Скарлетт Томас

Дочь олигарха

Посвящаю эту книгу всем своим родным

и в особенности – памяти моей тети,

Инес Треллер

© Scarlett Thomas, 2019

© И. Филиппова, перевод с английского, 2020

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2020

© ООО “Издательство Аст”, 2020

Издательство CORPUS ®

Учебный год давно начался, она прибывает с двухнедельным опозданием – и к тому же в класс, в котором все учатся вместе уже четыре года. Дождливым вечером ее самолет идет на посадку, и, пока остальные пассажиры закрывают глаза на время турбулентности, она прижимает лицо к круглому окошку и видит внизу Лондон. Лондон! Раздутые варикозные вены города пульсируют изнутри особым денежным свечением. Она турбулентности не боится, потому что отец ни за что не позволил бы, чтобы с ней что-нибудь случилось: он все понимает про свечение и, кроме того, всемогущ.

Водитель такси, везущего ее на Кингс-Кросс, мужчина в бейсболке, с морщинистым лицом и низким приятным голосом, внезапно решает с ней заговорить. Они едут по подземному туннелю, и кажется, что это будет длиться вечно, но вдруг – раз, и движение прекращается. Все машины встали. Дорога безнадежно забита. У города атеросклероз. Того и гляди сердце не выдержит. Того и гляди…

– Ну-у, у меня есть Крушитель Зомбаков, – низким голосом, растягивая слова, произносит водитель. – Это такой большой нож, типа мачете, только с зубчатым лезвием. У меня он сейчас с собой, могу показать, если хотите.

Ее охватывает состояние “fight-or-flight”[1], или как там это называют на английском – гормональная штука, от которой можно разжиреть, если никак на нее не реагировать, – но вспышка в голове длится не дольше секунды и тут же с шипением гаснет, как спичка под дождем. Он же не мог в самом деле сказать такое? Хотя, возможно, умереть ненастной темной ночью в Лондоне – это было бы любопытно. Оперативно. Не пришлось бы терять девственность, учиться пользоваться щипцами для закручивания ресниц и возвращаться на родину. И все-таки она слегка наклоняется вперед. Ухитряется выбросить в кровь еще несколько гормончиков. На следующем светофоре можно будет…

– Но имейте в виду: я никого не хочу убивать. Я совсем не для того ношу с собой нож. Нет, понятно, что многие убивать не планируют и все равно убивают, ну, просто потому что, когда у тебя есть нож, очень трудно удержаться, и…

Да, пожалуй, можно будет выпрыгнуть. Двери, наверное, заперты, да? Но это только от незваных гостей снаружи. А изнутри можно выбраться в любой момент, как в том кино. Только вот как быть с огромным чемоданом? Тут, похоже, даже тротуара нет. Как же перебраться через ограждение? Неужели люди вот так и погибают – беспокоясь об идиотских мелочах?

– Важно понимать, что девяносто процентов молодых людей, ведущих подобный образ жизни, выросли в семьях без отца.

Что? А, ну да. Понятно. Это не водитель, это радио. Программа про ношение холодного оружия и связанные с этим преступления – как раз из-за всего этого мать не хотела ее сюда отпускать. Невостребованные гормоны кружатся где-то внутри подобно облетевшим цветочным лепесткам и падают в таинственную мглу – туда же, куда упала диетическая кола, выпитая в самолете, и половинка лимона, и веганская шоколадная конфета с соленой карамелью, за которую она теперь себя ненавидит, хотя и съела из коробки всего одну штуку, а остальное выбросила.

В поезде, двигающемся в северном направлении, она беспокоится, что ее изнасилует небритый мужик, сидящий напротив. Что он вообще делает в вагоне первого класса? Она пьет большой американо, который купила на Кингс-Кросс в киоске “Английский кофе” прямо на платформе. Когда он встает, чтобы сходить в буфет, она выдергивает из головы длинный темно-медовый волос и кладет на крышку стакана – если мужик захочет отхлебнуть ее кофе, пока она пойдет в туалет, она об этом узнает. Однако, когда она возвращается, стакана вообще нет, и сотрудник в железнодорожной форме тащится по проходу с большим мешком, набитым не деньгами.

Ее зовут Наталья, а дома называют Наташей, говорит она. Как в “Войне и мире”. По-английски это, видимо, Таш. У нее толстые ляжки. Французская девочка из их спальни, Тиффани, показывает: если встать прямо и сжать ноги, должно получиться три ромба: один между щиколотками и икрами, второй – между икрами и коленями, и третий – между ляжками. Бóльшую часть слов она произносит на французском, но, похоже, тут никто не против. Ляжкам ни в коем случае нельзя соприкасаться друг с другом, даже если ты такая уж родилась. Все пробуют встать, как показывает Тиффани, кроме Бьянки – она тощая до абсурда, и у нее этих ромбов между ногами даже больше, чем надо. У Таш пропорции правильные, но ляжки все равно ужасно толстые. Правда, не такие толстые, как у Рейчел. Рейчел – огромная, с пышными формами, огромным римским носом и темными усами, которые ей приходится удалять с помощью воска. А еще есть Лисса, она вся как-то лоснится, как будто ее вымазали сливочным маслом.

Наташа пока не освоилась в школе – просторном загородном доме с чердаками, башенками и привидениями. Он стоит на краю деревни, где есть церковь, магазин и телефонная будка, превращенная в миниатюрную библиотеку с книжками, от которых пахнет мочой пьяных мальчиков. Призрак центральной школьной лестницы – Белая Дама, там висит ее портрет. Вайфай для учениц включают всего на час в день – с шести до семи. Как вообще можно что-нибудь сделать за один час вайфая? Девочки пишут письма заранее, офф-лайн, и ровно в шесть дружно жмут на кнопку “отправить” – от такой перегрузки вайфай часто отрубается, и тогда в этот день уже никакого интернета ни для кого.

Они – воспитанницы интерната, пленницы – наверное, последние люди в этой стране, кто до сих пор пользуется электронной почтой, но у них нет выбора. После бешеной массовой отправки писем остаток часа они загружают музыку и как сумасшедшие просматривают видео. В инстаграм и снапчат без вайфая не войдешь, а ведь у каждой есть две-три любимых знаменитости, чьи посты и сторис пропускать ни в коем случае нельзя, и для того, чтобы следить за их жизнью, одного часа доступа в день непростительно мало. Ютьюб девочкам запрещен, они для него слишком хороши. Загружать свои фото и видео им тоже не разрешается, потому что вся их жизнь – большой секрет в блестящем фантике. До них доходят новости о современных компьютерных платформах и телефонных приложениях, но что им до того, ведь они заперты в этом странном месте с деревянными панелями, тяжелыми шторами, опасными коврами с кисточками, запахами тела и прыщами. Зачем тебе групповой чат, когда вы все – и без того группа, которая чатится в реале вообще круглые сутки, даже ночью, лежа в постели?

Дэниель живет в поселке. Вечера она проводит в общей комнате девятого класса – одним глазом общается в том самом групповом чате в реале, а другим – создает капсульные коллекции гардероба на “Пинтерест” – одежду для отпуска в Абу-Даби и Кении, куда она никогда не поедет. Домой уходит засветло. Сегодня, сидя в нехорошем углу общей комнаты, рядом с CD-проигрывателем и старыми пуфиками с застарелыми пятнами от менструаций, Лисса ухитряется нарыть в интернете немного застарелой эротики, несмотря на возрастные ограничения поисковика. Почему-то через препоны цензуры удается прорваться только изображениям толстозадых женщин с огромными черными кустами на лобке – Доня говорит, что, рассматривая такие картинки, все они неизбежно станут лесбиянками, а значит, будут носить жуткие ботинки со шнурками и водить машину. Пенисов нет, а вот сисек – пожалуйста, сколько угодно. Странные животы, на треть состоящие из жира. А сзади почему-то маячат полупрозрачные скелеты. И еще диванчики такие для падения в обморок – оттоманки. Бьянка сама похожа на такой полупрозрачный скелет. Склоняется, как промокшая бумажная соломинка для коктейля, вбивает что-то в айпэде Лиссы – и та-дам! – вот они, члены, правда, один скорее похож на морковку, а другой принадлежит мальчишке, которому на вид не больше двенадцати. К тому же это рисунки, а не фотографии. Вообще гравюры, господи.

Тиффани достает конфету “Шипучий взрыв”, которую называет “палка-макалка”. Съедает порошок, в который полагается обмакивать лакричную палочку, а саму палочку прячет в постель Дони. Лисса стоит перед зеркалом и пытается с помощью ватного шарика удалить хоть часть жира со лба. Она шепотом рассказывает Таш, что Бьянка тайно вступила в группу “Про-Ана”[2] в вотсаппе: теперь она целыми днями не вылезает из туалета, и там ее рвет, вот почему у нее так воняет изо рта. Лисса говорит еще, что Бьянка не каждый день ходит по большому. За окном – темно и тихо, так темно и тихо бывает только осенью в английских деревнях, когда неспешно, кружась и шурша, один за другим опускаются на землю листья, последние осы высасывают нутро последних слив, и там, за сумраком, скрываются неведомые тайны…

Две их спальни расположены рядом, отдельно от остальных, в одной из старых башен. В обеих скошенный потолок и лакированные деревянные шкафы с маленькими медными ключиками. Тиффани, Лисса и Наташа спят в одной комнате, Доня, Рейчел и Бьянка – в другой. Их будто нарочно поселили здесь, чтобы они понимали, что отличаются от остальных, и чтобы испортились тут без присмотра. Но ведь, с другой стороны, то, что хранят в темном укромном месте, портиться вроде не должно? У яблок так, и у картошки, а картошка, по версии Тиффани, это “земляное яблоко”.

До отбоя Рейчел успевает принять ванну и предлагает Наташе воду, в которой мылась. У них тут что, так принято? Может, надо согласиться просто из вежливости? Но она так никогда не делает. Она вообще решила, что больше не будет вежливой. И потом, только представьте себе, что там может быть – в чужой воде. Волосы с лобка. Микробы. Обрывки темных усов. Фу, гадость.

– Нет, спасибо, – говорит она.

Рейчел улыбается. Наташа прошла тест. В верхнем ящике Дониного шкафа Тиффани прячет пачку “Мальборо лайт”, заграничных, без фотографий черных легких и отвалившихся пальцев на ногах. Таш не хочет пойти с ними завтра в лес? Да, хочет. В лесу сыро, всюду мох, лес такой английский-английский, просто fucking English. Но дым напоминает Наташе об отце – и о родине. Дым на вкус – точь-в-точь как отцовский запах. В памяти всплывает его одеколон, морок его больших машин с кожаными сиденьями и то, как он любит Наташу, сильнее, чем любил ее мать или свою последнюю жену. Он любит ее сильнее, потому что она – плоть от плоти его и никогда его не предаст. Потому что она – новая. А еще потому что она стройнее.

На лошадях катаются утром в воскресенье, после церкви. Едва различимые девочки в зеленых фетровых накидках, взгляды деревенских жителей, исполненные ненависти. Наташа переодевается в спальне, и в светлых бриджах для верховой езды ее ляжки похожи на ветчину, победившую на фермерском конкурсе. Чтобы на них взглянуть, приходится забраться с ногами на узкую кровать и посмотреться в зеркало в деревянной раме, висящее на стене. В нем видно, как на ляжках колышется жир. Она никогда раньше не видела, чтобы он так колыхался. Таш стройнее матери, а жир на ляжках все равно колышется. Может, это оттого, что она стоит на кровати? Но в здешнем тусклом свете, насыщенном древней пылью и историей, все выглядит странно – не так, как дома.

Стойла тут тоже другие. Лошадиный запах тот же, но всю работу выполняют румяные деревенские девчонки, которые работают за то, чтобы бесплатно покататься в конце дня. Они без конца говорят про богатых девок, у которых есть собственные лошади, а они на них не катаются. На школьниц смотрят озадаченно и с сочувствием. Во-первых, потому что те хоть и богачки, а своих лошадей не имеют. Вынуждены приходить сюда и кататься на старой Минуте, капризном Счастливчике или нервном Пабло с его безумными глазами. К тому же кататься им можно всего раз в неделю! И им тут ничего не разрешают, даже запрягать лошадей не дают.

Таш достается Пабло. Может, кто-то хотел над ней подшутить, но для нее это не проблема. Наташа умеет разговаривать с животными так, чтобы только они одни ее слышали. Пабло она говорит что-то вроде: Я знаю, каково тебе, ведь когда-то ты очень дорого стоил, а теперь немного двинулся, и никому больше нет до тебя дела – ну, разве что этим девахам с их уродскими шмотками и жирными мамашами. Пабло понимает, что они с ней похожи и что, возможно, ее тоже отправили сюда на верную гибель, поэтому везет ее неспешно – так, как не стал бы везти никого другого, – все впечатлены, но Таш лишь пожимает плечами. Она тщетно пытается понять, почему ее отослали сюда, в это унылое, забытое богом место. После катания их ждут дешевое жидкое какао и деревенские мальчики – ну конечно, деревенские мальчики тут повсюду. Просто их никто не видит.

В понедельник все садятся на новую диету. Это Лисса придумала.

Диета такая: цельнозерновой хлеб и маргарин “Сэндвич спред” – больше ничего. Никакого масла. Овощи разрешаются, а фрукты – нет. Картошку – тоже нельзя. Наташа никогда раньше не ела “Сэндвич спред”. Он английский и мерзкий, похож на застывшую блевотину. В обед девочки просят, чтобы им положили только овощей, старая кухарка миссис Куку закатывает глаза и смеется, а на ужин оставляет им по дополнительному куску пирога с патокой, и они к тому времени уже готовы его съесть – все, кроме Бьянки, та крошит свой пирог птицам.

Поздним вечером, когда рассказаны все новости про деревенских мальчиков, девочки занимаются разным секретным. После отбоя, когда гасят свет, деревенские мальчики слоняются под окнами подобно диким зверям: принюхиваются, изнывают от желания. Интересно, по кому они пускают слюни? Уж точно не по Рейчел, у которой волосы на лобке бесстыдно разрослись вниз до самых бедер и вверх до пупка. И уж не по Лиссе, которой даже всеми ватными шариками мира не стереть жир со лба и переносицы. И не по Доне – у нее подмышки пахнут потрохами. Вот Тиффани – да. Деревенские мальчики, наверное, убили бы друг друга за Тиффани с ее французской грудью второго размера и блестящими волосами. Может, вот почему, когда все засыпают, мальчики по-волчьи воют под окнами, может, все из-за Тиффани, а может, теперь часть шума предназначается и Наташе – необыкновенно чистой, с волосами цвета темного меда, с прозрачными голубыми глазами. И с талантом к верховой езде.

Бьянке плевать на деревенских мальчиков, поэтому, когда все засыпают, она выскальзывает из общежития через дверь, которой когда-то пользовались слуги, и долго прыгает в лунном свете, разводя руки и ноги в стороны, и парашютики одуванчиков наматывают ведьмины круги у нее в голове.

Белую Даму зовут принцесса Августа. Ее портреты тут повсюду. Самый большой – напротив главной лестницы: спускаешься, и принцесса смотрит прямо на тебя. Она изображена в развевающемся белом платье и с тюрбаном на голове, а между коленей у нее зажата арфа, уткнувшаяся сияющей головкой грифа красавице в правую грудь. Платье делает фигуру принцессы неохватной. На ногах у нее отчего-то сандалии, и сидит она у огромной греческой колонны, не самым выгодным образом оттеняющей лицо. Зато в бледном отблеске камня выигрывает замысловатое черное украшение, приколотое к тюрбану. Оно словно втягивает весь свет в себя, поглощает его – намекает: больше его никто никогда не увидит.

Таш обнаруживает Бьянку на нижней ступеньке главной лестницы: девушка стоит и не мигая смотрит на другой портрет принцессы Августы, размером поменьше. На этой картине принцессе лет пятнадцать, и она здесь будто героиня прерафаэлитов: нимб волос цвета физалисов, гранатовые губы. Удивительное украшение снова тут: на этот раз – на шейной повязке. Кожа у девушки гладкая и сильно напудренная, совсем как белоснежная пастила. Лифчика на ней нет. Наташа вдруг понимает, что у Бьянки волосы лежат точно таким же нимбом, она хочет с ней заговорить, но Бьянка ускользает, садится за рояль и начинает играть Шопена.

Темные глаза на картине – как сверкающие косточки китайской сливы. Они будто говорят: “Заставь меня”. Вызывающие глаза, опасные, особенно для пятнадцатилетней. Бросают: “Ну же, давай. Сделай это”. И украшение все так же сверкает.

Они рассказывают друг другу – в те редкие вечера, когда деревенских мальчиков за окнами нет, – такую историю: первого владельца этого дома звали сэр Брент Спенсер. У него были высокие скулы, белоснежная борода и соловей в бирюзовой клетке. Владелец дома полюбил принцессу Августу, но, поскольку он был незнатного происхождения, пожениться они не могли. Тогда они стали жить вместе в грехе, и он умер, сжимая в руке простой серебряный медальон с ее портретом, а она вскоре утонула в озере за овечьим пастбищем. Саму ее давно, за несколько лет до этой истории, обесчестил султан – тот самый, который подарил ей черный бриллиант, но сэру Бренту Спенсеру это было неважно.

Интересно, когда она тонула, волосы у нее выглядели так же, как на картине? А глаза? А медальон в воде окислился и со временем стал таким же бирюзовым, как птичья клетка, и в конце концов рассыпался в пыль?

Таш хочет спросить дорогу, но глаза у Бьянки закрыты, тонкое измученное тело изогнуто и зависло над фортепьяно растопыренной птичьей лапой. Локти расставлены в стороны, точно острые когти.

Она единственная из всех девочек не подворачивает зеленую форменную юбку как можно выше – носит ее нелепо длинной, до середины икры.

Где же эта дворницкая? Вроде бы почту доставляют туда. Когда что-то присылают, тебе на школьный планшет приходит уведомление. Карты на планшете нет, а школа – запутанный лабиринт с переходами, лестничными пролетами, черными лестницами, зонами обслуживающего персонала, зонами, в которые допускаются только десятиклассницы, и такими, куда можно только учащимся десятого и одиннадцатого. Таш никак не может найти лестницу для девятого класса, толкает не ту дверь, спускается по неправильному пролету и оказывается в холодной раздевалке, заставленной лыжными палками и пакетами, а еще тут же несколько сердитых десятиклассниц, которые одаривают ее Взглядом. Взгляд как бы говорит: “Это еще че за хрень?” Он говорит: “Чего тебе тут надо?” Говорит еще: “Ты заблудилась, и мы не будем тебе помогать”. Говорит: “Ты богатая выскочка. Ты чужая. Ты еврейка. Твой отец – олигарх, а ты даже не знаешь, что это значит”.

Назад на лестницу, через другую дверь – в просторный коридор и по нему – к парадному входу, которым никто не пользуется. Тут кабинет директора. У директорской двери пахнет кофе и старым деревом. Ей вообще разрешено здесь находиться?

Вряд ли. Таш спешит дальше, пока никто ее не увидел, мимо еще нескольких портретов принцессы Августы и мимо рамы со Школьными Правилами. На одной из картин принцесса Августа в озере, лежит в воде на спине и сжимает в бледных мертвых руках увядшую розу. За окнами – сады с ярко-зеленой травой и геометрическими живыми изгородями, опутанными свежими паучьими сетями.

Когда Наташа наконец добирается до дворницкой, час, выделенный на получение почты, успевает истечь, но дворник все равно вручает ей письмо. Почему? Из-за того, что она прикусила губу и выглядит так, будто вот-вот расплачется? Но ведь она старается, чтобы по глазам этого было не видно. Глаза ее выражают совсем другое.

Это письмо от Коли. Конверт тоненький и пахнет дешевыми русскими сигаретами его матери – во времена коммунизма только такие и продавались.

В адресе школы – ошибка. Почерк такой, как будто писал заторможенный ребенок, только-только выучивший английский алфавит. На обратной стороне – в том месте, где заклеивается конверт, – Коля русскими буквами написал свой адрес. Наташа так его ненавидит. За его невинность, за бедность и за то, что он русский. За густые волосы, подстриженные в дешевой парикмахерской, за нелепое стремление взорвать ютьюб борцовскими видео и после этого переехать в Москву. Не в Париж, не в Лондон. В Москву. Она ненавидит его слюни, воспоминание о них. Его белые носки.

Ненавидит уговор, который они заключили, – о том, что отныне будут общаться только с помощью обычной почты, потому что – что? Потому что электронную переписку кто-нибудь может прочесть? Потому что сервер может рухнуть? Потому что в любой момент все может пойти крахом – электрические компании, которыми владеют олигархи, или весь капитализм? Капитализм ведь скоро может рухнуть. А почта что – не может? Наташа ненавидит Колину веру в почтовую службу.

И в инопланетян.

Ненавидит его холодное лицо.

Его обгрызенные ногти.

Его маленькие ладони.

Еще один поход в дворницкую. Посылка от отца.

Наконец-то. От него уже несколько недель не было вестей – с тех пор как было принято решение об английской школе. В посылке – обернутая бумагой коробка с парой кроссовок. В школе запрещено делать покупки в интернете, все посылки должны приходить из дома. К тому же такие кроссовки все равно в интернете не закажешь: они давным-давно распроданы, и на них длиннющая запись. Отец купил их в магазине “Баленсиага” в Москве, кто-то там у него знаком с человеком, который… В Москве под “знакомством” иногда подразумевается применение оружия и угроз, но в Наташином мире это пока не так. По крайней мере она ничего про это не знает. Только вот зачем же он купил розовые, если она просила белые? Таш вздыхает и спрашивает, не нужны ли кому эти бессмысленные 39-го размера сок-бутсы цвета millennial-pink[3].

Она думает, что отец был бы доволен: она даже в этом уверена.

У Дэниель глаза лезут на лоб. Да ведь они стоят тысячу фунтов.

Наташа отдает кроссовки Тиффани, а в шесть часов отправляет отцу имейл про то, какого цвета нужна новая пара. Жалуется на здешнюю систему электронной переписки. На кормежку. Она такая нездоровая. Такая английская. Но зато Наташа теперь наверняка поступит в английский университет, это главное. А еще попробует записаться в несколько спортивных команд, но мышцы качать слишком сильно не будет.

На следующий день прибывает конверт с подложкой из пузырьковой пленки. У дворника удивленный вид. Так много почты для одной сексуальной русской девочки. В пакете – книга рассказов Чехова на русском, а в ней – в отверстии, вырезанном на рассказе “Крестьяне”, – тоненький серебристый айфон с поддержкой 5G, который подключается к тайной сети и предоставляет владельцу безлимитный бесплатный доступ в интернет, в какой бы точке земли вы ни находились. На телефоне подключен и активирован аккаунт в Apple Music (удобно), а еще – приложение, которое называется DarkWeb (страшновато). Настройки телефона позволяют владельцу просматривать что угодно – отсечение головы, анальные совокупления, инструкции по производству бомб. Не то чтобы Наташе все это было нужно. На самом деле ей хочется смотреть только на девушек примерно ее размера и комплекции, одетых в вещи, до которых сама Наташа не додумалась. А еще – на мальчиков с веснушками и не слишком короткими стрижками. И на пони со свирепым выражением на морде.

К задней стенке телефона скотчем прилеплена черная кредитка “Американ экспресс” на имя Таш и записка на русском, где незнакомым почерком выведено: “Покупай все, что понадобится. Возможно, в ближайшие пару недель от твоего отца не будет новостей, но беспокоиться не о чем”. Кредитка выглядит внушительнее обычных банковских карт: более жесткая и какая-то удивительно глянцевая.

Наташа прячет телефон и черную кредитку в секретное отделение в крышке чемодана, отец показал его перед Наташиным отъездом сюда. “Если понадобится прятать что-то по-настоящему опасное, – советовал он ей, – прячь в чужих вещах. Причем в таком потайном месте в вещах другого человека, о котором даже он сам не догадывается. Если найдут – скажешь, что это его”. Наташа много думала об этом. Когда она впервые услышала такое от отца, сначала не поняла, что он имеет в виду, но теперь понимает. Это примерно как Тиффани, которая вечно прячет сигареты в шкафу у Дони.

В эту ночь Лисса снова пытается нарыть немного порно с помощью школьного вайфая. Сегодня удается протащить сквозь фильтры цензуры несколько угольных картинок викторианских времен: жирный мужик в цилиндре машет огромным членом на перепуганную служанку, а еще гравюру: японец овладевает крестьянкой, у которой ноги привязаны к рукояти метлы. Член у японца просто чудовищных размеров.

– Они правда такие? – спрашивает Дэниэль.

– Ты что, ни разу не видела? – усмехается Лисса.

– А ты что, видела? – спрашивает Дэниель.

– Конечно, – фыркает Лисса. – Кто же не видел!

На самом деле никто не видел, кроме Таш. Да и она тоже не то чтобы прямо видела.

После отбоя у всех под одеялом светится огонек. Девочки пишут родителям, братьям, сестрам и симпатичным кузенам, слушают подкасты, чтобы быстрее уснуть, и музыку, которую успели закачать раньше. Ну и еще есть всякое секретное. Или просто слишком банальное, чтобы делать это при всех. Тиффани слушает французскую попсу и планирует свою модельную карьеру, потом – свадьбу, а потом – похороны, на ботаническую тематику.

Бьянка скачала бесплатную версию книги “Фанни Хилл” и обнаружила там такие волнительные и будоражащие подробности – куда там интернет-поисковикам! Но она никому об этом не рассказывает, потому что она вообще никогда никому ни о чем не рассказывает. Не рассказывает о том, как ей грустно, о том, как она все провалила, и о свете, который горит внутри нее, – о ярком белом свете, который все же недостаточно ярок и недостаточно бел. Никому не рассказывает о том, что хочет себе черный бриллиант, как у принцессы Августы, чтобы он забрал у нее этот белый свет, очистил его, сделал лучше.

Наступает Exeat – на латыни это означает “катитесь отсюда к черту”, и это такие выходные, когда школьниц отпускают домой. Некоторые девочки поехать домой не могут, так как живут слишком далеко, поэтому они остаются. Таш проводит день в Лондоне со своей гламурной тетушкой, которой раньше никогда не видела. Тетю зовут Соня, она занимается кибербезопасностью или чем-то таким. У нее собственная компания. Оказывается, это она прислала Наташе айфон. Она – сестра Наташиного отца.

– Ну, – говорит тетя Соня, встретив Таш на вокзале Кингс-Кросс, и целует ее в обе щеки. – Ты просто красавица. Такая свежая, молоденькая. Просто цветок. Я так мечтала с тобой познакомиться! Что же это твоя мама столько лет тебя прятала, а?

У тети Сони есть машина с водителем, она припаркована у “Немецкого спортзала”[4]. Водитель везет их в китайский ресторан, где-то на задворках Тоттенхэм-Корт-роуд. Здесь пахнет благовониями и за столиками сплошь миллионеры в белых спортивных костюмах: пьют жасминовый чай и едят салат с лотосом.

Наташа чувствует себя опустошенной и как будто слегка подгнившей внутри. Ей кажется, что те, кто старше ее, выглядят намного лучше. В них есть мудрость, опыт. Они знают, что такое настоящий секс. Умеют пользоваться косметикой. Могут в любое время отправиться в город и купить себе что-нибудь полезное. Им не нужно ходить в школу, и никто не говорит им, что делать. Они могущественны и могут этим хвастать. Могут растолстеть. Могут дни напролет расхаживать по дому совершенно голыми, в полном одиночестве. Могут покупать себе лошадей и бриллианты, не спрашивая ни у кого разрешения. Могут делать пирсинг и красить волосы. Могут разговаривать с людьми, не краснея и не давясь на полуслове. Они всегда точно знают, кто их родители. Даже морщины кажутся Таш привлекательными, потому что свидетельствуют о реальной жизни, возрасте и знаниях. Единственное, о чем она мечтает – мечтает страстно, всей душой, – это знания. Она не знает ничего. Ну, ничего полезного. Самое главное – она не знает, как разговаривать с этой женщиной со стильно уложенными волосами, гладким лбом и безупречными розовыми ногтями.

Тетя Соня выглядит моложе, чем большинство старых людей, а это значит, что она тратит тысячи фунтов, евро и рублей ежемесячно на каждую крошечную деталь своего тела. И несмотря на это, в ней все равно угадывается житейская мудрость. Что-то во взгляде? Значит, мудрость и опыт людей так и определяются – по глазам?

– Я не знаю, о чем разговаривать с молодыми, – говорит тетя Соня. – Давно с ними не беседовала. Даже с детьми клиентов болтать перестала, хотя раньше любила их припугнуть.

Она подмигивает, и Таш замечает, что тетя ухитрилась нанести тушь таким образом, что каждая длинная черная шелковистая ресничка отделена от соседней. Когда Наташа красит ресницы, они всегда склеиваются в одного расплющенного дохлого паука.

Таш пытается улыбнуться ободряюще, слегка приподнимает плечи, и выглядит это так, будто она ими пожимает. Тетя Соня говорила по-русски, но теперь переходит на английский.

– Ты в социальных сетях есть?

– Нет, – говорит Наташа. – Ну, только читаю, что постят другие, а сама ничего не выкладываю. В школе как бы не разрешается. Дома я…

Она снова пожимает плечами. Как объяснить этой женщине, что для Таш значит “дома”?

– Ясно, – тетя Соня снова переключается на русский. – Мне по работе часто встречаются – ну, то есть раньше встречались, сейчас-то я все больше по блокчейну – дети миллиардеров, которые вообще ни о чем не думают. Выкладывают в инстаграм фотографии семейного замка. Вертолета, на котором их в этот самый замок привозят. Пишут, как зовут их собачку и кошку. В какой спортивный клуб ходят. Сливают в сеть интерьеры спален, фотографии тренеров. Могли бы с таким же успехом просто рассылать официальные приглашения похитителям!

Наташа вздрагивает. Но она ведь сейчас в Великобритании. Здесь людей не похищают. Так отец говорил ее матери. Он всемогущ, и все хорошо. А здесь Наташа не потому, что ему грозит опасность, а потому, что он суперосторожен. К тому же она всю жизнь была невидимкой – так почему бы и теперь ею не остаться? И просто готовиться к будущему – в Оксфорде или Кембридже, а там уж…

– При тебе можно матом ругаться или ты еще для этого маловата? – спрашивает тетя Соня на английском.

– В школе мы ругаемся, – говорит Таш на русском и добавляет на английском: – Я не против.

– Fuck и cunt[5] или только fuck? Мне нужно знать границы.

– Что хотите.

Наташа краснеет, как первоклашка. Ей хочется, чтобы ее тетя сказала cunt, но нет, пожалуй, все-таки не хочется. Или fuck. Хорошо, что она произносит эти слова на английском, на русском это звучало бы просто ужасно. В иностранных грубых словах есть что-то милое и уютное. Тиффани все время говорит putain, на французском это означает “проститутка”, и похоже, что у них это одно из самых ужасных ругательств. Putain, merde[6], – выкрикивает она каждый раз, когда что-нибудь роняет на пол в спальне. Putain mer-DE, – произносит она, подчеркивая последний слог, так что звучит почти как murder – “убийство”. Теперь и все остальные тоже так говорят, когда возникает необходимость ругнуться.

Тетя Соня смотрит на один из своих розовых ногтей так, будто видит его впервые в жизни.

– О чем вы с подружками разговариваете? Наверное, о мальчиках. Диетах. Туфлях. Ха! – смеется она. – Совсем как мы в вашем возрасте.

Неужели ничего не изменилось? Хоть тетя Соня и говорит про социальные сети, по ее внешности сразу видно, что она росла до появления мемов и ютьюб-семейств. Как Таш объяснить ей, что в современных разговорах тема мальчиков сведена к обсуждению частей их тела или, точнее говоря, только одной части и что диеты ее подружек такие секретные и странные, что их никогда и ни при каких обстоятельствах нельзя упоминать в разговоре со взрослым? Почему? Да потому что все это просто смешно. Все их диеты, все, что они думают, и все, что делают, – полная ерунда в сравнении с настоящей жизнью.

Для Таш настоящая жизнь находится где-то между известным неизвестным и неизвестным известным. Эти категории – сами по себе неизвестные неизвестные. Кажется, это так называется. Вроде бы отец говорил про что-то такое? Во время их первой встречи или во время второй. В прошлом году.

– Ты порно в интернете смотришь? – спрашивает тетя Соня.

Наташа вспыхивает.

– Нет. Мы как-то пытались. Но нет.

– Порно вредит. Не смотри его. Используй айфон для покупок и чтобы списывать на экзаменах.

– Окей.

– А лесбийский опыт у тебя уже был?

Опять вспыхивает.

– Нет.

– Попробуй. Это недооцененная вещь. Только не с кем-нибудь из школы, кого видишь каждый день. Я найду тебе девушку. Такую, которая не будет болтать.

– Нет-нет. Не нужно. Пожалуйста. Я…

– У тебя такая прекрасная кожа… Когда мне было столько же, сколько тебе, я свою не ценила.

Пауза для переваривания того, что тетя сказала про лесбийский опыт. Переварить и выбросить из головы.

– У вас кожа тоже хорошая.

Это правда. Она сияет неестественным светом, но так даже красивее.

– Но твоя… Fuck. Просто кожа младенца.

Но ведь у них у всех так – кожа, на которой написано: “Я молодая и ни черта не знаю”. Буквально у всех ее одноклассниц – ну, кроме Лиссы – кожа именно такая, и даже у Лиссы была бы ничего, если бы она пользовалась правильным тональником, так что, чтобы тягаться с тетей, нужно нечто другое. Почему взрослые этого не понимают? Ведь и кроссовки из “Баленсиага” тут не помогут. С этим нельзя родиться, этого нельзя купить. Чтобы получить то, чего хочет Наташа, нужно отправиться в лес сражаться с чудовищами, но никто ей этого не позволит, и она даже не знает, где он вообще находится, этот самый лес, и есть ли он вообще в этой стране, к тому же в наше время чудовища вполне могут оказаться реальными, и…

– Мне хочется тебе что-нибудь посоветовать, – говорит тетя Соня. – Спрашивай о чем угодно.

Как мне… Таш снова пожимает плечами. Как мне стать интересной, не будучи при этом лесбиянкой? Как укладывать волосы? О чем думать по ночам? Почему отец не замечал меня первые тринадцать лет моей жизни? Но ни один из этих вопросов так и не облекается в слова.

– Ну что ж, ладно. Тогда я скажу тебе то, о чем, к сожалению, мне в твоем возрасте никто не сказал. Делай все, что в твоих силах, чтобы сохранить красоту. Экзамены – ерунда. Если ты умная, это и так проявится. Я жалею, что так много времени потратила на учебу – лучше бы училась разбираться в людях, вот этот навык реально помогает в жизни, можешь мне поверить. Перед сном обязательно снимай косметику. Увлажняй кожу. Делай зарядку. Не выставляй тело на солнце, никогда. Вместо этого лучше витамин D внутривенно, я дам тебе номер клиники в Лондоне, где я это делаю. Когда ты от природы красив, люди считают беспокойство о внешности тщеславием – мол, тебе ж это не нужно. Но поверь мне, когда доживешь до моего возраста, тебе будет куда приятнее провести день в художественной галерее, или в сумерках в саду с тарелочкой хурмы, или где-нибудь в отеле в тропиках в шелковом халате с книжкой в руках, чем торчать все свободное время в клиниках с программами похудания, как бывшая жена твоего отца. А твоя мать? Думаю, она тоже до сих пор это делает? Я ее много лет не видела. В общем, если ты хоть раз позволишь себе растолстеть, больше уже никогда, никогда от лишнего веса не избавишься. Ну, ненадолго его, конечно, можно будет сбросить, но, если хоть раз была жирной, тело всегда будет стремиться вернуться в это состояние – как тоскующий любовник, как сорняк, как мальчик, которого забрали в армию. Так что постарайся этого не допустить.

– Как?

– Не ешь до обеда. Никогда. Ну, разве что фрукты. Только не бананы и не финики. Никогда-не пей алкоголь – это пустые калории. Если надо расслабиться, попробуй ромашку, медитации или валиум. Если приспичит попробовать наркотики, не связывайся с торгашами в ночных клубах – позвони мне, я найду тебе что-нибудь безопасное и беспалевное. В остальном просто думай головой. Не поглощай слишком много калорий, но и не ешь слишком мало, а то тело примет решение накапливать жир. Прием пищи – два раза в день. Никакого сладкого. Коричневое – хорошо, но не шоколад. Вот и все. Береги мозги для важных вещей.

– Окей.

– И всегда носи в сумочке вот это.

Тетя Соня протягивает ей маленький красный баллончик. На нем написано “Глубокое тепло”.

– Если кто-нибудь попытается на тебя напасть, брызни ему в лицо.

– “Deep Heat”? – удивленно читает Таш английское название на этикетке.

– Оно сильнее обычного, – объясняет тетя Соня. – Сделано в России. Поосторожнее с ним. Брызгай в глаза, чтобы напугать, а потом звони мне, и я позабочусь о том, чтобы его убили.

– Окей.

Тетя Соня улыбается.

– Ты думаешь, я серьезно?

– Честно говоря, не знаю.

– Ну, давай надеяться, что тебе и не придется этого узнать.

Тетя делает глоток жасминового чая. – Ну а как там твоя мать?

Кто-то из правительства в стародавние времена принял решение, что девочкам необходимо читать классическую феминистскую литературу, поэтому они проходят Анджелу Картер[7], и школа ничего не может с этим поделать, потому что так положено по закону. Учительницу литературы зовут миссис Сент-Джон, и девочки произносят ее имя как “Син-Джин”. Она чудовищно старая, с подкрашенными розовой краской волосами, и иногда засыпает прямо на уроке, стискивая в руке свое жемчужное ожерелье – наверняка видит во сне, как ее похищают и продают в рабство. От Син-Джин пахнет кроличьим мехом и джином. В одном рассказе Картер есть слово cunt. В другом – куннилингус в исполнении животного. Вообще животные вылизывают женщин сразу в нескольких ее произведениях. Девушкам лижут кожу, лижут руки, лежащие на бедрах, а бедра – это ведь, ежу понятно…

– Кто-нибудь из вас знает, от чего произошло слово “куннилингус”? – спрашивает Син-Джин.

В комнате ни шороха, только пятнадцать пар прекрасных глаз разом опускаются вниз, или перемещаются в сторону, или просто широко раскрываются от удивления. Кто-то из учителей реально решил с ними об этом поговорить? Вот прямо сейчас?

На этой неделе девочки сидят на диете Бьянки. Все думали, что диета Бьянки – это не есть совсем ничего, но на самом деле они постоянно едят сладкое. Бьянка свое сладкое, конечно, выблевывает, но другим она про этот пункт диеты не рассказала. Да и вообще диеты – понятие относительное, и одна из самых эффективных (диета Эйнштейна, хаха) – это когда просто делаешь так, чтобы окружающие стали намного жирнее тебя. Бьянка чувствует себя на этой неделе необычайно живой. Она вся так и светится, будто наполнена искорками. Кажется, она способна видеть то, чего не видят другие: незримые связи между людьми, нити, соединяющие людей с их решениями, мыслями, дружбами, стратегиями. Она – невесомая комета, что несется по темному небу; придуманный персонаж, облачко, сон. Для жизни ей теперь достаточно лишь нескольких вдохов сахарной пудры: эта штука попадает в кровь прежде, чем успеваешь с этим что-нибудь поделать.

Она летает… А потом падает. Летает… И падает.

С каждым разом удар от падения все сильнее, полет – все выше, и небо все темнее и темнее, пока не становится совсем черным и безграничным, и тогда…

– Так что же? – торопит Син-Джин.

– Принцессе Августе не нравится, когда мы говорим о куннилингусе, – замечает Лисса.

– Она считает, что это вульгарно, – подхватывает Дэниель.

– Конечно, кроме тех случаев, когда сэр Брент Спенсер делает это ей самой, – говорит Рейчел. – Сэр Брент Спенсер – или султан.

Девочки хихикают. Кто-то с чавкающим звуком громко облизывает губы. Тиффани произносит хриплым голосом что-то вроде le sexe oral. Син-Джин пытается не обращать на все это внимания, взрослые так часто делают, но девочек это только еще больше раззадоривает. Когда на тебя не обращают внимания, выводить из себя бывает даже веселее.

– Сэр Брент Спенсер втайне от всех был геем, – говорит Бьянка. – А еще любил скотоложество. Как-то раз отсосал лошади. Вот почему принцесса Августа утопилась. Потому что она тоже это любила. Она обожала секс с тех пор, как ее обесчестил султан, тот, который подарил ей черный бриллиант, и…

– Так, ну хватит, – наконец не выдерживает Син-Джин. – Кабинет директора. Немедленно.

