Татьяна Богатырева

Каникулы в Санкт-Петербурге

Роман

Глава первая

#письмостогосвета

Все началось с письма с того света.

Все-таки, если говорить точно, письмо было написано, когда отправитель был еще жив, а вот получено – когда его в живых уже не было. Часть с отправкой и доставкой вообще опущена: письмо было передано надежному лицу из рук в руки. При этом письмо не покидало квартиры. Если быть совсем уж точным, оно отправилось из одной комнаты в другую.

Трагично. Так может начинаться хоррор или мистическая драма.

Но доставка из одной комнаты в другую затянулась. Отец Полины – а именно ему выпало быть тем доверенным лицом, которое «из рук в руки», – медлил.

Письмо предназначалось Полине.

Бабушки не стало в мае. В июне ее письмо все еще лежало в надежном укрытии. Полина писала ЕГЭ, гуляла на выпускном, сдавала вступительные. Так как-то июнь и пролетел. На сороковой день папа и Полина вдвоем ездили на кладбище. Бабушка была мамой Полининой мамы, но отец ее очень любил, очень. Это был подходящий момент для того, чтобы сказать о письме, но отец как-то его упустил. Потом ждал зачисления.

Потом как-то сама собой организовалась поездка на море. Почему-то Полину и папу все родственники и друзья старались потихоньку опекать, за годы это стало каким-то неписаным правилом. На новогодние праздники будем кататься на лыжах – не забудьте взять Полину и папу. Июль, отпуск – кто в этот раз приглашает Полину и папу с собой? И каждый – каждый – раз это обыгрывалось нелепым, трогательным образом: пропадает место в самолете, оптом дешевле, хотели еще те двое поехать, но подвели в последний момент, как же так, выручайте.

Полине и отцу было хорошо вдвоем. И в компании тоже было хорошо. Все омрачила смерть бабушки. А так – Полина поступила, папе дали отпуск, билеты были куплены, и Полина собирала вещи. Сказывалось мужское воспитание – у иных школьников рюкзак больше, чем Полинин чемодан, да и тот полупустой.

Отец заглянул в комнату как раз в тот момент, когда Полина, сидя на полу, читала книгу поэта Таганова. Она собиралась положить книгу в чемодан, но случайно начала ее читать. Пока читала – забыла, что собирает вещи.

С одной стороны, письмо уже само по себе, просто как явление, не могло не расстроить Полину. С этой же стороны отпуск мог быть омрачен.

С другой – когда-нибудь отдать его все-таки придется. А такими темпами впору будет снимать телепередачу «Отец скрывал от меня письмо двадцать лет».

Хотя телевизор они не смотрели.

Так письмо наконец дошло до адресата и было передано, как и предполагалось, из рук в руки. Оно оказалось длинным, было написано от руки мелким каллиграфическим почерком, текст шел прямо по полям, упорно их игнорируя.

Вечером ничего не происходило. На следующий день – тоже. А наутро третьего дня у Полины и ее отца состоялся разговор.

– Ты собрала вещи? – спросил папа.

– Да-да, – ответила Полина. – Видишь ли…

– Что? – переспросил папа.

– Да так, – неопределенно пробормотала Полина.

Они завтракали.

– Варенье будешь? – спросил папа.

Варенья оставалось мало, на донышке.

– Мне надо в Питер, – сказала Полина, передавая папе варенье.

– Конечно, – легко согласился папа.

– Нет, пап, ты не понял. Мне надо в Питер сейчас. Не когда-нибудь, а, в общем, вот так.

Оказалось, Полина уже купила билеты по интернету. Сдала путевку – понятно, что отец один не поедет. Да и этим благотворительным увеселительным отпускам большими компаниями давно уже пора было положить конец – так думали и отец, и Полина. Но одно дело – думать, другое – найти в себе силы отказать. Насильственное причинение добра всегда обескураживает и обезоруживает.

Нашла другую путевку – на конец лета, раннее бронирование. Положила в чемодан сборник поэта Таганова с бабушкиным письмом вместо закладки. Нашла себе в Петербурге хостел. Написала другу, петербуржцу, – пусть встретит. Для папы его контакты выписала на экстренный случай. Еды дома на неделю наготовила. Все предусмотрела и продумала.

Папа вздохнул. Он переживал, что Полина поедет в Питер одна на целую неделю, но в то же время чувствовал облегчение от того, что вопрос с благотворительными компаниями был закрыт. Потом уточнил настолько осторожно, насколько мог, очень ли Полину расстроило содержание письма? Интересоваться тем, что именно там было написано, он счел неэтичным.

– Нет, не очень, – сказала Полина.

Вообще не расстроило.

Что же там такого было, в этом письме, что нужно теперь все бросить и сломя голову мчаться в Петербург? Ничего такого. Там вообще почти ничего не было о Полине, в основном – о бабушке и о Петербурге.

Так все и началось. Одно письмо. Один чужой город. Один билет. Одна неделя. Один чемодан с одной книгой стихов поэта Таганова. Один небольшой подлог, потом два подлога, два одинаковых имени, два с половиной (!) любовных треугольника и одна Полина.

А еще был Максим.

Глава вторая

#лабрадорДамблдор

Этим июльским утром они оба – и Максим, и Полина – должны были бы сидеть в самолете, готовиться к взлету. Точнее, это были бы два разных самолета в двух разных городах, которые прибыли бы в две разные страны.

Самолеты-то взлетели и благополучно приземлились. Но оба пассажира отказались лететь и сдали свои билеты.

Полина – потому что решила ехать в Петербург. Максим – потому что Андрей сошел с ума.

Вышло это так. Девятнадцать лет Максим и его друг Андрей смотрели на жизнь примерно одинаково и вдруг в одночасье начали смотреть по-разному. Андрей назвал это «жизненная позиция с приоритетами и потребностями данного индивида». Эту дикую формулировку он выдал под конец неприятного разговора, полного недосказанности и обиды.

Начал он издалека – с вопроса, кто будет гулять с Дамблдором, пока Максим в отъезде. Максиму бы сразу догадаться, к чему он ведет, и не поддаваться на гнусную провокацию – то, что это была провокация, тоже можно было сразу сообразить: зачем спрашивать, если прекрасно знаешь ответ? Разве что для того, чтобы поссориться.

Но тогда бдительность Максима дремала. Да он и сам не выспался и не был готов ко всякого рода вопросам с подвохом. Ясно, кто будет гулять, – родители. Кто будет свободен, тот и пойдет выгуливать.

– Вот! Вот видишь! – вцепился в эту банальную истину Андрей. Прямо возликовал.

Максим предпочел ничего не отвечать на это непонятное «вот». Но Андрей повторял слова: «Вот об этом я и говорю!» И радовался при этом.

– О чем? – Максим крепился.

– О том, Макс, о том самом. О том, что в этом – весь ты.

– Весь я в чем?

И пошло-поехало. Началось с выгула собаки, закончилось кардинально разными жизненными позициями. Максиму – плевать, а Андрею – нет. Максиму и на себя плевать, и на родных, и на собаку. Собака – это ответственность, зачем ее заводить, если о ней не думаешь. Погуляют, и ладно, нет – так он и не вспомнит.

И еще много всего неприятного Андрей наговорил. Про социализацию и сознательность. И даже про здоровое питание до кучи.

Выходило, что, если бы не дорогой друг, Максим даже получение визы себе организовать не смог бы. Если бы не мать, неизвестно, что бы он употреблял в пищу. Если бы не бабушка, он бы сроду не поступил. Если бы не отец…

Максим растерялся и от этого разозлился. Он ссориться не умел вообще, никогда этого раньше не делал. Его пилили – он молчал. Молчание было апогеем агрессии в его понимании. А то, что у них с Андреем могут вдруг разойтись жизненные позиции, он бы до такого сроду не додумался.

Уже потом Максим сообразил, что несчастная псина стала вроде как поводом, а всякого рода обиды у Андрея зрели давно. И что даже, скорее всего, у него что-то такое произошло. Кто-то его накрутил, что-нибудь, к примеру, нелестное о Максиме сказал или что-то он сам узнал о Максиме такое, что привело к тому, к чему привело. Они впервые за всю свою сознательную жизнь так крепко разругались, что никуда теперь Максим с Андреем ехать не хотел.

И это потом он уже думал и так и эдак. Может быть, не стоило Андрею ему этот билет покупать? Но они вместе ехать решили, что в этом такого? Максим и раньше у Андрея деньги занимал, пусть не сколько себя помнил, но со старших классов – точно.

Дома было тихо-тихо, слышно, что в переулке делается. И даже дальше – на улице.

Максим лежал и злился. Жара, духота. Только начал успокаиваться, как вспомнил, что воду отключили еще вчера и до конца месяца, и снова разозлился. Еще немного полежал и решил, что пора с лежанием завязывать. Не хочет с ним Андрей ехать и не надо. А чем дольше так лежишь, тем больше начинаешь обдумывать всякие неприятные темы, вспоминать слова, которые накидали в твою сторону, как мусоринки-бумажки. И ты теперь лежишь в этом во всем, и как раз отключили воду.

Под столом растянулся большой черный лабрадор, которому когда-то мелкий Максим, увлекающийся в ту пору приключениями Гарри Поттера в волшебном мире магов, дал гордую кличку Дамблдор.

Дамблдору тоже было жарко, он высунул язык и любовно смотрел на своего оскотинившегося, по мнению Андрея, хозяина.

– Сам с тобой гулять буду, – хмуро сообщил ему Максим.

13 июля

Полли 16:45

Максим, привет! Я приеду в Питер пятнадцатого, буду очень рада с тобой повидаться (и познакомиться!). Вот так спонтанно выходит. Надеюсь, получится с тобой не разминуться. Если что, я буду у вас неделю, если ты уже уехал, может быть, успеешь вернуться. Ты мне обещал город показать, и все такое. Такие дела.

Наверное, можно сказать, что это Полина с ним познакомилась, а не он с Полиной. Или все-таки он, если лайк можно считать за знакомство. Лайк он ей поставил сам, потому что Полина искрометно смешно пошутила в одном комментарии в группе. Сказала, как отрезала. Максима очень даже развлекали все эти группы со странным юморком, где, для того чтобы стало смешно, надо, чтобы сначала дошло, и где юмор – абсурдный и временами мрачноватый. Полина тогда взяла и откомментила так, что получилось даже смешнее, чем сам пост. И Максиму так понравилось, что он жмякнул сердечко, поставил лайк. Такая молчаливая солидарность. Ему вообще очень нравилось читать что-нибудь смешное, от этого улучшалось настроение. Особенно утром, пока приходишь в себя, это вроде как немного примиряет тебя с тем, что целый день предстоит заниматься чем-нибудь неприятным и чаще всего неинтересным.

Поставил лайк и забыл, а потом Полина сама ему написала. И опять про забавное: про лайки, социальные эксперименты и статистику.

Максим в это время сидел на первой паре. Он ни за что на нее не пошел бы, но бабушка поехала с ним вместе, он – в аудиторию, учиться, она – в деканат, на работу.

Полина тоже была с бабушкой – в больнице.

И Полине тоже нравилось читать что-нибудь смешное, особенно по утрам, или когда грустно, или просто так. Она была согласна, что от этого настроение становится лучше. Еще Полина любила переписывать концовки книг, которые казались ей нелогичными, банальными или просто не нравились. Она записывала свои варианты в виде заметок и нигде их не публиковала, так что ее версии наиболее эффектного развития событий знал теперь только Максим. Писатели – здравствующие и почившие – оставались в неведении.

Максим ей сам не раз предлагал: вот, мол, приедешь в наш город, все тебе покажу. И она ему всегда писала: вот приедешь, и мы как пойдем гулять. Это все казалось настолько само собой, что даже не обсуждалось. Конечно, они должны были встретиться в каком-то туманном будущем.

Полина была интересная такая вся, настоящая.

Максим 16:50

Я в Питере, круто, приезжай.

Вечером Максим, с гордо выпрямленной спиной, отправился выгуливать Дамблдора сам. С полиэтиленовым мешочком, в прескверном расположении духа и в глубокой задумчивости. Думал он о себе, и чем больше думал, тем сильнее у него портилось настроение.

Вот Андрей не стал бы ведь ему врать? Даже если учесть, что он был зол и обижен. А ведь если его послушать, Максим оказался не самой приятной личностью.

Максим предпринял унылую попытку посмотреть на себя со стороны: идет по набережной молодой человек, не красавец, но и не урод. С большой собакой. С мешочком – потому что не мусорить же, когда выгуливаешь собаку. Обходит рыбаков, туристов и ребят, запускающих воздушного змея. На набережной прохладно, пахнет морем.

Максим любит читать смешные истории в интернете, а сам шутить не умеет. Ходит в университет, когда там бывает бабушка, а когда ее нет, не приходит. На кого именно он учится, так, с ходу сформулировать не сможет. Но как-то худо-бедно перевелся на второй курс. До сих пор Максима все в его жизни устраивало, а теперь он не понимает – устраивает или нет. У него даже профили в социальных сетях, в тех графах, где надо указать свои мировоззренческие позиции и интересы, не заполнены. И думать над тем, какие у него интересы, и формулировать ему было лень.

Если бы Максим читал Ремарка, он, скорее всего, пришел бы к выводу, что его личность может исчерпывающе охарактеризовать цитата про «любите ли вы говорить о себе»[1]. Ну нет, он о себе не любил даже думать.

На моменте «что подумает о нем Полина» он споткнулся.

14 июля

Полли 11:04

Максим, привет! Я тут подумала: встречать в аэропорту меня не надо. Если поможешь мне найти свой хостел, буду тебе признательна: он где-то в центре, плохо пока ориентируюсь заочно. Гугл-карты мне в помощь, ха-ха. Давай в центре встретимся? Какое у вас там самое «питерское» кафе?

Глава третья

#питерлюбовьмоя

Почему-то казалось важным приехать обязательно одной, чтобы не встречали. Так, чтобы не провожали, все равно не получилось бы. Провожая, папа очень волновался и очень старался этого не показывать. Сборник стихов поэта Таганова перекочевал из чемодана в ручную кладь, но читать во время перелета Полина не стала, так и держала книгу в руках, проверяя периодически, на месте ли письмо, не потерялись ли тетрадные листки.

О том, что всякое путешествие начинается с первого шага, Полина не думала. И о том, что, уходя, ты уходишь навсегда, потому что вернешься уже не тем, кем был, – тоже. Потому что это ясно и так.

Важно не место, а человек, так считала Полина. Куда бы ты ни отправился, ты возьмешь с собой себя, и это тоже настолько понятно, что обдумывать тут нечего. Некоторые носят с собой целые миры, и рядом с такими людьми даже окружающее пространство становится почти бесконечным.

Человек – это его поступки, его действия, события, которые с ним происходят.

И еще – раньше она никогда никуда не ездила одна. Никто не запрещал, просто всегда получалось, что на каникулы – с папой и сочувствующими друзьями семьи.

Теперь, в университете, она наверняка подружится с кем-нибудь из приезжих, они поедут большой компанией к нему (или к ней) на родину. Махнут все вместе за город. Практика может быть где-нибудь. Да просто на каникулы с подругами уедет.

Но вот чтобы прямо совсем одной – это, может быть, первая и последняя возможность. В глубине души Полине все-таки было страшновато, а может быть, папины молчаливые переживания ей передавались. В конце концов она сунула в последнюю минуту в чемодан мягкую игрушку – мишку. Тут же пожалела и сама устыдилась такой своей неуверенности и сентиментальности, тем более что отец заметил. На ходу придумала, что будет слать ему фотки, как мишка гуляет по Питеру, – как гулял садовый гном в фильме «Амели». И еще мишка будет читать книжку. Поэта Таганова.

Вот о чем она размышляла, сидя на своем посадочном месте, закрывая откидывающийся столик на пластиковую защелку.

На электронной карте все было так доступно и понятно. Прямота линий! Это восхищало и завораживало Полину. Как можно заблудиться в городе, где каждый уголок и закоулок – от широких проспектов до маленьких улочек, соединенных сквозными проходными дворами, – пронизан логикой? Оказалось, еще как можно заблудиться. Система выстраивалась, если смотреть на город с высоты полета спутника, на этом логика заканчивалась.

И ведь было же кому ее встретить! Зачем же она отказалась? Полина протискивалась сквозь толпу чьих-то родственников, чьих-то коллег, гидов с табличками, ожидающих прибывших туристов, вышедших на охоту таксистов. Аэропорт Пулково был настолько же огромным, насколько и нелогичным. Полина блуждала в поисках выхода, радуясь, что чемоданчик нетяжелый. Время шло, а выход все не находился. В какой-то момент она начала подозревать, что бродит по кругу, поскольку снова вышла к той же самой статуе, представлявшей собой помесь человека и самолета, белой и на вид пластиковой. Предполагалось, что это ангел с самолетными крыльями и почему-то турбинами.

Потом выяснилось, что таких ангелов здесь множество и по кругу она не ходила.

Следующей неприятной неожиданностью стала погода. То есть погода как раз была хорошая, но это и было плохо. Потому что, собираясь в дорогу, Полина взяла с собой минимум одежды, теплой и по возможности водонепроницаемой: парку-ветровку, кеды на толстой резиновой подошве, толстовку с плотным капюшоном. Питер же – город дождей, и все такое. А на улице была не просто жара – жарища. Низкое бледно-голубое небо как будто выгорело, стало серо-голубым и слепящим глаза, с белым солнцем посередине. И поля вокруг аэропорта были жухлыми и уж точно выгоревшими. Пекло неимоверно. Воздух был тяжелым и влажным, как в тропиках. Полине казалось, что даже солнечные очки запотели.

Душная, набитая до отказа маршрутка довезла ее до ближайшей станции метро, которое оказалось гораздо глубже, чем она себе представляла. Эскалатор опускал ее вниз, под землю, минут десять, не меньше. На станциях было чуть прохладнее, но все равно душно, и даже подземный ветер, который задувал из туннеля во время прибытия поезда, тоже был какой-то горячий.

Полина не первый раз была в метро, но в таком неудобном оказалась впервые. Станции то лепились друг к другу, то образовывали длиннющие перегоны. Для того чтобы пересесть на нужную ветку, необходимо было пропилить сначала по одной ветке, потом перейти на другую, проехать несколько станций по ней и только потом оказаться на той ветке, которая тебе нужна. При том что от исходной точки до нужной тебе станции, судя по карте, было смешное какое-то расстояние.

Так что пока все выходило совсем не так, как представляла себе Полина. Она-то воображала, как выйдет на светлый Невский под темным свинцовым небом в оспинках дождя, полной грудью вдохнет морской северный воздух и мысленно воскликнет: «Я в Питере!» А вместо этого она воскликнула: «Блин, так мне надо было на Технологический институт-2, а не на Технологический институт-1?» Потом выяснилось, что до Невского проспекта вообще можно было добраться без пересадок, по прямой ветке, и это больно ударило по Полининому самолюбию. Выйдя на Невский, она сделала селфи с подписью о том, что сельский в городе себя чувствует не то чтобы плохо, а как корова на льду или как рыбка в пустыне.

Потом она перепутала Большую Морскую улицу и Малую Большую Морскую. Или просто Малую Морскую? В общем, на встречу к Максиму она откровенно опаздывала. Было жарко, пыльно и душно. И восклицать: «Я в Питере!» – не хотелось совсем.

* * *

Максим яростно копался в шкафу, чувствуя себя при этом неимоверно глупо. Чувство собственной глупости только подтверждало опасения, что он – далеко не самая яркая личность, далекая от таких приземленных вопросов, как «Что люди надевают, когда хотят произвести хорошее впечатление?» и «О чем говорить с девушкой, если ты ее никогда не видел и, возможно, в жизни она окажется совсем не такой, какой казалась в интернете?».

А если она окажется еще лучше, чем казалась раньше? И что люди вообще надевают в таких случаях? Как они должны выглядеть, чтобы их полюбили?

Андрей по любому поводу рядился, как на праздник, и наивный Максим так бессердечно над ним посмеивался.

А сейчас он заправлял футболку в джинсы и становился похож на ботаноподобного дрыща. Яростно выдергивал полы – и в его внешности сразу появлялось что-то от помятого алкоголика. Дело могла бы спасти рубашка, накинутая поверх футболки, ее можно было не застегивать или застегнуть, но не до конца, и вышло бы более-менее сносно. Но чистой рубашки не нашлось.

В конце концов Максим напялил куртку и сразу почувствовал себя лучше. У куртки было множество достоинств, а недостаток всего один – она была курткой, а на улице стояла жара. Но Макс так боялся опоздать и с ходу зарекомендовать себя тем самым полным идиотом, что времени на сомнения уже не оставалось.

Явившись на час с лишним раньше оговоренного срока, Максим миновал летнюю веранду и забурился в самый дальний угол полуподвального помещения, который, несмотря на вечер выходного дня, пустовал, – желающих сидеть между кондиционером и колонкой было мало.

Максим уселся, нахохлился и погрузился в чтение их с Полиной длинной – с исторического дня присвоения комментарию Полины лайка прошел год – переписки.

В том, что Полина в жизни не окажется уродливой страхолюдиной, он не сомневался: фотографий у нее было немного, но все они буквально вопили о том, что хозяйка снимков ни во что не ставит ни фильтры, ни постановочные фото, ни специальные программы для тюнинга и прокачки лица и фигуры. И подписи – ох, эти подписи – говорили о том, что она, Полина, на самом деле такая классная. У нее все фотки с юмором были прокомментированы, и хештеги тоже были смешные и часто неповторимые – в смысле, нажмешь на хештег, чтобы проверить, сколько раз и у каких именно людей он встречается, а он такой только один, у Полины. Заинтересуешься, загуглишь, а это вообще строка из песни. И под нарочито пафосным селфи получалось смешно на контрасте. Много ли есть людей, способных так вот над собой иронизировать и подшучивать, тем более девушек? Максим таких не знал.

И конечно же, судя по тому, как и о чем они разговаривали весь этот год, она не окажется дурой. Таким образом, вариант «убедиться, что Полина не стоит его переживаний, и сбежать» отпадал сразу.

А вот в том, что Полина быстро поймет, что собой представляет он, Макс был почти уверен. Он так и видел, как Полина вежливо и сдержанно отвечает на его вопросы, но сама ни о чем не спрашивает, потому что и так все ясно, а про себя мечтает уйти и на ходу сочиняет обстоятельства, которые помешают им увидеться завтра, и послезавтра, и третьего дня, и так до самого ее отъезда, когда можно будет смело сказать, что она не только терпеть не может встречи в аэропорту, но и проводы тоже не жалует.

Чем дольше Максим все это представлял, тем сильнее накручивал себя. Воображение у него было отличное, это его нередко спасало, когда подводила память: если он чего-то не помнил во время изложения или устного ответа, то автоматически додумывал это на ходу.

Полина наверняка не будет смеяться над ним за глаза, она совсем не такая. Хуже – она будет ему сдержанно сочувствовать. От этой мысли Максима бросило в жар, несмотря на то что кондиционер работал так, как будто собирался вот-вот взорваться.

Полина опаздывала. Может, она уже все поняла? Тоже перечитала их переписку, скажем, пока летела в самолете, и сразу догадалась, чего он, Максим, стоит. А что еще делать в самолете, как не копаться в телефоне, если летишь один и на борту нет интернета? Это было так логично, что Максим искренне уверовал в только что придуманную им гипотезу и стал пробираться к выходу. Он сейчас уйдет, а потом напишет, что случилось чрезвычайное происшествие; непреодолимые обстоятельства, или, как их еще называют, форс-мажор, не позволили ему повидать Полину. А дальше он помирится с Андреем, и вместе они придумают, как быть. Андрей придумает. Или, если ничего не выйдет, всегда можно просто лечь и умереть.

– Максим?

На террасе прямо перед Максимом стояла Полина – совершенно точно она. И смотрела на него в упор, со смесью нескрываемой радости и легкого недоумения в серых, почти что серебристых, умных глазах.

– Нет, – выдавил Максим, – я не Максим.

И сделал попытку отшатнуться от Полины. Получилось немного вбок, и он споткнулся о маленький дорожный чемодан, принадлежавший, видимо, ей.

– Да как же нет, я же вижу. Максим, это ты? Это я, Полина, мы тут встретиться договорились. А я, видишь, опоздала, – добавила Полина, все еще преграждая ему дорогу.

Максим оглянулся по сторонам: на них поглядывали с неприкрытым интересом. Все, что он мог, это стоять столбом и бубнить полузадушенно: «Я не Максим».

У Максима был до того сконфуженный и несчастный вид, что Полина застеснялась собственного напора.

– А. Извините, я обозналась. – И тут же, чтобы сгладить неловкость, протянула ему узкую ладонь: – Очень приятно, Полина.

Как будто хотела сказать, что и так уже понятно, что она Полина, но сейчас самое время для шуток и восхитительных историй.

– Дро… Андрон. Да… Андрей, – промямлил Максим.

«Был бы сейчас тут Андрей, он бы придумал, что делать», – невольно мелькнула мысль. И тут же подумалось, что нужно хоть что-то ответить. И если он не Максим, то кем он может быть?

Так все и началось.

Глава четвертая

#невавеликолепныйвид

Максим нес чемодан Полины. Чемодан был легким, а вот на душе было тяжело. Теперь выходило, что его зовут Андрей, он учится на экономическом, недавно расстался с девушкой и у него есть права на водный транспорт. Максим был в ужасе, но остановиться не мог. Когда Полина что-нибудь спрашивала, он на автомате буркал «нет», и выбор варианта ответа автоматически сужался. Так, например, получилось с правами на водные средства передвижения.

– Ты водишь машину? – спросила Полина.

– Нет, – сказал Максим. И, испугавшись паузы, тут же добавил, что он водит катер.

Совершенно обалдев от того, что представился Андреем, Максим стоял столбом посреди дороги, загораживая проход не только Полине, а вообще всем, кто хотел бы покинуть кафе. В том же полуавтоматическом режиме он вызвался подождать вместе с Полиной Максима. Пока Полина, сидя напротив него – они устроились подальше от колонки с кондиционером, – набирала его номер на своем мобильном, Максим яростно жал в кармане на кнопку «выкл.», для верности загородившись от Полины огроменным стаканом с фруктовым чаем.

Пока Полина недоумевала по поводу пропажи Максима, сам Максим, не затыкаясь, нес что-то такое, в чем не вполне отдавал себе отчета. Его воображение до того разыгралось, что он сам уже наполовину верил всему, что говорил. Под конец его бурного монолога Полина даже начала улыбаться.

– Кто ты такая, о чем ты и про что, мне это очень интересно, я хочу узнать, что привело тебя в наш город? – ораторствовал Максим.

И Полина начала отвечать, совершенно спокойно и искренне. Ее показания совпадали с тем, что она ему писала. Она, конечно, не призналась прямо и открыто, что приехала повидаться и познакомиться с Максимом, но он в ее рассказе неоднократно фигурировал.

Оказалось, Полина очень рассчитывала на то, что Максим поможет ей осмотреть город, ей это было важно. Перевоплотившись в некоего воображаемого Андрея, водителя катеров и обладателя иномарок (что шло в разрез с тем, что он говорил до этого, но допустим), Максим заверил Полину, что готов показать ей все, что есть в этом городе, и даже то, о чем остальные могут только догадываться.

И теперь он нес ее чемодан, провожая до хостела. Невский проспект уже погружался в светлый сумрак, окна домов отражали уходящий свет, становясь ярче и глубже, эфемернее и краше, чем они есть, а впереди, на другой стороне Невы, еще светило солнце.

Так они дошли до самого начала Невского, и только тут Максим спохватился, что надо было свернуть на Мойку – там, на набережной, и находился Полинин хостел.

Полина рассказала, что, когда она была маленькая, она не знала значения слова «сепия» и называла этот цвет «предзакатным». Ее никто не поправлял, и она довольно долго думала, что такой цвет и правда есть.

* * *

14 июля

Максим 23:57

Прости, плиз, меня срочно дернули в командировку, не мог предупредить заранее. Туда, куда я должен был ехать, помнишь, мы обсуждали, в Европу. Надеюсь, ты нормально долетела. Еще раз прости, мне очень жаль. Надеюсь, ты не сердишься, что так вышло.

Моя дорогая Полина!

Прежде всего хочу сказать: я люблю тебя. Я очень сильно тебя люблю. Когда я была в твоем возрасте, я очень боялась смерти. Это слишком большая, слишком бесконечная мысль для нашего сознания. Как понять: мир есть, а тебя в нем уже не существует? Мне выпало похоронить самых дорогих людей: свою мать, свою дочь, своего мужа. Думаю, человек не может привыкнуть к смерти и не может с нею смириться.

Но я пишу тебе это письмо не для того, чтобы попрощаться и пожелать что-нибудь приятное и хорошее, как принято перед долгой разлукой. Я хочу рассказать тебе свою историю. Эта история про то, как я совершила самую большую в своей жизни ошибку.

Когда я ошиблась, мне было немногим больше, чем тебе сейчас. Я жила тогда в Санкт-Петербурге, городе, который мне пришлось оставить навсегда.

Про Москву говорят: она покоится на семи холмах, а Петербург – это острова, много островов, почти полсотни. Я очень хотела бы, чтобы однажды ты увидела эти острова сама, своими глазами.

Всю свою жизнь в Петербурге я провела на острове. Я появилась на свет в роддоме возле старинной пожарной станции на Большом проспекте. Если свернуть с проспекта на набережную, можно увидеть мою школу – когда-то, в далеком прошлом, женскую гимназию. А если не сворачивать, идти по проспекту прямо и прямо – выйдешь к морю.

А на проспекте среди других зданий стоит пятиэтажный доходный дом, в котором папе дали комнату в одной из коммунальных квартир. Комната была с двумя окнами, одно выходило на проспект, другое – на линию (линиями в Петербурге называются улицы).

Когда я поступила в университет, нам, живущим дома, всегда хотелось поддержать и подбодрить «общежитских», собравшихся со всех уголков страны. Я проводила в общежитии много времени, помогала первокурсникам обживаться, узнавать город, который должен был стать для них домом, как минимум, на следующие пять лет.

У нас был очень дружный курс, состоящий фактически из одних девочек (в силу специальности, конечно), и мы все делали вместе – ходили на субботники и на танцы, занимались и пели под гитару на общей кухне. Девчонки из моей группы влюблялись в старшекурсников, те, кто был посмелее, знакомились на танцплощадке Дома культуры. Совсем смелые и отчаянные искали способ проникнуть на вечер танцев при доме офицеров.

Со своим молодым человеком я познакомилась случайно и влюбилась также случайно, как бы странно тебе ни было читать это, – бабушка тоже когда-то была молода. Честно говоря, мне кажется, сначала я влюбилась не в него самого, а в его профессию, – Леша тогда только-только поступил в Макаровское училище. Он любил море и хотел побывать на всех островах земного шара. И я тоже любила море.

Я очень хорошо помню тот день, когда я познакомилась с Тагановым. Помню место и даже, наверное, могла бы вспомнить точное время. Утром мы ходили на майскую демонстрацию, и мне было очень светло. Все было хорошо: родители, университет и Леша, город с гулкими пустыми переулками, купающиеся в лужах воробьи. И главное – ожидание скорого лета. Летний запах – это запах моря, идущий от Невы. Накануне мы с мамой мыли оба наших огромных окна, и я сама чувствовала себя, как стекло, – чисто отмытое, отражающее солнечные лучи, прозрачное, ясное и сияющее.

Окна в общежитии были открыты настежь. Курили прямо в комнате, и далеко по линии летели обрывки песен под плохо настроенную гитару с металлическими струнами.

Народу в тот вечер было не так уж и много, но из-за того, что во всех углах маленькой комнаты что-то происходило, казалось, что нас была целая толпа. Кто-то спорил, кто-то рассказывал историю, а рассказчика все время со смехом перебивали, в комнате пели, смеялись и даже, кажется, читали стихи.

Я точно помню, что подумала тогда о том, что домá – это большие муравейники для людей. Особенно остро это ощущается в общежитии.

Но и родной старый корпус университета, и наш с родителями дом – все это тоже такие муравейники-ульи, которые полнятся самыми разными людьми с их мечтами и надеждами, страхами и амбициями. И город – это тоже некий большой муравейник. Наверное, так я дошла бы до масштабов планеты, но в этот момент вместе с новой партией гостей появился Слава Таганов.

Он так на меня смотрел, как будто никак не мог насмотреться. Как будто у меня на щеке огромное чернильное пятно или растут рога над ушами.

Поначалу Таганов вел себя тихо, он был не один, а в компании куда более бойкого и разговорчивого друга, который только и твердил что о таланте и одаренности Славы.

Но Таганов освоился очень быстро и сразу перетянул внимание на себя: декламировал стихи, махал руками и постоянно пытался сдуть прилипающую ко лбу челку. Мне он сразу не понравился. У него была отталкивающая, дерганая манера речи, он был шумным, длинным, нескладным и, как мне показалось, невнимательным. Его как будто каждую секунду разрывало изнутри, оттого ему надо было все время что-то говорить, делать, куда-то идти.

Я сидела на подоконнике, и мне не очень хорошо было его слышно. Пора было собираться домой.

Слава догнал меня уже на лестничной клетке – мы спускались целой компанией – и схватил за руку. Так напористо гаркнул: «Ты – пойдем со мной!», что я вздрогнула. Он был уже совершенно пьяный, глаза лихорадочно блестели в полутьме. Я вырвала у него свой локоть и отшатнулась. Кто-то крикнул, что у меня есть молодой человек и он Таганова поколотит. Я спускалась, и у меня в ушах звенело: мне не нравилось быть в центре внимания, настроение испортилось.

Таганов нагнал нас уже на улице и чуть спокойнее предложил меня проводить. Я снова отказалась. Он едва стоял на ногах и долго кричал что-то мне вслед – оказалось, я забыла наверху свою шерстяную шапочку.

В следующий раз мы увиделись с ним после майских праздников, и Таганов снова повторил свою просьбу. «Гулять с тобой буду», – упрямо твердил он.

Он был похож на планету, настолько уверенную в том, что все спутники, астероиды и звезды вращаются вокруг него, что спорить с этим было почти бесполезно.

Он шел за мной следом на почтительном расстоянии, и на его шее развевался шарф. Стоило мне остановиться, как он наклонился и с высоты своего двухметрового роста заверил меня, что покончит с собой, если я незамедлительно не передумаю.

Ты наверняка догадываешься, что я ему ответила. Таганов помрачнел и неловко вскочил на узкий гранитный парапет: «Я прыгну, слышишь?!» Я отвернулась и прибавила шагу, и тут женщина, идущая мне навстречу, закричала. Он действительно прыгнул!

Мне стало страшно, но почти сразу я услышала крики и ругательства рабочих, призывы столпившихся на набережной прохожих вызвать милицию. Слава спрыгнул прямо на пришвартованную возле спуска баржу.

* * *

Сбежать от всех в свою страну чудес,

Как Льюис Кэрролл Петроградского района.

Спасибо всем, кто ставил нам препоны.

Спасибо каждому, кто в душу к нам залез.

Сбежать от всех в свой собственный Эдем

И взять с собой две книги и подругу,

Свою судьбу, напарницу, супругу

И просто быть собой. На зависть всем.

Сбежать от всех и даже от себя

Не получается, на это есть причины,

И отговорки, и плевки нам в спину

Таких же нерешительных ребят.

* * *

Полли 00:15

Привет, Андрей! Я была очень рада с тобой познакомиться. Мой друг написал мне, что с ним все в порядке. Но он не сможет составить мне завтра компанию, и если твое предложение еще в силе и ты свободен, пойдем гулять утром? Мой номер ***.

Полина.

…Максим не спал всю ночь. Никакого оправдания лучше несуществующей командировки он не придумал, а сил объяснить Полине, что он случайно представился ей другим человеком, у него не было.

Навернув на нервной почве две тарелки холодных макарон с сыром, Максим собирался посмотреть какой-нибудь захватывающий, желательно вышедший уже целым сезоном сериал – и еще желательно, чтобы в нем ни под каким углом не затрагивались темы дружбы, обмана и ответственности перед домашними животными, – как на почту пришло письмо от Полины.

В целях конспирации он дал ей адрес электронной почты вместо телефона, а также удалил почти все фотографии из социальных сетей.

Пришлось срочно искать круглосуточный магазин сотовой связи и покупать сим-карту, ведь если бы он сказал, что не пользуется телефоном, это было бы уже совсем странно и подозрительно. И еще более подозрительно, да и просто невежливо, было бы написать Полине, что он никуда с ней завтра не пойдет, потому что на самом деле он все-таки и есть тот самый Максим.

Потом пришлось в срочном порядке заводить новые страницы, судорожно вспоминать пароли к почте, потому что к одному номеру телефона два разных профиля не прикрепить, а воспользоваться новой симкой он тут же на нервной почве забыл.

Максим сделал бутерброды с остатками сыра, съел их. Затем решил превратить все это глупое недоразумение в шутку. Он прямо представил себе эту картину: идут они завтра с Полиной, ходят-бродят по центру, и он рассказывает ей о каком-нибудь ужасно смешном историческом подлоге. Например, царь пошел в народ, притворившись этим самым народом. Напялил дырявые башмаки и порванную рубаху и давай себе странствовать по городу, спрашивать у простых крестьян и рабочих, нравится ли им его правление. А на самом деле он сам и есть царь.

Полина станет смеяться и радоваться. И тут-то он скажет, что на самом деле он Максим и есть. Что решил Полину разыграть, как принято разыгрывать новичков в разных закрытых сообществах.

Максим съел еще один бутерброд, выпил еще чаю и со спокойной душой лег спать. План его вполне устраивал. Но сон не шел, подсознание упорно намекало на какой-то недостаток гениального плана, основывающегося на истории про царя. Кажется, он вроде бы читал о чем-то подобном. Или не читал, но точно слышал… «Принц и нищий»! Их класс ставил эту сказку в седьмом или восьмом классе. Андрей тогда играл этого самого принца и ужасно этим гордился. Только дело было в Лондоне, а не в Петербурге. А сказка до того известная, что Полина наверняка про нее слышала.

