Жан Тюлар

Мюрат

или

Пробуждение нации

Мюрат

Гравюра Босельмана

Пролог

13 вандемьера IV года Республики[1]. Революция при смерти. Мирабо давно мертв; Марат погиб от руки убийцы; Робеспьер вслед за Эбером и Дантоном окончил дни на эшафоте. Измученное голодом, лишенное вождей, деморализованное и потерявшее веру Сент-Антуанское предместье после поражений в дни жерминаля и прериаля позволило силам порядка разоружить себя. Тем не менее Париж восстает вновь, однако это уже контрреволюционный мятеж умеренных секций столицы против Конвента. Его причины, несомненно, в отвращении к Террору и в сожалении о монархии; но более всего сказалось долго сдерживаемое возмущение тем, что термидорианцы, члены Конвента, выжившие после чисток, вознамерились остаться у власти.

Действительно, 5 фрюктидора III года[2]. Конвент постановил, что не менее двух третей законодательного корпуса будут избраны из числа членов Конвента. Конечно, это решение вынесли на референдум одновременно с только что выработанной конституцией. Но итоги голосования были оспорены. Если конституция получила 914 853 голоса «за» и 41 892 — «против», то «декрет двух третей», как его тогда прозвали, набрал только 167 758 голосов против 95 373, при том, что по его поводу высказался всего лишь 267 171 избиратель. Протоколы подсчета голосов во многих первичных округах были вообще оставлены без внимания. Да и разве не наводила на мысль о подтасовках столь большая разница между количеством голосовавших в одном и другом случае? Секция Верности сразу же объявила, что признает декрет лишь при условии, что «протоколы подсчета голосов будут предоставлены для ознакомления».

2 вандемьера под выкрики: «Долой две трети!» — по столице прошли манифестации. А 11 вандемьера секция Лепелетье взбунтовалась.

Чтобы сдержать волнения, охватившие кварталы правого берега Сены, Конвент не мог обратиться за помощью к рабочим предместьям: он их только что разоружил. Что касается национальной гвардии, набранной из зажиточных граждан, большинство ее членов симпатизировало бунтовщикам, не скрывавшим своих роялистских устремлений. Оставалась армия. Она не вмешивалась в парижскую жизнь с 14 июля. На республиканские чувства простых солдат еще можно было положиться, но лояльность некоторых военачальников вызывала сомнения.

Правительственные комитеты решились на чрезвычайные меры: они делегировали часть своих полномочий комиссии из пяти человек: Летурнёру, Мерлену из Дуэ и Дону — членам Комитета общественного спасения, а также Баррасу и Коломбелю из Комитета общественной безопасности. Баррас, самый влиятельный из пятерки, тотчас заявил: «Чтобы сокрушить подобных противников, лучше всего выпустить на них смертельных врагов: патриотов, попавших в заключение во время реакции, последовавшей за казнью Робеспьера».

Роялисты не остались без ответа: утром 12 вандемьера секция Лепелетье возвестила под барабанный бой, что «Конвент вооружает кровопийц». Ропот усиливается. Сторонники революционного террора вынуждены отступить. Лавочники закрывают свои заведения; ужас охватывает зажиточные кварталы. Пора покончить с «кучкой разбойников», засевших в Тюильри. Секции призывают сограждан под ружье. Меж тем предводителям Конвента явственно изменяет решимость. Мену, верховный главнокомандующий внутренними войсками, тот самый, что только что разоружил Сент-Антуанское предместье, забывает организовать патрулирование улиц и дать приказ подтянуться в город отрядам, расположенным на Саблонской пустоши.

Наконец, 12 вандемьера под давлением Конвента и Комиссии пяти Мену решается атаковать секцию Лепелетье, но атака захлебывается и — вещь неслыханная! — Мену заключает с восставшей секцией перемирие.

Осмелев, прочие секции переходят в наступление. Они избирают предводителя. Это Даникан, бывший жандарм из стражи королевы, его роялистские убеждения ни для кого не составляют секрета. Силы, на которые может рассчитывать Конвент, весьма малочисленны: всего их около 6000 человек: это пехотинцы, полицейские и патриоты; они проводят ночь во дворах и на террасах, где расположились на бивуак. У них мало патронов и совсем нет пушек.

В ночь с 12 на 13 вандемьера Комиссия пяти отрешает от должности Мену и его заместителей. В половине восьмого утра Конвент одобряет декрет, выработанный Комиссией пяти: «Бригадный генерал Баррас, народный депутат назначен главнокомандующим парижскими войсками и войсками внутренних сил». Назначенный уже в полночь, Баррас не стал дожидаться принятия декрета и собрал вокруг себя несколько верных офицеров, среди которых находился и молодой генерал, прозябавший в Париже уже несколько месяцев, так как задерживалась его отправка на Западный фронт, куда он был направлен. Имя его — Бонапарт. Это человек, на которого можно положиться. Он уже не раз засвидетельствовал свою верность Республике. Какова была его истинная роль в описываемых событиях? «Решающая», — заявит он на Святой Елене; «незначительная», — определит Баррас в своих «Мемуарах». Но, по крайней мере, не вызывает сомнения, что Бонапарт тогда тесно сотрудничал с Баррасом. Артиллерист по профессии, он отлично понимает, как много могут сделать для подавления восстания несколько удачно расставленных орудийных стволов. Меж тем на Саблонской пустоши осталось сорок пушек под очень слабой охраной в 15, 25 или 150 человек: точное число их неизвестно. И вот, пока из рядов жандармерии и шеренг патриотов, собравшихся в Тюильри, выкликают канониров, появился офицер-кавалерист, который поскакал на поиски пушек в Саблонскую пустошь.