Сегодня понедельник – Наташина очередь придумывать для всех режим питания. Пока что из всех диет ее – самая замысловатая. Даже Бьянке вроде интересно. Таш еще раз перечисляет продукты, которые есть не разрешается. Фермерскую рыбу. Любое мясо. Любые молочные продукты. Любые зерновые. Продукты из сои. Трансжиры. Вообще любые жиры. Помидоры. Баклажаны. Вообще любые пасленовые. Это называется “Диета тети Сони”, но в ее основе еще и сотни американских диетических книг, которые хранит дома Наташина мама. В доме других книг и нет – только эти. Диета тети Сони, конечно, не допускает никакой еды до обеда, – ну, не считая фруктов. Только не финики. И не бананы. Все обожают “Боврил”[8], и в нем всего 21 калория на стакан, так что его есть можно, но Бьянка говорит, что теперь они все подхватят коровье бешенство. В общей комнате девятого класса хранится целая партия “Боврила”, купленная по дешевке году, примерно, в 1988-м, и похоже, соус до сих пор съедобный. Бьянка говорит, что в 1988-м был пик коровьего бешенства, но пока никто из них не умер.

Единственный сахар, который официально разрешен при Наташиной диете, это “Шипучий взрыв”: дело в том, что здесь сахар упакован в бумагу, так что его есть можно. “Шипучие взрывы” благотворны, потому что они старомодные, а те, что продаются в деревенской лавке, еще и давно просрочены и продаются со скидкой. Таш заверяет всех, что читала, будто из старых или прокисших продуктов калории испаряются. Разрешено есть кимчи, но миссис Куку про такое, конечно, даже не слышала. И квашеную капусту. “Боврил” получает дополнительный балл, потому что у него-то уж точно срок годности давно вышел. Лакрица тоже приветствуется, но лакричную палочку, которая прилагается к шипучке в “Шипучем взрыве”, никто не любит, так что однажды они заталкивают Бьянке в постель штук двадцать палочек, а фигли нет?

Учителя биологии зовут доктор Морган, и это – мужчина. За исключением директора, единственный мужчина, проживающий в здании школы. Его комната – рядом с комнатой Син-Джин. У него светлые волосы, довольно длинные и жирные, из-за чего часто выглядят грязными, а еще он отрастил короткую светлую бородку, как у какой-нибудь шведской поп-звезды времен “Боврила”. Учителям выделен свой коридор в Девичьем крыле – части дома, прежде отведенной прислуге. Напротив жилища доктора Моргана обитает мадам Венсан. Комната мисс Эннабел, изнуренной артритом учительницы танцев, расположена дальше по коридору, так же, как и комната миссис Куку. Остальные учителя живут в деревне или в ближайшем городке, а некоторые – в Стивенидже. У директора – собственный дом на территории школы, на берегу озера, в котором утонула принцесса Августа. Когда-то у него была жена, но больше ее нет. Иногда говорят, будто она от него ушла. А иногда – что умерла. В школьном саду есть странная маленькая могилка – поговаривают, что это как раз ее. Однажды кто-то рассказал, что жена директора умерла, когда ей было всего двадцать, и она была страшно худая, сильно болела перед смертью.

На сегодняшнем уроке биологии показывают видео о том, как какой-то тип проглатывает миниатюрную камеру, и та путешествует по пищеводу и желудку, попутно записывая весь пищеварительный процесс. Это самая отвратительная вещь из всего, что они когда-либо видели.

По необъяснимой причине в лаборатории биологического класса тоже висит портрет принцессы Августы. Он здесь совершенно ни к селу: на ослепительно белых стенах – темная масляная краска. Впрочем, ощущение такое, что его выбрали для этого кабинета не случайно: принцесса Августа на этот раз одета в белое платье, которое вполне можно принять за костюм медсестры. Она, что ли, оказывала кому-то медицинскую помощь? Трудно себе такое представить. Ведь в ее времена и науки-то, кажется, не было?

– Сэр? – поднимает руку Лисса. – Сэр! Принцесса Августа не хочет смотреть на все эти какашки.

– Девушки, ну пожалуйста, – вздыхает доктор Морган. – Это никакие не “какашки”.

– Все равно это отвратительно, доктор Морган.

– Это называется химус, – объясняет он. – И в этом нет ничего омерзительного. Это то, что находится внутри каждой из вас. Все эти замечательные кусочки непереваренной пищи, корнфлекса или что там вы ели на завтрак…

– У Бьянки кусочков нет, – шепчет кто-то, и несколько человек хихикают.

– Сэр, а если не есть ничего, кроме фруктов?

– Не есть ничего, кроме фруктов, очень вредно. Питание должно быть сбалансированным.

На экране камера проходит сквозь большое количество чего-то, похожего на “Сэндвич спред”, намазанного на щупальца Чужого, и наконец добирается-таки до какашек.

– Сэр, я просто поверить не могу в то, что вы реально показываете нам все это, – говорит Лисса.

– Я пожалуюсь отцу, – говорит Тиффани.

Доктор Морган вздыхает и теребит жидкую бородку.

Теплый день в начале октября напоминает Таш о родине. Прогрет даже не воздух, а сама земля, и день искрится подобно хрустальной люстре. На дальней стене столовой – высокие окна, через которые наружу толком не выглянешь, потому что они слишком на большом расстоянии от пола и все залеплены кусочками металла. На противоположной стене – нормальные окна с подъемными рамами, и одно из них открыто. Внутрь влетел сонный шмель, он, пританцовывая, движется к свету, сначала исполненный надежды, потом – с возрастающим отчаянием, потому что полет вверх и к свету (и то, и другое – задачи не из легких, если ты шмель) не приносит результатов. Вряд ли шмель понимает, что выбраться отсюда можно, только если полететь обратно, потом взять курс вниз, в темноту, а дальше – развернуться на сто восемьдесят градусов, и все это настолько чуждо природе и биологии шмеля, что ему такое, конечно, и в голову не придет. Но именно в конце такого сложного маршрута – открытое окно: свобода, о которой шмель, должно быть, к этому моменту успел позабыть. Истинный свет.

Наташа представляет себе, как кто-то разъясняет ей все это в духовном смысле. Ну, типа, что и в жизни все примерно так же. Какой-нибудь старик-раввин в школе, которой давным-давно нет. Или доктор Морган. Мистер Хендрикс. Она наблюдает за шмелем и мысленно уговаривает того просто взять и полететь вниз. Изо всех сил посылает ему это внушение, сначала на русском, потом – на английском. Давай сюда, думает она, еще чуть-чуть вот сюда, а уж потом…

И тут подходит Син-Джин с ученическим изданием “Общего пролога к «Кентерберийским рассказам»” и прибивает шмеля.

Бьянку опять вызвали к директору, и на этот раз он попросил ее прийти к нему домой. Директор славится тем, что проводит “исправительные” мероприятия для “непослушных” девочек. Иногда читает им книги – ужасно скучные, часто – про Наполеона или королеву Викторию, а то и собственный самиздат на тему местной истории. Бывает, поручает им заботиться о ком-нибудь из младших, но в последние годы младших и старших стараются разделять из-за того, что старшие нагло пользовались расположением фенечек.

Бьянка в этом не участвовала, да и вообще там было-то – несколько раз послали их в деревенский магазин, попросили немного что-то подшить, да еще одна старшая однажды заперла фенечку другой старшей в подвале с привидениями Вдовьей башни.

Фенечка – это девочка из младших классов, которая хочет быть тобой. Вообще-то странноватое такое шефство над младшими, если честно. Тебе в шкафчик приходит письмо с наклейкой-сердечком на конверте, или с нарисованной от руки кошечкой, или чем-нибудь еще вроде того, и это означает, что у тебя появилась фанатка среди младших – фенечка. Бьянкой быть никто не хочет. А если кто и хочет, то это такие девочки, у которых нет наклеек и которые не умеют рисовать и ненавидят кошечек, потому что они слишком миленькие, а если они и любят кошечек, то только за их ничтожный вес и размер.

По дороге к дому директора Бьянка представляет себя олененком в ночной тьме, снег мягко падает на ее рыжую шерстку, и она думает о принцессе Августе, которая пришла сюда и утонула: интересно, она это спланировала или просто думала, что умеет плавать? Может, она пыталась достать со дна свой черный бриллиант? Потому что нет, ну правда, как, блин, жить-то, если он пропал?

Его обязательно надо найти, этот черный бриллиант. Только так можно вернуть свет. Прозрачный, пронзительный свет.

Их везут в Стивенидж на выездной урок географии.

Это же надо додуматься – устроить географическую поездку в город, хуже которого не было, наверное, во всей истории Вселенной, ну, если, конечно, не считать разных там советских развалин и городов рядом с Чернобылем. Этому Стивениджу тоже нужна ядерная катастрофа. Они заходят в “Макдональдс” за диетической колой и хэппи-милом. Там мальчики, мальчики повсюду. Эти, похоже, хуже, чем ДМ? Одеты в вещи из “Спортс дайрект”[9], пропахшие дешевыми химикалиями, а изо рта воняет соусом для бигмака и вейпом со вкусом бабблгама. И все, буквально все жители этого города жирные. Немногочисленные нежирные люди похожи на быдло-версию Бьянки, они толкают перед собой коляски, набитые детьми, у них длинные немытые волосы и по всему телу пирсинг. У каждого местного мужчины – нелепые татуировки. Не сексуальные картинки, как у поп-звезд и футболистов, а отчаянные крики о помощи, набитые выцветшей тушью. К счастью, сейчас осень, так что их не очень видно. Но кто-то вспоминает, как девочек водили в местный бассейн, и там были жирные мужики с ангельскими крыльями на спинах и с вытатуированными именами и датами рождения их детей. Таш и Тиффани идут под ручку, потому что они теперь лучшие подружки, а Дэниель плачет негорючими слезами приходящей ученицы с легким ПМС.

Каковы географические особенности Стивениджа? Никто не знает. Помимо жирных людей, тут много дорог с круговым движением и стройка.

– Сэр? – обращается кто-то к учителю.

Мистер Хендрикс – марксист-экзистенциалист с бородой. Непонятно, как так вышло, что он стал школьным учителем.

– Вы что, правда тут живете? Тут ужасно.

Мистер Хендрикс улыбается. Борода у него больше похожа на бороду, чем у доктора Моргана. И волосы у него темные, и вообще он выглядит сексуальнее. Говорят, у него на груди вытатуировано имя его бывшей девушки, но никто не видел. А на плече – “Падай выше”.

– Да, я тут живу. Что в этом такого?

– О боже, сэр, ну тут ведь сплошное быдло.

– Рейчел, у нас в школе людей так не называют. Ты только что лишила свой класс пяти очков.

Всем, вот буквально каждой девочке насрать на очки класса.

– А плебеи, сэр, так можно говорить?

– Ни в коем случае.

– И еще тут столько жирных! Почему они все такие жирные, сэр?

– Из-за капитализма, Лисса. Из-за ваших отцов и всего, что они делают.

– Сэр, это же сексизм! А наши матери? Они тоже могут быть капиталистками!

Девочкам раздают папки с блокнотами и отправляют брать интервью у местных жителей на разные смертельно скучные темы типа работы и жилищной проблемы. География – это ведь про экзотические места, животных, племена и столицы, а не про эту хрень. По крайней мере, уж яхты-то там должны быть, в этой географии? Интервью ни у кого не получается нормально. Холодно, и вместо опроса на улице все ищут места потеплее. “Макдональдс”, универмаги, “Топшоп”.

Тут Доня выходит из универмага с бесплатным пробником нового увлажняющего крема, и выясняется, что всем срочно нужны бесплатные пробники: настоящее нашествие облаченных в юбки экзотических длинноруких и длинноногих существ с безупречным скелетом. Они берут штурмом “Дебнемс” и “Британский дом” – в обоих универмагах пахнет плохими кафетериями, детскими подгузниками и мочой. Никто из посетителей не догадывается, что юбки – это школьное правило и девочкам запрещено выходить за пределы школьной территории без юбки. Все, наверное, думают, что они сами решили бесстыдно выставить напоказ свои ноги, свои идеальные ноги, свои дорогие коленки и восхитительные веснушки, большинство из которых, к счастью, спрятаны под колготками: дешевыми из аптеки “Бутс” у английских девочек и чистошерстяными у всех остальных.

На Тиффани короткий черный кожаный предмет одежды, который противоречит правилам по всем параметрам, кроме того, что это – юбка. Юбка Лиссы – джинсовая, тоже против правил. Бьянка приехала в розовой балетной пачке, а под ней – леопардовые леггинсы, тоже нарушение. Интересно, это вообще юбка? Или один из ее балетных костюмов? Может, осталось от прошлогоднего представления?.. У Таш юбка всего одна – атласная мини с зебровым принтом и пайетками марки “Хэлперн”, она купила ее в онлайн-бутике Net-a-Porter за 990 фунтов, расплатившись черным “Амексом”, когда поняла, что выходить из школы разрешается только в юбке. Она не планировала заказывать такую дорогую вещь, просто не разобралась в курсе валют. Но вроде бы всем плевать. Дэниель контрабандой проносит в школу посылки из Net-a-Porter, в обмен на маленькие подарочки – пару розовых “конверсов”, шелковый шарфик, что-нибудь такое. Мистер Хендрикс никак не может повлиять на то, какие юбки выбирают девочки. Ну, типа, блин, чего ему делать-то?

В шесть приходит автобус, а Бьянки нет. Ее наконец удается обнаружить в подвале местного ночного клуба: стоит и смотрит, распахнув огромные глаза цвета синего озера, как диджей репетирует сет на этот вечер. Диджей худой и чернокожий, волосы острижены очень коротко, а на футболке написано “Добро пожаловать в Пустоши”. Он крутит диск Азилии Бэнкс и одновременно курит косяк. Это одна из самых сложных и непостижимых вещей, которые девочки видели в своей жизни. А тут еще Бьянка берет косяк у диджея и делает затяжку, как будто бы всю жизнь только этим и занималась. Она начинает танцевать, и у нее так классно получается, прямо как в поп-клипах, которые они иногда смотрят по телевизору в субботу утром в деревенском доме Дэниель. Ну, типа, никто вообще не знал, что Бьянка умеет танцевать. Нет, балет – это понятно, но чтобы так! Ее длинные руки летают вокруг, как спагетти, летящие в стену. И в розовой пачке вдруг появляется какой-то непредвиденный смысл.

Входит друг диджея.

– Еще девушки, – говорит он. – Йо, вы откуда?

Он белый, но говорит так, как будто бы нет.

Никто ему не отвечает. Все краснеют. Каждая пытается изобразить своими конечностями что-нибудь “клевое”, но всем так и хочется с хихиканьем убежать, потому что внутри у них как будто вертлявые червячки и всякий детский сад. В помещении темно, и пахнет дымом и чем-то кислым. Тут детям не место. Стены обтянуты мятым черным бархатом, при свете дня это выглядит глупо и в то же время как-то страшновато. Местами бархат разорван и забрызган кляксами пива. Гардероб закрыт. Пол липкий. Пятна вроде какой-то слизи.

– Бьянка, пошли, – говорит Лисса. – Автобус приехал.

– Автобус приехал, – повторяет белый парень, имитируя произношение Лиссы, и у него получается что-то вроде “автобэс приехэл”. – Йо, девчонки, вы откуда такие? Девчонки из частной школы, да?

Никто ему не отвечает.

– И чего, девчонки из частной школы, травки хотите? – спрашивает он. – Вы сюда за этим?

Конечно, хотят. Никто из них никогда не пробовал наркотиков, и вот пожалуйста – какой-то тощий гопник предлагает их бесплатно. Им не страшно. От травки еще никто не умирал, правильно? Да и вообще, парней всего двое, а их – целых пять, даже если не считать Бьянку. Если что-нибудь пойдет не так, они смогут… Что? Но об этом все равно никто не думает. Правда, Наташа вспоминает, что говорила тетя Соня, и, когда до нее доходит очередь, только притворяется, что затянулась. А еще у нее, если что, есть с собой русское “Глубокое тепло”.

Когда девочки наконец возвращаются к автобусу, у них большие неприятности. К тому же они задерживаются еще сильнее из-за того, что на обратном пути останавливаются, чтобы раздать автографы. В конце концов, а почему нет? Тип из “Старбакса” решил, что они настоящая девчоночья группа, – они чуть не сдохли от смеха!

– Снимаю еще десять очков с вашего класса, – говорит мистер Хендрикс.

– Сэр? – подает голос Эль, капитан хоккейной команды. – Они учатся в двух разных классах.

– Чума возьми семейства ваши оба, – говорит Бьянка и принимается хихикать.

Остальные проталкивают ее в конец автобуса.

Мистер Хендрикс вздыхает и включает на стереосистеме Боба Дилана, и все девочки издают разочарованный стон, потому что ошибочно считают Боба Дилана благостным хиппи и антикапиталистом. Выбором музыки довольна одна только Доня, которая влюблена в мистера Хендрикса и не очень-то это скрывает.

– Сэр, – говорит она, когда автобус пускается в обратную дорогу сквозь вечернюю мглу и холод.

– Да, Доня?

– Вы с Джими Хендриксом родственники?

– Да, Доня.

– Неужели правда, сэр?

– А ты как думаешь?

Из общей комнаты девятого класса вынесли все вещи, чтобы покрасить, и кто-то обнаруживает под запасами “Боврила” выпускной альбом 1988 года.

Множество выцветших фотографий тощих девочек с нелепыми пышными прическами вклеено в альбом настоящим клеем, а рядом ручкой написаны “Факты о них”: любимые цвета, группы, прозвища и прочее. Все это на удивление скучно – если не считать выпавшего из альбома старого листка бумаги с инструкцией, как мастерить браслеты-феньки. Дэниель тут же хватается за него, потому что обожает делать всякие хорошенькие ретроштуки. Вторую половину альбома заполнили мальчики из лондонской школы Хэрроу. Вклеили туда свои фотографии и тексты песен, которые им нравятся (часто это тексты Ван Моррисона), изложили свои планы на жизнь, перечислили любимых животных (в основном это змеи) и описали свою “идеальную женщину”. Много раз встречается имя Ванессы Паради и ее фотография – в желтой толстовке и мальчишеских джинсах, по современным стандартам она выглядит довольно жирной. Уж точно больше восьми стоунов[10].

Доня говорит, что надо отнести альбом учителю истории.

– Это ведь в каком-то смысле история, – говорит она. – Ну, типа, история народа данной местности.

– Vestiges archéologiques[11], – говорит Тиффани.

Мистер Хендрикс согласен, что альбом – исторический документ, и девочки решают, что им нужно тоже сделать альбом своего выпуска и отправить мальчикам, которые сейчас учатся в Хэрроу. Оказывается, мистер Хендрикс, хоть он и весь из себя марксист-экзистенциалист, на самом деле учился в Хэрроу[12] и сможет договориться с их учителем по истории. А еще там учится брат-близнец Бьянки. Никто понятия не имел, что у Бьянки есть брат-близнец, так что она, может, вообще врет, кто ее знает. Ну и вообще они решили, что сделают все, как в 1980-х: заведут себе такой альбом и отправят его по настоящей почте.

– Сэр, – обращается к мистеру Хендриксу Рейчел, – а вот принцессе Августе не понадобилось вклеивать свою фотографию в альбом, который на самом деле ведь не что иное, как каталог…

– Каталог для секса, – мрачно договаривает за нее Бьянка.

На фотографии, которую она выбрала для альбома, она похожа на стоящего в тени богомола. Огромные глаза светятся над длинной темной полосой – возможно, это на ней черное платье и стоит она, прислонившись к черной стене.

– Какая-то организованная проституция, – соглашается с ней Лисса.

– Catalogue de sexe, – произносит Тиффани, и глаза ее вспыхивают.

Интересно, она все эти слова выдумывает или это правда французский? Никто не знает. Мадам Венсан никогда не говорит с ними на темы, связанные с понятием sexe. Sexe по-французски значит “секс”. Как-то чересчур просто. Раз – и готово.

– Девочки, – говорит мистер Хендрикс. – Если бы у ваших классов еще оставались какие-то очки, я бы их снял. – Что с вами такое? Ведь это же замечательная возможность увидеть воочию, как вершится история.

– Сэр, а может, мы просто в интернет все выложим?

– Девочки, интернет – это совсем другое. И вы сами это понимаете. Давайте подумаем, какой современный штрих мы можем добавить. Какие будут предложения?

В итоге они решают, что добавят к каждому фото и описанию свой номер телефона – возражает только Бьянка, поэтому она вписывает выдуманный номер.

За “Боврилом” нашелся еще и счетчик калорий из доинтернетных времен. Это такая книжка в мягкой обложке, набранная крошечным шрифтом и забрызганная розовыми и коричневыми пятнами – может, варенье и “Боврил”, а может, и нет. Книжечку передают по рукам во время приготовления уроков, пока Син-Джин спит. Игра заключается в следующем: надо найти самое жирное, самое калорийное блюдо. Может, фондю? (Что это вообще такое?) Фондю с картошкой фри. Фондю с картошкой фри, бобами, соусом “Тысяча островов” и тортом с кремом. А еще пирог. Много-много кусков пирога. С картофельным пюре, приготовленным с целой пачкой сливочного масла и несколькими ложками сливок повышенной жирности. Сливок, которые стекают по ложке и с краев тарелки и капают на пол. Люди наступают на эти супержирные сливки, поскальзываются и разбиваются насмерть.

Игру придумала Бьянка.

В прошлый раз она придумывала игру, которая заключалась в том, чтобы находить фотографии знаменитостей с самыми толстыми руками. А до этого нужно было собирать в инстаграме снимки детей, страдающих ожирением. Еще был “Челендж Толстой Балерины”: отыскивать изображения профессиональных танцовщиц, приближать снимок в области задницы, живота или подбородка и располагать части тела по степени жирности.

Позже, уже в постели, Таш достает свой серебряный телефон и заходит на сайт Weight Watchers[13]. За день полагается съедать еды на 23 очка. Таш изучает, сколько очков составляют разные ресторанные блюда. Слава богу, она почти никогда не ест индийской еды, потому что приготовленная в ресторане индийская курица тикка масала – это 81 очко. Таш мутит уже от одной мысли. А если добавить к этому рис пилау (20), лепешку наан (28) и парочку луковых баджи (18), получится уже 147 очков. Почти недельная норма очков за один-единственный прием пищи. И это даже без десерта.

Таш врет про свой возраст и вес и регистрируется на сайте.

Тиффани практически все время разгуливает по общей спальне с голыми сиськами, так что и Таш с Лиссой тоже начали так делать. Сиськи Тиффани – это маленькие произведения искусства или шедевры ремесленника: две безупречных перевернутых кверху дном чайных чашки. Коричневого цвета и с розовыми сосками, которые всегда указывают вверх.

Наступает вечер вторника, остается всего несколько недель до того дня, когда они разъедутся на Рождество. Все говорят о поездке в Кембридж, запланированной на следующую субботу, и о дискотеке, на которой, конечно, мальчиков не будет, но зато девочкам разрешат самим выбирать музыку. После того случая в Стивенидже все слушают Азилию Бэнкс, но ходят слухи, что учителя собираются удалить из плейлиста всех исполнителей с маркировкой E[14]. Уже почти девять. Все болтаются без дела, скоро спать. Лисса складывает свое нижнее белье в сумку с длинными ручками для завтрашней стирки. Мешает вместе темные и светлые вещи, потому что ей плевать. Таш надела наушники и читает французский “Вог”. Из туалета появляется Бьянка, она полностью одета и даже накинула сверху школьный плащ. У нее никогда не бывает открыто ничего сверх самого необходимого. Всегда в одежде. Даже спит она в странной белой пижаме. Но плащ в помещении обычно все-таки не носит.

– Ти куда? – говорит Тиффани.

Тиффани в Англии уже почти пять лет, но французский акцент у нее все такой же. Она слишком ленивая, слишком француженка и, по правде говоря, просто слишком охренительно крутая, чтобы отрабатывать английское произношение, поэтому произносит все слова так, как будто бы они – французские. Грассирует, проглатывает звук “н”, а слова “нет” и “да” превращаются у нее в долгое страстное рычание.

– Да, куда это ты? – спрашивает Таш. Она переняла акцент Тиффани, и некоторые английские девочки – тоже. Куда это ти?

– К директору домой, – говорит Бьянка.

– Опять? – удивляется Лисса. – Как-то странно. Из-за чего на этот раз?

Бьянка пожимает плечами, как маленькая птичка, которая еще не научилась летать, или как моль, чьи крылья до сих пор перемазаны клезью и прочим мусором, оставшимся от личинки.

– Уи, что ты натворила, Осеан?

Осеан – это французская версия имени “Ханна”. Манон – французская версия “Эмили”. А может, наоборот. Суть в том, что Ханна и Эмили были самыми популярными именами у быдла в год, когда они родились. В более старые времена такими именами были Шерон и Трейси. Во французском таким распространенным у быдла именам соответствуют Осеан и Манон. А в русском какое-то время у народа была мода называть девочек Людмила и Нинель. Наташину мать зовут Людмила. Таш напрягает память, пытаясь вспомнить, как зовут в России девочек ее возраста. Но, похоже, уже забыла.

– Я оскорбила мисс Эннабел. Типа, послала ее нахрен.

– Pourquoi?

– Parce que… Потому что она сказала, что я слишком худая для балета, – вздыхает Бьянка. – Как будто такое вообще бывает. Но я ведь не виновата в том, что худая. Я без остановки что-нибудь ем.

– Ты ведь классно танцуешь!

Это правда. Бьянка танцует слишком классно для того, чтобы заниматься вместе с остальными. Она снова пожимает плечами и будто по волшебству растворяется в холодной ночи.

После этого из соседней двери выходит Рейчел и ведет всех в туалет – показать огромную какашку, которая там лежит. Никто из них в жизни не видел такой здоровенной. Ни у кого даже собаки такой нет, которая могла бы навалить кучу вроде этой. По форме она напоминает ядерную подводную лодку. Неясно, сама ли Рейчел произвела ее или это чья-то еще.

– Бьянка? – спрашивает кто-то.

– Такое в Бьянку не поместилось бы, – возражает Лисса.

Кто-то спускает воду в туалете, но какашка остается на прежнем месте.

Все плетут фенечки. Син-Джин покупает нитки для вышивания в галантерейном магазине в Стивенидже. Делается это так: выбираешь три цвета, которые тебе нравятся, и отмеряешь от каждой нити по два длинных отрезка. Потом связываешь все шесть отрезков одним узлом и с помощью английской булавки…

– Девочки, – кричит Син-Джин, – девочки, я же вам говорила: НЕ НАДОприкалывать булавки к колготкам!

Они уже несколько дней ходят по школе с обрезками разноцветных нитей, свисающих с колготок и юбок. В таком вот виде их и вызывают в кабинет директора: Таш, Тиффани, Рейчел, Лиссу, Дэниель и Доню.

– Ладно, – говорит Син-Джин. – Сейчас откреплять некогда. К тому же вряд ли доктор Мун обратит сегодня на это внимание. Давайте. Быстро.

Сесть не на что, поэтому все они стоят перед большим столом красного дерева, и из ног у всех торчат обрывки ниток, как у заброшенных игрушек. На деревянных панелях, которыми обит кабинет, висят мрачные картины. Ни на одной из них не изображена принцесса Августа. Это все мужчины, верхом на лошадях.

Доктор Мун – старый важный господин, который выглядит точь-в-точь как все остальные старые важные господа. Его тело – мешок, набитый мертвыми котятами, а кожа – пыльная антикварная редкость. Ходит он, всегда выразительно прихрамывая, потому что как-то раз попал ногой в крысоловку в колониальной дыре, где служил его отец. В общем, он – иной вид, таких полагается уважать и почитать, и…

Он делает глубокий вдох.

– Доброе утро, девочки.

Повисает неловкая пауза. У директора на лице читается страдание – то ли ему действительно плохо, то ли он просто хочет, чтобы это читалось у него на лице.

– То, что я сейчас скажу, конфиденциально. С другими учащимися об этом говорить нельзя, вам понятно? Предмет нашей беседы – закрытая информация.

Серьезные лица, кивки. Конечно, сэр. Как скажете. Тетя Соня не согласилась бы на такие условия договора, но тети Сони здесь нет. К тому же она, возможно, уже не помнит, каково это, когда тебе пятнадцать и ты вот-вот услышишь секрет от директора школы, в которой учишься.

Доктор Мун долго и тяжело вздыхает – похоже на самолет, который идет на посадку. Наконец самолет останавливается.

– Бьянка умерла, – говорит он. Говорит ровным голосом, без эмоций.

Таш пробирает смех. Она чувствует, что и остальных девочек тоже подергивает. Им всем нестерпимо хочется засмеяться, чтобы…

А, нет, не всем. Доня в обмороке. Син-Джин обмахивает ее чем-то – возможно, “Общим прологом к «Кентерберийским рассказам»”. Может, это даже тот самый экземпляр, к которому прилипли кусочки мертвого шмеля. Она звонит в медпункт. Остальные стоят и изо всех сил делают вид, что они достаточно взрослые, чтобы найти в себе силы принять эту новость без смеха и без обморока. Разве тут возможны какие-то другие реакции? Таш испытывает странное возбуждение – как когда стоишь на краю высокого трамплина. Она чувствует, как кровь пульсирует во всем теле, замечает, что покачивается, хватает ртом воздух, но в обморок не падает. Никто не знает, что делать. Кто первым заплачет? Наверное, от них ждут, что они заплачут? Но если они станут плакать из-за чего-то секретного, ведь другие люди все узнают? А если они не станут плакать из-за смерти подруги, то…

– Я знаю, что вы были с ней близки, – говорит доктор Мун. – И некоторые из вас были ее соседками по комнате. Вот почему вам сообщили первым. Теперь я должен задать вам один очень важный вопрос. Почему, как вы думаете, она умерла?

Син-Джин бросает на него странный взгляд. Короткий, едва уловимый.

С доктором Муном не принято беседовать. Если бы это был доктор Морган или мистер Хендрикс, девочки сейчас задавали бы совершенно неуместные вопросы. Где ее нашли? Когда это произошло? Ну ладно, эти вопросы – уместные, но, услышав, что ее нашли в озере, они бы, возможно, спросили, успели ли рыбы частично объесть ее тело, поинтересовались бы, плыла ли она по поверхности, имели ли к этому отношение ДМ и что бы сказала обо всем этом принцесса Августа. Возможно. Возможно.

Все молчат.

– Я слышал, что вы много сидите на диетах.

Все смотрят в пол.

– Мы прочли дневник Бьянки. В последующие недели будет введено много новых правил. Я надеюсь, вы станете их соблюдать.

Все кивают.

– Сэр… – произносит Рейчел. – А что мы должны отвечать, когда нас будут спрашивать, где Бьянка?

– Ее временно отчислили, – говорит он. – За дурное влияние на одноклассниц. За то, что подталкивала вас сидеть на диетах.

Син-Джин снова бросает на него тот же взгляд.

Если бы это был другой учитель, девочки наверняка ввязались бы в спор. Ведь это объективно идиотская мысль и максимально травмоопасная. Что будет, когда все узнают, что эти шесть девочек умудрились врать на такую ужасную тему? Как это отразится на их будущем? Они смогут написать об этом в своей анкете, когда будут подавать заявку на поступление в университет? Умение врать на очень-очень серьезные темы. Кто знает? Но есть во всем этом что-то очень неправильное.

– Я обсужу это с педагогическим коллективом, – говорит доктор Мун. – Но на данный момент мы приняли такое решение. Между собой вы можете это обсуждать. Мы понимаем, что вам этого захочется. Ваши комнаты находятся в отдалении от остальных, и вам разрешается уходить туда в любой момент в течение учебного дня, если возникнет такая потребность. Но вы должны обещать, что до поры до времени никому не будете об этом рассказывать. Даже родителям.

Тишина.

– Обещаете?

– Да, сэр.

Кровать Бьянки занимает Дэниель. С версией про временное отчисление это не очень вяжется: ну ведь правда странно, когда одну девочку отчисляют и ее вещи тут же сгружают в коробки и убирают на хранение, а ее место занимает другая? А что если, шепчутся другие девочки, а что если Бьянку совсем исключили. Это становится официальной неофициальной версией, хотя о вымышленном временном отчислении даже не было объявлено. Дэниель, похоже, тоже в каком-то подвешенном состоянии. Ее родители разводятся и продают дом в деревне. Мать переезжает в Лондон, а отец перебазируется в Дубай. Она лежит на кровати Бьянки, плачет, слушает “Лемонейд” и плетет фенечку из одной только черной нити. Получается красиво, хотя цвет все время один и тот же. Но это просто Дэниель такая талантливая.

Остальные девочки порхают вокруг, как страницы, вырванные из запрещенной книги, и никто не шутит про какашки или принцессу Августу. Они не плачут – вдруг кто-нибудь увидит. Они относятся к доверенной им тайне очень-очень серьезно. Время от времени смотрят друг на друга и говорят: “Господи”. Если плакать хочется нестерпимо, запираются в туалете и открывают все краны с водой.

В понедельник, никого не предупредив, доктор Мун является в столовую во время завтрака и делает официальное объявление о смерти Бьянки.

Поговаривают об отмене поездки в Кембридж и дискотеки, но тут кому-то приходит в голову идея, что это ведь может быть чем-то вроде поминок Бьянки.

Похороны назначены на следующий понедельник и будут проходить в Лондоне, но родители Бьянки выразили пожелание, чтобы никого из школы не было. Значит, вместо похорон как раз и можно устроить проводы Бьянки – помянуть ее и отдать последние почести. Станцевать под Азилию Бэнкс, и Ариану Гранде, и…

– Ну вы больные, – говорит Бекки с плохими волосами.

Бекки с плохими волосами заполняет заявление на пост старосты. Для этого требуется два рекомендательных письма и сногсшибательное эссе о своей кандидатуре. Хорошо, если ты играл в спортивных командах, участвовал в театральных постановках и досрочно сдавал экзамены по математике. Может, высокий рост – тоже плюс при подаче заявки? Крайний срок приема заявлений – сразу после Рождества. Староста сменяется раз в два года – по-английски это называется то ли biannually, то ли biennially[15] – так что тебя выбирают сразу на десятый и одиннадцатый классы. Староста проводит много времени с доктором Муном и старшими педагогами, которые помогают директору с руководством. Нынешнюю старосту зовут Тереза. Она очень худая, у нее светлые волосы, длинные и тонкие, почти как у… Погодите-ка, это не в нее ли Бьянка была влюблена, когда училась в младших классах? Так и есть, говорит кто-то, Бьянка была ее фенечкой.

Пока остальные планируют сходить к Терезе – у нее крошечная спальня-кабинет в Девичьем крыле рядом с учительским коридором, и она состоит в каком-то никому не понятном французском аристократическом родстве с Тиффани, – Наташа подумывает, не надо ли и ей подать заявку на пост старосты. Все дело в том, как директор говорил с ними про Бьянку. Ну да, ладно, он соврал про то, что это секрет, и про то, что он им доверяет и считает их особенными, но Таш понравился его серьезный тон. Ей хочется, чтобы учителя всегда разговаривали с ней вот так.

К тому же никто не хочет, чтобы старостой стала Бекки с плохими волосами. А Бекки с плохими волосами уже нависает вполне реальной угрозой. Она вместе со своими подружками Беллой и Эль учредила группу противников Аны – возможно, из-за слухов о том, что Бьянка состояла в группе Ана-последователей. Но на самом деле это все та же озабоченность едой и легальный повод заглядывать на отвратительные страницы в Pinterest с хештегом #анорексия и читать там инструкции, как голодать и не падать в обморок, но она это так подала учителям, что ее действия выглядят здорово и сознательно. Ей поручили провести опрос и взять несколько интервью, чтобы выяснить, как девочки в школе относятся к еде и диетам. Все до единой врут. Девочки, которые регулярно съедают по два куска пирога с патокой, утверждают, что никогда его не едят. А те, которые пирог с патокой прячут и выбрасывают, уверяют, что всегда его едят. Статистика выходит просто поразительная. Получается, что от диет жиреют! А от постоянной жратвы – худеют. Кто бы мог подумать?

Но вот что плохо: 90 процентов школы страдает от того или иного вида пищевых нарушений.

– Так, – говорит доктор Мун. – Пора действовать.

Специалисты по пищевым нарушениям похожи на преступников. Их зовут Тони и Доминик. Они из Шотландии. У Тони бритая голова, на нем практичная одежда и походные ботинки. Наверное, он надеется выдать это за стиль нормкор, но видно, что он просто вот так дешево одевается. Его как будто только что выпустили из тюрьмы. А у Доминика бегающие глазки. Обут в черные “конверсы”, потому что пытается сойти за молодого. К черным “конверсам” надел черные джинсы в обтяжку и черную футболку. Тони и Доминику, похоже, под пятьдесят, а может, и за. Все силятся найти в них что-нибудь сексуальное, но не находят буквально ничего, и это очень обидно, потому что девочкам ужасно надоел мистер Хендрикс, а доктор Морган никому не нравится – ну, никому, кроме Бекки с плохими волосами. У него изо рта пахнет так, что прям…

– Ладно. Обойдемся без доброго утра и прочего дерьма, – говорит Доминик. – Эта хрень – серьезное дело.

Син-Джин громко вздыхает и украдкой переглядывается с мадам Венсан.

Бекки с плохими волосами подвигает свой стул чуть ближе. Это оранжевые пластиковые кресла из театральной студии, от которых зимой у всех ужасно электризуется одежда, а летом потеют ляжки. Но зато они легкие и хорошо штабелируются, так что их выписали для школы несколько сотен штук. Неубиваемые. То же самое можно сказать и про специалистов по пищевым нарушениям. Ведь их тоже откуда-то выписали, да? Но откуда? Типа, где вообще можно найти двух врачей, которые так сильно похожи на педофилов?

Понятно, где: в интернете.

– Вы все здесь из-за того, что у вас какие-то пищевые нарушения, – объявляет Тони.

Он говорит “писчевые” и на звуке “п” плюется – кажется, что он очень сердит. Интересно, почему? Они ведь ему не дочки. Какое ему вообще дело?

– Для начала мы расскажем вам о том, какого рода писчевые проблемы бывают, – говорит Доминик. – Эту часть встречи проведет Тони, а в конце я научу вас технике эмоционального освобождения. После этого, я надеюсь, вы раз и навсегда избавитесь от всех писчевых заморочек.

– Окей, – говорит Тони. – Сейчас все зажмурьтесь. И подумайте о самой ужасной истории, связанной с писчей, которая с вами когда-то произошла. Возможно, однажды вы съели целую порцию трайфла[16], и вас им вырвало. А может, как-то раз вам пришло в голову питаться одними сырыми фруктами, и вы так ослабели, что даже из дома выйти сил не было. Или же вы перешли на соки, и вас пробрал жуткий понос? Рассказывайте все, что хотите, для нас не существует плохих или отвратительных тем. Главное: мы должны услышать ваши правдивые истории. Для кого-то из вас это будет нелегко, ясное дело, но это абсолютно необходимо. Мы тут для серьезного разговора. Типа, серьезно серьезного.

Все задумываются, вздыхают и стараются коснуться металлических частей стульев, чтобы снять статическое электричество. Кажется, оно прямо явственно потрескивает по всей комнате. Тиффани обнаружила, что плохие волосы Бекки встают дыбом, если сзади поднести к ним ладони, и теперь…

– Ну что ж, – говорит Тони. – Кому есть что нам рассказать? Ты.

Он указывает на Флик, обычно очень тихую девочку с веснушками и пухлыми щеками. С чего это она вдруг подняла руку?

– Это произошло во время пасхальных каникул, – начинает она. – Есть такой канал на ютьюбе, там одна американская девушка испытывает на себе разные диеты. В ту неделю она проходила модельное состязание магазина “Victoria’s Secret”. У них полно таких челенджей. Ну и, в общем, я решила повторять за ней, но не продержалась и пяти минут ее упражнений. А потом сестра купила пакет с десятью пончиками, съела один, а остальное положила на стол в кухне. Ну и в итоге я съела все девять пончиков, пока досматривала до конца это самое видео на ютьюбе. Прямо вот сидела, смотрела, как она качает себе задницу, а сама обжиралась пончиками. После этого мне хотелось себя убить.

– Отлично, очень хорошо, – говорит Тони. – Если бы тебя попросили оценить этот опыт по шкале от одного до десяти, где один – это ОК, а десять – самое ужасное, что только могло с тобой произойти, сколько баллов ты бы поставила?

– Девять, – говорит Флик.

– А в каком случае ты поставила бы этому случаю десятку?

– Ну… Наверное, если бы я из-за этого умерла?

– Хорошо, – говорит Тони. – Кто следующий?

Руку поднимает Белла.

– Из-за занятий спортом и из-за того, что я плохо питалась, у меня прекратились месячные.

Белла – вице-капитан хоккейной команды. Наверное, постоянно наклоняться и бить по сорнякам длинной палкой[17] – это очень утомительно, но…

– Они у нее и не начинались, – громко шепчет Тиффани.

Таш хихикает, и Доминик бросает на нее уничтожающий взгляд. У него глаза пляжного спасателя, который позволяет утопающим тонуть.

– Как бы ты оценила эту ситуацию по десятибалльной шкале? – спрашивает Тон.

– Тоже на девять, – говорит Белла.

– Может, ты могла бы описать нам какой-то конкретный эпизод, из которого станет понятно, насколько плохо ты себя чувствовала?