И тут Макса осенило, да так, что он резко перевернулся, и плечо больно хрустнуло. Он совершенно ничего не знал о Петербурге такого, чем можно было бы развлечь или заинтересовать Полину!

Остаток ночи Максим провел, лихорадочно просматривая статьи википедии и сайты, посвященные достопримечательностям Петербурга: десять самых необычных мостов города, пять дворцов, работающих в летний период, пять самых красивых видов вечернего Петербурга, нетипичный Питер, куда пойти в Петербурге с девушкой и далее и далее…

Дамблдор, видя хозяина бодрствующим в столь ранний час, радостно носился из комнаты в коридор и обратно, предлагая немедленно отправиться на прогулку. Даже поводок в зубах принес. Уронив сонного Максима на пол, придавил всей своей немаленькой тушей для верности и хорошенько обслюнявил.

Горячую воду все еще не дали. Пришлось искать кастрюлю, чтобы помыть голову.

* * *

Все шло не так, как представляла себе Полина. Новый знакомый Андрей то угрюмо молчал, то начинал нервно бубнить себе под нос не смешные и плоские, как равнины Питера, остроты. Она уже жалела, что попросила Андрея составить ей компанию.

Целый день они мотались по центру Питера, и ее новый знакомый неуклонно тянул ее в самые туристические, самые забитые народом места того открыточного Петербурга, который был Полине совершенно неинтересен. Но она все никак не находила в себе силы ему в этом сознаться. Видно было, что он очень старается.

Они ходили, потом садились, потом снова вставали и снова шли, пока не уставали, и садились снова. От влажного жаркого воздуха у Полины смешно завивались стянутые в тугой хвост волосы. Медный всадник не произвел на нее никакого впечатления, и информация о том, что глыбу для постамента, именуемую гром-камнем, цельным куском полгода тащили из самой Лахты, так и не была озвучена.

Набравшись сил, Максим попытался заинтересовать Полину тем, что вот они, кажется, стоят себе посреди небольшого парка на набережной, а на самом деле это никакой не парк, а Сенатская площадь, про которую Пушкин писал, и именно здесь все уважающие себя горожане стремятся сфотографироваться во время свадьбы. Но Полина тоскливо смотрела куда-то вдаль, на противоположную сторону Невы, и пропустила Максимовы излияния мимо ушей.

«Надо срочно купить поесть, она, наверное, голодная», – подумал Максим.

А Полине первым делом хотелось осмотреть – и не просто осмотреть, а изучить вдоль и поперек! – весь Васильевский остров. Найти окна бабушкиной квартиры, набережную, с которой кидался в реку поэт Таганов. Сборник стихов был у нее при себе, надежно покоился на дне рюкзака, но доставать его при Андрее она стеснялась.

Максим не понимал, что именно (помимо того, что он вообще изображал из себя Андрея) он делал не так, но ясно чувствовал по реакции Полины, что не так шло вообще все.

Когда Полина спросила, любит ли он стихи, он расстроился окончательно и – да гори оно огнем – яростно выпалил, что любит не то слово и вообще жить не может без поэзии.

Полина оживилась и обмолвилась как бы между прочим, что ей вынь да положь посмотреть Российский союз писателей. Максим понимал, что у писателей, как и у всех остальных, есть свой союз, но где он находится и чем там писатели занимаются, не имел даже приблизительного представления.

На всякий случай он заверил Полину, что союз такой конечно же есть, но находится он невообразимо далеко от их нынешнего места приземления – это была скамейка, – добраться туда до закрытия у них нет никакой возможности, и вообще сейчас час пик.

Пробки в Петербурге в сто раз ужасней пробок в Москве, уверял Полину Максим, поэтому он свою машину и не водит, а передвигается по городу как простые смертные, ножками.

Ввернуть в разговор хоть намек на то, что он никакой не Андрей, не было никакой возможности: Полина снова завела разговор на околоэкологическую тему. Про бережное отношение к природе, про то, как это важно и правильно, как ей нравится, что в Питере столько мусорок. Про то, что чисто там, где не сорят, и все такое прочее.

Она нервничала и мелко крошила купленную для нее Максимом ватрушку, отщипывая микроскопические кусочки и на автомате кидая их падким на выпечку голубям.

«Вы еще тут, проклятые», – кисло думал Максим, хмуро наблюдая за сбивающимися в стаю ненасытными голубями.

Даже такие тупые птицы, как голуби, и те понимают, что лучше держаться коллективно. А он взял и поссорился с Андреем, который уж точно нашел бы выход из этого безобразия.

Поэзия. Ну что он может сказать Полине про поэзию? Все познания Максима в этой области начинались и заканчивались школьной программой. Все, что он знал об экологии, было почерпнуто им все из той же обязательной школьной программы: озоновый слой испарился, начался парниковый эффект, и это, естественно, ничем хорошим кончиться не может. А, да, и пластиковые пакеты в почве по тысяче с лишним лет разлагаются.

Вот бы сюда Кешу, уж он бы поддержал беседу. Иннокентий учился с Максом в одном классе, его отец и мать были знаменитыми поэтами. Правда, он этого страшно стеснялся, а с Максимом не то чтобы особенно дружил.

В общем, когда Полина как бы между прочим сообщила, что у нее на сегодня запланирована еще одна какая-то там встреча, Максим даже вздрогнул от облегчения. Но тут же до него дошло, что, судя по тону Полины, она вряд ли еще его куда-нибудь когда-нибудь позовет.

Можно было бы написать Полине уже от имени себя-Максима, что командировка окончена. И тогда они бы встретились. И Полина посмотрела бы в его лживую физиономию. И заметила бы потрясающее сходство с неким «Андреем».

Блин!

Глава пятая

#марианскаявпадина

16 июля

Максим 12:02

Привет, Полин! Грущу в командировке, без тебя радость не в радость, я бы лучше с тобой время проводил. Как ты? Как прошел твой первый день? Как тебе город? Как вообще все? Скучаю. Максим.

Полли 12:15

Приветище! Как же я рада твоему письму. Город замечательный, жалко только, что тебя нет. Я познакомилась с одним парнем, он помог мне в первый день (смешная получилась история – приедешь, вместе посмеемся), а сегодня он меня по Питеру водил.

Максим 12:17

То есть прямо все хорошо? Все идет по твоему плану? Целиком?

Полли 12:22

Ну, не совсем, если честно.

Максим 12:23

А что такое? Расскажи, я так переживаю, как ты там.

Полли 12:30

Спасибо, Максим. Мне приятно это слышать. Знаешь, я тебе на самом деле не все рассказала. Оказывается, бабушка в мае написала мне письмо, отец только недавно мне его отдал. Бабушка раньше никогда не говорила, что она из Петербурга. А в письме она рассказала мне одну историю, связанную с поэтом Тагановым. Он же тоже питерский, ваш. У бабушки с ним был роман, знаешь, бурный такой и грустный. Ей всегда было тяжело говорить об этом, а тут – целое письмо, подробное. Наверное, она не могла это все вслух проговорить. А бабушка, оказывается, всю жизнь жалела, что рассталась с Тагановым. Представь, пятьдесят лет жалела! И я хочу увидеть все места, описанные в ее письме. Это все так странно и волшебно, если честно. Как будто прочитал книгу, а потом смотришь ее экранизацию в режиме реального времени, только декорации настоящие. Одной сложновато все маршруты искать, я плохо пока ориентируюсь, а времени не так уж и много. А мой новый знакомый – Андрей – странный он, конечно. Дерганый какой-то. И мне кажется, приврать любит. Рассказывал, что водит катер, ты представляешь? В общем, мне неудобно его послать (наша семейная извечная проблема, ха-ха), вот и мучаюсь немного. Вот, выговорилась, и сразу легче стало! Какой же ты молодец, Максим, возвращайся уже скорее!

Полина, я не верю и никогда не верила в любовь с первого взгляда. По-моему, это чувство формируется с действиями и поступками, которые совершает или не совершает понравившийся нам человек. Грубо говоря, мы любим или не любим людей «за что-то», в хорошем смысле конечно. Нами движет сочувствие или сострадание, восхищение и интерес, удивление или даже непонимание.

Совершенно точно помню момент, когда я осознала, что действительно буду с Тагановым. Это была такая точка невозврата, я четко ее почувствовала: момент, когда еще можно было уйти и сказать «нет», и то ощущение, когда он уже прошел, буквально секунду назад.

Слава был сиротой, но от матери ему в Петербурге осталась девятиметровая комната, в которой он, беспрестанно воюя с соседями, и проживал. Я не хотела к нему идти. Казалось, что меня и так уже с космической скоростью затягивает в его абсурдный, хаотичный, переполненный бесконечными новыми знакомствами, словами, стихотворениями и его собственной персоной мирок.

Как подобрать слова? Знаешь, в чем разница между понятиями «бегать» и «носиться»? Бег подразумевает конечную цель. Таганов – носился. И все мое существование вместе с ним было сплошным хаосом. Как будто он, пробегая мимо, схватил меня за руку, и пришлось оставить все решения на потом и мчаться вместе с ним, пока ни во что не врезались и не упали.

«Послушай, что я написал», – говорил он не подразумевающим возражения тоном, и это выходило настолько естественно, как будто в моей жизни всегда было принято идти посередине улицы или декламировать стихи, толкаясь в автобусе.

Таганов всегда вел себя непосредственно. Он вообще очень часто говорил: «Пойдем», «послушай», «посмотри», «повремени», «подержи». И так же он заявил мне: «Пойдем ко мне домой, ты же там ничего не видела!» Но тогда мы были еще плохо знакомы, я не понимала его с ходу, и ему пришлось пояснять: мол, это же понятно, что мы должны быть вместе, а ты даже не видела, как я живу, ну ты что?

И я пришла в его комнату. Я представляла себе аскетичную берлогу настоящего интеллигента или донельзя захламленный хлев, но, представляя место, где мы никогда не бывали, мы часто не угадываем сразу во всем.

У Славы было чисто и вместе с тем ужасно тесно. Как в архиве или на складе книжного магазина, где добросовестно убирается уборщица. Книги заполонили всю эту светлую маленькую комнатушку. Самодельные полки тянулись вдоль всех четырех стен – огибая поверху окно и продолжая свой путь над диваном, над старыми, потемневшими этажерками. На подоконнике бесконечными рядами тоже были составлены книги. Солнце проникало в эту комнату лишь благодаря тому, что окно было очень высоким и выходило на солнечную сторону.

Еще там был письменный стол. Именно глядя на этот стол, я почувствовала, как подхожу к той самой точке невозврата. Стол был завален так, что вместе с завалами формой смахивал на радиоактивный гриб. Стула не было.

«Зачем стул, если на столе нет свободного места?» – возмутился тогда Таганов.

Лампа каким-то чудом теснилась среди раскрытых и закрытых книжек, листочков, журналов и бумаг, поэтому Таганов, верхнего света в комнате не имевший, читал на полу, подслеповато щурясь, сердито вздыхая и дергая лампу поближе. Провод был короткий, поставить лампу на пол рядом с собой он не мог.

Помню как сейчас: Таганов, согнувшись в три погибели, искал в тетради стихотворение, которое вычитал в журнале и желал мне немедленно показать, а я начала просматривать валяющиеся на столе книги. Я думала о том, что, если я их разберу, Таганов, скорее всего, в них запутается. И тогда я поняла, что уже не уйду.

Леше я сразу сказала все как есть: кажется, мне нравится другой человек, а значит, все, что может случиться дальше, будет нечестно.

Это очень важно, хотя, может быть, несколько по-максималистски, стараться жить так, чтобы поступки соответствовали твоим чувствам. Один мой знакомый однажды сказал мне: «Если ты думаешь о том, можешь ли прожить без человека, если ты просто об этом думаешь, значит, можешь и, значит, пора уходить».

Полиночка, я хотела, чтобы в этом откровенном нашем с тобой разговоре не было нравоучений, а теперь выходит, что все это письмо – одно большое нравоучение!

* * *

Я живу, как в больничной палате,

Меня пичкают препаратами.

Так не лечат дурной характер.

Азиаты, вы, азиаты.

Я живу, как в кафе привокзальном,

И не помню ни лиц, ни имен

До чего ж моя память засалена,

Как на Курском вокзале перрон.

Я живу в постоянной тревоге

За тебя, за отца и за мать.

Нас с тобой выбирают дороги,

Пока есть из чего выбирать.

* * *

Максим 12:39

Постараюсь!!! Полин! А чего ты раньше это не говорила?! Я всегда знал, что бабушка у тебя крутая и замечательная. А по поводу этого Андрея… Может, дашь ему шанс? Он же ничего не знает, вроде нормальный, судя по твоим словам. Пиши мне, пожалуйста, обо всем, переживаю, скоро приеду!

Максим 12:50

Кеш, привет! Как твои дела? Ты учишься? Если да, то куда поступил? У меня к тебе вопрос: может быть, ты знаешь такого поэта – Вячеслава Таганова?

Максим 12:59

Чел, ты уже приехал? Давай забьем на все, мир?

* * *

Андрей – настоящий Андрей – не очень любил литературу. Читать-то он читал, и много: и бумажные книги, и с экрана планшета, но все это была не художественная литература. На романы, а уж тем более стихи или очень длинные стихи – поэмы – ему было жалко тратить время и силы. Дома у них было так принято – отец считал художественную литературу развлечением, и Андрей тоже стал так считать.

А развлечения еще нужно было сначала заслужить.

Самая первая книга, которая произвела на него неизгладимое впечатление, была справочно-информационным изданием: энциклопедия с разными занимательными фактами о Земле. Там, например, рассказывалось, что гепард – самый быстрый хищник на планете, и вообще описывалось различие между травоядными и хищниками.

Книгу ему подарили на празднике по случаю окончания начальной школы. Кроме энциклопедии, был еще альбом с 3D-картинками машинок и динозавров и энциклопедия для маленьких джентльменов (девочкам дарили книги из той же серии, для юных принцесс).

Андрей еще тогда решил, что хищником быть гораздо выгоднее, чем травоядным, потому что, если ты травоядное, тебя может сожрать какой-нибудь распоясавшийся хищник. А ты его не можешь, потому что ешь траву.

Максиму подарили такой же набор, но он свою энциклопедию так и не прочитал.

Но больше всего Андрея поразила история про рыб, которые живут на дне Марианской впадины, на большой глубине, где ужасное давление и температура не поднимается выше двух градусов. Эти рыбы слепые, большие и очень древние. Синий кит – самое большое животное в мире – не может погружаться на такую глубину, которую выдерживают эти рыбы.

Но самое удивительное – и самое страшное – заключалось в том, что бедные древние слепые рыбы не могли всплыть на поверхность. Если они всплывут, их разорвет на части. Без этого чудовищного давления они не могли жить. Маленького Андрея это так поразило, что он зарыдал от ужаса и от жалости.

С тех пор всякий раз, когда Андрей так или иначе сталкивался с понятием «ад» – неважно в каком контексте, – он невольно представлял себе Марианскую впадину и плавающих на ее дне одиноких и наверняка уродливых рыб.

Андрей вообще вспоминал о древних слепых рыбах довольно часто, хотя никогда не задумывался о том, что сам всю жизнь жил примерно под таким же давлением, что и они.

Вот Максима гораздо больше потрясла история про злобного карлика крошку Цахеса, которую они всем классом смотрели в Театре юного зрителя. Максим так ревел, что пришлось тащить его на улицу проветриваться.

Максим потом еще долго вспоминал проклятого карлика. И всякий раз в споре о том, хорошо ли быть единственным ребенком в семье, он приводил в пример эту жуткую сказку: будь у него сестра, как у Андрея, ему не страшно было бы ночью, потому что он был бы не один в комнате, и не пришлось бы позориться и идти будить бабушку.

Вообще со сказками у Андрея сразу не заладилось. В детстве ему их не читали, зато таскали по кружкам в таком количестве, что он света белого не видел. Хорошо еще, они с Максимом, подружившись, быстро догадались, что уроки можно прогуливать. Жить стало немного легче.

В сказках Андрею не хватало мотивации – что значит колдун сказал куда-то там идти? Зато к сказкам, где на всякие изощренные подвиги сыновей отправлял царь, Андрей относился благосклоннее. Бедных сыновей он понимал и очень им сочувствовал.

А когда они читали сказку «Счастливый принц», Андрей второй раз в жизни заплакал над книгой. Правда, плакал он не над сказкой, а над собой. Если ты богатый, у тебя все есть и все тебе завидуют, ты должен все отдавать. Но даже если раздашь все, что есть, ты все равно останешься отрицательным персонажем.

Бедный принц-памятник из сказки даже глаза отдал. Но это ничего не изменило, все кончилось скверно, его выкинули на свалку, а потом вообще решили переплавить на что-то другое.

Андрей был богатым. Он очень боялся, что его не будут любить. Отец часто повторял, что в России быть успешным неудобно и некрасиво. Поэтому Андрей старался изо всех сил быть лучшим во всем и при этом вести себя так естественно и непринужденно, что по нему вообще не было заметно, как он на самом деле старается.

* * *

В глубине души Андрей страшно обрадовался, что Максим предложил помириться. Но подавать виду было нельзя. В книгах по конфликтологии советовалось в таких примерно ситуациях делать вид, что ссоры не было и вовсе. Так проще и эффективнее всего продолжать совместную деятельность.

Тем более Андрей не смог бы, даже если бы захотел, объяснить Максиму, почему он сорвался. А сорвался он потому, что отец снова как-то уж очень сильно на него надавил. Сестра Юля, как только вышла замуж, оставалась с отцом в одном помещении только в присутствии мужа. Мама ее всячески поддерживала.

Получалось, что Максим был единственным, на ком можно отыграться, тем более отец прошелся и по его поводу тоже: мол, мы те, кто нас окружает. Человека постоянно, в любой ситуации и при любых обстоятельствах, так или иначе оценивают. И время, когда Андрей выгодно смотрелся на фоне своего друга, давно прошло. Пора обрастать новыми связями, а не мотаться в их старый район, чтобы бездельничать с Максимом.

– Мы те, кто мы есть! Что мы есть, что нам есть и что мы едим!

Максим интенсивно работал челюстями, видимо радуясь примирению. Картошка во внушительных размеров картонной коробке таяла на глазах. Андрей был склонен к полноте, поэтому ничего калорийнее капусты не ел и занимался спортом, как бешеный. Так что о его склонности к полноте никто из окружающих тоже ничего не знал.

– Дамблдор какой-то квелый, ты не замечаешь? – спросил Максим, а затем заметил как бы между прочим самым таким непринужденным голосом, что, пока Андрей там скакал по Англии, он с собакой даже на пробежки ходил.

Пес и вправду растянулся на асфальте с самым печальным видом. Детская площадка выглядела сказочно: в темном, с оранжево-фиолетовой подсветкой небе, как бешеная, лупила луна. Отцветший шиповник блестел в свете фонарей тугими узелочками. Поскрипывали под Максимом металлические детские качели. В глубине темных арок, ведущих в освещенные переулки, таял теплый свет.

При таком освещении яркие цвета всяких детских оздоровительно-развлекательных железяк выглядели неуместно посреди глухого двора-колодца с одиноким окном на одной из окружающих площадку стен. На окне в горшочках всегда росли цветы, что добавляло особенную выразительность этой несусветной эклектике.

Сейчас цветочков было не видно, но Андрей точно знал, что они есть, потому что просидел на этой площадке полжизни.

Мосты уже развели, и на несколько кварталов вокруг не было слышно ни одной машины.

– Жара проклятая, – простонал Максим, покончив с картошкой окончательно.

Тему ссоры оба осторожно обходили, потому разговор не клеился. Максима что-то беспокоило, но Андрей пока не решался спросить.

В конце концов Максим опасливо поинтересовался, как у Андрея прошла поездка, и друг радостно поделился, что просто ужасно. Он ни за что не хотел бы жить в Англии.

Когда они закончили увлеченно ругать Лондон и все его окрестности, беседа логически подошла к встречному вопросу со стороны Андрея.

Стоило ему поинтересоваться, как прошла эта неделя у Максима, того прорвало так, что даже лабрадор немного оживился от его жестикуляции. Так Андрей узнал о бедной обманутой Полине.

Глава шестая

#страшноизвестнаякартина

Максим прекрасно понимал, что заврался окончательно, хуже того, он продолжал врать. С появлением Андрея дела пошли, казалось бы, лучше, но выхода из сложившейся ситуации Максим все равно не видел.

Теперь вокруг Полины вертелось сразу два Андрея – один поддельный, он же Максим, другой – заочно, через Максима – реальный Андрей, а кроме того, один реальный Максим, якобы уехавший в командировку, который постоянно интересовался, как у Полины обстоят дела с Андреем.

Все свободное от переписки с Полиной время Максим проводил, гуляя с ней же по городу.

Андрей, конечно, очень помогал, но явно недооценивал гнусность их положения. Он все больше посмеивался, а то, что Максим из всех русских личных имен выбрал себе именно его имя, ужасно льстило самолюбию.

Выходило, что Полина теперь присутствовала в жизни Максима почти что круглосуточно, но при этом знать ничего не знала про его мучения.

В какой-то момент Максим стал бояться, не посадят ли его в тюрьму, если обман раскроется. Андрей успокаивал: скорее всего, нет, разве что в психушку. Максим кисло улыбался в ответ и думал, что жизнь и правда состоит только из лжи.

– Ты не заболел? – обеспокоенно спросила бабушка.

Погруженный в свои страдания, Максим чуть не подавился.

Бабушка заметила ему, что он стал хуже есть. Максим удрученно развел руками и отрезал себе еще колбаски. Но кивнул: мол, да, он сам это тоже заметил.

– И псина плохо ест, – добавила бабушка, – видно, от жары. Говорю же, сидите тут в городе, в духоте. Поехали бы с Андрюшей на дачу, на свежий воздух, речка – всего полтора километра по дороге. Окреп бы немного, а то совсем, как глист.

Тут бабушка снова вспомнила, что Максим, по ее мнению, стал плохо есть.

– Ой, бабушка, – Максим горестно подпер ладонью щеку, – ну какая дача, какая дача, а? Тут такие дела творятся, ужас же просто.

– Какой такой ужас, господи?

– Натуральный такой ужас. Самый ужасный.

* * *

– Ну у тебя же были девушки? – в который раз спрашивал Максим, увлеченно роясь в шкафу у Андрея. – Это у тебя что? Это что, декольте?

– Это пуловер с открытым воротом, дай сюда. – Андрей злился от смущения. – Ну предположим, были. Но не такие.

– Это какие-такие не такие?

– Эта твоя – чумная какая-то.

Максим оскорбился. Полина была совсем не чумная, а, можно сказать, лучшей из всех, кого он в жизни знал.

– И на фотках она не больно-то красивая, – добавил Андрей.

– Да Полина просто фотки не обрабатывает, потому что жизнь не отфотошопишь! – встал на защиту чести Полины Максим.

– Это она так сказала? – фыркнул Андрей. – Ну видишь, у нее типа принципы. И чувство юмора, и все такое. Расскажи ей все уже скорее, и дело с концом. Скажи, что пошутил. Или прикинься идиотом: мол, ты теперь страдаешь, что на нервах выдал себя за меня, она тебя пожалеет. Хотя тебе и притворяться не придется, – добавил он, глядя, как Максим пытается втиснуться в одну из его рубашек, рукава которой были ему, мягко говоря, узки. – Да не застегнется она на твоем пузе, видно же, не порти вещь.

– А мне и не надо, чтобы застегивалась, – буркнул, тяжело переводя дыхание, Максим. – Мне надо, чтобы, ну знаешь, на футболку ее, чтобы не думать, заправлять ее или нет.

– Кого заправлять? Ты тупой?

– Да футболку в джинсы, заправлять или нет. А, черт, ладно. Забирай свою рубашку обратно, подавись.

Рубашка была красивая. На нагрудном кармашке вышит маленький крокодил.

* * *

Как Андрей мог сказать, что Полина не слишком красивая! Максим правда не понимал. Она была невозможно, нечеловечески красива. Слов таких в Максимовом лексиконе не было, чтобы даже примерно описать, как она выглядела и что собой представляла. Разве что словами поэта Таганова, да и то не совсем точно.

Максим так засмотрелся на Полинину красоту, что допустил чудовищный просчет: не уследил, в какой именно вход Эрмитажа они зашли.

Маршрут, который они с Андреем прокладывали всю ночь, начинался от входа через внутренний двор со стороны Дворцовой площади, а они зачем-то пошли с набережной.

А времени и сил у него хватило только на совершенно определенный маршрут.

Конечно, можно было бы сказать, что он, как и всякий среднестатистический коренной петербуржец, не так уж часто бывает в Эрмитаже, но Максим еще в первый день, провожая Полину до хостела, десять минут расписывал, как часто он бывает в этом великолепном дворцовом комплексе и сколько открытых и закрытых мероприятий в эрмитажном лектории чуть ли не раз в неделю из года в год считает своим святым долгом посетить.

А все потому, что они тогда дошли до самого конца Невского и на глаза Максиму попался Зимний дворец. Вот оно как-то так само собой и сложилось.

А теперь он в буквальном смысле почти полз по стенам, закрывая Полине обзор и то и дело натыкаясь на ограждающие картины веревочки. Ему даже сделали замечание. Максимальная близость к картинам давала шанс скосить глаза и незаметно для Полины прочитать названия полотен. Познания Максима ограничивались тем, что в Эрмитаже висели зарубежные картины, а в Русском музее – отечественные.

Полина все эти ухищрения отлично замечала, но старалась не подавать виду, чтобы еще больше не смутить этого странноватого Андрея, поскольку Максим в своем письме активно советовал дать ему шанс.

Еще Полина, к ужасу Максима, хотела сходить в Главный штаб, который тоже относился к эрмитажному комплексу. Там, по проверенной ею информации, находилось искусство двадцатого века, например, импрессионисты, которых принято смотреть издалека, потому что вблизи изображение на картинах расплывается в симпатичную кашу.

Поэтому ходить по основному корпусу Максим планировал долго, до тех пор, пока Полина не устанет от переизбытка искусства и не передумает тащиться через площадь в Главный штаб. Шансов на то, что он скоро закроется, не было, они очень рано отправились смотреть картины, – настолько, что Максим, считай, и не ложился спать и теперь был смутно похож не то на панду, не то на сову. Синяки под его глазами плавно тянулись почти что до самого подвижного века, а глаза упорно таращились, силясь рассмотреть хоть что-то на маленьких табличках.

Настоящий позор ожидал его у картины знаменитого художника Рембрандта «Возвращение блудного сына». Вокруг толпился народ, и Максим старался разглядеть все побыстрее, оттого лез, толкался и неловко извинялся, провоцируя тем самым новые толчки. Так что все, что ему удалось разглядеть, это что-то там «…сына».

Максим неловко задрал голову, стараясь одновременно отследить, не ополчилась ли на него очередная смотрительница-бабушка, и понять, что изображено на картине про сына. Перед ним были две темные человеческие фигуры, бликующие на свету, одна держала другую, и все у изображенных на картине людей, судя по всему, было печально. Максим облегченно вздохнул – конечно, эта картина была страшно известная.

– «Иван Грозный убивает своего сына», – радостно и громко сообщил он Полине.

Но услышали и все окружающие. Было очень стыдно и не хотелось больше жить.

Позже, щедро угощая тотально дезинформированную Полину хот-догами с растворимым кофе в одноразовом стаканчике, Максим обрушил весь свой гнев на хитрых жуликов-экскурсоводов, о которых ему рассказывала утром бабушка.

У Максима, судя по всему, начинала развиваться легкая форма нарколепсии, и за завтраком он сидел в состоянии транса, граничащего с просветлением. Бабушка его очень хвалила за то, что он встал в такую рань, а когда узнала, что внук собрался в Эрмитаж, ее восхищению не было предела.

Бабушка была жаворонком, ревностным охранителем культурного наследия и мудрым человеком, который прекрасно видел недостатки своих любимых.

Запихивая Максима на свой факультет, она трезво оценивала его возможности и не питала никаких иллюзий на его счет. Учить чему-то Максима на первой паре было бесполезно, а тут он к девяти утра собрался в Эрмитаж, и это при том, что музей открывается только в десять тридцать.

Бабушка долго что-то говорила Максиму, но запомнилась ему только та часть рассказа, в которой фигурировали такие слова, как «вранье» и «обман», что бабушка особо подчеркивала своим хорошо поставленным преподавательским голосом.

– Хитрые китайские экскурсоводы-обманщики нарочно вводят ни в чем неповинных туристов в заблуждение! – ораторствовал Максим. – Говорят, что в Петербурге очень много янтарных раскопок ведется! Что янтарь с моря намывало и намывает, и это такая наша очень большая достопримечательность и ценность! И потом сразу ведут жертв этого бессовестного обмана в сувенирный, в ювелирный, и там китайцы янтарь и покупают. А это все на самом деле неправда. Обманщики!

Китайцев вокруг действительно было много. Они приплывали целыми пароходами, океанскими лайнерами, которые останавливались на Неве.

Жара спадала. Началась гроза.

* * *

Отключите электричество,

Перекройте газ и горячую воду.

Моя Женщина – Мое Величество.

Ее тепла хватит на город.

Подарите мне маленький домик

Где-нибудь в Купчино,

Рядом с пунктом милиции.

Я придумаю сказок трехтомник

И его раздарю по детским домам

И больницам.

Глава седьмая

#мишкачитаеткнижку

20 июля

Полли 21:15

Привет, дружище! Да, до Союза писателей все-таки добрались, спасибо, что помнишь, как это важно, а-хах. Если честно, ничего интересного. Ну зато там рядом парк, Театр юного зрителя, посидели на траве душевно так. Ты, наверное, надо мной посмеиваешься из-за того, что я представляю, как поэт Таганов с бабушкой в этом парке, взявшись за ручки, гуляли, ха-ха.

А насчет Андрея не знаю, странный он какой-то. Я вот сейчас дошла до хостела, ну, он меня проводил, теперь пойду одна погуляю. С ним особо город нормально не посмотришь, мне кажется. В общем, достал.

* * *

Нам с кошкой не хватает доброты,

Мы с Пашей как ценители разлуки.

Моя щетина помнит твои руки,

Но я устал и даже подостыл.

Нам с кошкой не хватает ясных дней

В кругу тридцати первой параллели,

Быть вместе – все, что мы сумели,

Нас это лето сделает сильней.

* * *

Полина сидела в баре на самой легендарной барной улице Питера и читала поэта Таганова. Она сначала стеснялась, а потом была очень приятно удивлена, что читать книги в кафе и барах Петербурга считается в порядке вещей, и это вовсе не для того, чтобы выпендриваться или понтоваться. В каждом втором кафе были целые стеллажи и полки, заставленные книгами, в том числе и поэзией. Часто Полине попадались таблички, информирующие о том, что в баре идет открытый книгообмен и можно взять понравившийся томик себе.

Так что из толпы она не выделялась. Расчувствовавшись и вдохновившись таким всеобъемлющим негласным родством и взаимопониманием, она подошла к стойке и заявила бармену, что ей бы отведатьс шампузень. Ну, типа как делали заказ в начале прошлого века. Бармен посмотрел на нее с сочувствием. Полина застеснялась и промямлила, что ей подойдет и глинтвейн. Если можно.

Лучше бы взяла что-нибудь холодное. А теперь сиди и давись горячим на такой жаре.

Максим вел себя странно. Но новый знакомый Полины был еще более странным и как-то превратно понял ее просьбу показать ей душу города. Улица Думская – легендарное же место, а он даже не собирался туда ее сводить. Уже несколько дней прошло. А Максим все в командировке.

Широкая витрина бара служила удобным столиком с отличным видом на Перинные ряды, Гостиный двор и кусочек Невского. Повсюду лежали декоративные подушки.

Полина достала из рюкзака медведя и посадила его рядом со стаканом глинтвейна. Сфотографировала, сделала отметку о своем местоположении и приписала хештег «впитерепить», подумала, стерла и заменила на «мишкапьетвинишко».

Открыла книгу поэта Таганова на том месте, где остановилась, и подсунула вместо закладки мягкую медвежью лапу. «А еще #мишкачитаеткнижку».

Глинтвейн остыл, а Полине, помимо кучи лайков, пришло одно личное сообщение: «Привет! Я мишкапьювинишко в соседнем баре! В Питере пить!»

* * *

– Ну вообще, если вот ты прямо нормальный выход требуешь, наверное, самое как раз нормальное исчезнуть. Дружите просто с ней по переписке, и все такое.

– Ты что? Ты что? Как это я так? А она? А я?

– Чего-о?

– Нравится она, говорю, мне. Очень.

Уж лучше бы он инсценировал свою смерть, а потом появился в реальной жизни в виде настоящего Максима, чем так вот мучиться!

Максим схватился за голову.

– Не могу, не могу больше, – бормотал он.

Андрей настаивал, что надо сознаться, а дальше по обстоятельствам. Потому что конца этой истории не предвиделось, а Максим изо дня в день все больше скатывался в истерику и все повторял, какая Полина замечательная.

Это начинало походить на глупейший фильм, и, как и полагается в глупом и предсказуемом фильме, Максим потребовал, чтобы Андрей пошел с ним.

– Ты как это себе представляешь вообще? Я, как шпион с накладными усами, сижу за соседним столиком, прикрываясь газетой, или что?

Максим возмутился. Какие еще столики, они с Полиной в Летний сад идут.

* * *

Находящийся в соседнем баре Миша оказался невысокой – на полголовы ниже Полины – девушкой.

После недолгой беседы она перешла в бар к Полине и чуть ли не с порога начала объяснять, что Миша – самое обычное женское польское имя. Что сестру Ганнибала Лектора, между прочим, тоже так звали, в фильме «Молчание ягнят» о ней вообще не упоминают, а в книге она была. И в сериале тоже была немного. Ближе к концу и за кадром, но была же.

Миша была страшно общительная, с подвижной мимикой. Когда она что-то увлеченно говорила, у нее смешно двигались густые темные брови. А говорила Миша много. Она пришла в дикий восторг, когда узнала, что Полина приехала посмотреть город, и тут же вызвалась его показать. Полина сначала отреагировала на такое щедрое предложение сдержанно – ей с головой хватило Андрея в качестве гида, и больше по «самым красивым местам Питера» ходить не хотелось. Кажется, у петербуржцев считалось в порядке вещей предлагать показать город любому, кто готов их слушать.

Спустя несколько часов Полина была уже более чем согласна. Началось все с того, что Миша посвятила ее в тонкости «правила двадцати минут»: это был такой метод хождения по барам города. Заключался он в том, что, как только место, куда ты зашел, начинало хотя бы немного надоедать – или если просто проходило двадцать минут, ну или, в крайнем случае, полчаса, – следовало немедленно его покинуть и переместиться в следующее место. Ограничения были только территориальные – чем ближе к ночи, тем больше шансов не успеть перейти мосты. А так можно было чередовать бары и парки, улицы и набережные, кафе и снова бары.

Полину проблема мостов не волновала, Мишу, проживающую в самом центре самого центра – проще говоря, у Московского вокзала, – тоже, так что за несколько часов они успели поиграть в кикер, поесть вкусной и неполезной еды, посетить пару баров, заглянуть на концерт, попить экзотического чаю в чайной, посмотреть, как пускают в небо китайские фонарики, послушать уличных музыкантов, исполняющих песни известного рэпера в рок-обработке, устать, полежать на траве и выпить кофе.

Миша то и дело включала онлайн-трансляции и в привычной для себя экспрессивной манере вела отчет с места событий. Они придумали еще один хештег – «мишкенедокнижки», для таких случаев, как сегодня: когда случается столько всего, что кажется, прошел не вечер, а целая жизнь.

А вообще у Миши был еще один специальный хештег «мишкаокнижках» – ее обзоры прочитанного.

– И «мишкаокинишке» – это про кино, – пояснила Миша.

Полина хотела заметить, что правильнее не «кинишка», а киношка, но Миша ей так нравилась, что не хотелось выглядеть в глазах новой знакомой занудой. Миша была вспыльчивая и, скорее всего, обидчивая, сразу видно.

И, как и Максим, она уверяла Полину, что почему-то надо дать шанс Андрею. Что, может, он влюбился по уши, оттого и отупел немного, оглушенный собственными чувствами. И часто ли Полине встречаются люди, которые умеют водить катер?

– Это может быть грандиозно, – безапелляционно подвела итог Миша.

Они как раз дошли до хостела Полины.

– Питер, Питер… Питер я тебе и сама показать могу! А если этот Андрей – твоя любовь? Любовь всей твоей жизни? А?

Они были еще слишком мало знакомы с этой солнечной, переполненной энергией девушкой, чтобы возразить: «А как же Максим?»

Но Максима ведь и не было. В интернете – был, а в Питере не было.

* * *

– Вот сейчас свернем на Фонтанку, и нам прямо-прямо-прямо до самой Невы. И там должен быть этот дворик.

Полина сосредоточенно осматривала дома, цепляясь за каждый взглядом, а затем переходя на следующий. Так они и передвигались, целенаправленно и серьезно, от самого Аничкова моста мимо Шереметьевского дворца до цирка, чей купол с другой стороны реки напоминал синий камушек в золотой оправе фасадов, а потом мимо печального Инженерного замка, мимо Мухинского училища, сияющего на солнце стеклянной крышей.

Наконец Максим решил, что пора уже сворачивать в Летний, но Полина все еще надеялась отыскать волшебный дворик. Максиму пришлось согласиться. Мысленно он посылал Андрею сигналы-радиоволны: «Подожди, подожди нас, один я не справлюсь».

– Так получается, что домá от воды нумеруются, ну в смысле, начинается их отсчет, – сказал Максим, чтобы хоть что-то сказать.

Полина кивнула. Ей очень хотелось найти мозаичный дворик, о котором упоминала бабушка в своем письме. Конечно, можно было заказать экскурсию и не мучиться, но тогда не получилось бы постоять молча, мысленно перечитывая письмо.

