокрадам, ни к энтузиастам-инженерам.

Во времена Брюнелей, как и в наши дни, многие государственные и коммерческие дорогостоящие заказы осуществлялись на основании конкурса. И точно так же, как и в наши дни, раньше многие потенциальные подрядчики, дабы выиграть этот конкурс, пытались демпинговать. Изамбард Брюнель в этом отношении оставался верен своему жесткому принципу — «никакого демпинга в ущерб качеству».

«Во время подготовки к конкурсу, — сообщает читателю сэр Брюнель, — возникло одно довольно неожиданное обстоятельство. Кое-кто из членов комитета выдвинул идею выбрать инженера таким образом: каждый кандидат должен был представить смету с расчетами стоимости строительства; тот, чья смета окажется минимальной, и станет победителем. Услышав о готовящейся процедуре, я заявил, что вынужден снять свою кандидатуру, поскольку не могу участвовать в столь сомнительном конкурсе. „Вы собираетесь, — писал я членам комитета, — выплатить премию человеку, который даст приятные для вас обещания. Совершенно очевидно, что в этом соревновании выиграет тот, кто готов рискнуть хотя бы малой частью своей репутации, кто хочет пожать плоды временного успеха, тот, кто готов к последствиям будущего разочарования“».

Репутация — это тоже, видимо, артефакт Викторианской эпохи, а если смотреть на это понятие шире — артефакт дней давно минувших. Действительно, о какой такой репутации сегодня может идти речь, когда в лексиконе современных политиков, бизнесменов, дипломатов появилось новое яркое слово «перезагрузка». Это слово позволяет начать новое дело как бы с нуля, даже если его организаторы безнадежно запачкали свою репутацию.

Судя по этой книге, Изамбард Брюнель являлся тем самым истинным джентльменом, которого так любят вспоминать ради красного словца. Отвечая за сказанное слово и принятое дело, он, конечно, обладал тем кодексом чести, который заставлял его бросаться в самое пекло кипящей работы, не очень заботясь о собственной безопасности. Он смог бы сделать еще очень многое, если бы не надорвался под грузом, взваленным на собственные плечи. Брюнель, как и многие подобные ему люди, оказался больше самого себя, шире своих физических возможностей и стремительнее своего времени.

* * *

Книга Андрея Волоса является смелой попыткой одновременно создать проекцию личности человека, жившего совсем в другой реальности, и продемонстрировать масштаб его научно-технического потенциала. Автор этой работы — писатель, удостоенный высших литературных премий. Он не нуждается в лишнем представлении. Андрей Волос — один из немногих современных российских прозаиков, которые, помимо художественного таланта, обладают еще и фундаментальным техническим образованием. Его вполне можно назвать «писателем-амбидекстром». Такие авторы немного нарушают принятое разделение на «физиков» и «лириков». В своем творчестве Андрей Волос часто экспериментирует как в поиске жанра, так и в тематическом выборе. Но даже поклонников и знатоков творчества писателя эта книга заставит удивиться — слишком неожиданной и оригинальной оказалась тема новой работы популярного автора. Безусловно, особый интерес эти «мемуары» вызовут у историков научно-технического прогресса человечества, любителей точных детальных описаний проектов, осуществленных в позапрошлом столетии. Стиль повествования Изамбарда Брюнеля, наделенного Андреем Волосом особыми литературными способностями, отличается оптимизмом и энергетикой рассказчика времен «пассионарного всплеска». В этом стиле много от манеры рассказчиков Эдгара По, Жюля Верна, Роберта Стивенсона. Она обстоятельна, динамична и насыщена тем деловым оптимизмом, которым отличались путешественники и изобретатели в XIX столетии.