– Ну, не знаю. Однажды мне показалось, что у меня начались месячные и все опять нормально, и я вставила тампон, а через восемь часов, когда пора было его вынимать, я не смогла это сделать – пришлось идти к школьной медсестре и просить ее помочь, ну, я понимаю, что это мерзкие подробности, но тампон не выходил, потому что был совершенно сухой, так как крови никакой там не было, и месячные потом еще примерно год не приходили.

Все по очереди рассказывают свои истории. Вот бы Бьянка была здесь… Но ее здесь нет. Если бы она была здесь, ей бы действительно было что рассказать – только она, конечно, ничего рассказывать не стала бы. А это все – набор из скучных, всем известных историй про нарушение питания, распространенных мифов и обычной подростковой херни. Когда доходит до Наташи, она не знает, с чего начать. Есть столько всего, но она хоть что-нибудь чувствует по этому поводу? Ну, в смысле, есть ли ей до этого дело? И вообще, пищевые проблемы – у ее матери, а не у нее.

– Я выбросила коробку шоколадных конфет, – наконец говорит она, пожимая плечами. Она не рассказывает, что это был прощальный подарок от Коли. Что из-за этого она невзлюбила его еще больше. Что не ответила на его последнее письмо. Что он купил ей веганский шоколад, хотя она никакой не веган и он тоже не веган, а просто он мальчик и поэтому, наверное, не прочитал состав на этикетке. Что он ничего не знает про ее отца и про то, что произошло. – Когда летела сюда из Москвы.

– И что ты при этом чувствовала? – спрашивает Тони.

Наташа опять пожимает плечами.

– Не знаю.

– Тебе было нехорошо? – подсказывает Тони.

– Вроде да, – говорит Таш. – Да. Я пожалела, что сделала это.

– Как ты это оценишь по шкале от одного до десяти?

– Ну, наверное, на четыре.

– На четыре. На четыре, – повторяет он и принимается ходить взад-вперед. – Ты уверена?

– Не знаю.

– Сколько конфет ты съела?

– Одну.

– Точно? А может, всю коробку?

– Эм-м…

– Ты съела всю коробку, потому что ты отвратительная жирная сука.

Таш оглядывается на Тиффани, та приложила ко лбу пальцы в форме буквы “L” и указывает этим знаком “лузер” в сторону Тони. Таш хочется рассмеяться, но не получается.

– Я угадал? – спрашивает Тони.

– Нет, – говорит Тиффани. – Потому что она не anorexique.

– Я съела одну конфету, – повторяет Наташа. – А потом выбросила коробку, потому что началась посадка в самолет и я боялась, что не устою перед соблазном съесть много.

– Ага! Соблазн! Почему ты используешь это слово?

– Потому что я нормальный человек. В самолете мне было бы скучно, и от скуки я съела бы больше конфет, чем мне на самом деле хотелось, поэтому я выбросила их, чтобы они не мозолили глаза.

Тони вздыхает.

– Ну что ж, ладно, ты можешь не участвовать в следующем пункте программы, раз ты такая “нормальная”.

В последующие пятнадцать минут Тони заставляет всех пережить заново свои воспоминания, которые они оценили на девять или десять баллов, – сначала в том виде, в котором они хранятся в их памяти, потом – в черно-белом варианте, а потом – как будто они наблюдают это со стороны. Он заставляет их снова и снова прокручивать все эти версии в голове.

Позже, в спальне, девочки затевают игру: заставляют Тиффани произнести “нейролингвистическое программирование”, это безумно смешно, тем более что Тиффани, как обычно голая выше пояса, вместо “лингвистическое” каждый раз говорит “лангустическое”, и всем удается выбросить из головы то, что под конец произошло с Тони и Домиником, и что в этом были виноваты они, девочки. Статическое электричество росло, Эль плакала, переживая эпизод, в котором у нее что-то застряло между зубами, и это увидел мальчик, Син-Джин шепталась с мадам Венсан, и Таш нагнулась, чтобы подержаться за металлическую ножку стула, – хотела снять электричество, и на этот раз ее буквально ударило током – раздался треск, вспыхнули искры, ее прямо-таки обожгло, так что она вскрикнула, и тогда Тиффани хихикнула, и тогда…

– По-вашему, это смешно, да? – воскликнул Доминик, испепеляя их взглядом. – Думаете, это прямо оборжаться как смешно? Думаете, анорексия – это смешно? Ваша подруга умерла, и мы здесь пытаемся спасти вас от смерти. Пытаемся сохранить вам жизнь!

Тишина.

– Даже если вы не умрете от самой анорексии, – продолжал он. – Даже если не умрете от того, что ваше собственное тело начнет пожирать само себя, а потом перестанет, потому что вы его убили, есть тыща других способов умереть. Ты-ща. Вы никогда не видели, как сексуальную рабыню скармливают тигру? Так себе зрелище, можете мне поверить. Жирных девочек не скармливают тиграм, их…

Вот на этом месте Тиффани, Таш, Лисса, Рейчел, Дэниель и даже Доня не выдержали. Жирных девочек не скармливают тиграм??? Это еще что за херня? Их разобрал такой хохот – вот реально до слез! – что они попадали со своих оранжевых стульев, от переизбытка статического электричества, горя и абсурда.

И были немедленно отправлены к директору.

Французность Тиффани – огромная планета с собственной гравитацией. Если тебе хочется нормально с ней поболтать, нужно очень хорошо говорить на французском. Поэтому у них у всех очень хорошо обстоят дела с уроками французского, кроме одной только Тиффани, которая не понимает английские инструкции на бланках с тестами. Казалось бы, мадам Венсан должна быть рада такому рвению учениц, но она совсем не рада. Она презирает этих девочек с торчащими тазовыми костями и ключицами и подвернутыми юбками. Ненавидит, когда они смеются. Ненавидит их зубы.

Она вызывается проследить за выполнением утреннего наказания. Заявляется к ним в спальню в пять пятнадцать утра, ей это в радость, и выводит в бассейн, где они обязаны до завтрака проплыть пятьдесят раз туда-обратно. Полотенцами пользоваться запрещено. В смутном водяном свете они рассматривают сквозь поцарапанные стекла плавательных очков жир друг друга. Принимают холодный душ. Вечером, перед тем как сесть за уроки, они должны пробежать три мили до деревни и назад. На улице темно, они спотыкаются о корни деревьев, цепляются головой за старые паутины, но всем плевать. Принцессе Августе, скорее всего, никогда не доводилось бегать на большие дистанции, но о ней больше никто не говорит.

Пока девочки плавают, мадам Венсан потихоньку приседает – еле-еле, потому что у нее больные колени, а пока они бегут, она вяло отжимается, упершись ладонями в холодный бетонный пол рядом с бассейном. Хотя ей уже пятьдесят шесть и она заведует пансионом в забытой богом дыре, мадам Венсан остается француженкой и по-прежнему мечтает о молодых и страстных любовниках. Не о таких, как доктор Морган, который иногда заваливается к ней в комнату после долгого одинокого воскресенья. Она презирает Тиффани намного больше, чем остальных, потому что Тиффани – француженка, но она никогда не станет похожа на мадам Венсан. У Тиффани всегда будет золотистая кожа и розовые соски. Всегда.

Осенние каникулы. Наташа собирает сумку, надевает все ту же юбку “хэлперн” и доезжает на поезде до Кингс-Кросс, где ее встречает вызванный заранее черный кэб.

Вечер пятницы – Лондон сверкает под дождем, как огромный драгоценный камень. Так много денег, света и красоты сосредоточено в одном месте. На каждой улице – одежды, запахов и тел на миллиарды фунтов. Одежды, запахов, тел, а еще – идей, которые существуют, идей, которые почти существуют, и идей, которых пока еще не существует. Многие мили блокчейнов. Блокчейнов – до Луны. Деньги, коды, голодные тигры. Пар на окнах. Особый вид комаров, который обитает только в лондонском метро, сейчас погружен в спячку или куда там они деваются в это время года. Раскисающие от сырости первые зимние пальто. Коряги и клячи в пуховиках и ботильонах.

Квартира тети Сони окнами выходит на Темзу, и мимо плывут старые речные баржи, прогулочные кораблики и паромы. Драгоценный камень отражается в Темзе. Река приумножает его сияние, придает благородства. Они нужны друг другу, Темза и ее бриллиант. И вечно льнут друг к другу в сверкающей темноте.

Самолеты облетают Эссекс и выстраиваются в очередь, чтобы приземлиться в Хитроу. В них тоже от пола до потолка – сплошь деньги. Деньги, биология и любовь. Есть ли в них что-нибудь еще? В одном из самолетов, кроме пилота и второго пилота, летит лишь один-единственный персидский кот белого цвета. В другом – дворецкий и немного суши. Реактивные следы распадаются на части и сыплются с неба горстью жемчужин, лепестками белых роз, крупинками сахарной пудры, клочками пара.

В кухне тетя Соня разъясняет Таш разработанный ее молодым коллегой алгоритм, который позволяет определить, какой способ связи с наибольшей вероятностью предпочтет человек для совершения чего-то секретного – например, для покупки наркотиков, заведения романа на стороне или совращения ничего не подозревающего подростка. Нужно взять дату и место рождения человека, его пол и к этому прибавить несколько фактов – в основном про то, как он одевается. Носит ли этот человек джинсы? Высокие каблуки? Мужчины старше пятидесяти, которые не носят джинсы, с наибольшей вероятностью воспользуются электронной почтой. Если им за семьдесят, они передадут бумажную записку. А вот мужчины сорока двух – сорока пяти лет, которые при этом носят джинсы, прибегнут к помощи снэпчата. Таш представляет себе Тони и Доминика в снэпчате. Картинка жутковатая, но жизненная. Нормкор.

Но конечно, все это при условии, что они не пользуются социальными сетями, добавляет тетя Соня. Если они зарегистрированы в социальных сетях, то про них и без алгоритмов можно узнать всё. Из аккаунта в социальных сетях буквально каждый интересующийся имеет возможность добыть какую угодно информацию. Привычки, перемещения, пароли – всё. Тетя Соня пьет шампанское из изящного высокого бокала и готовит ужин. Бурый рис и припущенная рыба, на десерт – фруктовый салат из папайи и ананаса.

Но все это такая древность, говорит она. Вот блокчейны – это новое. А вообще-то нет, уже и они тоже древность.

На стеклянном журнальном столике лежит каталог. Текст – на русском, но картинки на обложке – лондонские: Осколок, Огурец[18], Тауэр. Внутри – изображения пуленепробиваемых камер безопасности и входных систем с биометрической идентификацией для квартир и офисов. Высокотехнологичные ворота для особняков и замков. Интерьеры загородной недвижимости в Суррее. Цены.

Позже, выпив еще несколько бокалов шампанского, тетя Соня садится на белый диван рядом с Таш и переходит на русский.

– Береги красоту, – говорит она. – Делай все, чтобы ее удержать. Но и о хрупкой своей душе тоже не забывай.

В этот раз Наташа заметила, что сама по себе тетя Соня совсем даже не красивая. Она худая, но какой-то грустной худобой. Ключицы выпирают неприятно. Выпячиваются. Она ухаживает за собой и поддерживает себя в хорошей форме, но денег в этом больше, чем секса или любви. Наташа не смогла бы, наверное, объяснить своего ощущения, но это вдруг бросается ей в глаза, когда тетя Соня начинает нести бессвязную околесицу про ночные клубы и темноволосых мужчин, про мужчин-проституток и про что-то такое, что произошло ночью в прошлую пятницу, – Таш не может уловить нить рассказа. Человек по имени Рувим.

– Мужчины должны хотеть тебя ради тебя, – говорит она. – А не ради твоих денег.

– У меня нет денег, – говорит Таш и смеется немного нервно.

– Ой, есть у тебя деньги. Будут. И это, знаешь, полный трындец – иметь деньги, но тебе от этого не уйти, раз уж отец тебя нашел, то теперь…

– Нашел меня? Но я…

– Он попытается выдать тебя замуж за сына одного из своих партнеров. Но ты, к счастью, красивая, а значит, у тебя будет выбор. Понимаешь? Если на тебя претендует больше одного человека, ты вольна выбирать.

– А если я не хочу выходить замуж?

– Тогда нам понадобится другой план.

Остаток осенних каникул тетя Соня допоздна работает, а Таш с утра до вечера катается на метро. Она не знает, на каких станциях выходить и что делать. Ездит взад-вперед по ветке Пикадилли, потому что у нее красивый цвет. Доезжает до терминала 5 в Хитроу, выходит, покупает кофе в зоне вылета, как будто бы собирается куда-то улететь – может, даже домой. Она уже бывала в терминале 5 и чувствует себя тут спокойно. Здешний аэропорт – это даже спокойнее, чем родной дом, который она, оказывается, уже не может вспомнить. Он вроде коричневый? А может, на самом деле, черно-белый, как в нейролингвистическом программировании. Или она наблюдает его со стороны. Или его вообще больше нет. Два продавленных дивана, с которых сваливаются чехлы, и черная кошка, шерсть все время липнет к одежде.

Наташе нравится фонтан в терминале 5. Она представляет себе, что повсюду террористы, воображает обжигающее пламя внезапно взорвавшейся бомбы, холодную сталь мачете, тишину между пулеметными очередями, которая повисает в многолюдном пространстве, но Таш все равно. Она любит вскочить в вагон метро в последний момент, когда двери уже закрываются, протолкнуться в теплую массу пригородных жителей, туристов, настоящих лондонцев. Однажды где-то между Лестер-сквер и Ковент-Гарден она наблюдает, как ей на плечо падает капля пота другой девушки. А в другой раз чувствует, как чья-то рука начинает тереть ее между ног, и она не сразу понимает, что происходит, потому что ткань джинсов довольно плотная, а потом этот человек выходит из вагона, и она думает, что, наверное, надо было его остановить.

Следующего гостя в программе, которая теперь называется “Скажи нет пищевым нарушениям”, зовут Анастасия. Она – бывшая анорексичка на пути выздоровления, у нее есть свой ютьюб-канал и приличное, хоть и не сверхъестественное, число подписчиков в инстаграме: 50 тысяч. Она представляет свою новую безглютеновую кулинарную книгу и приезжает на такси, из которого тощий парень тащит коробки с книгами, заказанными и оплаченными школой. По экземпляру на каждую учащуюся.

Разговор происходит в свежевыкрашенной общей гостиной. На этот раз – никаких оранжевых стульев. Все размещаются на диванах, подушках и пуфиках, и кажется, что это просто утреннее общее собрание, вот только вместо Син-Джин, которая отмечает всех в журнале, вот это существо, татуированная чужачка в леопардовых туфлях на платформе, которая слоняется в углу рядом с компьютерами, похожая на младенца жирафа. У нее с собой картонный стаканчик с кофе, хотя от школы до Стивениджа положительно негде купить кофе на вынос. Где она его вообще взяла? Вцепилась в стаканчик, как будто это кислородная маска или капельница, которую она вынуждена всегда иметь при себе. Отхлебывает из стакана. Что там у нее в стакане-то? Остается только догадываться.

Тощий парень куда-то свалил, очень жаль, потому что все хотели рассмотреть его повнимательнее. Почему у Анастасии нет машины? Она что, из быдла? Ведь не может быть, чтобы школа правда пригласила выступать перед ними кого-то из быдла? Таш в восторге. Она еще не очень хорошо научилась определять тех, кого остальные в этой стране называют быдлом. Но знает, что это люди вроде Коли. Как его мама. Как сама Наташа до того, как отец нашел ее и вручил ей пластиковый пакет, набитый деньгами, и русский выпуск “Вог”. Голоса быдла постоянно раздавались за стенами квартиры ее матери, быдло орало друг на друга. Глухие супружеские удары, младенцы, середина месяца.

– Ну привет, – вот как начинает Анастасия, и, к большому облегчению слушателей, голос тут же выдает в ней бывшую ученицу частной школы – как бы сильно ни изменилось с тех пор ее представление о прекрасном. Выглядит она как реальная рок-звезда: татуировки, ряды цепочек на шее. На одной из цепочек золотыми буквами набрано ее имя. Ну то есть его краткая версия. Настолько краткая, что это даже немного пугает: написано “Ана”. На другой цепочке болтается обыкновенный треугольник. На третьей – несколько золотых бегемотов вперемешку с золотыми сердцами. Длина всех цепочек идеально выверена, чтобы не наползали друг на друга.

Это как будто смотришь видео на ютьюбе – они так часто делали в гостях у Дэниель субботним утром, пока родители Дэни не развелись. Таш до сих пор иногда смотрит видео в своем серебряном телефоне, но обычно ей сразу становится скучно. Девушки с длинными волосами и слишком густо накрашенными ресницами без конца говорят про свои “цели” и “челленджи”, про то, как их бросил парень, какие у них комплексы и сколько всего они съедают в день. Зато с помощью этих видео можно подтягивать английский. На данный момент французский Таш развивается быстрее, чем английский, а ведь идея была совсем не в этом. Впрочем, английский у нее и так неплохой, она всегда его хорошо знала. В московской школе говорили, что у нее способности к языкам. К тому же все друзья ее матери говорили на английском.

Анастасия опять отхлебывает из картонного стаканчика. Ее длинные светлые волосы собраны в высокий взлохмаченный хвост. Золотые серьги-кольца покачиваются, когда она говорит. Еще у нее проколот хрящ в ухе и в него вставлено крошечное серебряное колечко, с которого свисает бриллиантовое сердце. На ней рваные джинсы – в школе такие запрещены, и это делает ее внешность особенно притягательной. Ну и к тому же у нее пирсинг в пупке и короткая майка, чтобы сережка на животе всем была видна. И укороченная кофта оверсайз с капюшоном. Сразу столько школьных правил нарушено! Потрясающе.

– Короче, я пришла поговорить с вами про пищевые нарушения, – говорит она правильным голосом девочки с хорошим образованием. – И рассказать вам про свое путешествие по анорексии и про ошибки, которые я совершила и которых, надеюсь, вам удастся избежать.

Когда она улыбается, все ее лицо сморщивается. Она само воплощение нежности и невинности, вот только ключицы выпирают так сильно и отчаянно – еще хуже, чем у тети Сони. Руки Анастасии похожи на гибкие ветви плакучей березы. На них множество всевозможных браслетов, включая несколько фестивальных. На левом предплечье черными печатными буквами выбито слово “Всегда”. Чуть бы поменьше туши на ресницах – и тут все попросили бы себе именно такую внешность, если бы прилетел ангел и можно было выбрать что хочешь. Может, даже с тушью дело обстоит не так плохо, как им сначала показалось. Из-за нее Анастасия выглядит немного инопланетянкой и как бы сверхчеловеком.

– Я взвешивалась, типа, раз по пять за день, – говорит она. – Подсчитывала калории во всем, что ела, просто мания какая-то. Снизила потребление калорий, типа, до пятисот и ненавидела себя, если съедала какой-нибудь там банан. Ну то есть вообще-то бананы действительно довольно мерзкая вещь, потому что в одной штуке целых 27 граммов углеводов, но я ругала себя даже за яблоко. Нет, ну понятно, там тоже вообще-то 14 граммов углеводов, а это треть того, что я тогда старалась съедать. Вы же знаете, что для серьезного избавления от жира в день нужно съедать не больше пятидесяти граммов углеводов? – Она смеется и продолжает: – Боже, знали бы вы, сколько у меня в голове этих долбаных цифр и таблиц. По ходу, они теперь навсегда со мной. А мантры? Типа: голод – не что иное как слабость, покидающая тело. Или вот: нет ничего вкуснее, чем ощущение стройности. Выкиньте их из головы как можно скорее. И запомните, что правильное количество углеводовв день – не 50, а 75.

Анастасия делает еще глоток того, что налито в стаканчик. Что бы там ни было, к этому моменту оно должно было совсем остыть. Может, это вообще фраппе? Но разве фраппе наливают не в прозрачные пластиковые стаканы?

– Я тут совсем недавно осознала, – продолжает она, – что у меня до сих пор остались кое-какие пищевые проблемы. Ведь знаете, можно считать, что ты победила анорексию, а она все равно с тобой. Например, я с девяти лет не ела мороженого. Прекратила его есть в десять, родители тогда отвели меня к врачу, и мне поставили диагноз “анорексия”. И вот с тех самых пор я, типа, вообще ни разу не ела мороженого. На днях я составила список продуктов, вызывающих у меня страх, который мне еще предстоит преодолеть. Бургеры с сыром. Ну, в смысле, кто вообще ест бургеры без сыра? Ха, я, вот кто! До сих пор! Кофе с молоком. Я всегда считала, что молоко в кофе – это просто плохие калории, типа, жирная мерзость с бактериями и коровьим гноем. Так что молоко тоже у меня в этом самом списке. А еще я за всю жизнь не съела ни одного ломтика жареной картошки! Ну, я же с детства привыкла всегда выбирать самое низкокалорийное из того, что есть в меню. Так что обычно это просто салат, без соуса. Иногда фруктовый. Иногда мисо-суп. Я смотрю, у вас тут много “Боврила”? Хороший выбор для снижения веса. Но понятно, что теперь я обязана вместо него отдавать предпочтение горячему шоколаду. Со взбитыми сливками и маршмеллоу. Ну, типа, мне надо научиться чувствовать себя комфортно с такими вещами, я понимаю, что надо, но пока еще не приучила себя. Пицца. Целая пицца, с толстой корочкой вокруг. Заправка для салата. Ну, типа, мы ведь все уверены, что салат нельзя ничем заправлять. Но кому приятно есть салат всухомятку? Надо нам понемногу учиться жить, девушки.

Девятиклассницы сидят, разинув рты. Три толстые девочки, Рейчел, Зоуи и Аиша, неловко елозят на своих местах. Ноги у Рейчел как обычно склеились вместе, у двух других наверняка тоже. Толстые девочки сидят не на подушках и не на пуфиках: подниматься с таких невысоких предметов мебели у всех на глазах ужасно стыдно. Запретные продукты Анастасии – это, в общем-то, основа их питания. Печенье с двойным шоколадом. Торты из традиционных ингредиентов вместо веганских безглютеновых десертов с добавлением тертой свеклы. Настоящая кола вместо диетической. Интересно, Анастасия не боится, что станет такой же, как эти толстые девочки с их складками и буграми, волосами и прыщами, и с плохой осанкой, которая выработалась из-за вечных попыток спрятаться от жизни? Ну понятно – именно поэтому речь идет всего лишь о списке, а не о реальности. Чтобы быть Анастасией, все эти продукты следует помещать в список, а не в рот. Нужно постоянно говорить о еде, но ни в коем случае и ни при каких обстоятельствах ее не есть.

Если анорексия выглядит вот так, то тут почти каждая согласна в это вписаться.

В завершение выступления Анастасия выводит на большой экран инстаграм и показывает девочкам, как находить анорексические хештеги – например, #анорексияприди, #анорексиядневник, #анорексиямотивация, #анорексиярай, #анорексияжди, #ана, #яжирная, #кости, #худышка и #худыеноги. Когда она вбивает в поисковую строку хештег #худыеноги, на экране возникает сообщение от инстаграма: “Публикации с интересующими вас хештегами пропагандируют поведение, которое может причинять вред здоровью и представлять угрозу жизни. Если вы переживаете не самый простой период, мы бы хотели помочь”.

– Понятно, что анорексички все до единой игнорируют это предупреждение, – говорит Анастасия. – И ясно, что на самом деле в инстаграме всем на это плевать. Ну, в смысле, эти хештеги продолжают там висеть как ни в чем не бывало. В общем, я прошу прощения, если то, что вы сейчас увидите, вас шокирует, но вам нужно знать, что там творится и чем опасна эта история.

Следующие пять минут на экране мелькают невероятно худые красивые девушки, они позируют перед зеркалами в одних крошечных трусиках или лежат рядом с белыми кошками на белых простынях – угловатые, истощенные, трагичные. Некоторые фотографии странные: например, на одной девушка обхватила ляжку ладонями и не просто соединила сверху большие пальцы, но даже смогла их перекрестить. Очень много ребер, пупков, джинсовых шортов и коротеньких топов. Правда, в основном все эти девушки выглядят просто как обыкновенные знаменитости или танцовщицы. Они ненамного худее моделей или актрис, на которых все равняются и которые играют обыкновенных людей в фильмах и рекламе, которую все смотрят. Единственная разница – в том, что под их постами есть приписки типа “Я седня столько сожрала, что теперь реально себя ненавижу” или “Я такая жирная и тупая и столько съела сегодня. Завтра постараюсь быть к себе строже” или “Я в зале, отрабатываю, потому что утром обожралась”. Ясно, что в данном случае “обожралась” означает, что они почти ничего не съели. Некоторые комментарии приободряющие: “У тебя все получится ты такая красивая”, кто-то предлагает помощь. Анастасия профессионально перемещается из одного канала в другой, пока не находит страницу с особенно красивой девушкой, тут все фото черно-белые, а подписи к ним такие: “Я хочу исчезнуть”, “Я хочу грудь поменьше” и “Я сейчас посмотрела на пончики и так разволновалась, захотелось умереть”. На одном из снимков эта девушка одета в трусы и лифчик, которые похожи на детский комплект, и на обоих предметах белья вышиты слова “Папина дочка”. Выглядит, честно говоря, жутковато. Под последней фотографией подпись: “Я буду голодать, пока не похудею как надо”. Она была опубликована три года назад.

Часть с вопросами и ответами длится почти полчаса.

– Что вы думаете про пирог с патокой? – спрашивает кто-то. – Он действительно вреден?

– Ну, все люди разные, – начинает Анастасия. – Но если вас интересует мое личное мнение… Для меня пирог с патокой это все-таки “нет”. Я не ем глютен, а это исключает почти все торты и пироги. Нет, понятно, что в патоке полно витаминов, но содержание сахара там такое, что это явно не целесообразный выбор. Но я говорю только за себя – тут каждый выбирает сам. У всех есть свои пищевые границы, и я отношусь к ним с уважением.

– А палки-макалки вы едите?

Слышно, как несколько девочек сдавленно хихикают.

– Я, честно говоря, не знаю, что это такое.

– Что бы вы выбрали: быть уродливой и счастливой или красивой и несчастной?

Но тут звенит звонок, оповещающий о начале второй половины учебного дня, и все расходятся.

Мадам Венсан готовит постановку французского рождественского вертепа, который девочки покажут родителям в последний день учебы, после чего их всех развезут по домам на две недели одинокого переедания и неограниченного поглощения роликов на ютьюбе. Их родители понятия не имеют, что такое ютьюб. Они думают, что это такое место, где можно смотреть безобидные видео поп-исполнителей, видеоуроки приготовления ньокки и инструкции по прибиванию полок. Они даже не догадываются, что их дочери дни напролет следят за тем, как кто-то качает себе задницу, пресс и плечи. И не догадываются, как чувствует себя при этом любая девушка: одновременно пустой и полной, как грязная комната с открытой дверью. Анастасия запостила в общей сложности примерно тридцать часов видеороликов о том, как она ест сырые продукты в рамках “восстановительной программы”. Эти новые салаты, объясняет она во вступлении, гораздо лучше, чем те, которые она ела в свои анорексичные времена, потому что в них она добавляет несколько орехов макадамия и чайную ложку семян чиа. А еще на ютьюбе можно часами смотреть видео чужих покупок. Девушки заказывают в магазинах “Топшоп” одежды сотни на две фунтов, а потом примеряют обновки и снимают себя на видео.

Но до каникул еще много времени, так что все это пока далеко. И французская постановка – тоже еще не завтра.

Наташе досталась роль Иосифа. Тиффани играет осла. Бекки с плохими волосами – Мария, ну то есть Мари. В одной из главных своих реплик Наташа должна прочесть молитву “Аве Мария” на французском. В ней есть что-то очень ритмичное, почти джазовое, размер четыре на четыре и легкое раскачивание. В темные недели конца семестра Таш обзаводится привычкой каждый вечер читать молитву перед сном. И еще произносить спасительные слова в те ужасные моменты в три часа ночи, когда она вдруг просыпается с турбулентностью в сердце и флуоресцентными мыслями, пронзающими мозг: отец, Бьянка, мужчина в метро, Коля… Она читает молитву снова и снова, пока слова не проникнут в ее сновидения и она не поймет, что наконец-то опять спит. Хотя, конечно, осознание того, что ты спишь, и настоящий сон – это разные вещи.

Je vous salue, Marie, plein de grâce, Le Seigneur est avec vous[19]. Дальше там что-то про то, как молятся бедные рыбаки[20], а заканчивается все словами: “Теперь и в час нашей смерти, аминь”. Но на французском это звучит, конечно же, красивее: “Maintenant, et à l’heure de notre mort, amen”. Прекрасная молитва. Таш вообще-то не религиозна – ну, не слишком, и ее религией становится этот французский текст: с нее вполне достаточно одной такой молитвы. Она читает ее про себя каждый раз, когда по воскресеньям их, укрытых капюшонами школьных накидок, приводят в деревенскую церковь и всем предлагают помолиться. Иногда она еще молится о мире, о радости и о том, чтобы быть худой. Иногда она молится даже за деревенских жителей – чтобы и они тоже смогли похудеть. Молит Господа бога, чтобы он благословил их вместе с их толстыми животами и жирными лицами. Просит, чтобы благословил их вопреки тому, что они такие уродливые и убогие. Молится, чтобы он наполнил их жизни светом и легкостью.

Мисс Эннабел думает о розовых лилиях и лиловых гладиолусах. Что-то давно никто не приносил ей фрезий. Где продаются фрезии? Вряд ли в том чудовищном торговом центре, куда Син-Джин отправилась за ватой и тампонами для девочек. Скоро зима, время цветов миновало. Мисс Эннабел вынимает салфеточки из ящиков комода. Неохотно смахивает с него пыль, достает зимние духи и ставит туда, где все эти месяцы стояли летние. Находит свои перчатки без пальцев – они понадобятся в танцклассе, хоть она и протапливает его настолько, что девочкам там некомфортно, а тем, которые сидят на диетах, становится дурно. Мисс Эннабел нравится, когда они падают в обморок. Это доказывает, что они еще не все знают и должны ее слушать. Как жаль, что Бьянка ее не слушала. Она поняла, что делает Бьянка, когда застала ее позирующей перед зеркалами танцкласса: девочка стояла так, чтобы балетные туфли были самым большим предметом в кадре, а тоненькие ручки и ножки казались совсем кукольными – да они и к телу были прикреплены, будто шарнирами. Мисс Эннабел опять щиплет себя за запястье – появляется пятно приятного цвета фиолетового ириса, потом оно светлеет и приобретает оттенок розовых лилий, а уж после бледнеет до светло-лилового тона гладиолусов. Она щиплет себя снова и снова, потому что знает, но ничего не делает.

– Так вот как вы боретесь со вспышкой анорексии? – вопрошает гневный родитель, прознавший о ранних утренних заплывах и послеобеденных забегах. – Вы тут что, мать вашу, с ума посходили?

За этим следуют новые наказания. Каждый вечер после ужина девочки – плохие девочки, подгнившие яблочки из чердачных спален – идут мимо изображений принцессы Августы в озере в кабинет директора, и он читает им “Большие надежды”, историю мальчика по имени Пип, готового на все ради прекрасной, худой и богатой девочки по имени Эстелла, которая никогда не ест и живет в доме, заросшем паутиной. Никому эта книжка не нравится, пока не появляется Эстелла. Девочка, которой доставляет удовольствие доводить мальчика до слез? И к тому же насильно кормить его, а самой не есть? Да с таким персонажем тут каждая готова себя ассоциировать. Пип обожает подол платья Эстеллы. А она заставляет его ненавидеть собственные руки.

Тиффани перестает называть всех Осеанией – теперь она всех зовет Эстеллой.

– Эстелла, ти куда? – как-то спрашивает она Рейчел.

Стоит сумрачное, тонкое, как паутина, время между концом учебного дня и началом выполнения уроков. Рейчел одета в спортивную форму: ляжки так и распирают ткань зеленых шортов. Неужели нельзя было найти шорты размера побольше? Но, может, просто в начале семестра она была еще не такой жирной. Кто знает?

– На пробежку, – говорит Рейчел.

– Это ведь уже необязательно, – говорит Доня.

Рейчел пожимает плечами.

– Мне нравилось, – говорит она. – Решила, что, пожалуй, продолжу.

– Там жи холад!

– Ничего.

Вечером за ужином Рейчел впервые не притрагивается к десерту. Раньше она и не догадывалась – ну просто, блин, не доходило до нее! – что не притронуться к еде может быть даже приятнее, чем съесть. И почему она никогда так не пробовала? А вот это чувство – отдать свой десерт Доне и смотреть, как она его пережевывает подобно жующей машине, тупой и жирной бетономешалке, как двигается ее дряблый прыщавый подбородок, настолько далекий от того двухмерного идеала, которого все они хотят больше, чем… да блин, больше жизни?! Ведь это прекрасно, и в то же время страшно, и так бесконечно просто и понятно. Рейчел делает глубокий вдох и начинает новую главу своей жизни.

Постоянное облако цибета и дубового мха, или чем там их теперь заменяют. В парфюмерии больше не используют секрет пахучих желез змей и кошек, но в спальнях верхнего этажа все равно пахнет так, как будто по-прежнему используют. У Таш флакон в форме пули, запах чуть-чуть напоминает о родине, пахнет сказочными русскими богатырями, большими мужчинами с крепкими мускулами: одетые в кожу и мех, они гонят коней по снежным холмам.

Бесплатные образцы, привезенные из Стивениджа, почти закончились. Хорошо, что завтра они едут в Кембридж. Возьмут там новых пробников духов, а еще пополнят запасы сигарет и купят алкоголя для рождественской вечеринки – поминок Бьянки. Они все теперь перешли на более смелые ароматы – те, что сначала им не нравились; те, что, честно говоря, пахнут сексуальными рабынями, которых скармливают тиграм.

– Терпеть не могу запах “Герлен”, – заявляет Лисса, запирается в ванной и стоит под душем гораздо дольше, чем принято у нормальных людей. Ее гель для душа пахнет зеленью и чистыми мальчиками. Сквозь шум воды слышно, как она всхлипывает.

Все уже знают: после такого обязательно последует классная история. Но хорошие истории надо вытягивать осторожно: так вытаскивают котят из трудных кошачьих родов, так выкапывают из-под земли волшебное сокровище, так – медленно и бережно – производят на свет непомерно крупную какашку.

– Эстелла, – говорит Тиффани, прильнув к двери ванной комнаты. – ЭСТЕЛЛА. Не будь такая ду-рра.

Наконец Лисса выходит и забирается в постель Дэниель. Глаза у нее красные. На предплечье немного крови. Кровь капает на подушку Дэни, которая совсем недавно была подушкой Бьянки. Интересно, на ней хотя бы наволочку сменили? Может, и нет. Тут наверняка до сих пор повсюду обрывки волос Бьянки и ороговевшие частички ее кожи: блеклые фрагменты мертвой девочки.

Лисса вспоминает, как ходила с матерью по магазинам, еще до того, как они с отцом развелись. В маленьком городке с курортным отелем и открыточной главной улицей – может, где-нибудь в Сомерсете? Она тогда услышала фразу хозяйки магазина, завалившей ее мать сексуальной одеждой – ради него, менеджера хедж-фонда из Бостона, который теперь отчим Лиссы и который тогда нарочно трогал ее за ногу, а еще он хочет продать их пони и ударил Сьюз, когда они недавно сильно поссорились, но вообще история не об этом.

В магазине были лампы из затемненного стекла, чтобы покупатели казались себе выше и стройнее, это как фильтр в инстаграме, как прóклятое украшение.

– Пусть он помнит вас, – шептала хозяйка магазина, обрызгивая мать Лиссы “Герленом”. – Духов всегда должно быть столько, чтобы он вас запомнил, чтобы, когда вы выходите из комнаты, аромат оставался в ней еще не час и не два.

Как будто мать Лиссы никогда раньше не пользовалась духами, как будто она и одежды никогда раньше не носила.

В гостиничном номере после этого стоял сильный сладковатый запах, мертвые цветы на темной глади озера.

“Пусть он вас помнит. Наполните его кабинет своим ароматом. Позвольте ему раскрыть вас, будто цветок”. Вот как она сказала, хозяйка магазина. А пятнадцатилетняя дочь покупательницы все это слушала, хоть и притворялась, что не слушает, а просто стоит и касается пальцами безжизненно висящих вещей на стойке с товарами, гадая, каково это, интересно, быть вынужденной покупать себе джинсы за триста фунтов, а не те, которые продаются в “Топшопе”, где одеваются все ее подружки. Джинсы для мамаш. Для богатых жирных мамаш. Хозяйка магазина раскинулась по прилавку подобно останкам мертвого животного, волосы лоснятся от сухого шампуня, лицо покрыто маской дорогой косметики, которая, впрочем, не скрывает ее тройного подбородка и жадных глаз.

В Кембридж они едут на автобусе в сопровождении мисс Эннабел и доктора Моргана. У некоторых учителей загадочная связь, химия. К примеру, всем известно, что доктор Морган ненавидит мадам Венсан. Никогда не встречается с ней взглядом, а когда приходится о чем-то ее попросить – передать книгу, подержать секунду его кофе, пока он найдет ключ, – он делает это неизменно злым раздраженным голосом и в конце просьбы вздыхает. Наблюдать за ними ужасно увлекательно. В обществе друг друга движения их так неловки, как будто они марионетки, управляемые людьми с онемевшими на морозе руками.

К несчастью, между мисс Эннабел и доктором Морганом никакой химии нет. Но зато что-то происходит между доктором Морганом и Бекки с плохими волосами. Она нахально усаживается с ним рядом, чтобы “помогать считать людей”, которые входят и выходят. В принципе, это, конечно, нормальное занятие для того, кто планирует стать старостой, но тут явно что-то еще. Он посматривает на нее как-то уж чересчур часто, а потом бледнеет, как будто его вот-вот вырвет.

В Кембридже они паркуются рядом с железнодорожным вокзалом, так что до города пилить пешком прилично. Лисса тут живет не очень далеко, их деревня от станции милях в пяти, так что она хорошо ориентируется. Здесь останавливается ее автобус, когда она приезжает домой на каникулы. Иногда у них гостит Рейчел, она катается на пони Сьюз, и подруги выполняют Сьюзовы поручения: Сьюз – это гламурная старшая сестра Лиссы, ей теперь уже не до пони. У нее длинные светлые волосы, она тощая, но при этом лифчик у нее пятого размера. Ей часто делают предложение в общественных местах, мужчины опускаются перед ней на одно колено прямо посреди улицы или в фойе кинотеатров. Интересно, каково это – когда тебе делают предложение, а вокруг стоит кислый запах дешевого попкорна и фабричного масла. И к его колену прилипает всякое дерьмище. Но все обожают истории про Сьюз.

Яблочки с гнильцой быстро откатываются от основной кучи. Катятся по узенькой улочке, мимо одного из университетских зданий. Сегодня они ведут себя поприличнее, чем в ту поездку. Мисс Эннабел строже мистера Хендрикса. К тому же она разбирается в юбках. Так что на Тиффани сегодня что-то твидовое, а не кожаное. Розового цвета. Она подвернула юбку несколько раз, получилось довольно коротко. У Лиссы юбка-тюльпан из “Топшопа”, ее не подвернешь, но она и так достаточно короткая. Таш опять все в той же юбке “Хэлперн” – как-то не сообразила купить другую. В конце концов, ведь у ее матери всего по одному – одна юбка, одно платье, одна пара брюк и одна пара джинсов “Ливайс”, о которых она, видимо, когда-то страстно мечтала. Еще у нее есть шуба, подаренная мужчиной. Все остальное – одежда для дома, а еще – старая аэрофлотовская форма стюардессы, мать не хочет ее выбрасывать. Это капсульный гардероб – капсульный гардероб бедной женщины, которая когда-то была красива, которая до сих пор бегло говорит на английском, но которую никто почти не понимает.

Только вот этого мира – мира, где раньше жила Наташа – больше как бы и нет. Он заперт в ином измерении, как Колины пришельцы. Существует только этот мир, мир блеска, которым правит Наташин отец. Только вот где же он сам? Тетя Соня что-то говорила о том, что на Рождество он отправится в “замок”, но Таш понятия не имеет, что это значит. Какой еще замок?

Девочки взяли с собой рюкзаки для алкоголя и сигарет. Мисс Эннабел уже успела взглянуть на рюкзаки с подозрением, но ей тут же твердо разъяснили, что это – забота об окружающей среде, или, может, она не понимает, что у нас нет Планеты Б? Может, она не в курсе, скольких черепах приходится убить, чтобы произвести один-единственный пластиковый пакет? При упоминании черепах доктор Морган пронзил их смертельным взглядом биолога, но тут Бекки с плохими волосами попросила его достать ее рюкзак с багажной полки и тем самым непреднамеренно урегулировала вопрос ношения рюкзаков. Зачем она-то с собой рюкзак притащила? А, неважно.