Бабушка писала, что сияющая разноцветная мозаика напоминала ей ягоды, рассыпанные на снегу, выпавшем внезапно, неожиданно посреди самой яркой, самой золотой осени. Только это были не ягоды, а кусочки разноцветного стекла, из которых сложился целый мир – миниатюрный, поражающий воображение, – прямо в темном дворе бывшей прачечной. Как радуга внутри каменной трубы. Рукотворная радуга, волшебный сон, сотворенный фантазией и созданный руками человека.

Еще бабушка писала, что той зимой было очень холодно и в три часа пополудни стремительно стемнело. Выложенные мозаикой солнечные часы со знаками зодиака звенели от мороза, или ей так казалось. Они с Тагановым стояли молча. Из-за разницы в росте бабушкина макушка находилась там, где было его плечо. Она стояла, прижимаясь ухом к колючей, непонятно откуда выкопанной Тагановым шинели, и слышала, как у него билось сердце. Красными, потрескавшимися на костяшках пальцами Таганов вцепился в бабушкин рукав так, как будто очень боялся, что она исчезнет. Помолчав немного, он сказал ей об этом. Тогда бабушке пришлось задрать голову, чтобы они смогли поцеловаться.

Дворик они все-таки нашли, но он оказался заперт. Так часто бывает: волшебство под замком. Но Полина, если даже и расстроилась, виду не подала и охотно последовала за Максимом, который был уже сам не свой оттого, что наконец-то Летний сад, а значит, и признание во вранье, и развязка всей истории.

Полину больше заинтересовало Марсово поле, но ей было как-то неловко сказать об этом Максиму. А тот неестественно громко восторгался четкими линиями и мраморными скульптурами, явно понятия не имея о том, что их давно заменили искусственными.

«Как хорошо сохранились, а ведь сад – ровесник города!» – удовлетворенно и благосклонно кивал Максим, и Полина снова решила не спорить.

Максим уверенно тащил Полину к той аллее, где должен был обнаружиться Андрей. Андрей был на месте и, слава богу, даже не напялил длинный плащ маньяка-педофила и фетровую шляпу. Даже не прикрыл лицо газетой. А Максимово неуемное воображение рисовало ему накануне картину именно в таком духе.

Они с Полиной уселись напротив и немного правее Андрея. Полина, теперь уже доверяющая «Андрею» настолько, что свободно делилась с ним самыми архиценными мыслями, рассказывала про волшебный дворик из письма. Не найди она в интернете доказательство его существования, решила бы, что бабушка его выдумала.

А Максим все поглядывал на сидящего напротив Андрея. Это было очень заметно, хотя он думал, что никто не видит. Брови Полины поднимались все выше, но Максим смотрел только на Андрея, который осторожно сделал в воздухе некий неопределенный жест, напоминающий то ли нацистское приветствие, то ли призыв к бою для средневековой армии. Максим очень незаметно потряс головой. От этого из нагрудного кармана красивой рубашки с вышитым крокодильчиком выпала ручка. Полина удивлялась все сильнее. Андрей показал Максиму кулак.

– Ты его знаешь? – не выдержала Полина.

– Это очень известный петербуржец, – выпалил Максим, прежде чем успел сообразить.

– А кто он?

– Андрей. Ой, в смысле тоже Андрей, правда. Такое уж имя.

Полина рассердилась. Пришлось прямо на ходу менять планы и бежать через аллею к Андрею. Тот не так понял и вскочил, приветливо и, по возможности, утешительно махнув рукой Полине на прощание.

* * *

Вторая попытка попасть в чудесный дворик снова провалилась. Полина и правда была удивительная: она, видимо, обладала редкой человеческой способностью принимать мир как данность, не забывая при этом задавать вопросы и четко всматриваться в детали, но не проявляя недовольства или агрессии. Как будто мир состоял из одного большого непротиворечия, до того глобального, что, если оно и рассыпалось на множество маленьких нестыковок и неувязок, в этом не было ничего непоправимого или страшного.

Это первое, что поразило Андрея.

Они с Максимом шли по разным сторонам от Полины и почти одновременно плели путаные, расходящиеся друг с другом показания.

Андрей объяснял, что Максим, другой «Андрей», так много говорил о Полине, что пришлось прямо-таки умолять показать ему Полину хоть издали. Время от времени он перебивал сам себя, чтобы заверить, что и вправду тоже зовется Андреем, и даже тянулся в карман показать паспорт.

Максим, не успевший состыковать планы с Андреем и сам уже опасающийся собственных импровизаций, твердил, что их встреча была удивительной случайностью.

Полина уверяла обоих, что она не в обиде. И предлагала посмотреть все-таки это самое Марсово поле, раз уж они рядом и снова поцеловали закрытые ворота мозаичного дворика.

Когда они перешли дорогу и снова обошли Летний сад с другой стороны, у Андрея в голове заиграла «Петербургская свадьба».

Над Марсовым полем было гораздо больше неба. Люди даже ложились на траву, видимо чтобы получше рассмотреть его. Одна парочка настраивала телескоп, наведя его почему-то на храм Спаса-на-Крови. Парень рылся в рюкзаке, доставая из него термос и малюсенькие плошечки для китайского чаепития, а девушка настраивала.

Посреди поля в гранитной ловушке бледнел вечный огонь. Полине всегда очень нравился конец истории про голодные игры, потому что там дети главных героев играют на лугу, который был когда-то большой братской могилой. И сейчас ей нравилось, что на поле, где проходили царские военные парады, построили мемориал человеческой смелости и стойкости и что теперь здесь цветут цветы и гуляют влюбленные и дети.

«Так вот ты какое, сердце города», – пробормотала Полина и улыбнулась, прежде чем перехватить направленный на нее взгляд. Точнее, взгляды. Два Андрея смотрели на нее так, будто она должна огласить результаты исследования по инновационному подходу к лечению рака.

Максиму вдруг непонятно почему захотелось, чтобы Андрей свалил и чтобы только он, Максим, так смотрел на Полину. Подумав, он объявил, что скоро будет садиться солнце и на набережной станет очень красиво, так что самое время отправиться в сторону любимого Полиной Васильевского острова. Андрей радостно поддержал, в упор не замечая сигналов Максима о том, «что пора бы тебе уже и домой, помощник от слова „горе“». До того, что Андрей игнорирует его сознательно, Максим не додумался.

Более того, Максим, как настоящий друг (в отличие от некоторых), не стал докладывать, что Андрей подъехал к Летнему на машине, но скрывает это, поскольку, как обычно, стесняется демонстрировать незнакомому человеку свою – точнее, отцовскую – успешность. Так что они пошли пешком. Шли уверенно и быстро, как люди, у которых имеется пусть смутная, но все-таки цель.

Глава восьмая

#друзьядрузей

Андрей брел обратно тем же путем, который они с Максимом и Полиной преодолели пару часов назад. Торопиться было некуда – на мосты он все-таки уже опоздал, так что можно было не спеша дойти до машины и так же не спеша просидеть часик-полтора, ожидая временной сводки. Ветра на Неве не было совсем. Зато туристы были, кучковались в основном около мостов, фотографируя себя на фоне разводки. Это ему домой не попасть (хотя и очень хочется) – обычное дело, а им – диковинка.

Наконец Андрею надоело каждые пять минут извиняться за то, что попадает в кадр, и он свернул на Миллионную, пустую и широкую. Тут все вокруг сразу стало огромным – не улица в центре города, а декорация, и вообще макет плюс сайз, гигантский аттракцион для любознательных гулливеров. А он – клоп и муравьишка, слишком мелкий для молчаливых домов-исполинов.

В голову лезли неприятные мысли. Андрей шел, пытаясь вычислить тот момент, когда они появились, и понять почему. Если разобраться, можно было бы устранить причины этого состояния и снова вернуться в относительную норму.

Выяснилось, что настроение испортилось в тот момент, когда Максим поперся провожать Полину. Значит, ему сейчас тоскливо, потому что лучше бы еще посидели или погуляли все втроем.

Андрей остановился напротив Мраморного дворца. Во дворике при музее темнел исполинский памятник, про который они в детстве учили стишок: «Стоит комод, на комоде бегемот, на бегемоте обормот». Это был старый издевательский стишок, написанный еще в позапрошлом веке про царя Александра Третьего. И сидел он вовсе не на бегемоте, а на здоровенной лошади. Да и Мраморный дворец был поначалу не дворцом, а почтой, «Почтовым двором» с пристанью. Это когда город только появился, а потом почта стала зверинцем и там жил первый петербургский слон, которого привезли из Персии. Слона подарил царю персидский шах. Когда слон умер, из него сделали чучело. Чучело стояло рядом c первым и некогда самым большим в мире глобусом, а потом их переместили в Кунсткамеру.

Глобус и чучело слона. Вот о чем надо бы рассказать Полине, это же интересно, не то что бубнит ей Максим. Смутная тревога наконец-то сформировалась во вполне определенное озарение: его взбесило не то, что они разошлись по домам, а то, что Максим пошел провожать Полину. А он не пошел, его не позвали.

Андрей уже было свернул на улицу Пестеля, где напротив Мухинского училища была припаркована его машина, но вдруг решил еще раз проверить ворота, ведущие в мозаичный дворик. Они оказались незапертыми.

Когда они шли еще втроем, Полина отметила то, что он всегда смутно чувствовал, но никогда не пытался выразить словами: течет Нева с древнейших времен и не меняется, а по ее берегам вырастают лачуги, потом дома, дворцы, собор Исаакиевский, белеют лепниной фасады и атланты подпирают колонны. И ты вроде и в восемнадцатом веке, и в девятнадцатом, и в своем времени – и все одновременно. Машины едут, современные иномарки, а в свинцовой воде Невы тянутся друг за другом потрепанные советские баржи. Стоят у причалов большие и белые европейские прогулочные лайнеры-пароходы. И тут же подлодка, мрачная, военная, как металлический кит постапокалиптической реальности или декорация исторического фильма о Второй мировой. И все это кружится вокруг тебя вневременным эклектическим хороводом. А ты идешь себе домой и почти не замечаешь смешения эпох, параллельного хода времени.

Только Полина сказала гораздо более емко.

При мысли об этом у идущего к машине Андрея возникло совсем сопливое настроение. Задним числом он ругал себя, что не рассказал Полине о тех цветочках на окне двора-колодца, там, на детской площадке, а вместо этого выдал невнятное «ага».

Потом он, правда, реабилитировался и ловко заткнул Максима, указав Полине на то, как интересно расположены на противоположном берегу домики. Стоят себе вплотную вдоль Английской набережной, все разные и одновременно похожие друг на друга своей историчностью, и вдруг в их стройных рядах появляется небольшая дыра (вообще-то это Замятин переулок). В детстве, когда Андрей гулял тут с сестрой и мамой – они выбирались смотреть салюты на день города или Девятое мая, – мама говорила, что вместо этой дыры тоже когда-то стоял дом, но ему стало так тесно, что он ушел стоять в другое место.

На самом деле нигде он тут с мамой, а уж тем более с сестрой отродясь не гулял, а историю зачем-то выдумал, но Полина заулыбалась.

Они забирались все глубже и глубже, все дальше и дальше, в самое начало протянувшейся через весь город набережной, туда, где Нева уже почти впадала в залив и стоял на своем вечном посту ледокол «Красин». Уселись на понтон, Полина посередине, и сосредоточенно вперились взглядом в то место, где обрывается город и начинаются Адмиралтейские верфи.

Английская набережная резко заканчивалась на доме семьдесят четыре, там уже не было подсветки. Дальше шли корабли и доки, подъемные краны, похожие на металлических роботов-жирафов. Максим в детстве думал, что «Кронштадт» пишется через «а» и что это не город, а штат подъемных кранов, который находится именно здесь, в самом конце набережной. Андрей это хорошо помнил, но Полине рассказывать не стал, чтобы не перебивать прелесть своей истории про сбежавший с набережной домик.

Полине здесь очень нравилось, Андрею тоже, Максим был вообще до того счастлив, что впал в оцепенение и, кажется, даже забыл, что ходит по тонкому льду многоступенчатого обмана. Пахло морем. Хотелось прямо сейчас, этой самой ночью, оказаться на пароме и стоять на верхней палубе в темноте на ветру, плыть куда-нибудь в Финляндию, – на самом деле всего пара часов пути, Андрей много раз так плавал, это было даже быстрее и удобнее, чем на машине.

Полина рассказывала о муже своей бабушки – он был штурманом и много где успел побывать. Рассказывала о совсем другом море – Черном, на берегу которого она родилась и выросла.

Максим, молчавший почти полчаса, что было для него совсем не свойственно, вдруг разразился длинным эмоциональным монологом. Под наплывом чувств он сообщил, что, пока они тут сидят, он только что понял, что имел в виду поэт Таганов. Васильевский остров – это такой конец всего.

Это как бы и остров, и центр, и конец города. И конец России, потому что потом Кронштадт, который, конечно, город, но тоже часть Петербурга, даже административно, а за ним уже море, море и Финляндия. Но вместе с тем это как бы и центр города. Нестандартное, в общем, место. Вот так.

Он восклицал еще более путано и бессвязно, но суть была в этом. Полине эта мысль понравилась, и она припомнила, что поэт Таганов действительно про что-то такое неоднократно писал и даже какое-то время на верфях проработал.

А потом мосты намылились разводиться, и пора было доставлять Полину на ту сторону, чтобы не застрять на этом прекрасном острове до утра.

Окончательно переварив все события вечера и обдумав прогулку, Андрей пришел к неутешительному выводу: он очень одинок. Ему вдруг вспомнилась песня про Петербургскую свадьбу, и его прямо затошнило от тоски и нарастающей неясной тревоги.

Андрей опустил в машине стекла и стал ждать сводки мостов, читая поэта Таганова в интернете.

Леша, как и предрекали нам еще в первую нашу с Тагановым встречу, пошел его бить. Как я потом узнала, он быстро вычислил уводящего меня из семьи человека и желал посмотреть ему в глаза, чтобы понять, что такое может Таганов, чего не может он. Бить Славу он изначально не собирался. А вот Таганов пытался с ним подраться изо всех сил. Преследовал Лешу туда и обратно вдоль канала со словами, что им не о чем говорить.

Леша пришел на поэтический вечер, где, помимо прочих, должен был выступать и Таганов. Но выступать Таганов не стал, потому что пытался подраться с Лешей. Потом они гуляли до утра. Таганов всем нравился, это получалось само собой, и дело было вовсе не в стихах, я думаю. Как он мог заинтересовать любого, не имеющего никакого отношения к литературной жизни человека разговором о том, почему такими большими тиражами печатается нечитаемый шлак про трудовую жизнь и березы и кто это читает, для меня до сих пор остается загадкой.

Сам Таганов периодически издавался в журналах, хотя не всегда знал об этом, – заботливые друзья подсовывали его подборки редакторам через далеких и близких знакомых. Периодически он получал гонорары, которые куда-то уплывали сквозь пальцы. Тогда очередные заботливые неравнодушные находили Славе подработку: что-нибудь разгрузить или загрузить, собрать или разобрать, пару дней провести на стройке.

Ему прощали все, так что временами он даже начинал от этого раздражаться.

Мы много ссорились, в таких случаях Слава укладывался на диван, утыкался лицом в покосившуюся спинку и демонстрировал свою обиду всеми выступающими позвонками и сердитым дерганьем плеча. Он выглядел таким беспомощным в своей обиде и умудрялся жаловаться на меня мне же самой.

Больше всего в мире его задевала несправедливость. В остальном его попеременно то мало что интересовало, то интересовало вообще все. В отношении самого себя его взгляды тоже были непостоянными и могли меняться несколько раз на дню, как петербургская погода. Однажды Таганов поссорился со мной из-за того, что никак не мог решить, талантлив он или нет. Он хотел немедленно знать мое мнение. Обычно, если мое мнение относительно каких-то его стихов оказывалось негативным, он обижался смертельно. Но в тот день он разобиделся, поскольку заподозрил меня в предвзятости оценок и суждений.

«Послушай, только послушай, что ты такое говоришь! А все из-за того, что ты меня любишь, да ведь это, это… – стонал, схватившись за голову Таганов. – Ты бы вообще понимала что. А тебе плевать. Плевать на самое важное! А самое важное – это вообще все!»

Помимо привычки оправдывать любое свое безобразие тяжелым детством, от детского дома у него осталась привычка при всякой возможности делать запасы продовольствия стратегических масштабов. Слава вырос, мотаясь по переполненным после войны детским домам и интернатам средней полосы нашей, огромной тогда еще, Родины. Каждый следующий был хуже предыдущего, и Таганов вполне мог бы докатиться до колонии, если бы в его жизни неожиданно не появился сослуживец его покойного отца. Он заинтересовался трудной судьбой подростка-Славы и упорно твердил, что мать Таганова жива-здорова и проживает в Петербурге. Мать была найдена, но принять сына она отказалась. Друг папиного отца принялся добиваться опеки, до совершеннолетия оставалось меньше года. Слава пошел в армию, где почти все время провел на гауптвахте за побеги и дебоширство. Сидя «на губе», он писал стихи про то, как он всех ненавидит.

Когда друга Таганова-старшего не стало, я в первый и последний раз побывала у Славы на родине. Хоронить друга отца было больше некому. Слава очень болезненно переживал его смерть. Мы тряслись в душном вагоне, чудом умещаясь на одной полке, потому что он не желал отпускать мою руку. И я тоже не хотела, чтобы он залезал на верхнюю полку. Хотела ехать и ехать, пока все плохое, что случается с людьми в мире, не останется далеко позади.

Двухметровый, с трехдневной щетиной, он жаловался, что ему не нравится, когда что-то несправедливо: от бытовых, обычных происшествий до глобальных, общечеловеческих. Кроме того, его беспокоило то, что, кроме умершего, у него есть только я. Он спрашивал меня, как сделать так, чтобы мы никогда не расставались, чтобы он меня никогда не потерял, но я тогда не знала, что ему ответить.

Когда срок его службы в армии окончился, Таганов снова предпринял попытку объясниться с матерью, но к тому времени ее не стало. Она умерла от цирроза, оставив после себя комнату на улице с символическим названием «Пушкинская» в самом центре Петербурга, которая досталась Таганову в наследство.

При любой нашей относительно крупной ссоре или же просто под настроение он беззастенчиво прикрывался своим статусом сироты. Я научилась кричать во время ссоры и вообще ссориться. До того, как в моей жизни появился Таганов, я не умела этого делать.

* * *

Я пишу тебе письмо корявым почерком,

Но стараюсь, вывожу слова.

Как единственной и горячо любимой дочери,

А ты мне отвечаешь, как вдова.

Я пишу тебе письмо ночами длинными,

Сам не свой на собственной земле.

Лишь коты умирают невинными.

Я не кот. Да куда уж там мне.

Я пишу тебе письмо от одиночества,

Здесь мне некому сказать твое люблю.

Я молчу. Так меньше плакать хочется.

Не рычу. Совсем нет сил. Скулю.

* * *

20 июля

Полли 23:45

Что значит, ты на этой неделе не приедешь? Ну как же так? Они что, издеваются там над тобой? Возьми и уволься. Я ведь скоро уеду. Ладно, прости. Это я вся на нервах. Соседка храпит. Но это единственное, что мне в хостеле не нравится. В остальном как будто я в музее современного искусства и у кого-то в гостях одновременно: красиво, все можно трогать и всем пользоваться. Тут все вперемешку: музыкальные инструменты, посуда из Икеи, в парадной – витражи. Все друг к другу тепло относятся, полно иностранцев. За столом собираемся все вместе. Я такого не ожидала.

Познакомилась с девушкой, которая хочет стать известным блогером и пыталась мне доказать, что обрабатывать фотографии можно и нужно. И с другом Андрея, которого тоже зовут Андрей. Я почти влюбилась. В общем, дурдом. Приезжай уже давай скорее.

Полли: 23:51

Круто, чего) Поздравляю! А я, ты будешь смеяться, кажется, влюбилась. Ты представь! Ты прав был по его поводу, он оказался удивительным. Я только, знаешь, очень боюсь, что это я сама себе все напридумывала. От бабушкиного письма, от этой поездки. Это все как-то как в кино, в жизни же так не бывает. Или?

Мы чуть не поцеловались сегодня. Такие дела. Я его все время с образом Таганова сравниваю, хотя он, не знаю, как сказать, «снаружи» не такой, но. Но. Но! «Внутри» они похожи. Понимаешь?

* * *

Максим и Полина пили кофе, сидя на ступеньках несуществующей в Петербурге улицы. Максим ел пирожок, и ему было очень вкусно, а на душе было очень хорошо и спокойно. До того спокойно, что он расслабился и на какое-то время думать забыл о больших и маленьких обманах и всем таком прочем. Вчера Полина написала, что в него влюбилась. И что они чуть не поцеловались! В какой такой момент они чуть не поцеловались, он не очень понял, но радость от «влюбилась» и сравнение его персоны со знаменитым русским поэтом Тагановым затмила все остальное.

Еще пара пирожков была припасена в рюкзаке в прозрачном полиэтиленовом пакете. После пешей прогулки до Малой Конюшенной и обратно – а именно там, в квартире Михаила Зощенко, располагался музей литературы двадцатого века – они подкрепились в пышечной. И взяли с собой пирожки. И Полина, в отличие от всех, кого он знал кроме нее, никогда не говорила Максиму «хватит жрать» и вообще ничего об этом не говорила, даже в более вежливой форме.

Максим даже хотел взять Полину за руку, но она была вся липкая, пирожки жирнились даже через пакет. Не вытирать же ладони о штаны, а платка у него не было. Но Полина протянула ему одноразовый платок. Она была лучшая, самая лучшая из всех, кого он знал.

Они взялись за руки и гордо прошлись неторопливым шагом вдоль коротенькой, крошечной на самом деле улицы Джона Леннона, совершенно не вписывающейся в Петербург, несмотря на все многообразие, а потому так похожей на стихи и жизнь поэта Таганова. И на Максима, который толком тоже никуда вписываться не умел, по крайней мере так, чтобы это было более-менее гармонично.

В глубине, если пройти через арку, располагался арт-центр, выпестовавший целую плеяду художников и рок-музыкантов. Максим и Полина немного пошарились по его этажам, но ничего сверхинтересного так и не нашли.

Комната поэта Таганова была не вычисляема: еще в 1989 году, за два года до окончания существования Советского Союза, за одиннадцать лет до наступления нового тысячелетия и за десять лет до появления на свет Максима, дом на улице Пушкинской был признан аварийным и нуждающимся в капитальном ремонте. Жильцов расселили, и примерно тогда же началась новая жизнь здания – здесь сам собой образовался Дом независимых художников, а спустя еще десяток лет вообще открылся первый в стране Музей нонконформистского искусства.

В общем, поэт Таганов был с этим по большому счету уже никак не связан. Просто его стихи, наверное, помогли Максиму что-то понять такое, что своими словами он даже для себя никак не мог сформулировать.

* * *

Ненавижу вялые романы.

Обожаю пьяные дебоши.

Мы с тобою. Без обмана.

Мы с тобою. Я хороший.

* * *

И в тот же день испортилась погода, и шаткое положение Максима зашаталось еще сильнее буквально на глазах. У него в планах было кататься по Неве на корабликах, плыть мимо Петропавловки к Стрелке Васильевского острова и любоваться силуэтами Ростральных колонн, которые оказались маяками и потому страшно нравились Полине, уважающей все, что было так или иначе связано с морем. В конце предполагалось проводить ее до дома и целоваться.

А Полина, оказывается, шла в Мариинский театр! Слушать оперу, название которой ни о чем Максиму не говорило. Зато он хорошо знал, кто из его знакомых оперу любит и замечательно в ней разбирается – мама Андрея. И билеты в Мариинку купил Андрей. И шел туда с Полиной тоже Андрей – реальный, не самозванец.

Полина заметила, что можно пойти втроем, Мариинский театр – большой, места всем хватит, и на этом успокоилась. Но она же не присутствовала при неприятнейшем телефонном разговоре, состоявшемся у Максима с Андреем. Максим тогда оставил Полину на скамейке одну и отошел на всякий случай на безопасное расстояние.

Андрей – тот, который Андрей настоящий, – как-то резко перестал шутить насчет Полины и вообще высказываться о так и не разрешенной проблеме с подменой.

После несостоявшегося объяснения в Летнем саду Андрей еще пару раз составил им компанию – они отлично проводили время, занятые культурным ничегонеделанием, – а потом пропал на несколько дней.

Появившись снова, был кислым и хмурым, а вид имел такой, как будто решает в уме совершенно неразрешимое уравнение, морщил лоб и подолгу смотрел в одну точку, недоступную для обычного взгляда.

Потом приехал отец Андрея, и они вроде как поссорились, ну, так, как это у них обычно бывает: отец наверняка за что-то отчитал Андрея и что-то на него навалил.

И после этого Андрей вдруг ведет Полину в оперу.

По телефону он плел что-то невнятное про то, что Максим ничего не говорил о том, что тоже хочет в Мариинку, вот его и не позвали. А когда Максим все же объяснил, что хочет, и еще как, ему было предложено, если он так хочет, пойти и самому купить себе билет, поскольку Андрей ему одолжить не может ни рубля, ни копеечки.

И вообще вдруг ни с того ни с сего Андрей припомнил, сколько всего Максим ему задолжал. Максим страшно удивился такому повороту, потому что как-то забыл простую истину о том, что лучшая защита из всех защит – это нападение.

Не зная, что предпринять, Максим стоял и тупо молчал в трубку. У него вдруг промелькнула гаденькая такая мысль, отдающая холодком в желудке, что ссориться с Андреем ему теперь нельзя. И даже не потому, что лучший друг, а потому, что Андрей знает про Полину. И с Полиной теперь знаком лично. И если что не по нему, может спокойно что-то (не со зла, конечно, а, скажем, в запале) выкинуть, сказать или сделать такое, что миру водящего водный транспорт Псевдо-Андрея придет конец.

21 июня

Иннокентий 11:15

Привет, Максим. Удивлен, что ты написал. У меня все хорошо, поступил, учусь в Москве, но в данный момент взял академический отпуск. Так что нахожусь в Петербурге.

А про Вячеслава Таганова почитай в интернете, про него очень много всего написано. Я не знаю, что тебе про него рассказать. Отец его очень любит, даже когда-то к нему ездил, и Вячеслав Валерьевич написал рецензию на его книгу. Отец до сих пор гордится и врет при каждом удобном случае, что они дружны были. Не знаю, что еще вспомнить. Тебе бы поговорить с моей мамой, но она сейчас в больнице. У тебя же бабушка – декан на филфаке, Таганов у вас на факультете выступал с лекциями, ты бы ее расспросил.

* * *

– Что значит, это его расстроило? Конечно, иди, ну ты что, в самом деле?

Миша искренне не понимала, как можно переживать из-за того, кто что подумает, что кого расстроит и как и в чьих глазах что-то будет выглядеть или не выглядеть.

Они стояли на набережной Новой Голландии и смотрели, как по темной воде плывут ярко-розовые резиновые фламинго. Зрелище гипнотизировало своей нереальностью: кирпичные стены, большая высокая арка в стиле раннего классицизма и надувные резиновые фламинго. Полина хихикнула.

– Ничего смешного! – Миша сердито мотнула головой, силясь откинуть закрывающую глаз челку. Руки у нее были заняты. – Можно подумать, ты ему чем-то обязана или что. У тебя приключение! Пусть не портит.

Тут Полина вышла из состояния задумчивости и, сообразив, что Миша восприняла смешок на свой счет, попыталась внести ясность.

То, что обоих парней зовут Андреями, уже само по себе было как-то странно. Так же странно, как и поведение Андрея-первого. Ясно, что Полина ему вроде как нравится. И тут Андрей-второй тоже возьми и начни проявлять активность. Мариинка Мариинкой, но он вроде как ясно дал понять, что хочет вести туда только Полину, а не всю компанию.

– Классический случай соперничества двух мужчин. – Миша комментировала записываемое ею видео, переводя объектив с фламинго на Полину, с Полины на фламинго и обратно. – Чтобы прием сработал и выполнил тем самым свою основную функцию доведения зрителя или читателя до состояния катарсиса, соперничать герои должны обязательно за что-нибудь мегазначимое и ценное. Так что поздравляю вас, Полина, вы – ценность! Все, пить хочу! – добавила она изменившимся голосом. – Отличное место, только бесит, что со своей водой-едой не разрешают. Пойдем купим чего-нибудь? А блин, очереди длиннющие.

– То есть ты думаешь, мне в Мариинку идти?

– Безусловно! А днем можешь со мной сходить на одно очень важное мероприятие, если ты свободна. Я тебе все равно хотела показать Таврик, это как раз будет там.

– Вроде свободна… Андрей, в смысле Андрей-первый, так расстроился, что я в оперу иду, что никуда меня днем не позвал. Или я надумываю. В общем, не суть. Пойдем в Таврический, буду рада.

Пока они стояли в очереди в кафе, Миша перечисляла плюсы и минусы открывшейся после реставрации Новой Голландии. Она делала это настолько целеустремленно и сосредоточенно, что Полина не нашла в себе силы ее перебить и вставить, что дома, в Севастополе, тоже есть Голландия – бухта, названная в честь этого самого места и потому неразрывно с ним связанная. Вроде это и важно, и интересно, но в Мишин обзор явно не входит, а сама автор обзора в таких комментариях явно не нуждается.

Максим 15:15

Да, тупо вышло, ты извини, что мы раньше не общались. Но мне прям очень надо разобраться с поэтами. И мне бы на вечер какой-нибудь поэтический еще сходить. Мама твоя где-нибудь выступать в ближайшее время будет? Она же известная поэтесса! Ты можешь со мной встретиться?

Глава девятая

#мояжизньобзор

На самом деле Миша нуждалась и в комментариях, и в советах. Просто если ты сам эти советы раздаешь, это уже как бы автоматически отгораживает тебя от собеседника, вы становитесь неравны: ты (якобы) чуть выше, вопрошающий – чуть ниже, ну или в любом случае вы на расстоянии.

Миша подозревала, что, будь у нее сотня друзей, половина из которых очень-очень близкие друзья, все равно она бы чувствовала себя одинокой.

Пока на полу подсыхали плакаты, она сидела с ногами на стуле и пыталась сосредоточиться на своем блоге. Нужно было снять свои сборы перед выходом из дома, чтобы потом смонтировать это с тем, что она наснимает в Таврическом. Ей хотелось придумать что-то смешное, близкое каждому. Например, как тупо, когда ты брюнетка и не можешь покраситься в яркий цвет, даже если очень надо и хочется. Как ни осветляй, получится нечто рыжее, а не белое, и ничего оттеночное на это потом не ляжет. Светловолосые не ценят своего счастья. В детстве она хотела скорее поседеть, чтобы краситься каждый месяц в новый цвет и за полгода перебрать все цвета радуги.

Вот как это все сформулировать и придумать, как отснять, чтобы смешно и коротко?

Для вдохновения Миша решила немного посмотреть Ютьюб. Только промотала рекламу, позвонила Полина. Очень извинялась, что заблудилась и не может найти нужную арку. Миша заверила ее, что без проблем, пять секунд, и она придет на помощь, и уже собиралась смыться, как мама внезапно заметила ее бросок к двери и пристала, что в таком виде нельзя идти на улицу.

– Мам, я на пять секунд же, – нетерпеливо отмахивалась Миша. – Мам, ну меня человек ждет!

– Тем более, ну куда ты такая посреди бела дня, стой, тебе говорят!

Но Миша уже бегом спускалась по лестнице.

Обнаруженную в соседнем дворе Полину ее наряд ничуть не смутил, да и никого не смутил, естественно, – Мишин дом стоял в самом центре самого центра, напротив Московского вокзала, на углу Лиговского и Невского проспектов, тут и не такие экземпляры попадались. Да и наряд был не особенно вызывающий: индийские шаровары, майка с фиксиками, поверх нее – топ и сшитая из павловопосадского платка жилетка. Производством таких жилеток в промышленных масштабах она увлекалась прошлой зимой, но дело оказалось провальным.

На проспекте было шумно: близость двух самых знаменитых в Питере торговых центров вкупе с главным ж/д вокзалом и Невским проспектом толкала многочисленных зазывал, рекламщиков, музыкантов и таксистов на крайние меры, заставляя громко перекрикивать друг друга. Пришлось буквально на буксире тащить во двор слегка оглушенную этим дивным многообразием Полину.

А Полина за время своих каникул впервые шла в гости, и по всем законам южного гостеприимства сочла своим долгом много всего с собой принести. Но чаи распивать было некогда, надо было быстро доснять видео в блог, собраться, досушить плакаты и уже прямо на всех парах бежать. Вместо того чтобы действовать мобильно, Полина застряла на кухне с мамой. Мишу это бесило, но времени ругаться уже тоже не было. Мамины рассказы о том, как она в молодости впервые приехала в Петербург, были слышны аж в ванной, где быстро красилась Миша.

Мама что-то там Полине обещала, и Полина, судя по интонациям, чему-то удивлялась. Или делала вид, чтобы поддержать беседу. С тех пор как мама уволилась, жить стало невыносимо – у мамы появилась куча свободного времени, и Миша вдруг осознала, что маме очень не хватает хобби, которым можно было бы ее занять. Дома сразу стало тесно. Маме вдруг стало жизненно важным знать, куда и с кем Миша ходит, и когда она сегодня вернется, и что будет делать вечером. Вот как сейчас. Объяснять про акцию протеста не было никаких сил – мама сразу представит себе что-нибудь околополитическое и начнет волноваться, ничего не поймет, и в итоге они обе потеряют очень много времени и столько же нервов.

– Мам, ну хватит, ну нам уже пора. – Миша готова была взорваться. – Полина не голодная, просто не может отказать из вежливости.

Ну вот, теперь в глазах Полины она наверняка будет выглядеть хамкой.

Миша неловко чмокнула маму в щеку. Получилось неискренне. Мама, скорее всего, обиделась, хотя вида и не подала. Скорее бы отец вернулся из своей поездки. Скорее бы Миша уже смогла снять себе жилье и перестать отчитываться, куда она идет и с кем.

Полина излучала безмятежность.

* * *

Кеша был длинный и растрепанный и сутулился при ходьбе, но при этом – удивительно обаятельный. Еще он, кажется, ненавидел поэзию. Вообще он стал очень классным. То есть классным он, наверное, всегда был, просто раньше это было незаметно. А Максим был ни в чем не уверен, и ему позарез был нужен совет, и не один.

Максима интересовало, есть ли у Кеши девушка. Он очень надеялся, что есть, потому что можно было бы тогда его много о чем расспросить. Ради этого, а также из-за поэзии пришлось даже отказаться от встречи с Полиной.

– Вроде того, – как-то неуверенно промямлил Кеша на вопрос о девушке.

Глаза у него были очень светлые и прямо-таки лучистые, как и у его отца. Максим загуглил и поэта Леонида Вяземского, и Вячеслава Таганова, и их стихи. Оказывается, книги и того и другого хранились в Музее литературы XX века, куда они ходили с Полиной.

Развивать тему девушек Кеша явно не стремился, поэтому Максим сосредоточил внимание на втором вопросе.

– Значит, здесь сейчас и будут читать стихи? Прямо в баре?

– Ну да, прямо тут.

– Ну дела, – только и мог сказать Максим. – И часто тут такое?

– Ага.

– Прямо очень? И давно?

– Давненько.

– А мама твоя будет читать?

При упоминании о матери Кеша едва заметно поморщился, и веснушки на его носу смешно заплясали.

– Она сейчас в больнице, я же говорил. Я, конечно, понимаю, что ты меня не особо слушаешь, но все же. Мне нужно просто журнал забрать, у нее там публикация, отвезу ей в больницу в выходные.

Он почему-то чаще всего говорил о матери «она». Закончив отвечать на вопросы, Кеша устремился куда-то вглубь полупустого бара и вернулся уже с толстым журналом в крафтовой обложке, очень похожей на бумагу, которой на почте оборачивают посылки. Но это все же была обложка с названием журнала: очень маленькими буквами на здоровенном, с телефонный справочник, журнале.

Максиму стало стыдно.

– Кеш, подожди! Эй! Ну что ты несешься, как не знаю, как дядя Степа какой-то. – Максим не успевал. – Кеш, а что такое поэтический слэм? Это типа как баттл? Как рэп, да?

– Ну вроде того. Вернее сказать, рэп баттл это как слэм. Одно из другого типа. Видоизменилось. Ну, короче, мутировало.

Максим, который вдруг понял, что его жизнь уже совсем распирает от лжи, больше в нее просто не влезет, собрался с духом и решил быть убийственно искренним.

– Кеш, послушай меня, Кеша. Мне очень жаль, что в школе мы не были друзьями. Понимаешь, я все время тусил с Андреем, и это как бы он, а не я тебя стебал. Я как бы был ни при чем, понимаешь?

– А теперь как бы передумал или что?

– А теперь, теперь я понял, что без друзей одному не выжить. Без них – прямо край. Ну даже голуби стадами ходят. Стаями. Летают. Давай будем друзьями, Кеш? Ну как взрослые люди становятся друзьями, ну я сам не знаю. Начинают дружить, и все, находят друг друга по жизни типа на работе или на учебе, не знаю я, откуда они берутся.

– А какой у нас с тобой инфоповод для дружбы? Ненавидеть Андрея вместе или что?

– Инфоповод? Нет никакого инфоповода. То есть он как бы есть, и да, там как бы и Андрей замешан тоже, но не в этом, короче, суть. Правда, не в этом. Ну не хочешь дружить, можно, я тебе, как случайному попутчику, все просто расскажу? Помнишь, как в «Бойцовском клубе», когда летишь в самолете и на время полета у тебя одноразовые приборы, и мыло, и одноразовые друзья, а?

– Ну так, наверное, можно. Если тебе прямо реально надо, так что ты скачешь по улице и орешь. Только не пытай меня, ради бога, насчет поэзии, ладно?

* * *

– Потому что, согласно нашему законодательству, если пикет одиночный, никакая подача уведомлений о нем не требуется, – пояснила Миша, – но маме это разве объяснишь? Пусть лучше и не знает.