Член Конвента Дельмас вспомнил о командире 21-го эскадрона егерей, который в прериале с кучкой всадников защитил Конвент от взбунтовавшихся горожан, возмущенных дороговизной и голодом. И теперь этот офицер оказался на месте, храня верность законной власти. Он зычно отрекомендовался: «Мюрат!» Получив указания, и спешно отправился за орудиями во главе отряда в 300 всадников. Подъехав к пустоши около двух часов пополуночи, он наткнулся на колонну горожан секции Лепелетье, также отправившихся на захват орудийного парка. Одно мгновение нерешительности изменило бы ход истории. Но Мюрат быстро сообразил, что на равнинной местности его всадники имеют явное преимущество над пешими роялистами. Его непреклонность заставила противников отступить, и в шесть часов утра орудия уже находились в Тюильри. А несколько часов спустя под командой Бонапарта они рассеют восставших.

Так Мюрат вышел на историческую арену.

Часть первая

Воинская слава

Те, кто сражается ради собственной славы,

являются хорошими и верными воинами.

Макиавелли.

«Рассуждения о первой декаде Тита Ливия», XI, III

Если бы не события ночи на 4 августа 1789 года, разрушившие социальные перегородки Старого Порядка, Мюрату суждено было бы прожить свой век нерадивым священником или бравым солдатом, до пенсии тянущим свою лямку.

Конечно, и до 1789 года во Франции случались блестящие восхождения по социальной лестнице: сословное общество не было застывшим образованием. Разве не наблюдаем мы в конце XVIII века, как новые люди приходят в ряды старой администрации, подчас возглавляя ее, и начинают контролировать экономическую жизнь страны? Но без громкого титула бесполезно уповать на высокий воинский чин, значительную должность или епископство.

Нерушимость привилегий дворянства стала фатальной для царствования Людовика XVI. Не давая хода многим честолюбивым мечтаниям и пробуждая негодование во многих душах, эти привилегии ускоряли рост самосознания тех, кто имел причины для недовольства существующими порядками. Рупором массы не допущенных к общественному поприщу, так называемого Третьего сословия, стал Сиейес: «Кто осмелится утверждать, что Третье сословие не располагает всем, чтобы стать полноценной нацией? Оно сейчас походит на сильного мускулистого мужчину, одна рука которого еще опутана цепями. Если отменят сословные привилегии, Франции отнюдь не убудет, а напротив, в ней много что прибавится. Так что же такое Третье сословие? Все. Но это «все»держат в оковах и путах. Чем оно станет после отмены привилегий? Всем, и тогда жизнь станет свободной и процветающей. Без него ничто не способно сдвинуться с места, но все пошло бы гораздо быстрее без прочих сословий».

Мюрат — символ победившего Третьего сословия. В этом его отличие от Бонапарта. Последний какой ни на есть дворянчик, бедный, но благородный или, по крайней мере, признаваемый таковым. Потому военные училища были для него открыты. Мюрат, напротив, выходец из той социальной прослойки, что уже поднялась над крестьянством, но чье возвышение остается медленным, ибо сковано ограничениями. Поэтому дворянская реакция, к великому прискорбию, взявшая верх в царствие Людовика XVI, лишает его каких-либо упований.

Революция же открывает перед ним множество путей. «Человек амбициозный», «карьерист и выскочка», «ловец удачи» — будут говорить о нем. Однако точнее было бы назвать его человеком способным, понявшим, что отныне все пути открыты и чины, почести, богатства станут наградой того, кто не упустит свой шанс. И правда, горе тем, кто не воспользовался случаем между 1789 и 1804. Империя ознаменовала собой возвращение к порядку почти что сословному: должности и чины вновь стали распределяться по старшинству или после обучения в престижных заведениях, а то и просто доставались обладателям громкого имени. Все стремительные продвижения по социальной лестнице произошли до 1804 года. После этой даты они сделались редки. Ни один новобранец периода Империи не отыщет в своем ранце маршальского жезла, а кавалера ордена Почетного Легиона не спутать с тем,кто удостоился наград в первые годы Империи. Упоминая в «Маранах» о некоем полковнике Евгении, Бальзак пишет, что тот «был вторым Мюратом, однако, вступив слишком поздно на военное поприще, не получил ни великого герцогства Бергского, ни королевства Неаполитанского...». До своего возвышения в ранг герцога Бергского, и даже после этого — ибо ему не хватило досуга насладиться положенными почестями, — Мюрат не забывал и не позволял забыть, что начинал простым солдатом Революции. Сохранив свою популярность в армии (чьи ряды в основном состояли из офицеров, в большинстве своем вышедших из горнила 1792–1799 годов, и солдат-новобранцев, людей из народной гущи), он неоднократно, обращаясь к Наполеону, — в частности, во время женитьбы Евгения Богарне на баварской принцессе — говорит на языке, свойственном солдатам второго года Республики, чем привлекает внимание старых революционеров. Это язык, который могли понять Ланн и Брюн, Массена и Бернадотт. Мюрат любит подчеркивать истинную природу имперской монархии, санкционированной плебисцитом в значительно большей степени, нежели папским помазанием, ведь во время священной церемонии Наполеон поклялся прежде всего покончить с остатками феодализма и подтвердил незыблемость актов продажи национальных имуществ (недвижимости, конфискованной у дворян-контрреволюционеров). Маршал не без презрительной усмешки наблюдал за камергерами — выходцами из знатнейших семейств, толпившимися в прихожих дворца в Тюильри. Известны его дружеские связи с бывшим якобинцем Фуше и симпатии к нему ветеранов революционных битв.

Казалось, его ждет заманчивая роль: сделаться фигурой, противостоящей тому Наполеону, что все явственнее, подражал монархам старорежимной выделки и пытался не завоевать, а притянуть на свою сторону не затронутые новшествами европейские дворы. В 1808 году во время наделавшего шуму сближения между Талейраном и Фуше многие считали, что Мюрат и есть именно такой человек.