Яблочки закатились в “Джон Льюис” и попросили пробников духов, но в этом большом университетском городе компания длинноногих девушек производит не такое яркое впечатление. Девушек с избытком хайлайтера на лице и безумными пятнами румян не запугать острыми скулами, как тех, из Стивениджа. Для того чтобы их скулы возымели здесь должный эффект, надо найти мужчин: отчаянных мужчин без жен и угрызений совести. Сьюз любит выпивать в пабе под названием “Марионет” (“выпивать в”, а не “бывать в”), где пятничными вечерами многие делают ей предложение. Лисса вводит в приложение “Карты” название легендарного места, о котором она столько раз слышала, и подгнившие яблочки катятся дальше, подгоняемые подсказками Сири, пока наконец не оказываются где-то на задворках, на узкой грязной улочке, где пахнет смертью и гниением. Никто не говорил им, что паб находится в такой дыре. Им вообще туда можно? Никому не хочется, поэтому Таш идет первой. Вряд ли это хуже, чем то, что было при коммунизме. Ну, чем рассказы про то, что при нем было.

Деревянная дверь закрыта. Таш поворачивает ручку, толкает и приоткрывает на небольшую щелочку. Наружу тут же просачивается духота. На пороге пахнет мужчинами – объемными телами, эрекциями, жестоким смехом, потому что ты стоишь не там, где надо, и спрашиваешь не про то, к тому же ты ребенок, так что знаешь что? для тебя никакой эрекции и никакой водки с апельсином, потому что это детский напиток, и вообще такие вещи надо бы понимать, и где твои родители?

Вот да: где ее родители?

Подгнившие яблочки катятся обратно и закатывают в старческую кафешку с пыльными пирожными и сероватыми кружевными салфеточками. Здесь они, по крайней мере, знают правила. Тут старые курицы, похожие на Син-Джин и мисс Эннабел, кудахчут над фотографиями внуков (этого у Син-Джин и мисс Эннабел, конечно, нет, потому что они трагическим образом посвятили свою жизнь школе). Тут подают бисквит с вареньем цвета обильных месячных, жесткие круассаны и меренги, похожие на сиськи Тиффани, только розовее.

Лисса отправляет сообщение Сьюз: “Мы в Кембридже. Ты не могла бы купить нам алкоголь для вечеринки в честь конца семестра?” Сьюз присылает ответ: “Иди нахрен”. Лисса предпринимает вторую попытку: “Пожалуйста пожалуйста пожалуйста моя любимая сестренка!” Через некоторое время Сьюз отвечает – присылает название маленького магазинчика, который торгует алкоголем без лицензии, его владельца зовут Боб. “Он любит молодых девочек. Только я вам этого не говорила. Просто улыбнитесь и дайте ему заглянуть под майку – он тогда не будет требовать паспорт. Если скажешь маме, тебе конец”.

“Малибу” похож на лекарство. А Таш думала, он вкусный. Думала, это кокосы, далекие острова и каникулы – ну, правда, Таш никогда не бывала ни на каких далеких островах. До того как приехать сюда, она даже на самолетах не летала.

Они с Тиффани заперлись в ванной на своем этаже с одной бутылкой “Малибу”, а Лисса, Рейчел и Дэниель – в другой ванной с другой бутылкой, хотя Рейчел наверняка почти не пьет, она теперь вся такая за здоровое питание. Доне ее религия запрещает пить, поэтому она стоит на стреме. Ну почему “Малибу” такой невкусный? Это такое же разочарование, как когда куришь в первый раз или в первый раз пьешь кофе. Интересно, есть какой-то возраст, когда все это начинает нравиться автоматически, или этому нужно учиться? Таш сидит на полу ванной, ей холодно. Тиффани расположилась в ванне, одна нога свисает наружу, поверх черного платья в обтяжку накинут шелковый халат.

– Мерр-зооост, – говорит Тиффани.

– Ага, – соглашается Таш. – Oui. Je sais. Mais[21]…

Она пожимает плечами и делает еще один глоток.

– Ти кудаа на Ррождест-воо? – спрашивает Тиффани.

– К тете Соне, – говорит Таш. – В Лондон. А потом в какой-то замок. Не знаю.

– А твоя мать?

Таш опять пожимает плечами. Вкладывает бутылку в руку Тиффани, переброшенную через бортик ванны. Ногти на руке покрашены странным восточным оттенком зеленого – почти синим.

– В России холодно. Лучше остаться здесь. А ты?

– Paris, bien sûr [22], – отвечает Тиффани.

Для нее всегда существует только два места: то, в котором она находится в данный момент, и Париж.

– Почему ты учишься в Англии? – спрашивает Таш.

– C’est[23] дешево, – говорит Тиффани. – Thérèse тут. Мой отец – кузен ее отца, вот. Они богатые, вместе трраховая компани-и.

Траховая? А, понятно: страховая. Таш забирает обратно “Малибу” и делает еще глоток.

– Ну и что с того, что они богаты?

– Богатые люди очень économique [24], знаешь. А ты почему тут? – спрашивает Тиффани.

– Я своего отца не знала до прошлого года. Он меня нашел. Он богатый.

– Mais[25] не такой богатый, – говорит Тиффани. – Потому что это так дешево приехать сюда.

– Может быть. Я не знаю. Кажется, у него есть вертолет.

– Quoi?

Таш изображает, как будто летит за штурвалом. Когда Тиффани говорит “l’avion”, она мотает головой и крутит поднятым вверх пальцем.

– А! Вертоле-э-эт, – догадывается Тиффани.

Таш смеется.

– Я же так и сказала, Эстелла.

– Je suis pas Estella. Je suis[26] тетя Соня, – говорит Тиффани и подмигивает.

– Et moi?[27]

– Ты – прринсес Авгууст, – говорит Тиффани. На секунду задумывается и добавляет: Avec les GHDs[28].

Принцесса Августа, у которой есть щипцы для распрямления волос.

– Да, возможно. По-моему, Бьянка была больше похожа на принцессу Августу.

– Oui, – отвечает она со вздохом. – Бьянка.

Таш тоже вздыхает.

– Да.

– Quand même, ceci est un privet school pour les économiques. Les pauvres[29].

Les pauvres pêcheurs. Бедные рыбаки. Таш смеется.

– Les рыбаки, – говорит она. – Les фишмены. Это школа для рыбаков?

Тиффани тоже смеется, запрокинув голову на белый фаянс старой ванны. Она широко распахивает свои зеленые глаза, и в них Таш видит безупречную простоту, безупречную дружбу. Они с тем же успехом могли быть малышами в ясельной группе или котятами в корзинке. Она делает глоток из бутылки, но обнаруживает, что там почти ничего не осталось, и передает ее обратно. Никаких особенных изменений она в себе не ощущает, если не считать того, что хочется раздеться и попросить Тиффани повторить мастер-класс по заклеиванию скотчем сосков, который она давала им на прошлой неделе, а еще хочется написать Коле и сказать ему, что на самом деле ей нравится его язык и… Таш с силой моргает.

– Не фишмены, – говорит Тиффани. – Бедные богачи. Les pauvres riches.

– Такое бывает?

– Mais oui.

– Ты себя чувствуешь пьяной?

– Oui.

– Пойдем на дискотеку?

– Oui, Estella!

Встать оказывается труднее, чем они предполагали. Они смеются и садятся обратно. Может, попробуют еще разок через десять минут, а может, вообще никогда больше не будут вставать. Возможно, им придется остаться здесь навсегда. Они – сухая трава. Бессмысленные пушинки. Это жутко смешно, и…

Кто-то стучится в дверь. Учитель? Огромные глаза. Тишина.

– Тиффани? Таш? – это голос Дони.

– Oui? – Хихиканье. – У тебя есть палка-макалка?

– Нет! Тс-с. Выходите. Про вас внизу спрашивают. Бекки сейчас расскажет учителям, что вы пьете.

– Merde[30], – говорит Тиффани.

Таш встает. Она чувствует себя одновременно потрясающе и ужасно. Она могла бы сейчас взлететь, по-настоящему взлететь и махать прозрачными крылышками. Парить по воздуху… Если бы только не эта… не эта…

– Кажется, меня сейчас…

– Эстелла!

Доктор Морган изо всех сил старается проникнуться музыкой, которая им нравится, – с вокодерами и внезапными головокружительными сменами скорости. Каждая песня – как будто три песни, собранных вместе. Три плохих песни. Все, что нравится этому поколению, так или иначе испорчено: жестяная музыка из дешевых наушников, трагически низкое качество MP3-файлов. Он смотрит на мадам Венсан, когда думает, что она не заметит. Она – такой же винтаж, как виниловые пластинки, о которых он мечтает, но никогда не покупает. Такая же стойкая и нерушимая, как винил. Аналоговая, олдскульная. Ее колготки цвета естественного загара морщатся под коленками тонкими складочками, за которыми, впрочем, все равно видны варикозные вены. Он думает о жаркой пустоте, которую она в нем пробуждает, это похоже на обжигающий горло виски. Но не сейчас: сейчас он этого не чувствует. Он чувствует это только в темные времена, когда сдается, перестает бороться и проваливается внутрь.

Когда его легкие наполняет ряска. Когда эта боль абсолютно необходима.

Ее плоть вся будто немного припудрена и пахнет увядшими розами.

Иногда он понимает свою проблему так: он – лабораторный стакан, который все никак не наполнится. На дне стакана девочки, их уроки, еда, перекличка по журналу, младшие кружатся облаками мелких насекомых, а старшие начинают смотреть на него и отводить глаза. Вот только… Мы не закончили. Дальше в стакане – работа: конечно, бессмысленная. Невозможно изменить мир, будучи учителем биологии в школе, которая полна нелепых девиц с их контрабандной помадой, всепоглощающими пищевыми нарушениями и отсутствием глубокой мысли. Вдохновлять неокрепшие умы. Так было сказано в объявлении о вакансии. Эти умы больше не надо вдохновлять, он в этом абсолютно уверен. А вот что им надо, он точно не знает. Каждый день он занят только тем, что ждет вечера. Читает “Нью сайентист”. Разгадывает кроссворды. Пишет письма в газеты. Отправляет разгаданные кроссворды.

Это тоже жизнь. Так тоже можно жить. Вполне.

Он больше не молится, но читает каждое письмо, которое присылает “Сообщество гуманистов”.

Так почему же лабораторный стакан никак не наполнится? Ведь он вроде бы не против: он жаждет наполниться, чтобы над ним поднимались пена и пар, чтобы содержимое переливалось через край, как на дурацких картинках напитков из соцсетей, которые так любят старшие девочки. Искристость ролевых онлайн-игр. То, что он иногда случайно видит у себя в айфоне, когда включает режим “приватного просмотра” и его пальцы вбивают в поисковые системы слова, хранящиеся в таких глубинах сознания, которые он не вполне контролирует. Не целые фразы, а только их обрывки. Мальчики. Бьет. Женщина-учительница. Если пальцы добавят слово “хентай”, то вместо настоящих людей появятся японские картинки, и это лучше, потому что а) они чище и б) не вызывают такого чувства вины. Единственная проблема заключается в том, что японцы обожают картинки, на которых мужчины-учителя, наделенные огромным мужским достоинством, трахаются со своими юными и крошечными ученицами (юными и крошечными в педофильском смысле), и смотреть такое в школе для девочек – просто верх идиотизма, даже если у тебя включен режим приватного просмотра. К тому же он искал совсем не такие картинки. Ему нужны женщины – возвышающиеся над ним скалой, вооруженные плетью и злые. Как мадам Венсан в те дни, когда у нее правильное настроение. Пена в верхней части стакана пульсирует, как жидкий азот, шипит, как магний во время идиотских опытов, которые он показывает фенечкам, – но через край не переливается. Пока.

Бекки из девятого.

Конечно, не в реальной жизни, но у него в голове. В этой самой шипучей пене в верхней части. Скрыта в ней, не видна.

Все, что происходит в пене, – нехорошо. Все в ней кипит и клокочет и не оседает на дно. Ну да, на несколько часов вещи в пене помогают ему забыть про остальное содержимое стакана, но потом, если не проявить должной осторожности, он всю ночь ведет себя как животное и занимается тем, чем наверняка занимаются деревенские мальчики – возможно, они делают это даже чаще, чем он, но вряд ли с такой омерзительной самоотдачей, с такой отчаянной сосредоточенностью, с такой звериной яростью.

– Сэр?

– Чего тебе, Бекки?

– Это Доня, сэр.

– Чего тебе, Доня?

– Вы не могли бы нам помочь? Там Таш и Тиффани. Им немного нехорошо.

– Всегда предусматривай два пути, – говорит тетя Соня.

Они в “Селфриджес”, пьют чай. Наташа избегает всего, где есть привкус кокоса. Где-то в глубине гортани до сих пор густая тошнотная белизна “Малибу”. Клейкая сладкость. Похоже на тропическую сперму, хотя в школе об этом, конечно, никому не расскажешь. Такие вещи говорят только дома – дети с улиц и их коричнезубые матери в синтетических кофточках с открытыми плечами. Их, наверное, постоянно рвет алкоголем. Наташа больше никогда не будет пить. Она не хочет быть как эти женщины; сейчас она и собой-то почти не хочет быть. Ей хочется снова быть насквозь чистой, как раньше. Чистой и легкой, как буква I.

Для рождественской недели сейчас тепло. Рождественский этаж в “Селфриджес” готов ко всему этому еще с августа – все сумасшедшие люди уже тогда купили себе елочные шары. Интересно, избыток сентиментальности – это сумасшествие? Наверняка. Недостаток сентиментальности – точно признак душевной болезни. Именно это было у Эстеллы – вот почему она так себя вела. Она была красивой, но бессердечной. Она прямо так и говорит Пипу. Если бы пришлось выбирать между тем и этим, что бы ты выбрала? Избыток сентиментальности или его отсутствие? Нет, ну а правда? Или история про два пути – это как раз про это? О чем вообще тетя Соня говорит?

– Два пути? – переспрашивает Таш.

– Два вероятных пути. Выбор. Возможность пойти в другом направлении. Никогда не заходи по одной дороге так далеко, чтобы нельзя было вернуться. Никогда не заходи в дверь, которая за тобой захлопнется. Оставляй дверь открытой. Это самое важное. Я говорю не в буквальном смысле, хотя, кстати, и в буквальном это тоже не такая уж плохая мысль. Но я имею в виду метафору, образ. Не делай ничего такого, что нельзя отменить.

Таш смотрит на свои руки. На запястья. Предплечья.

– Типа, как татуировку?

Тетя Соня качает головой.

– Татуировки делай сколько захочешь, – говорит она. – Особенно если не собираешься выходитьзамуж.

Таш не очень хорошо понимает, что это значит. Лицо тети Сони совершенно ничего не выражает.

– Нет, – говорит она. – Я имею в виду – в идейном смысле. – Она постукивает себя пальцем по лбу. – Вот тут. Ты ведь куришь?

– Нет. – Глубокий вдох. Еще один. – Ну вообще, да. Иногда.

– Ты уже перешла черту, до которой можешь сама решать, курить тебе или нет? Уже должна курить?

Наташа чувствует, как внутри нее шевелится маленькое существо. Червь, которого надо покормить. Червь, который родился еще в России, у старой взрывной воронки за зданием школы. Они тогда собрались вместе и курили в первый раз, а Колина сестра стояла с ними, улыбалась и подбадривала.

– Думаю, да.

– Напрасно, – говорит тетя Соня. – Но пускай это будет тебе уроком. Больше никому и ничему не позволяй делать этого с тобой. Например, некоторые люди испытывают зависимость от еды. Они едят столько, сколько могут в себя впихнуть, и вынуждены делать это даже тогда, когда им этого не хочется. Вот посмотри туда.

Она указывает головой на девочку примерно Наташиного возраста, которая сидит одна за столиком. У нее на голове черный платок и пухлое лицо. Таш уже тоже ее заметила. Она сидит и буквально обжирается – у всех на глазах. В одно рыло запихивает в себя три яруса вазы с пирожными и бутербродами, которую тут подают к чаю. Поглощает каждый предмет с таким видом, как будто это неприятная задача, которую необходимо как можно скорее выполнить, чтобы уже не думать об этом.

Но в то же время создается впечатление, что ей никогда не справиться, как тому мужику из учебника по философии, который все время катил на гору камень. Но катить камень на гору – это хотя бы калории сжигает.

– У нее не очень-то счастливый вид, – говорит Таш.

– Ну, может, на самом деле она счастлива. Кто знает? Как мы можем об этом судить?

– Ну…

– Может, она несколько дней ничего не ела. Может, у нее праздник. Хотя я так не думаю. Я с тобой согласна. Вид у нее ужасный. Она решила пойти по пути, с которого очень непросто повернуть назад. И теперь она уже сама ничего не решает. Не может остановиться. С алкоголем – то же самое. И с кокаином. С мастурбацией – ну, для некоторых. С фаллоимитаторами. Некоторые мужчины не могут перестать ходить к проституткам. Говорят, что идут туда в последний раз, но на самом деле последнего раза так и не наступает.

Таш чувствует себя неловко.

– Может, не будем на нее так пристально смотреть?

– Да. Ты права. А то ей станет еще тяжелее.

Тетя Соня смотрит на Таш.

– Не позволяй двери захлопнуться у тебя за спиной, – снова говорит она и отхлебывает дарджилинг из чашки. – Даже если (особенно если) тебе кажется, что ты попала в рай. Мне пришло письмо из школы. Пишут, что вы там все анорексички. Это правда?

– Нет.

– Но кто-то умер?

– Одна девочка умерла. Мы дружили. Но…

– Но что?

– Я не думаю, что она умерла из-за анорексии.

– Почему?

– Не знаю. Ну, она утонула в озере.

– Та-ак…

– Я к тому, что она не от голода умерла.

– Утонула? – переспрашивает тетя Соня и задумчиво кивает. – Или ее там просто нашли?

– Я не знаю.

– У вас там говорят об этом? Выдвигают версии?

– Нет.

– А ты – у тебя есть версия?

– Я не знаю.

На рождественский ужин у них бурый рис с печеной рыбой и брокколи. На десерт – самодельный шоколадный мусс. Ингредиентов в муссе всего два – яйца и горький шоколад. Он стоит в холодильнике с раннего утра, когда тетя Соня разделила яйца на белки и желтки и растопила шоколад, слушая английский хор по третьему каналу.

Рождественским утром тетя Соня дарит Наташе книгу в мягкой обложке под названием “Лондон-град” – про русского олигарха, который приезжает в Лондон. “Тут все правда”, – говорит она. Еще тетя Соня дарит ей черное платье от Пьера Бальмена с золотыми пуговицами, французский размер 36, пару босоножек на тонких ремешках от Версаче, помаду от Шанель оттенка “Монте Карло” и пару маленьких сережек с бриллиантами. Под конец вручает ей подарочную коробку из магазина “Нет-апорте”. “Это от отца”, – говорит тетя Соня. Внутри – крупный браслет от Де Гризогоно из белого золота с черным бриллиантом, похожий то ли на веер, то ли на змеиную голову. Таш не уверена, нравится ли ей браслет, но все равно надевает его. Потом тетя Соня велит ей положить в сумку все эти вещи, зубную щетку и что там еще может понадобиться из туалетных принадлежностей, когда ты красивая пятнадцатилетняя девушка с прекрасной кожей. Немного белья, лифчик, наверное, не нужен, но с таким платьем идеально будут смотреться стринги. Заклеить скотчем соски? Пожалуй.

На рождественский обед они отправляются в закрытый клуб в Сохо. Таш гадает, что бы делала тетя Соня, если бы не она. Большинство остальных гостей приходят веселыми компаниями, столик на двоих только у них. Еще она гадает, где, интересно, ее отец и скучает ли по ней мать. Мать сейчас наверняка в деревне у бабушки, курит во дворе у дровяного сарая, щелкает звонкими длинными ногтями по экрану телефона. Таш она больше не звонит и не пишет. Дожидается, пока та сама позвонит, и отвечает странным фальшивым голосом – наверное, считает, что именно такого голоса ждет от своей матери дочь, переехавшая в Англию, а может, даже наоборот – как раз такого не ждет. Все ужасно запутанно. “Ты там уже англичанка? – спрашивает мать. – Богачка? Отец тебе наличных хоть дал или только наобещал с три короба?” Таш не знает, что ответить. Это была не ее идея – приехать сюда. Отец прислал денег, и мать организовала все через адвоката в Лондоне, мистера Росса.

– Ну как там твои теории, продвигаются? – спрашивает тетя Соня, потягивая из бокала “Снежок”[31].

Наташа вздыхает.

– Я вам расскажу кое-что, только вы, пожалуйста, не сердитесь.

Тетя Соня пожимает плечами. Делает глоток “Снежка”. Переходит на русский.

– Смотря что скажешь.

Таш вертит на руке браслет.

– Я видела в инстаграме фотографии мертвой девочки.

Тетя Соня вскидывает татуированную бровь.

– В смысле, не по-настоящему ведь?

– Ой, нет. Нет-нет-нет. На фотографиях она была еще живой. Но там везде стояли эти хештеги – типа “анорексияприди” и “голодаю”, вот это все.

Это произошло случайно. Таш залезла в инстаграм после лекции Анастасии. Просто посмотреть внимательнее на этих худеньких красивых девочек и подумать о них. Подумать об их ребрах и о том, хочется ли ей самой тоже иметь такие ребра, и что делать, если хочется. Она рассматривала фотографии дольше, чем планировала, и в тот момент, когда ей показалось, что она видела уже всех анорексичных девушек на земле и прочитала все их пугающие списки #целей, она прошла по хештегам в самую глубь и там, под одним из самых странных хештегов, увидела ее – Бьянку.

– Не самые счастливые хештеги, – говорит тетя Соня. – Ну, рассказывай дальше.

– В общем, в основном у нее там были селфи. Она много фотографировала себя в танцевальной студии, там куча зеркал. Но…

– Что?

– Короче, некоторые фотографии явно сделал кто-то другой.

– Друг?

– У нее не было друзей, кроме девочек из наших двух спален.

– И ты думаешь, фотографировал кто-то другой?

Таш кивает.

– Да.

– Почему ты так уверена?

– Ну потому что… Не знаю. Она всегда скрывала, что у нее проблемы с едой. Даже никогда не раздевалась при нас. К тому же некоторые снимки были сделаны с напечатанных фотографий. У нас тут ни у кого нет бумажных фотографий. Они такие, края немного приподняты, как настоящие. Типа, как из полароида. И некоторые были вставлены в рамки – в обыкновенные, как на картинах.

У одного английского друга Наташиной матери был полароид. Людмила надевала купальник, сверху накидывала шубу, втягивала живот и позировала на кухне или на балконе, и дым с завода портил ей прическу.

– А подписи? Что там было?

– Очень грустные, – говорит Таш. Она не знает, стоит ли делиться тем, что там прочитала. И тут же понимает, что ведь посты были открытые. Как странно, что кто-нибудь может смотреть на эти фотографии и не догадываться, что девушка, которой они любуются, мертва: девушка в белых трусах и лифчике, лежащая на двуспальной кровати со смятой белой простыней, скульптурой лошади и озером на заднем плане. – Например, “я хочу уплыть”. Еще что-то про Офелию из “Гамлета”. И что-то про черный бриллиант.

– Ты читала “Гамлета”?

– Вообще-то нет, – говорит Таш. – Они в школе в прошлом году ставили что-то вроде балета, мне кажется. По-моему, Бьянка играла Офелию. Ну и вообще она ею прямо бредила – и ею, и принцессой Августой.

Тетя Соня кивает. Глаза у нее закрыты. Если бы не ботокс, лоб у нее сейчас был бы наморщен. Она делает глубокий вдох и открывает глаза.

– Дело приобретает очень интересный оборот, – говорит она.

– Интересный? – переспрашивает Наташа, но тут тете Соне приходит сообщение, и она на минутку выходит из зала.

Пока ее нет, Таш кладет побольше сливочного масла себе в картошку, давит картошку вилкой и быстро съедает, пока никто не видит. В таблице Weight Watchers это будет пять лишних баллов, но ведь сегодня Рождество, так что не считается! Таш ищет в себе угрызения совести и чувство вины и пытается почувствовать себя тем, кто жалуется своим худым подписчикам в инстаграме, что сегодня жутко обожрался и теперь хочет умереть, но обнаруживает, что ей плевать.

На следующий день машина отвозит Наташу и тетю Соню в Баттерси-Хелипорт, где их дожидается вертолет. Взлет ощущается так, как будто их потянули вверх на тоненькой ниточке, и они болтаются на ней, как паук, которого вытащили из ванны и несут выбрасывать за окно.

– Можем полететь куда захотим! – объявляет тетя Соня под рев мотора. – Потому что мы богаты!

Ну или что-то вроде того. Вообще-то она могла бы сейчас говорить все что угодно, потому что шум такой, что все равно ничего не слышно. Тетя Соня не часто улыбается, но сейчас на лице у нее улыбка: она в опасности и оторвалась от земли, оторвалась в буквальном смысле и теперь парит над искрящимся Лондоном, над его вечным сиянием.

Рейчел созерцает тарелку с едой, стоящую перед ней. Могло бы быть хуже. Можно съесть капусту и немного индейки без кожи. Если бы она всерьез увлеклась веганством, она бы и индейку тоже оставила, но надо ведь ей хоть что-то есть. Она это знает. Знает об опасности “режима голода”, когда тело от отчаяния начинает набирать вес даже без еды и ухитряется выкачать граммы жира из чего угодно – даже из крема для тела или из предметов, которых касаешься: например, это может быть жир окружающих тебя людей. Это им Тиффани однажды рассказала. Дело было на уроке биологии, и доктор Морган, обычно такой мягкий, тут совершенно вышел из себя и выгнал ее из класса. Потом у него был такой вид, как будто он сейчас заплачет, как будто он совсем как Рейчел и как ее мать – из тех людей, которые не могут рассердиться и при этом не заплакать.

Картошку и пастернак Рейчел съесть не может, в них слишком много углеводов. А хлебный соус – он ведь приготовлен, ну ясно, из хлеба. Никто, вот буквально никто-никто не ест хлеб. Белая мука приготовлена из самых вредных частей пшеницы, которую к тому же еще и генетически модифицировали, чтобы люди на нее подсаживались, как на опиум. Это Рейчел объяснил ее старший брат Эллиот. Рафинированная мука застревает в маленьких штуковинах в животе, раздражает их, и желудок так воспаляется, что разрывается, и клочки белой муки носятся у тебя прямо в крови, и ты от этого можешь даже умереть или заболеть шизофренией. А белый соус приготовлен из молока, то есть из кровавого гноя порабощенных коров, которых сначала насильственным образом заставляют забеременеть, а потом отнимают новорожденных детей. От молочных продуктов люди жирнеют и покрываются прыщами, потому что молоко не предназначено для того, чтобы его употребляли взрослые человеческие особи. От них у людей появляется много слизи, она льется из носа длинными соплями и иногда попадает в мозг. Человек может даже захлебнуться в собственной слизи, ну и правильно, так ему и надо.

А клюквенный соус, в свою очередь, почти полностью состоит из сахара. Рейчел видела, как мать его готовит, рано утром, когда за окнами еще было темно. Мать стояла на кухне в белом халате, шея перемазана тональным кремом, и размешивала в кастрюле целый стакан белого (БЕЛОГО!) сахара с замороженной клюквой.

– Не говори брату, – сказала она тогда Рейчел.

Так много вещей целиком состоит из сахара. Хлеб, даже если съесть его вообще без всего, превращается у тебя в желудке в целую миску сахара. Буквально в целую миску. То же самое с фруктами. Алчные испорченные фермеры нарочно вывели такие сорта фруктов, в которых этого сахара буквально через край. Если не собираешь ягоды где-нибудь в лесу, можешь с таким же успехом съесть пакетик “Харибо” (а они хотя бы вкуснее, положа руку на сердце). Жареная картошка – это тоже сахар, только облитый жиром и подожженный, чтобы вызвать у тебя рак. Мама Рейчел жарит картошку на гусином жире, и это такая мерзость, что даже думать об этом невозможно. С пастернаком – та же история, только он на вкус хуже, чем картошка.

Толстой девочки, которой была Рейчел, той, которая съедала по две или три порции жареной картошки, а в рождественские каникулы уплетала бутерброды с жареной картошкой и одна съедала целую банку шоколадных конфет “Розы”, больше нет. Она умерла. Похоронена. Ее тело истлело и разложилось. Теперь она съедает пополам с братом мисочку киноа, на приготовлении которого он настоял, потому что это полезная пища, а все остальное дерьмище на столе – нет. Он – веган, но говорит, что Рейчел веганкой становиться еще рано. Ей надо начать с палеодиеты и сидеть на ней, пока не похудеет, а уж потом можно будет переходить на овощной режим. Последние несколько лет он с ней почти не разговаривал, а тут вдруг все это.

Спортивный зал открывается на второй день после Рождества, и Эллиот берет Рейчел с собой. На этот раз он не заставляет ее прятаться в зале кардиотренировок и притворяться, что она ему никакая не сестра, пока он зависает с друзьями в качалке. Старая спортивная одежда ей уже велика, так что утром Рейчел проскользнула к маме в спальню и нашла там пару тренировочных леггинсов и черный топ “Найк”, который надела поверх розового спортивного лифчика – раньше он был ей мал, а теперь нормально. На шею повесила несколько рядов цепочек, а на ухо нацепила кафф – если не приглядываться, кажется, что у нее проколот хрящ. Вот сбросит еще фунт и вставит сережку в пупок. Она уже выбрала себе в магазине “Клерс” серебряную штангу для пирсинга со свисающим индийским амулетом. Каждый день заходит на нее посмотреть. Впервые в жизни она осознает, что вещь вроде этой может принадлежать ей. Пока что это лучшее Рождество в ее жизни.

Ладно, никто точно не знает, куда подевался отец после того, как в первый вечер Рождества все друг на друга орали, и бабушке, наверное, осталось жить неделю или две, а сестра опять в рехабе, и… Но кому до всего этого дело? На нее сегодня смотрит Джордон: реально, смотрит. В какой-то момент он даже упоминает ее в разговоре и называет – на полном серьезе! – “классная сестренка” Эллиота. И все делают ей комплименты, дают советы, даже ужасные близняшки-инструкторши по фитнесу, Милли и Иззи, смотрят с восхищением на плечи Рейчел и на живот и задают вопросы про ее диету и беговую программу, и впервые в жизни в этот вечер Рейчел засыпает с ощущением радости, тепла и свободы.

После стольких лет у нее наконец-то есть ответ.

У НЕЕ ЕСТЬОТВЕТ. И все это время он лежал у нее под носом, заколдованный прекрасный принц в лягушачьей шкурке.

Замок находится на острове, попасть на который можно только по воздуху. Это где-то в Шотландии. Или, может, в Ирландии. В каком-то кельтском холодном краю. Они приземляются на вертолетную площадку и, похрустывая гравием, идут по дорожке, где их встречает кто-то. Дворецкий? Таш не знает, как положено называть такого человека, но он тут явно работает. У него в руках папка, а на ногах – начищенные туфли. Он пожимает руку тете Соне.

– Молодежь в горячих ваннах, – говорит он Наташе и берет у нее сумку. – Я провожу вас в комнату, чтобы вы приготовились.

Наташа идет за ним к боковому входу в здание. Похоже на школу. Поднимается по черной лестнице, по коврам, которые знавали лучшие времена, и дальше – по коридору, где холодно из-за того, что открыто окно, и в воздухе стоит запах плесени. Дальше начинается коридор подлиннее и пошире, на стенах – большие белые пятна в тех местах, где раньше висели картины, и торчат обрывки проводов от бывших ламп.

Это напоминает Таш о картинах в кабинете директора. Все эти лошади.

– Недавно заселились, – говорит дворецкий. – Полная разруха.

Она не привезла купальник. Правда, уж лучше остаться у себя в номере и приготовиться к вечеру. И не отвлекаться на молодых людей и ванны. А отец тоже здесь будет? Она ежится от волнения. Она уже почти забыла, как он выглядит. Пытается представить его себе, но на ум приходит только стареющая поп-звезда. Как ее зовут, эту поп-звезду? Пол Маккартни. Отец Стеллы, которая делает спортивную одежду. Перед глазами возникает картинка, как Тиффани пишет ему, старинному битлу по имени сэр Пол, своей французской перьевой ручкой бирюзового цвета и спрашивает, правда ли, что он мертв, а то про обложку альбома “Abbey Road”[32] рассказывают всякое. Девочки обожают “Abbey Road”. Они нашли диск под кроватью у Бьянки, вместе с нотами и тремя пакетами подгнившей недожеванной пищи. Ясно ведь, подумала тогда Наташа, что, если человек собирается совершить самоубийство, он не станет оставлять под кроватью секретные сумки с едой? Вряд ли Бьянке хотелось бы, чтобы кто-то такое увидел? Но Таш не знала точно, почему она так думает и правда ли это. Другим она ничего про это не сказала. Она просто присоединилась к остальным, когда все заохали, какая это гадость, и потихоньку пошли и выбросили пакеты в мусорный бак у кухни.

Она снова пытается вспомнить отца. Не-а, не выходит. Колю? Не-а. Мать? Да, ее Наташа еще помнит: нарощенные волосы, силиконовая грудь и кухонный стол с бланками анкет и огромной пепельницей.

Ванны – открытые, с подогревом и гидромассажем. Таш подходит к окну и смотрит на деревья в огромном саду, на скалы за ними и на море. Ей кажется, до нее доносится плеск и веселые крики. Как вообще выглядят ванны с подогревом в этой стране, посреди зимы? Молодежь. Почему это так привлекательно? Ведь надо бы остаться в номере, уложить волосы, накраситься так, как показывала Тиффани, но ужасно хочется найти эту самую молодежь. Узнать, каково это – быть одной из них. И вот Таш снова идет по коридорам – опять это знакомое чувство потерянности, которое она до сих пор испытывает в школе. Боковая дверь.

Первым делом слышится не плеск воды, а звон бокалов.

Ванны на другой стороне сада, за лабиринтом – хорошо, что она не попыталась его пройти. Ужасный холод. Конечно, не такой, как в России, но как бы она добралась до бассейнов в купальнике, даже если бы он у нее был? А обуваться во что?

Две большие медные капсулы с видом на море. Над ними поднимается пар, похожий на зимний туман, только без искорок. Рядом, у столика с ведерками льда, наполненными бутылками с шампанским, стоит официант. Лицо совершенно ничего не выражает. Вы что, серьезно?

– Ты кто такая, мать твою? – раздается из одной из капсул низкий уверенный голос.

Если бы не презрительная ухмылка, он был бы симпатичным. Темные волосы, бледная кожа. Оглядывает Таш с ног до головы, как будто она – заказ, доставленный из интернет-магазина. С ним вместе в ванне еще один мальчик, рыжеволосый, с кучей веснушек. Обоим лет по шестнадцать, ну не больше семнадцати. В другой ванне четыре худых светловолосых девочки. Они тоже оценивающе смотрят на Таш, и она вдруг видит себя их глазами. Немного впалые щеки. Грудь пятого размера, которая как-то резко выросла за этот год. Задница в форме луны.

Ноги Таш подкашиваются, как будто сделаны из того, что было в пакетах у Бьянки.

– Это ты, мать твою, кто такой? – бросает она в ответ прежде, чем успевает себя остановить.

Она хочет, чтобы это прозвучало круто и зло, но слышит лишь русский акцент, который слышат и все они. А еще – как беспомощно срывается голос. Ее вопрос звучит по-детски, а вовсе не круто и даже не кокетливо.

– Он – Тедди Росс, – говорит конопатый друг. – А ты, видимо, Наташа, русская невеста из магазина “Товары почтой”.

Девушки в соседней ванне смеются, их тела подпрыгивают, как макароны-спиральки в закипающей воде.

– Невеста? – переспрашивает Таш. – Это вряд ли.

Ноги. Протухшая масса еды, на ней долго не простоишь. Дыхание застыло где-то между легкими и ртом. Идиотский стук сердца. Жизнь без блеска. Она разворачивается, пошатнувшись, и уходит, как второстепенный персонаж любительского спектакля, запоровший свою единственную паршивую реплику.

Вернувшись к себе в комнату, Таш чувствует себя ужасно тупой, и к тому же она замерзла. Без удовольствия натягивает платье от Бальмена и понимает, что выглядит в нем жирной, даже во французском размере 36. Она просто огромная. Тело выпирает и лезет во все стороны. Комок жира. Расплывшаяся громадина. Как будто кто-то изобразил человечка-палочку и пририсовал ему полукругов, чтобы получилась женщина. Если не втягивать живот, то можно подумать, что она вообще беременная. Реально корова. Самая жирная баба – во всем этом замке уж точно, но, может, и на всей планете.

Ужин проходит в большой столовой, на столе – множество бокалов разных размеров и белые салфетки. Наташу сажают между двух английских старух, которые беседуют через ее тарелку о дизайнерах интерьеров, путешествиях в вагонах первого класса, редакторе “Телеграф” и опасном коммунисте по имени Джереми Корбин. У Наташи проблема с едой. Ее тут слишком много. Она не вегетарианская. Непонятно, как такое положено есть. Некоторые вещи вообще выглядят как слизь.

– Деточка, вы одна из приглашенных проституток? – спрашивает дама слева, когда подают десерт.

По крайней мере Таш кажется, что дама спрашивает именно об этом, и крем-карамель стекает коричневой струйкой по ее дряблому припудренному подбородку.

В школе киноа не подают. Рейчел смотрит на обед, приготовленный миссис Куку, и понимает, что есть тут в буквальном смысле слова нечего. Она берет себе тарелку зеленых бобов и немного ананаса и испытывает прилив счастья, когда несколько других девочек делают то же самое. Неужели они повторяют за ней, потому что хотят быть такими же, как она? Все в восторге от нее. Пристально разглядывают ее тело, и ей это ужасно нравится. Она просто на седьмом небе. Тиффани, которая обычно ее напрочь не замечает, щупает ее бицепс, улыбается и подмигивает.

Наступает печальное сонное время воскресного вечера. Все сняли выходные юбки и снова натянули джинсы или леггинсы. Рейчел ушла на пробежку, хотя вообще-то в темное время суток это запрещено, но в школе повсюду такой яркий свет, что все равно не видно, что происходит снаружи. Не видно ни животных, впавших в спячку, ни мертвых пауков, ни их гнилых паутин. Ни черного озера.

После ужина в общую комнату девятого класса является Син-Джин.

– Девочки, – говорит она яблочкам, которые как обычно захватили CD-плейер и слушают свою любимую вышедшую из моды музыку на вышедшем из моды устройстве. Она задирает брови, и они сразу понимают, о чем речь. Они в каком-то смысле были к этому готовы.

Идут за ней в кабинет директора. Значит, кто-то все-таки настучал про их вечеринку. Про “Малибу”. Про бесконечную бледную блевотину и про Таш и Тиффани, похожих на двух спящих мертвым сном Белоснежек. Это Лисса потом сказала Таш, что она была похожа на Белоснежку. Неужели про Таш можно такое подумать? Ведь Белоснежка – это красиво? Она никогда не думала такого о себе. Ну а главное, что глупый доктор Морган обещал никому не рассказывать, но, конечно же, рассказал. Он ведь взрослый и учитель, а они – не Бекки с плохими волосами, так что…

– Спасибо, что пришли, девочки, – говорит доктор Мун своим обычным загробным голосом.

Он сидит за просторным письменным столом, а они стоят перед ним безо всякого порядка, будто брошенные на дно ведра: то ли яблоки, готовые угодить в рот острозубым детишкам, то ли котята, готовые отправиться к тому, кто захочет взять их к себе, то ли… Директор делает глубокий вдох.

– Боюсь, произошел новый несчастный случай. Наверняка кто-то из вас уже об этом знает. Я снова вынужден просить вас до поры до времени держать эту информацию в тайне.

– Конечно, сэр, – бормочет Рейчел.

– Да, – говорит Лисса. – Обязательно.

Таш бросает взгляд на Тиффани. Доня и Дэни смотрят в пол.

– Насколько я понимаю, вы все присутствовали при несчастном случае, произошедшем во время рождественской вечеринки, – говорит доктор Мун. – Так вот. Хотя распитие алкоголя на территории школы должно было обернуться для вас неприятностями, мы пока отложим этот вопрос, поскольку двоим из вас, похоже, и без того пришлось нелегко, и они наверняка жалеют о содеянном.

Директор утыкается взглядом в стол перед собой и продолжает:

– К сожалению, о случившемся нам стало известно только после каникул.

Взгляды друг на друга, глаза в сторону, слегка наморщенные лбы.

– С теми двумя девочками, которые пили алкоголь, нам придется провести отдельную беседу.

Таш вздыхает. Ноги такие странные, как будто ничего не весят. Она смотрит на Тиффани. Конечно, предполагалось, что они все будут пить, – все, кроме Дони, но остальным “Малибу” не понравился, и они спустились вниз за диетической колой. Притворялись пьяными, но на самом деле пьяными не были. Все смутно догадываются об этом, но наверняка этого никто не знает, и в любом случае главным событием вечера стало то, что Таш и Тиффани рвало так сильно, что они буквально чуть не умерли, и доктор Морган потихоньку довел их до кровати, и все пообещали, что не выдадут их.

– Мы собираемся организовать для всех вас психологическую помощь, – говорит доктор Мун.

Психологическую помощь? Но…

– Доктор Морган погиб, – говорит доктор Мун. – Мне жаль, что я вынужден сообщить вам это шокирующее известие. Я хочу, чтобы вы знали, что в этом нет вашей вины.