У Полины были вопросы, но она решила оставить их при себе. Принять участие в одиночном пикете было все равно немного страшно. По крайней мере, странно точно было. По замыслу Миши, роль Полины заключалась в том, чтобы заснять на телефон Мишину молчаливую акцию протеста. Миша собиралась какое-то время стоять с плакатом на входе в Таврический сад, – Полина надеялась, что недолго. Она уже жалела, что во все это ввязалась. Она вообще не могла решить, нравится ей Миша или нет, искренне ли поступает ее новая знакомая или ради какой-то собственной выгоды. В конце концов, Полина выбрала роль наблюдателя, оставив выводы на потом.

Пока они добирались от Восстания до Чернышевской, Миша рассказала ей о том, что вообще выгул собак в таких общественных местах, как исторические сады, запрещен. Но это ни в коей мере не оправдывает живодерство, которое устраивают догхантеры – собаконенавистники, – и никто с ними не борется. Эти личности рассыпают яд в местах выгула собак и обитания уличных кошек – во дворах и в подвалах. И если огромный процент населения оказывает всяческую поддержку и помощь не только своим, домашним, но и уличным животным, то оставшийся процент безнаказанно животных травит. Да, конечно, разнообразные акции протеста и любая борьба за чьи угодно права сейчас очень в моде. На пике моды, прямо скажем. Вот только с догхантерами что-то никто не связывается, даже мало кто знает, кто это такие.

Полина подумала о том, что у Миши нет собаки. А свой блог есть. Так что ее так и подмывало спросить, насколько искренна Миша в своем порыве, но она снова промолчала.

Таврический сад, вероятно, был красивым, но ей толком так и не удалось его посмотреть.

* * *

Максим мрачно топтался перед аркой. Такого рода арки ему не нравились: большие, просто огроменные. И дома тут тоже были огроменные и назывались «сталинки».

Все в этом районе было старое и мрачное и напоминало военный марш. В родном районе Максима все было наоборот – маленькие дома с маленькими арками и огромные квартиры. Тут же дома были огромные, с гигантскими двадцатиметровыми арками, а квартиры в них были – не квартиры, а крошки.

В районах новостроек Максим совсем уж редко бывал, потому с ними он даже и не сравнивал. В одном из новых районов, конечно, находился корпус Максимова университета, но занятия там были только по ОБЖ, а Максим не утруждал себя посещением этих лекций.

Максим вообще не очень-то доверял всему новому и инородному. Какое тут новое, когда старое-то оказывается ненадежным. Например, дружба с лучшим другом на всем белом свете может в одночасье рухнуть по не вполне ясной причине.

Не надо было переезжать Андрею. Жил бы, как раньше, по соседству, в большой старой квартире маленького дома, авось и не полетел бы кукухой. Но понятно, одно дело двушка в центре, другое – четырехкомнатная, с двумя балконами, тоже не сказать, что прямо на окраине.

Максим ждал Андрея, чтобы поговорить. Андрей все не шел и не шел, и Максим решил подождать его в квартире. Мама Андрея, мало того что разбиралась в опере и во всем таком прочем, она еще и великолепно готовила всякие редкие блюда. А есть уже хотелось. И Максим решительно потянулся к домофону.

Мама Андрея тоже заметила, что Максим отощал. Он доверительно признался, что это на нервной почве. Про то, что ее сын чокнулся и не взял его с собой в оперу, Максим говорить не стал.

Мама Андрея активно накладывала ему того и этого. Эта святая женщина пекла домашний хлеб, делала домашние пельмени и даже сосиски домашние. На кухне было навалом всякой специальной техники для приготовления таких замечательных изысков. А целая стена выложена узором из винных пробок разнообразного оттенка.

Максим наелся и повеселел. Мама Андрея расспрашивала его в основном об Андрее. Время шло. Андрей не шел. Максим посмотрел на часы, потом открыл сайт Мариинского театра и удостоверился в том, что опера уже должна была закончиться. Максиму это совсем не понравилось, маме Андрея – тоже, правда, по другой причине. Оказывается, времени уже было столько (за хорошим столом во время хорошей беседы оно летит незаметно!), что как раз пора бы уже прийти Андрееву отцу. Мама Андрея пожевала губами, помолчала, что-то мучительно обдумывая, и наконец призналась, что лучше бы Максиму встретить Андрея по дороге.

Максим не понял почему. Тогда маме Андрея пришлось пояснить, что встречаться Максиму с Андреевым отцом и ее мужем, да еще и у них в квартире, не очень желательно. Неловкость достигла своего апогея. Максим пожалел, что съел все, что было, подчистую. А то можно было бы гордо уйти, не доевши. Хотя, если честно, он бы так никогда не сделал – мама у Андрея была очень хорошая, нельзя было так ее обижать.

Поэтому Максим вернулся на свой пост перед аркой, неловко пристроился на краешке тротуара, как растерянный воробей, который почему-то возомнил себя очень страшным хищником, спрятавшимся в засаде.

* * *

Раз уж все случилось именно так, как случилось, у Андрея было одно больше преимущество: он мог позволить себе роскошь быть собой, то есть реальным Андреем. Ничего из себя не строить и вообще не притворяться. А в этой истории лжи и так хватало. Андрею хотелось поговорить с Полиной наедине, побыть с ней вдвоем, чтобы разобраться в себе, в ней, в своем к ней отношении. И оперу он выбрал не просто так: по тому, как человек слушает музыку, о нем можно многое понять. Ну, примерно так же, как многое становится ясным от того, какую человек вообще слушает музыку.

Догадки Андрея подтвердились: Полина не читала трагедии, которую они смотрели, не слышала эту оперу раньше, но все прекрасно чувствовала. Андрей вообще всегда так примерно рассуждал: женщины не хуже и не лучше, не сильнее и не слабее мужчин. Они просто другие. Совсем. Они уступают мужчинам в том, что обобщенно зовется умом, но с лихвой компенсируют этот недостаток чутьем.

Полина завороженно смотрела на сцену, не закрывая глаз. И Андрей понимал, вот прямо знал наверняка, о чем она сейчас думает: ее восхищает и само произведение, и то, что оно создано – услышано, записано и исполнено – людьми. Людьми из плоти и крови, которые ложатся спать и чистят зубы, принимают пищу, радуются или грустят.

Полинины комментарии только подтвердили его догадки.

Сначала Андрей собирался отвезти ее в ресторан с хорошей едой и хорошим видом, желательно панорамным. Но вовремя сообразил, что это немного не то, что может понравиться Полине и действительно произвести на нее впечатление. Он остановил свой выбор на одном из многочисленных околотворческих лофтов города, с крышей, переоборудованной в летнюю террасу. Снять пространство целиком по деньгам выходило, как ужин в той же «Террасе», но дело было вообще не в этом.

Большой удачей было то, что лофт находился почти в порту, и вид на залив открывался сумасшедший. Не стоило так же забывать о любви Полины именно к этой части города.

Андрей уже не стеснялся своей машины и аккуратно вел, поглядывая в зеркало на задумавшуюся Полину.

– Я просто про Андрея-первого подумала, – улыбнулась Полина, перехватывая его взгляд. – Он на кораблик сегодня хотел. Потом хотел с нами в Мариинку и в итоге вообще никуда не пошел.

– А. Ну у него там дела семейные, – как бы между прочим пояснил Андрей.

– Понимаю. Скажи, тебе было очень неинтересно в опере?

– Да почему? Я же сам тебя туда привел.

– Ну да. Но мне так показалось. Ты все время на меня смотрел. И я подумала, это часть такой обязательной программы. Как же, была в Питере, а в Мариинку не сходила. Это еще страшнее, чем не сходить в оперу в Вене, наверное.

– Типа как сами мы, местные, по Эрмитажу в свободное время с утра до ночи не бродим?

– Ну вроде того.

– Но тебе понравилось?

– Очень. Сводить бы папу, он бы ничего не понял, но все самое главное понял бы при этом. И на душе у него стало бы спокойно и хорошо.

– Слушай, то есть я Андрей-второй, а Мак… хм. Андрей – Андрей-первый, так, что ли?

– Ну да. У вас же тут так принято. Петр Первый, Александр Первый, Третий и Второй. Стараюсь оставаться в тренде.

– А ты? Полина Великая? Полина Прекрасная?

– Очень смешно. Полина ушастая. Видишь, уши, как у эльфа, торчат! То-то.

Андрей готов был ехать и ехать, хоть до Москвы, хоть до берега Черного моря, туда, где был Полинин дом, Полинин отец и куда она очень скоро должна была вернуться.

* * *

К тому моменту, когда Андрей выгружал из машины бумажные пакеты с провизией для предстоящего ужина на крыше, Максим уже снова успел проголодаться. Но из принципа решил не уходить и сидеть до последнего, все равно скоро разведут мосты и он тут застрянет на веки вечные. Правда, спина заболела, пришлось немного побродить.

Полина снова вспомнила про «Андрея-первого» и принялась задавать неудобные вопросы. Неудобные в том смысле, что из-за всего того безобразия, которое развел Максим, Андрею теперь приходилось выкручиваться и на ходу сочинять всякую ерунду, чтобы не выдать реальное положение вещей касательно Максима. Как они познакомились и подружились, в чем сходились и чем отличались – всю эту большую и долгую жизнь приходилось пропускать через фильтр тех диких небылиц, которые напридумывал Максим.

Следя за языком, Андрей параллельно пытался определить, как он к Полине относится. Каков процент вероятности встретить еще раз такого человека, как она?

А неделю назад они с Максимом примерно в это же время сидели на детской площадке, и скажи тогда кто-нибудь Андрею, что ему позарез захочется быть рядом с таким человеком, как Полина, он бы не поверил ни за что. Не поверил бы, что он вообще захочет все время быть с кем-то рядом, что так ему будет быстрее думаться и легче дышаться, веселее жить, и все вокруг станет красивее, чем было до нее, до Полины.

Тогда, несколько дней назад, стояла страшная жара, а теперь уже прошли грозы, и Петербург стал таким, каким должен быть. Он пах летом и морем, водой и йодом, сырым камнем и теплой пылью, зыбким и надежно-нерушимым одновременно.

И как теперь быть с Максимом?

Андрей думал, что это будет такой хитро завуалированный с его стороны допрос, а сам все говорил и говорил, даже о том, что сам в себе не принимал, не знал, как к этому в себе относиться. О страхах и надеждах, о том, как важно иметь конечную цель, иначе все становится бессмысленным и не ясно, зачем тогда вообще что-нибудь делать. Об обидах и желаниях, от чего ему бывает невыносимо и плохо и от чего становится легко, спокойно и хорошо. Говорил так, как никогда не мог поговорить с Максимом, и вообще ни с кем не мог. Потому что было не с кем.

– Не знаю, может, не потому, что не с кем, а потому, что именно ты не мог? Не говорил? – покачала головой Полина и снова улыбнулась.

Мягко и понимающе, как улыбаются люди, которые задают вопросы не для того, чтобы поддержать беседу и хотя бы что-то сказать, а для того, чтобы услышать ответ.

Андрей подумал и согласился. Уточнил, много ли у Полины друзей. Потому что непонятно, чего она Максиму по переписке все так подробно рассказывает, он же парень, к тому же они, как думает Полина, даже никогда не виделись.

Оказалось, друзей много. И подруг. Разновозрастных и разнообразных.

– Но если у тебя много друзей, это не значит, что тебе не бывает одиноко.

С этим он тоже был согласен.

– Максим… – Полина задумалась. – Он, знаешь, он очень похож на меня. У него много чего есть, и он тоже не знает, как этим всем распорядиться.

– Это, например, чем?

– Ну, – Полина засмеялась, – ну вообще жизнью. Я вот пытаюсь понять… Видишь, в Питер приехала. – Она снова посмотрела на порт, шутливо делая вид, что внимательно там что-то высматривает. – Я, когда это все пойму, может, и Максиму смогу помочь. Подскажу, как искать надо.

– А если вы когда-нибудь все-таки встретитесь, если он вернется из этой своей командировки на Северный полюс и окажется штопаным клоуном?

– Да нет, вряд ли. Скорее всего, он окажется собой. А это уже кое-что. Ну а если не окажется, я же не стану от этого хуже или лучше.

– Полин, а почему ты не носишь украшения?

– Я ношу с собой сборник стихов великого русского поэта Таганова, куда мне еще и украшения носить.

За девятнадцать лет в жизни Андрея было не так много по-настоящему светлых, тихих моментов. Этот вечер стал, скорее, исключением из правила.

* * *

Если б я был цветком, то был бы гвоздикой,

Чтоб меня вспоминали только по праздникам:

Дарили героям и клали к убитым,

На линейку несли первоклассники.

Если б я был одним из семи дней недели,

То я был бы вторником – это понятно.

Не таким ненавистным, как понедельник,

Но и желанным вряд ли.

Мне хотелось бы быть совершенно обычным

И делать свое незаметное дело.

Но не получается. Категорически.

Кто-то должен быть смелым.

* * *

22 июля

Полли 00:15

Прости, что не отвечала, я только вернулась домой. На кораблик сегодня так и не попали, зато была в Музее-квартире Зощенко (класс), Музее нонконформистского искусства (ну ничего), Мариинском театре. И, ты будешь смеяться, опять ошивалась неподалеку от порта! Так случайно вышло. Но я все время прокручиваю в голове тот момент, когда бабушка оттуда уезжала, с этого самого места. Выходит, в жизни очень много случайностей, которые в общей своей массе выходят эдакими неслучайными случайностями, понимаешь? Не выйди она замуж, не уехала бы в Севастополь. И я бы не родилась в городе на берегу, а может, вообще бы не родилась. Бабушка об этом тоже мне в письме пишет: не поднимись она на этот корабль, может быть, сложилась бы ее жизнь по-другому, может быть, и мама была бы жива? Если бы да кабы, может, ни мамы, ни меня вообще на свете не было бы. А так хорошо, что я есть. Только я начинаю тут немного запутываться. Ты приезжай уже, чтобы я распуталась поскорее, ладно?

* * *

– Я думал, – заявил Максим.

Продолжения не последовало, и Андрею пришлось уточнить, о чем же именно он думал.

– Ты сказал мне неправду, – пояснил Максим.

Андрей парировал, что уж чья бы корова мычала.

– Это другое! Мне врать нельзя.

– А Полине – можно?

Максим согласился, что тоже нельзя.

Они сидели в кафе напротив Андреева дома. Максим ел.

Драки, которую планировал вконец озверевший ждать предателя Максим, тоже не вышло.

– Бедный я, бедный, – расстроенно подытожил Максим.

– Я ведь не хотел, чтобы так вышло, – мягко сказал Андрей. И, видя, что это не работает, добавил, по возможности, бодрым, успокаивающе-уверенным голосом: – Может, пусть она выбирает сама?

– Она тебя тогда выберет. Ты же лучше меня.

Андрею стало очень грустно. Как же точно описала Максима Полина, никогда его при этом не видя.

– Давай отвезу тебя домой, – вздохнул Андрей.

– Мосты же.

– Я по кольцевой. Правда, Максим, честное слово, я не хотел, чтобы все так вышло. Ну ты мне веришь или нет? Это все, знаешь, это все пройдет и как-то решится и встанет на свои места. А сейчас погано. Погано же, да?

– Погано, – вздохнул Максим.

И замолчал до самого дома, где они потом еще долго сидели в машине и все так же подавленно молчали. Андрей смотрел на руль и думал о том, что быть взрослым очень неприятно.

Глава десятая

#пустьпобедиткощей

Вопреки всем моим прогнозам и опасениям, Таганов папе понравился. И стихотворения ему понравились тоже. Таганов стеснялся и сам ничего не читал, вообще вел себя тихо, но я отцу заранее принесла его последнюю подборку в «Литературной газете». Отец очень живо и заинтересованно Славу расспрашивал: мол, а как это, вот ты пишешь, а пишешь это для чего? Какой ты несешь посыл? Ведь если ты его несешь, ты его, значит, для себя уже нашел и определил, а теперь вещаешь? Или, может, пишешь как раз для того, чтобы это все как-то понять и найти?

От его искренней заинтересованности и симпатии Таганов совсем успокоился и доверительно начал вещать. Я не слушала. Вопрос о посыле мы обсуждали со Славой с такой частотой и периодичностью, что к тому времени я уже выучила не только весь разговор, но и поняла, когда и каким образом всплывает сама эта тема. Читая о наших приключениях полувековой давности, ты наверняка думаешь о цензуре того времени. Я не хочу очернять или обелять прошлое – ни наше общее, ни свое. Конечно, в то время была цензура. Были госзаказы. Много всего было плохого, и хорошего тоже было много.

Я пытаюсь рассказать тебе, каков был Таганов. Понимаешь, Полина, он всегда был вне всего. Он даже сам о себе говорил: «выпавший из контекста». Не вписывался ни в какие рамки, считая, что для живого человека это вообще физически невозможно.

В минуты душевных сомнений он скрежетал зубами, не зная, насколько ценны или же вторичны его стихи. В остальное время его столь многое интересовало в окружающей его реальности – будь то наша с ним ссора или потребность человечества в захватах чужих, им не принадлежащих территорий, – что он физически не мог подолгу фокусироваться на собственной персоне.

Его стихи, как я уже писала, часто попадали в печать без усилий с его стороны, но и без его ведома. Возможно, они подвергались цензуре, но Слава часто не помнил своих стихов наизусть и не замечал правок.

Его цитировали, его книги читали друг другу незнакомые ему люди, и он не только об этом не знал – его это даже не интересовало. Он все время разрывался изнутри, я не знаю, как сказать точнее.

Однажды он впал в бешенство, став свидетелем случайной сценки. В очереди перед нами стояла женщина, у которой при неловком движении выпал из сумки кошелек. Мы были с одним из бесконечных тагановских приятелей, которого Слава в тот период более всего ценил.

Конечно, мы заметили кошелек и, естественно, окликнули даму.

– Гражданка, вот, держите, у вас кошелечек упал, – информировал даму тагановский приятель.

Она спрятала кошелек за пазуху. Сказала: «Вот я раззява» – и удалилась.

Больше она не сказала ничего, чем вызвала праведный гнев тагановского друга – вроде такого интеллигентного вида тетка, а волшебного слова «спасибо» не знает.

Таганов страшно разозлился. Мы уже вышли из магазина, а он все продолжал орать на весь проспект о том, что друг ему больше не друг, потому что конченая мразь, и какого же черта нужно его благодарить только за то, что он повел себя, как человек, а не как законченная скотина. Даже дома, на Пушкинской, он продолжал бушевать и все никак не мог успокоиться: «Послушай, просто не быть свиньей – это что, подвиг? Благодарить за то, что не взял чужое? Что не прошел мимо? А, черт, ну что ты молчишь, ну скажи мне на милость, как такое вообще может быть…»

Кончилось тем, что нам снова стучали соседи.

На Таганова мои родители произвели грандиозное впечатление. Он так и выразился: «Послушай, это грандиозно!» И потом признался, что как-то он пришел в дом одной своей подруги, и у нее была симпатичная мать. Они вели беседу на околосветские темы, а потом сели обедать. На стол поставили кастрюлю, и каждый сидящий за столом наливал в тарелку себе сам. И эта женщина сидела напротив Таганова и смотрела, сколько супа он себе наливает. Внимательно смотрела.

«Ненавижу есть чужой хлеб. Несправедливо все, – добавил Таганов. – А мама твоя – она хорошая, она не такая». – И улыбнулся.

Друзья Таганова меня боготворили. Не за какие-либо мои личностные качества или таланты, а за то, что я уже год жила с их драгоценным Тагановым и за такое долгое – сейчас ты, я знаю, улыбнешься – в понимании двадцатилетних людей время не убила Таганова. И он не убил меня, не убил себя, и мы были более-менее здоровы, сыты и счастливы.

Они, как могли, покрывали все его бесчинства, но даже целая группа людей не может бесконечно приходить тебе на выручку, если ты вообще не отдаешь себе отчета в том, что творишь.

На летнюю практику меня отправили работать вожатой в один из пионерских лагерей. Я очень хотела попасть в «Зеркальный» при Дворце творчества юных.

Лето выдалось холодным и дождливым, о купании не могло быть и речи, что для доброй половины детей делало бессмысленным пребывание в лагере. Вожатые, как могли, скрашивали им жизнь. Мы устраивали посиделки у костра, киносеансы, придумывали разные истории и страшилки. Так родилась идея поставить спектакль по мотивам страшных-престрашных русских народных сказок. Но выбор все-таки остановили на сказке Александра Пушкина «Руслан и Людмила» – там хватало и геройств, и приключений, и в меру страшных моментов.

Роли были распределены, текст стихотворений укорочен и выдан для заучивания, шились костюмы и рисовались на ватманах декорации. Работали всей сменой так дружно и усердно, что забыли о непогоде. Но на первой же репетиции произошел инцидент – послушный обычно мальчик Вадик, которому мы отвели немаловажную роль Кощея Бессмертного, ушел посреди репетиции.

Его обнаружили за футбольным полем, хмурого и встрепанного. Сидя по плечи в лопухах, он мастерил из липучих колючек нечто, отдаленно напоминающее человечка. Я присела рядом с ним, и какое-то время мы молча наблюдали, как летний дождик стучит по огромным листьям и траве. Потом поговорили о пулях из репейника, разговор плавно перешел к запуску воздушных змеев и к достоинствам фильма «Неуловимые мстители», к тому, что случилось с героями дальше.

В лагерь Вадим возвращался в хорошем расположении духа, но в последний момент, уже стоя на крыльце, он тихо попросил разрешения больше не играть Кощея.

Видя мое замешательство, он попытался объяснить очередному ничего не понимающему взрослому:

– Потому что, ну хоть бы раз победил Кощей. Его все только и делают, что обижают. И в конце он всегда проигрывает, и не помогает злато, над которым он чахнет. И в «Руслане и Людмиле», и вообще везде. Мне его так жалко. Пусть бы он победил.

Я сразу вспомнила Таганова и вдруг поняла, что скучаю по дому, по обоим своим домам – и на Васильевском, и на Пушкинской. Подумалось, что если любовь – это потребность в человеке, потребность находиться рядом с ним, то я, наверное, люблю Таганова.

Я так хотела его скорее увидеть, обнять, уткнуться головой в его плечо, что не стала заезжать к родителям и сразу отправилась на Пушкинскую. Даже трамвай в честь моего возвращения звенел как-то по-особенному, и день был яркий, погожий, а может быть, я это уже сейчас все придумываю.

Но дома обнаружилась девица, которая явно гостила в комнате на Пушкинской уже какое-то время.

– Это кто? – спросила я невозмутимого Таганова.

– Поклонница.

– Ясно, – сказала я и пошла в коридор надевать ботинки.

Таганов нагнал меня только на лестнице.

– Послушай, она понимает мои стихи. А ты не понимаешь, – разъяснял он, хватая меня за рукав и мешая спускаться.

– Кто сказал, что не понимаю?

– Она и сказала.

Я продолжила спуск.

– Постой, ну куда же ты, ну только не уходи. Она сейчас уйдет, я ее выгоню.

В тот момент я поняла смысл слов, сказанных мне мамой в день ее знакомства с Тагановым.

Глава одиннадцатая

#отцыидети

Раз в неделю семья Андрея ходила в ресторан. Свалившая из дома сестра Юля решила было, что теперь ей не надо этого делать, но как бы не так – отец велел приходить вместе с мужем. Эти ресторанные вечера были ужасны, все сидели подавленные и соблюдали дисциплину. Андрей терпел. Юлин муж – тоже, поскольку работал в одной из фирм отца, и тут особо не разбежишься. Им с Юлей и жилье нашли недалеко от старого дома, чтобы удобнее было приходить.

В понимании отца это времяпрепровождение должно было скрепить семейные узы и привнести атмосферу единства в их маленький коллектив. На практике выходило иначе. Вот у Полины тоже были семейные вечера. Готовить ее научила бабушка, а вообще у них готовили все, даже Полинин отец. И в рестораны они наверняка тоже ходили, но не так, как семья Андрея. Отец милостиво предлагал самим выбирать себе блюда, но, когда подходил официант, всякий раз выяснялось, что он не одобряет выбор того или иного пункта меню, – поджимал губы, пожимал плечами, недовольно покачивал ногой.

В семье Андрея у каждого были свои обязанности, пренебрегать ими запрещалось, но и расширять зону своих полномочий – тоже. Готовить полагалось и разрешалось только матери.

У Максима готовила в основном бабушка. И обедали они с бабушкой вдвоем. Мама и отчим много работали, дома бывали только ранним утром и поздним вечером.

Андрей исподтишка осматривал зал, прикидывая, можно ли привести сюда потом Полину, и чуть не потерял бдительность, наткнувшись на преисполненный недоверия отцовский взгляд.

– Что такое, Андрей? У тебя что-то случилось?

– Нет, папа. Все хорошо.

– Что-то случилось, – подытожил отец и посмотрел на мать.

Мама молчала. Лишь бы она не сказала что-то вроде: «Он снова общается с Максимом». Но мама стойко делала вид, что ее не существует.

Опасный момент миновал, и Андрей снова принялся изучать окружающую обстановку. Ресторан «Русская рыбалка» на самом деле был целым ресторанным комплексом, с прудом и собственным мини-зоопарком, его неоднократно признавали одним из самых оригинальных ресторанов мира.

Если копнуть глубже, весь Крестовский остров, на котором стоял этот деревянный терем, с момента возникновения Петербурга принадлежал Александру Меншикову, правой руке и сподвижнику Петра Великого. Меншиков любил жить на широкую ногу, остров активно облагораживали и осушали, тут еще три века назад появились первые оранжереи, пруды и разные развлекательно-увеселительные заведения.

Вообще князь Меншиков успел многое сделать для города, в том числе отстроить и заложить большую часть так горячо любимого Полиной Васильевского острова.

Андрей подумал, что хорошо бы сегодня увидеться с Полиной. Но это было возможно, только если ужин окончится без происшествий и отец останется в более-менее добром расположении духа. Так что Андрей сделал глубокий вдох, сконцентрировался и мысленно вернулся ко всем собравшимся за столом.

* * *

Кеша и Максим выгуливали на кладбище Дамблдора. Наверное, для человека, приехавшего в Петербург на каникулы, например для Полины, это могло показаться необычным. Но Полина и сама была особенная и ничему не удивлялась.

Кладбище было действующим и самым что ни на есть настоящим. И огроменным до такой степени, что чувствительный ко всякого рода легендам Кеша про себя всегда делил Васильевский остров на две половины по аналогии со столицей Древнего Египта Луксором – на город живых и на город мертвых.

В Луксоре эти две половины были разделены мистической рекой Нил. На Васильевском острове граница была размытой и незаметной, но все же и здесь два «города» разделяла река – маленькая Смоленка, отходящая от рукава Невы. За «городом мертвых» начиналась совсем другая «Васька» – морская, приморская, приграничная.

Да и само Смоленское кладбище представляло собой, скорее, огромный комплекс некрополей, чем кладбище в привычном понимании этого слова. Оно делилось на Православное, Армянское, Лютеранское – именно на Лютеранском кладбище проживал добрый старик по кличке Немец в замечательном фильме Алексея Балабанова «Брат», – и братское блокадное, которое находилось тут же неподалеку на острове внутри одного большого Васильевского острова – на острове Декабристов.

Кеша, Дамблдор и Максим бродили по Православному. На его огромной территории располагалось четыре храма и больше сотни памятников, охраняемых государством. Здесь были похоронены поэт Тарас Шевченко, няня Александра Сергеевича Пушкина Арина Родионовна и поэт Александр Блок.

По прямым и извилистым, длинным и коротким, узким и широким, вдоль берега и вдоль храма – в общем, по всем почти дорожкам кто-нибудь да гулял – туристы, верующие, желающие срезать путь от метро островчане, мамы с колясками.

Для местных это было самым обычным делом. Помнится, Кеша страшно удивился, когда в пятом классе на уроке истории города учительница сказала, что гулять по кладбищу – чисто петербургская привычка. В иные некрополи города вообще продавали билеты, например в Александро-Невскую лавру.

Выгул собак здесь вообще-то был запрещен, но Максим всегда брал с собой полиэтиленовый пакет специально для нужд Дамблдора.

Уже не первый день Дамблдор был какой-то подавленный.

Кеша – тоже, хотя и несколько иначе. Он был подавлен объемом информации, которую обрушил на него одноразовый, по выражению Максима, друг и бывший одноклассник, в школьные времена его все-таки травивший.

– Дела… – подал голос Кеша, видя, что Максима все больше напрягает его молчание.

Максим имел такой вид, как будто сейчас сам себя прямо тут и отпоет, и закопает. Они как раз через новую часть кладбища проходили.

– Помнишь Соню Селезневу? – придумал наконец Кеша.

– А. Ага, да, а че? Вы с ней дружили, что ли?

– Нет, не особо. Она просто с Зюзиным дружила, а он со мной работал в одном салоне сотовой связи. Так вот Соня однажды так завралась, что чуть не попала в детский дом. У нее тоже это все случайно вышло, в общем-то, из лучших побуждений. Вранье, понимаешь ли, всегда растет, как снежный ком, и в конце концов все валится к чертям целой лавиной…

Максим сел на скамью и горестно схватился за голову. Дамблдор жалобно заскулил.

– Но я ее не осуждал, – уже мягче произнес Кеша. – Я тоже своих родителей, видишь ли, всегда стеснялся…

– Но ведь я-то никого не стесняюсь! – развел руками нечуткий к чужим проблемам Максим. – Мне-то как теперь быть? Смерть, может, свою инсценировать, или это совсем уж тупо?!

– А потом? «Вернуться из командировки» под видом себя и всю жизнь носить парик и грим, пока не накопишь на пластическую операцию?

Кеша промолчал о том, что, судя по рассказу Максима, вся эта ложь родилась именно потому, что он как раз самого себя очень даже застеснялся и по наитию прикинулся тем, кем, наверное, хотел бы быть. Кеша это понимал. Однажды, когда он влюбился в Женю и они еще только познакомились, он застеснялся собственную мать и прикинулся, что знать ее не знает.

На самом деле, по мнению Кеши, в истории Максима не было ничего особенно удивительного. Вся жизнь Кеши прошла бок о бок с людьми, которые вечно попадали в истории. Даже не попадали, они в них просто жили. А побывав на Урале и познакомившись с местными литераторами, Кеша какое-то время был совершенно уверен, что Петербург, по сравнению с тем же Новосибирском или Екатеринбургом, – аномальная зона, населенная феерически неадекватными людьми.

Но все-таки Максиму хотелось помочь. Это было не Кешино дело, но Максим сам пришел и сам попросил о помощи, так что даже не попытаться было бы неправильным.

– Знаешь, что я тебе скажу, Максим… Ты, конечно, можешь просто уйти. Ну, исчезнуть, оставить бедную девчонку в покое. Только вдруг ты потом будешь жалеть? Вдруг окажется, что такой, как она, ты больше не встретишь?

Кеша говорил о Максиме и Полине, а выходило, что вроде бы и о себе.

– Но что же мне тогда делать? Еще же ведь Андрей…

– Ну реши тогда пока проблему с Андреем. Ну что ты, в самом деле. Борись, сражайся. Это для кого-то может быть тупость и маразм, а для тебя сейчас – настоящая жизненная трагедия. Побеждает тот, кому сильнее было надо, я так думаю.

23 июля

Андрей 21:17

Привет! Прости, что сегодня не увиделись, но у меня офигенные новости. Ты знаешь про питерские дворы-колодцы, но знаешь ли что-нибудь о дворах ангелов? Пойдем по ним гулять! Очень по тебе скучаю и надеюсь завтра увидеть.

Максим 21:20

Привет! Прости, что вчера не писал, работы много навалили. Я уже почти взял билет домой, но пришлось сдать, столько работы. Ну как ты там? Как этот парень, ты писала, что влюбилась, а он что? Судя по тому, что ты о нем говорила, он хороший. Жаль, что у меня работа, я хочу к вам.

Андрей 22:50

Нашел самое красивое место в городе, где не был еще никто. Ладно, одно из самых красивых. Хочу тебе его показать. Тебе когда удобно завтра туда пойти, Полина Прекрасная?

Глава двенадцатая

#дворангелов

Самое красивое место в городе, по версии Андрея (настоящего), оказалось круглым стеклянным куполом Дома Зингера на Невском проспекте. На первых двух этажах легендарного дома – памятника архитектуры федерального значения – мог побывать любой желающий, там теперь находился магазин «Дом книги», а вот пройти наверх, в круглый купол, откуда открывалась изумительная панорама, и в украшенную глобусом башенку мог не каждый простой смертный. И башенку, и последние этажи, и мансарду первого в России небоскреба уже лет десять занимал центральный офис ВКонтакте.

А Полина смогла. Андрей очень постарался.

Компания «Зингер» – та, которая выпускала швейные машинки «Зингер», – была в начале прошлого века одной из самых больших и прогрессивных компаний.

Уже тогда люди столкнулись с актуальной и в наши дни проблемой: народу много, но земля в центре дорогая, значит, надо строить здания в высоту, а не в ширину. Дом Зингера выстроили в шесть этажей, да еще на уровне седьмого этажа мансарду сделали – по тем временам настоящий небоскреб. Дом украсили драконами и прекрасными валькириями, растительными орнаментами, картушами и раковинами. Воображение петербуржцев поражали крытые стеклянной крышей внутренние дворы, лифты в стиле модерн, механизмы автоматической очистки крыши от снега. А знаменитый купол с глобусом вообще стал одним из символов Санкт-Петербурга.

Андрею очень хотелось подарить Полине сказку – тот Петербург, который сам он раньше никогда не видел именно потому, что вырос в этом городе, воспринимал его как часть обыденной жизни и уже не замечал его неповторимую красоту.

Хотелось стать кем-то вроде великого Гетсби, потому что рисуемый воображением дом Полины на берегу далекого Черного моря уже давно успел стать тем самым причалом с зеленым огоньком веры и надежды.

Появление Полины открыло Андрею глаза и на родной город. И теперь город виделся ему совсем другим. Все дома были разными, ни один не повторял ни цветом, ни архитектурой, ни даже подъездом – другой. Люди казались красивыми, небо – высоким, выше, чем раньше. Или раньше он этого не замечал.

Почему, когда мы влюбляемся, все вокруг вдруг становится для нас таким красивым, словно мы заново открываем для себя окружающий нас привычный мир?

– Если бы не ты, я бы всего этого не узнал, – вырвалось у Андрея.

Полина не стала смеяться, она внимательно слушала, глядя Андрею в глаза, и от этого хотелось говорить и говорить.

– В смысле, я ведь раньше не очень любил Петербург. Город и город, ничего особенного.

– А почему?

– Здесь скучно. Холодно. Дураки.

– Вот видишь. А теперь, проезжая мимо этого дома, ты будешь вспоминать, что его придумали и построили люди. В этом – вся суть, все главное и удивительное. То, что на это способны просто люди. Здорово, правда?

– Правда.

И это действительно было правдой.

* * *

Вечером Максим битый час водил Полину по дворам в надежде отыскать двор ангелов. Вообще таких дворов в Петербурге было не меньше двух, а может, и больше.

С недавних пор Максим сделал удивительное открытие: интернет – это на самом деле целый мир, который распирает от информации по любому вопросу в любой области. Мир в телефоне, мир у тебя в кармане.

Просто мы не всегда помним, что этим миром можно пользоваться. Сейчас, обретя вполне реальную цель, Максим внезапно вспомнил о возможностях интернета и стал активно им пользоваться, черпая драгоценные знания полной горстью.

Первый двор ангелов находился в самом начале Невского, и Максим сразу отверг этот вариант как раз по причине его местонахождения, ну и того, что о нем было очень много написано в интернете. Про этот двор знала куча народу, значит, и загадывать желание ходили многие.

Второй такой двор вроде бы находился на Васильевском острове, в одном из домов на Четвертой линии. Так что они с Полиной отправились куда-то туда.

По пути посмотрели на бывший дом Полининой бабушки, пожарную часть, садик, где в стеклянном старинном домике жили лошадки; кафе в одном из дворов пешеходной улицы, где обитали кролики и коза; самую узкую улицу города, которую называли переулком; идеально круглый двор квадратной академии художеств, двор с глухой-глухой огромной стеной и тремя вытянувшимися одной линией окнами совершенно разных размеров, а так же стоящим во дворе каменным драконом в натуральную величину, и, наконец, нашли двор ангелов.

Двор ангелов на Невском проспекте, куда они не пошли, представлял собой пятиугольный колодец, образующий тем самым два треугольника, которые по форме напоминали распростертые крылья ангела.

Во двор ангелов на Васильевском вели две дороги через две разные арки. Если одна арка была закрыта, можно было попытаться пройти во дворик другой дорогой. Это очень понравилось Максиму – как-то придавало надежды, что ли.

Во второй арке обнаружились деревянные полукруглые ворота с чугунными заклепками. Но Максим ворота проигнорировал, нашел взглядом ничем не примечательную парадную. За дверью находилось самое обычное полуподвальное помещение, которое вело в другую парадную – это для Петербурга не редкость. И вот из этой самой второй парадной Максим и Полина вышли в спрятанный дворик и сразу почувствовали себя очень неуклюжими и большими, потому что дворик этот был, наверное, самым маленьким двориком на свете – полтора на два метра.

И все.

Просто двор-колодец, глухой и высокий, очень-очень маленький, с окнами на трех из четырех стен. В центре двора выразительно лежал маленький коврик, который подчеркивал диаметр пространства.

Все вместе это вызывало чувство восторга. Вообще-то дворик назывался двориком духов, а не ангелов, но духи – те же ангелы или что-то вроде.

По легенде, как и во дворе на Невском, надо было посмотреть вверх, на небо, и загадать желание. Максим загадал, а Полина – нет, она в такие вещи не очень верила. Но голову тоже запрокинула, и так и стояла, разглядывая голубой квадратик неба, и улыбалась.

Все, кто не верит, так улыбаются ангелам.