К несчастью, для этого Мюрату как политику не хватало должного размаха. Он легко поддавался чужим влияниям, в частности — своей жены Каролины Бонапарт, терзаемой жаждой денег и почестей, собирающей жатву титулов и раболепной лести; служа целям своего супруга, она немало сделала, чтобы его окончательно погубить.

Однако не будем забывать: когда Мюрат прибыл в Неаполь, за ним сохранялась репутация «левого», как сказали бы сейчас, генерала. Несмотря на события брюмера, невзирая на его брак, на богатство и поступки, подчас компрометирующие эту репутацию, он оставался солдатом 1789 года, ветераном войн во имя той самой революции, что обещала Европе свободу и равенство.

I

Молодой революционер

Если верить расхожему преданию, отец Мюрата — некий мужлан-кабатчик, подававший сомнительное пойло пьяным крестьянам, сидевшим за грубыми деревянными столами в грязном зале сельской гостиницы. Эта легенда более чем удобна в качестве завершающего мазка к портрету его сына — недалекого солдафона. На самом же деле все было не так. Будущий маршал родился 25 марта 1767 года от союза Пьера Мюра Жорди[3] и Жанны Лубьер и на следующий день после рождения был крещен, как о том свидетельствует приходская книга церкви в Ла Бастид-Фортюньер (ныне — Ла Бастид-Мюра), что недалеко от Каора.

То, что за фамильным именем «Мюра» стоит «Жорди», без сомнения, свидетельствует о желании родителей Иоахима обособиться от другой семейной ветви или просто однофамильцев. Действительно, обладателей этой фамилии немало среди потомков тех, чьим родным языком был некогда провансальский. Множество коммун в департаментах Алье, Аверон, Канталь, Коррез, Крез, Ло и Тарн до сих пор носят то же имя. Специалисты по топонимике долго спорили о происхождении этого слова; сперва его возникновение относили к VIII веку, времени арабских завоеваний. Его значение весьма прозрачно: это производное от muré, т. е. «обнесенный стеной», «укрепленный»[4]. Так названо немалое число замков в Оверни. В 1804 году, когда хорошим тоном становится вспоминать о знатных предках, г-н Мюра-Систриер написал Иоахиму Мюрату, тогда — маршалу Империи, желая напомнить, что род, как можно предположить, происходит от виконтов де Мюра. По крайней мере, семейство Мюра-Систриер претендовало на такое родство хотя и не смогло доказать это какими-либо документами. «В 1416 году, — утверждал Мишель-Франсуа де Мюра-Систриер, только что сделавшийся графом де Мюра, — после конфискации за измену наследственных владений виконтов де Мюра в пользу графов де Карла, старшая ветвь рода разделилась: Жан Мюра остался в Верхней Оверни и женился на девице из рода Систриер, чье имя присоединил к своему, а младший обосновался в местечке, прозванном впоследствии Мюра-сюр-Агасс на границе Оверни и Керси, в замке, который уже давно разрушен. Там его потомки пробыли до 1550 или 1560 года, а затем перебрались в замок Лупиак на берегу Ло около Ла Мадлен. В ту эпоху они владели немалыми землями в известняковых пустошах около Грама, где стоял их замок; когда они переселились туда, он стал называться замком Мюра; впоследствии его снес г-н де Лупиак — нынешний владелец достояния старшей ветви этого семейства. Из этих сведений должно заключить, что Мюра, обосновавшиеся в тех местах, — младшие представители этого рода и все имеют общих предков»[5].

Мюрат не дал хода этим претензиям в отличие от множества современников, занятых отысканием благородных предков, он не стал добиваться восстановления своего семейства в сомнительных дворянских правах. Как и его старый товарищ по оружию, Лефевр, он мог бы сказать: «Мои предки? Их отсчет начинается с меня».

Ни подлинные нотариальные акты из Ла Бастид-Фортюньер, ни приходские книги не позволяют внести какую-либо ясность в вопрос о предках Мюрата, пролить свет на происхождение его родителей, а еще менее на предполагаемое их родство с отпрысками савойских Мюра[6]. Единственный след — сведения о некоем Пьере Мюра, работнике из Ла Бастид-Фортюньер: у него в 1686 году родится дочь, нареченная Марией, а в 1692-м — сын Гийом. От союза этого последнего с Маргаритой Эрбейль появились на свет четверо детей, одним из коих будет Пьер, крещенный 22 ноября 1721 года. Этот Пьер в 1746 году вступил в брак с Жанной Лубьер, получив за ней в приданое «сумму в четыреста двадцать ливров, шесть кусков домотканого полотна, пятнадцать полотняных рубах, суповую миску, малую миску, оловянную ложку, густошерстную овцу, сундук».

Как видим, тут еще далеко до богатств, собранных позже в особняке на Елисейских полях. У этой супружеской четы было одиннадцать детей: Жакетта, Пьер, Этьен, Жан, Перретта, Гийометта, Антуанетта, Андре, Мадлен, вторая Жакетта и, наконец, младший — Иоахим[7].

Однако Пьер Мюра, названный работником в брачном контракте, впоследствии именует себя «торговцем» и «hoste», что надо понимать как «хозяин постоялого двора». Действительно, он имел основание назвать себя торговцем в той мере, в какой был распорядителем общественных имуществ и церковных бенефиций. Так, в 1763 году он берет на шестилетний откуп доходы от взимания приорской десятины в приходе Ла Бастид-Фортюньер; затем в 1770 году, в сообществе с Жан-Батистом Буске — доходы от взимания десятины для приорства д'Англар, что в Керси; наконец, в 1786 году он берет на откуп общинную печь в Ла Бастид. Вместе с тем на основании данных, которыми мы располагаем сегодня, нельзя с уверенностью утверждать, что он управлял имениями семейства Талейранов[8]. Какое место принадлежало гостиничной выручке в общих доходах семьи? Не занимался ли он просто поставкой продуктов для общего стола? На это также затруднительно ответить однозначно. Жанна Лубьер, особа довольно предприимчивая, если судить по единственному сохранившемуся ее портрету, вероятно, занималась посетителями, когда таковые случались, а в это время ее супруг вел собственные дела.