Таш снова смотрит на Тиффани. Нет их вины? Это еще что значит?

– Так вот, – продолжает директор. – Я вынужден попросить вас о содействии. Данная информация должна оставаться совершенно секретной. Школа будет отвечать на официальные вопросы полицейского расследования. Если журналисты или полиция обратятся к вам, ничего им не говорите и немедленно дайте мне знать, это понятно? Желтая пресса обожает темные истории о частных школах, и нас немедленно закроют, если мы допустим малейшую ошибку в данной ситуации.

– Как он умер? – спрашивает Доня.

– Утопился, – отвечает доктор Мун. – Как Бьянка. А сейчас я попрошу задержаться на несколько минут девочек, которые в тот вечер распивали спиртное.

Таш и Тиффани снова переглядываются. Остальные медленно выходят из кабинета, шаркая ногами и тревожно оглядываясь. Син-Джин закрывает дверь.

Директор вздыхает.

– В вещах доктора Моргана мы нашли очень нехорошие фотографии. Не волнуйтесь, все они уничтожены. Ну, кроме тех, на которых изображена Бьянка Даунлоу. Их мы передадим в полицию. Мы посчитали, что ваши фотографии ни к чему впутывать в расследование дела. Он мертв, Бьянка тоже мертва. Все это, конечно, ужасная трагедия, но нужно просто закрыть данный…

– Наши фотографии? – перебивает его Таш. – Я не понимаю.

– Сделанные во время того случая, – шепотом подсказывает Син-Джин.

– Какого случая?

Доктор Мун вздыхает.

– Конечно, вы были очень пьяны и, возможно, ничего не помните. Над этим придется поработать психологу. Насколько мы понимаем, доктор Морган был с вами в спальне наедине совсем недолго – возможно, не больше десяти минут. Так что…

Пустые глаза доктора Муна падают на стол, но обратно не отскакивают. Он медленно поднимает их обратно.

– Так что времени на… ну, на самое плохое… у него не было. Мы полагаем, что самого плохого не произошло.

Это полная чушь, и Таш понимает, что сейчас засмеется, удержаться почти невозможно. Они что, хотят сказать, что доктор Морган их как-то домогался? Но это ведь просто смешно. Когда? Когда укладывал их в постель? Но они ведь даже были в одежде, разве нет? И к тому же смертельно напились, и от них наверняка воняло блевотиной, и он был к ним очень добр и, похоже, даже никому ничего про это не рассказал. Бедный, милый, хороший доктор Морган с его ужасными уроками биологии и кислым запахом изо рта.

– Когда он умер? – спрашивает Тиффани.

– Когда ему показали снимки. Я сказал ему, что собираюсь сообщить в полицию, и он, полагаю, решил, что жизнь кончена.

В помещении вдруг становится очень холодно. Таш думает о том, как она в ту ночь лежала в постели – может, и Белоснежка, но с оттенком чего-то тропического и тошнотворного – одетая в те вещи, в которых собиралась пойти на дискотеку. Доня… Это ведь, кажется, Доня помогла им раздеться? Уже гораздо позже. Или Лисса. А может, они обе. Комната кружилась. Приходилось несколько раз вставать, потому что опять подступала рвота. После отбоя никакого доктора Моргана там и близко не было. Таш вспоминает чувство, когда в метро тот мужик ее потрогал: это было очень странно и произошло так быстро. Может, и доктор Морган сделал с ней что-то такое, только хуже? Она пытается почувствовать это. Не чувствует. Пробует снова.

Жертва сексуального насилия. Пострадавшая от нападения насильника. А насильник – в озере, на дне.

Люди ведь забывают такие вещи, да? Им это свойственно?

Только после этого они уже никогда не будут прежними, это травма на всю жизнь.

Еще кто-то из родителей написал гневное письмо о программе лекций на тему пищевых нарушений. “Вы там что, совсем охренели? – говорится в письме. – Реально с катушек съехали? Если бы девочки курили травку, вы бы что, привели к ним наркоторговца, чтобы он дал им попробовать героин и объяснил, насколько это вредно? Подозреваю, что нет, мать вашу. А вообще-то, наверное, все-таки привели бы, потому что, похоже, вы совсем не в себе и не понимаете, что за хрень у вас творится. Там вообще есть хоть кто-то, кому еще не стукнуло семьдесят? Нет, реально, вы хоть приблизительно догадываетесь, на какой планете живете? В понедельник я забираю свою дочь”.

Уезжает Флик.

Доминик и Тони возвращаются. – В общем так, – говорит Доминик Наташе. – Мы сюда не шутки шутить приехали, ясно? На этот раз чтобы никакого тупого хохота и всякой там херни, как в прошлый раз. Пережить ПТСР[33] – это вам не на пикник сходить, можете мне поверить. Нам придется над этим работать вместе.

Они сидят в тихой комнате Вдовьей башни. За окном инспектор сыскной полиции Амариллис Арчер ходит по территории школы, как обычно в джинсах и ботинках на высоком каблуке. Каждый раз, когда она появляется, Таш не может отвести от нее глаз. У нее такой же уверенный вид, как у тети Сони, только без флера таинственности и грусти. А еще она стоуна[34] на три тяжелее. Не то чтобы жирная, нет. Просто такая, в теле, немного более пышная. Может, не надо было ей вот так заправлять кофту в джинсы? Ботинки у нее с острыми носами. Лицо сильно накрашено, но смело, как будто ее этот процесс веселит. Тени цвета электрик и румяна розового оттенка идеального весеннего утра. На ней ремень леопардовой расцветки, фиолетовая куртка из искусственного меха, с капюшоном, и огромные золотые серьги-кольца. Кожа темная, а волос – огромная копна. Реально огромная.

Таш вспоминает один из первых дней в школьной спальне, когда Тиффани объясняла, как надо в каждом сезоне разрабатывать новый персональный стиль. Секрет в том, чтобы совмещать два слова, которые обычно в пару не складываются. В идеале одно из слов должно иметь отношение к какому-то настоящему модному тренду – чему-то, что на самом деле носят в этом сезоне, а второе – выглядеть так, как будто ты выбрал что-нибудь совершенно наобум, хотя на самом деле размышлял над этим много часов подряд. Например, твой стиль может называться “коктейльный сафари”, “русалочка-изгой”, “принцесса-бродяга”, “ковбойка-стриптизерша”, “революционный водевиль” или “бездомная балерина” (этот стиль – любимый стиль Тиффани, она вечно носит разбитые балетные туфли и “ливайс 501” и ходит, немного выворачивая стопы в стороны, как Чарли Чаплин, но одновременно изображая также Харпо Маркса и Анну Павлову).

Тиффани в это время разговаривает в соседней комнате с Тони.

Чтобы пережить ПТСР, нужно принять то, что с тобой произошло. Записать и читать вслух снова и снова, пока это не перестанет тебя беспокоить. Это как когда людей, которые боятся пауков, сначала просто запирают в комнате с паучьим террариумом, потом выпускают паука из террариума, подпускают его поближе к человеку, а потом вообще заставляют человека взять паука в руки. Только вот проблема в том, что Таш понятия не имеет, что же произошло в тот вечер и произошло ли что-нибудь вообще. Как можно выпустить нечто из террариума и позволить по тебе поползти, если террариум изначально пустой?

Она смотрит в окно. Отсюда почти видно озеро. Амариллис Арчер выглядит так, как будто нарядилась пиратом. Таш интересно, не придумала ли инспектор себе нарочно такую стильную тему на этот сезон. Тиффани говорит, что иногда допустимо придерживаться одного и того же стиля в течение нескольких сезонов – например, Кейт Мосс раньше буквально годами одевалась как бродяга-цыганка. Интересно, у человека вроде следователя Арчер вообще есть время на то, чтобы продумывать себе тематический лук? Она ведь, наверное, так занята – вечно раскрывает преступления. Так что, наверное, это у нее все-таки вышло случайно.

– …так да или нет? – спрашивает Доминик.

– Простите? – переспрашивает Таш.

Он примерно сто лет втягивает в себя воздух, после чего наконец тяжело выпускает его обратно.

– Послушай, девочка моя, тебе все-таки придется работать по программе, – говорит он.

– Простите, – говорит Таш и пожимает плечами. – Но я уже сказала, что, по-моему, с доктором Морганом ничего на самом деле не было.

– Но ведь у него были фотографии, – говорит Доминик. – Непристойные. Там была ты. Ты и твоя сексуальная французская подружка.

– Я не видела никаких фотографий.

– Ну, ты ведь понимаешь, что тебе их никто не покажет?

– Почему? Особенно если так важно, чтобы я приняла случившееся. Я ведь даже ничего не помню. А вы видели эти фотографии?

– Я что, по-твоему, похож на буйного педофила?

– Ну, я просто подумала, что…

Доминик закатывает глаза.

– Так, ладно. Я знаю, что я сделаю, – говорит он. – Я скажу, что мы с тобой не продвигаемся. Ты уверена, что хочешь взглянуть на снимки, если мне удастся их добыть?

Таш кивает.

– Но я сомневаюсь, что они вообще есть, – говорит она. – Директор сказал, что они уничтожены, но…

– Если никаких фотографий нет, то зачем меня вообще сюда вызвали?

Таш представляет себе Амариллис Арчер: она очень красиво освещена и говорит: “Это очень хороший вопрос”. Потом она подмигивает, и ее тени цвета электрик вспыхивают на солнце и на мгновенье кажутся чем-то вообще неземным.

Девочки с верхнего этажа ждут своей очереди на беседу с инспектором Арчер. Они катаются в ее поле зрения, как яблоки в бочке с водой, откуда их нужно выловить без рук, одним ртом, но она не пытается их ловить, не вгрызается в них. Во всяком случае пока. Они даже еще не знают, острые ли у нее зубы. Они продумывают, как одеться на допрос, и примеряют перед зеркалом невинное выражение лица. Делают селфи и показывают друг другу, чтобы сравнить. Задирают брови и снова их опускают, а еще экспериментируют с таким макияжем, которым можно провести учителей-мужчин, но женщин – никогда. Не то чтобы они планировали врать – вовсе нет, хоть они и условились не упоминать случая с доктором Морганом и ничего не говорить про Бьянку. Просто в пятнадцать приходится заранее продумывать все, что собираешься сделать. Например, как лучше утром сесть в постели на утро, когда впервые проснулась рядом с парнем. Как лучше повернуться? Откуда будет падать свет? Как сделать так, чтобы выглядеть хрупкой и благородной, но при этом чтобы сиськи казались побольше? И чтобы он видел тебя крутой, а не беспомощно красивой? Может, решение проблемы – кафф в ушном хряще?

В тот день, на реке с Колей, на глазах у его сестры. Она даже не успела ничего отрепетировать. Возможно, если бы она это продумала заранее, ничего бы и не произошло, и сейчас Таш чувствовала бы себя чище, потому что чистота – это всё.

Новую учительницу биологии зовут мисс Уайт.

Она высокая и спортивная, у нее толстые бугристые икры и короткие светлые волосы. По совместительству она будет вести физкультуру и тренировать команду по лакроссу. Мистер Хендрикс на больничном уже примерно лет сто, так что мисс Уайт согласилась заодно взять на себя и некоторое количество уроков истории, с помощью доктора Муна, который теперь гораздо чаще скачет по школьному двору, волоча за собой больную ногу, как марионетка, которая сама собой управляет. Он выглядывает из-за кустов и высовывается из-за голых ветвей деревьев – и добирается таким образом до Вдовьей башни, где рассказывает девочкам о храбрости солдат на полях сражений и о том, какие удивительные подвиги совершали военные командиры.

Мисс Уайт никогда не красится. На шее у нее сыпь. Она развешивает на бельевых веревках листья, чтобы измерить частоту падения капель, выращивает бактерии в чашках Петри и пытается (безуспешно) научить девочек пользоваться потометром и трубками Вискинга.

– Девочки, – говорит она как-то темным вторником, впрочем, необычно теплым для января. – Девочки, существует ли хоть одно биологическое явление, которое вам интересно? Ну хоть что-нибудь? Может, контрацепция? Секс? Деторождение? А может, вам нравится что-нибудь кровавое? Раны? Тропические болезни?

Все молчат. Как сказать ей, что ее предшественника нашли мертвым в школьном озере? Ну, это она, наверное, знает, – но как сказать ей, что из-за этого Бекки с плохими волосами перестала есть и через своего отца попросила доктора Муна отчислить Наташу и Тиффани? Как объяснить ей, что на уроках биологии у них кружится голова, потому что оказывается, что даже самые бессердечные из них на самом деле любили доктора Моргана, хотя, конечно, теперь любить его нельзя, раз он на самом-то деле педофил? Бекки не верит, что он педофил: она верит, что Таш и Тиффани врут. Но Таш и Тиффани ведь сказали только, что, насколько они понимают, в ночь дискотеки ничего не было. Конечно, сказали они это в основном Доминику и Тони, а те вывели из этого какие-то свои выводы, и по школе пошли слухи, как это свойственно слухам. Кроме того, остается вопрос, что же в действительности произошло с Бьянкой. Но Бьянка была сумасшедшей. Наверное, она просто анорексически шла мимо озера и анорексически в него соскользнула.

Бедный доктор Морган. Его еще даже до сих пор не похоронили. Может, вообще так и не похоронят. Что если на самом деле это он убил Бьянку, а потом от угрызений совести покончил с собой?

– Знаю, – говорит мисс Уайт и хлопает своими большими костлявыми ладонями. – Почему бы нам не изучить ИМТ? Индекс массы тела. Можем поставить кое-какие опыты. Я сейчас принесу весы.

Девочки переглядываются. Мисс Уайт, наверное, не знает, что с момента смерти Бьянки девочкам запрещено взвешиваться и все весы в школе спрятали. Оказывается, в подсобке биологического класса хранится старый пыльный экземпляр, полезная информация. Неужели никто ей ничего не скажет? Не-а. Потому что, ну правда, а как? За окном становится все темнее, наконец последние осколки зимнего солнца растворяются в облаках и угасают – и настроение у всех немного улучшается.

Некоторое сомнение читается только на лице у толстых. Но даже они пребывают в радостном волнении: такое бывает, когда понимаешь, что сейчас тебе будет больно, но все равно не можешь удержаться. Вот кто не выказывает никакого восторга, так это Рейчел. Она недавно во всех подробностях разобралась в том, как нужно взвешиваться и в какое время. А еще она прекрасно знает, каково это, когда цифры на весах не совсем те, которых ждешь. Какое это проклятое чувство, какое гнетущее, нестерпимое. И – черт! – как это несправедливо, ведь ты столько сделала, и так сильно пахала, и так отчаянно к этому стремилась. Когда она дома, настроение ее целиком и полностью зависит от цифр на весах. Хотя бы в школе ей удается на некоторое время освободиться от этой зависимости. Что же она будет делать, если сейчас весы покажут не то число?

– Но ведь мы в одежде, – говорит она. – И сейчас середина дня.

Поздно. Весы – большие, тяжелые и пыльные – вынесли из подсобки и поставили у окна. А еще мисс Уайт достала откуда-то коробку со штангенциркулями и теперь показывает, как с их помощью можно измерять жировую массу тела.

Большинство штангенциркулей белые, пластмассовые и одинаковые, но одна пара металлическая, старомодная и острая. Вот ее-то мисс Уайт и выбирает для демонстрации. Нужно поймать жировую складку этой штуковиной и довольно сильно сдавить…

Это вообще этично? Не совсем. Это хорошая мысль? Всем плевать. Мисс Уайт нашла в гугл-картинках таблицу и показывает ее на ультрасовременном проекторе в биологической лаборатории.

Согласно таблице, чтобы быть “нормальным”, ты должен состоять из жира меньше, чем на тридцать процентов. Все, что выше, называется “ожирение”. 20–25 процентов – это “худощавое телосложение”, а 15–20 – “атлетическое”. Индекс массы тела – это другое. Для этого не нужно штангенциркуля: достаточно взвеситься и измерить свой рост, а потом провести простое вычисление.

Белла поднимает руку.

– Разве ИМТ не отменили? – спрашивает она. – Ну, говорят, у всех игроков в регби этот индекс такой, как будто у них ожирение, а на самом деле это все сплошные мышцы.

– Да, именно поэтому мы учитываем также и процент содержания жира, – говорит мисс Уайт. – Таким образом картина получается более точная. Проверка ИМТ выявляет ожирение не только у игроков в регби: если использовать комбинированный метод, даже у людей, которые выглядят вполне худыми, может быть выявлен избыток жира. Ну что ж. Разбейтесь на пары, но не с теми, с кем вы обычно работаете в паре. Давайте немного перемешаемся. Да, Белла, хорошо: вставай с Тиффани. Внесем ИМТ и ЖМТ каждого испытуемого в таблицу, которую я сейчас создам. Заодно потренируемся работать со статистическими данными.

Таш попадает в пару с Бекки, и та постоянно дуется. Оттого, что она не ест, изо рта у нее ужасно пахнет. Интересно, у нее, значит, и внутренности так пахнут? Тухлыми яйцами и антисептиком? Когда Таш пытается ухватить Бекки штангенциркулем, та просто отмахивается от нее, как от бродячей кошки, которую ты впустил в дом, а она тебя всего оплевала и исцарапала.

– Ай! – пищит она. – Отвали!

– Девочки, внимательнее! – напоминает миссис Уайт. – Следуйте инструкциям. На платформу штангенциркуля следует нажимать так, чтобы вся сила щипцов пришлась на складку кожи.

– Почему бы тебе не убраться обратно в Россию? – спрашивает Бекки, как только мисс Уайт отходит к следующей паре. – И перестать наконец все портить. Возвращайся к своим и оставь нас в покое. Вы весь Лондон разрушили, мой отец так говорит. Ваши темные деньги ворованные. Вы там все преступники.

Бекки отказывается измерять Таш, так что Таш измеряет себя сама в тех местах, до которых может дотянуться, а с остальным обращается за помощью к Тиффани. Тиффани не удалось ухватиться за кожные складки Беллы, потому что у нее их вообще нет. Процент содержания жира у нее практически нулевой или около того: просто мышцы натянуты на широкие кости. А еще у нее есть странные растяжки и какой-то сухой восковой блеск по всему телу, похоже на лодку, долго стоявшую в гавани.

Статистика, которую собирает класс, довольно шокирующая, хотя Рейчел потихоньку радуется своим собственным показателям. Оказывается, есть такое понятие, как “внутренний жир”. Например, у тебя может быть нормальный ИМТ, и это сбивает с толку, но что если твое тело целиком состоит из сала? Если у тебя совсем нет мышц, как у молочного теленка? Тиффани попадает в эту категорию. Ее индекс массы тела – 21, но содержание жира – 32 процента, а это значит, что у нее ожирение.

– Je suis pas obèse[35], – рычит она, когда ее данные из таблицы приводят в пример. Но вид у нее при этом такой потрясенный, никто ее такой никогда не видел.

Нет, это же надо – выявить ожирение у Тиффани, с ее идеальным коричнево-розовым телом! Если верить этим измерениям, то она толще, чем Рейчел! Позже мисс Уайт расскажет про этот урок кому-то из учителей, и мадам Венсан будет просить ее повторить свой рассказ несколько раз: это станет ей небольшим утешением в темные дни, которые настали после того, что случилось с доктором Морганом.

Металлические щипцы штангенциркуля на гладком белом столе биологической лаборатории мерцают подобно твердым и влажным зубам богомола.

Середина дня, среда, занятие балетом подходит к концу. Мисс Аннабел на минутку вышла из класса. Иногда, если девочки ее порадовали, она возвращается с таких отлучек с металлическим чайным подносом, на котором стоят пластиковые стаканчики с холодным лимонадом. Но чаще всего, когда она выходит из зала, девочки бросают заниматься и прислушиваются, дожидаясь, пока слабая струйка воды негромко ударится о другую воду и за этим последует долгий рвотный рев цепочки спуска. Мисс Аннабел теперь постоянно писает. Девочки гадают, не умирает ли она. Сегодня, выйдя из класса, она забывает выключить тренировочный CD, и его замыкает на упражнении с прыжками. Они только что отработали уже примерно 64 шанжмана[36], и некоторые девочки – те, которые ленивые и с ожирением – сидят, обливаясь потом, у станка и надеются на лимонад. Но более целеустремленные хотят прыгать дальше – и прыгают. Они все прыгают и прыгают, потом музыка меняется, и они некоторое время подскакивают и бегают, а потом снова принимаются прыгать, на этот раз выполняя антраша[37]. Была такая шутка, когда-то давно, может, вообще в восьмом классе, что эти прыжки, во время которых нужно икрами бить друг о друга, вообще-то называются “прыжок алкаша”. Кто-то из девочек вдруг вспоминает об этом, кто-то хихикает, прыжки становятся совсем безудержными и дикими, и скоро по залу шатаются уже только последние три девочки, они еле держатся на ногах, покачиваются и ходят зигзагом, а потом валятся на пол с громким стоном, совсем как…

– Господи боже мой, девочки!

И вот они снова катятся в кабинет директора: Таш, Тиффани и Рейчел. Рейчел похудела, и это многих тревожит. Особенно это тревожит директора, и он просит ее завтра прийти к нему домой, одну. А пока он просто читает им еще немного из “Больших надежд”, пока они вдыхают запахи старых ковров и мебельной полироли, одновременно утешающие и безнадежные.

Учителя заметили, что в школе снова свирепствует анорексия, несмотря на все педагогические усилия и программу психологических бесед. Даже Бекки с плохими волосами не устояла. Ее тазобедренные кости стали выпирать из-под юбки, как будто она прячет там руки, показывающие большой палец одобрения, и, похоже, она потеряла интерес к посту старосты. Никто ничего не ест, по крайней мере на людях. Те, кто не есть не может, копируют Рейчел, а она ест только рыбу и овощи. Рейчел начала размножать на ксероксе листки с упражнениями и своими правилами “чистого питания” и продавать фенечкам по фунту за лист. Обратные отжимания можно делать, опираясь на край больших эмалированных ванн, а обычные – на полу в ванной. Можно запереться и двадцать одну минуту заниматься плиометрикой, а все будут думать, что ты просто какаешь. Если все делать правильно, какать понадобится всего раз в три дня, и месячных тоже не будет – большое удобство, когда живешь в интернате. Тиффани перестала есть углеводы и понемногу избавляется от жира, но голодный и изможденный вид ей не к лицу. Волосы у нее теперь не такие блестящие. Она похожа на породистую собаку, у которой завелись глисты, или на яблоко, которое оставили на солнце и забыли съесть.

Учителя начинают выходить из себя. Весы снова спрятаны. Штангенциркули убраны. Директор проводит разъяснительную беседу с мисс Уайт о том, как должен проходить нормальный урок биологии. За ужином девочек из девятого класса рассаживают: не смогут же они соревноваться, кто меньше съест, если не будут друг друга видеть. В итоге Таш сидит рядом с Син-Джин, а у той зубы коричневые от чая, и она редко закрывает рот, когда ест. От учительских тарелок отвратительно пахнет мясом. Таш хотела бы нюхать только цветы, духи и дым английских сигарет. В целом столовая насквозь провоняла жиром и патокой, а также кремом от мозолей мисс Аннабел и гелем от геморроя, которым наверняка пользуется мадам Венсан. В кабинете директора по утрам часто пахнет черным кофе и табаком – теперь это считают запахом Эстеллы. Пип не стал бы есть вот такой заварной крем и не полюбил бы того, кто стал бы это есть. Эстелла во всей книге ни разу не ест – и не умирает, потому что она великолепна и может жить на одной лишь любви Пипа. Уж пирог с патокой она совершенно точно не ест.

В спальнях, в тусклых лучах предвечернего вайфая, девочки обмениваются ссылками на сайты, где разъясняется значение выражения “внутренний жир”. На этих сайтах почти везде фотографии мягких симпатичных девушек, похожих на Таш и Тиффани, а с ними рядом – картинки вроде тех, которые можно найти в инстаграме, если ввести хештег #худыеноги. Первые – пример того, какой быть неправильно, а вторые – какой надо. Один сайт за другим это подтверждает. Нет, ну правда: кому захочется выглядеть худой, но на самом деле быть жирной? Или, по крайней мере, кто станет обманывать себя и считать себя худой, когда на самом деле ты – огромный английский размер 8, хотя мечтаешь, как и все, об американском размере 00?

Таш получает письмо от Weight Watchers, они приглашают ее на собрание в соседней деревне. За последние две недели она не сбросила ни грамма, и их вебсайт беспокоится, не нужна ли ей дополнительная помощь. Пожалуй, нужна. Можно сходить после ужина в понедельник. У них там наверняка и весы есть. Можно будет взвеситься и начать все заново. Попытаться выглядеть как на вот этих фотографиях “после”, а не “до”. Хотя, честно говоря, на некоторых (точнее, на большинстве) фотографиях “после” девушки не кажутся какими-то особенно привлекательными. Но тут ведь дело не в привлекательности. Дело в стремлении к победе. Может, Таш и не победит, но, по крайней мере, она участвует. Она представляет себе, что на самом деле вызывает у Коли отвращение. Представляет, как он проводит пальцем вверх и вниз по ее торсу, как в тот раз, только теперь ее грудь и линия трусов, к которым стремится его палец, полностью уничтожены жесткой реальностью грудной клетки – совсем как те динозавры в музее.

Ночью в воскресенье девочки тайком выбираются из спален на верхнем этаже, они похожи на героинь книжек Энид Блайтон[38], только непонятно, чем же похожи, потому что в какой, интересно, книжке Энид Блайтон девочки в полночь выбираются из спальни, чтобы взвеситься на кухонных весах и к тому же в итоге эти самые весы ломают? Ломает их, конечно, Тиффани. Ее жирная задница. В кухне полно еды, но никто ничего не ест. Больше не бывает полночных пиров, как в старые добрые времена. Ну, разве что Тиффани, возможно, припрятала в карман немного пирога с патокой, когда никто не смотрел, ведь какая разница, если ее все равно исключили из числа кандидатов. Лидирует по-прежнему Рейчел. Кто бы мог подумать, что она вообще на такое способна? И Бекки с плохими волосами вдруг вырывается вперед, как серый мерин с шорами на глазах и проблемами с доверием. Но на этом этапе она уже вряд ли победит – и похоже, что следующей старостой станет Рейчел.

В гугле взвеситься нельзя, если вдруг вы задавались этим вопросом.

В понедельник вечером, когда все уроки сделаны, Рейчел отправляется на свою секретную пробежку, а Таш потихоньку ускользает в деревню. У нее уже есть золотая членская карта Weight Watchers: возможно, это как-то связано с черной кредиткой “Амекс”, а может, с тем, насколько она худая по сравнению с большинством участников. Здесь никто раньше в глаза не видел золотой членской карты. И у них тут никогда не было человека, который весил бы так мало, как Таш, ведь у нее ИМТ подбирается к показателю “Истощение”. Такого пальто они тоже никогда не видели, и такой сумки. От Наташи пахнет парниковыми орхидеями, распутной юностью, чистой, только что созданной плотью, и где-то в букете ее запахов до сих пор угадывается аромат младенца. Она – все то, чем они уже никогда не станут, никогда. Когда она взвешивается, все аплодируют, а некоторые женщины плачут. Когда она уходит, один из организаторов спрашивает, можно ли ее потрогать, всего лишь коснуться ее руки – без повода, просто так. Ощущение такое, как будто к ним на огонекзаглянул ангел.

Таш не может удержаться и рассказывает остальным гнилым яблочкам про свой поход в деревню, и вот они уже все туда идут. Сначала Тиффани, которой это явно нужно, за ней Лисса, потом Доня, Дэни и даже Рейчел, которая говорит, что это просто исследовательский интерес. Все записываются на встречи онлайн, а потом маленькими группами, укутавшись в школьные плащи, тянутся в деревню. Последней каплей в чаше терпения становится, видимо, Рейчел с ее плоским животом и цыплячьими трицепсами. Это уже какое-то нашествие ангелов, и толстые деревенские женщины, матери деревенских мальчиков и девочек из конюшни, ангелам больше не рады. Стройность и ослепительная красота их подавляют, они уже просто охренели, если честно. Одно дело, когда стройная красавица висит у тебя на холодильнике, и совсем другое – когда идеальное тело изо дня в день, опять и опять суют тебе прямо под нос. Они запирают своих сыновей. И пишут жалобу в школу. Снова начинаются беседы и наказания. Директор привозит девочку в инвалидном кресле, у которой из-за анорексии почти отказали внутренние органы. Девочку зовут Жаклин. Волосы у нее цвета только что сорванного баклажана, да она и сама вся из себя такая инь, как плоды семейства пасленовых. И в ней по-прежнему остается что-то вороватое – это очень заметно по тому, как она двигает своими маленькими ручками.

Директор сам выкатывает Жаклин на инвалидной коляске из машины, доставившей ее в школу, а потом возвращает обратно. В машине кто-то помогает ей сесть, но со стороны кажется, что директор просто сваливает ее внутрь, как яблоки из тачки – или как мертвое тело.

Но все равно уже слишком поздно. Бекки с плохими волосами отправили домой, а оттуда – куда-то в клинику. Представьте себе: ведь если это произошло с Бекки, то может произойти буквально с каждым. Когда она возвращается, все начинают называть ее Джекки, а потом – Джек.

– Девочки, вы – опасная группка размножающихся клеток, – говорит мадам Венсан. – Вы тут у нас в школе как раковая опухоль. А как же младшие, которые на вас равняются?

Бекки с плохими волосами не желает отзываться на имя Джек, так что Лисса берет его себе. Она вдруг тоже включается в соревнование, потому что ведь когда тебя отсылают домой, это очень страшно и в то же время потрясающе. Если ей удастся вляпаться в серьезные неприятности – неприятности уровня отправки из школы домой, то мать наверняка обратит на нее внимание и перестанет думать все время об одном только Дугласе. К тому же Сьюз нужна сестра. Она поет в кантри-вестерн-группе, хотя на самом деле петь не умеет, и шатается по Кембриджу в любое время дня и ночи в мини-юбках и ковбойских сапогах, которые ворует из магазинов. На прошлой неделе пришла домой с подбитым глазом после долгой странной ночи с Дэнни, вторым вокалистом группы. Он сделал это, потому что напился и потому что Сьюз не понравилась его новая песня, а еще потому, что она сначала дала ему надежду, а потом сама же ее разрушила.

Тиффани теперь отзывается только на имя Стэн, это какое-то странное французское сокращение от Эстеллы. Дэни стала Бо – это как Белль из “Красавицы и чудовища”, только на мужской лад. Доня стала Соней, потому что в рифму, а еще потому, что девочки до сих пор обожают слушать истории про тетю Соню, которые привозит Таш из своих поездок в Лондон: истории о замках, диетах и изысканно припущенной рыбе. Позже Соня стала Сонь с этой странной буквой на конце, которую всем очень нравится произносить, хоть у нее и нет своего звука, но теперь она стала просто Сон или Сонни. Таш иногда называет себя принцессой Августой – сокращенно Гус.

Теперь они все замаскированы. Это очень важно. У всех подпольные клички.

Нашествие ангелов перемещается в церковь. У них такое новое наказание, от которого не в восторге местный приходской священник, полагающий, что религия – это много чего, но уж никак не вот это. Матери деревенских мальчиков приходят посмотреть, пошептаться и пожаловаться, так что в течение двух недель народ в церковь так и прет. Чего не скажешь о похоронах доктора Моргана, на которые в конечном итоге явились только доктор Мун, Син-Джин и мисс Аннабел. Ангелы в зеленых пальто с шорохом усаживаются в галерее над основным собранием прихожан. Наташа – сегодня она Таш, Мусташ, Мустафа, Мускат и Мускул, ведь у нее всегда были сильные руки – смотрит вниз на женщин с их свиными плечами и ногами и с невероятно огромными задницами, каких, наверное, больше нигде в природе не увидишь, и снова молится за этих женщин. Господи боже мой, мысленно произносит она искренне и пылко. Господи боже мой, пожалуйста, благослови их и освободи их от жира, Господи, дай им почувствовать себя красивыми и в тот же миг освободи от жира и неудобства, которое они наверняка испытывают, когда вынуждены раздеваться на глазах у своих мужей или принимать ванну. Закончив, она не может сказать наверняка, на русском молилась или на английском, и возвращается к “Аве Марии” на французском, потому что произносить ее так утешительно.

На выходе из церкви ее, похоже, дожидается одна из участниц Weight Watchers. Она просто огромная – ну, они тут все такие – и груди ее кажутся навеки перекрещенными руками под дешевой одеждой из супермаркета. Обветренное лицо слоновьими складками обрамляет пару тяжелых, некрасивых очков. И все же в ней есть нечто прекрасное – нечто, чего Наташа не в состоянии постичь. Какая-то неуловимая мудрость. И в этих же самых глазах, в этой самой мудрости есть кое-что еще: туда подмешаны зависть, смирение и нечто чрезвычайно важное. Знание.

– В общем, так, – говорит женщина. – Я хотела, чтобы ты знала: я не согласна с тем, что сделали остальные, я им так и сказала. Что до меня, то я всегда рада вам тут у нас в деревне.

– Спасибо, – говорит Таш. – Но это вы о чем?

– Ну, Weight Watchers ведь запретили вам приходить.

– А. Это нам сначала школа запретила, так что… – Таш пожимает плечами.

– Как тебя зовут, доченька?

– Гус.

– Гус?

– Сокращенно от Августы.

– Как ту принцессу?

– Да. Как ее.

Женщина тяжело вздыхает.

– Это ведь он сам свою жену так, – говорит она. – И теперь систематически так же со всей школой. Вашим матерям что, все равно?

То, как она произносит “систематически”, любопытно с лингвистической точки зрения. Это длинное и сложное слово, и ближе к концу женщина безжалостно пропускает в нем несколько звуков, а в образовавшуюся паузу тычет пальцем в сторону школы.

– Простите? Кто – он?

– Директор ваш, – говорит женщина. – Вот кто.

Остальные уже пошли вперед. По дороге обратно в школу Таш одна ищет среди высоких зеленых эрекций поздних весенних цветов маленькую могилку. Может, сюда, вот по этой узкой тропинке? Или туда, ближе к фонтану? Наконец она ее находит, пройдя по полузаросшей дорожке позади статуи лошади, в таком месте, откуда можно, оглянувшись, смотреть поверх озера на здание школы. Надгробие недавно протирали, и кто-то поставил перед ним простой букет фрезий, в баночку из-под варенья вместо вазы.

Школьный альбом возвращается, и сначала никто даже толком не может вспомнить, что это такое, эта толстая, раздутая книжка в твердой обложке, обернутой в пластик. Погодите-ка. Разве раньше на ней был пластик? Или… Что же это, мальчики из Хэрроу ее заламинировали? Как это мило. Как эксцентрично. Как…

– Кому это вообще пришло в голову? – спрашивает мисс Уайт.

Она вертит альбом в руках, как будто это нечто такое, что следует немедленно отправить на дезинфекцию, а может, лучше сразу взорвать, как в те времена, когда все думали, что в сумочках, забытых старушками в аптеке, наверняка спрятана бомба. Теперь-то люди, конечно, поступают осторожнее: они привязывают бомбы ремнями прямо к себе. Больше их уже никто не кладет в сумочки к старушкам – или в школьные альбомы, если уж на то пошло.

– Мистеру Хендриксу, – говорит Белла.

– Вообще-то это я придумала, – говорит Доня.

– Нет, не ты, – мрачно возражает Эль. – Это придумала Бьянка.

Все очень-очень мрачные и сердитые. Добившись легкого тела, в придачу не обязательно получаешь легкую душу. По правде говоря, их тела вообще уже не в состоянии умещать в себе их сердец. Тиффани за пять лет учебы ни разу не плакала, а теперь все время рыдает, и слезы застревают в ее новых морщинах, как капли акульего жира. Лисса то и дело вздыхает и отвешивает стервозные замечания. Например, указывает Рейчел на жир, который еще остался у той на заднице. Целлюлит чуть ниже попы. Дэни не разговаривает с родителями. Доня начала читать странные книжки про радикальный ислам, которые присылает ее сексуальный кузен, но даже в этих книжках слова чего-то как-то расплываются, и до чего же это все утомительно.

На ежевечернее внесение калорий в приложение MyFitnessPal уходит уйма времени и сил, а еще это ужасно угнетает. Рейчел твердит им, что надо не вписывать задним числом то, что было съедено за прошедший день, а использовать программу для планирования меню на завтра, которого надо стараться придерживаться. Все подписались друг на друга в MyFitnessPal, даже на тех, кто им не нравится, даже на Бекки с плохими волосами. Рейчел в друзьях у Джордона, а через него она подружилась с близняшками Милли и Иззи и еще с несколькими фитнес-инструкторами из спортзала. Она может наблюдать за тем, что Джордон съедает за день. Это как будто делает их ближе. Он никогда ей не пишет – говорит, что вообще типа не любит писать, – но ставит лайк каждой отметке об убывании веса, который она вносит в приложение. Он ест много протеиновых порошков, яичных белков и творога.

Все как-то обмякли. Свисают со стульев, как старые пальто, как пьяные люди на картинах Мунка. На часах почти четыре, впереди ничего интересного. Чаем в пять их поить перестали, потому что все равно никто за ним не приходил. Вместо этого теперь раньше начинается время выполнения домашних заданий. Потом – занятия музыкой или театром. Дальше – рыба и овощи. После этого – MyFitnessPal, и в постель. Даже музыка и театр больше никого не радуют, потому что кажется, будто эти занятия из какого-то другого измерения, из прошлой жизни, которая больше не имеет к девочкам никакого отношения, они в ней больше не живут. Они – голодные призраки, робко мерцающие на краю мироздания.

И теперь вдруг это. Школьный альбом. Заполненный фотографиями незнакомых мальчиков, их ответами на анкеты, составленные девочками, и, что важно, еще там есть такая страница, где каждый расставил девочек в порядке симпатичности, и Зоуи показывает очень неплохие результаты в этой иерархии, несмотря на то что она жирная. В чем же тут дело? В коже? В симпатичном лице? Но никто еще ничего не знает об этом сокровище, потому что мисс Уайт альбом им не отдает. Считает, что это какая-то непристойная история. Рейчел приходится провести три часа в доме у директора, прежде чем он наконец соглашается поговорить об альбоме с мисс Уайт. Рейчел возвращается с особым сиянием будущей старосты и нимбом тайного могущества. Она узнала много чего еще. Например, все думали, что мистера Хендрикса уволили из-за какой-то жутковатой и грязноватой истории, связанной с доктором Морганом и, возможно, с мужчинами в целом, но дело не в этом. Директор намекнул на “мрачную тайну”, на нечто такое, о чем мало кто из девочек в курсе, и велел Рейчел никому об этом не говорить, но после отбоя она всех об этом спрашивает, и Таш говорит, что это, возможно, про нее и Тиффани, и про их несуществующие фотографии. Те, которые сделал доктор Морган, педофил, впоследствии покончивший с собой.

Теперь уже никто не может вспомнить, почему эти факты вообще нужно было скрывать, поэтому Таш и Тиффани рассказывают, что предположительно произошло в ночь “Малибу”, и, хотя они ничего не помнят, считается, что они все равно жертвы насилия.

Потом все пытаются вспомнить, что произошло с Амариллис Арчер.

На следующий день школьный альбом уже в общей комнате девятого класса. Гнилые яблочки ухитряются подхватить его прежде, чем Бекки с плохими волосами вообще узнает о том, что он тут.

А о Бьянке я вам вот что скажу, – пишет брат-близнец Бьянки, Калеб, который действительно существует, но на фотографии выглядит очень странно и похож на альбиноса-птенца, выпавшего из гнезда. А о Бьянке я вам вот что скажу… Дальше все его слова замазаны корректором. Девочки отковыривают полоску корректора остриями циркулей, но под ней все закалякано. Кто это сделал? Что он там такое пытался им сказать?

Это не пищевое отравление. Ведь тут никто ничего не ест, так что пищей никто отравиться не мог. Это вирус. Вирус рвоты. Первой заболевает хоккейная команда. Может, подхватили во время выездной игры, когда встречались с уродской бетонной школой для быдла на другом конце Стивениджа, где местные девчонки принялись их чморить, выкрикивая, что родители их не любят, иначе с чего бы им отсылать своих дочек в интернат? Может, микробы были на мяче? Или в грязи на игровом поле? В грязных волосах девчонок той команды? На их унылых лобках? Никто не знает.

Игра тогда вышла ужасной не только потому, что быдло (там ведь у них одни Эмили и Ханны, никакого достоинства!) победило наших, но еще и из-за темной фигуры на трибунах, сексуального учителя в кожаной куртке – не просто учителя, а того, про которого девочки из интерната слышали, что у него на груди татуировка бывшей девушки, а на предплечье – слова “Падай выше”. Учитель, который больше не был их учителем, но зато был учителем быдла, как будто им мало всего, что у них уже и так есть: родного дома с родителями, которые тебя по-настоящему любят и даже иногда по субботам ходят с тобой в “Топшоп”, а потом кормят обедом в “ИТ” или “Прет-а-манже”.