Глава тринадцатая

#музыканакрыше

Всю свою жизнь Миша имела множество полномочий, потому что большую часть времени была предоставлена самой себе: мама работала, и из школы маленькая Миша возвращалась сама. В какой-то момент она сообразила, что, если уйти с последних уроков и вернуться домой пораньше, тебе за это ничего не будет, потому что мама придет домой гораздо позже, уже вечером.

Мише казалось, что существует большая разница между понятиями «врать» и «умалчивать». Если мать сама не спросит, то ты вроде бы промолчала, но и не наврала при этом.

Какое-то время в классе даже существовала мода прогуливать у Миши в гостях: она приводила с собой из школы тех, кто казался ей интересен, и эти чужие, в общем-то, люди, волею судьбы оказавшиеся с ней в одном классе, полагали, что они дружат. Миша считала, что друзей у нее нет, ее друзья считали, что они у нее есть, но противоречия в этом Миша не видела.

Ее болтливость всегда была выверенной и не то чтобы напускной, но структурированной, в меру и только когда нужно. Вот и на этот раз Миша очень надеялась, что из наблюдений за Полиной выйдет интересная история. Сначала она просто подумала: «Почему нет» – и загорелась. Потом стало ясно, что ничего оригинального в истории «о том, как я одна впервые приехала в Петербург» нет, и Миша уже хотела было забить, но тут Полина разговорилась. И выяснилось, что ехала она сюда к одному парню, а не просто город посмотреть.

Парень пропал, что само по себе уже стало зацепкой для интересной истории, но гораздо интереснее было то, что Полина в первый же день – как в кино – встретила другого. Он был красив и богат (и то и другое, конечно, сомнительно), имел сто секретов и совершенно точно в Полину влюбился. История любви в реальном времени! Не постановка, а зафиксированная жизнь! То, что надо.

А потом выяснилось, что у поклонника есть лучший друг, который, увидев Полину, тоже остался весьма и весьма неравнодушен. А еще потом выяснилось, что у обоих поклонников одинаковые имена. Миша была в восторге. Она очень аккуратно, не перегибая палку, старалась держать руку на пульсе, внушая Полине дать шанс обоим Андрюшам.

Война за любовь бьет не в глаз, а в бровь. Миша продолжала придумывать смешные хештеги – «мишкалюбитинтрижки», просмотры капали, подписчики – тоже. Потому что общественность уже пресытилась всем, что имеет приставку «пост». Постмодерном и постпостмодернизмом. Постиронией. Постреальностью, постреволюциями.

Общественности требовалось что-то простое, живое и настоящее.

На это лето Миша поставила себе цель набрать сто тысяч подписчиков. Маме объяснять было бесполезно, мама не совсем понимала, что такое блогеры, спрашивала, как на этом можно заработать и откуда блогеры берут деньги, при чем тут реклама и, главное, почему Миша не может поехать в деревню к бабушке, если все равно не собирается летом работать. Хотя бы отдохнула нормально. Мама действительно не понимала, как лето у бабушки может мешать Мише заниматься своим блогом.

То, что мама такое количество времени теперь проводит дома, было непривычно. Мишу смущало мамино присутствие днем, вечерами же это становилось почти невыносимо. Обе чувствовали себя скованно и неловко, как чужие люди, которые вынуждены проводить много времени вместе в маленьком запертом пространстве. И не то чтобы они совсем уж друг другу чужие, но ничего общего почти не имеющие. Например, как будто они не виделись десять лет, а теперь должны все всегда делать вместе.

Мама ушла с работы весной по собственному желанию, потому что ее об этом попросил начальник, – издательство закрылось, и нечем было бы выплатить сотрудникам увольнительные и прочие компенсации, уволь он их официально. А начальника своего мама очень любила, потому что проработала с ним бок о бок пятнадцать лет, вот и согласилась по этому самому якобы собственному желанию заявление написать.

Теперь мама много времени проводила дома, и легче становилось, только когда к ним в гости заезжал отец. Отец хотел, чтобы дочка и первая жена ни в чем не нуждались, и уговаривал Мишу поехать с мамой на море. Что это мешало Мишиному блогу, он тоже не понимал. И к Мишиному намерению никуда не поступать этим летом относился, как и мать, с непониманием.

Зато на выпускном Миша воплотила в жизнь свою давнюю мечту[2]: теперь уже бывшие учителя и бывшие – слава богу – одноклассники, а то даже и их родители то и дело спрашивали, куда она будет поступать. А она стояла, приосанившись, во всем черном и с синими волосами и гордо отвечала: «Никуда». Чувствовала она себя при этом великолепно.

Смуглая кожа и жесткие темные волосы достались ей от отца – красить их было одно мучение, – а маленький рост и мальчишеская фигура – в маму. У Миши было много самых разнообразных хобби, знакомств и интересов. Вязать она тоже умела, и когда в моду вошли простенькие плетеные гобелены из толстых ниток пастельных цветов, Миша с ходу освоила эту нехитрую технику и продала пару таких гобеленов. Но ей быстро надоело. Швейную машинку она так и не освоила, но, значит, ей этого не очень и хотелось. Потому что Миша всегда добивалась того, что ей действительно было нужно.

* * *

Андрей-первый оказался жутко зажатым, он прям еле-еле что-то блеял от смущения. Но Полине, видимо, такой тип парней как раз и нравился, потому что вела она себя примерно так же и была такого же пунцового цвета. Миша диву давалась – уже темнеет, а они прямо светятся оба, и жаром от них, как от электрообогревателя, отдает.

Она, конечно, очень быстро выяснила, в чем дело: днем Андрей-первый и Полина бродили по городу, купались в фонтане, кидали в него монетки, чтобы Полина еще раз обязательно вернулась, и тут у них вышел инцидент. У Полины к груди прилип намокший топ, и Андрей-первый так на Полину засмотрелся, что она это заметила и тоже засмотрелась, как на нее засматривается Андрей-первый. Так они и стояли по колено в воде и портили всем вид на фотографиях, пока Андрей-первый наконец не отфиксировал, что Полина пялится на то, как он пялится на нее. И тогда он стал еще больше пялиться и немного пятиться, ударился ногой о гранитный парапет фонтана, споткнулся и стал падать на Полину, как раз лицом в намокший топ.

И теперь вот оба страшно смущались. Сидели они на крыше клуба, где на оборудованной летней сцене-веранде вот-вот должен был начаться концерт, на который их пригласила Миша. Концерт все не начинался, Андрей-первый и Полина все смущались. Насколько им интересны мировые рок-хиты в классической обработке, оставалось загадкой. Справа от сцены худой парень с дредами осторожно нес на сцену огромный контрабас; он боялся споткнуться в полутьме о груды проводов под ногами.

Миша решила взять дело в свои руки. Она начала свой монолог с поэта Таганова, за несколько минут плавно перешла к другим поэтам, а затем – на обсуждение того, что в одном классе с Андреем учился не только его лучший друг Андрей-второй, но и сын еще другого известного поэта – Вяземского. И – о боже, как тесен мир – Вяземский конечно же знал Таганова лично. Ей даже удалось втянуть в разговор и Андрея, и Полину, и все это уже стало напоминать обычную такую, нормальную, дружескую беседу.

– Ну, это, познакомить с ним вряд ли получится, – мямлил Андрей. – Он, это, не общительный. И не любит про родителей-поэтов и все такое. Вот.

Пришлось аккуратно сворачивать тему поэтов и их детей, но тут более-менее оживилась и включилась в разговор Полина. Оказывается, у Андрея-первого была собака. Так как же он относится к такому явлению, как догхантеры?

Параллельно Миша внимательно наблюдала за Андреем. То, что она видела, в корне разнилось с образом обеспеченного, уверенного в себе, интересного молодого человека без комплексов и с горой увлечений.

Хештег: «Мишкавидитврунишку». Полине она решила ничего пока не говорить, даже наоборот – надумала уйти в перерыве, чтобы Андрей-первый смог побыть наедине с Полиной. Как раз стемнеет. Как раз хиты, которым можно подпевать, скрипки и потрясающий вид на канал Грибоедова. А она пойдет домой, лишь бы мама уже легла, и как следует изучит в интернете этого удивительного любителя бродить по Эрмитажу и рыбачить на яхте. Теперь есть официальный повод добавить его в друзья, а то страница у Андрея-яхтсмена была предусмотрительно закрыта.

На веранде выдавали пледы. Миша предусмотрительно взяла только один и почти демонстративно положила его на свое освободившееся место – может быть, у Андрея-первого хватит мозгов укрыть им Полину. Может быть, Полина забеспокоится, а как же он сам в одной футболке и то до сих пор после фонтана не просохшей. И может быть, Андрей предложит Полине укрыться пледом вместе.

Миша с сомнением глянула на долговязую фигуру, ссутулившуюся на неудобном раскладном стульчике. Нет, вряд ли. Но надежда умирает последней.

Дослушав Sweet dreams до конца, Миша ускользнула, не дожидаясь перерыва.

Осенью, вернувшись из лагеря, я первый раз уехала домой от Таганова.

Он возвращал меня всеми доступными ему способами. Кричал под окнами, обрывал на клумбах цветы, попадал в отделения милиции, предлагал мне отрубить ему руку, чтобы она не тянулась к другим женщинам, предлагал отрубить ее себе сам.

– Я без тебя умру! – кричал Таганов и страшно удивлялся, когда я отвечала: «А я без тебя нет».

Он приходил в отчаяние и обиженно возмущался: «Как же так, как же так? Ты, значит, будешь жить, а я пускай подохну? Это что, по-твоему, справедливо? Послушай, ну я же изменюсь!»

Он клялся, что изменится. Я качала головой: «Нет, не изменишься. Не получится, я же вижу».

Но Слава твердо вбил себе в голову, что все еще будет хорошо. Руководствуясь какой-то дикой логикой, он судорожно менял работу за работой, попадал в нелепые ситуации, его били, и он бил тоже.

…Пересмотрев свои взгляды относительно мещанства, пошел работать «лакеем» в ресторан. Как всегда с ним и бывало, его приняли – и по протекции друзей друзей, и по природному его обаянию.

Представлял, как мы пойдем туда ужинать, когда я образумлюсь, и снова все станет хорошо. Это он уже потом мне рассказывал, когда я во второй раз не смогла от него уйти.

Пухлый, в два Таганова в обхвате, и в пол-Таганова ростом, администратор заведения обещал Славе, что он его спасет и сделает из него человека. Говорил, что у них на банкетах бывают именитые исполнители, Таганов мог бы им песни писать. Обещал выдать свою персональную рубашку, но потом выдал почему-то только рубашку с надписью «Артем». Рубашка была мала, расходилась на тагановском пузе. Администратор посоветовал Таганову не унывать и прикрыть расходящееся место фартуком.

Слава не унывал целых четыре дня, а ночью пятого он снова стоял под моими окнами и кричал, что он честно пытался. Что попытка тоже что-то да значит.

У меня началась учеба, течение жизни становилось размеренным и понятным, без острых камней, падающих с крутых склонов. Какое-то время мне этого хватало, и все устраивало.

К первым холодам, когда до новогодних праздников было еще далеко, но в воздухе уже стерлись все воспоминания о лете, я стала замечать, что тоскую. Как будто Слава успел заразить меня своей способностью повсюду замечать изъяны – в кафельной плитке, в новом решении партии, в характере давно знакомого, но, как оказалось на поверку, далекого тебе человека.

Он ужасно поступал с самим собой, так же ужасно поступал с окружающими, но во всем, что он делал, сквозила неподкупная искренность, не преследующая какую-либо четкую цель или явные интересы.

После того как начался первый в году снегопад, я продержалась еще почти целую снежную неделю, а в субботу поехала к Таганову. Ключи у меня были свои, Таганов отказывался их забирать, повторяя: «Послушай, ты только их не выкидывай, есть же шанс, что ты еще когда-нибудь образумишься».

В длинном общем коридоре не горел свет, дверь в комнату была не заперта, из щели дуло. Я разулась и на ощупь отворила дверь. Полуголый Таганов лежал на полу, окно было настежь открыто. Жалобно мяукала Аглая.

Я села на стул и спросила, что он делает. Он пояснил, что пытается заболеть, чтобы у него поднялась высокая температура и он смог бы хоть временно ни о чем не думать. На валяющиеся возле батареи книги падал снег. Слава сел и передернул озябшими плечами. Я сказала, что, если он не закроет окно, не обуется и не наденет рубашку, я уйду.

– А так не уйдешь? – Он смотрел на меня со смесью отчаяния и надежды.

Я покачала головой.

– Ты не изменишься, конечно, я понимаю. Если ты изменишься, это будешь уже не ты.

Конечно, он заболел. И я заболела вместе с ним. Мы хрипели, как два сорвавших голос барда, Таганов сморкался и жевал крепкими зубами анальгин – считал, что так быстрее помогает, нежели глотать и запивать таблетки водой.

– Ужас какой, – удрученно сипел он, когда мы, укрытые пропахшими сыростью пледами и шерстяными одеялами без пододеяльников, валялись на диване. – Несправедливо так, что просто кошмар: мы с тобой потеряли целую осень, а теперь теряем приличный кусок зимы.

К Новому году я поверила, что все будет хорошо, и ничего не стала загадывать под бой курантов, потому что у меня и так уже все было и я была счастлива.

* * *

Когда тебя не было, милый,

Я ходила тут и скулила

И прошлась бы по всем магазинам,

Да только вот нет распродаж.

Когда тебя не было, милый,

Твоя мама учила быть сильной,

И твой папа учился быть сильным,

Но все так же пьет в гаражах.

Когда тебя не было, милый,

Я злилась сама и злила

Проезжавшие мимо машины

И каждый второй светофор.

Когда тебя не было, милый,

Что-то происходило,

Точно происходило,

Только что – не помню в упор.

В начале декабря мы узнали, что Таганову собираются вручить премию. Не большую и важную, но все же. Церемония вручения должна была пройти в музее Анны Ахматовой в Фонтанном доме, бывшем дворце графа Шереметева.

Я страшно волновалась из-за премии, вернее сказать, за поведение Таганова.

Таганов сопел и хмурился, потом поинтересовался, почему я так радуюсь, если премию дают ему, а не мне. Вот за это я его, наверное, и люблю, и любила, понимаешь, Полина? Ему было двадцать лет, но ему правда были непонятны подобные вещи. И он всегда отличался привычкой задавать неуместные и неудобные вопросы.

Его уже давно нет, а я его все еще очень люблю. Раньше я думала, что любить человека после его смерти – красивый оборот речи, метафора, что-то иносказательное. Но прошло пятьдесят лет с того вечера, мне семьдесят, и я все еще очень люблю Таганова. Это уже давно не имеет значения, а я все люблю.

А тогда я готовилась, как могла, пришивала к платью новый воротничок и шила штаны Таганову, одолжила у однокурсниц косметику.

Мой папа был так за нас горд, как будто премия – папина личная заслуга.

Церемония была помпезной. Каждый лауреат, гость и член совета счел нужным продекламировать хотя бы одно свое стихотворение, и от этого церемония порядком затянулась. В конце концов было объявлено, что те, кто еще не успел выступить, сможет сделать это уже непосредственно во время застолья. Конечно, желающие нашлись. На столах помимо прочего были поданы такие изысканные блюда, как лосятина и оленина. Соус у лосятины был густым, ярко-рыжим. На Таганове была новая светло-серая – под цвет глаз – рубашка, которую я замучилась ему шить. И я очень боялась, что он на эту рубашку соусом из-под лосятины капнет. Да, конечно, он капнул.

…Вновь за зимой приходит лето.

Страна моя, страна советов! —

декламировал почтенный пожилой поэт, стоя за столом прямо напротив нас.

В этот момент Таганов решил слизнуть пролитый соус с рубашки и, неловко согнувшись, засунул кусок запачканной ткани в рот. Пожилой поэт, глядя на Таганова, сбился и начал читать сначала. До того момента я думала, что люди способны краснеть только щеками, шеей и ушами. Но у меня от неловкости и стыда покраснели даже руки.

После того как все это закончилось, мы страшно разругались. Таганов не понимал причины моего гнева и искренне пытался понять, чем я недовольна. По его мнению, рубашка была просто вещью, и не стоило так из-за нее расстраиваться. А из-за пожилого поэта расстраиваться не стоило тем более, потому что писать то, что пишет, а потом беззастенчиво декламирует он, – не уважать ни себя, ни бедных слушателей.

Из-за Таганова я постепенно становилась злым человеком, ну, если не злым, то способным на такого рода некрасивые сцены. Мы так разругались, что пошли в разные стороны. Я – пешком домой к родителям. Украшенный к Новому году Невский не радовал, а угнетал. Мне было очень обидно, что с Тагановым не получалось ничего по-людски, и горько оттого, что я прекрасно понимала: ничего не изменится. Мне было себя очень жаль, и я страшно на себя злилась, потому что знала: я сама виновата в том, что так себя чувствую.

Дома на Большом я успокоилась и тогда заволновалась о состоянии Таганова. Меньше всего мне хотелось, чтобы он отправился сейчас в гости к одному из многочисленных друзей и пропал там с концами. Было страшно за Славу, за премию, которая была у него с собой. Я засобиралась домой.

Ключи я в спешке оставила у родителей. Никто не открывал, я упорно звонила и стучала по двери кулаками. Соседи привычно не обращали внимания, а Таганова, видимо, дома не было. Значит, все мои опасения были верны.

Я посидела на ступеньках, потом спустилась на улицу. Села на низенькую оградку и заплакала. Метро уже закрылось, троллейбус не ходил, идти домой на Васильевский было далеко и долго. Мороз стоял жуткий, у меня щипало щеки, и ресницы склеивались от замерзающих слез. Когда явился Таганов, я, едва завидев его высокую фигуру, неловко вскочила и, поскользнувшись, упала в сугроб. И зарыдала уже по-настоящему.

– Послушай, ты спятила, – удрученно сказал Таганов, садясь в сугроб рядом со мной.

Когда мы поругались, он отправился ждать меня дома.

Просидев в нашей комнате с полчаса, решил, что я ушла к родителям, и, так же как и я, проделал путь от Пушкинской до Большого проспекта – а это шесть с небольшим километров и четыре реки – пешком. Чтобы остыть. Выяснив, что я посидела у родителей и вернулась к нам домой, он снова преодолел эти шесть морозных километров. Транспорт уже не ходил.

* * *

Мама просит меня быть толерантным,

Государство требует быть терпеливым.

Улица нас убеждает в обратном.

Очень странно, что мы еще живы.

Мама просит меня быть человечнее,

Отец утверждает, что все не случайно,

Мы друзей обижаем отчаянно,

А потом принудительно лечим.

* * *

25 июля

Малышка Мишка 23:50

Да он в тебя точно влюблен, это очевидно. Но, знаешь, ты права насчет того, что он что-то скрывает. Мы выведем его на чистую воду, будь спокойна! Ты бы А-2 тоже не списывала со счетов, пока мы разоблачаем А-1, ладно?

* * *

В комнате был страшный бардак. За окном шумел Лиговский, который, кажется, вообще никогда не ложится спать. Напротив располагалась целая система дворов, дома которых по большей части давно были превращены в маленькие камерные клубы, – место, тоже уже успевшее стать неотъемлемой частью нового Петербурга. Прямо легендарное место, потому что там, в одном из клубов, снимали рэп-баттлы. Мише очень хотелось туда попасть, но она не знала как. Ясное дело, что не просто в этот бар, а на съемки. Но звали туда только своих, объясняя это тем, что, просочись в тусовку кто-то посторонний, невозможно будет предотвратить слив информации о проигрыше или победе до выхода официального видео. Ну и еще потому, что якобы помещение маленькое.

Миша все никак не могла найти нужных людей. От мысли о неудаче настроение испортилось. На ногтях на правой руке частично отколупнулся лак. Она подправила положение, просто домазав верхний слой, сфотографировала тянущуюся к экрану руку. #мишкаплететинтрижку. Села изучать страницы Андрея-обманщика в соцсетях.

Глава четырнадцатая

#фильмсомнойвглавнойроли

На следующий день Максим всерьез занялся всеми необычными дворами Петербурга сразу.

Началось с того, что Полина лестно высказалась по поводу лифта в Доме Зингера. И сам лифт, и то, что он такой старинный и исторический, ей очень понравилось. Максим изучил вопрос и выяснил, что для особо интересующихся в Петербурге водят экскурсии по домам с красивыми историческими лифтами.

То, что Андрей смог договориться и проникнуть в офис ВКонтакте, еще не означало, что у него хватило бы сил обойти множество парадных, дворов и домов. А у Максима хватит.

Ночью Максим нарисовал карту и подготовил наиболее краткий маршрут.

Но все равно ходить пришлось много и долго, периодически спускаясь в метро. Максима очень радовало, что Полина мудра и понимает всю бессмысленность и сомнительность красоты обуви на каблуках.

С раннего утра и почти что до самой разводки они успели побывать в Египетском дворике и дворике со скульптурами героев сказки «Волшебник Изумрудного города», во дворике с домиком Карлсона, который живет на крыше, во дворике с металлическими шахматами в человеческую величину, в Птичьем дворике, восьмиугольном дворике-колодце и дворике с памятником милиционеру дяде Степе, а также в круглой парадной с винтовой лестницей и круглым лифтом посередине.

Максим сообщил, что им еще осталось посетить двор дома, в котором не_жил Бах (там был портрет Иоганна Себастьяна Баха и табличка с надписью: «Нам точно известно, что Иоганн Бах не жил в этих домах. Но вы ничего не знаете о тех, кто живет здесь и сейчас»). А потом, если хватит времени, надо сходить на Васильевский, во двор филологического факультета СПБГУ, рядом со зданием двенадцати коллегий, потому что во дворике стоят памятники «Носу» Гоголя, Иосифу Бродскому и Маленькому принцу из книги Экзюпери.

Но оказалось, что Полина еле передвигается и домой он провожал ее на метро. Всю дорогу Максим жалел, что они еще столько всего не успели осмотреть, и обещал показать все, что не успели. Одновременно, перебивая самого себя, он рассказывал Полине, как делается мозаика-смальта, которой украшены станции метро и из которой сложен портрет Владимира Маяковского.

Полина подавленно молчала и старалась не зареветь от того, что так все скверно вышло с двумя ее Андреями. Они, видно, соревновались, кто покажет ей больше всего за наименьшее количество времени. И как теперь из этого положения выпутываться? Максим все не ехал и писал невнятные письма, и ее не покидало ощущение, что он ей врет.

Медленно и прихрамывая, Полина добрела до хостела (даже кеды могут здорово натереть, если столько ходить по городу) и вздохнула с облегчением. Ни о каком «поцеловаться» не было и речи – она смотрела на Максима чуть ли не с укоризной.

Лифта в здании, где располагался хостел, не было – ни старинного, ни современного. Невысокая цена для туриста за то, чтобы пожить в историческом центре. Но бедные постоянные жильцы, особенно пожилые!

Полина поднималась очень медленно и также медленно раздевалась, параллельно обдумывая, что ей написать отцу. Она так устала, что не хотела даже есть. Соседка отсутствовала. Ванная комната была занята, но это и к лучшему – можно сразу упасть на кровать, перевести дух и потом написать папе.

Как только она закончила с приветствиями и перешла к вопросам о том, как обстоят дела дома, позвонил Андрей-второй и попросил ее выйти на улицу убийственно бодрым голосом. В таких случаях всегда опасаешься сбить и расстроить человека, ответив не так, как он ожидает.

Ну, раз уж ей придется снова преодолеть спуск и подъем на пятый этаж без лифта, она попросит Андрея, глядя ему прямо в глаза, прекратить разгоревшееся, как пожар в сухом лесу, соперничество.

Андрей встретил ее верхом на лошади, стоящей прямо на проезжей части. Мимо шли люди и ничему не удивлялись, видимо, для Петербурга и это было в порядке вещей. Рядом стояла еще одна лошадь; ее держала за уздечку девочка-подросток в крагах и с черной толстой косой на левом плече. У лошади тоже были косички, тоненькие и короткие, схваченные разноцветными резинками.

* * *

У самой Невы дома заканчивались, несли, как солдаты на посту, свою вековечную службу, и даже подобраны они были по росту – не выше соборов, не выше церквей, не выше острых тонких шпилей Петропавловки и Адмиралтейства. Даже дворцы и те подчинялись этому правилу.

Благодаря этому над рекой было очень много неба. Правда, занятого облаками, поскольку погода стала совсем петербургской. Облака все время двигались, густели и тяжелели, растягивались и растворялись, складывались в затейливые фигуры, понятные разве что ангелам небесным.

У кого-то получалось сфотографировать их, у кого-то – не очень. Спасали фильтры и специальные программы, увеличивающие контрастность и резкость. Вечный сюрприз для туристов: Петербург – город не из дешевых, приедешь за тридевять земель покататься на корабликах, а здесь двенадцать градусов тепла и штормовое предупреждение. А можно вдруг увидеть такое чудо, как этот вечер.

Но это все шоу для гостей города. А два коренных петербуржца Максим и Кеша сидели на набережной и не отрываясь смотрели в телефон. Обсуждали, что делать с Андреем и Полиной. Максим показывал фотографии Полины, которые успел наснимать во время похода по дворам и операции «Все сады в один день». Фотографий было немного. Вот вернется домой Полина, и показать будет нечего.

Кеша в приступе откровенности тоже вдруг решил показать Максиму кое-какие фото. Так и сказал: «кое-какие». Максим думал, что он покажет девушку. Кеша вместо этого показал город.

В основном это были сценки из жизни людей, бомжи и инвалиды, дети и парады, воздушные шарики и их угрюмый продавец; мужики в форме, трудящиеся над разводкой мостов (оказалось, их снимать нельзя, мост – военный объект); даже глазеющие по сторонам туристы. На фотографиях все выглядели колоритно и выразительно. Кеша увлекся. Были Крым, Москва, другие города, непонятные деревни, Алтай, Англия. Но везде в центре внимания неизменно оказывались люди.

Кеша перемотал в начало, снова к Петербургу: «Не то, не то, щас, да вот где».

На фотографии был зимний двор, шел снег – он вышел как штриховка, светленькие такие линии, – и маленький мальчик в дутой куртке выгуливал очень большую собаку. Он стоял и улыбался, глядя прямо в объектив, а на заднем плане в окне первого этажа облокотилась о подоконник женщина. Видимо, это была его мать, потому что смотрела она не в объектив и не на фотографа, а на своего сына.

За этим фото была целая жизнь. Как будто кадр из длинного, богатого событиями фильма.

– Вот, ее искал. Похож на тебя, да?

– Кто похож?

– Мальчик.

– А. А, ну да, наверное. Я тоже так с Дамблдором гулял, когда маленький был. Потом как-то все меньше и меньше. Не я меньше, гулять стал меньше. В общем, неважно.

Кеша решил не расспрашивать, не приставать.

– Подари Полине эти фотки. Тут с сайта можно в высоком разрешении скачать и распечатать.

– О! Блин, крутая ведь идея! Спасибо, Кеш! Я так и сделаю. Это лучше где, в «Ярком мире»?

– Я часто эти фотки смотрю. – Кеша ушел в себя целиком, не обращал внимания на закат и Максима, видимо, не особо слушал.

– А кто их снимал? Ты?

– Что? Я? Да не, нет, конечно. Одна моя знакомая. Женя.

– Понятно, – протянул Максим. Ему было не очень интересно.

27 июля

Полли 22:18

Слушай, это какой-то кошмар. Раньше мне казалось, что я все придумываю, но тот второй Андрей (я тебе про него говорила) и Андрей-первый устроили какое-то жуткое соревнование. Они разругались из-за меня. Как в анекдоте, как в фильме! Я не знаю, как мне поступить в такой ситуации, что бы ты сделала?

Вчера я за один день побывала в пяти парках, хорошо хоть, что Андрей-второй на машине. С утра с Андреем-первым полчаса побродили по Таврическому и через полгорода рванули в Юсуповский. Он еще хотел в Ботанический сад на Петроградской стороне ехать, но пришлось жестко отказать. Вечером приехал Андрей-второй, повез на Крестовский, с него на Елагин (благо, рядом), катались на аттракционах, потому что билеты он купил заранее, потом поехали в парк Трехсотлетия. Я больше не могу.

Мне Андрей-первый, конечно, очень нравится, но все же, все же. Чувствую себя какой-то сволочью, роковая блин красотка.

Мне все это не нравится.

* * *

Поскольку подлючий Андрей собрался вести Полину в Дом кино, Максим решил успеть первым и посмотреть с ней что-нибудь на Ленфильме. Как раз и Ботанический сад недалеко. И если что, до Музея сновидений Фрейда можно дойти… И до Музея граммофонов!

С появлением Полины Максим открыл для себя, что Петербург вообще кишмя кишит оригинальными музеями. Музей старинных паровозов. Музей трамваев. Музей парфюмерии. Музей стекла. Музей метро. Музей хлеба. Музей специй. Музей часов «Ракета» и Музей советских игровых автоматов. Музей космонавтики и ракетной техники.

Но настроение у Полины было не очень. Она недвусмысленно намекала, что устала за вчерашний день. Может, потому, что они много времени провели на воздухе? Тогда поход в кино был в самый раз – тихо, спокойно, старинно, они же не куда-то там в сетевой кинотеатр идут, каких в любом районе любого города пруд пруди.

И Максим выкопал в интернете в очередном списке самых романтичных и необычных мест города кинопросмотры на Ленфильме. Для верности поделился своей идеей с Кешей. Уточнил, бывал ли Кеша на питчингах. Тот поддержал эту тему неохотно, так же как тему современной питерской поэтической заварухи-движухи. Сказал, что на питчингах обычно устраивают смотрины, решают, какое кино снять. Раз этот питчинг открытый, значит, будут обсуждать открыто. Судя по тому, сколько на него отведено времени, речь идет о короткометражных фильмах.

В афише было указано, что после питчинга – перерыв и кинопросмотр.

Ленфильм оказался старинным особнячком, и Максиму стало интересно, где же все павильоны. Может, под землей, на секретных закрытых станциях метро? Этот момент – само здание Ленфильма – был последним из интересных моментов за вечер.

Они долго сидели в маленьком актовом зале и слушали чтение коротких рассказов. Рассказы были вялые, все похожи один на другой – чаще всего там фигурировали девушки, которые отправлялись в большой город в надежде отыскать своих отцов и либо не находили ничего, либо находили свою любовь. В одном сценарии оказалось, что родной отец главной героини – Юрий Шевчук (!), но дочку он так и не признал.

Прочитанный сценарий обсуждали не по очереди, а всем скопом, так что за те несколько часов, что длились выступления начинающих кинематографистов, Максим забыл, кто что написал. Полина сначала долго крепилась, потом, наплевав на приличия, полезла в телефон.

В перерыве Максим набрался смелости и робко предложил ей уйти, и Полина сначала вроде бы даже оживилась. Но когда Максим добавил, что Музей граммофонов еще открыт, а туда идти всего-то пятьсот метров, Полина вздохнула и сказала, что ей интересно узнать, кто победил. Сказала как-то неискренне и немного натянуто.

Обсуждение возобновилось, и Максим, с трудом подавляя зевоту, вдруг сообразил, что на афише не уточнялось, какой именно будут показывать фильм. Просто «кинопросмотр». И что-то про ретроспективу.

Перед показом фильма снова была речь об отечественном кинематографе тридцатых годов. Кажется, их ждал показ фильма «Три песни о Ленине».

* * *

Андрей повел Полину в «Англетер». Сложно было представить что-то более романтичное, чем кино (раз уж она хотела кино) в этой гостинице.

Андрей мысленно вспоминал, что вычитал в интернете об «Англетере». Это была не просто самая знаменитая гостиница в центре Петербурга, а целый гостиничный комплекс. И самая главная его часть – «Астория». Пару лет назад журнал «Форбс» опубликовал рейтинг самых романтичных отелей мира, и «Астория», а вместе с ней и «Англетер», заняли там почетное место. Еще ходила легенда, что в Великую Отечественную во время блокады города немецким войскам был дан приказ ни в коем случае не бомбить «Асторию» – именно там, как в самом красивом месте города, немецкое командование собиралось отметить взятие Ленинграда. Но это уже мрачновато, лучше Полине об этом не говорить.

Так что, если уж идти в кино, то только в кинотеатр в «Англетере». Там даже название было интересным, не просто «кинотеатр», а «кино» и «театр». А еще в «Англетере» останавливались Максим Горький и Айседора Дункан. И там покончил с собой Сергей Есенин. Об этом, наверное, тоже стоило промолчать.

Название фильма Андрею тоже очень понравилось: «Прошлым летом в Мариенбаде». И погода была чудесная, наконец спала проклятая жара, от Невы веяло морем, от широких подсвеченных улиц с нарядными домами, от площадей, каналов и узких переулков – счастьем, которое вдруг стало таким возможным. Счастьем и уми-ро-тво-рени-ем.

Но получилось все из рук вон плохо. Уже ночью, придя домой, он с горя сел читать про это «Прошлое лето в Мариенбаде» и выяснил, что это вообще экспериментальное кино, где принципиально ничего не понятно и намеренно ничего не происходит. «Временные и пространственные взаимоотношения событий остаются неопределенными» и таким образом «фантастическая природа фильма не имеет разгадки».

Для полноты картины фильм показывали с субтитрами. Это Андрей тоже задним числом прочел, что «Англетер» – единственный в Петербурге кинотеатр, который показывает фильмы только на языке оригинала и с субтитрами.

А он-то, исходя из названия, надеялся посмотреть что-то связанное с летом. Вот замечательный рассказ есть у Рэя Брэдбери – «Все лето в один день». Грустный, правда, зато какой красивый. И короткий. Хотелось помечтать, погрустить и, может быть, даже взять Полину за руку во время просмотра.

В результате Полина то дергалась, как на иголках, то хмурилась и зевала. Он сам еле сидел и был бы только рад предложить ей уйти, но они уже в этом «Англетере» столик заказали. Впрочем, и ужин прошел из рук вон плохо, Андрей с таким трудом заставлял себя говорить, как будто пришел в ресторан с отцом, а не с Полиной. Андрей подумал и вычислил, что Полина, как и отец, изо всех сил сдерживается. Значит, была расстроена, злилась. Но почему?

На выходные Андрей хотел пригласить Полину на дачу, представить родителям. Он это уже даже согласовал с отцом. Отец увлекался пивоварением, и было бы здорово угостить Полину пивом на берегу, в кругу семьи. Юля с мужем подъехали бы. Пожарили бы сосисок.

* * *

На душе было погано. И тревожно. Из-за Максима и вообще из-за всего. Полина написала Мише, но та молчала, и сообщения так и остались непрочитанными.

На самом деле Миша тоже была в кино. Ее не терзали постоянные мысли о том, как бы всех помирить и никому не отказать, не обременяла ложь и продумывание сложных многоходовок, и она искренне наслаждалась просмотром любимого сериала на большом экране в уютном баре в центре. Несколько дней назад целым блоком вышел весь долгожданный сезон, и, как только его озвучили, в баре оперативно был организован марафон, просмотр всего сезона нон-стопом, с девяти вечера и до сводки мостов. Было просто великолепно.

О том, что она пошла в одиночестве смотреть сериал в бар, а не расположилась, как обычно, дома с планшетом, Миша старалась не думать; подобные мысли омрачали ее боевое настроение. Дома пришлось бы разговаривать с мамой, а говорить было не о чем.

Глава пятнадцатая

#мойкапитан

Идея пойти гулять втроем оказалась ужасной. Неловко было все и всем. Неловкое молчание приходилось все время заполнять какими-то словами. Зато теперь было окончательно ясно, что оба Андрея действительно поссорились и, скорее всего, именно Полина невольно явилась причиной этой ссоры. И даже то, что они гуляли втроем, тоже было от безвыходности – и Андрей-первый, и Андрей-второй желали непременно провести этот день с Полиной. Не могла же она раздвоиться?

– Знаешь, надо было над Андреем подшутить тогда, во время первой встречи. Привел бы ты, например, Мишу, мы бы ее за меня выдали. Так я хотя бы иногда отдыхала, – попыталась разрядить обстановку Полина.

Они с Максимом ждали Андрея, который гордо отправился в кассу покупать себе билет на экскурсию по Петропавловке.

Максим аж поперхнулся чаем, закашлялся и покраснел.

Все было просто безнадежно.

И Полина специально настояла, чтобы они обязательно пошли осматривать крепость вместе со всеми, с гидом и с экскурсией, надеясь, что совместное занятие, во время которого следует молчать, как-то снова объединит их.

Но это оказалась самая длинная и самая скучная в жизни экскурсия. Гид явно знала немало и, скорее всего, искренне любила свою работу, но ни обаяния, ни дара рассказчика у нее, к сожалению, не было. Даже жадная до новой информации Полина с трудом вычленяла связные факты из ее монотонного, переполненного датами и цифрами рассказа. Полина запомнила только, что ширина стен Петропавловки аж вдвое больше ее высоты и достигает двадцати метров. Очень внушительная крепостная ограда с бастионами по углам. Очень красивое место. И невыносимое уныние изнывающей от жары и плетущейся в самом конце группы троицы.

В экскурсию еще входило посещение смотровой площадки и бастионов, в которых располагались самые разные музеи и экспозиции – от Музея пыток до Музея космонавтики и ракетной техники, – но этого им было уже не осилить.

Все трое в гробовом молчании вышли за ворота и отправились на пляж. Там Полина плюхнулась на песок и, не обращая никакого внимания на выставку песчаных скульптур, принялась одной рукой закапывать вторую руку, мрачно глядя на свинцовую воду с белыми барашками набегающих на берег волн.

Надо было уже как-то перестать делать все время то, чего ждали от нее другие. А для этого следовало найти в себе силы и перестать думать о том, чего именно эти другие от нее ждут и как бы их ничем не обидеть.

Рядом сел на песок Андрей-первый – Полина, не оборачиваясь, узнала его по сосредоточенному сопению. Так выразительно сопеть мог только он.

– Чем бы ты хотела теперь заняться? – Он смотрел на нее выжидательно-просяще, как будто одновременно ждал подвоха и надеялся разминировать воображаемую бомбу.