Дух предпринимательства, коим был одержим Пьер Мюра, свидетельствует о непреклонной воле к продвижению по социальной лестнице, весьма характерному для определенного слоя. Вспомним папашу Гранде: в 1789 году он был мастером-бочаром — умение писать, читать и считать позволило ему «делать дела». Деревенский люд состоял не из одних кабатчиков, нищих испольщиков, бродивших в поисках работы от фермы к ферме, мызников и арендаторов, прикованных к земле условиями аренды, постоянно вопрошавших себя, останется ли им после сбора урожая и уплаты по долговым обязательствам достаточно, чтобы дожить до следующего лета. В маленьких поселках и деревнях развивается прослойка ремесленников, содержателей трактиров и постоялых дворов, управляющих и ходатаев, торговых агентов — людей сравнительно грамотных, оборотистых, умевших заглядывать дальше деревенской околицы.

Именно к этому слою поселян, уже поднявшихся над уровнем собственно крестьянской среды, и принадлежал Пьер Мюра. А значит, документы не дают права утверждать, что будущий король неаполитанский — «выходец из низов»: его отец по своему общественному положению был выше, чем сельская беднота и испольщики, и образованней большей части арендаторов.

О юности Иоахима Мюра, сына Пьера, который не был ни дворянином, ни оборванцем, сохранилось множество преданий: это был строптивый, вспыльчивый малец, обожавший лошадей и драки, этакий первый парень на деревне, терроризировавший остальных подростков в Ла Бастид-Фортюньер. Однако же его мать подумывала о том, чтобы сделать младшего отпрыска священником, а это значит, что уже тогда он обладал какими-то способностями и умом. Во всем этом неоспоримо лишь одно: получив первоначальные знания в небольшой семинарии в Каоре, Иоахим отправляется в Тулузу, чтобы продолжить обучение у лазаристов.

Некоторые биографы, не стесняющие себя требованиями строгой достоверности, утверждают, что он даже якобы получил сан иподиакона.

Было ли у него призвание к церковной службе? Трудно вообразить его во власти мистических откровений или погруженным в благочестивые размышления. Выбирая меж «красным и черным», военным мундиром и сутаной, он склоняется к красному. Но при каких условиях он сделал подобный выбор, нам не известно. Ничто не давало права Ж. Люка-Дюбретону заявить: «Одним февральским утром 1788 года по улицам Тулузы прогарцевал отряд конных егерей, отправлявшихся из Арденн, чтобы нести гарнизонную службу в Каркассоне. Из окна своей семинарии Иоахим увидел этих бравых красавцев. Искушение было слишком велико: зеленые мундиры с белыми отворотами на фалдах, лошади, шум, ржание, воинственный вид, ореол былых побед... Он не смог противиться искушению и в тот же день предстал перед вербовщиком, который не заставил его долго томиться: сделать кюре из этого крепкого парня, длинноногого, с мускулистыми руками, с гордо поставленной головой и к тому же под 1 м 80-см росту — прирожденного кавалериста — значило оказать ему очень дурную услугу!»[9] Не большее доверие вызывает и пассаж Жюля Берто: «По завершении учебного года надобно было отправляться на каникулы в Ла Бастид. Но на какие деньги? То, что родители послали ему на карманные расходы, он проиграл в кости. С жалким видом слоняется он по улочкам Тулузы в поисках того, кто одолжил бы ему нужную сумму, и вдруг, вынырнув на городскую площадь, он слышит звук трубы. Перед ним торжественным маршем проходит отряд конных егерей, направляющихся из Арденн в Каркассон, чтобы встать там гарнизоном. Какое блестящее воинство! Зеленые мундиры с белыми отворотами, штаны-венгерки, гусарские сапоги! Все столпились у окон, чтобы поглазеть на пригожих и бравых молодцов. Сердце Иоахима забилось так, что чуть не выпрыгнуло из груди: блестящие мундиры, топот и ржание, пение труб, как будто бы он услышал зов свыше: он станет солдатом! Решено! Он тотчас решил завербоваться. В тот же вечер он распростился с жалким воротничком семинариста и, подписав договор о вербовке, превратился в самого ретивого и ладного конного егеря»[10].

Что же все-таки произошло? Г-н Клавель обнаружил в архивах семейств Ариспюр и Траверсье, уроженцев Раба-ле-Труа-Шато, рукопись, содержащую рассказ о жизни Жана Ариспюра, родившегося в 1765 году. Там среди прочего сказано: «Блистательно закончив курс в коллеже Памье, Жан-Матьё Ариспюр три года подряд посещал Тулузский университет. Он достиг там заметных отличий. 8 марта 1787 года перед преподавателями факультета изящных искусств он блестяще защитил весьма незаурядную диссертацию и получил звание лиценциата искусств и право преподавать философию. Однако за несколько дней до этого торжественного события он поспорил с одним из соучеников, как и он, готовящихся принять священнический сан, их спор и ссора вылились в кулачную потасовку прямо в стенах факультета. Скандал был таков, что одному из виновных пришлось покинуть университет. Ариспюр, вероятно, потому, что на нем лежала меньшая вина, остался. Тот, второй, вскоре поступил на военную службу. Затем его ожидала блестящая карьера. Он умер монархом. Это был Мюрат»[11].

На военную службу Мюрат поступил 23 февраля 1787 года (а не 1788, как пишет Ж. Люка-Дюбретон), то есть за две недели до того, как Жан Ариспюр защитил диссертацию. А значит, это повествование заслуживает внимания.