Правда, о еде сейчас никто и думать не может. Всех участниц хоккейной команды поместили в одну спальню, к счастью, в просторную квадратную, на солнечной стороне второго этажа. Это самая большая спальня во всей школе, она вечно забита глупыми-но-счастливыми девочками, у которых много подруг и которым нравится, когда вокруг толпа народу: участницами спортивных команд, лидершами, активистками, экстравертками. У них у всех волосы вьются. В этих постелях раньше не спали мертвые девочки, на них нет невнятных пятен от месячных и пыльных крошек старой шипучки. Эти девочки не забывают регулярно менять белье на кроватях. Они умеют аккуратно застилать постель покрывалом. Родители присылают им розовые пледы и грелки в вязаных чехольчиках. Это спальня плюшевых медвежат, медалей, спортивных наград и щеток для волос, из которых вытаскивают большие свалявшиеся комки волос, но их не подкладывают другой девочке в постель и не поджигают – их тут просто выбрасывают.

И вот теперь эта спальня вся заставлена ведрами, полными желтой блевотины.

Повсюду стоит кислый запах. Девочкам жарко, ох-ох-ох как жарко, а потом холодно, ох-ох-ох как холодно, и руки-ноги болят, и вообще, нельзя ли просто оторвать их от тела и, пожалуйста, не мог бы кто-нибудь прийти и отсосать эту горькую тухлую гадость из мозгов и, мамочки, как же трудно приподняться и, кстати говоря, когда тебя рвет на пол рядом с ведром, это уже достижение, и все равно никому нет дела, и все хотят умереть.

Это в буквальном смысле самое ужасное, что когда-либо с ними происходило. Если бы им предложили выбрать – вот прямо сейчас – между небольшим сексуальным надругательством со стороны мертвого учителя биологии и вот этим – еще несколькими днями вот этого, этой блевотной маслобойной бесконечной тошнотой и слабостью более отвратительной, чем увядшая петрушка, которую миссис Куку иногда кладет на паровую рыбу, они бы выбрали первое: безболезненные фотографии, приминание простыней таким образом, что…

– Какое еще приминание? – Таш спросила тогда Доминика. – Я все равно не понимаю, что тогда, по-вашему, произошло. Не было никакого “приминания”.

– Ну а трение? – спросил он. – Трение было?

В общем, в любом случае даже небольшое сексуальное насилие было бы лучше, чем это. Все что угодно было бы лучше, чем это. В жизни не осталось никакой радости. Конечно, радость от еды пропала давным-давно, но теперь пропала даже радость от голода. Дурманные ощущения, когда пропустил два приема пищи подряд, теперь сменились общим осознанием абсолютной бесцельности бытия. Никто не в состоянии читать. Никто не хочет слушать музыку. Ни у кого нет будущего. Всё тлен.

Только Рейчел с ее новенькой, еще едва стоящей на ногах, иммунной системой и свежим нутром, наполненным пробиотиками, маленькими полезными помощниками и здравым смыслом, удается устоять перед блевотной бациллой. Может, это из-за того, что она так много времени проводит на свежем воздухе? А может, из-за того, что она в принципе теперь практически идеальна? Конечно, из-за рвоты они потеряли потрясающее количество веса, это очевидно, но Рейчел не может расспросить их поподробнее, ни с кем из подруг увидеться ей сейчас не разрешают. Девочки в карантине, они лежат на раскладушках, расставленных между кроватей хоккейной команды, на которые время от времени рвет то Беллу, то Эль, то Бекки с плохими волосами. У них тут прямо как военный санаторий времен Первой мировой. Испанка. Смерть. Ампутации. Задорные медсестры в накрахмаленной форме, вот только… Только никаких медсестер здесь нет.

Время от времени заглядывает Син-Джин, заслонив лицо вышитым носовым платочком. Мисс Аннабел и близко ко второму этажу не подходит, не говоря уже о спальне. Мисс Уайт один раз ухитрилась зайти и выругалась – прямо вслух, и лицо у нее стало сначала цвета блевотины, потом – как у призрака, и тогда кто-то намекнул директору, что к девочкам нужно пригласить профессиональных сиделок, но школьная медсестра сказала, что за ерунда, она зайдет и вынесет ведра, когда будет минутка.

Фенечек отправили по домам. Восьмой класс – тоже. В школе остались только девочки с вирусом – и Рейчел. Это похоже на фильмы про зомби – ну, было бы похоже, если бы тут кто-нибудь когда-нибудь смотрел фильмы про зомби. А еще, если бы это был фильм про зомби, то Рейчел, единственная оставшаяся в живых человеческая особь (учителя, понятно, за людей не считаются), должна была бы, вероятно, кого-нибудь спасти или совершить какой-то геройский поступок, но она для этого слишком занята.

– Ну же, – говорит мисс Уайт Рейчел. – Мы вполне можем заняться физкультурой вдвоем. Что тебе больше нравится? Метание копья? Прыжки в длину? Приближается День Спорта, и тебе наверняка хотелось бы в чем-нибудь победить? Давай подготовимся! Индивидуальные тренировки.

Рейчел бегает скоростные стометровки, потом – двести метров, а потом – пять километров. Мисс Уайт подумывает о семиборье и десятиборье. Как у Рейчел с метанием? Плохо. А с прыжками? Хорошо. Да, Рейчел реально классно прыгает. Теперь, когда она нежирная, она перемахивает, как гибкая лакричная палочка, через перекладину для прыжков в высоту, как бы высоко мисс Уайт ее ни установила. И толстый мат каждый раз тут как тут, огромная непромокаемая губка. Хлоп, р-раз, вверх-вперед, хлоп, р-раз, вверх… До тех пор пока в одно из приземлений толстого синего гимнастического мата на полу не оказывается: Рейчел, видно, перелетает дальше, чем надо, промахивается мимо мата и приземляется на руку. Хлоп, ай, фак-фак-фак.

Теперь школьная медсестра занята Рейчел, которая лежит со сломанной рукой в изоляторе, и ведра часами стоят не вынесенными. Целый день стоят не вынесенными. Зоуи и Аише становится получше – настолько, что они достают из чемоданов зачерствевшие шоколадные полена, и никто не пытается их остановить, так что они жадно все сжирают – и их тут же снова рвет, и густая коричневая блевотина вносит новизну и разнообразие в желчь цвета заварного крема, которой тут всех монотонно рвет уже который день.

В итоге является школьная медсестра и уносит из спальни все оставшиеся продукты – девочек сажают на голодную диету. От рвотной эпидемии это единственное спасение – им бы следовало знать. Нужно голодать, пока из тебя не выйдет все до последней капли, включая желчь: только тогда ты поправишься. И только тогда эта гадость перестанет быть заразна. Причем лучше продержаться на два дня дольше – даже если пациенты станут молить о еде, лучше перебдеть. Каждый день кто-то приносит упаковку из двенадцати бутылок “Эвиана” и зашвыривает ее в спальню, как огромную связку бананов в клетку к горилле. А потом дверь снова запирается. Ну, наверное, запирается, это неважно.

В дурмане обезболивания и солнца поздней весны Рейчел спит в своей замечательной лазаретной постельке, и ей снится, что она опять стала жирной. Она вспоминает свои усы. Тарелки, полные картошки. Бутерброды с сыром. Доктор Мун снова смотрит на нее, записывает ее параметры и объясняет, как это важно для женщины – быть элегантной и красивой, и что обыватели, лишенные чувства прекрасного, хейтеры и быдло – все эти люди из внешнего мира будут говорить, что ты, мол, чересчур худая, но такого вообще не может быть. Он снова показывает ей ту книгу, альбом в твердой обложке с черно-белыми фотографиями Грейс Келли. Вот он – идеал, говорит он. Вот к чему должны стремиться люди. Не мужчины, которые навсегда пропали после грехопадения, а женщины, которые по природе своей гораздо ближе к ангелам и лесным созданиям и способны спасти нас своею чистой красотой. Зачитывает ей отрывки из Кольриджа: “Вдруг скажет, кисть обняв свою: «Нет, мне не исхудать!»”[39] Он снова, как обычно, проповедует свою астеническую теорию – о том, что тела должны быть худыми, безгрудыми и упругими. Сон постепенно трансформируется в сцену в кафе – в том самом кафе, куда они ходили во время поездки в Кембридж, и во сне Рейчел неожиданно заказывает себе шоколадный торт, который подают со взбитыми сливками. Рейчелпытается сказать нет торту и сливкам, но горло перехватило, голоса нет, и…

Она просыпается вся в поту, постельное белье – насквозь мокрое. Но это ничего. Главное – никакого торта на самом деле не было. Рейчел приподнимается на подушке и дышит, а потом, убедившись, что медсестры нет на месте, потихоньку проскальзывает в ее кабинет и взвешивается. Все в порядке. Ничего не изменилось. Замечательно. Коробочка цела. Рейчел теперь воспринимает свою жизнь как стеклянную коробочку, в которой аккуратно хранится все, что для нее важно. План тренировок, расписание школьных занятий, достижения на MyFitnessPal. Как все это стройно и прекрасно. А остальное – неважно. Она думает о близняшках с их идеальными телами и о том, что в них больше ничего и нет, но как же это здорово: быть просто телом, гением чистоты. Зачем вообще экзамены? Ну, если не считать тех, которые позволяют стать персональным тренером – вот на кого Рейчел планирует выучиться. Она представляет, как в залитом солнцем парке проводит со своими клиентами интенсивные длительные тренировки. На дворе лето, она загорела и в тонусе, чего нельзя сказать о ее худших клиентах, а вот она на пляже с Джордоном, и на ней купальник из тех, которые проваливаются ниточкой в попу, и у нее пирсинг в пупке, и вот Джордон поворачивается к ней, смотрит на нее своими глубокими голубыми глазами и говорит…

– Так-так, чего это мы не в постели?

– У меня ведь только рука сломана, – говорит Рейчел. – Не понимаю, почему я должна здесь лежать.

– Это только до тех пор, пока за тобой мать не приедет и не заберет тебя, – говорит медсестра.

– А почему мне нельзя вернуться к себе в спальню?

– Там все отмывают после желудочного вируса, или что там это было такое. В любом случае мне спокойнее, чтобы ты была у меня на глазах. И чтобы я видела, что ты ешь.

– Я думала, всем запретили есть.

– Ха, да, тебя бы это устроило, правда?

Сама врачиха похожа на Грейс Келли разве что тем, что она не мужчина, а в остальном более отдаленное сходство даже трудно себе представить. Хотя кто ее знает, может, она и мужчина. Необъятная, без косметики, вся заросшая волосами. И совершенно бесполая, как колобок. От шеи до колен зона тела, которая должна представлять интерес, изгибы, свет и тень, на самом деле – одна бескрайняя белесая масса, похожая на скучную туристическую вылазку на Луну.

– Ты знаешь, что диеты не работают? – спрашивает она у Рейчел. – Это все – афера.

Рейчел закатывает глаза. Прижимает к груди свою стеклянную коробочку. И ничего не говорит.

– В конечном итоге после диет вес только прибавляется, – продолжает врачиха. – Но в твоих журналах про худышек этого наверняка не пишут.

– Звучит не очень-то научно, – говорит Рейчел.

– Да? Ну конечно, тебе виднее. Что с того, что я проработала медсестрой всю свою жизнь?

– Если диеты не работают, то почему все такие худые?

– Кто – все? Твои подружки? – со смехом спрашивает медсестра. – Им по пятнадцать лет. В пятнадцать лет все худые. Ну, кроме тебя, конечно. Ты была нормальной пухлой девочкой. Правда, может, это у тебя просто еще оставалась младенческая пухлость, кто знает? Так или иначе, теперь ты тощая, потому что сидишь на диете. И в следующий раз, когда располнеешь, станешь толще, чем была. Так уж это устроено.

– Я больше не располнею, – говорит Рейчел. – Это просто глупо.

– Ты так считаешь?

– Ну и потом, я, конечно, понимаю, что вы медсестра и все такое, но…

– Но что? – спрашивает медсестра, поднимая брови.

Рейчел пожимает плечами.

– Просто…

– Девочка моя, я всю жизнь сидела на диетах. И посмотри, что со мной стало.

– А как же Грейс Келли? – спрашивает Рейчел. – И Кейт Мосс?

– Они не такие, как мы, моя дорогая, – говорит медсестра и подмигивает.

В самый пик всего этого безумия, когда голые голодные девочки часами напролет лежат одни, и их ведра никто не выносит, и нет вайфая, и нет еды, и нет чистой одежды, и нет вообще ничего – даже деревенские мальчики не дежурят под окном ради секса – кто-то делает серию фотографий. Это же даже представить отвратительно, что там творится, в этих их учреждениях. Кто-то должен вывести их на чистую воду. Несчастные худые бедняжки, заброшенные, истощенные и одинокие.

Но когда Сьюз отправляет фотографии в желтую прессу, в ответ ей приходят лишь краткие “нет, спасибо”, “не наша тема” и “честно говоря, милая, наших читателей не волнует, что там творится с избалованными детишками в их элитных школах”.

– Ну что ж, – говорит она Лиссе. – Я попыталась.

Они убирают в конюшне у пони. Когда Лиссы нет, помогать приходит женщина из деревни, и ее дочка катается на пони Лиссы, Эпл. Когда Лисса есть, дочка плачет, и мать с утра съедает один тост вместо двух. Сьюз не каталась на Плам уже много лет, а теперь она вдруг снова здесь – заплела волосы в длинную косичку, нацепила клетчатую рубашку и не стала краситься.

– Что произошло с вашим учителем? – спрашивает она. – С тем, который умер?

Лисса пожимает плечами.

– Никто толком не знает. Возможно, он был педофилом.

– Охренеть. Долбаные школы, – говорит Сьюз и качает головой.

– Ну да, – соглашается Лисса. – Всем плевать. Буквально всем.

Сьюз ходила в местную среднюю школу. К тому моменту, когда пришло время отдавать в школу Лиссу, ее родители развелись, и мать стала так много разъезжать, что дома неделями никого не было – ну, никого, кроме Сьюз и ее парней. В один памятный год они наелись кислоты и смотрели “Молчание ягнят”, а тем временем в доме случился потоп, и они просто сидели и ничего не делали. А еще – тот год, когда они подожгли соломенную крышу деревенского магазина. И тот, когда одного из парней чуть ли не насмерть затоптал пони, хотя на самом деле так ему было и надо.

А теперь Сьюз выходит за одного из них замуж. За того, который поставил ей фингал. Вот о чем они вышли поговорить в конюшню. Не то чтобы Сьюз нужно прямо уж благословение Лиссы, но ясно, что дело требует объяснений. В частности, почему Сьюз планирует бросить Лиссу ради бешеного психопата, который, оказывается (во всяком случае так было, когда Лисса ходила проверить), живет в гнилой хижине со своей матерью в одной из тухлых деревенек на другом краю Кембриджа?

– Слушай, ну это случилось буквально один раз, – говорит Сьюз про фингал. – В смысле, я ему в тот вечер тоже врезала.

– Мама говорит…

– Ага, мама, конечно, много понимает про отношения.

Лисса поеживается. Вот бы загреметь в больницу до свадьбы… Но у нее нет такой силы воли, как у остальных. У Бекки с плохими волосами есть, но она-то еще и всяким спортом занимается, “без боли нет результата”, вот это все. А Лисса до сих пор неравнодушна к шоколаду, к лимонным леденцам и к начатой упаковке кружочков “Поло”, которые всегда носит с собой для пони. Даже если пропускать обед и никогда не есть десерт, по мелочи набирается там и сям. А еще иногда так хочется чипсов, если грустно и одиноко. В общем, свадьба ей не на руку.

– Кстати, – говорит Сьюз. – Мы устраиваем праздник в честь помолвки, можешь пригласить всех своих девчонок.

– Правда? А мальчики будут?

– Еще как.

– Ну…

– Нажремся. Классно будет.

В гостях у тети Сони Таш никак не удается встать с постели. Она уже в порядке, нет, правда. В смысле, на самом деле она вполне себе может встать с постели так, чтобы при этом не сблевать и не упасть в обморок. Она даже снова начала есть. Тот последний день тошноты в школе, когда всем оставшимся девочкам велели спуститься в столовую, в которой оказалось на удивление холодно, светло и как-то гулко, и миссис Куку принесла им всем по кружке не то с “Мармайтом”, не то с “Боврилом” и по ломтику сухого белого хлеба, и некоторые девочки заплакали, а некоторые затолкали весь кусок хлеба целиком в рот и потом торговались с остальными, пытаясь выпросить их ломтики. Некоторые сначала оторвали корочку и ели ее малюсенькими кусочками – благородно, трезво.

Ни одна не оставила на столе ни крошечки.

Перед этим мисс Уайт настояла на том, чтобы их взвесить, потому что вся эта история неожиданно создала впечатляющую статистическую выборку, которую она, возможно, как-нибудь использует в будущем – может быть, в совместном научном проекте с доктором Муном. В самом деле, за время болезни девятый класс на всех потерял десять стоунов весу – эквивалент целой девочки (еще и вполне себе крупной).

Желтые газеты снова презрительно отмахнулись. “Ну то есть это могла бы быть история о том, как ваши мажорские буржуазные олигархические суки перенесли массовый приступ булимии – такой сильный, что кто-то реально умер, но ведь на самом деле произошло не это, правильно? Ваши избалованные девчонки всего-навсего подхватили кишечный вирус – возможно, заразились от читателей наших конкурентов, и никто в итоге не умер, потому что вес целого человека – это еще не целый человек, и если вы думаете, что нашим славным подписчикам интересно читать про ваш научный эксперимент с жирными котами, то вы, мать вашу, реально не в себе”.

Ну или что-то вроде этого.

В последний час, прежде чем отправить всех по домам, девочек сфотографировали в юбках, которые стали им велики, и это было похоже на фотосессию с новым поколением супермоделей. Теперь все наверстывают упущенное. Сухарик очень быстро превратился в тост с маслом, а тот вскоре стал тостом с маслом и вареньем, который в свою очередь не замедлил обернуться полноценным обедом с жареной картошкой и сосисками – и глубокими вздохами облегчения родителей, по крайней мере тех, которым есть дело, и вся эта диетическая глава осталась далеко в прошлом, вот только…

Таш не знает, что ей есть. Она не знает, что есть, что носить и что делать. Вот почему она не может встать с постели. Пока лежишь под одеялом, все замерло, поставлено на паузу. Даже завтрак. Чем завтракают нормальные люди? Нормальные люди вообще завтракают? Книга Анастасии рекомендует воздерживаться от еды как можно дольше: идеально поужинать часов в пять-шесть вечера и потом уже больше ничего не есть до обеда следующего дня. Таш не помнит почему. Кажется, там что-то про пищеварительную систему, которой нужно давать отдых, чтобы предотвратить вздутие? Нет, ну правда, кому захочется ходить раздутым? С другой стороны, все остальные книги про здоровый образ жизни говорят, что завтракать надо. Есть овсянку. Только вот разве в овсянке не содержится чего-то там, от чего полнеют и сходят с ума?

Уж сколько девочки говорят о еде… Обо всех этих диетах. О памятках с цифрами и диаграммами, которые приносит Рейчел. Если сложить вместе всю информацию, ничего не останется. Есть нельзя буквально никому и ничего. Ну, разве что только брокколи и другие зеленые овощи. Всё. Остальные продукты обязательно чему-нибудь вредят и что-нибудь нарушают. К тому же Таш больше не видит перед собой цели. Это ее вторая проблема. Она даже не знает, хочет ли она вообще быть худой. Нет, конечно, понятно: ведь все девочки хотят быть худыми? Но послушайте: а что если она все это время была бы жирной? Была бы жирной и невидимой, и ее со всех сторон охранял бы особый жировой щит, который и близко не подпускал бы к ней всяких там насильников?

Об этом говорил Доминик во время их последней беседы перед тем, как все заболели.

– Ты, похоже, накинула пару фунтов? Чтобы больше никто к тебе не приближался?

Таш действительно поправилась, но в основном из-за того, что Тиффани внезапно воспылала страстью к еде: дорогим шоколадкам, которые ей присылают из Парижа, и пышным рулетам с начинкой, такие продаются в деревенской лавке, и белым батонам, в которые заталкивается пачка сыра, полбанки майонеза и ложка с горкой “Брэнстона”[40]. Каждой по батону!

Доминик рассказал Таш во всех подробностях про буч-лесбиянок, которые ненавидят мужчин и буквально собственным телом отпугивают их и заставляют держаться подальше. Обрастают массой-балластом. Принимают устрашающий вид. Отращивают себе бороды на тестостероне, который производят, дни напролет мечтая о женских дырках.

Кто-нибудь уже написал в желтую прессу про Доминика? Наверняка. Но им, скорее всего, и это тоже не интересно. Ведь в конце концов, что он такого сделал? Попытался помочь нескольким хорошеньким девочкам стать немного менее безумными. Это же не преступление, правда?

– Я не ненавижу мужчин, – сказала ему на это Таш.

Но была ли она при этом абсолютно честна? Ведь ненавидит же она Колю. И Тедди Росса, наверное, тоже. И уж точно – Доминика и Тони. Доктор Мун тоже стал ее слегка подбешивать. Но зато она любит своего отца, и мистер Хендрикс очень хороший, правда, она уже сто лет не видела ни того, ни другого.

– Это совершенно естественно, когда ты жертва насилия, – сказал Доминик.

Таш вспоминает, как смешно и манерно он тогда произнес это слово, как будто на самом деле имел в виду “на стиле”. “Ты – жертва на стиле”.

– Что естественно?

– Ну, ты либо начинаешь бояться мужчин, либо превращаешься в шалаву и вешаешься им на шею. Но как только доходишь до этой стадии – все, ты в полном дерьме. Потому-то и надо излечить корень проблемы прежде, чем дело дойдет до такого. Выгрести гнильцу, пока не разрослась.

– Не произошло в буквальном смысле ничего, – сказала Таш.

А может, не сказала. Ведь она, кажется, к тому моменту уже перестала это говорить, видя, что ее слова не производят абсолютно никакого впечатления на Доминика? Она ведь к тому моменту, наверное, уже стала просто дожидаться, когда он наконец плюнет и уйдет. Она ведь, кажется, к тому моменту уже смирилась с мыслью о том, что ее действительно подвергли насилию, что ее обесчестили, разрушили, и, раз она этого не помнит, то так оно даже хуже? Невинности больше нет. Жизнь окончена. Треснула, надломилась, испачкалась. И прошлое теперь волочится за ней, как нога доктора Муна.

Когда ты чиста, можно мыслить здраво. Но вот если стала жертвой насилия, это уже совсем другое дело. Разве можно когда-нибудь вздохнуть свободно, если однажды тебя подвергли насилию? И разве после такого когда-нибудь станешь счастливой? Не-а. Счастье у жертвы насилия – это в лучшем случае некая форма истерии, мании, подавления эмоций. Если жертва насилия чувствует себя счастливой, значит, не осознала до конца всю тяжесть того, что с ней произошло. Так как же жертве следует себя вести? Ясное дело, она должна одеваться мрачно или, может, экстравагантно, ей не положено веселиться, во время любого будущего сексуального контакта ей предстоит плакать, потому что она должна постоянно ощущать след своей травмы, незаживающий шрам…

Но вот завтракать – завтракать жертва должна?

Таш снова прячется с головой под одеяло. Вскоре до нее доносится тихий щелчок закрывающейся двери. Тетя Соня ушла на работу. Тетя Соня, которая раньше говорила, что по утрам следует есть одни только фрукты, но недавно передумала и теперь съедает одно яйцо-пашот на цельнозерновой булочке. Возможно, надо просто делать так же. Возможно… Таш закрывает глаза и видит принцессу Августу, обхватившую своими крупными ногами арфу. Представляет, как султан обесчестил принцессу Августу. Представляет чистую любовь принцессы Августы к сэру Бренту Спенсеру. Но знает ли кто-нибудь про принцессу Августу нечто такое, что точно было бы правдой? После того как ее обесчестил султан, принцесса Августа чувствовала себя жертвой? А она случайно не могла вместо этого испытывать нечто вроде восторга? А вдруг вообще вышло так, что на самом деле это она обесчестила его? Что если на самом деле это она оставила его истекающим кровью и в ужасе (ну, или просто истекающим потом и в истоме), и он прошептал сипло и отчаянно, что любит ее, любит больше, чем когда-либо кого-либо любил, что готов умереть ради нее хоть тысячу раз, а она только жестоко смеется ему в лицо и возвращается к сэру Бренту, как будто вообще ничего не произошло.

И чем же она позавтракала наутро?

Таш медленно поднимается и надевает халат. Выходит в залитую солнцем кухню и смотрит на Темзу, которая, как обычно, мерно пульсирует, равнодушная к тому, какие суда движутся по ее глади: прогулочные кораблики, торговые баржи или маленькие паромы, курсирующие между художественных галерей. Сияние освещает сегодня лишь чистых, то ли потому, что у сияния есть чувство юмора, то ли потому, что все это субъективно.

Чемодан Таш по-прежнему стоит здесь, в прихожей. Она его еще не распаковывала.

Она съедает яйцо с булочкой и испытывает облегчение. Одним приемом пищи меньше: осталось всего два. Вот бы можно было просто пропустить это и перенестись прямиком в… Куда? В Жизнь Жертвы Насилия. Она вздыхает. Думает о доме. Все обесчещенные женщины собраны в одном месте, слушают, как стиральная машинка проходит цикл за циклом, и смотрят мыльные оперы. Младенцы и готовая еда. Люди орут друг на друга, но все время орут не про то. Никто не живет ради красоты. Потому что ну кто так смог бы?

Жизнь жертвы на стиле.

После завтрака Таш принимает душ, а потом открывает чемодан. И сразу видит его. Школьный альбом. Тиффани сказала, что Таш надо взять его с собой, потому что из них только она одна едет на каникулы в Лондон. Лондон, где сияние ярче, чем во всех других городах, и где теперь оно осторожно выхватывает Наташу из-за окна, окутывает своей вуалью и приглашает вернуться, потому что тот, кто оказался в Лондоне, должен пойти и увидеться с Калебом и выяснить, что за херня вообще была там под этим слоем замазки.

Похоже, бунтарские и нигилистские гены – семейная черта всех Даунлоу, потому что Калеб, как и Бьянка, указал в школьном альбоме неправильный номер мобильного. Набрав его, Таш попадает на пьяного мужика, торгующего кебабами на Лэдбрук-Гроув.

Ну и ладно. Значит, можно снова провести остаток дня на линии Пикадилли, хотя мысль об этом уже навевает на Наташу тоску. Вообще-то она уже не тот человек. Может, лучше просто пойти прогуляться вдоль реки или сходить на выставку. Например, на такую, где экспонаты делают из какашек слона или из крови беженцев. Нужно придумать, как показать тете Соне, что у нее все в порядке и что нет никакой необходимости ехать в ужасную клинику, полную Домиников и Тони. Таш не уверена, что правильно изложила факты – то есть что болезнь была вирусом, шуткой бактерий и биологии, и теперь вся школа закрыта до конца пасхальных каникул. Вчера за ужином это, возможно, прозвучало неясно. Вообще Наташе не понравилось, как изменилось настроение, как по-новому стала смотреть на нее тетя Соня, как будто бы она жертва чего-то там.

А Тедди Росс случайно учится не в Хэрроу? Вот его номер у Таш есть.

После ужина в замке на второй день Рождества, когда престарелые дамы отправились спать, молодежь, включая настоящих проституток, удалилась в гостиную. Мальчик с веснушками и его друзья занюхивали кокаин с обложек первых изданий романов Ивлина Во, пока Наташа пила чай из свежей мяты и делала вид, что рассматривает книги на полках. Она уже подумывала тоже пойти наверх спать, когда к ней вдруг подошел Тедди. Она успела заметить, что он тоже не нюхал кокаин. Вместо этого он тихо сидел на допотопной тахте, с сигарой и хрустальной рюмочкой куантро.

– Вам нравится куантро? – спросил он, подойдя так близко, что их руки слегка коснулись друг друга. От него исходил тройной запах мальчика, мужчины и животного.

Таш пожала плечами.

– Попробуйте, – сказал он, протягивая ей свою рюмку. – Ничего, если останется след от помады.

Напиток оказался теплым, таким теплым и таким похожим на апельсиновую кожуру. Таш отхлебнула еще немного и вернула рюмку.

– Вкусно?

Она кивнула.

– Хотите со мной переспать?

– Не сейчас, – сказала она, немного подумав.

Какая-то составляющая куантро вступила в контакт с десертным вином, которое Таш понравилось, хоть она и поклялась больше никогда не пить, а еще с бренди, добавленным в трайфл, ей было уютно, и свет от камина, казалось, весело ее подсвечивает, поэтому она улыбнулась Тедди и легонько коснулась его руки.

– Потерпите до свадьбы, – сказала она.

На следующее утро, когда за ними прилетел вертолет, на улице было серо и моросил дождь, и отца она так и не увидела. Дворецкий выбежал из боковой двери, ноги у него слегка разъезжались на мокрой земле, и Наташа подумала: он бежит остановить их, возможно, им только что позвонил отец и сказал, что он в пути, так что…

Но вместо этого дворецкий протянул Наташе голубой листок бумаги “смитсон” с номером телефона – цифры немного расползлись под дождем, но еще читались.

– От Тедди, – сказал он.

Может, написать ему эсэмэс? Но в таком случае с ним придется переспать? А хочет ли она этого? Нельзя ли просто прямым текстом попросить у него номер Калеба, или это будет выглядеть нехорошо, как будто бы она хочет переспать с Калебом, а не с ним? Может, надо было связаться с Тедди раньше? В конце концов, ведь прошло несколько месяцев с тех пор, как он дал ей свой номер. Наташа представляет себе лицо тети Сони за ужином, когда она признается, что не только возобновила свое расследование, но еще и наконец-то сделала что-то ради отца, ради семьи. Ведь по плану Тедди должен был ей понравиться, правильно? Отца Таш так до сих пор и не видела. Судя по всему, он находится в своем доме во Франции и пришлет за ней летом.

Если бы Таш пришлось прямо вот взять и выйти замуж за Тедди ради того, чтобы ее приняли в мир отца, она бы это сделала? Конечно. Она сделала бы почти все что угодно. У нее есть предчувствие, что мир этот ей не слишком понравится, но ведь это ее отец. Хорошо бы было раз и навсегда решить проблему секса, с кем-то настоящим. К тому же что может быть хуже, чем вернуться обратно на орбиту матери – туда, где сыро, где кусают клопы и все так жестко, и где Коля и его сестра до сих пор спят на голых матрасах, а согреваются по ночам только благодаря тому, что большой семейный пес спит у них под боком. У толстой матери Коли нет ничего, и это все объясняет. А вот у Наташиной матери есть две шелковые наволочки цвета слоновой кости – ими может пользоваться только она, а Наташа тем временем спит на единственной грязной подушке, которую ни разу не стирали и на которой наволочки вообще никогда не было.

Таш вбивает номер Тедди в вотсапе и набирает короткое сообщение. В общем, нашу школу закрыли, и я в Лондоне. Может, выпьем кофе где-нибудь в центре?

Сообщение выглядит так, как будто Таш ничего не стоило его написать.

Только если в Хэрроу, – почти в ту же секунду приходит ответ. – У меня после обеда теология и философия.

Таш отправляет сообщение Тиффани в Париж, пишет, что та даже представить себе не может, какие дела тут у Таш творятся, и все утро они переписываются, в основном на французском: Тиффани интересуется, какое Таш собирается надеть белье, а Таш отвечает, что это совершенно неважно, потому что она не станет спать с Тедди, тем более что это и невозможно, ведь у него теология и философия. Но, по мнению Тиффани, если дать мужчине понять, что на тебе чулки, он отдаст все на свете, лишь бы затащить тебя в постель. Можно сказать об этом напрямую (как бы в шутку) или просто намекнуть, а если хватит смелости, можно сделать так, чтобы он увидел их верхушку, хотя, конечно, тогда есть вероятность, что он примет тебя за шлюху.

Таш напомнила Тиффани, что встречается с Тедди просто для того, чтобы получить номер Калеба, ведь тогда она сможет узнать у него, что там было под замазкой, она же обещала.

А о Бьянке я вам вот что скажу… Что?

Когда выходишь из метро в Хэрроу, ощущение такое, что попал в прошлое – в одну из тех старинных английских книжек, которых Таш не читала, но о которых слышала. Как, например, те, с которых мальчики занюхивали кокаин. Тут сплошной красный кирпич, мох, старые надгробья и лишайник. Тедди ждет ее в кафе у церкви. Он выглядит как-то по-другому – не так, как она запомнила. Бледнее, но и веснушки тоже светлее. Нос немного вздернут. Пьет двойной эспрессо и кажется великоватым для изящного столика на двоих, стоящего у окна, которое выходит на кладбище.

Увидев Таш, встает. Говорит ей, куда сесть. Заказывает для нее макиато.

– Итак, – говорит он, – ты приехала со мной поговорить.

Здесь никакого куантро нет. Таш ощущает легкое отвращение – пожалуй, посильнее, чем ожидала. С другой стороны, Коля у нее тоже сейчас вызывает отвращение. Может, она превращается в лесбиянку, как и предсказывал Доминик. Может, скоро все мужчины будут вызывать у нее отвращение.

– Хочешь пирожное? – спрашивает Тедди.

– Нет, спасибо.

– Сэндвич?

– Ух, нет. Ну, в смысле, спасибо.

Дверь звякает, выпуская наружу посетителя, и звук примерно такой же, как когда писает мисс Аннабел.

– Так вашу школу закрыли.

– Ага.

Щеки Тедди слегка розовеют, как будто он яблоко сорта Гала, которое кто-то хорошенько потер о свитер. Он прикусывает губу.

– Не возвращайся ты в эту школу. О ней никто никогда не слышал. Почему бы не поступить куда-нибудь получше? У вас там даже вступительных экзаменов нет. Ты разве глупая?

– Нет, я не глупая. Ну, то есть я так думаю. И потом, разве это не твой отец все организовал?

– Мой отец?

– Ведь он адвокат, так? Работает на моего отца?

Тедди выглядывает в окно и на мгновенье застывает, как будто у него на глазах что-то гибнет.

– В настоящий момент да, – говорит он нахмурившись.

Делает глоток эспрессо. Смотрит на Наташино запястье.

– Зачем ты носишь такое днем? – спрашивает Тедди. – Оно хоть застраховано? Насколько я понимаю, он настоящий.

Таш смотрит на браслет.

– Ага, настоящий, – говорит она.

– Ну, я к тому, что он ведь наверняка стоит целое состояние. Только не говори, пожалуйста, что вот с этим на руке ехала на метро. Это ведь бриллианты, да?

Таш пожимает плечами. По правде говоря, она носит браслет не снимая, с тех пор как отец ей его подарил. Хоть она и знает, что он его не выбирал, ей нравится думать, что на самом деле выбирал. Кстати, ничего невозможного в этом нет. Браслет – совсем не во вкусе тети Сони. Может, кто-нибудь научил его, как зайти на сайт “Нет-а-порте”, и он отправился в отдел драгоценностей, выбрал что-то и нажал на кнопку “Добавить в корзину”. Но скорее всего, это сделал за него кто-то другой. Может, даже кто-нибудь вроде отца Тедди.

– И не говори, пожалуйста, что надела его для меня.

– Нет, я надела его не для тебя.

Несколько секунд они сидят молча, за эти секунды солнце перемещается за тучу, и сияние принимается щекотать надгробия.

– Хочешь пойти на вечеринку? – спрашивает Таш. – В какой-то жуткой дыре недалеко от Кембриджа. У сестры моей подруги помолвка.

– А кто твоя подруга?

– Мелисса Портер. Лисса. А ее сестру зовут, наверное, Сьюзан. Сьюз.

– Никогда о них не слышал, – говорит он и вздыхает. – Может быть. Зависит от того, чем в этот вечер занят водитель. А ты хочешь пойти со мной на бал в Лондоне?

– На бал?

– Да, на бал. А что здесь такого?

Таш смеется.

– Балы – это какая-то дикая древность. Как у Толстого.

– Ну, здесь, в Великобритании, сливки общества по-прежнему ходят на балы, – говорит он.

– Ладно. Эм-м… Слушай, ты случайно не знаешь мальчика по имени Калеб Даунлоу?

– Э…

– Из девятого класса?

– У нас девятого не бывает. Ты хочешь сказать, из пятого?

– Наверное. Ему, типа, шестнадцать. Недавно исполнилось.

– Такой, очень бледный?

– Да.

– Отец банкир? Живет где-то в Азии?

– Не знаю.

– Сестра покончила с собой?

– Да! Только она этого не делала. В смысле, я думаю, что это было не так.

– Ты что, русская мисс Марпл?

– Эм-м, я не знаю, что это такое, так что все может быть.

Тедди смотрит на часы.

– Можешь дойти со мной до школы, если хочешь, – говорит он. – Если в классе его нет, то он наверняка в туалете, дрочит кому-то из одноклассников, но мы постучимся.

Он смотрит Таш прямо в глаза, а потом переводит взгляд на ее грудь.

– Ты когда-нибудь видела, как один парень дрочит другому?

Таш качает головой.

– Нет. А ты?

– В Ракушке мы все время это делали, – говорит он. – Отвратительно.

– В Ракушке?

– В седьмом классе, – отвечает он со вздохом.

Калеба они не застают, и Таш передает ему записку.

Когда она рассказывает тете Соне, что ходила пить кофе с Тедди, та озадаченно вскидывает бровь и улыбается.

– А как же Джордж? – спрашивает она.

– Какой еще Джордж?

– Ну, тот мальчик из замка, с которым ты должна была познакомиться.

Друг Тедди. Тот, который весь усыпан веснушками и который ушел из гостиной в компании трех проституток, и верхняя губа у него была вся в белом порошке. Тот, который назвал Наташу “русской невестой Тедди из магазина «Товары почтой»”. Только говорил ли он что-то про Тедди? Или не уточнял, чья невеста? Может, на самом деле он имел в виду, что она – его невеста из магазина “Товары почтой”.

– А.

– Впрочем, Тедди неплохой мальчик, – говорит тетя Соня. – И, конечно, понятия не имеет, чем на самом деле занимается его отец.

– А чем занимается отец Джорджа?

– Насилует, грабит и загребает себе все военные трофеи мира.

– А… Классно.

– Ладно, к черту все это, – говорит тетя Соня, когда с припущенной рыбой и киноа покончено. – Давай выйдем, выпьем где-нибудь по коктейлю и купим билеты в оперу на выходные. – Окей, – говорит Таш.

Они идут через мост, на секунду сияние становится почти нестерпимым, незримый косяк рыб темным потоком тянется к устью, и Наташа вдруг понимает, что никогда и ни за кого не выйдет замуж.

Следующим утром на телефон приходит сообщение. От Калеба.

Чего ты хочешь?

Таш спросонок набирает ответ.

Хочу выяснить, что случилось с Бьянкой.

Она умерла.

Я знаю. Мне очень жаль. Мы дружили.

Мы были братом и сестрой.

Близнецами, да?

Да. Она покончила с собой.

Я в этом сомневаюсь.

Длинная пауза, во время которой приложение заверяет Таш, что Калеб “печатает”.

Я тоже. Я так и написал в школьном альбоме.

Допустим, но кто-то замазал то, что ты написал, так что.

Кто?

ХЗ. Что ты там написал?

Не помню. Может, что-то про то, что ее убила школа. Потому что это правда.

Давай встретимся?

Где?

Во Французском доме в Сохо?

Когда?

Когда тебе удобно.

Во “Французский дом” Таш водила тетя Соня, когда они купили билеты в оперу. Они неспешно прошли по переулкам Ковент-Гардена, мимо книжных лавок, старинных лавок аптекарей и гомеопатов, потом перешли через Чаринг-Кросс-роуд и вошли в Чайнатаун с его перевернутыми красными курицами и магазинчиками “Лаки Кэт”, пересекли Шефтсбери-авеню и попали в Сохо.

– Сейчас тут полно туристов, – сказала тетя Соня. – В отвратительной фабричной одежде и с тупыми рюкзаками, натянутыми задом наперед.

Она поежилась.

– Но все равно мне здесь нравится. Когда я впервые приехала в Лондон… – проговорила тетя Соня и улыбнулась. – Впрочем, тогда Сохо был совсем другим. Настоящие секс-клубы, прекрасные незнакомцы со всего мира, и в плане денег все были такие бедные, но зато во всем остальном – богачи. А теперь наоборот.

– Ты тогда была бедной? – спросила Наташа.

– О да, – ответила тетя Соня и натянуто рассмеялась. – Ты даже представить себе не можешь насколько.

– Как же ты разбогатела?

– Так сразу и не расскажешь, – сказала тетя Соня. – Начинала с обычных вещей. Контрабанда, проституция – так, всего понемножку. А потом… ладно, я тебе как-нибудь на днях покажу, если хочешь. Возьму тебя с собой в офис.

Она подмигнула и добавила:

– Если будешь хорошо себя вести.