– Хочу отсюда уйти, – честно призналась Полина. – Уплыть. Ты ведь хотел на кораблик, помнишь? Мы не пошли из-за оперы.

– Отличная идея, – подал голос стоящий чуть поодаль, весь из себя, руки в карманах, Андрей-второй. – Прямо очень поддерживаю. Ты же водишь, давай снимем катер, чтобы без этой всей толпы, хватит с нас туристов и экскурсий, да, Полин?

– Ну, э… С экскурсией-то лучше…

– Да брось. Вот как раз и прокат катеров рядом. Ты же отлично водишь, Андрей. Помнишь, как мы катались на фьордах?

– На фхм-фь-ер-дах?

* * *

Максим плелся за предателем-Андреем, загребая кедами песок. Дорога до причала в два шага казалась невозможно длинной, Андрей шагал до неприличия быстро; что делать, Максим решительно не знал. Сердце колотилось где-то в горле, аж больно было глотать. Как хорошо было бы сейчас исчезнуть. Стать призраком и скакать ночами по равелинам и бастионам крепости.

– Что такое, чел? Переживаешь, что не хватит денег? Ради такого случая я с радостью за тебя заплачу.

Андрей был само сочувствие. Заботой прямо лучился. Прямо разгорался в нем тихий, ликующий огонь скорого триумфа.

На деревянном причале Максима окончательно покинули силы. Он стал большим и ватным, ничего не соображающим. Он просто стоял и молча смотрел, как Андрей договаривается об аренде и показывает свои права на управление маломерным судном, которые у него и правда сто лет уже как есть. И как расплачивается кредиткой, но, поскольку на пристани нет терминала, переводит с карты на карту-онлайн, потом идет за Полиной.

А Максим все стоял и смотрел и все думал, как бы ему перестать существовать. Он обернулся – у перехода стоял полицейский. Если Максим сейчас побежит, бросится ли он за ним в погоню? Но как тут убежишь, когда тебя аж скрючило и ты даже говорить не можешь? И куда?

Солнце пекло голову. Надо быть сильным, мысленно твердил себе Максим, надо как-то вот так раз – и взять себя в руки. Как Таганов. Таганов все время был в полной жопе, но как-то же из нее вылезал. Воспоминания о позорах и провалах поэта Таганова придали Максиму решимости. Он мертвой хваткой вцепился в рукав ни в чем не повинного парня, оказавшегося хозяином катера Грудиным Колей.

– Помогите, – простонал Максим, – помогите, бога ради, я погиб.

Коля хотел было его послать, но вмешалась Колина девушка Ира, которая любила сравнивать жизнь с трагикомедийным ситкомом, где в равной пропорции нас окружает абсурд, милота и некоторая доля волшебства. Ира была приезжей, но, прожив в Петербурге несколько лет, уже чувствовала себя коренной петербурженкой и даже в жару надевала винтажный берет. На нее история Максима произвела большое впечатление.

Ира протянула Максиму фляжку и попросила своего молодого человека Максима никуда не посылать. И постараться помочь.

Максим заторможенно смотрел, как Полина с Андреем неумолимо приближаются, уже вот до деревянного моста почти пошли.

– Значит, так, возьми себя в руки, ты! Я буду твоей доброй феей. Коль, давай, бери не катер, а трамвайчик для групп, там палуба крытая, кто у руля, не видно. И управляй сам.

Ира только с виду была хрупкая, а характер у нее был взрывоопасный. Коля это хорошо знал, но Иру все равно очень любил. Настолько, что никогда не говорил ей о том, как ее уродует этот берет. Поэтому Коля на все согласился.

– Ты идиот, ты об этом знаешь? – хмуро спросил он Максима.

– Он не идиот, он романтик, – парировала Ира. – А с тебя винишко красное, я белое не пью. – И она подтолкнула Максима к судну.

* * *

На кораблике Максима укачало. Когда он пришел в себя – будто проснулся, – жутко захотелось есть. Еды у Коли в трюме не было, а сам Коля не был настроен Максиму сочувствовать. Он мрачно рулил, наглухо закрыв дверь на верхнюю палубу. Ира с ними не поехала.

Там, наверху, укутанная пледом Полина пила вино с приобнимающим ее за плечо – чтобы не выпала за борт – Андреем. Андрей будет гореть в аду за все, что он сделал. Но это потом, а сейчас он в опасной близости от Полины, а внизу помирает его бывший лучший друг.

Если Максима не доконает собственная ложь, то прикончит хмурый хозяин кораблика, который бубнит себе под нос, что «чушь, цирк, и сколько можно потакать фантазиям Иры».

Но катал он своих необычных пассажиров добросовестно. Через Зимнюю канавку они снова вошли в Неву, доплыли до самых Адмиралтейских верфей и только потом вернулись к пронизывающим центр рекам и каналам, даже мимо Новой Голландии проплыли. Посмотрели самый широкий в городе мост, про который многие думают, что это площадь, прокатились по Фонтанке, Мойке и каналу Грибоедова. Долго катались, Полина там, наверное, совсем замерзла и напилась вина. Какой ужас.

27 июля

Малышка Мишка 22:50

Я все про тебя знаю. Я знаю, что вы сделали этим летом. Но разоблачать тебя не буду. Борись за любовь! Ставлю на тебя.

Малышка Мишка 22:55

Но если ты обидешь Полину – ты труп, понял?

Глава шестнадцатая

#мненужнатвояпомощь

На выходные никто никуда не поехал. Полина не желала встречаться ни с Андреем-первым, ни с Андреем-вторым. Хотела побыть одна. Андрей с Максимом не разговаривали. Бабушка уехала на дачу, так и не дождавшись компании «Максимки и Андрюши».

Максим, сгорбившись, сидел за столом и молчал. Периодически он поднимал голову и переставал разглядывать свои руки, с надеждой устремляя взор к облезшему турнику. Опускал взгляд ниже, смотрел на экран и снова, понурив голову, смотрел на руки. И так по кругу. Потом решительно начал печатать.

Когда с тобой был не знаком,

Я был убогим дураком.

Он сам не мог смотреть на это убожество без содрогания.

Как ты красива.

Как ты красива…

Что рифмуется с «красиво»? «Слива»? «Не проходи мимо»?

В какой-то момент мелькнуло, а не найти ли что-нибудь стоящее в интернете, но тут в нем взыграл даже не страх быть разоблаченным Полиной, поэзию вообще-то читающей, а мысль, что один живой человек не в состоянии выдержать столько вранья.

Максим за это лето, кажется, вообще разучился спать. И вкуса еды не чувствовал. Он мечтал, чтобы это все поскорее закончилось, в минуты отчаяния ему было уже даже все равно как. Как-нибудь, но только бы поскорее.

Он решил быть смелым и стойким. Так на его могиле и напишут: «Он не смог, но он хотя бы упорно пытался». Поэтому Максим открыл тетрадь по экономике и попробовал придумать что-то, записывая от руки. Недаром бабушка ему пересказывала передачу о том, как от компьютера у нас отупел мозг, потому что, когда мы печатаем, мозг задействует совсем иной механизм памяти, и воображение напрочь отбивается.

Сейчас Максим ощущал себя наглухо отбитым. Он решил временно забросить это паскудное безрезультативное сочинительство и пойти выгулять собаку.

Но Дамблдор никак не вставал. Максим его тормошил и даже лег на пол рядом с собакой. Дамблдор тихо заскулил.

– Эй, дружище, ну ты чего? Что с тобой такое? – в ужасе бормотал Максим, не понимая, что делать.

Я так много написала тебе о Таганове не для того, чтобы обнародовать какие-то факты из жизни небезызвестного, покойного ныне литератора. Пожалуйста, не публикуй это письмо, я не хочу, чтобы оно было издано и предано огласке.

Желая тебя предупредить, уберечь, могу сказать лишь, что в жизни ты встретишь еще много людей, они будут разными и не похожими ни на тебя, ни друг на друга, у них будут ужасные недостатки, сомнительные достоинства и совсем иная, непохожая на твою, точка зрения. Я так этому рада, тому, что столько еще встреч и событий тебя ждет впереди.

И среди всех этих людей на твоем жизненном пути обязательно встретятся те, кто не совсем удачно справляется с собой и со своей жизнью. Люди, которых никто не любит, или любят, но не те. Люди, которые каждый факт ставят под сомнение, люди, которых всегда все интересует и изумляет. Которым требуется помощь и защита, потому что они никогда по-настоящему не повзрослеют.

Береги их.

Не потому, что это нужно и важно, не потому, что зачастую именно они – соль земли, которая двигает вперед нашу общую противоречивую историю. Нет, повстречав, береги их из чистого эгоизма, только ради себя. Ведь они сделают твою жизнь именно такой, о каких пишут в книгах и рассказывают в фильмах.

После учебы меня ждало распределение, и окончание института приближалось слишком быстро. Шансы остаться работать в Ленинграде были невелики, чтобы тебе было понятнее, хотя думаю, ты и так знаешь эту систему, – ровно так же я хотела бы попасть на практику в «Зеркальный», а поехала, куда направили.

Я боялась отъезда, боялась не быть больше рядом с Тагановым.

В конце концов, я решилась обсудить с ним этот вопрос. Слава был поглощен подготовкой новогодней вечеринки, в том году он решил не совершать обычный рейд по гостям, который обычно заканчивался посещением гостей и по времени мог затянуться вплоть до окончания зимней сессии, а собрать гостей у нас.

Он старался во всем. Всю зиму проработал на одном месте – сторожем кладбища, и очень гордился. Не работой, а мной. По его соображениям, я должна была им гордиться, и он был бы горд, что я им горда.

В его работе на Смоленском кладбище были свои плюсы и свои минусы. Один из наиболее явных плюсов – редкий приятель доходил до его сторожки во время его дежурства, и Таганов в основном занимался чтением и много в тот год писал. К кладбищу он относился ровно, справедливо рассуждая, что бояться следует живых, а не мертвых. А живые в декабрьские морозы редко бродили по кладбищу, так что и охранять там особенно было нечего.

Но с чего-то он решил, что еловые похоронные венки могут составить конкуренцию и даже стать альтернативой обычной новогодней ели. И принес их с работы в таком количестве, что с избытком хватило для украшения и кухни, и коридора, и для подарка соседям для закрепления перемирия.

Я даже не пыталась спорить. Состояние счастья чем-то похоже на состояние равновесия – оно хрупкое, эфемерное, его сложно поддерживать и беречь. Венки так венки. С елочными игрушками, которыми щедро поделились с нами мои родители, смотрелось, в общем и целом, даже неплохо.

Когда Слава закончил развешивать по комнате все оставшееся после украшения кухни и коридора великолепие, мы зажгли в банках из-под огурцов парафиновые свечи и сели на диван. Кошка чуть не подпалила усы, но Таганов вовремя предотвратил котострофу. Все равно после этого кошка стала относиться к такого рода освещению с недоверием.

Все мои страхи по поводу распределения Таганов развеял на корню. Руки у него были красные, в ссадинах от еловых веток, трещинках и царапинах от Аглаиных когтей. Он внимательно их осмотрел и сказал, что пальцы у него какие-то короткие, хорошо, что мне нравится и я считаю его красивым.

– Так ты со мной поедешь, если что? – уточнила я.

– Конечно, – просто сказал Таганов. – Зачем мне тут без тебя оставаться?

– И тебе нет никакой разницы, где жить?

– Нет, почему, есть, наверное, разница. – Слава задумался и долго молчал. – Послушай, я сюда случайно в общем-то приехал. Жилье же есть, почему бы и нет. Я в Ленинграде был только проездом, когда в армию ехал. Светило солнце, и все сияло, все было таким добрым и безопасным. Подумал, отслужу, к матери приеду, может, пообщаемся. – Он снова замолчал. Потом вздохнул. – Дай мне тебе головой на колени лечь, я посмотрю, как под другим углом фонарики светятся… В общем, думал: приеду, заживу. А тут – на тебе, ноябрь, не разберешь, где асфальт, где небо. Скучно. Холодно. Везде дураки.

– Почему дураки-то?

– А потому что тут все такие. Все хотят быть услышанными, значимыми. Чтобы все у них было максимально, великолепно и нарасхват. Но чтобы делать при этом минимум. Например, как если бы мы с тобой сейчас легли на двадцать минут, а потом проснулись, встали, и все уже готово, все уже есть. Это так не работает.

– И ты тоже такой?

– Да, и я такой. И ты такая. Все такие. Играют в творчество, а так нельзя. А я, куда скажешь, туда с тобой и поеду. Хоть через десять лет, хоть завтра, хоть сейчас.

* * *

И ты прощаешь в первый раз

И во второй прощаешь тоже,

Чтоб в переулке не погас

Еще один чудной прохожий.

Прощаешь шалости и смех

И боль прощаешь, но не сразу.

Так незаметно, раз за разом

Тихонько тает человек.

* * *

28 июля

Полли 22:35

Знаешь, я уверена, что ты мне врешь. Ты или давно приехал или не уезжал никуда, имей совесть хотя бы честно мне об этом сказать. Я не знаю, чем тебя обидела или когда я тебя успела так разочаровать. Но я реально сама виновата, напридумывала всего, вот и приехала. Я тебя увидеть хотела! А не это все. Уже три месяца нет бабушки. Они меня достали. Я все придумала. А ты – урод.

* * *

– Алло? Бабушка? Алло?

– Максимка? Плохо слышно!

– Ба! Выйди на улицу!

– Чего?

– Выйди на улицу, говорю, внутри связь же плохая. Ба, Дамблдор…

– Куда выйти в бор? Зачем? Максим, у тебя все в порядке? Алло? Алло? Максим?

Максим помолчал.

– Да! Алло! Да, связь плохая. Звоню узнать, как дела. Потом позвоню. Алло, слышишь? Пока, пока, говорю!

Максим повернулся к лабрадору:

– Друг, ничего, мы сейчас ветеринару позвоним или, как его там, ты полежи, я щас, я мигом, сейчас, сейчас…

* * *

Есть в центре Петроградского острова такой замечательный дом с двумя дворами и ведущими к ним не просто арками, а двухъярусными арками. То есть шесть арок одновременно проходишь, когда хочешь зайти во двор. Облицован этот дом мрамором – единственный такой дом в Петербурге. Ходят слухи, что под домом есть длинный и сложный подземный ход, который тайно соединяет его с мечетью. Потому что дом этот принадлежал последнему эмиру Бухарского эмирата, звали его Сейид Алим-хан, и мечеть строилась на его деньги.

Но все это было Максиму неинтересно. В полной отключке он стоял посреди удивительного двора, инстинктивно руководствуясь золотым правилом, которому следует человеческая психика в сложные для нее моменты: «Не знаешь, что делать, стой в блаженном ступоре и не делай ничего».

Заставить себя вернуться в ветеринарную клинику он не мог и совсем уйти прочь со двора не мог тоже – Дамблдор лежал под капельницей в одном из кабинетов. Врач ждал, когда Максим решится его усыпить. У пса отказали ноги, и, как оказалось, он уже давно и тяжело переносил свою болезнь.

И почему-то так получилось, что не было рядом никого из тех, к кому обычно обращается за помощью и поддержкой человек, оказавшись в подобной ситуации, – родных, близких и все такое. Родители изучали архитектуру Гауди в Барселоне. Бабушка в одиночестве собирала невменяемый в своей изобильности урожай помидоров.

Андрей больше не являлся частью жизни Максима, а значит, проблемы здоровья Дамблдора теперь не были его проблемами. Кеша по большому счету был для Максима и его пса человеком посторонним, просто силой случая их жизни пересеклись когда-то в глубоком детстве, в одной школе и в одном классе.

Врачи в ветеринарной клинике не отличались эмоциональностью. Тому, который говорил с Максимом, было лет тридцать пять, а значит, с подобной ситуацией он сталкивался неоднократно. Он сразу спокойно и уверенно сказал Максиму, что животное будет зря мучиться, для него лучше то, что тяжелее для Максима. Так и сказал: «животное». А это же не животное, это Дамблдор.

Максим продолжал стоять и тупить. Небо в восьмиугольном дворе-колодце было низким и серым и собиралось полить всех слабым и затяжным холодным дождем. У Максима сдавило горло и виски, тоненько зашумело в ушах.

Вспомнилась неожиданно неприятная история про сестру Андрея Юлю, а точнее, про ее мужа. Андрей все это Максиму неоднократно рассказывал, но Максиму тогда было неинтересно. Зато теперь вспомнилось в мельчайших подробностях. У Юлиного мужа была овчарка семнадцати лет, и, сколько Юля со своим будущим мужем встречалась, сходилась, съезжалась-женилась, столько собака болела и болела. У нее был собачий рак, и Юлин муж постоянно мотался в спальные районы к родителям и собаке, чтобы в очередной раз отвезти ее к ветеринару и продлить жизнь. Это все было негуманно и мучительно, животное страдало несколько лет.

А сейчас Максим стоял, и время как-то уж очень быстро шло. Он все время думал по аналогии с утренним подъемом – вот пройдет еще пять минут, десять минут, три минуты и встану. Так и тут: «Будет ровно семь, тогда пойду обратно, а сейчас еще без пятнадцати. Вот сейчас пойдет уже дождь, и приму тогда решение».

На третьем этаже в высоком окне с полукруглой рамой зажегся свет. Максим достал телефон, разблокировал и спрятал. Потом сразу снова достал.

– Алло, Полина? Мне очень нужна твоя помощь.

* * *

Это было уже ночью, они с Полиной шли пешком обратно. Тело Дамблдора осталось в клинике.

Петербург – это сплошь линии и прямые проспекты. Больших даже целых два, они так и называются «Большой проспект», и здесь, на Петроградской стороне – очередном острове, – и на острове Васильевском. Там-то вообще весь остров проспектами изборожден – Большим, Средним и Малым.

Шли очень медленно и молча. В таком внутреннем согласии, как будто держались за руки, хотя на самом деле не держались. Миновали красивый дом, где на фасадах были вылеплены удивленные совы, и не обратили на них внимания. В большинстве этих домов были красивые старинные парадные с чугунными решетками лестниц и настоящими витражами.

Если бы они сейчас обследовали переулочки и дворы, то нашли бы наверняка какой-нибудь скверик или хотя бы широкую оградку, чтобы посидеть, но они шли прямо и остановились, только когда уперлись в Неву.

– Это первая твоя смерть же, да, – как-то утвердительно спросила Полина.

Максим кивнул, и они еще долго снова молчали. Потом поцеловались, и получилось, что первый поцелуй в жизни Максима так вот накрепко связался со смертью. Это Полина его поцеловала, она же все еще думала, что он – Андрей. Получилось хоть и в губы, но как-то очень целомудренно. Наверное, это был утешительный поцелуй, типа «я же здесь, с тобой, и мне совсем не безразличны ни ты, ни твое горе».

Полина на самом деле как-то иначе на Максима смотрела, но это было заметно только со стороны, а сам Максим ни на что внимания не обращал. У него в голове как-то само собой отложилось, что вот она, Полина, она рядом с ним, и не просто рядом, а вместе и по жизни. Они будут и дальше идти в таком комплекте, парой; так было всегда и всегда так уже и будет.

Так они сидели, пока мост не развели. По Неве пошли загруженные лесом баржи. Они везли длинные, выложенные ровными горками-рядами стволы недалеко, в Финляндию, чтобы финны сделали из дерева бумагу и продали обратно в Петербург. Такая вот ирония.

Полина сказала, что, когда бабушки не стало, она очень эгоистично волновалась лишь о том, как же она будет без нее теперь. Как она может с ней вместе что-то делать, куда-то ходить, разговаривать, если ее теперь больше нет. Ее волновало, не как теперь бабушка, а как будет она, живая Полина.

Так с тех пор время и течет, оно у Полины теперь по-новому измеряется. Вышел новый фильм, а бабушка его уже не увидит. Полина приехала в Петербург, а бабушка уже никогда сюда не приедет. Очень неприятные мысли, странное для живого, молодого человека чувство. Полина подозревает, что оно не пройдет, хотя со временем, наверное, притупится.

Смерть – это когда ты проснулся, а тебя уже нету.

– Ты ведь понимаешь, что время от времени в жизни так или иначе придется принимать такие вот тяжелые решения? – спросила Полина, подразумевая момент, когда покрасневший до самых корней волос, сопящий носом Максим подписывал бумагу на эвтаназию. – Не всегда такие, но по своей тяжести подобные?

Максим запоздало закивал, хотя они уже просто сидели на набережной. Да, да, конечно. Он смотрел только на воду и боком чувствовал Полину. И совсем не притворялся ни воображаемым Андреем, ни любителем и знатоком истории города. Он про все забыл, и ему было совсем не до этого.

29 июля

Полли 00:01

Мне кажется, что я тебя люблю, представляешь?

Глава семнадцатая

#белыеночи

На самом деле белые ночи есть не только в Петербурге: в Архангельске и Магадане, Якутске и Петрозаводске, Вологде и Северодвинске, почти на всей территории Финляндии, Исландии, Аляски и Антарктиды, ну и на обоих полюсах.

Плюсы этого удивительного природного явления очевидны, главный минус не столь очевиден – за белыми ночами неизбежно следуют темные дни. Это обратное природное явление так и называется «темные дни».

Едва появившееся к полудню серое солнце вяло освещает небо цвета асфальта, чтобы через два-три часа исчезнуть окончательно и устроить глубокую ночь посреди дня. Смешные картинки про пятьдесят оттенков серого Питера и следующие за ними еще более смешные требования: «А теперь пришли мне эту фотку в цвете» – становятся стандартной и неизбежной частью твоей жизни. В полной ночной темноте ты выходишь утром из дому и в такой же темноте туда возвращаешься, и требуется очень много душевных сил, чтобы функционировать в условиях, очень в общем-то сходных с самой настоящей полярной ночью.

Но помимо такой вот обратной стороны медали, в самих белых ночах есть еще один минус – бессонница.

Максим плохо спал с самого приезда Полины, а теперь перестал спать окончательно. В доме напротив уже светились окна – в них отражался приближающийся рассвет. А дома у Максима теперь не было совсем никого: не было Дамблдора, с которым он так редко проводил время в последние годы, не было родителей, не было бабушки, с которой Максим почти не ездил на дачу последние года два.

И это оказалось просто ужасным. У него из головы никак не шел разговор, на который он поначалу почти не обратил внимания, а теперь не мог перестать обдумывать. Только на этот раз воображаемый голос рассказчика принадлежал не Андрею, а Полине. Она рассуждала тут на днях о конфетах, которые нам не разрешают есть в детстве. Поэтому кажется страшно интересным и опасным занятием тайно воровать эти самые конфеты, которые обычно хранятся на кухне.

А потом мы вырастаем, и никто уже больше не может запретить нам есть конфеты. Можно с утра до ночи питаться сникерсами и эмэндэмсами, только почему-то не хочется. В детстве такая ценная покупка, как шоколад, кажется целым событием. Потом оказывается, что шоколадка стоит меньше ста рублей, но купить ее уже совсем не так жизненно необходимо.

Полина рассуждала об этом вслух, что, наверное, говорило о ее к Максиму абсолютном доверии – ты делишься чем-то важным с родным тебе человеком, не думая, как будешь выглядеть в его глазах и будет ли ему интересно.

«Представь, вот ты взрослый, состоявшийся человек, живешь один, и лежат у тебя на кухне конфеты. Не будешь же ты незаметно от себя их таскать? Ужас, да?»

Максиму казалось, что он пропустил все про самостоятельность и конфеты мимо ушей и запомнил только, что Полина говорила с ним на равных и очень открыто. А вот сейчас вспомнил вдруг весь рассказ и теперь думал и про «состоявшийся человек», и про «живешь один», и про «как и зачем теперь таскать конфеты».

А по времени, несмотря на свет, была еще поздняя ночь, а не раннее-ранее утро. И мосты даже на временную сводку не свели. Можно было бы пойти выгуливать собаку, но собаки теперь не было.

Максим бродил по квартире и думал о себе. Изучал свое отражение в зеркале, отмечая, что, даже назвавшись Андреем, краше он не стал. Каким был унылым и неуверенным в себе, длинным и не особенно симпатичным, таким и остался.

Потом Максим стал думать о людях, которые его окружают. Потом о том, что, когда думаешь только о себе и своей проблеме, мир вокруг сужается до одного темного угла с твоей проблемой посередине. И ты стоишь лицом в этот угол, как будто наказан, и ничего вокруг себя больше не видишь.

А когда начинаешь думать о других, интересоваться ими, пространство вокруг тебя становится просто огромным. Так делает Полина, ее все интересует и волнует.

Максим позвонил Кеше, но тот трубку не взял, хотя не спал, потому что в интернете присутствовал. Очень хотелось выйти за пределы квартиры. Куда-нибудь, уже все равно куда, пойти. Но для этого ведь нужна какая-то, хотя бы номинальная, цель – сходить в магазин, выгулять собаку, встретиться с кем-то. Но пойти так хотелось, что Максим решил все-таки проведать Кешу, хоть они и не бог весть какие друзья. Идти меньше квартала, бывшая школа как раз ровнехонько между ними, и даже никакие мосты их не разделяют.

* * *

Кеша долго не открывал. Максим помнил, что квартира у него большая, бывшая коммуналка с длиннющим прямым коридором. Максим ему с ходу, прямо на лестничной площадке все свои соображения вывалил, ему было очень важно пояснить, что он пришел по серьезному вопросу, с ним самим при этом никак не связанному. Так что его впустили.

Кеша тоже был дома один. И тоже, видно, даже не ложился. Читал.

– У тебя к чаю чего-нибудь есть? – с надеждой спросил Максим, глядя, как хозяин квартиры молча бредет по длиннющему коридору в сторону кухни.

Оказалось, что есть бутерброды.

– Я вот чего понять не могу: как ты можешь все время столько есть и не толстеть при этом? – спросил Кеша.

Он задумчиво взирал на то, как Максим зверски кромсает поданные к чаю и бутербродам сосиски и стремительно расправляется с гречкой.

– Высокий метаболизм, я не полнею, – пожал плечами Максим. – Обмен веществ у меня ускоренный. Но бабушка говорит, что это у меня нервное.

Наевшись и собравшись с силами, Максим решил с места в карьер перейти к цели своего визита.

– Кеш, а помнишь, ты, это, про Женю рассказывал. Она и есть типа твоя девушка, да?

Кеша поморщился. Его нелюбовь делиться тем, что связано с его жизнью, смахивала на патологию.

– Я же говорил, что-то вроде того.

– А что-то вроде – это как? Конкретнее?

– Максим, я не думаю, что это тебе как-то поможет, правда. Там нет совсем ничего такого, чтобы можно было провести параллель между Женей и Полиной.

– Да, блин, я не про то. Я не про то, Кеш, правда. Я щас, щас я объясню.

Максим решительно отодвинул от себя тарелку с чудом уцелевшими бутербродами.

По мере того как он излагал все, что неожиданно для самого себя понял за последние сутки, маленькая кухня все больше и больше наполнялась светом. Так что у Кеши, который бессонницей не страдал и спать хотел уже прилично, стало резать глаза, и он надел темные очки. Все равно его никто, кроме Максима, сейчас не видит. Так и смотрел через очки на бывшего одноклассника, покачиваясь на задних ножках деревянного стула и щурясь (через очки этого тоже было не видно).

А Максим вдруг открыл для себя, что, оказывается, каждый живой человек – это целый мир, в этом мире есть свои проблемы – решаемые и неразрешимые, свои законы – логичные или безумные, свои нужды, истории и потребности. И первой жертвой этого удивительного открытия стал Кеша. До Максима дошло, что не только Полина, но и Кеша тоже живой человек со своей историей. И узнать эту историю стало совершенно необходимо.

Это было очень искренне и честно со стороны Максима, поэтому Кеша рассказал и про Женю, и про ее отъезд в Англию, и про то, как было страшно не встретить больше кого-то такого же, как она. И как домой снова явился так и не расписавшийся с матерью отец, в очередной раз поддавшись сиюминутному порыву вернуться домой «насовсем». И тогда Кеша плюнул на все и решил поступать в Москву. Потому что это относительно далеко от мамы с отцом и очень близко к вернувшейся из Лондона Жене. И про то, как отец снова ушел, и мама снова впала в транс, и пришлось брать академ и возвращаться на Ваську.

Максим слушал его, открыв рот, с таким выражением лица, как будто вся эта не такая уж нетипичная история его самого очень активно касается. И очень долго потом расспрашивал и уточнял всякие детали, пытаясь понять, чего такого Кеша не в состоянии дать Жене, что могут предложить ей другие окружающие ее люди.

* * *

Белая ночь – отрада для туриста.

Она проходит очень быстро, она сама по себе слишком светлая, и всякий раз ты почти не успеваешь поспать. От отсутствия темноты у тебя почти не вырабатывается меланин, и, если у тебя невысокий метаболизм, от недостатка этого гормона ты рискуешь поправиться.

Сны во время белых ночей тоже зачастую бывают белыми и зыбкими. Но ночь есть ночь, и ночью все-таки надо спать.

Андрей лежит, чутко прислушиваясь к тому, что происходит в квартире – ведь сегодня дома отец, – и бесшумно листает планшет. Он смотрит сайт, где выставлены на продажу ювелирные украшения великого скульптора Михаила Шемякина. Они чуть менее известны, чем украшения Сальвадора Дали, но что-то общее у них прослеживается. Если бы их увидел Максим, они бы ему не понравились, потому что напомнили бы сказки Гофмана, а значит, и зловещего карлика-обманщика Крошку Цахеса, которого он так боялся в детстве. Но Максим даже не знает, что Михаил Михайлович вообще занимается ювелирным искусством.

А Полина не носит украшения. Вот здорово будет, если она начнет их носить. Андрею всегда было очень тяжело, со временем он привык воспринимать эту тяжесть как норму, но появилась Полина, и ему вдруг стало легко. Вот об этом думает, засыпая, Андрей.

А на другом конце города Полина беспокойно ворочается во сне. В хостеле на окне светонепроницаемые римские шторы, но все равно в комнату заползают на непропорционально тонких лапках белые ночи. Полине слишком жарко под обычным синтепоновым одеялом и слишком неуютно под тонкой простынкой или пустым пододеяльником.

Ей снится не что-то конкретное, а собирательный образ дневных переживаний. Накануне она много думала о том, как незаметно меняются жизни, – ее и тех людей, которых она встретила за последние недели. В лучшую или в худшую сторону эти перемены – об этом она не думала, просто отследила их и зафиксировала.

Кеша вообще не думает ложиться спать. Он тоже много думал и много читал. Читал Гумилева, потом Рыжего и Григорьева, полистал немного Башлачева. Всплыли строчки отца, он и так знал их все наизусть, потому не стал перечитывать. В конце концов, сел и открыл томик Таганова.

Так и читаются стихи – когда становится слишком непонятно, а оттого иногда страшно и почти всегда – грустно, в одиночестве, чтобы потом вздохнуть с облегчением, придя к выводу: «Я не один».

* * *

Передаю привет лирическим героям

Своих немногочисленных стихотворений,

Где каждый третий недобитый гений

С запасом нескончаемых историй.

Передаю привет капризным героиням

Ни в жизни не написанных сонетов —

Манерным, недолюбленным и синим —

Мечтам новогиреевских поэтов.

Передаю привет забытым и забывшим,

Оставшимся на память в фотоснимках,

На свадьбах, днях рождения, поминках,

Где я был с вами, но немного лишним.

* * *

А Максиму в эту ночь снится просто омерзительный сон. Поначалу в нем нет ничего плохого, кроме, может быть, неприятного ощущения спешки, – во сне Максим опаздывает на встречу с Полиной. Он так спешит, так торопится, но безразличное время бежит все быстрей и не думает щадить Максима.

Опаздывать ни в коем случае нельзя, не ясно почему, этот момент во сне не прописан, но если не успеть – точно случится что-то нехорошее.

Так что во сне Максим выбегает на улицу прямо в майке, в которой обычно спит, и растянутых трениках. Бежит изо всех сил, но все равно почему-то остается медленным и пришибленным, не успевающим, а мир вокруг – быстрый и все ускоряется и ускоряется.

Так Максим добегает до самого моста, где на другой стороне его ждет Полина, им надо куда-то зачем-то ехать, и совсем непонятно и даже не очень важно куда.

Добежав до середины моста, до того места, где в металле проходит шов разводной конструкции, Максим – не иначе как во сне он обрел орлиное зрение – видит на том берегу Полину. Она уже собралась, в руке у нее чемодан, и вместе с ней в такси садится человек, оказывающийся Максимом. Это он и есть, точная его копия, какой-то злой двойник из чужой, запредельной реальности.

Этот потусторонний Максим смотрит на него победоносно и с нескрываемым презрением, захлопывает дверцу машины, и они уезжают.

Глава восемнадцатая

#точкинади

Горячую воду дали. И погода стала похожей на правду – теперь белая ночь снова была неотличима от серого дня по цветовой гамме. Нева поднялась и приняла вид особо свинцовый, и вода в ней как будто была уже не вода, а катящиеся вдаль большим потоком ртутные шарики. Ветра на Неве не было совсем, но и дождя тоже не было, так что надежда хорошо погулять еще оставалась.

Андрей припарковался у Таврического сада и как можно незаметнее, скрывая тревогу, взглянул на Полину. За время поездки от хостела она ему ничего не сказала, кроме того, что не выспалась. Еще мимоходом поинтересовалась, давно ли он общался с Андреем-первым. Он честно сказал, что не общался.

Как люди начинают встречаться и становятся парой, как именно происходит этот процесс соединения в эту самую пару, Андрей точно не знал. Он мог во всех подробностях представить, как они с Полиной уже долго вместе и как он несет ответственность не только за себя, но и за нее, и как от этого все бессмысленное наполняется смыслом.

Это значило, что ему она гораздо нужнее, чем Максиму, потому что Максима такие вопросы не волновали.

Андрей представлял, как они с Полиной пойдут по Воскресенской набережной, и там тоже сфинксы, как раз работы Михаила Шемякина, а на гранитных постаментах – медные таблички со стихами Гумилева, Ахматовой и Мандельштама. И Бродского. И тут как бы между прочим Андрей достанет из сумки коробочку с шемякинской ювелиркой для Полины. На память. Это вроде как ни на что не намекает и ни к чему не обязывает – просто на память о поэзии, которую Полина так любит, о Петербурге, ну и заодно об Андрее. И этот жест скажет о том, что и Полина ему как бы небезразлична, и в искусстве он разбирается и очень его ценит. И Полину ценит. И на выходные они уже точно встретятся с его семьей.

Потом, правда, надо будет еще решить вопрос с расстояниями. Но Полина только поступила и даже еще не начала учиться, наверное, несложно будет уговорить ее перевестись в Питер. Тут есть куча всего, такого… искусствоведческого. Или в Европу, потому что Андрей там все равно будет получать вторую вышку, может быть, выбрать колледж, подходящий сразу для них двоих?

Сфинксы сидели друг напротив друга на почтительном расстоянии, тонкие и ребристые, с красивой женской грудью и зеркально одинаковыми юными лицами. Высматривая таблички, Андрей обнаружил, что это так красиво только с одной стороны: профили памятников, обращенные к реке, оказались голыми черепами. Ну как всегда, вот оно вам современное искусство.

Полина молча рассматривала выгравированные строчки. Андрей последовал ее примеру и ужаснулся: стихи там поместили не целиком, а душераздирающими цитатами, мрачными и безнадежными: про тюрьму и мертвецов, которых можно найти по адресам и услышать их голоса.

И небо было совсем низкое и мрачное, такого же цвета, как вода и асфальт на проезжей части. И на противоположном берегу темнела тюрьма, почти самая большая в России, печально известная, как «Кресты», потому что там два корпуса крестообразной формы.

Андрей и Полина присели на парапет между чудовищными сфинксами, рядом с небольшими, наваленными друг на друга булыжниками, которые оказались центральной частью памятника. Булыжники были навалены так, что образовывали между собой малюсенькую щель-окошко, перетянутое проволокой крест-накрест.

– Знаешь, почему здесь есть строчки Анны Андреевны? – Полина повернулась к злосчастным сфинксам. Она видела: Андрей так подавлен, что даже не понимает, о ком она говорит, но совсем этому не удивлялась и не сердилась, а просто пояснила: – Ахматовой. Тут неподалеку есть еще отдельно ее памятник, потому что это была ее воля, она так завещала нам в эпилоге «Реквиема». В «Крестах» сидел ее муж, Николай Степанович Гумилев. Потом его расстреляли, никто не знает где, и никто не знает, где находится его могила. До сих пор не знает. Ему было тридцать пять лет. А потом там же отбывал заключение ее сын, Лев Николаевич, великий ученый и историк мирового масштаба. Ахматова в общей сложности два года простояла под стенами этого здания. Потому и написала в эпилоге «Реквиема», чтобы, если когда-нибудь ей поставят памятник, то здесь, «…где стояла я триста часов И где для меня не открыли засов».

Полина умолкла.

Стало еще тоскливее, и Андрей поспешил достать заветную коробочку, пока они оба не впали в окончательную мрачность и меланхолию.

– Полина, вот. – Даже это получилось натянуто и неловко, ну кто так, в самом деле, привлекает внимание?

Андрей начал спешно распаковывать все сам, потому что коробочка смахивала на ту, в которых дарят обычно помолвочные кольца.

На его широкой ладони с длинными прямыми пальцами лежала самая крохотная елочная игрушка на свете, старинная, на тему балета «Щелкунчик», с серебрением и ручной росписью блестящей эмалью.

– Ты хочешь мне это подарить? – подсказала Полина.

Андрей облегченно вздохнул, а она посмотрела на него очень грустно.

– Спасибо большое, Андрей. – Полина надела подвеску на шею и на ощупь щелкнула замком на цепочке. – Правда, спасибо. Очень красиво.

– Пойдем отсюда! – вырвалось у Андрея. – Пожалуйста, давай уже пойдем.

Он почувствовал себя лучше, только когда захлопнул за собой дверцу машины.