Другая версия, не менее правдоподобная, изложена в публикации, появившейся в Брюсселе в 1821 году и помеченной инициалами В. С. де Б. Там сказано, что Мюрат, истративший больше отпущенного ему, «разыскал квартирмейстера отряда, расквартированного в Арденнах, некоего Ларошблена, занимавшегося вербовкой, и получил у него сумму, положенную рекруту». В полку, который направился из Оша в Каркассон и сделал остановку в Тулузе, находился г-н де ла Рок, уроженец Каора; он отнесся к новобранцу с живейшей симпатией.

Не подлежит сомнению, по крайней мере, то, что Иоахим Мюрат был прикомандирован к роте Каррьера (а не Ниеля, как обычно указывают). Там он служил конным егерем, как это подтверждает его послужной список 1789 года, хранящийся ныне в музее Мюрата.

Однако семейство будущего маршала, как видно, отнюдь не с восторгом восприняло такой оборот дел, грозивший отвлечь юного Иоахим а от предназначенной ему карьеры. Пьер Мюра пустил в ход свои связи, чтобы добиться отставки сына, — обстоятельство, лишний раз доказывающее, что он отнюдь не принадлежал к низам общества. Интендант Лангедока самолично написал военному министру маршалу Сегюру, тот отослал просителей к командиру полка, но дальнейших последствий ходатайство не имело. С таким рекрутом вряд ли кто согласился бы расстаться по доброй воле.

Полк, в котором находился Мюрат, отбыл из Тулузы в Каркассон, где простоял гарнизоном до 15 марта 1788 года. Затем он отправился в Селеста и там получил имя 12-го егерского Шампанского полка; его командир, полковник ЛезэМарнезиа, получивший чин генерал-майора, был заменен Ломени де Бриенном. По сему случаю у Мюрата появился новый командир роты: Доминик-Андре Ниель.

Несмотря на то что Мюрат пробыл два месяца на госпитальной койке, он неплохо зарекомендовал себя в полку: полученное образование ставило его выше других рекрутов, а его умение управляться с лошадьми пришлось как нельзя кстати. Очень быстро его сделали квартирмейстером. Но в тот предреволюционный год в армии ощущались противоречивые умонастроения. В Селеста вспыхнул бунт: Мюрат оказался в нем замешан, хотя обстоятельства этого дела не вполне ясны (например, не был ли он одним из зачинщиков)... Что бы там ни было, но его уволили из армии[12].

Нет сомнений, что в Ла Бастид его ожидал весьма прохладный прием. Пьер Мюра не смирился с новой оплошностью сына. Он перестал давать ему деньги. Чтобы заработать на жизнь, Иоахим был вынужден поступить в «бакалейное заведение»в Сен-Сере. Этот эпизод мог бы показаться самым бесславным в его жизни, однако Мюрат воспользовался новой службой, чтобы завязать знакомства среди клиентов и посещать тамошние клубы. Вскоре он становится весьма известным лицом в Сен-Сере, а также в Каоре и в наиболее значительных городках и поселениях Ло. Он образован, любезен в обращении и обладает недюжинным обаянием. Кантон Монфокон, к которому относится Ла Бастид, избирает его своим представителем на празднестве Федерации 14 июля 1790 года. Федераты, прибывшие из всех уголков Франции, должны были продемонстрировать единство нации. Это знаменательный исторический момент: королевство, которое на протяжении предшествующих времен слагалось благодаря монархическим бракам, наследованию или военным победам и не имело иных скреп, превратилось в нацию по собственному волеизъявлению своих граждан, почувствовавших и объявивших себя не подданными французского короля, а французами[13]. Что чувствовал Мюрат во время этой величественной церемонии, собравшей на Марсовом поле, превращенном в огромный амфитеатр, 14 000 делегатов от национальной гвардии? Мог ли он предположить, слушая мессу, которую служил Талейран, что в 1808 году станет сообщником этого епископа-расстриги, а затем тот потребует его низложения с неаполитанского престола? Пока что ревностный патриот, он, вероятно, со всем жаром вторил клятве, принесенной Лафайетом от имени национальных гвардейцев, присягавших на верность Нации, Закону и Королю. Его энтузиазм кажется неподдельным. Движимый им, Мюрат сопровождает знамя Ло, дар парижского муниципалитета, на всем пути до торжественного вступления депутации в Каор. Впервые он сам испытывает силу национального чувства. И это отнюдь не напускное волнение, ибо молодой человек отдает себе отчет в тех изменениях, что происходят во Франции.

К несчастью, патриотический пыл не способен поправить пошатнувшиеся дела, а торговля в Сен-Сере начинает хиреть.

В январе 1791 года Мюрат, если верить его письму, направленному в магистрат Ло, добивается своего возвращения в расквартированный в Селеста полк, куда его берут простым солдатом. 5 июля он шлет своему брату Пьеру письмо из Туля, сообщая о возвращении из Мон-Миди, что в трех часах езды от Варенна, местечка, где арестовали короля. Его послали в составе небольшой депутации сослуживцы, и в муниципалитете Туля он произнес жаркую речь, где патриотически заверял, что его полк не имеет никакого касательства к бегству Людовика XVI[14]. Постепенно его влияние в полку растет, вместе с тем разгорается и его честолюбие. Узнав, что Законодательное собрание постановило вверить охрану короля конституционной гвардии, Мюрат предлагает себя в качестве одного из трех гвардейцев, коих должен послать в столицу департамент Ло. Возможно, он обратился за поддержкой к депутату Кавеньяку. Как бы то ни было, 8 февраля 1792 года он получает это назначение вместе с Бессьером, будущим маршалом и герцогом Истрийским. Как пишет Жан Ванель, «для арденнского егеря это было невиданным повышением. Молодой человек оказался в элитарном соединении, которое должно было заменить былых мушкетеров, королевскую стражу и французских гвардейцев. Это назначение ставило его в очень выгодное положение, позволяя следить за всеми событиями столичной жизни»[15].