Они сидели за деревянными столами и пили коктейль “Американо” (“Не слишком алкогольный, – заверила тетя Соня племянницу, – просто кампари и вермут. Один стакан тебе точно можно”.) Наташа смотрела, как люди приходят и уходят, но наблюдать за туристами ужасно скучно, потому что они вечно делают одно и то же. Так что вместо них Таш стала смотреть на картины и фотографии, развешенные на стенах “Французского дома”. На одном черно-белом снимке была изображена морщинистая, мудрая, андрогинная женщина, которую явно обесчестили; она лежала на ковре с орнаментом и держала в руке горящую сигарету. Вид у нее был очень осознанный и свободный. Лицо – без косметики, но очень умное и интересное. А над этим снимком на стене висела картина: две женщины сидят за столиком, пьют коктейли цвета ржавчины и смеются. С виду очень счастливые. Наташа все никак не могла отвести глаз от этого изображения. Там как будто кто-то нарисовал их с тетей Соней, даже расположение за столиком точно такое же, только на картине тетя Соня гораздо толще, волосы у нее светлее, и еще она там в очках. А у Наташи волосы на картине, наоборот, темнее, и трудно сказать, худая она, толстая или нечто среднее.

Правда ли, что иногда в жизни нам показывают изображение нашего будущего? Что нам намеренно, в лоб предлагают взглянуть на себя на картине или увидеть себя в фигуре идущего по улице пешехода? У Наташи такое было всего один раз в жизни, когда она уезжала из дома в Москву на автобусе, который должен был довезти ее почти до самого аэропорта. Когда автобус, фыркая и трясясь, выкатился из города, Таш выглянула в заляпанное грязью окно и увидела тощую фигуру в длинном темном плаще, склонившуюся над коляской с двумя младенцами, которую женщина наперекор ветру толкала перед собой. Лицо у нее было сморщенное и серое, и у Наташи в голове ни с того ни с сего вспыхнула мысль: “Это я, если останусь здесь. Я в альтернативном будущем”. И она в первый раз испытала радость от того, что уезжает.

Домой они пошли через Сохо другой дорогой, мимо магазина пирожных.

– Смотри, – сказала тетя Соня и указала на выставленный в витрине красный торт в форме сердца, по которому белым кремом вилась надпись: “Я с тобой развожусь”. Она улыбнулась. – Обожаю Сохо.

Сегодня тепло, и туристы одеты в дешевые футболки. Появляется Калеб, и вид у него настолько несовершеннолетний, что им приходится пройти всю Дин-стрит до отеля “Сохо”. Наташе очень хочется куантро, но сейчас только четыре часа дня, поэтому она выбирает чай улун и оплачивает его черной картой “Амекс” – заодно с ройбушем Калеба. У обоих чай – с буквой “у” в названии. Калеб действительно на удивление бледный и тщедушный, совсем как те мыши, которых мисс Уайт держит в клетке для опытов в десятом классе. Вот только глаза у него не такие красные. Почти такие, но все-таки не совсем.

– Не уверен, что смогу это сделать, – говорит Калеб.

На нем джинсовая куртка вроде тех, которые носят мальчики в России. Наташа даже не представляет, как он ухитрился раздобыть такую в Лондоне. Выглядит ужасно. А еще ему наверняка ужасно жарко.

Таш не готовила вопросы заранее и сама удивляется, когда слышит собственные слова:

– Почему нам не разрешили приехать на похороны? – спрашивает она.

– Эта школа ее нахрен убила.

Наташа прикусывает губу. Чувствует вкус крови. Отпускает губу.

– Но ведь не мы. Мы пытались ей помочь. Точнее, попытались бы, если бы знали…

Он пожимает плечами. Не снимает куртки. Кажется, он сейчас заплачет.

– Вообще-то это был не секрет, – говорит он. – То, что с ней происходило.

Наконец снимает куртку. Аккуратно сворачивает и кладет на стул. Руки его выглядят как-то странно – Таш не очень понимает, что именно не так. Они до нелепого худые и белые, и по ним тянутся серебристые линии, похожие на тоненькие змеиные следы.

– Да, – говорит Таш. – Конечно. Прости.

Она вытягивает из-под стола сумку и кладет ее рядом с собой на просторный диван.

– Было так странно, когда альбом к нам вернулся, – говорит Таш. – Когда мы его открыли, часть твоих слов оказалась замазана, смотри.

Она вынимает альбом из сумки, и Калеб выхватывает его у нее из рук, как будто это его личный драгоценнейший дневник, который он куда-то задевал и никак не мог найти. Он вцепляется в него с такой яростью, что кажется, Таш уже никогда не получить альбом обратно, а это было бы неприятно, ведь он принадлежит всему классу.

– Он у тебя, – выдыхает он. – Слава богу.

– Эм-м…

– Я даже не сфотографировал, – говорит он.

– Что не сфотографировал? – спрашивает Таш, но Калеб уже листает первые страницы – те, которые заполняли девочки.

Находит целую страницу, которую сделала Бьянка. Если не считать фотографии, которую Бьянка выбрала для альбома, Таш толком на эту страницу и не смотрела. Да и с чего бы ей? Всех интересовали только страницы мальчиков. Всех интересовало только то, каких девочек мальчики чаще других называли в номинации “Свидание мечты” (Зоуи, Таш и Тиффани показали тут неплохие результаты, и ни один мальчик не выбрал Бекки с плохими волосами), ну и еще – рейтинг привлекательности девочек (опять: Тиффани, Таш, Зоуи – места 1, 2, 3). Прочитать страницы друг друга никому как-то не пришло в голову, и сейчас Таш понимает, до чего это глупо, ведь они наверняка упустили как минимум еще одну возможность посмеяться над Бекки с плохими волосами и подумать, в чем еще можно попробовать подражать Тиффани. Но тогда мистер Хендрикс очень быстро забрал у них альбом и отнес на почту, а потом…

Таш наклоняется поближе к Калебу и впервые смотрит на страницу Бьянки. При этом ее голая рука касается его, и он, дернувшись, отстраняется. На странице – удивительный акварельный рисунок озера: в смысле, когда она вообще могла успеть это сделать? – а на поверхности озера плавает тело с бледными волосами цвета физалиса – очевидно, принцесса Августа, но в руках у нее не мертвый цветок, как на картине, которую скопировала Бьянка, а черный сверкающий драгоценный камень.

– Она говорила об этом с нашим семейным психотерапевтом, – говорит Калеб.

– О чем?

– О мертвой принцессе, чье тело плывет по озеру. И о черном бриллианте. Она все это придумала, типа…

– Но ты же знаешь, что придумала она не все? – спрашивает Таш и указывает на картинку. – В смысле, это принцесса Августа, основательница нашей школы. А этот драгоценный камень ей, судя по всему, подарил некий султан, который…

– Который ее изнасиловал и…

– Обесчестил. Мы, честно говоря, предпочитаем слово “обесчестил”, оно сексуальнее.

Калеб бросает на Таш мрачный озадаченный взгляд, как будто бы она сама – часть безумной акварели Бьянки, изображающей реальность, которой нет и никогда не было. Светлая челка падает ему на лицо, он отбрасывает ее рукой. Скулы у него как у богатых, а вот глаза – бедняцкие.

– И прикольнее, – добавляет Таш и подливает из чайничка чаю.

– О господи, – говорит Калеб. Внезапно он бледнеет еще больше и поднимается. – Слушай, мне надо…

Он оставляет куртку и уходит в сторону туалета. Но сколько времени нужно мальчику-тинейджеру, чтобы пописать? Его нет минуту, две, пять. Таш снова подумывает, не заказать ли куантро. Хмурится, потом улыбается, потом снова хмурится. Тут большое зеркало, в котором было бы здорово сделать селфи, но, наверное, сейчас не самый подходящий момент. Он там что, еще и основательно покакать уселся? Или плачет? Наконец он возвращается, глаза еще краснее, чем раньше, а руки – Таш только сейчас это замечает – алые, воспаленные руки. Мокрые от воды. И шелушатся, кожа облезает и местами кровоточит. Он садится.

– Ты вообще… – начинает Наташа. Она хочет спросить, все ли у него ОК, но это слово вдруг кажется чересчур маленьким, а голос ее звучит о-боже-как-громко, и…

На стене тикают часы. Он сейчас уйдет? Наверняка. Берет в руки куртку, разворачивает ее. Но нет. Оказывается, ищет что-то в карманах. Ингалятор. Прыскает себе в горло, убирает обратно в карман. Кладет куртку рядом с собой. Аккуратно свернутую.

– Ты знаешь, откуда взялся бриллиант? – спрашивает Калеб.

Таким тоном, каким спросил бы умирающий от скуки учитель. Умирающий от скуки учитель в жарком классе, где все уже почти уснули. Умирающий от скуки учитель, который знает, что они всегда будут знать больше, чем ты, но что знание это всегда будет смертельно скучным. Хотя в данном случае это, конечно, не так.

Таш хмурит брови.

– Он настоящий?

– Да.

– Так откуда же?

– Из Индии, наверное. Украл из храма какой-нибудь солдат, продал кому-то из первых олигархов, а тот…

– Олигархов? Но…

– В прошлом тоже были олигархи.

– Ясно.

– Султан (который, вполне вероятно, никаким султаном и не был, если верить гуглу), судя по всему, отдал его принцессе Августе в обмен на ее чистоту. А потом, как утверждала Бьянка, она его в отчаянии выбросила, вот он и оказался на дне озера на территории второсортной частной школы для девочек в Хартфордшире.

– Подожди. Ты говоришь, черный бриллиант в озере?

– Я говорю, что все это неправда.

– Но Бьянка так думала?

– Не знаю. Ты же учишься в этой уродской школе. Как сама думаешь? – И, не дождавшись ответа, Калеб продолжает: – Что бы она там ни думала, мне она говорила, что, если ей удастся прикоснуться к этому черному бриллианту, ей станет лучше. Она даже просила у отца денег на то, чтобы осушить озеро, как будто ему могло взбрести в голову тратить деньги на такую чушь.

– Ладно, то есть черный бриллиант предположительно находится на дне нашего озера. В таком случае… Подожди, ты что, хочешь сказать, что она нырнула, чтобы его достать? И из-за этого утонула?

– Я не знаю. Но так написано в ее свидетельстве о смерти. Несчастный случай. Все лучше, чем анорексия, скажи?

– Эм-м… Слушай, но сначала ты говорил, что Бьянка все это выдумала, а потом – что читал про это в гугле. Так это правда или нет? В смысле, черный бриллиант все-таки правда существует?

– Ну, бриллиант-то еще как существует, – говорит Калеб. – По крайней мере, некий черный бриллиант из Индии, на который наложено проклятье. Только он не лежит на дне вашего школьного озера. – Почему ты так думаешь? – Потому что он в Смитсоновском институте[41].

– Не подвезешь меня до спортзала? – спрашивает Рейчел брата.

– Может, не надо тебе сейчас ехать? – спрашивает мать. – Как же ты там с рукой-то…

– Короче, – говорит Эллиот. – Я прямо сейчас выезжаю, так что смотри.

– Да, я с тобой, – говорит Рейчел.

У нее все утро ушло на то, чтобы собраться. Одеваться с одной рукой – то еще развлечение. Зато она увидит Джордона впервые с прошлых каникул, когда он прямым текстом предложил ей куда-нибудь сходить вместе. Она тогда дала ему свой номер, правда, он так до сих пор и не написал. Ну конечно, он ведь говорил, что не мастер писать, так что, может, она вообще зря ждала сообщения. К тому же в его мире вообще никто ничего не понимает про интернат. Ну и вообще, не зря же она здесь. И впереди несколько недель, за которые можно… Можно что? Какие упражнения вообще можно делать со сломанной рукой? Рейчел очень надеется, что кто-нибудь в спортзале ей ответит на этот вопрос, потому что сама она понятия не имеет. Бегать она не может: уже пробовала. Сто приседаний в день выполнять продолжает, но…

Что-то идет не так.

Рейчел во всем винит медсестру, прямо вот серьезно винит, потому что после того их разговора она только и делает, что прибавляет в весе. Первые четыре фунта появились в буквальном смысле за одну ночь. Да-да, в понедельник, вернувшись домой, Рейчел перед сном взвесилась, а утром, проснувшись, обнаружила, что весит на четыре гребаных фунта больше! Ну хорошо, погрешности, задержка жидкости, все вот это. Прекрасно. Но вот прошла неделя, и единственное, что изменилось: она прибавила еще два фунта. Но как? Почему? Это даже стало заметно, на талии появилась жировая складка. В итоге пришлось сегодня надеть старую мамину мешковатую футболку вместо короткого топа, который был у нее запланирован на эту встречу. И пупок она так до сих пор и не проколола. С волосами тоже что-то странное творится. Выглядит она просто жутко хреново.

– Ну пошли, если идешь, – говорит Эллиот.

Он потерял к ней интерес. С ним вообще за последнее время много произошло перемен: например, он бросил веганство и теперь ест только мясо. А вчера вечером вообще съел мясной сэндвич, в котором “хлебом” было тоже мясо. Курица в говядине. Рейчел тоже съела такой, потому что калорий в нем не слишком много, а белки ей нужны, ведь они помогают нарастить мускулы, а мускулы сжигают жир. Эллиот и Джордон теперь почти все свободное время проводят в зале для кроссфита, это куда серьезнее, круче и аутентичнее, чем муниципальный тренажерный зал для слабаков, в котором Джордон до сих пор работает. Вообще-то Эллиот едет туда сейчас только для того, чтобы забросить таинственный сверток, который Рейчел вынуждена всю дорогу до спортзала держать у себя на коленях.

– Что это хоть такое? – спрашивает она.

– Протеиновый порошок, – говорит он. – Сок. Ничего опасного.

Рейчел скучала по запаху спортзала, сладкому травяному аромату мальчишеских гормонов вперемешку с пьянящим благоуханием потного потертого пластика. Джордон выглядит гораздо накачаннее, чем во время их последней встречи. И вообще, его имя – верхнее в таблице соревнования на “длину окружности бицепса”, которая висит на стене у машины Смита[42]. Имени Эллиота в таблице нет, но с тех пор, как он занялся кроссфитом, ему, наверное, на это плевать.

Джордон занят и не сразу замечает Рейчел. У него в руках планшет с блокнотом, он стоит и подбадривает привлекательную молодую женщину на гребном тренажере. Это явно одна из его клиенток, а может, новенькая, которую нужно познакомить с залом. Близнецы Милли и Иззи машут Рейчел из кабинета, но потом одна из них что-то говорит другой и они тихонько хихикают за стеклом. Так это они что, с издевкой ей махали? Но почему? Эллиот исчез где-то в глубинах офиса и разговаривает там с инструктором по боксу, Жестким Майком. Жесткому Майку не меньше пятидесяти, но жира у него в организме не больше пяти процентов. Он все время носит хаки, по воскресеньям проводит в парке интенсивные тренировки и живет на одной свинине с мороженым горошком.

Женщина слезает с гребного тренажера. У нее точь-в-точь такое тело, о каком мечтает Рейчел. Высокая, но не слишком, и худая. Попа округлая, но тоже не слишком. Грудь примерно как у Тиффани. На ней черные шорты – шорты! – и легкая майка “Найк” на бретельках. Теперь на гребной тренажер забирается Джордон, а она громким голосом его инструктирует, и он делает все, что она говорит, потом она выкрикивает его результат по времени, и он, весь мокрый от пота, смотрит ей в глаза и улыбается так, как улыбался бы волк, и тут выходят близняшки, и одна из них говорит Рейчел: “Это Хейди. Новый персональный тренер”.

– А… – говорит Рейчел.

Больше она и не знает, что сказать. Джордон по-прежнему ее не замечает. Теперь они с Хейди перемещаются на маты, похоже, у них что-то вроде соревнования, наверное, вот зачем ему планшет с бумагой, и теперь они делают такую штуку, когда берешь фитбол, ложишься так, чтобы мяч был у тебя за головой, медленно поднимаешься в положение сидя и в вытянутых над головой руках переносишь мяч к стопам. Потом зажимаешь мяч ногами, опускаешься обратно на пол, мяч поднимаешь вверх, зажав между стоп, и передаешь его себе в руки – и так далее. Джордон говорит что-то смешное, и Хейди швыряет в него фитболом – теперь его очередь. Вид у них счастливый, очень счастливый. Рейчел сейчас стошнит. Хейди – воплощение того, кем она хотела стать, но кто-то добрался до вершины первым, и Рейчел больше туда не хочет.

– На гребном тренажере она его может даже сделать, – с восхищением протягивает Милли.

– Ты уже проходила гребное испытание? – спрашивает Иззи Рейчел.

Рейчел указывает на сломанную руку.

– Мне сейчас как-то не до гребли.

– Ой, точно. Я же как раз хотела сказать. Извини, – говорит Иззи.

Она состраивает сочувственное лицо, но за сочувствием угадывается насмешка, как и в том их помахивании.

Из офиса выходит Эллиот. Жесткий Майк заталкивает пакет, который привез Эллиот, на дно спортивной сумки.

– Ладно, – говорит Эллиот. – Ты тут еще долго?

Рейчел пожимает плечами.

– Не знаю. Не очень понятно, что тут можно делать со сломанной рукой.

– Может, Джордон что-нибудь подскажет, – говорит Эллиот. – Эй, чувак!

Джордон подходит и хлопает Эллиота по спине.

– Хей, бро, – говорит он.

– Я все отдал Жесткому Майку, – отзывается Эллиот.

– Спасибо, чувак.

– Привет, Джордон, – говорит Рейчел.

– О, привет! – восклицает он и трясет головой, как будто у него в ушах вода; точнее, как будто у него в ушах такая вода, которая заставила его временно забыть, кто Рейчел вообще такая, но теперь, после еще нескольких встряхиваний, он вспоминает. – Как дела?

– Хорошо, спасибо. А у тебя?

Мимо проходит Хейди, она складывает из пальцев букву T, означающую “чай”, и вопросительно вскидывает свои темные дуги-брови. Джордон улыбается ей и кивает.

– Рад тебя видеть, – говорит Джордон, обращаясь к Рейчел.

Он было делает шаг в сторону офиса, но вдруг останавливается и возвращается.

– Кстати, – говорит он. – Хотел у тебя спросить кое-что.

Ноги Рейчел. Сердце. Мир вдруг слегка кренится.

– Да?

Он отходит на несколько шагов в сторону и останавливается у стены, она идет за ним. Он стоит совсем рядом, как будто бы то, что он собирается спросить, секретно. Не настолько секретно, чтобы ради этого идти в офис, но все-таки это нечто очень особенное, нечто только для них двоих. До нее доносится запах его дезодоранта, который, к счастью, не вполне скрывает глубокий и сладкий аромат тестостерона, ради которого она готова на все. Она бы купалась в нем, если бы ей разрешили. Утонула бы в нем. Он улыбается, хотя это такая, ненастоящая улыбка. Ненастоящая улыбка, которая говорит: Не ненавидь меня за то, что я сейчас скажу.

– В общем, я сейчас на курсах персональных тренеров провожу исследование, и мне нужны волонтеры, которые согласились бы уделить мне немного времени, ну, понимаешь, стать моими как бы подопытными крысами. – Он снова улыбается. – Один человек мне нужен прямо реально спортивный, а второй – как бы начинающий в фитнесе и немного такой, знаешь, полноватый, только-только обретающий спортивную форму. – Он оглядывает Рейчел с ног до головы. – Для первого, атлетического примера я позвал Хейди. А на новичка хотел позвать тебя, ты не против?

Требуется несколько мгновений, чтобы услышанное переместилось из ушей Рейчел к ней в мозг, там все это некоторое время обрабатывается и…

– Ты охренел? – спрашивает Рейчел и делает шаг назад.

– Рейчел! – выкрикивает Эллиот. – Успокойся. Извини, – бросает он Джордону.

– Не обижайся, – говорит Джордон Рейчел. – Я ведь просто в том смысле, что ты занимаешься меньше года. И, ну, по сравнению с Хейди…

– Поехали отсюда нахер, – говорит Рейчел Эллиоту. – Из этого тупого сельского сарая, грязного, без единого окна, который называется громким словом спортзал и набит людьми, которые в таком охренительном восторге от себя, а сами – всего лишь уборщики с дощечками в руках и с просраным будущим.

И да, у нее хватает воздуха в легких, чтобы произнести такое предложение, потому что она, мать вашу, никакой не новичок. Она смотрит на Джордона.

– Ты думаешь, ты такой опупенно важный, потому что у тебя руки толще, чем у какого-то другого парня? Зато мозгов у тебя вообще нет, так что кому ты такой вообще, мать твою, нужен? Ты хоть одну книжку в жизни прочел? Не-а. Ты же кусок мяса и жил, как на скотном дворе. Скотина и есть. Всю жизнь посвятил искусственному накачиванию веса, ну реально как, е-мое, корова, как вонючая бройлерная курица. И знаешь, что обиднее всего? Ты мог выбрать что угодно, а выбрал вот это – быть таким же, как все остальные члены стада.

Она выходит из спортзала, не попрощавшись ни с близняшками, ни с Жестким Майком, и все они провожают ее глазами и ничего не говорят. Она стоит у машины и всхлипывает, поджидая Эллиота. Что он там так долго возится? Наверное, извиняется за нее – свою заносчивую толстую сестру.

– Ты чего так наехала на Джордона? – спрашивает он в машине. Похоже, Рейчел, которая никогда никого не удивляет, на этот раз удивила его по полной программе.

– Потому что он гребаный мудак, – говорит Рейчел, утирая слезы.

– Нет, ну а со спортзалом-то как? Ведь ты туда больше не сможешь ходить.

– Да пошел он в жопу, твой спортзал.

После этого вес стабильно растет. По фунту в день в течение всей недели. Рейчел ела по 1500 калорий в день, но теперь снижает количество до 1000. Прибавка в весе на несколько дней замирает, а потом возобновляется с космическим размахом, громким хохотом и приступом унизительного газообразования. За неделю до начала занятий в школе Рейчел вся в слезах стоит на весах в ванной, которая прилегает к ее комнате. Интересно, слезы – это тоже вес? Может, получится их все выплакать? Она воет на небо, на бога, на Хейди и на каждую женщину, похожую на нее.

– Какого хрена тебе от меня надо? – кричит она Вселенной.

– Мне надо твоей крови, – отвечает Вселенная. – До последней капли. Я накажу тебя за то, что ты так много о себе возомнила, и за то, что наговорила Джордону.

Или это ей только кажется? Могла ли Вселенная в самом деле сказать нечто подобное? Возможно. Ведь, кажется, в том стихотворении Китса, которое читал им директор, Вселенная действительно производила впечатление слегка стервозной и нервно орущей?[43]

На кухонном столе лежит книга, озаглавленная “Диета для смелых”. Круглая наклейка книжного магазина закрывает последние буквы названия, и можно предположить, что на самом деле книжка называется “Диета для смерти”. Наверное, это мать купила. Рейчел наливает себе стакан воды, берет книгу и уносит к себе. Смелые не едят почти ничего. Понятно. Бла-бла-бла-бла. Голодание – духовная практика. Бла-бла-бла-бла-бла. Голодание помогает сбросить вес.

Так что же они подразумевают под голоданием? Ну-ка, ну-ка… 500 калорий в день.

Рейчел открывает гугл, потому что это быстрее, чем читать книгу.

Пятьсот калорий в день. Кажется, Анастасия говорила, что это реально работает? Рейчел определенно относится к тем людям, на которых еда влияет очень сильно, значит, ей, наверное, действительно надо существенно снизить число калорий. Ну а что, она может. Она справится. Она в самом деле начинает съедать не больше пятисот калорий в день. И тогда – только тогда! – вес смещается с мертвой точки, признает себя побежденным и потихоньку убирается туда, откуда пришел, – а может, хочет затаиться в темном, заросшем паутиной уголке и там дожидаться, пока Рейчел снова сорвется, чтобы уж тогда вернуться и наказать ее, и каждый раз его наказание будет все хуже – точь-в-точь как предсказывала медсестра.

Обеденный стол в квартире красиво сервирован на двоих, с серебряными приборами и белыми льняными салфетками. На кухонной поверхности для готовки стоит большой белоснежный торт с глазурью, буханка свежего ржаного хлеба, полбутылки темного десертного вина и чек за черные трюфели. Сами трюфели маленькими сморщенными королями восседают в холодильнике. Компанию им составляет бутылка “Боланже” и сложносочиненная сырная доска.

– Я изменила свои взгляды на еду, – говорит тетя Соня, когда Наташа выходит из душа и едва не открывает рот от изумления при виде торта. В последний раз сахар в этой квартире видели, должно быть, еще до того, как сюда заселилась тетя Соня. Погодите-ка, вроде бы однажды у нее были шоколадные конфеты с розовым шампанским? Может быть. Наверное, их кто-нибудь прислал? Таш смутно припоминает, что видела одну такую конфету выплюнутой: она лежала в мусорном ведре, завернутая в скомканную салфетку, пропитавшуюся жидкой начинкой, а тетя Соня потом сказала, что отдала конфеты бездомному на набережной.

– Сегодня мы едим, – говорит она. – Едим все, что захотим. И ты расскажешь мне о своем расследовании. А завтра я возьму тебя с собой в офис и покажу, чем я там занимаюсь.

– Хорошо.

– Чего ты хочешь? Мне сегодня жутко захотелось трюфелей, шампанского и торта, но еще в холодильнике есть соус с сельдереем и паштет. К тому же мне удалось раздобыть черный арбуз. Если тебе хочется чего-нибудь другого, можно за этим послать.

– Нет, все и так отлично, – говорит Таш. – Вот только…

Тетя Соня направляется к холодильнику за шампанским. Вытаскивает пробку и наливает два бокала.

– В твоем возрасте ведь уже позволяется выпить пару бокалов шампанского, правда?

– О да, – говорит Таш.

Вообще-то несколько дней назад ей исполнилось шестнадцать, и она все гадала, заметит ли это кто-нибудь, но нет, никто не заметил. Шампанское в этом возрасте пить пока рано – ну, по крайней мере, законом это запрещено, но зато вполне можно пойти в “Селфриджес” и на черную кредитку “Амекс” купить себе пару остроносых ковбойских сапог с золотыми пряжками. К сожалению, покупка сапог не доставила Таш того удовлетворения, на которое она рассчитывала. Стоит ей их надеть, как она тут же думает про Колю и про то, как бы он обалдел, если бы увидел ее в них, и за это она еще сильнее его ненавидит.

Они садятся с шампанским на диван. Тетя Соня налила его не в обычные узкие бокалы, а в особые широкие вазочки на ножках, сделанные из самого дорогого хрусталя. Она нажимает на кнопку, и из колонок скрытой стереосистемы льется джаз.

– Так, – объявляет тетя Соня. – Сейчас я покажу тебе несколько фотографий.

Она достает телефон и нажимает на новые кнопки.

– Ты мне скажешь, что в них общего.

Наташа некоторое время смотрит на экран телефона и только потом догадывается перевести взгляд на телевизор, куда транслируются те же самые картинки. Она смотрит на большой экран. Там одна за другой появляются самые влиятельные женщины мира. Ангела Меркель, Хиллари Клинтон, Тереза Мэй, Опра Уинфри. Потом еще несколько, их Наташа не узнает, но все они производят на нее одинаковое впечатление могущества. Каждую из них то ли застигли в разгар телевизионного интервью, то ли сняли во время выступления на сцене с речью, и у каждой на лице – микрофончик, как у Мадонны, а на ногах – сверкающие лаковые босоножки бежевого цвета…

– Что их всех объединяет? – спрашивает тетя Соня.

– Я хотела сказать, что они все толстые, но вот эти последние – вроде худые, – говорит Таш.

В самом деле, сейчас на экране довольно молодая темноволосая женщина в красном атласном платье, у нее идеальные руки, которые Бьянка, вероятно, назвала бы жирными, но это не так. Они цвета фортепианных клавиш, такие длинные, сильные и…

– Ну, эту явно отфотошопили, – говорит тетя Соня и делает глоток шампанского. – Попробуй еще. Что между ними общего?

Таш пожимает плечами.

– Может, власть?

– Да, а еще?

– Ну, наверное, богатство?

– Да, они даже богаче, чем твой отец. Многие из них – миллиардерши. Ты представляешь себе, что это вообще значит?

– Ну, наверное, когда у тебя на счету больше миллиарда фунтов?

– Вообще-то долларов. Но что это значит?

– Не знаю. Эм-м… ты можешь делать все, что хочешь?

– Ну, примерно. Вообще-то некоторые из этих женщин не могут делать прямо уж все, что хотят, по крайней мере на людях, потому что они руководят компаниями и странами, и люди ждут от них определенного уровня поведения. Они – ролевые модели, а это ко многому обязывает. Ну же! Какими ты всех их видишь?

– Боже, я не знаю. Они все разные. И выглядят, в общем-то, не очень. В том смысле, что из них только одна довольно худая, но у нее огромные очки и прическа очень странная, так что…

– Все разные, – повторяет тетя Соня. – Хорошо. Ладно. А теперь посмотри на эти фотографии.

Она нажимает еще несколько кнопок, и на экране появляются звезды, женщины, которые знамениты тем, что играют в кино, поют и танцуют, они привыкли очаровывать и развлекать. И вот эти выглядят… Они выглядят…

– Эти все выглядят одинаково, – говорит Наташа.

– Именно это я и обнаружила, – подхватывает тетя Соня. – Это одна из главных загадок женской натуры! Вот о чем тебе следует думать, пока будешь взрослеть. Как ты думаешь, насколько влиятельны вот эти похожие друг на друга знаменитости?

Сердце Наташи вдруг наполняется любовью к тете Соне, которая, она вдруг это осознает, пытается дать ей какие-то наставления, объяснить основы феминистской позиции. Тетя Соня с ее тонкими руками, грустными глазами и плохими отношениями, которая живет совсем одна в этой бездушной богатейской квартире, у которой есть уборщица, и личный помощник, и собственный бизнес и которая, очевидно, ужасно несчастна, на самом деле тетя Соня любит Наташу, вот почему она все это делает. Глаза Таш наполняются слезами.

– Хорошо, – говорит Таш. – Спасибо. В смысле, я поняла, о чем вы, и это реально интересно, и я совершенно согласна, но, знаете, я не анорексичка. Не надо за меня беспокоиться в этом плане. У некоторых девочек у нас в школе точно анорексия, и в последнее время это как-то очень сильно распространилось, но со мной все нормально. Я даже пыталась подхватить анорексию, потому что хотела стать худой – типа, чтобы выглядеть как все эти люди на экране – ну, знаменитости, – но у меня не получилось. Не буду врать, я попробовала. Но мой мозг просто не так устроен.

– Окей, – говорит тетя Соня. – Хорошо. Я это вижу. А вот мой – именно так.

– Но…

– Не становись такой, как я.

Они едят горячие макароны, посыпанные тертыми трюфелями, потом – паштет и салат, а под конец – сыр и торт. Таш чувствует, что съеденное странным образом придает ей устойчивости: она как корабль, которому только что удалось выбраться из шторма. Тетя Соня выключает телевизор и расспрашивает Таш про то, как она встретилась с Калебом, кивает, хмурится, а потом говорит про блокчейны – до тех пор, пока не приходит время ложиться спать. Засыпая, Таш слышит знакомые звуки: тетю Соню рвет у нее в ванной, но, возможно, на этот раз немного меньше, чем обычно. Образы женщин, которых она видела сегодня на экране, улетучиваются из головы, и вместо них там остается всего одна картинка: женщина с сигаретой на черно-белом снимке, висящем на стене “Французского дома”.

Повсюду пахнет дешевой краской. Мисс Аннабел не выносит этого всего. Дешевой краски, хлорки, сигарет приглашенных уборщиц. На втором этаже по-прежнему держится запах рвоты, несмотря на все усилия. Мисс Аннабел передергивает. Она слегка поскальзывается на главной лестнице, потому что темные деревенские бабы не понимают, что деревянные ступеньки не натирают мастикой, это опасно. Следовало бы, наверное, предупредить девочек? А может, и не надо.

Ну что ж, теперь еще и на лодыжках немного синяков вдобавок к тем, которые на руках: сегодня она прячет их под вязаной кофтой лимонного цвета. Завтра наденет точно такую же, но бледно-розовую, а потом – опять лимонную. С ахилловым сухожилием что-то не так. И легкие болят. Когда девочки-то возвращаются? Без них это гулкое старое здание лишается всякого смысла. С ними не намного лучше, но хотя бы время бежит быстрее. Звуки их бессмысленной возни, по крайней мере, создают барьер между этим миром, в котором находится мисс Аннабел, и черно-слепой пустотой там, дальше.

Тема сообщения “Судебный иск, предъявляемый капитаном Доунлоу”. Он хоть капитан? Да какая разница?

Так звучит лучше. Похоже на фразу из какой-нибудь исторической драмы на BBC, которые тетя Соня любит послушать воскресным вечером. Таш так легко в это втянулась. Во время первого же своего визита в офис к тете Соне с ходу научилась отправлять фишинг-письма, позволяющие добыть пароли. Теперь она тренируется на директоре, потому что… ну а почему бы и нет? А еще потому, что ей правда нужны директорские пароли, ведь она хочет знать все, что знает он. Хотя бы все, о чем говорится в его переписке.

Наутро после шампанского и феминизма Наташа нашла на полу в кухне флешку, на которой было серебряным маркером написано СЕКРЕТНО. Она поставила чайник и несколько секунд разглядывала пластмассовую штуковину, а потом положила ее на стол для готовки к остальным вещам тети Сони – дневнику, телефону и айпаду. Наверное, упало. Хотя вообще-то подпись серебряным маркером так отчетливо бросается в глаза, что…

– Молодец, – сказала тетя Соня, когда они сели в машину, направляясь в офис в Блумсбери. – Прошла испытание.

– Испытание? А… флешка? – спросила Наташа.

– Знаешь, сколько людей подобрали бы ее и вставили в свой компьютер?

Таш помотала головой.

– Почти каждый. Но ты умная. К тому же тебе можно доверять.

До конца недели Наташа узнала во всех подробностях, что происходит с людьми, которые вставляют эту флешку себе в компьютеры. Иногда после этого стираются все их данные – просто так, чтобы знали. Но чаще всего в момент подключения флешки в их компьютер внедряется такой файлик, который отдает команду переслать копии всего, что хранится на жестком диске, истинному владельцу внешнего накопителя – тете Соне или кому-то из ее коллег.

Директор этот файл открывает. Ну, кто бы сомневался. Когда до конца работы над домашним заданием остается пять минут, Таш чувствует легкую вибрацию, сообщающую о том, что вирус поселился в его компьютер. Син-Джин к этому моменту уже спит и громко храпит, хотя еще светло и на дворе настоящее лето. Когда звенит звонок, девочки обычно просто уходят, а она остается сидеть одна на стуле, уронив голову на грудь, как старый мертвый лебедь.

Рейчел поменялась с Дэни и теперь спит на кровати Бьянки. Дэни на этой кровати все время снились кошмары, но Рейчел – после каникул она вернулась гораздо более стройной – сказала, что ей кошмары нравятся.

– Чем мрачнее и беспощаднее, тем лучше, – сказала она, и на ее бледном лице не дрогнуло ни мускула.

– А, ну, эм-м, хорошо, – сказала Дэни. – На здоровье.

Интересно, кто-нибудь наконец сменил тут белье? Не-а. А вот зато стены – покрасили.

Рейчел больше не ходит на пробежки. Она сидит на своей кровати в наушниках, смотрит фотографии в телефоне и слушает “Abbey Road”. Продавать фенечкам листовки на тему здорового питания она тоже перестала. Мадам Венсан направляет директору письмо, в котором выражает свое беспокойство. Тогда директор пишет письмо Рейчел и просит ее явиться к нему домой: если у нее есть тревоги, которыми она хотела бы с ним поделиться, он готов обсудить что угодно.

Миссис Куку уходит на пенсию, и девочкам из девятого класса поручают рассортировать многочисленные книги рецептов, скопившиеся у нее на школьной кухне. Предполагается, что это должно помочь им бороться со стрессом, связанным с подготовкой к экзаменам. Кто-то предложил создать для этих книг специальную секцию в школьной библиотеке, тут в большинстве рецептов тортов до сих пор фигурирует маргарин, а в одной книжке на полном серьезе рассказывается, как приготовить карри из зайца.

– О боже, – говорит Рейчел, когда девочки открывают книгу на изображении зайца размером в целую страницу: розово-серая тушка, с которой содрана шкура, изображена враскоряку, ноги так широко раздвинуты, как будто это ужасная низкосортная порнография. – Меня сейчас…

Но вообще-то Рейчел теперь все время только и делает, что ищет повод: повод для того, чтобы ее вырвало, чтобы потерять сознание, чтобы прилечь.

У нее болит голова, болит живот, болят ноги, болят руки, иногда ненадолго пропадает зрение. Она все время дрожит. У нее растут волосы в самых невероятных местах. Усы не вернулись, но вместо них по всему лицу теперь легкий пушок, как у белого медвежонка или мышки. При этом она ухитряется с каждым днем становиться все красивее. Никто не хочет этого признавать, потому что вообще-то творится полная херня, но в ее хрупкой костлявости есть необъяснимая притягательность. В голом виде она выглядит не так здорово, что правда, то правда, но в одежде это просто бомба.

Может, именно поэтому никто ничего не делает.

Доминик и Тони по-прежнему маячат в школе. По пятницам устраивают “клинику”: все могут обращаться к ним со своими “психологическими проблемами”. Фенечки приходят поныть про то, как они скучают по дому и как их обижают одноклассницы, девочки из восьмого являются обсудить свои возможные будущие профессии. Одна семиклассница ухитрилась запасть на Тони и теперь перед встречами с ним подворачивает юбку так высоко, насколько это вообще возможно, и спрашивает его о том, когда, по его мнению, ей следует потерять девственность и как. Наташа до того люто ненавидит Доминика и Тони, что по пятницам за километр обходит Вдовью башню. Она не хочет больше видеть Доминика и слушать его рассуждения на тему насилия. Так что теперь между французским и историей она выбирает долгую дорогу в обход, мимо овец, чавкающих сухой травой, и дальше вдоль озера.

Там правда что-то сверкнуло. Реально. Черная вспышка посреди воды. Она теперь отчетливо это видит.

А в директорском доме, на верхнем этаже, за окном знакомый худенький силуэт – стоит и смотрит на поверхность темной глубины. Римский профиль. Рейчел. Все такая же хрупкая, но при этом совершенно неотразимая – все, как он велел. Вот только один очень важный вопрос: хороший ли она пловец?

Конечно, никому не хочется быть отчисленным перед самыми экзаменами и к тому же – перед вечеринкой Сьюз. Никому из родителей не нравятся нарушители спокойствия. И все же.

– Отметимся в журнале для прогулок после обеда, – говорит Таш. – Метнемся в Стивенидж и к ужину вернемся. Никто ничего не узнает.

– Я абсолюман иду-у, – говорит Тиффани.

Она снова стала собой, после того как съездила домой на пасхальные каникулы. Лишнего жира больше нет. Разве что только “внутренний”? Это – может быть, но ей плевать. Если снаружи она выглядит ОК (а это так!), то чего ей париться про какой-то там внутренний жир? Типа, вообще-то мальчики из Хэрроу почти единогласно решили, что она – самая классная девочка в школе, так что. К тому же она богатая, да еще и француженка.

– Слушайте, вообще-то мне необязательно, чтобы шел кто-нибудь еще, – говорит Таш. – Но…

Но Доня тоже твердо решила идти. И Дэни. Все хотят повидаться с мистером Хендриксом и предпринять еще одну попытку заставить его в них влюбиться – ну или хотя бы показать им одну из своих татуировок. И еще всем, конечно, хочется посмотреть, что задумала Таш, потому что она толком ничего не объясняет. Единственное, что всем надо сделать – это пообещать не рассказывать Рейчел. И Лиссе, потому что Лисса наверняка расскажет Рейчел, если узнает. К тому же Лиссой нельзя рисковать – из-за вечеринки. Если тебя не отпускают на вечеринку, тут еще можно как-то исхитриться и выкрутиться. Но вот если вечеринку совсем отменят? Или если подруг Лиссы на нее не пригласят? Тогда уж все.

Что самое плохое может случиться? Со всех остальных девочек в классе взяли обет молчания – передали через Аишу, которая застукала компанию гнилых яблочек, когда они приближались к школьным воротам, одетые в джинсы, и в историю с прогулкой не поверила ни на секунду. Но Таш не стала ей говорить, куда они на самом деле направляются: сказала, что тайком едут в Лондон, потому что Тиффани надо переспать с одним мальчиком из Хэрроу. Большая ошибка. Син-Джин, мадам Венсан и мисс Аннабел запросто могли бы за все воскресенье ни разу не спохватиться, что четырех самых недисциплинированных девочек нет в школе. У мадам Венсан новый каталог вещей, в которые можно наряжать пуделей. И полбутылки шерри. И письмо от сестры из Парижа. У Син-Джин – коробка конфет с розами и фиалками и кровавый американский роман. У мисс Аннабел – синяки и целый балет, который надо поставить фенечкам. Но ни одна шестнадцатилетняя девочка не способна держать тайну дольше получаса, и вот их уже ведут, сотрясаемых рыданиями, в кабинет директора – каяться от имени гнилых яблочек. Конечно же, это Бекки с плохими волосами. Кто бы сомневался. А за ней хвостиком – Белла и Эль. И еще – Аиша, которая говорит, что вообще-то не хотела никого подвести.