– Не переживай так. Мы живые, и это очень хорошо, правда? И вокруг нас – очень большой мир, он сложный, и очень сложно быть его частью. Так было всегда, – улыбнулась Полина. – Знаешь, бабушка вообще была атеисткой, но часто повторяла одно высказывание Таганова про то, что мир так удивительно устроен, что мы все в нем очень временно и одновременно навсегда. Понимаешь?

– Понимаю.

Он правда понимал. И очень не хотел когда-нибудь куда-нибудь отпускать Полину. Чтобы, если бы ей даже надо было находиться где-то еще, то он бы с ней отправился. Не отпускать из поля зрения, в идеале. И стараться никогда подолгу не думать о том, что в мире есть такие места, как эта тюрьма.

– Очень красивый кулон, – повторила Полина.

* * *

30 июля

Максим 21:20

Привет, надо встретиться, отстань от Полины.

Я понимаю, нельзя так подробно описывать эпизоды нашей жизни, они избыточны в мелочах – какая разница, какого именно цвета была рубашка у Таганова, когда он устроил импровизированную диверсию в ахматовском доме.

Какая по счету уже идет страница? Я могла бы выразить свою мысль гораздо короче. Полина, милая, я хочу, чтобы ты знала: я очень сожалею о том, что уехала из Ленинграда, уехала от Таганова. Я сожалею о тех минутах, часах, годах, которые мы могли бы прожить с ним и не прожили.

Не для того, чтобы ты вынесла из этого затянувшегося послания какую-то истину, которая поможет тебе в жизни, никаких «с любимыми не расставайтесь», или «всегда говори „да“». Помнишь, мы с тобой ходили в кино на этот фильм? Не хочу также, чтобы ты зацикливалась на понятии выбора и на ответственности за каждый свой выбор.

В самом конце нашей последней с Тагановым общей зимы и моей последней зимы в Ленинграде Слава наконец окончательно примирился с соседями и, как всегда, когда ему удавалось что-то хорошее, настоящее, сделал это случайно, по-тагановски безотчетно, руководствуясь очередным своим порывом.

На той неделе у перенесшего свой первый инфаркт отца был день рождения. Мы со Славой копили на подарок, в ту зиму я писала диплом и бегала по урокам, Слава мужественно сносил одинокие ночи в кладбищенской сторожке, получал гонорары за публикации. Помимо прочего, мы накупили в дом родителям продуктов, у нас было целых два картонных лотка с сырыми яйцами. Мы гордо и степенно направлялись домой на Пушкинскую, Таганов нес этот хрупкий груз, и настроение у него было приподнятое – его распирала радость, он предвкушал, как будет вручать подарки. Такие моменты он называл «праздником ожидания праздника». Распирала и гордость – в такие моменты он всегда был уверен, что любое море ему, если не по колено, то максимум по пояс, учитывая его гениальность и его рост.

И вот мы шли по скользким тротуарам, покрытым подтаявшим снегом, и чувствовали приближение весны, хотя еще было темно и световой день длился всего пару часов, как это обычно бывает в Петербурге в феврале. Было холодно, и приходилось дышать через шарф, и Невский, после того как убрали новогодние украшения, казался особенно осиротевшим и грязным. В Таврическом саду был залит каток.

Таганов вздумал немедленно кататься, и я особенно не возражала – все было хорошо здесь и сейчас, нынче это простое состояние модно именуют состоянием осознанности.

Я настаивала только на том, что сумку с яйцами обязательно нужно сдать на хранение или хотя бы положить на скамью. Но Слава был уверен, что в такой вечер ничего плохого случиться не может. Конечно, при первом же падении он расколотил яйца так, что картонные ячейки выгнулись наизнанку. Но Таганов был настолько ошарашен, что отрицал очевидный факт.

Полина! Когда ты встретишь человека, которого полюбишь, никогда не пытайся его переделать. Для того я и пишу тебе это письмо. Если тот, с кем ты захочешь провести свою жизнь или просто отрезок своей жизни, будет спорить и падать, разбивать яйца, не ссорься, постарайся посмеяться и над ним, и над собой за то, что ты выбрала такого человека. И тогда счастливых моментов в твоей жизни будет больше, чем грустных или просто обычных. Я так уверена в этом, что даже обещаю это тебе.

Мы несли яичную жижу в целлофановом мешке, который выдал нам сторож, и решали, что делать дальше.

Можно было бы прямо сейчас поехать к родителям, чтобы срочно что-то из пострадавших яиц приготовить, но по какой-то причине мы отмели этот вариант. То ли отца еще не выписали из «Покровки», то ли что-то еще.

Два десятка свежих, крупных – но разбитых – яиц. Сошлись на большом омлете. Торопились домой и сели на троллейбус, потому что нужно было как можно скорее оказаться дома у телефона – позвонить и позвать друзей. Я не помню точно, кого мы звали, но из явившихся на поздний роскошный ужин точно был «мой» Леша.

Пока я готовила самый большой в своей жизни омлет, Таганов стучался к соседям, предлагая угостить их яичницей (разницы между омлетом и яичницей он не признавал).

Я не помню, какой был день недели, но точно будний. В самом конце февраля, когда одни праздники уже остались далеко позади, а другие и не думали приближаться. Ни у кого из собравшихся за столом не было именин или хоть какой-нибудь достойной даты. Но все три обитающие с нами под одной крышей семьи принесли на кухню свои продукты. К нам прибывали гости – и Леша с однокурсниками, и Славины очередные друзья, и все они приходили не с пустыми руками.

Коммунальная квартира на Пушкинской улице была первым моим жильем после родительского дома. С тех пор я жила в разных городах, квартирах собственных и коммунальных, загородных домах и общежитиях, и практически везде мне встречались интересные, необычные люди, и я с благодарностью вспоминаю времена нашего соседства.

Но таких соседей, какие были у нас с Тагановым в той коммуналке, больше нет. Это были удивительные люди, и мне очень жаль, что завязавшаяся после того февральского вечера тесная дружба продлилась всего полгода. Через полгода я навсегда уехала из Петербурга.

Мне тяжело далась защита диплома, и больно резануло Славино к этому отношение – он не придавал моему выпуску большого значения. В очередной раз он демонстрировал то, что было во многом его сутью, – все, что не было связано непосредственно с Тагановым, не имело для него истинной ценности. И, как бы он ни старался измениться, у него это не получалось.

К тому времени я окончательно привыкла оправдывать любые его поступки его убийственной непосредственностью. Мне никогда не приходило в голову, что его идеи и слова могут расходиться с его поступками. Помнишь историю с оброненным в очереди кошельком? А потом произошло событие, которое решило мой дальнейший жизненный выбор.

В тот год был у нас в компании некий Стас, уже лысеющий улыбчивый блондин, чей отец принимал прямое участие в построении и заселении Норильска. В те же годы были открыты первые большие запасы нефти и газа, руды и угля, шло активное промышленное освоение Арктики.

Там, за полярным кругом, строился один из самых удивительных, самый северный, самый длинный город в мире.

Удивительно, но архитектура домов, возведенных на вечномерзлых грунтах Норильска, очень похожа на петербургскую – в строительстве города было задействовано множество ленинградских архитекторов, в том числе и Стасов отец.

Помимо премии, отец Стаса был награжден за свои заслуги юбилейными часами с двадцатичетырехчасовым циферблатом. На выгравированной на циферблате карте искусственными рубинами были отмечены полярные станции Союза. Часы были противоударными, работали на основе радия и были переданы Стасу после того, как его отца не стало.

Таганову до невозможности нравились все связанные с Северным полярным кругом истории, и в любой подходящей и неподходящей ситуации он требовал у Стасика очередного рассказа о событиях, участником и очевидцем которых был его отец.

Таганов вообще не питал особого интереса к вещам, тем более к наручным часам, которые не являлись, по его мнению, жизненно важным аксессуаром. Но часы Стасикова отца произвели на него неизгладимое впечатление. Слава был от них в восторге и постоянно спрашивал, который час, когда они оказывались со Стасиком в одной компании.

После очередной вечеринки, когда Стасик проснулся около полудня в малознакомой ему квартире и не обнаружил на руке отцовских часов, Таганов в этой квартире присутствовал тоже.

Разгорелся ужасный скандал – на вечеринке было многолюдно, но чужих людей не было. Квартиру перерыли вдоль и поперек, но пропажа не находилась. Слава страшно возмущался и рвался отыскать и покарать урода, который посмел украсть такую ценность, к тому же у знакомого человека.

Через несколько дней я нашла злополучные часы у нас в комнате. Хуже всего было то, что гадкая сцена произошла при Леше, – он зашел за нами, чтобы в составе большой компании отправиться в кино. При Леше, который никогда не указывал мне на очевидные недостатки жизни с Тагановым и часто, наравне с остальными его почитателями и друзьями, всеми силами выгораживал и защищал его передо мной.

Слава, как обычно, отрицал очевидное. Но тут даже Леша не мог никак его защитить. Однако Таганов продолжал настаивать, что не верит в происходящее и никаких часов, тем более Часов Стасова Отца, он не брал. Мы поссорились, он остался дома, а я в сопровождении Леши ушла плакать на улицу.

В кино мы не пошли. Долго бродили по городу, говорили на отвлеченные темы.

Слава считал, что он может дружить с Лешей, но мне этого делать никак нельзя. По его мнению, это было буржуазное извращение: все равно что после развода заставлять нынешнюю жену жить душа в душу с женою бывшей.

Но Леша действительно оставался для меня все эти годы добрым другом, не раз приходил на помощь в трудную минуту. Он получил звание штурмана, вот-вот должен был покинуть Петербург и отправиться в свой первый рейс. Его мечта сбылась.

В тот вечер Леша ни словом не обмолвился ни о поступке Таганова, ни о наших с ним взаимоотношениях. А мне, напротив, жизненно важным казалось выговориться.

– В конце концов, он воровал, сбегая из детского дома, – мягко отвечал мне Леша. – Помнишь, он рассказывал? Разве можно его в этом обвинить?

Мы ходили и грустили. Петербург был словно создан для этого. Ночевать я уехала на Васильевский.

* * *

Как жаль, что я не моряк,

Я б тогда опускал якоря.

За тебя бы я брал города.

Просто так. Иногда.

Как жаль, что я не пилот,

Я б к тебе прилетал сто раз в год

И кормил бы талым мороженым.

Можно?

* * *

Нос у Максима распух, он был похож на перезрелый фрукт вроде груши и очень болел. Это они с Андреем подрались. Драка вышла вяленькой и неумелой и, самое главное, ничего не решила и ни к чему не привела. Никакие точки над «и» расставить не получилось.

Сначала Максим высказывался, но Андрей не воспринимал его слова всерьез. Он уже и Максима, видимо, не воспринимал, – ни всерьез, ни вообще никак. Максим хотел поговорить, а старый друг еле-еле до него снизошел, уделив то время, пока отоваривался в «Ленте». Это было сделано намеренно, это было унизительно. Андрей собрался с Полиной на пикник, а Максима туда даже и не звали.

Как за такой короткий срок Андрей превратился в отвратительно снисходительного мецената, оставалось загадкой. Он вроде бы Максима и слушал, но при этом не прекращал бродить по рядам и высматривать нужные продукты. Пришлось дергать его за рукав и загораживать проход, чтобы не могла проехать тележка. И это тоже выглядело несерьезно, как будто ребенок-идиот мешает делать покупки своей мамочке. Максим бесился и в конце концов полез драться на пустой парковке. Пустой, потому что ночь, «Лента» ведь круглосуточная, туда ночью удобно ездить, пробок и очередей в кассу нет. За забором торчали развалившиеся катера. За катерами были камни, за камнями – финский залив.

Андрей посмотрел на него с нескрываемым чувством глубокого превосходства и притворно-грустно констатировал, что не будет Максима бить. Максим рванул вперед и попытался повалить Андрея на асфальт, но у него не очень получилось. Какое-то время он не прекращал свои отчаянные попытки, что придавало ему сходство с одуревшим хомяком, бросающимся на зеркало, потом ему все-таки удалось пару раз заехать по Андрею и даже попасть куда-то около уха, и тому надоело.

– Хватит, не по лицу, – спокойно сказал Андрей. – Ты же понимаешь, что ничего этим не добьешься.

И это бесило больше всего. Андрей даже не относился к ситуации всерьез. Как будто Максим до того придурочный и неопасный, что можно позволить ему махать руками и пытаться тебя уронить, – все равно у него ничего не получится. Пусть побесится, авось отпустит. Андрей просто светился благородством и мудростью.

Все это Максим ему незамедлительно высказал. А заодно сообщил и все, что понял о жизни: если тебя все время выставляют идиотом, то приходится играть этого самого идиота. Рассказал про то, как люди устраивают вместо честных взаимоотношений взаимопаразитизм, врут сами себе и вообще, как им не стыдно смотреть в зеркало. Про человеческую ушлость и подлость, маскируемую под терпение и смирение, про беспринципность и хитрость.

Андрей стерпел и примирительно заметил, что Полина, по большому счету, Максиму совершенно не нужна, а Максим ей и подавно, потому что он сам не знает, что ему нужно, и вообще ни о чем понятия особого не имеет.

Тогда Максим вытянул руки и попытался Андрея задушить, и тут Андрей все-таки дал ему по носу. Максим почувствовал очень неприятный одновременно и хруст – как будто разгрызаешь орех, – и хлюп. Но точки над «и» они так и не поставили.

Через неделю Таганов в очередной раз позвонил, чтобы сообщить, что соседи по мне очень скучают и, как и он сам, беспокоятся, как же он будет без меня. Заметил, что вся проблема в том, что из меня выйдет не очень-то хорошая жена декабриста. Что я ему не верю, а должна бы быть с ним до конца, даже если он говорил неправду. Но он неправды не говорил. Но если бы и говорил, я все равно должна быть за него. Именно в такие моменты, когда весь остальной мир против.

Слушая его рассуждения, я вдруг почувствовала себя очень усталой, так не должен чувствовать себя человек в двадцать лет, сытый и выспавшийся, когда в комнате тепло и светло, а за окном – лето.

Я швырнула трубку так, что телефонный аппарат жалобно звякнул и чуть не упал со своей деревянной подставочки.

Спустя час Слава пришел и сидел во дворе до тех пор, пока я не спустилась. Он рассказал, что за все время, пока меня не было дома, он ничего стоящего не написал и с горя целыми днями слушал радио. Так он выслушал, что этим летом ожидается какой-то необыкновенно редкий звездопад, который можно наблюдать без обзорной трубы и бинокля даже у нас в Ленинграде.

– Послушай, ну присядь хотя бы на лавку рядом со мной. Я что, прокаженный? – возмутился он.

Я села.

– Ты брал часы?

– Не брал! – Слава нахмурился и спросил с надеждой: – А если бы взял, ты бы вернулась?

Я встала и направилась к парадной.

– Послушай, ну правда ведь, звездопад! А тебе так погано, я же вижу. Ну пойдем посмотрим, персеиды совсем близко к Земле, будет видно – спорим на что хочешь?! Невозможно быть несчастным, когда такое видишь! Пойдем, слышишь?

Мы со Славой дошли до самой Стрелки и довольно долго сосредоточенно пялились в небо. Там ничего не происходило и ничего блестящего, кроме шпиля Петропавловки, не наблюдалось.

Как всегда, все было как всегда, когда имеешь дело с Тагановым.

– Не будет видно никаких звезд, я же говорила, – покачала головой я. – Уже ничего хорошего не будет.

Таганов открыл рот, чтобы мне возразить и в очередной раз рассказать, как все на самом деле должно быть, и тут над островами – от Петроградки к центру – слева направо промелькнула яркая голубая полоска. Как вошедший в пике самолет.

– Посмотри! Вот видишь, видишь! – Самодовольство било из Славы, как вода из подземного ключа-источника. – Я же тебе говорил.

Он смотрел на меня так, как будто не только звездопад, но и весь расстилающийся перед нами город был им единолично придуман, а затем и построен. А я попыталась увидеть его, будто впервые. Со стороны, с той объективностью, которой он всегда от меня требовал, если речь шла о его стихотворениях.

– Какое счастье, что я всегда прав, – довольно подвел итог Таганов. – Я ничего не загадал, а ты успела?

Я покачала головой.

– Жаль. А то загадала бы, чтобы никогда от меня не уходить.

– Слава, послушай, я…

– Что?

– Я не вернусь на Пушкинскую.

– Это ты ведь не всерьез говоришь, да? Это ничего, это бывает, я тоже много чего просто так говорю. Это не считается?

– Слава, мне не нравится тот человек, которым я становлюсь рядом с тобой, понимаешь?

Черты его лица вытянулись и заострились, а глаза стали очень несчастными и злыми, правда только на мгновение. Он уже смотрел на меня беззлобно, расстроенно и недоверчиво, отрицая очевидное, – как обнаружившиеся на нашем письменном столе чужие часы.

Я молча ждала, когда он справится с обуревающими его эмоциями, – их было много, а Таганов умел безболезненно переживать чувства только друг за другом, по одному. Я твердила себе, что надо это просто сейчас все перетерпеть и пережить и рано или поздно этот момент кончится.

Я даже пыталась себя отвлечь, нарочно думая о том, что место, где мы с ним сейчас стоим, это порт. Порт. Просто очень старый и давно заброшенный, сейчас здесь сплошь дворцы да музеи, но так и остались стоять памятниками-статуями два маяка. А два века назад это место было самым крупным центром внешней торговли во всей нашей стране.

А Стрелкой его еще тогда, в те времена назвали, потому что именно здесь Нева разбивается на два русла и уходит в море.

И еще я думала о том, что шансов остаться работать в Петербурге у меня нет, а значит, я впервые за двадцать лет покину Васильевский остров.

Таганов молчал, время шло. Маяки на Стрелке больше не горели, их зажигали только в декоративных целях, по большим праздникам.

Глава девятнадцатая

#войназалюбовь

30 июля

_______03:30

Почему ты мне больше не отвечаешь?!

* * *

Отец позвонил Андрею и велел его, отца, забрать. Он задержался чуть дольше, чем планировал, и выпил чуть больше, чем предполагал. В меру, но не настолько, чтобы сесть за руль. Мог бы вызвать такси, но не захотел. Хотел видеть Андрея.

Андрей ехал по знакомому маршруту. Не в те районы, которые хранят в себе столько же истории, сколько и исторический центр города, не в те, о которых один замечательный современный поэт – на этот раз не Таганов – написал: «Мой личный штат Гражданка»[3].

Те спальные районы ему нравились. А тот район, в который он ехал сейчас, – нет. Это был современный жилой комплекс, поражающий своей бездушностью. Тут совсем не читалось пространство и место; такие дома, как здесь, могли расти где угодно. А время угадывалось – это время называлось «презент перфект», «сейчас».

Андрею очень не хотелось бы жить в такой многоэтажке, но он прекрасно понимал, что именно в таком месте и будет жить. Отец купил в этом районе несколько квартир в строящихся домах, и, рассуждая логически, это было хорошим решением. Здесь же он снимал квартиру для своей любовницы, откуда и должен был его забрать Андрей.

А желание отца информировать Андрея о своей личной жизни, вовлечь в нее сына не было особенно логичным. Отцу просто так хотелось.

И в этот раз все прошло, как по давно заученным нотам: Андрей хотел подождать отца в машине, но не посмел перечить и поднялся на девятый этаж, хотя вовсе этого не жаждал.

Домой они ехали по кольцевой. Отцу очень нравился новый неразводной мост и вид, открывающийся с моста на новый, построенный к чемпионату мира стадион, похожий то ли на летающую тюрьму, то ли на фантастический колизей далекого будущего. Футбол Андрей не любил, но скрывал это.

– Ну и что же мы такие убитые? Пора уже повзрослеть, Андрей. – Отец понятия не имел, что сейчас происходит в жизни сына, но чувствовал, что нечто совершенно неконструктивное. – Возьми себя в руки, ну. От твоего унылого лица настроение портится.

Андрей молчал, потому что отвечать было опасно.

Как только он припарковался во дворе и открыл перед отцом дверцу, тот схватил его за запястье и заглянул в глаза – очень искренне, сердясь на самого себя за эту искренность.

– Никогда не проигрывай, слышишь? Не смей проигрывать. Такого варианта нет, его вообще не должно для тебя быть по определению. Посмеешь проиграть, не стоит и начинать ничего. Ты меня понял?

Андрей сдерживался и кивал.

Ночью ему приснился батискаф, который тонет в тщетной попытке обследовать дно Марианской впадины.

* * *

– Подрался? Ну ничего, с кем не бывает.

Это вернулась домой бабушка. Родители приезжали в начале недели. В понедельник уезжала Полина. Горячую воду уже дали, белые ночи были на исходе. Жизнь готовилась войти в привычную колею, ну, может, не наладиться, но принять какой-то более вменяемый облик.

Они с бабушкой ужинали. Говорили о том о сем, бабушка настаивала, что Максим уже совсем человеческий вид потерял и хорошо бы им съездить на дачу. Подготовили бы участок к возвращению родителей, обновили бы в четыре руки беседку, будет хороший сюрприз, на той неделе шашлыков пожарят, лето, считай, наполовину прошло, а Максим еще ни разу шашлыков не жарил. Взяли бы с собой Андрейку.

Андрей приперся накануне, виновато осмотрелся по сторонам и сразу поинтересовался, где Дамблдор. Максим резонно заметил, что это не его теперь дело, только выразился гораздо грубее.

Андрей пропустил хитро сконструированный оскорбительный оборот речи мимо ушей, но лицо его после этого стало как-то заметно жестче.

– Чего пришел? – Максим и эту мысль высказал довольно грубо.

– Значит, я тебя ни во что не ставлю и человека в тебе не вижу? – такую вот подводку сделал Андрей. Он злился, но злился как-то очень спокойно. – Тогда извини. Я все обдумал и пришел к выводу, что твои обвинения не лишены правды. Я действительно еще пятьсот лет назад с чего-то решил, что ты по многим вопросам нуждаешься в моей помощи и защите. А значит, мы автоматически неравны. Так мы взаимно пропаразитировали, как ты выразился, определенное количество лет. Абсолютно очевидно для нас обоих, что теперь эта дружба себя исчерпала, это не хорошо и не плохо, это просто факт. Вот зачем я пришел. Затем, чтобы запретить тебе общаться с Полиной.

– Чего-о?

– Ты меня слышал.

– И как ты это себе представляешь? Как ты можешь мне что-то запретить?!

– Очень просто. Если ты не сделаешь так, как я хочу, я расскажу обо всем Полине. Так что, по сути, выбор у тебя невелик, всего два решения – или отвалить от нее сейчас, насовсем и молча, или отвалить, опозорившись.

Максим смотрел на него снизу вверх, потому что сидел, а Андрей стоял посреди кухни.

Максим был в ужасе. Даже не из-за Полины, его ужасало другое.

– Чел, это не ты! В смысле, что с тобой? Что случилось? Это ж нечестно все, ты бы сроду так не поступил. Тебя что, подменили?! Почему?

– Потому что так я не проиграю. Больше мне нечего тебе сказать, закрой за мной дверь. – И Андрей ушел.

Сейчас на его месте стояла бабушка, загружая в холодильник полиэтиленовые пакеты с ягодами, заготовленными в стратегических масштабах.

– Ну теперь чай пить будем. Знаешь, как вкусно: малину прямо в стакан побросай и залей заваркой.

– Бабуль, я вот думаю. Может, мне специальность поменять, как ты считаешь? Я реально до сих пор не очень понимаю, что она из себя представляет. А всякая уже конкретная узконаправленность, она же курсу к третьему начинается? Так что еще не поздно ведь, да?

* * *

Полина смотрела на горящие золотым огнем фонтаны. Наверное, на солнце они вообще сияли бы до рези в глазах. А так просто мягко, душевно светились на фоне серого моря, серого неба. Они гуляли по Петергофу очень странной компанией – Андрей, Андреев отец, мама и сестра со своим мужем, а также Полина, которая пришла с Мишей, что, конечно, очень не понравилось Андрею. Но, не приведи она Мишу, получилось бы, что она пришла с Андреем. Родители подумали бы, что Полина с Андреем – пара. А это было не так.

Юлин муж украдкой бросал на Полину полные тоски взгляды – по его разумению, они оказались в одной лодке, и это автоматически делало их союзниками.

Парк был похож на Питер, а сам Питер – на этот парк. Сплошь прямые четкие линии, и почти ничего природного, и совсем ничего необдуманного и случайного. Все было возведено не благодаря, а вопреки природе, вопреки болотному и топкому, бесцельному и засасывающему.

Было жаль уезжать, и очень жаль, что так все получалось с Андреем, – Полина все прекрасно понимала.

Наблюдая за поведением Андреева отца, она очень скучала по своему папе. Утешало только то, что скоро она уже с ним увидится. Но уезжать не хотелось.

И совсем не хотелось разрушать прекрасную мальчишескую дружбу, которая могла бы длиться еще долгие годы. И кстати говоря, Андрею-второму эта дружба на самом деле была нужна гораздо больше, чем Андрею-первому. Полина еще сроду не встречала настолько одинокого человека.

Еще ей было жаль, прямо очень жаль, что она так мало времени успела провести со своим дедушкой. Его не стало рано, Полина была тогда совсем маленькой.

Мама Полины умерла при родах – как в книгах, – но в жизни, оказывается, тоже такое бывает. Она всегда считала, что, по сравнению с папой, ей повезло, – он маму знал и любил, оттого горевал по ней очень сильно. А Полина любила ее только заочно, по тем маминым мыслям и поступкам, о которых Полине рассказывали другие.

Помимо всего прочего, во время этой поездки Полина планировала решить, как ей быть дальше с семейным делом. У ее семьи был частный музей, известный по всей стране, приносящий доход. Отец поддержал бы ее в любом случае, она это точно знала. Главное было решить, что лучше для нее самой, для Полины, – вот что он скажет, когда они начнут обсуждать эти вопросы.

А бабушка, судя по письму, считала, что делать надо то, что кажется тебе правильным именно сейчас. Не то чтобы вообще не включая голову и не думая, но все же желательно без оглядки. Бабушка вроде как призывала Полину ошибаться и не бояться ошибок. Не допускать того, что она сама допустила и сделала.

Полина взяла себя в руки. Очень глупо в последние дни в Питере отключаться настолько, что перестаешь замечать все, что тебя окружает, – и красивое, и откровенно уродливое. И речь не только о зданиях.

* * *

– Я смотрю, ты недоволен. Совсем не рад моей компании, да?

Из-за разницы в росте Андрей на видео получался немного снизу вверх, отчего вид приобретал еще более устрашающий.

– Ты нарочно, что ли, поехала? Напросилась? Или тебя попросила Полина?

– Так я тебе и скажу. Лучше скажи мне ты. Скажи мне, скажи… Поделись со зрителями, как ты относишься к тому, что твой лучший друг тоже имеет виды на Полину? Или к тому, что он врет о своем состоянии и доме на Крестовском, я за ним проследила. Врет, а ты, как лучший друг, его покрываешь. Или вы теперь уже не друзья?

– Ты что, в прямой эфир пишешь?

Андрей впервые сталкивался с такой безапелляционной, убийственной наглостью.

– Дай сюда! Отдай немедленно!

– Не трогай телефон! Это частная собственность! На нас уже люди оборачиваются. Слышишь, я закричу!

Андрей отпустил ее руку и прищурился. Потом полез в карман за своим телефоном.

– И что? Будем биться на смартфонах, как джедаи на лазерных мечах? Кто кого переснимает? Типа баттл? – победоносно усмехнулась Миша.

Но улыбка начала сползать с ее лица, когда она увидела, что Андрей судорожно ищет в друзьях у Полины страницу Миши. Чем больше он читал, тем сильнее брови его ползли вверх, а шея устрашающе пошла красными пятнами.

– «Я знаю, что вы сделали этим летом… Мишка плетет интрижку… Мишка разоблачает врунишку? В эфире война за любовь?!»

На всякий случай Миша отошла от фонтана и от Андрея так, чтобы, в случае чего, он не смог ее достать.

Она продолжала снимать прямой эфир.

– Ты больная?!

– Что-о-о?

– Ты больная, я тебе говорю? Зачем ты это делаешь? Как ты, как ты можешь так запросто лезть в чужую жизнь? Копаться в чужом нижнем белье? Тебе нравится это? Ты этим упиваешься? Выставляешь чужую личную жизнь напоказ без спроса?

Миша резко оборвала эфир и зажала телефон в руке.

– Следи за языком, ты. Чья бы корова мычала, ты же сам врешь Полине прямо в глаза.

– Я-то, может быть, и вру, но я не извращенец. А ты – да. Ты извращенка. Даже хуже. Ты не просто следишь, ты ситуации провоцируешь, стравливаешь людей. И ради чего? Борешься за подписчиков? Ты понимаешь, что они, как и ты, – жалкие, ограниченные уроды, если им такое нравится! Фу, мерзость какая…

– Воу-воу, вот теперь ты и вправду сделал мне больно. Полегче, ты, морализатор. Хочешь, я прямо сейчас пойду и расскажу о тебе Полине? Как ты у друга девчонку отбиваешь, как ты его шантажируешь и покрываешь его вранье? Что, съел?

– Да говори что хочешь, – махнул рукой Андрей. – Мне на тебя даже смотреть противно. Ну, что стоишь? Иди догоняй Полину. Я-то переживу, а тебе с этим жить. С тем, какая ты. С этой мерзостью.

Но Миша не двинулась с места.

Андрей сложил руки лодочкой и зачерпнул воды прямо из фонтана. Умылся, чтобы остыть, не наговорить и не сделать лишнего, а получилось, как будто он хочет отмыться от всей этой мерзости.

У Миши на глаза навернулись слезы. Она посмотрела в одну точку, сосредоточилась и, широко раздувая ноздри, шумно втянула воздух. Во время этого нехитрого упражнения ее брови смешно задвигались, придавая ей сходство с вороватым цыганом.

– Может быть, я никогда не была в Петергофе. Может быть, мне не с кем было сюда пойти, – обиженно сказала она.

Андрей выпрямился и внимательно на нее посмотрел.

– Может быть, мы не будем вести себя, как уроды? – предложил он. – Извини меня за грубость. Я был не прав. Что бы ты ни сделала, я не имею права так с тобой разговаривать.

Миша молча кивнула.

– Я не могу требовать, чтобы ты удаляла свои видео. Ты не используешь их в коммерческих целях. – Андрей вздохнул. – Но я могу просить тебя больше не втягивать меня в это безобразие? Пиши там что хочешь, но не надо меня снимать.

– Ладно, – неуверенно протянула Миша, с подозрением косясь на Андрея, как будто ожидала нового взрыва с его стороны.

– Знаешь, сегодня последний вечер в Питере для Полины. Я не хотел бы ей его омрачать. А ты?

– Ну… я типа тоже.

Телефон зазвонил прямо в руке у Андрея. Это Полина их потеряла, они здорово отстали.

– Андрей, подожди, – остановила его Миша, – погоди минутку. Я ей ничего не скажу. Давай и ты ничего не скажешь? Знаешь что, я поеду домой. Скажу, что мне плохо стало. Мне и правда что-то нехорошо.

Андрей все еще внимательно смотрел на нее, как будто впервые увидел и очень удивился при этом.

– Хорошо. – Он наконец кивнул. – Это и вправду самое лучшее. Я тебя отвезу.

– Да ты чего, не, не надо.

– Я говорю, отвезу. Чего ты полтора часа по автобусам трястись будешь? Тем более логично, если тебе стало плохо и все такое. Потом вернусь за Полиной. Поужинаем, и повезу ее домой.

Миша долго молчала, потом тихо, одними губами, выжала из себя «спасибо».

Сбывались мои худшие опасения: я очень не хотела, чтобы меня направили в среднюю полосу, и меня туда направили. В маленькую деревню, в крохотную школу, где было так мало детей, что сформировали смешанные по возрасту классы. Вполне возможно, участвуй я более активно в жизни института, занимайся я не только тагановскими, но и хоть иногда своими публикациями, это зачлось бы, и не вышло так, как вышло.

Я искала положительные стороны сложившегося положения и не находила.

Пожалуй, только одну. Если бы, как мы изначально предполагали, со мной поехал Таганов, ничем хорошим для него это не закончилось бы, – он бы там затосковал, погас и, скорее всего, спился.

Отвыкать от жизни с Тагановым оказалось нелегко. Я много работала над собой. Мама очень переживала из-за предстоящей разлуки. Отец переживал из-за моего ухода от Таганова, он не одобрял мой поступок, но ничего не говорил, – и так все было понятно.

Через общих знакомых я осторожно интересовалась о состоянии Таганова. Он замкнулся в себе, полностью отрицая наш разрыв. Но после того, как я сообщила Славе, что рядом с ним становлюсь тем человеком, которым не хотела бы быть, он не предпринял ни единой попытки выйти со мной на связь. Я мысленно вела с ним длинные беседы и бесконечно долго мысленно с ним прощалась. С ним и с городом. По сути, все оставшееся до отъезда время я только и делала, что молчаливо и горестно прощалась и с Петербургом, и с семьей, и с Тагановым. Потом я взяла себя в руки и сама же себя одернула. Три года – еще не вся жизнь, распределение – не ссылка, скорее всего, я потом вернусь домой.

Но потом вышло так, как вышло, и я, как ты знаешь, никогда больше в Петербург не возвращалась.

Леша тоже уезжал, но он уезжал в Крым, к настоящему морю. Наши ощущения не совпадали – он чувствовал, что его жизнь начиналась, я ощущала себя так, как будто моя жизнь заканчивалась. Тем не менее мы много времени проводили вместе, и он в своей обычной, чуть суровой манере старался мне помочь. В минуты отчаяния я даже думала, а не попытаться ли инсценировать болезнь, чтобы остаться в Петербурге. Мне казалось, что легче умереть, чем уехать отсюда. Временами я начинала по-настоящему в это верить – так сильно я боялась и не желала отъезда.

И вдруг Леша совершил невозможное. Он добился моего распределения в Севастополь. Я долгое время не знала, как именно он это устроил. На самом деле все было просто и прозаично – он не один месяц и даже не один год выстраивал нужные связи, просчитав все заранее. Заочно представлял меня своей невестой во время нужных разговоров.

Вступи мы в брак, это действительно было бы наиболее быстрым и действенным решением. Но Леша держал все эти сложные партии в тайне и не предлагал мне расписаться. Он понимал: я отказалась бы сразу по многим причинам.

Полина! Теперь мне кажется, что где-то в глубине души я обо всем догадывалась. Но я так рада была Крыму, незабытой с детства мечте о жизни на берегу настоящего моря, что на многое сознательно закрыла глаза. Я помню только, что мне сильно польстило, что хоть кто-то считался с моими мечтами и интересами. Леша не только не забыл о них, но и сделал все возможное, чтобы они сбылись.

К тому же он ничего не требовал за свою неоценимую помощь. Так что, как ты понимаешь, я уехала с Лешей.

Через десять лет не стало моего отца, и я забрала мать к нам в Севастополь. Прилетев за ней в Петербург, я даже не покинула здание аэропорта, настолько чувствовала какой-то необъяснимый стыд перед городом и перед Тагановым.

В тот год Арсений Тарковский закончил работу над «Сталкером», но, прежде чем мы увидели эту картину, прошло еще десять лет. Возможность увидеть этот фильм появилась у зрителей лишь после того, как он получил приз на Каннском кинофестивале. Таким образом я только через много лет из уст героини фильма услышала подтверждение мысли, которой очень страшилась: «Я знала, что и горя будет много, но только уж лучше горькое счастье, чем… серая унылая жизнь. А может быть, я все это потом придумала».

Таганов однажды подошел ко мне и сказал: «Пойдем со мной». И я пошла. Только оказалось, что жизнь не кино, и, в отличие от Жены Сталкера, я только и делала, что жалела – себя, его; жалела, что мне не хватило душевной широты, чтобы оставаться с ним.

В порту в день отъезда меня провожали родители, Лешу – друзья, среди которых почему-то обнаружился Стасик.

Леша только пожал плечами:

«У меня в Ленинграде никого больше нет, родные за Уралом, а ты и так уезжаешь со мной. Стасик – самый близкий из всех, кто может проводить».

В этом было что-то неправильное, фальшивое на корню, но я тогда не могла сосредоточить на этом свое внимание. Смотрела, как Стасик хлопает Лешу по плечу, он был намного ниже, и, когда он поднял руки, рукав его рубашки пополз вверх, открывая те самые часы.

О том, что Леша в своей долгой войне за любовь попросил друга ему подыграть, – ведь на войне все средства хороши, наверное, – я узнала намного, намного позже. Это знание ничего уже не могло ни изменить, ни исправить.

Таганов не только никогда не брал чужого, ему не удавалось даже сберечь своего.

* * *

31 июля

Полли 22:20

Привет, Максим. Завтра я уезжаю. Уже почти что сегодня даже. Мне очень понравился твой город, и я тебе, наверное, даже немного завидую. Петербург показался мне очень похожим на Крым. И мой город, и твой неуловимо не похожи на другие города России. Я видела их немало. Имею в виду не климат и архитектуру, а людей, их образ мышления и образ жизни.

Мне жаль, что ты перестал мне писать и перестал отвечать на мои письма. Еще мне жаль, что наговорила тебе гадостей. Я очень хорошо к тебе отношусь и признаюсь, что, будь у меня хоть триста писем и сто причин приехать этим летом в Петербург, ехала я к тебе. Я хотела тебя увидеть и узнать.

Побывав здесь, посмотрев эту жизнь и даже пожив этой жизнью, я немножко лучше теперь тебя знаю. И это меня радует, как бы ни было мне сейчас грустно. Но грусть пройдет, а воспоминания останутся. У меня теперь даже есть напоминание о Петербурге прямо на шее. Странноватое и красивое, как и весь твой город.

Я все еще очень хотела бы тебя увидеть, но очевидно, что это, по каким-то причинам, для тебя невозможно. Подозреваю, что ты перестанешь поддерживать нашу переписку, поэтому постараюсь упихать в это сообщение все, что хотела бы тебе сказать. Обещаю, что это не будет так же длинно, как получилось у бабушки)).