Соавтор книги, художник Василий Храмов — настоящий мастер графических композиций, передающих дух Викторианского времени, энергетику «эпохи первых» — первых паровозов, первых автомобилей, первых летательных аппаратов. Его рисунками, выполненными в оригинальной манере, названной остроумными книжными критиками «технический гиперреализм с человеческим лицом», уже оформлены книги об американском конструкторе гигантских землеройных машин Роберте Гилморе Летурно, легендарном изобретателе железнодорожного тормоза Джордже Вестингаузе, знаменитом на весь мир изобретателе, инженере, предпринимателе Вернере фон Сименсе. К счастью, формат серьезной книги, обогащенной высококачественными иллюстрациями, не уходит в прошлое, а, наоборот, укрепляет свои позиции в ассортименте книжных магазинов. Пожалуй, такие издания сохраняют тональность аристократизма, присущую серьезному чтению — увлечению благородному, неспешному и поучительному.

Владимир Гуга, автор книги «Российские изобретатели XXI века»

Об авторе

Андрей Германович Волос родился 4 августа 1955 года в г. Душанбе (Таджикистан).

Окончил Московский институт нефтехимической и газовой промышленности по специальности «промысловая геофизика». Неоднократно менял профессию и род занятий. Живет в Москве.

Автор сборника стихотворений «Старое шоссе» (Душанбе, 1988), многочисленных повестей и рассказов, книги соответствий «Алфавита», а также романов «Хуррамабад», «Недвижимость», «Маскавская Мекка», «Аниматор», «Победитель», «Предатель», «Возвращение в Панджруд».

Лауреат нескольких литературных премий, в том числе Государственной премии России и «Русского Букера».

Примечания

1

В настоящее время Брюнель является вторым по популярности человеком в Англии после Черчилля. — Прим. А. В.

2

Гай Саллюстий Крисп (86 до н. э. — 35 до н. э. (?)) — древнеримский историк, реформатор античной историографии, оказавший влияние на Тацита и других авторов исторических трудов. — Прим. А. В.

3

Публий Теренций Афр (195 (или 185) до н. э. — 159 до н. э.) — драматург, представитель древнеримской комедии. — Прим. А. В.

4

Квинт Гораций Флакк (65 до н. э. — 8 до н. э.) — древнеримский поэт «золотого века» римской литературы. Его творчество приходится на эпоху Гражданских войн конца Республики и первые десятилетия нового режима Октавиана Августа. — Прим. А. В.

5

Публий Вергилий Марон (70 до н. э. — 19 до н. э.) — один из величайших поэтов Древнего Рима. Прозван «мантуанским лебедем». В его честь названа борозда Вергилия на Плутоне. — Прим. А. В.

6

1 фут равен 0,3048 м. — Прим. А. В.

7

Корабельные черви (лат. Teredinidae) — семейство морских двустворчатых моллюсков из отряда Myoida. Взрослые особи живут в ходах, которые протачивают в древесине с помощью модифицированной раковины. — Прим. А. В.

8

В сентябре 1865 года туннель приобрела одна из железнодорожных компаний, и 7 декабря 1869 года через него прошел первый поезд, а в 1948 году сооружение было включено в систему Лондонского метро. — Прим. А. В.

9

1 ярд равен 0,9144 м. — Прим. А. В.

10

Вандрут (нем. Wandrute) — длинные деревянные брусья, прибиваемые к стенкам деревянного крепления шахт для повышения их прочности; для большей устойчивости распираются особыми железными балками или деревянными брусьями. — Прим. А. В.

11

Антревольт, антрвольт (пазуха свода, надсводное строение) — термин в архитектуре, обозначающий пространство между двумя арками или между аркой и многоугольным перекрытием. — Прим. А. В.

12

Шелыга — верхняя линия или хребет свода; также — непрерывный ряд замковых камней (ключ свода). — Прим. А. В.

13

Кружала — деревянные приспособления, служащие для поддержания арок и сводов во время их кладки. — Прим. А. В.

14

Брашпиль — корабельный механизм лебёдочного типа. — Прим. А. В.

15

Кингстон — задвижка или клапан, расположен в подводной части судна, используется для приема забортной воды. — Прим. А. В.