Мистер Хендрикс не рад их видеть. Совершенно. – Где вы, черт возьми, достали этот адрес? – спрашивает он.

Его квартира находится на одной из тех меланхоличных пешеходных улиц, где все закрыто, потому что сегодня воскресенье. Он живет над благотворительной лавкой, в которой витрина оформлена по-летнему и соблазнительные старомодные манекены одеты в легкие платья и туфли на шпильках. Платья перевязаны поясами так, как в реальной жизни никто не стал бы подпоясываться, но это, в общем-то, неважно, все равно на улице никого нет, и можно подумать, что все это – декорации для зомби-апокалипсиса.

Таш не говорит, что теперь у нее есть все, что ей хотелось узнать о мистере Хендриксе: дата рождения и все пароли, подробности банковского счета и как сильно-пресильно он превысил кредит, и какие книги он покупает на “Амазоне”, хоть и называет себя антикапиталистом. Ну, хотя бы книги сами по себе выглядят антикапиталистично. Ну, типа того. Все – в мягкой обложке, все написаны мужчинами и все – об атеизме, войне, загнивающем здравоохранении и чудовищных вещах, которые происходят в Африке. Он зарегистрирован в онлайн-службе знакомств. Мистер Хендрикс! С такими красивыми глазами и замечательными густыми волосами. Именно эта последняя подробность заставила Наташу поклясться больше никогда не использовать свое новое могущество в вуайеристских целях. Надо было просто найти его адрес, а дальше в его диске не рыться. Она пытается стереть из памяти обнаруженные детали. Чек на очередную татуировку, закачка из интернета новейшей, самой дорогой видеоигры в истории видеоигр, подписка на Apple Music, запись в местный спортзал…

– Можно нам войти? – спрашивает Таш.

– Конечно, нет, мать вашу! Вам нельзя войти! – говорит он. – Боже!

Он одет как для тренировки. Похоже, слегка вспотел. Поэтому нельзя?

– Эм-м… – Таш делает шаг вперед. – Но…

– Что вы задумали? Засадить меня за решетку за педофилию?

– Нам вообще-то всем уже есть шестнадцать, сэр, – говорит Доня.

Его передергивает.

– Я вам больше не учитель, слава богу. Не называйте меня “сэр”.

– А новые девочки вас как называют?

– Да, ваши новые Эмили и Ханны – как они вас называют, сэр?

Он не отвечает. Но и дверь тоже не закрывает. Судя по его словам, он бы должен был захлопнуть ее у них прямо перед носом, но почему-то не делает этого.

– Вам не нравилось быть нашим учителем? – спрашивает Дэни.

– Это была моя работа, – говорит он. – Но раз вы спрашиваете – вообще-то нет. Нет, мне не нравилось быть вашим учителем.

– Почему? – спрашивает Доня.

Он вздыхает.

– Эта чертова дыра. И вы. Вы все такие пустые, такие безнадежные, такие…

Он сделал паузу, видимо, ожидая, что кто-нибудь из них его перебьет и станет говорить что-то в свою защиту, но девочки молчат. Глаза Дони наполняются слезами. Никто его не перебивает, они только грустно на него смотрят.

– Ну и в итоге вы, конечно, ухитрились убить одного из своих учителей, – разбивает мистер Хендрикс их печальное молчание. – Браво. И знаете что? У меня было ужасное предчувствие, что я стану следующим. Потому что вы по-настоящему злые. И вот теперь вы здесь. Пришли за мной, как я и опасался.

– Я думала, вы не верите в зло, – говорит Таш.

– И это все, что вы можете сказать? – возмущается мистер Хендрикс. – Нет, серьезно, больше вам ни хера в голову не приходит?

Такое ощущение, что он сейчас заплачет. Но ведь учителя не плачут. С другой стороны, он им больше не учитель. Мистер Хендрикс разворачивается и уходит обратно в квартиру, дверь он не закрывает, так что они идут за ним. Он сворачивает в маленькую кухоньку и открывает шкафчик. Девочки стоят в прихожей и слушают, как скрипит и хлопает дешевая фанера и ДСП. Приглушенный всхлип, удар. Никто не садится на темные грязно-коричневые диван и кресла. В большом горшке у окна растет спатифиллум. У него один белый цветок и много коричневых листьев. На полу перед телевизором – геймпад и стопка работ для проверки. Под журнальным столиком – коробка из-под пиццы. Неудивительно, что у мистера Хендрикса все никак не появится девушка, раз он так живет. И раз он на ровном месте обзывает ни в чем не повинных людей убийцами, а потом еще и плачет.

Он возвращается из кухни со стаканом прозрачной жидкости.

– Водка, – говорит он. – Хотите? Давайте напьемся, и тогда я смогу вас всех соблазнить помимо вашей воли, даже несмотря на то, что вас четверо, потому что, может, вы слышали, женщины в наше время стали такими слабыми и беспомощными, что любой мужчина может в любой момент взять и сделать с любой вообще что захочет? Просто потому, что у него есть член! Даже если член совсем маленький, даже если он вообще импотент и до того стеснительный, что даже заговорить с девушкой не решается, так что куда уж там до поцелуев или тем более… – Он закрывает глаза. А когда снова их открывает, они испускают смертоносные лучи не то страха, не то тоски, не то просто ненависти.

– Ведь одного того, что вы сюда заявились, достаточно, чтобы меня уничтожить, вы же это знаете? И наверняка понимаете, что, стоит мне хоть пальцем дотронуться до одной из этих ваших тощих ручонок, не спросив предварительно разрешения, и жизнь моя по большому счету будет на этом окончена? И даже если бы я спросил разрешения, все равно моя жизнь повисла бы на волоске. А уж если бы набрался смелости и помог вам, когда вы надрались? Решился бы помочь вам добраться до кровати, чтобы другие учителя вас не застукали в таком виде и не отчислили, и чтобы…

– Мы им все время говорим, что доктор Морган ничего не делал, – говорит Тиффани.

– Наташа и Тиффани не виноваты, – говорит Доня. – Правда. Они всегда говорили, что он невиновен.

– Мы даже не знали, что он погиб, нам только после рождественских каникул рассказали, – говорит Дэни. – И у нас так никто и не спросил, что там вообще произошло на самом деле.

– Но…

– Мы думаем, что кто-то пытается замять убийство Бьянки, – говорит Таш. – А возможно, заодно и убийство доктора Моргана.

– Зачем вам это? – спрашивает мистер Хендрикс.

– Вы учили нас все подвергать сомнению, сэр, – говорит Дэни. – Вот мы и подвергаем.

В поезде и по дороге от станции сюда Таш подготовила остальных – рассказала о своих подозрениях относительно директора. Об уликах. О том, что написал Калеб. И кто все это замазал? У кого вообще в наше время есть замазка? А теперь Рейчел с каждым днем все больше и больше худеет и все чаще ходит домой к директору – точь-в-точь как было с Бьянкой. Таш уже не раз ее там видела. В окне под крышей. Но что они могут с этим поделать? Если что-нибудь скажут, их почти наверняка отчислят. Но как же можно ничего не говорить? Когда Таш рассказала девочкам про черный бриллиант, Тиффани ахнула и несколько раз произнесла: “Mais non[44]» – оказалось, что Бьянка и ей тоже рассказывала про черный бриллиант. О том, как он ей нужен.

– Она говорила, что le diamant noir[45] правда существует, – сказала Тиффани. – И что если взять его в руки, то очистишься. Она говорила, что учится, как его добыть.

– Что? Как это – учится? – спросила Таш.

– У доктора Муна. Он читает ей про это из книги.

– О господи. И ведь теперь Рейчел…

Таш не рассказала остальным, что хакнула директорский компьютер. В высшем обществе так не делают. Это вульгарно. Да и потом, ничего суперинтересного на его жестком диске все равно не было. Разве что старая деловая переписка с доктором Морганом. Письма от Амариллис Арчер с подтверждением, что дело против школы закрыто. Отфутболивание газетчиков. Официальная версия для внешнего мира: в обоих случаях – самоубийство; Бьянка – на почве анорексии, а доктор Морган – из-за общего состояния депрессии, то ли связанного, то ли не связанного с его страстью к юным девочкам. Историю про доктора Моргана и девочек во внешнем мире удалось замять, а по школе, конечно, поползли толки. Нет, ну ведь странно? Последний молодой преподаватель-мужчина в нелегкие для школы времена увольняется. А директор с его пристрастием к стройным девочкам, которые вечерами приходят одни к нему домой, чтобы он почитал им мрачные стихи и дал советы относительно внешности, остается.

– Вы должны нам помочь, – говорит Таш мистеру Хендриксу.

Но он в ответ только смеется. Смеется и опрокидывает целый стакан водки, а потом запирается в ванной и сидит там, пока они не уходят.

В поезде по дороге обратно Наташа обращает внимание на солнечные панели, которыми утыканы поля. На одном поле, правда, попадается штук десять овец, одна из которых выглядит мертвой, но дальше – опять солнечные панели. Если бы тебя занесло в этот пейзаж и тебе бы понадобилось тут как-то продержаться, что бы ты стал есть, доев последнюю овцу? Ведь люди не едят ни траву, ни солнечные панели. Такое впечатление, будто мир готовится к длительному периоду анорексии, а заселять его в скором времени станут лишь большеглазые школьницы с чересчур высоко подвернутыми юбками. Разве семь миллиардов людей смогут прожить на одном электричестве? На нем можно круглые сутки готовить еду, но готовить-то нечего.

– Думаешь, мистер Хендрикс прав? – спрашивает Доня.

– По поводу чего?

– Не знаю. Ну, все эти его экзистенциализмы и антикапитализмы…

– Non, – отвечает Тиффани. – Он пррросто блядски трррус. Он не экзистенциалист.

– Я даже не знаю, что это такое – экзистенциализм, – говорит Дэни.

– C’est Sartre, – объясняет Тиффани. – Et De Beauvoir. Avec les “Gauloises” á la Rive Gauche. Et Camus, et…[46]

Она продолжает бубнить себе под нос по-французски, и тут к ним приближается контролер.

– Так, девочки, – говорит он. – Вы в курсе, что сидите в вагоне первого класса?

Они смотрят на него, не понимая.

– Эм-м, да, – говорит Таш.

– Можно взглянуть на ваши билеты? Если они не первого класса, вам придется перейти в другой вагон и надеяться на мою доброту.

– В Стивенидже касса была закрыта, – говорит Таш и протягивает ему свой черный “Амекс”.

Тиффани хихикает.

– Как думаешь, у него есть палка-макалка? – спрашивает она.

Контролер пропускает ее слова мимо ушей.

– Четыре билета первого класса из Стивениджа до…

– До Хитчина. Спасибо.

– Знаете, эти места ничем не отличаются от других, – говорит он.

– Эм-м…

– Девчонки, да ладно вам, – говорит он. – Почему бы вам просто не перейти в вагон стандартного класса к остальным пассажирам? Вам все равно вот-вот выходить.

– Мы хотим остаться здесь, – говорит Тиффани. – У вас есть вагон-ресторан? – Она делает паузу. – С палками-макалками?

– Девочки, ну послушайте, – говорит он. – Это совершенно необязательно. Не глупите. – Он смотрит на Наташину черную карточку “Американ экспресс”. – Она хоть настоящая? Я не уверен, что такими можно пользоваться на территории этой страны.

– Настоящая, – говорит Таш.

– И не ворованная?

– Месье Палка-Макалка, – обращается к нему Тиффани, – вы что, тайный экзистенциалист?

Он вздыхает.

– Ладно, хватит. Надоели. Хорошо, что вы выходите на следующей станции, а то я бы вас высадил.

Мадам Венсан вызвалась ждать у школьных ворот, хотя в этом, в общем-то, не было необходимости. В том смысле, что куда беглянкам деваться-то? Вечно скитаться они не могут, а когда вернутся… Ну, когда они возвращаются, их в ту же секунду отстраняют от учебы. Посылают в спальни собирать вещи и запрещают разговаривать друг с другом и с остальными девочками. Им сообщают, что директор слишком сердит, чтобы принять их у себя.

Когда они поднимаются по главной лестнице, там их поджидает Бекки с плохими волосами.

– Вот спасибо, – шипит она, когда они проходят мимо. – Вы понимаете, что весь класс подставили? Из-за вас отменили финальную дискотеку!

– Прросто надо было молчать, – рычит в ответ Тиффани.

В Наташином шкафчике – очередное письмо от Коли, она бросает его к куче остальных, которые лежат в спальне на ее полке с одеждой. Письма она с собой не берет. Зачем? Если взять, их пришлось бы распечатывать, а она не может. И чем больше их там скапливается, тем больше не может.

Тетя Соня в Москве по делам, поэтому Наташа едет с Тиффани в Париж. Честно говоря, это не очень-то похоже на наказание: день за днем сидеть в кафешках Бобура, ходить по магазинам винтажной одежды и смотреть “Детей райка” на большом телевизоре в комнате Тиффани. Они шатаются перед Центром Помпиду, смотрят выступления жонглеров и уличных художников и мечтают – конечно, не всерьез – о бедности. Смотрят “Танец-вспышку”. Подумывают пойти в клуб потанцевать, но в конце концов так и не решаются, и к тому же все равно они не знают, куда идти.

Нежным субботним утром они садятся на “Евростар” до Сент-Панкраса и на Кингс-Кросс покупают себе плохой кофе – точь-в-точь как в первый дождливый Наташин вечер в Англии, потом еще один поезд – до Кембриджа, а оттуда – на такси до того места, где Лисса и Сьюз устраивают вечеринку. Тиффани и Таш приоделись в винтажных магазинах: на обеих белые шелковые блузки с рюшечками, рваные “501” и ковбойские сапоги. А еще – куча дорогой косметики. За последние дни они так много гуляли по Парижу и таращились на мальчиков, только вот что им говорить-то? На вечеринке хотя бы можно будет нормально с кем-нибудь познакомиться. С кем-нибудь, кто не станет шарахаться от их бриллиантовых сережек и от их дерзости.

Таш беспокоят только две вещи. Ну ладно, три. Она уже несколько дней не получала вестей от тети Сони, что странно. А на Северном вокзале в Париже ее черный “Американ экспресс” не приняли к оплате. В общем-то, ничего страшного, Тиффани за нее заплатила, но Наташу теперь терзает жуткое предчувствие, что и в следующий раз, когда она попытается воспользоваться карточкой, ее опять не примут. Ну, может, не в следующий, а в послеследующий. И действительно, на Кингс-Кросс карта опять не сработала, и Тиффани было плевать, она с радостью снова ее выручила – в конце концов, Наташа всегда так щедро за всех расплачивалась своей волшебной черной карточкой. Но что если волшебство закончилось? Что тогда? Ну и наконец, еще есть Рейчел, от которой тоже уже сто лет ничего не слышно. Отстранили от учебы их на неделю, а сейчас опять домашние выходные – Exeat. Она все это время в школе в компании одной только Лиссы, но Лисса сейчас ни о чем, кроме вечеринки, не может думать. Ну ничего, сегодня Рейчел тоже будет на празднике. Наташа у нее прямо спросит, что задумал директор, хотя, пожалуй, сама знает. А что потом? Что делать с правдой, когда она тебе известна? Но это уже следующий пункт.

По окнам и дверям коттеджа развешены гирлянды с лампочками. Если крыша устелена соломой, огоньки – это, наверное, пожароопасно, но родители Сьюз и Лиссы в Нью-Йорке, а остальным плевать. На оранжерее тоже висят огоньки, а внутри стоят несколько ведер со льдом, из которых торчат бутылки водки, джина, текилы и просекко. Шампанского нет, потому что Сьюз и Дэнни платят за все сами, так как их помолвки никто не одобряет. Кроме того, нет ничего красящего, это из-за зубов Дэнни. Но всем нравится просекко, к тому же его купили на распродаже в “Лидл”[47]. Сьюз ничего не имеет против “Лидл”. Сьюз вообще за что угодно, если в этом есть резон.

Во дворе праздничный шатер. Не спрашивайте, кто за него платит и каких гребаных трудов стоило его тут водрузить. А за шатром – допотопный летний домик: зеленая краска облупилась, а внутри – старый потертый диван с грязными одеялами, больше похожими на тряпки. Может, когда-то тут спала собака? На этом диване Наташу ждет Тедди с пачкой “Мальборо”, бутылкой куантро и двумя дешевыми стаканчиками, которые подхватил на кухне, потому что бокалов получше не нашел, да и вообще ему уже неважно.

– Там тебя какой-то парень ищет… – говорит Лисса, когда приезжает Таш.

Ну да, окей, Наташа немного смущена, но вообще-то это так круто, ведь Тедди явился на машине с личным шофером, без приглашения, на нем вечерний костюм и черный галстук, и к тому же он привез с собой бутылку “Боланже” 1999 года в качестве подарка.

– Садись, – говорит он, когда Таш входит в летний домик.

В руке у нее высокий бокал с просекко, а лицо раскраснелось от путешествия из Парижа и от теплого вечера. Снаружи какая-то английская птица страстно распевает о лете, любви, листве и…

– Наши отцы в тюрьме, – говорит Тедди и протягивает ей стакан с куантро. – Держи.

– Что? – спрашивает Наташа.

Она ставит просекко и забирает у Тедди протянутый стакан.

– Хочешь заняться сексом? – спрашивает он. – Мы вряд ли еще когда-нибудь увидимся.

Таш делает глоток куантро. Закуривает “Мальборо”.

– Это вообще-то мой отец виноват, – говорит Тедди. – Допустил дурацкую ошибку, когда переправлял деньги. Возможно, был пьян. Деньги были, понятно, темные. Ты знаешь, что это означает?

– Ну, примерно… Я читала про это в книге, но…

– В Хэрроу об этом не рассказывают ни на теологии, ни на философии, – говорит Тедди. – Хотя вообще-то могли бы. Было бы охерительно полезно. Что делать, если обнаружил, что твой отец так богат потому, что помогал другим людям – людям вроде твоего отца – прятать и тратить деньги, которые заработаны на наркотиках, проститутках, потогонках, фрекинге, нелегальных скотобойнях, пестицидах, токсичных веществах и…

– Мой отец такими вещами не занимается.

– Правда?

– Он владелец телефонной компании.

– Ясно.

Тедди отхлебывает куантро.

– Его высылают из страны. Он возвращается в Москву. В тюрьму. Все его имущество будет конфисковано.

Тедди протягивает руку к одной из Наташиных грудей и хватается за нее, дыхание у обоих становится неровным и отчетливо слышным. Таш ставит на пол стакан, кладет туда же сигарету и склоняется к Тедди. К его бледному лицу. К его дыханию, в котором чувствуется табак и апельсиновая кожура. Их зубы клацают друг о друга в поцелуе. Его язык – суше, чем она ожидала. Тедди залезает Наташе под шелковую блузку и дальше – под тугую косточку лифчика, рука у него потная, но она хочет забыться с ним, хочет куда угодно, во что угодно. Разделить с ним эти последние мгновения того, что представляли собой их жизни. Наташу теперь, конечно же, ждет возвращение в Россию, к матери, к своей единственной подушке в застарелых пятнах. Что хуже – ее участь или участь Тедди? Но с Тедди-то все будет в порядке. Он хотя бы англичанин. Сдаст выпускные и получит стипендию в Оксфорде, ведь его отец по-прежнему знает нужных людей и вообще ни в чем не виноват. Просто страшно не повезло, вот что бывает, когда связываешься с русскими, которые…

Как прекратить эти мысли?

Наташа протягивает руку к молнии на штанах Тедди. Под молнией – это должно быть для нее таинством, но нет, ничего подобного. В те полуденные часы с Колей у реки, вот только они всегда останавливались прежде, чем…

Не думай. Просто сделай это. Прежде, чем станет слишком поздно.

– Ты на таблетках? – спрашивает Тедди. – А то у меня аллергия на резину, и, эм-м, слушай, ты не могла бы на минутку перестать, потому что, вообще-то, о боже, я сейчас… – Он вздрагивает, это длится совсем недолго – несколько последних мгновений рыбы, умирающей на скользкой палубе.

– Ой…

– У тебя есть салфетки?

– Нет.

Наташа закуривает новую сигарету. Думает о тете Соне. Она тоже во все это замешана? Что если они больше никогда не увидятся?

– О боже, – говорит Тедди. – Вот дерьмо.

В углу одного из окон торчит старая голубая тряпка. Он берет ее и начинает промакивать ею штаны. Но это как бы…

В дверь стучат. Скорее, грохочут. Наверное, Тиффани или кто-то еще из девочек – пришли посмотреть, куда подевалась Таш, ведь они собирались потанцевать и выпить много-много просекко и познакомиться с мальчиками и потом еще с другими мальчиками… Начинается дождь, по крыше летнего домика мягко тарабанят капли, будто крошечные копытца чего-то бегущего прочь.

Наташа встает и открывает дверь. Это не Тиффани и не кто-то еще из девочек.

Это Коля.

В первую секунду Таш его почти не узнает, хотя лицо его знакомо ей чуть ли не лучше, чем ее собственное. Он отрастил волосы. И не побрился. Выглядит потрепанно и грубо. Может, это вообще не он? На мгновенье изображение расплывается. Но нет, это он. От него пахнет свежестью.

– Это кто? – первое, что он спрашивает, по-русски, глядя на Тедди.

– Это Тедди Росс, – отвечает Наташа, по-английски. – Его отец – адвокат моего отца. Эм-м, Тедди, это Коля, мой друг из России.

Наташа надеется, что Коля не станет протягивать Тедди руку для приветствия, не только потому, что тогда у него будет глупый вид, но еще и потому, что у Тедди руки до сих пор мокрые. К тому же он по-прежнему держит голубую тряпку. Но Коля-то, похоже, явился прямо с неба подобно ангелу, реальному ангелу, а реальные ангелы никогда не выглядят глупо, даже если они все из себя святые и в перьях с головы до ног.

– Ты откуда тут взялся? – спрашивает Наташа Колю, по-русски.

Он выглядит лучше, чем в ее воспоминаниях. И дело не только в крыльях и венце. Он выше ростом и подзагорел – весна выдалась неожиданно теплой. Бицепсы отчетливо проступают сквозь рукава черной футболки. И чего она вообще его ненавидела? Ее сердце вдруг без предупреждения наполняется любовью. Но уже слишком поздно. Он приехал за ней, проделал ради нее весь этот путь, хлопая тяжелыми крыльями, пробираясь сквозь блеск и сияние, – лишь для того, чтобы обнаружить ее в объятиях смертного мужчины. Да и не мужчины вовсе. Избалованного и изнеженного мальчишки. Да и какие уж там объятья: так, потные, жирные, липкие ручонки. Таш вдруг кажется, что она дышит под водой, легкие до краев наполняются стыдом, пропитываются им насквозь, надежно и прочно запирают его в себе на веки вечные. Торжество стыда. Его холодная сырость. Острые впившиеся зубы.

Ее отец. В тюрьме. Деньги – их больше нет.

У нее ботинки такие крутые, но никому нет дела. И волосы гладкие, без секущихся концов. Ей хочется выкурить за раз тысячу сигарет – умереть медленно и мучительно. Надо было больше молиться. Есть больше овощей. Ходить гулять на природу. Опустить школьную юбку до положенной длины и тщательно выполнять домашние задания, а потом, когда уроки сделаны, надо было, видимо, все-таки прочитать эти его письма.

Коля еще несколько секунд созерцает сцену в летнем домике – и уходит.

– Fuck, – говорит Таш.

– Это твой русский парень? – спрашивает Тедди, когда Наташа бросается к двери.

Она идет за Колей мимо шатра, заходит в дом. Он снимает куртку с крючка у двери, куда сам ее повесил, не оглядываясь, выходит. Даже не шарахает в сердцах дверью.

– Подожди, – говорит Наташа и выбегает за ним.

Коля не оглядывается. Он шагает под легким дождем по неровной деревенской дороге, мимо водителя Тедди в “мерседесе”, мимо такси из Кембриджа, из которого выбираются друзья Дэнни. У реки стоит деревенский паб, Коля останавливается сразу за ним, у горбатого каменного мостика. Вода под мостом пенится, будто ее выжимают из губки. Всю до последней капли.

Таш подходит к Коле и видит, что он плачет. Почему все эти мужики ревут? Он что, не мог истекать кровью, как добившийся своего утомленный султан, скачущий прочь на пышущем жаром коне? Она хотела бы, чтобы в финале было что-то вроде этого, но финал – вот такой.

– Прости, – говорит она.

Она кладет руку ему на плечо, но он ее сбрасывает.

– Не надо, – говорит он.

– Я…

– Я могу завтра же уехать. Не проблема. Просто забудь, что я приезжал.

– Коля…

– Ты не отвечала на мои письма, – говорит он. – А потом явилась полиция. Я подумал, что тебе нужна помощь… Решил приехать и убедиться, что с тобой все в порядке.

– Вообще-то у меня не все в порядке, – говорит Таш. – Отец в тюрьме, так что. – Она пожимает плечами. – Почему ты мне просто не прислал имейл?

– Мы же решили так не делать.

– Это ты решил. Мне было все равно. Как ты вообще смог меня тут найти?

– Поехал в школу. Думал, твою электронную переписку просматривают из-за того, что сейчас с твоим отцом. Когда я туда приехал, мне сказали, что сейчас такие выходные, когда вы все разъезжаетесь по домам, но потом какая-то женщина добавила, что сегодня вечеринка, на которую ты тоже могла поехать, и там была одна из твоих одноклассниц, я с ней поговорил, и она дала мне адрес. У нее рак или что-то такое? Рейчел? Просто ужасно.

– Подожди. Рейчел до сих пор в школе? Она должна была приехать сюда.

Вода хлещет под ними громче прежнего, похоже на шум в ушах перед обмороком. Коля обхватывает голову руками и застывает, он похож на грустный смайлик.

– Oh fuck! Черт… Мне надо срочно туда, – говорит Таш.

Она бежит к дому, находит Тиффани, которая стоит в одиночестве у одного из ведерок со льдом и старается двигаться в ритме с музыкой, но оказывается на удивление плохой танцовщицей. Увидит ли Таш Тиффани когда-нибудь еще после того, как всем станет известна история с ее отцом? Скорее всего, нет. Но Тиффани она тоже любит, она вдруг это осознает. Столько любви сразу, ни с того ни с сего.

– Рейчел до сих пор в школе, – говорит Таш.

– Нет, – говорит Тиффани. – Не может быть. Она, наверное, уже в пути?

– Нет, – Таш качает головой. – Надо туда поехать и, я не знаю, сделать что-то. Она с ним там совсем одна уже черт знает сколько времени. Fuckfuckfuck.

Тедди, пошатываясь, идет из сада, в одной руке у него бутылка куантро, в другой – его шикарный пиджак. Пиджаком он прикрывает мокрое пятно на штанах. Куантро наполовину выпито.

– Ты вернулась, – говорит он Таш. – Снова здрасте.

– Слушай, – говорит она ему. – Нам нужна твоя машина вместе с водителем. Надо срочно съездить в школу. Не больше часа в одну сторону. Это очень-очень важно.

– Да не вопрос, – говорит он. – Устроим прощальную отчаянную гонку, пока водитель не уволен. Фигли теряться?

Таш смотрит на Тиффани и вопросительно приподнимает бровь. – Бьян-сюррр, я с вами.

Коля садится рядом с водителем, тот тоже русский. В Кембридже Колю высаживают. Airbnb ведь там должен быть, правда? А потом – самолет обратно в рай. Тедди, Таш и Тиффани молча сидят на заднем сиденье “мерса”, и он катит по слабым струйкам сияния, которыми исчерчена трасса.

Школа освещена лишь частично, потому что все разъехались. Из трех сотен девочек, которые обычно наполняют комнаты старых построек, сейчас здесь, может быть, человек пятнадцать. Несколько выпускниц сидят над конспектами: экзамены так близко, что они не могут позволить себе уехать на выходные. Одна-две азиатских фенечки, которым не по карману лететь домой на такой короткий срок. Одна из них напугана призраком принцессы Августы, ей кажется, что тот по ночам является к ней в спальню, поэтому она приноровилась спать на запасном матрасе в комнате мисс Аннабел, когда остальные девочки разъезжаются. Мисс Аннабел понятия не имеет, с чего это она вдруг так добра к щуплой коричнево-серой девочке, у которой даже способностей к балету нет и подбородок такой неправильный, да еще и плоскостопие. Но ей самой спокойнее, когда в комнате кто-то есть, и на следующий день новых синяков не так много.

А еще тут осталась девочка, которая теперь видит мир черно-белым, потому что с глазами что-то случилось и ноги ее едва держат – возможно, потому что она теперь животное, тощий волк, который пробирается сквозь сухую траву, мимо овец, от которых несет дерьмом, шерстью и землей и которых она не стала бы есть, даже если бы была волком, даже если бы была при смерти. А он поджидает ее, потому что пришло время последних измерений, а дальше – награда, потому что…

Светло, потому что сейчас почти середина лета. Но в то же время так-так темно. Дождево-темно.

Позже откуда-то из-за озера доносится шум автомобилей, хрустящих гравием на дорожке, что ведет от ворот. Кому это вздумалось ехать сюда так поздно? В озере темные искры – отблески фар и свечение сокровища, таящегося в его глубинах.

– Тебе надо с кем-то поговорить, – настаивает Доминик. – Я серьезно.

– Все в порядке, – говорит Таш.

Она в последний раз обводит озеро взглядом. Прошла почти неделя с тех пор, как это произошло. Через несколько минут здесь будет тетя Соня, и все закончится. Доминик и Тони тоже уезжают. То есть вообще-то уезжают все. Школа снова закрыта – на этот раз, возможно, навсегда. Те, кто хочет, будут сдавать экзамены в местной общеобразовательной, это очень мило со стороны их директора. А потом, после летних каникул, почти всех запишут в другие частные школы, и жизнь пойдет своим чередом. Тиффани останется в Париже. Говорит, что будет писать, и, может, правда будет.

– Нельзя держать все это в себе, девочка моя, – говорит Доминик, он подходит ближе и что-то ей протягивает. – Моя визитка. На всякий случай.

Таш не берет визитку. Доминик несколько секунд помахивает ею в воздухе, а потом убирает в маленькую серебряную коробочку. Таш медленно вздыхает. Зачем он здесь? Впрочем, с ней в эти дни вообще все разговаривают. Миссис Куку говорит, что всегда чувствовала: у директора что-то не то на уме, только не знала, кому сказать. Мисс Уайт говорит, что ей бы следовало догадаться, что у Рейчел пищевое расстройство, ведь, что уж там, она сама страдала тем же, когда училась в Кембридже. Даже мисс Аннабел, которая в последние дни так похожа на призрака, взяла руку Таш, сильно сжала ее и проговорила: “Спасибо”. Только Таш, конечно, никого из них больше никогда не встретит.

Она тогда вбежала в дом директора первой и увидела все, прежде чем он начал крушить комнату и прежде чем в дом ворвалась Амариллис Арчер, которая велела всем выйти и все опечатала. Пустая гостиная внизу, на столе разложены таблицы, а на них – металлические штангенциркули. Целая полка, забитая экземплярами книги доктора Муна под названием “Черный бриллиант”. Вся стена на лестнице с первого на второй этаж завешана фотографиями болезненно-худой молодой женщины в белой газовой юбке, похожей на балетную пачку. А дальше – стены спальни, на них – черно-белые снимки в рамках, будто выставка жертв голода или мора: молодые женщины с ребрами, как в витрине экономного мясника, скулы вычерчиваются бледными вспышками во впадинах съежившихся черепов, кожа, поросшая мягким мехом; все эти женщины, разные, но одинаковые, лежащие, в голом виде или частично одетые, на кровати с белыми простынями. Тренога, установленная у кровати, ее холодная жесткая сталь. Большая черная камера. Кассеты с пленкой. В смежной комнате – запах фотолаборатории. Озеро и скульптура лошади, просматриваемые из окна. Затемнение всего, что находится в доме, обнаженный здешний стыд, но девочка теперь свободна. Девочка в озере, плывет. Мужчина в доме, плачет.

– Он никогда не продавал своих фотографий, – сказала Амариллис Арчер Таш, когда та закончила давать показания в полицейском участке и они стали обсуждать, что произошло. – И никому их не показывал. Некоторые фотографии Бьянка Даунлоу сделала сама – и, конечно, это их вы видели в инстаграме. Большинство мужчин, которые делают подобные снимки, ну, им они очевидно нужны для других целей.

– Видимо, все это было как-то связано с его женой? – спросила Таш. – Ведь на портретах в доме в основном она?

– Хм-м, – произнесла Амариллис. – Да. Думаю, ты права. Она тоже утонула в озере. Не знаю, подтолкнул ли он ее к этому, или такая страсть у него появилась уже позже и была чем-то вроде извращенного способа отдать дань памяти.

Она поежилась.

– Ну ничего, теперь он за решеткой, так что…

– Он, наверное, искренне считал, что в этих фотографиях есть нечто прекрасное, – сказала Таш. – Не понимаю.

Но вообще-то она понимала, потому что фотографии действительно были по-своему прекрасны, если, конечно, пребывать в неведении относительно того, что довело женщин до такого состояния и что произошло с ними потом. И каково им всем было.

– А еще он написал книгу про черный бриллиант, – добавила Таш. – Видимо, и в это он тоже верил.

– Ты так думаешь? Правда?

– Не знаю.

Таш посмотрела на Амариллис Арчер: в тот вечер она была одета в темно-бордовую кофточку со странными кисточками и желтый шейный платок.

– Почему именно сейчас? – спросила она. – Сначала Бьянка, потом Рейчел, одна за другой? Ну, в смысле, если все дело в его жене, которая умерла так давно.

– О, с тех пор, как умерла жена, по одной или две бывало каждый год, – сказала Амариллис. – Но людям мало дела до школьниц с пищевыми отклонениями. Никто не видит в этом системы. Не сообщает о происходящем в полицию. К тому же большинство этих девочек отправляли домой или в психиатрические клиники, и в школу после этого они уже не возвращались. Одна несчастная девушка умерла в 1986 году. Хотела стать балериной – жена доктора Муна тоже была балериной. А еще одну достали из озера в девяностые. Кажется, ее звали Жаклин Драйвер.

– А еще доктор Морган, – сказала Таш. – Ну, он ведь тоже умер.

– Да. Еще доктор Морган, – кивнула Амариллис Арчер.

Наташа стоит перед озером, под ясным синим небом. Она играет с браслетом – то откроет замочек, то снова закроет. Солнечный свет играючи скачет по бриллиантам и крошечными невзрачными лучиками разлетается по школьной территории, и лучиков этих миллионы, а то даже и миллиарды.

– Ты же не подумываешь о том, чтобы… – начинает Доминик. – Ну, ты ведь не станешь…

– Что, топиться? А вы как думаете? Ведь это вы у нас специалист, – отвечает Наташа со вздохом. – Я больше не богатая. Думаете, это веская причина? Мой отец – олигарх, ну, то есть был олигархом. Похоже, он вел какой-то грязный бизнес. Так или иначе, теперь он в тюрьме в России, и я, возможно, больше никогда его не увижу. Я уезжаю из школы и, ну, в каком-то смысле это грустно. Зато я буду работать на свою тетю. Справлюсь. Осталось только решить, что делать вот с этим.

Таш снимает бриллиантовый браслет с запястья. Подносит к глазам. Браслет сверкает с какой-то отчаянной, панической силой.

– Знаете, сколько он стоит? Вообще-то не так уж и много. Не поверите. Каких-то шестьдесят пять тысяч фунтов. Дом на это не купишь, даже где-нибудь здесь. Но все равно вам наверняка хотелось бы его иметь, правда? Если бы я его вам подарила, вы бы взяли.

Она протягивает браслет Доминику, тот делает шаг вперед и протягивает к браслету руку. Таш еще раз смотрит на украшение, на сверкающую змеиную головку, и зашвыривает его в озеро. Бросок выходит неплохой, у нее всегда были сильные руки.

– Вы могли бы за ним нырнуть, – говорит она, шагая прочь от озера. – Но вы не станете этого делать.

Примечания

1

Реакция “Бей или беги” – состояние, возникающее в организме в момент опасности, когда надпочечные железы выделяют гормоны адреналин и норадреналин, способствующие мгновенной подготовке мышц к повышенной активности и мобилизации для устранения угрозы.

2

“Про-Ана” – движение, пропагандирующее нездоровую страсть к похуданию. Ана – вымышленный персонаж, она испытывает отвращение к еде и к людям, которые “жрут”, то есть попросту по-человечески питаются.

3

“Розовый поколения миллениалов” —самый модный цвет 2017–2018 годов, бледный оттенок розового, нежно-персиковый.

4

В здании бывшего Немецкого спортзала, построенного в середине XIX века у лондонского вокзала Кингс-Кросс, в настоящее время работает одноименный ресторан – German Gymnasium.

5

Fuck – достаточно грубый глагол, означающий совершение полового акта, но в дружеской обстановке в речи взрослых людей это слово вполне допустимо. Cunt – очень грубое обозначение женских половых органов, одно из самых непристойных английских ругательств.

6

Дерьмо (фр.).

7

Анджела Картер (1940–1992) – английская писательница, известная прославлением идей феминизма.

8

Знаменитый британский соус-паста с мясным вкусом.

9

Британский супермаркет недорогой спортивной одежды.

10

стоунов – чуть больше 50 кг.

11

Археологические реликвии (фр.).

12

Хэрроу – одна из старейших и известнейших британских частных школ для мальчиков.

13

Weight Watchers – коммерческая программа диетического питания, основанная на том, что каждому виду продукта соответствует некоторое количество условных “баллов”, и идея диеты – в том, чтобы за сутки не превышать необходимое количество этих самых баллов.

14

Маркировка E рядом с названиями треков в интернет-фонотеках или на обложках альбомов обозначает присутствие в текстах песен ненормативной лексики.

15

Biannually (англ.) – два раза в год, biennially (англ.) – раз в два года.

16

Очень калорийный и жирный традиционный английский десерт.

17

В Англии хоккей – это в первую очередь хоккей на траве.

18

The Shard, The Gherkin – прозвища самых известных лондонских небоскребов.

19

“Радуйся, Мария, благодати полная! Господь с Тобою” (фр.).

20

Наташа ошибается: молятся деве Марии не рыбаки, а грешники, но во французском эти два слова действительно очень похожи, и в написании, и на слух: грешник – это pécheur, а рыбак – pêcheur.

21

Да. Я знаю. Но… (фр.).

22

Париж, конечно. (фр.).

23

Это… (фр.).

24

Бережливый (фр.).

25

Но (фр.).

26

Я не Эстелла. Я… (фр.)

27

А я? (фр.)

28

“Good Hair Day” – британская компания, производящая товары по уходу за волосами, и аббревиатурой GHD в быту называют утюжок для распрямления волос.

29

И все же это частная школа для бережливых. Для бедных (фр.).

30

Дерьмо (фр.)

31

Алкогольный коктейль из голландского яичного ликера “Адвокат” и газированного лимонада.

32

В конце 1960-х годов ходили слухи о том, что Пол Маккартни якобы погиб в авиакатастрофе, и Beatles заменили его двойником. В подтверждение слухов приводили тайное послание, которым якобы являлась обложка битловского альбома “Abbey Road” (1969). На ней через знаменитый пешеходный переход первым идет одетый в белое “священник” Джон Леннон, за ним в черном костюме похоронного агента – Ринго Старр, третьим – “покойник” Пол: босой, с закрытыми глазами и шагающий не в ногу со всеми, а замыкает шествие “могильщик” в джинсовой спецовке – Джордж Харрисон.

33

Посттравматическое стрессовое расстройство.

34

Стоун – британская единица измерения массы, равная 14 фунтам или 6,35 кг.

35

Я не жирная! (фр.)

36

Шанжман де пье (changement de pied, фр.) – балетные прыжки с переменой ног в воздухе.

37

Антраша (entrechat, фр.) – балетные прыжки, во время которых ноги танцора быстро скрещиваются в воздухе, касаясь друг друга.

38

Энид Блайтон (1897–1968) – британская писательница, автор книг для детей и подростков, прославившаяся на весь мир серией приключенческих и детективных историй “Великолепная пятерка” про четверых ребят и одну собаку, которые без помощи взрослых раскрывают запутанные преступления.

39

С. Т. Кольридж “Три могилы”, перевод М. Лозинского.

40

Известная британская марка маринованных овощных соусов “чатни”.

41

Научно-исследовательский и образовательный институт в США, которому принадлежит комплекс музеев.

42

Вид тренажера для прокачки широкой группы мышц: силовая рама с турником.

43

В поэме Джона Китса “Падение Гипериона” Вселенная в лице древних богов, свергнутых богами-олимпийцами, в самом деле представляется не слишком уравновешенной и мирной.

44

Нет-нет! (фр.)

45

Черный бриллиант (фр.).

46

“Это Сартр и Де Бовуар. С «Голуаз» на Левом берегу. А еще Камю и…” (франц.)

47

Сеть немецких супермаркетов-дискаунтеров.

Content

Скарлетт Томас
Дочь олигарха

Примечания