Короче, Максим:) В какой-то момент мне показалось, что ты очень похож на Таганова. Потом я поняла, что, скорее всего, я все это придумала. Теперь, когда отъезд уже на самом носу, я более-менее пришла в себя и могу четко сформулировать свою мысль. Она касается поэзии – о, я понимаю, в этой истории и так уже хватает поэзии, даже, можно сказать, перебор. Но все же, все же. Помнишь крылатую фразу о том, что не всякая поэзия – это рифма, и не всякая рифма – поэзия, бла-бла-бла. Я теперь ее поняла.

Тебя с Тагановым это как раз и роднит.

Есть такие люди, очень настоящие, а потому уязвимые. В них очень много поэзии, даже если они сами в себе этого не замечают. Более того, их полная неспособность эту красоту в себе разглядеть как раз является своего рода доказательством того, что они действительно ею обладают.

То, что ты причисляешь к огромному списку своих недостатков, то, как ты от них мучаешься, – это на самом деле нечто очень неподдельное, светлое и доброе. Я бы на твоем месте не стала этого в себе искоренять. Тем более что, скорее всего, не получится, но это и прекрасно.

Все мы всю жизнь мучаемся вопросом, кем мы должны быть, кем обязаны или не обязаны стать. Этот процесс занимает всю жизнь, как бы рано он ни начался. Такой вот долгий и, может, бесконечный поиск. Более того, этот поиск и есть конечный смысл, самоцель.

Так что все будет хорошо, понимаешь? Я очень надеюсь, что ты поймешь. Я совсем не так красноречива, как моя бабушка, и не владею словом, как поэт Таганов.

Или просто поверь мне на слово, как человеку, пусть и чужому, но искренне желающему тебе добра: что бы ты ни сделал со своей жизнью, все равно это будет правильно. Просто общая картинка сложится позже, когда мы, может быть, этого уже не увидим. И что бы ты ни сделал, это не изменит моего к тебе отношения, потому что это мое отношение, и я самостоятельно решаю, каким оно должно быть.

Ничего не бойся больше, особенно себя, ладно?

Полина.

* * *

Полина оторвалась от телефона.

– Прости, с моей стороны это было очень невежливо, – улыбнулась она, – но это очень срочно.

Андрей вез ее в город. Полина попросила ее не провожать, пояснила, что так будет символично: приехала одна, одна и уедет.

Они договорились побродить напоследок по городу без напряга и без конечной цели. А до аэропорта она прекрасно доберется сама.

Моросил дождь, и кольцевая напоминала обглоданные до блеска ребра китов-великанов с зыбкой полосой двухколейки посередине. По такому дождю долго они не прогуляют. В третий раз за день Андрей ехал этой дорогой, но усталости почти не чувствовал.

Присутствие за столом Полины привнесло в обычный воскресный ужин с семьей ощущение напряженности и неудобства для всех, кроме отца. Он как ни в чем не бывало много спрашивал и много говорил сам. Давал Полине советы, она приветливо благодарила, и Андрею казалось, что она до того чудесная, что даже на отца действует умиротворяюще, как успокоительное и обезболивающее.

А вот на него самого ужин с семьей и Полиной оказывал почему-то обратный эффект. Он так беспокоился, что подумает Полина, что к концу вечера видел происходящее за столом если не ее глазами, то все равно как-то со стороны. И со стороны такими мелочными и очевидными оказались все неуместности и недостатки. Особенно это касалось самого Андрея.

Взрослый парень, который не имеет своего голоса, а если и имеет, то из гаденького чувства самосохранения этого голоса не подает. Мама, которая затюкана и несчастна. Юля, которая боится отца даже больше, чем ее бедный муж. От потрясающего вида на парк и залив было только хуже. Кусок в горло не лез, какое уж тут любование видами.

Вполне возможно и даже скорее всего, Полина ни о ком из собравшихся за столом не думала ничего плохого. Это думал Андрей, а Полина просто выступила в роли лакмусовой бумажки.

А когда они добрались до центра, морось сошла на нет так же плавно, как и возникла. Низкие фактурные тучи остались и теперь эффектно подсвечивались надумавшим садиться солнцем. Фиолетовое и золотое – красивое такое сочетание. И Полина тоже была очень красивая, с точки зрения Андрея.

Хотя ничего примечательного в ее внешности, как и в ней самой, в общем, и не было. Она не особо красилась, не сильно придавала значение одежде, все ее вещи были из массмаркета, дешевую ткань спасало только то, что она была опрятная и чистая (и то, что носил ее не кто-нибудь, а именно Полина). За две недели, проведенные вместе, ничего сложнее высокого хвоста Андрей на ее голове не видел. Фигура была мальчишеской, миниатюрной. Каблуков, несмотря на маленький рост, она не носила.

И все-таки у Андрея не укладывалось в голове, что утром она уедет и завтра он уже не сможет на нее посмотреть. И послезавтра тоже. Это было какой-то дикостью.

Полина очень быстро собрала вещи, чемоданчик у нее был небольшой, к тому же остался таким же наполовину пустым, как и в день приезда.

– Подарить тебе сборник поэта Таганова? – спросила она, заметив, с каким убитым видом Андрей наблюдает за ее сборами.

– Как же ты расстанешься с такой реликвией?

– Ты знаешь, это не единственный экземпляр Таганова в нашем городе. И даже в нашем доме. Как ты понимаешь, Таганов для нашей семьи был очень важной личностью.

Она улыбалась, чтобы Андрей заразился ее настроем и улыбнулся тоже, и в то же время украдкой проверяла телефон и, не находя в нем непрочитанных сообщений, прилагала все усилия, чтобы не расстроиться.

– Давай же, Андрей. Я же ношу твой серебряный грибочек. – Полина указала на подвеску на вороте белой майки. Яркое маленькое пятно, как цветы в том дворовом окошке.

– Я накачал в планшет Ахматову, – признался Андрей. Полина была такая настоящая, что не стала бы над ним смеяться. – Я, конечно, это все читал, но думал почему-то, что она в основном про несчастную любовь и тяжелую женскую судьбу пишет. Вообще не понимал, чем она отличается от Цветаевой, их же постоянно сравнивают. А теперь… Э… теперь оказалось, что за стихами всегда стоят реальные люди.

– Теперь вообще по-другому к ее стихотворениям относишься?

– Да, да, ты верно сказала. И к ним, и к себе.

И к Полине.

31 июля

Иннокентий 22:50

Привет, Максим. Как бы странно это ни прозвучало, я принял решение послушаться твоего совета и действительно смотался в Москву. Зашел в деканат узнать перспективы своего восстановления. Можно перевестись обратно в Питер с потерей года – в моем случае, эта потеря мне видится более чем допустимой.

Теперешняя Женина жилплощадь занимает целый этаж. Это лофт, по сути. Металлическую дверь она разукрасила акриловыми красками, повесила табличку, информирующую о том, что скука есть великий грех, потому что скука порочна и нечестива. Полагаю, это такая вот дань постиронии.

Несмотря на весь этот разведенный на верхотуре авангард, многоэтажка элитная, и консьерж внизу очень вежливый, и очевидно, мужик он отличный. Удивился, отчего я так быстро спустился. Я не стал ей звонить, решил, что будет лучше просто прийти без предупреждения. Это была очень глупая идея, как оказалось. Звонить в дверь я тоже не стал.

Я понимаю, что для тебя мир сейчас представляется таким, какой принято описывать в книгах. Поэзия имеет обыкновение именно так действовать на восприимчивых людей. Надеюсь, ты сумеешь сохранить в себе это чувство. Жаль, что мы с тобой просуществовали бок о бок столько лет, почти не соприкасаясь. Радует то, что впереди еще целая жизнь, я, по крайней мере, в ближайшее время помирать не собираюсь. Я, наверное, очень испугался, что Женя меня уже забыла. И совершенно точно еще больше испугался того, что могла и не забыть.

Могла бы даже обрадоваться моему появлению, вовлечься обратно в мой балаган.

Такой вот «Конец детства» – кстати, помимо стихов, советую почитать научную фантастику, уверен, что тебе понравится. Там очень просто говорится о сложных вещах.

* * *

Максим это письмо не прочитал. Как и предыдущее – Полинино. Он красил беседку на даче под Петергофом, где интернета не было, так что телефон можно было использовать только в качестве фонарика, чтобы освещать доски. Потому что стемнело, а он закопался, и потом еще собирал крыжовник и смородину, весь искололся, и теперь кожа на руках чесалась.

Это, конечно, не то же самое, что уехать в другой город, но обстановку все-таки удалось сменить.

В это же время Андрей и Полина проходили мимо его дома в Петербурге. И Полина про себя тяжело вздохнула, потому что писать письма, конечно, все-таки легче, чем говорить человеку что-то болезненное в глаза.

Были еще промежуточные варианты – звонки и даже аудиосообщения. Но это уже совсем какое-то извращение. Зато простор для шуток: Полина даже улыбнулась своим мыслям. Например, можно в ответ на цепочку аудиосообщений печатать человеку «замолчи», получится иронично.

Определенного маршрута прогулка не имела, просто прощально-бесцельное блуждание по городу. Андрея ноги сами как-то случайно вывели к детской площадке. Полине она понравилась, понравились и цветочки на окне – конечно, она не могла их не заметить. Теперь она качалась на тех же качелях, с которых чуть не свалился Максим, впервые рассказывая Андрею о Полине.

Полина раскачивалась все медленнее, пока совсем не перестала. Пора было начинать.

– Спасибо тебе за каникулы, Андрей, – издалека начала она. Получилось как-то обезличенно и донельзя фальшиво. Она мотнула головой и решила сразу перейти к делу. – Ты ведь понимаешь, что, к моему большому сожалению, мы не сможем продолжать общение в качестве парня и девушки? Что мы не будем встречаться?

– Почему? – вырвалось у Андрея.

– Потому что мне нравится другой человек, а значит, все, что может случиться между нами дальше, будет нечестно.

– Но ведь ты не с ним? Ты-то ему нравишься?

– Не знаю. Наверное, больше не нравлюсь. Ну да, я не с ним, это очевидно. Но это же ничего не меняет, какая разница, с ним я или нет. Как можно быть с кем-то еще, если испытываешь чувства к определенному какому-то человеку?

И этот «кто-то» конечно же был Максим, как его ни назови, хоть «Андреем», хоть кем угодно.

Андрей ожидал такого развития событий, это был один из вероятных сценариев. И он подготовился.

Ему оставалось сейчас просто вывалить ей все про Максима, и вопрос о том, кто кому нравится, был бы наполовину решен. Конечно, Полине понадобилось бы время, конечно, она все равно уехала бы, так ничего конкретно не решив. Но это давало Андрею шанс на потом, на будущее. На то будущее, которое было так возможно.

Но начать говорить об обмане Максима не получалось. В голове звучало легко, а произносить вслух было заранее мерзко.

– Тебе было очень неприятно это услышать?

Полина искренне не хотела так разочаровывать Андрея. Как здорово было бы остаться ему другом. Ему же, правда, очень нужен друг. И девушка. И уверенность.

– Ну, ты же суровая внучка моряка.

Это он пытался так пошутить, но Полина не поняла иронии.

– Какого моряка? Ты воображаешь, в Крыму все поголовно моряки, что ли? Странные какие-то у тебя фантазии.

– Но как же, а твой дед? Который увез бабушку на корабле, и все такое?

– Андрей, ты чего? Мой дед – Таганов. У меня же фамилия – «Таганова», ты что, не заметил?

– Как – Таганов? А как же тогда вообще все? Это что, такая выдумка? А письмо, и твоя поездка, стихи, то, как пятьдесят лет назад такое горе расставания, и все прочее?

Андрей вскочил, взбешенный.

– Это что, типа все это фигня? Отвечай же, Полина! Как твоя бабушка горюет о потраченной жизни?!

Полина нахмурилась и снова перестала качаться. Движение прекратилось, а цепочки все равно жалобно звенели.

– Не понимаю, чего ты так разозлился. Конечно, горюет. Вернее, горевала. Они потратили не жизнь, а десять лет. Через десять лет Таганов нашел ее. Что в этом такого? Если тебе интересно знать, у них все закончилось хорошо! И жили они в Крыму. Ты думаешь, почему именно там Таганову памятник установлен? Почему там тагановский фестиваль проводится, а не где-то еще? – Полина тоже все больше и больше злилась. – Не моя вина, что тебе было неинтересно, и ты не слушал, и в итоге сделал совсем другие выводы и так все напутал! Ты думаешь, почему в нашем доме на втором этаже квартира, а на первом – музей? Не понимаю, почему это вообще тебя так возмущает?!

– Ладно, извини, извини меня, Полина. – Андрей взял себя в руки так же быстро, как вспыхнул. – Я не должен был так выражать обиду. Ну да, мне грустно и обидно, и все такое. Как будто меня обманули.

– Не знаю, каково быть внучкой капитана, но внучкой поэта иногда быть тяжеловато, – примирительно пробурчала Полина.

Какое-то время они, задрав головы, разглядывали оконные цветочки.

– Слушай, а давай, когда уже время пройдет, когда ты немного остынешь, найдем тебе девушку? Классную и совершенно никак не связанную с поэзией, а?

Андрей улыбнулся.

* * *

Бессонная ночь у Полины этим летом в Питере уже была. У Максима так вообще их было за последние недели множество. Была она уже даже у трясущегося в поезде Кеши. Была у Миши. Теперь пришла очередь Андрея проживать свою бессонную ночь.

Он провел ее в шатаниях по городу. Проводив Полину, он шагал уже быстрее, и выстраивающийся сам собой маршрут был гораздо более запутанным, чем все прочие.

Ему было противно оттого, что выглядел он сейчас как один из тех литературных персонажей, мечущихся героев, которые мрачно бродят в тяжких раздумьях по прекрасному городу Петербургу, принимая всякие великие решения.

Евгений в произведении Пушкина добегался до того, что у него ожил Медный всадник. Или Каменный гость. Или это было вообще не у Пушкина.

Утешало Андрея только то, что его никто не видит. Наверное, у него была сейчас истерика. Наверное, было очень хорошо, что он Полине ничего о Максиме так и не рассказал. Потому что он правда совсем не такой, он таким вовсе не хотел бы становиться.

Наверное, он должен радоваться, что ничего не успел окончательно испоганить. Только толку от этого немного – все равно вся история между Максимом и Полиной до того запутанная и лживая, что это в сто раз гаже, чем подкинутые Таганову часы.

Таганов ушел во сне. На пятидесятом году жизни он заснул и больше не проснулся, его смерть была очень естественной, как и вся его жизнь.

В третий раз проходя мимо одного и того же спуска на набережной, Андрей остановился и вынул из-за пазухи сборник тагановских стихов. Он сел на корточки и сделал из страницы кораблик, а потом намочил пальцы, спуская кораблик на воду. Таганов бы не обиделся. Будь он рядом с Андреем, он такое мог сам запросто предложить, тоже не знал бы, что делать, и повел бы себя как ребенок… Например, стал бы пускать бумажные кораблики, вырвав страницы из собственной книги.

И все-таки нельзя было это все так оставлять. Нельзя было терять годы, часы и даже секунды – самую главную и единственно важную, как выяснилось, нашу валюту. И сделать ничего было нельзя. Он, наверное, все отдал бы, что у него в жизни было ценного, лишь бы не быть сейчас одному. Быть бы кому-то нужным. Но как это сделать? Почему так выходит, что ты никому не нужен или нужен, но не тем? Он понимал, что его несет, но сейчас же никто не видит, зачем вообще держать себя в руках, для кого стараться?

Успокоиться, прийти в себя и ехать домой. Он стоял дурак дураком, порвавший целую книжку стихов Таганова на кораблики, и все ждал какого-то знака свыше или просто откуда-нибудь сигнала, что пора ехать домой.

Андрей не спешил, потому что домой не хотелось. И в зеркало смотреть не хотелось тоже. И оставаться – как сейчас – с самим собой наедине.

«Привет, не спишь?»

* * *

– Типа нам повезло, что оба живем по эту сторону, да? Мосты не помеха.

– Это в прошлом, вся эта разводная романтика. Есть же кольцевая, ЗСД, – пожал плечами Андрей.

– Слушай, а ты замечал, что такая красота кругом, а?

– Пф, какая свежая мысль.

– Да нет, я не про то, понятно, Питер, красота. Но мы ее типа замечаем, только когда кто-то приезжает и надо наш город показать. А сами им, получается, не любуемся. Ну вот как с приездом Полины было. Я вот, например, по Эрмитажам не ходок, ты вроде тоже.

– Ну это да. Ты точно не замерзла? – Андрей с сомнением оглядел тонкую рубашку Миши, но в третий раз предлагать свою куртку не стал.

– Да. В смысле, нет, не замерзла. Но вообще можно было бы перебраться куда-нибудь в кафе, я, когда расстраиваюсь, всегда есть хочу. А сейчас я расстроена.

Они медленно брели вдоль канала, то держась рядом, почти бок о бок, то на почтительном расстоянии друг от друга.

– Меня, кстати, Машей зовут.

– Я догадался.

– Да? А с чего? Что меня выдало?

– Ну я же не тупой.

– Ну это как посмотреть, не знаю. Повернись-ка. С левой стороны вроде тупее, чем с правой. А с правой ничего, не очень тупой.

– Зато я нормальный.

Андрей все больше молчал, но в этом молчании чувствовалось уже гораздо больше умиротворения, чем в начале их встречи, когда он, хмуро барабаня по рулю, ждал Мишу на Лиговке у арки ее дома.

– И кстати, у меня не так уж много друзей. Хотя по мне и не скажешь, даже не заподозришь, я же умница и красавица, это понятно. И уж совершенно точно ты не входишь в их число.

– Прости, что?

– В число моих друзей, я имею в виду. Просто не хочу сейчас домой, и ты, как я вижу, в таком же положении.

Андрей улыбнулся. Ну, почти. Уголки его губ сделали вялую, но достойную похвалы попытку приподняться.

– Знаешь что? Я думаю, нам стоит пойти и съесть сейчас самый вредный фастфуд из всех возможных. Что-нибудь абсолютно антивегетарианское, пропитанное вкусовыми усилителями и калорийное, что ты на это скажешь?

– Впервые слышу от тебя столь трезвую мысль!

Блогер Миша, которая на самом деле была Маша, улыбнулась так заразительно, что Андрей не смог не улыбнуться в ответ.

* * *

В моем магазине думают, что я только пью,

курю и жарю яичницу.

Так и есть: я только жарю яичницу, курю и пью.

Но скоро все это закончится. Для этого есть июль

И охапка моих одиночеств.

В моем магазине знают, что я не один,

Что у меня есть толстый теленок Витя,

И если б не ты, я послал бы весь Питер,

Всю Москву, весь Урал и весь Крым.

В моем магазине все в курсе, что я демонтажник и клоун,

Точнее сказать, клоун и демонтажник.

И бокал моей жизни пускай будет полон,

Пока совесть не стала продажной.

* * *

Невский проспект во время рассвета казался прозрачным, отмытым дочиста и светящимся такой неуловимой прозрачной красотой каждой линии, как будто сошел с картины импрессионистов. Когда начали свою работу станции метро, Андрей окончательно решил во что бы то ни стало успеть рассказать обо всем Полине. До вылета оставалось немногим больше четырех часов.

Миша поддержала его решение.

Так что, пока он дошел до машины, он весь телефон оборвал, силясь дозвониться Максиму. Но тот не брал трубку.

Глава двадцатая

#хеппиэндунет

«Нет такого понятия, как хеппи-энд. Не встречал ни одной концовки, сравнимой с „жил-был когда-то“. Концовки бессердечны. Концовка – еще один синоним слова „прощай“»[4].

На самом деле к смерти нельзя подготовиться, это физически невозможно. Я стараюсь просто ни о чем не думать, потому что, как ни крути, в наше сознание не вмещаются такие понятия, как «бесконечность» или «смерть».

По прошествии лет мне пришлось похоронить самых дорогих людей: свою мать, свою дочь, своего мужа. Думаю, пока человек живет, он не может привыкнуть к смерти и не может с нею смириться. Когда не стало твоей матери, я, хотя и была уже взрослой женщиной, совсем по-детски все время боялась, что с тобой или с твоим отцом может что-то случиться.

Потом это чувство притупилось, я справилась с ним, и осталась только тихая, какая-то неиссякаемая радость, спокойное ликование от каждого дня, который мы прожили вместе. Мне нравится тот человек, в которого ты выросла, я спокойна за тебя и твое будущее, и печалит меня (эгоистично, пожалуй) только то, что я уже не увижу, как дальше складывается твоя жизнь, и не познакомлюсь с той, кем тебе еще только предстоит стать.

Но я пишу тебе это письмо не для того, чтобы попрощаться, не для того, чтобы пожелать тебе что-нибудь приятное и хорошее, как принято перед долгой разлукой. Я хочу рассказать тебе историю, мою историю. Эта история про то, как я совершила самую большую в своей жизни ошибку.

Когда я ошиблась, мне было немногим больше, чем тебе сейчас. Я жила тогда в Санкт-Петербурге, городе, который мне пришлось оставить навсегда. Не было дня за всю мою долгую, богатую на места и события жизнь, чтобы я не жалела о том, что уехала оттуда.

В детстве я очень гордилась тем, что наш город стоит на берегу моря. Пусть северного, грязного и холодного, но все-таки моря. Мы так и называли с друзьями наш Финский залив – «Почти Что Море». Помню, как весной мы пускали во дворе кораблики – было много луж, бежали большие ручьи, а общие поленницы прямо во дворах были тогда обычным явлением, так что у нас, школяров, никогда не было недостатка в материалах для корабликов: в ход шли и щепки от поленьев, и спички, и школьные тетрадки.

Погода в Петербурге формируется по каким-то своим, неявным человеческому глазу законам: и Новый год, и середина лета могут встретить прохожего совершенно одинаковой температурой, например пятью или десятью градусами тепла. Помню, как мы как-то собирали на даче смородину в тех же осенних куртках, в которых проходили весь март и февраль. Однажды мама торжественно пообещала мне, что – слава погоде – мы будем купаться прямо в заливе.

Но пока мы, облаченные по всем правилам жаркой погоды, добирались до Елагина острова, все уже переменилось, солнце ушло, а я, как и все петербургские дети, не отличалась завидным здоровьем. Мама предложила не отчаиваться: всегда можно придумать какой-нибудь выход. И когда мы вернулись домой, я не без помощи мамы насладилась импровизированным пляжем: облачившись в купальник, сидела с ногами в тазике, мама включила душ и, держа его одной рукой, другой раскрыла зонтик. Нам было очень весело, и мы так долго отдыхали «на пляже», что в ванную уже начали стучать соседи.

Так мама воспитала меня, а я старалась так же воспитывать свою дочь, а потом и тебя, дорогая Полина. Я не очень верю в то, что называют плохими генами – мне кажется, много вернее то, что все мы родом из детства. Молодого человека, которого я полюбила много лет спустя после того знаменательного купания, никто не воспитывал, никто не говорил ему в детстве, что всегда можно что-нибудь придумать, найти выход, купаться в ванной, если испортится погода.

Я жила в эпоху атеизма, и богом для меня в более-менее общепринятом значении этого слова всегда была человеческая способность жить и творить.

Полина, мир – это одно большое непротиворечие, а его конечная цель – сотворчество. А дальше думать у меня не получается, не получается всерьез представлять, что будет там, встречу ли я там Таганова. Всерьез поверить в теории о перерождении душ тоже не выходит. Мы живем и будем жить на страницах, в памяти и сознании помнящих нас людей, это и так понятно, зачем повторять очевидное.

Но все равно продолжаю думать о тебе и твоем папе, представлять, что дальше будет с вами, потому что думать о том, что будет дальше со мной – не получается.

Я пишу тебе эти строки и уже не так уверена, что хочу, чтобы ты их прочитала. Их бы сократить, но это невозможно, я не могу заставить себя их перечитывать.

Вот такой способ навсегда оставаться молодыми – пан или пропал, делать все максимально и без оглядки. Хотя это зачастую неконструктивно и почти всегда недальновидно и даже наивно.

Но все же. Вместо того чтобы сидеть и бояться скорой смерти, я воображаю, какой будет твоя дальнейшая жизнь. Приедешь ли ты когда-нибудь в Петербург? Это неважно, но мне бы хотелось, чтобы приехала.

Всегда очень сложно говорить «прощай», но глупо в такой ситуации сказать «до свидания». Вместо этого я говорю тебе: я очень тебя люблю.

С любовью, твоя бабушка.

* * *

Над Мойкой и Невой плывет туман,

А я плыву по Невскому проспекту

И жду, когда уже наступит лето,

Как будто лето все расставит по местам.

Тебе очень идет это небо,

Этот город и эти прохожие.

Я же тебе читаю молитву —

Ты, пожалуйста, будь осторожнее!

От Гражданки до Ветеранов,

От Просвета и дальше на Юг

Я люблю тебя, как ни странно,

Я люблю тебя, мой Петербург…

* * *

Максим спал как убитый. Это оттого, что на природе, и еще оттого, что все это, пусть и печально, но наконец закончилось. Он ухитрился проморгать Андрея, Дамблдора и Полину.

Ну хотя бы можно теперь приложить все усилия, чтобы не проморгать все остальное. Это не утешало, конечно. Пусть сон не лечит, но все временно выключает и приостанавливает. Таганов был не дурак, когда пытался заболеть, чтобы проспать и так пережить всякие неприятности.

Максим спал и спал, он заснул очень рано и не намеревался просыпаться в ближайшие сто лет или хотя бы неделю. В это время Андрей тарабанил в дверь его квартиры, орал во дворе и даже кидал в окна камни. Потом догадался позвонить Максимовой бабушке и вычислить Максимово местонахождение. Потом гнал по утренним пробкам к Максиму в садоводство. Получилось быстро, потому что все ехали, наоборот, в город, а не прочь из него.

Но все равно времени было так катастрофически мало, что ни на какие долгие объяснения и уж тем более на чай с яичницей и оладьями растрачиваться было нельзя. Бабушка пыталась добудиться Максима. Потом Андрей приступил к этому занятию сам, так и не решив, что лучше, – облить его водой или придушить подушкой.

– Вставай, вставай, несчастный идиот, – рычал Андрей, скатывая Максима на пол с кровати. – У Полины через два часа самолет, ты это понимаешь?!

Максим не понимал вообще ничего, и бабушка мешала, втолковывая Андрею, что, пока Максим не поест, соображать он при всем желании не сможет. Андрей тормошил Максима так, что со стороны это походило на избиение.

Пока Максим стонал, он успел посмотреть по навигатору пробки. От недосыпа и волнения Андрей ощущал нечто сродни просветлению, что давало ему возможность мыслить одновременно заторможенно, очень быстро и крайне креативно.

– Ты едешь в другую сторону, ты об этом знаешь? – хмуро буркнул Максим совершенно сиплым голосом. Нос у него все еще был похож на покрашенную гуашью картошку, а глаза напоминали две маленькие щелочки.

– Мы на кораблик.

????

– Короче, из Петергофа до центра на «метеоре», это тридцать минут, потом сразу на «убер» и по кольцевой до аэропорта.

Жизнь – это, конечно, совсем не кино, но все равно получалось прямо как в фильме, – наперегонки со временем и прочими обстоятельствами непреодолимой силы, во имя такой благородной цели, как любовь.

И пусть все развивалось по сценарию третьесортной голливудской комедии. Это было очень важно и потому безразлично, как это выглядело со стороны.

* * *

– Ой, не могу, ой, не могу, – стонал Максим.

– Быстрей, ну быстрее же, ну!

Это они неслись уже по аэропорту.

«Она уже в каком-нибудь зеленом коридоре. Нас уже никуда не пустят. Уже полдень, а посадка закончилась полчаса назад. Это все-таки не кино».

Максим плюхнулся на металлическую лавку, сшибая чей-то чемодан.

– Улетела.

– Улетела.

– Ну и знаешь… Знаешь, это было бы, ну… Все равно, что бы я ей сказал? Что вообще сказать можно? «Извини, за две недели произошло столько всего, что я случайно не сказал тебе ни слова правды. Я столько наврал, а еще умерла собака».

– Знаю, понимаю, да. Просто стало так важно, чтобы она не уехала обманутая. Я загнался. Извини. Вообще, слушай, вообще за все извини, мир?

– И ты, это, меня тоже извини. Что я такой. Наверное, я дурак, не знаю.

Торопиться было больше некуда – не успели, не успели. Обратно – на дачу, на речку, к бабушке, все равно на участке оставлена машина.

– Знаешь еще что, – проговорил, неловко поднимаясь, Максим, – может, мы сами все это придумали? Но все равно. В смысле, это стало реальным, даже если мы и придумали.

Андрей согласно молчал, потому что возразить ему было нечего.

– Ой, да! Забыл сказать, Кеша – отличный мужик оказался. Зря ты в школе его гонял.

– Я много чего делал зря, – заметил Андрей как можно сдержаннее.

Но и так было понятно, что он имел в виду. Они еще немного посидели и поплелись на маршрутку.

– Мальчики?

Полина стояла справа от памятника непонятно чему.

Крылатый бронзовый бородач смахивал на авиационного кентавра в пилотном шлеме с очками и лопастями моторчика вместо сердца.

– Рейс задержали, там на табло написано. Вы правда не видели?

Максим сделал неловкий шаг ей навстречу.

Полина улыбалась. Очень по-тагановски, весело и открыто.

Андрей держался на почтительном расстоянии и оттуда стоял переживал.

И вот что теперь Полине сказать? Как все произошедшее уместить в одну фразу и чтобы при этом хоть что-то сделалось понятным?

«Мы сами все придумали, а потом это стало реальным?»

Андрей жестами призывал Максима быть смелым и сильным, иначе он проиграет.

– Можно, я тебя поцелую? – брякнул, набрав полную грудь воздуха и в последний момент поперхнувшись, Максим.

– Здорово, что ты спросил. Думаю, можно.

Место, где они стояли, нельзя было назвать особенно романтичным. Это опять же в кино очень зрелищно и красиво люди прощаются и находят друг друга после долгой разлуки в аэропортах.

А тут справа от них стояла сомнительной красоты статуя, слева в ларьке продавали хот-доги и пирожки, люди вокруг боялись опоздать и нервничали, путали многочисленные выходы и не понимали, в какой терминал им надо; останавливались маршрутки и выгружали новых нервных пассажиров. Частным автомобилям бесплатно парковаться было нельзя, но все хотели сэкономить, потому выкидывали и подбирали родственников почти на лету.

А нос у Максима заболел, когда он неловко столкнулся с носом Полины.

– Мне кажется, я в тебя влюбился, – очень тихо, чтобы никто не услышал, сознался Максим.

Полина услышала.

– Мне тоже кажется, что я в тебя влюбилась, Максим. Пойдем, да?

До Максима не сразу дошло. Он так и остался стоять, разинув рот, справа от статуи.

– Что ты сказала?

Полина обернулась.

– Что я в тебя тоже влюбилась, – уверенно, чтобы все услышали, произнесла она.

– Нет! В смысле, что ты потом сказала? Ты сказала, что я – Максим, или что?

– Но ты ведь Максим, да?

– Да нет. Да, в смысле, да, Максим, но как ты догадалась?!

Полина прижалась щекой к его плечу. Она бы его еще раз поцеловала, но боялась снова травмировать распухший нос Максима.

– Еще тогда, в ветклинике. Ты бумаги заполнял, помнишь?

– И это что же, это значит, что ты не против?

– Не против того, что ты – Максим?

– Не против, что я был Андреем? Ну и дальше все, что было, и все такое.

– Нет, не против. Значит, тебе так было нужно.

Люди несли себя и свои чемоданы, прибывали и отъезжали прочь. А девушка с полупустым чемоданом, парень с разбитым носом и его немного печальный друг все стояли около памятника.

В конце концов они пропустили Полинин рейс, несмотря на его часовую задержку.

Маршруты

Маршрут Максима

Дворик ангелов (Невский пр., 3)

Дворик духов (Четвертая линия, дом 5)

Дворик милиционера дяди Степы (ул. Правды, д. 3, к. 2)

Академический садик при Академии художеств и круглый дворик (Университетская наб., 17)

Двор с каменным драконом в натуральную величину (Восьмая линия Васильевского острова, 23)

Египетский дворик (Гражданский проспект, д. 31)

Дворик Волшебника Изумрудного города (ул. Правды, 2–8)

Дворик с домиком Карлсона, который живет на крыше (наб. Фонтанки, 50)

Дворик с металлическими шахматами в человеческую величину (Загородный проспект, д. 28)

Птичий дворик (Невский пр., 11 / Кирпичный пер., 2)

Двор дома, в котором не_жил Бах (Ковенский переулок, 14)

Музей железных дорог и старинных паровозов (Библиотечный переулок, 4, корп. 2, стр. 2)

Музей трамваев (Средний проспект Васильевского острова, д. 77)

Музей парфюмерии (Первая линия Васильевского острова, 48)

Музей стекла (Елагин остров, 4Б)

Музей метро (ул. Одоевского, д. 29)

Музей хлеба (ул. Михайлова, 2)

Музей специй (Большой проспект Васильевского острова, 6)

Музей часов «Ракета» (Петергоф, Санкт-Петербургский пр-т, 60А)

Музей советских игровых автоматов (Конюшенная площадь, д. 2, литера В)

Музей космонавтики и ракетной техники (Петропавловская крепость, д. 16)

Музей сновидений Фрейда (Большой просп. Петроградской стороны, 18А)

Музей граммофонов (Каменноостровский просп., 32, Санкт-Петербург, сквер Андрея Петрова)

Ленфильм (Каменноостровский просп., 10)

Памятники «Носу» Гоголя, Иосифу Бродскому и Маленькому принцу (Университетская наб., 11)

Улица Джона Леннона (ул. Пушкинская, 10)

Летний сад (набережная Кутузова, 2)

Юсуповский сад (ул. Садовая, д. 54)

Александровский сад (Адмиралтейский проезд, д. 1)

Дом последнего эмира Бухарского эмирата (Каменноостровский пр., 44Б)

Смоленское кладбище (ул. Камская, 3)

Дома с действующими старинными лифтами

Лифт в доме С. Муяки (Ковенский пер., 17)

Лифт в доходном доме А. Хренова (ул. Таврическая, 5)

Лифт в одном из домов купцов Елисеевых (ул. Ломоносова, 14)

Лифт в Мало-Михайловском дворце (Адмиралтейская набережная, 8)

Лифт в здании Волжско-Камского банка (пр. Невский, 38)

Лифт в торговом доме «Пассаж» (пр. Невский, 48)

Лифт в Мало-Михайловском дворце (Адмиралтейская набережная, 8)

Грузовой лифт на Витебском вокзале

Большая Морская ул., 37

ул. Ленина, 8

ул. Таврическая, 5

Маршрут Андрея

Мариинский театр (Театральная пл., д. 1)

Крестовский остров

Елагин остров

Дворцово-парковый ансамбль «Петергоф»

Cфинксы Михаила Шемякина (наб. Робеспьера)

Памятник Анне Ахматовой (между Шпалерной ул. и Воскресенской наб.)

Кинотеатр-музей «Англетер» (Малая Морская ул., 24)

Дом Зингера (Невский просп., 28)

Лофт-проект «Этажи» (Лиговский просп., 74)

Адмиралтейские верфи (наб. реки Фонтанки, 203)

Крыша DOT (Кожевенная линия, 30)

Маршрут Полины

Музей-квартира Зощенко, Музей литературы двадцатого века (Малая Конюшенная ул., 4/2)

Союз писателей (Семеновский парк, Санкт-Петербург, Звенигородская ул., д. 22)

Пушкинская улица, Пушкинский сквер

Стрелка Васильевского острова (бывший порт)

Морской фасад – порт нынешний 1Д, территория Берег Невской Губы, порт «Севкабель» (Кожевенная линия, 40)

Фонтанный дом, Музей Анны Ахматовой (наб. реки Фонтанки, 34)

Музей пожарной охраны, памятник пожарным, пожарная часть (Большой проспект В. О., д. 73)

Таврический сад

Подвал «Бродячая собака», памятник Остапу Бендеру (Итальянская ул., 4)

Маршрут Миши

Лиговский проспект

Торговый центр «Галерея» (Лиговский просп., 30)

Новая Голландия (наб. Адмиралтейского канала, 2)

Думская улица

Таврический сад

Канал Грибоедова

Крыша клуба MOD (Конюшенная площадь, 2В)

Примечания

1

«– Вы не любите говорить о себе, не правда ли? – Я даже думать о себе не люблю». Э. М. Ремарк. «Триумфальная арка».

2

На выпускном Миша воплотила в жизнь свою давнюю мечту, увиденную пятьсот лет назад в фильме «Призрачный мир» (реж. Терри Звигофф).

3

Игорь Антоновский, петербургский журналист, поэт, блогер. Автор книги «Спальные районы страны Oz».

4

Кинг С. Темная башня (пер. В. Вебера).

Content

Татьяна Богатырева
Каникулы в Санкт-Петербурге
Роман

Глава первая #письмостогосвета

Глава вторая #лабрадорДамблдор

Глава третья #питерлюбовьмоя

Глава четвертая #невавеликолепныйвид

Глава пятая #марианскаявпадина

Глава шестая #страшноизвестнаякартина

Глава седьмая #мишкачитаеткнижку

Глава восьмая #друзьядрузей

Глава девятая #мояжизньобзор

Глава десятая #пустьпобедиткощей

Глава одиннадцатая #отцыидети

Глава двенадцатая #дворангелов

Глава тринадцатая #музыканакрыше

Глава четырнадцатая #фильмсомнойвглавнойроли

Глава пятнадцатая #мойкапитан

Глава шестнадцатая #мненужнатвояпомощь

Глава семнадцатая #белыеночи

Глава восемнадцатая #точкинади

Глава девятнадцатая #войназалюбовь

Глава двадцатая #хеппиэндунет

Маршруты

Примечания