Но вскоре Мюрат обнаружил, что новая гвардия в основном состоит из молодых роялистов, взамен эмиграции избравших себе место в королевской охране. Исполненный негодования, он 4 марта выходит из рядов конституционной гвардии и, дабы придать своему жесту достойную политическую огласку, 6 марта посылает пространное письмо в Директорию департамента Ло, где, в частности, заявляет: «Когда, явив ко мне безусловную снисходительность, вы назначили меня в королевскую охрану, я не ожидал, что новое назначение должно наложить печать на всякое проявление патриотических чувств. Я не думал, что титул гвардейца Его Величества обяжет меня обуздывать собственный образ мысли и заставит выражаться не на том языке, какой свойствен истинному французу, готовому без страха и упрека пролить всю свою кровь за спасение и защиту отечества. Мне попытались навязать, но тщетно, несносное для меня поведение. Вынужденный несколько дней притворяться, я счел, что как законопослушный патриот и один из ваших сограждан, я обязан оповестить о своей отставке, надеясь, что тем самым оправдаю ваш выбор и подтвержу известную вам незапятнанность собственных намерений. Я убежден, что для меня постыдно оставаться среди юнцов, в большинстве своем продавшихся аристократии, считающих своим долгом и даже доблестью щеголять антипатриотическими чувствами, превративших школу воинской науки в кузню, где ловкие подмастерья готовят по своей прихоти оружие, годное для их целей»[16].

Как и ожидалось, магистраты Ло переслали письмо в Законодательное собрание. Это было недвусмысленным обвинением, выдвинутым против конституционной гвардии: его тон — тон истинного патриота, обнаружившего бандитское гнездо контрреволюционеров и разоблачившего их. Базир, один из левых депутатов, воспользовался этим письмом, чтобы на заседании 29 мая потребовать роспуска конституционной гвардии: «Среди множества доказательств, каковые я мог бы еще вам привести, воспользуюсь лишь одним, тем, что сообщил нашему наблюдательному комитету департамент Ло, ибо в нем проливается свет на коварные намерения предводителей этого разложившегося корпуса стражи. А именно: предложение, которое сделал г-н Декур, подполковник конных гвардейцев, г-ну Мюрату в тот день, когда последний подал в отставку. Г-н Декур предложил ему присоединиться к эмигрантам и, дабы склонить его к этому, обещал послать с ним 40 луидоров для сына г-на Шотара, директора почт в городе Каоре: молодой человек как раз намеревался бежать в Кобленц»[17].

Кутон поддержал предложение Базира. После шумных дебатов жирондист Гаде заставил законодателей проголосовать за декрет, объявлявший «теперешнюю наемную гвардию короля распущенной».

К этому времени Мюрат уже три месяца находился в своем полку, куда он вернулся и был радушно принят. Он пользуется большой известностью, и это позволяет ему питать немалые надежды на продвижение, тем более что обстоятельства благоприятствуют (в апреле разразилась война, а 10 августа низложен король). Молодому, неглупому и образованному солдату-патриоту открыты все пути: «С приходом Революции моя судьба переменилась к лучшему, — пишет он своему брату Пьеру 19 ноября 1792 года. — Пока деспотизм издыхал, я многое претерпел; теперь он мертв — и все мне улыбается. Я хлопочу здесь перед генералом Сантерром с целью получить лошадь. Я представил мемуар министру, сам генерал добивается от него ответа, на мое послание, а этот генерал, быть может, в свой черед станет министром. Если так случится, моя судьба обернется как нельзя более счастливо. Сейчас я лейтенант; если мой полковник станет генералом, в чем нет сомнений, я сделаюсь его адъютантом и капитаном. В моем возрасте, с моей храбростью и военными талантами я могу пойти и несколько дальше. Господь не допустит, чтобы я обманулся в своих ожиданиях»[18].

Не было ли намерений выдвинуть его депутатом в Конвент от Каора? По правде говоря, Мюрат предпочитает военное поприще парламентским схваткам. Тем паче, что на поле брани риск лишиться головы был гораздо меньше (даже если предположить, что подобный довод мог повлиять на решимость пламенного воина). Что касается его сердечного увлечения некоей Мион Басти (на это есть намеки в его письмах, оттуда же явствует, что отец был против планов женитьбы сына), Мюрат, как видно, весьма быстро отступился от девушки.

Квартирмейстер с 15 мая 1792 года, подпоручик с 15 октября того же года, поручик шестью днями позже, он служит в Шампани, затем в Северной армии. 14 апреля 1793 года он становится капитаном и адъютантом при генерале д'Юрре, а 1 мая — командиром эскадрона. На северных границах он сражается с австрийцами; его отряд стоял в Понт-а-Марке, в Лилле, а если верить письмам, которые Мюрат посылает родителям, возможно, что он принял участие и в наступлении французов на территории Голландии. В этот период трудно с точностью установить его должности и назначения. Бесспорно лишь то, что он сам называет себя «явным республиканцем». Тон его высказываний свидетельствует о пламенном патриотизме, в котором он доходит до того, что собирается изменить фамилию Мюрат на Марат, отдавая дань восхищения «другу народа». Но эти изъявления преданности республиканскому режиму Террора кажутся несколько преувеличенными. Они призваны отвлечь внимание от одной довольно неприглядной истории, в которую ретивый адъютант неосторожно влип.