16

Great Western Railway — Большая Западная железнодорожная компания. — Прим. А. В.

17

Штевни — особо прочные части корпуса, которыми заканчивается набор судна в носу и корме. Форштевень — это продолжение киля вперед и вверх, ахтерштевень — кормовая водонепроницаемая оконечность корпуса, представляющая собой продолжение киля в корме. — Прим. А. В.

18

У тронкового двигателя поршень прикреплен к шатуну, а цилиндр при работе совершает качательные движения. — Прим. А. В.

19

Длина — 37,5 м, ширина — 6,7 м, осадка — 3 м, грузоподъемность — 237 т. На винт диаметром 2,1 м работали две паровые машины мощностью 45 л. с. каждая. На испытаниях «Архимед» развил максимальную скорость 9,8 узла (1 узел = 1,852 км/ч). — Прим. А. В.

20

Джеймс Бремнер (Bremner) (1784–1856) — известный шотландский морской архитектор и строитель, инженер, специализировавшийся на подъеме затонувших судов. — Прим. А. В.

21

Сажень — 7 английских футов. — Прим. А. В.

22

Английский хандредвейт (длинный хандредвейт, длинный центнер, английский центнер, лондонский хандредвейт) = 1/20 английской тонны = 112 торговых фунтов = 50,80234544 кг. — Прим. А. В.

23

Утёсник европейский, или английский дрок (лат. Ulex europaeus) — вид деревянистых растений рода Утёсник семейства Бобовые. — Прим. А. В.

24

В 1970 году судно вернулось в Бристоль, где было отреставрировано и обрело первоначальный облик. — Прим. А. В.

25

Кейп-Йорк (англ. Cape York Peninsula) — полуостров, расположенный на севере штата Квинсленд в Австралии, между Большим Барьерным рифом в Коралловом море, Торресовым проливом и заливом Карпентария. — Прим. А. В.

26

Тали (полиспаст) — грузоподъемное устройство, состоящее из двух блоков — подвижного и неподвижного — и троса или цепи. Число шкивов в блоках может быть различным. Чем их больше, тем больше выигрыш в силе при подъеме грузов. — Прим. А. В.

27

Построенный Робертом Стефенсоном мост в Великобритании через пролив Менай, соединяющий остров Англси с основной территорией Уэльса. Открыт 5 марта 1850 года. Первоначально представлял собой балочный мост с коробчатыми фермами. — Прим. А. В.

28

Остров на Ниле, на котором, по древнеегипетским поверьям, был похоронен Осирис. — Прим. А. В.

29

Бакаут (железное дерево) — ценная древесина деревьев рода Guaiacum. Использовалась там, где были крайне важны прочность, вес и твердость. Доныне применяется для изготовления колесных втулок и подшипников. Так, например, и в наши дни на подводной лодке проекта 636 «Варшавянка» главный вал вращается по деревянным направляющим. — Прим. А. В.

30

Баллер — поворотная ось, скрепленная с пером руля. — Прим. А. В.

31

Санди-Хук — узкая песчаная коса, выдающаяся в море от берега Нью-Джерси и прикрывающая внешнюю часть нью-йоркской гавани с моря. — Прим. А. В.

32

Сайрус Уэст Филд (1819–1892) — американский бизнесмен и энтузиаст распространения проводной телеграфной связи. — Прим. А. В.

33

Мидель, миделевое сечение (от нидерл. middel, букв. — средний, середина) — наибольшее по площади поперечное сечение тела, движущегося в воде или воздухе. Обычно говорят о миделевом сечении корпуса судна, фюзеляжа самолета и тому подобное. — Прим. А. В.

Content

Волос Андрей Германович Жизнь Изамбарда Брюнеля, как бы он рассказал ее сам

Андрей Волос Жизнь Изамбарда Брюнеля, как бы он рассказал ее сам

Предисловие

Предуведомление

Глава 1 Начало

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Послесловие

Примечания