Будучи замечен одной весьма скользкой личностью, Ландриё, — бывшим клерком, затем врачом, адвокатом и национальным гвардейцем, а во время войны занявшимся набором в армию деклассированных элементов и подонков общества[19], Мюрат согласился обучать триста гусаров-«браконьеров» (sic!): Он ушел от генерала д'Юрра, при котором был адъютантом, и стал командиром эскадрона в этом разномастном кавалерийском соединении, по милости военного министра получившем наименование 21-го егерского полка. Но вскоре между Мюратом и Ландриё возник конфликт: каждый считал себя подлинным командиром. У обоих нашлись сторонники, и между двумя кланами пошла борьба за лидерство. Ландриё обладал немалой властью. Стремясь уничтожить соперника, он стал утверждать, будто тот — аристократ, происходивший из рода овернских Мюра. Подобное обвинение было чревато гильотиной. Мюрат защищался, как мог. «В военном ведомстве верят, что я дворянин, — пишет он родителям 30 января 1794 года. — По получении этого письма пришлите мне выписку из свидетельства о рождении, иначе меня уволят из армии»[20].

Как истинный военный человек Мюрат не может не знать, что лучшая защита это нападение. Он вспоминает, что Ландриё принадлежал к челяди графа Прованского, и оповещает власти о его частых отлучках. Так он набирает очки. Ландриё уволен, арестован и препровожден в Амьен. Отказываясь признать поражение, он требует очной ставки с Мюратом перед революционным комитетом Амьена. А тут как раз Мюрат по пути из Арраса оказывается проездом в этом городе. Ландриё узнает об этом и заявляет, что тот покинул свой пост без разрешения и несомненно питая какие-то недобрые замыслы. Мюрат искусно обороняется. По его словам, он отправился в Амьен, «испытывая крайнюю нужду обзавестись лошадью и не найдя подходящей у ремонтеров Лилля и Арраса». Он ведет себя осторожно, остерегаясь усердствовать в обвинениях против Ландриё, ибо это может показаться подозрительным. Наконец допросы приходят к желаемому для него финалу: он свободен.

Однако падение Робеспьера ставит под сомнение его будущую карьеру, которая казалась такой блестящей. Он слишком истово клялся в верности сторонникам Террора, чтобы не навлечь на себя подозрения реакционеров-термидорианцев, пришедших к власти после казни Неподкупного. В то же время на другом конце страны Бонапарт, известный своей верностью Робеспьеру, испытывает схожие затруднения. Иоахим пишет в Комитет общественного спасения, оправдывая свои предыдущие поступки: если он и принял имя Марата, то лишь для того, чтобы избегнуть гонений; а если решатся его наказать за это, то пришлось бы подвергнуть подобной же мере целую парижскую секцию, избравшую себе то же имя. И по сути, разве не отказался Мюрат возглавить военную комиссию, по приговору которой гильотинировали офицера из его полка, чью потерю теперь все оплакивают? И не доказал ли он свою гражданскую доблесть во время последней кампании, когда под ним убили лошадь? Однако спасает его иное: вмешательство Кавеньяка, депутата от департамента Ло.

Судя по многочисленным заявлениям биографов, Мюрат тем не менее остался без назначения и, подобно многим, принужден был ехать в Париж на поиски командной должности. В действительности же он не переставал числиться в 21-м егерском полку. Это подтверждает множество документов. Он даже воспользовался отпуском по болезни, данным ему 25 сентября 1794 года. Ни о каком увольнении не было речи, поскольку в бумаге указано, что жалование ему должно было выплачиваться вплоть до истечения данного отпуска. Есть свидетельства, что в декабре он находился в Каоре[21]. При всем том в его поведении угадывается горечь, ибо он — «не в струе».

Внезапно ему улыбается удача. 21 мая 1795 года во время восстания предместий против Конвента, когда был убит депутат Феро и его голову на пике носили по улицам столицы, полк Мюрата встает на защиту законодателей и рассеивает манифестантов. По весьма распространенной версии термидорианцы приветствовали Мюрата как спасителя, и один из них, Дельмас, даже расцеловал его. Но в документах того времени мы не найдем ничего подобного[22]. Во всяком случае, пышные речи, если таковые были, не возымели должного действия. Он не получает ничего в награду, и похоже, что отныне ему суждено играть второстепенные роли. Честолюбец готов пасть духом. Тьебо передает в «Мемуарах» его откровения: «Полк — это тупик: там ты смешан с толпой, поди отличись; зависть сослуживцев не позволит никому заговорить о тебе. Тьебо, вы станете генералом раньше, чем я, командир эскадрона, стану полковником»[23].

Но наступило 13 вандемьера, и звезда Мюрата вспыхнула рядом со звездой Бонапарта.

II

Первая встреча с Италией

Итак, вандемьер связал судьбу Мюрата с судьбой генерала Бонапарта. Пушки, доставленные Мюратом, позволили Бонапарту раздавить мятежников Даникана, бросившихся штурмовать Конвент. Бонапарт отблагодарил Мюрата быстрым повышением: 2 февраля 1796 года тот становится командиром бригады (приказ имел и обратную силу, позволяя вести отсчет службе с 18 ноября 1793 года) и, по рекомендации Мармона, — адъютантом генерала...[24] Однако ничто не сближает Бонапарта с Мюратом. На протяжении всей жизни они не испытывают друг к другу симпатии. Непреодолимо презрение Бонапарта, офицера, получившего военное образование, к Мюрату, выбившемуся из солдатских рядов, сознание превосходства артиллериста над кавалеристом, стратега над рубакой. Разные темпераменты при цельности характеров и обоюдной самолюбивой ранимости не способствуют улучшению их взаимоотношений. Каждый раз Мюрат будет вынужден уступать вплоть до того дня, когда... Но не будем забегать вперед.

Пока же у Бонапарта нет выбора: имея репутацию республиканца, он окружает себя офицерами, чье восхождение связано с Революцией, бывшими соратниками по Тулону, такими, как Жюно и Мармон, и солдатами, проявившими себя во время Термидора, как Мюрат. В отличие от Моро или Пишегрю Бонапарт — генерал, чья преданность Республике не вызывает ни малейших сомнений. Однако в противоположность Бернадотту он сторонится якобинцев — как военных, так и политиков.

Хотя внутренние противники, как казалось, были вовремя обезглавлены после неудачной попытки переворота 13 вандемьера, тем не менее война с внешними врагами продолжалась. Испания, Голландия и Пруссия, конечно, вышли из коалиции, сформированной в 1793 году, чтобы раздавить революционную Францию, но оставались Австрия и Англия; последняя была неприступна, оградившись морем, на котором безраздельно владычествовал ее флот.

Чтобы вынудить Вену заключить мир, в действие был пущен план, подготовленный Карно: три армии направляются к австрийской столице, одна — по реке Мен, вторая — вдоль Дуная, а третья — вдоль По и по долинам Австрийских Альп. Именно эту последнюю, так называемую диверсионную армию по рекомендации Барраса получил Бонапарт.

Адъютанты последовали за своим главнокомандующим на театр военных действий. Их имена: Жюно, в ту пору — командир эскадрона, Мармон — командир артиллерийского батальона, Лемаруа — командир 21-го егерского полка и Мюрат, кавалерист; кроме них, адъютантом был и Луи Бонапарт, в свои семнадцать лет произведенный в поручики.

Роль Мюрата в приготовлениях к кампании малоизвестна. Он отвечал за кавалерию, впрочем, вначале это был лишь жалкий остов того, что потом будет кавалерией. Как бы то ни было, официальные документы не упоминают о Мюрате вплоть до 15 апреля 1796 года. В этот день при Дего он с такой яростью рубил австрийцев, что Бонапарт упомянул о нем в рапорте, посланном членам Директории: «Штабной адъютант Виньоль, заместитель начальника штаба, и капитан командир бригады Мюрат, мой адъютант, весьма способствовали сегодняшнему успеху[25]. 21 апреля Мюрат проявил не меньший героизм при Мондови, где собрал и вернул на поле боя французскую кавалерию, рассеявшуюся в панике. Бонапарт снова воздает ему должное, рапортуя Директории: «20-й драгунский полк, во главе которого находился гражданин Мюрат, мой адъютант, командир бригады, весьма отличился»[26]. Саличети также превозносит в письме, адресованном Директории, «стойкость и отвагу» Мюрата, «всегда готового наступать на врага».

Маневр Бонапарта возымел успех: ему удалось вклиниться между австрийской и сардинской армиями, занимавшими обращенные к противнику склоны Альп. Австрийцы в стычках при Монтенотте и Дего были отброшены к востоку. При Миллезимо армия Сардинского королевства была отсечена от союзников, затем разбита при Мондови, и далее конница Мюрата гнала ее до Кераско, что в двух переходах от Турина. Пьемонтская армия запросила перемирия; его подписали в Кераско 28 апреля. Сложив оружие, сардинцы вышли из игры.

Кампания разворачивалась молниеносно, чего от Бонапарта и не ожидали. Желая подчеркнуть значение своих побед, главнокомандующий посылает в Париж своих адъютантов Жюно и Мюрата со знаменами, отнятыми у врага, и копией договора, подписанного в Кераско. Этой официальной миссии сопутствует и личное поручение, возложенное на Мюрата, о чем свидетельствует письмо Бонапарта к Жозефине от 29 апреля: «Доставивший это письмо Мюрат объяснит тебе, моя обожаемая, что я уже сделал, что сделаю и чего добиваюсь. Я достиг прекращения военных действий со стороны сардинского короля. Три дня назад я отправил Жюно вместе с моим братом, но они прибудут позже Мюрата, посланного через Турин. В письме, посланном с Жюно, я просил тебя отправиться с ним ко мне. Теперь я прошу выехать с Мюратом и следовать через Турин. <...> С Мюратом я посылаю тебе 200 луидоров, которыми ты можешь воспользоваться в случае надобности...»[27]

Как видим, Мюрат стал одним из приближенных к Бонапарту людей и даже поверенным его планов. Из Турина, не давая себе отдыха (через Мон-Сени, Шамбери, Бург, Шалон...), он примчался в столицу, где его чествуют повсюду, тем более что ему удается опередить выехавшего ранее Жюно. Какие опьяняющие минуты для молодого офицера! Однако самое трудное впереди: надо убедить Жозефину отправиться к мужу. В Париже ей привольно живется, особенно после того, как она стала супругой победоносного генерала, о котором повсюду только и говорят. Суровость походной жизни, тяготы войны, итальянское общество, которому недоставало блеска, — все это отпугивало Жозефину. Она поручает Мюрату сообщить главнокомандующему, что она беременна и состояние ее здоровья не позволяет ей отправиться на полуострова. Дал ли Мюрат себя обмануть? Обманул ли он доверие Бонапарта? Он возвращается в Италию, но уже не верхом, а в экипаже; в награду за добрые вести он получил чин бригадного генерала.

Его героические деяния множатся. Разгромив пьемонтскую армию, Бонапарт стремительно наступает на австрийцев. Именно Мюрат командует кавалерией под Боргетто 30 мая. «Этот генерал, — подчеркивает Бонапарт в своем послании к Директории от 1 июня, — самолично освободил несколько конников, коих противник чуть было не взял в плен»[28].

Вслед за этим Мюрата ожидает новое конфиденциальное поручение, на этот раз дипломатическое: 15 июня Бонапарт посылает его в Геную, чтобы припугнуть тамошний сенат, мирящийся с убийством французов на своей территории. Мюрат блестяще справляется с этой миссией: его безукоризненная выправка и бархатный, но умеющий становиться грозным голос производили впечатление и на толпу, и на власть предержащих.

Затем снова возвращение в армию и участие в экспедиции в Ливорно. В результате он оказывается в Тоскане, но Бонапарт призывает его в Мантую.

Этот город контролирует долины Минчо и Адидже — естественные пути вступления австрийской армии в Италию. Пока город не взят, французы рискуют подвергнуться нападению посланных Веной подкреплений. Бонапарт не может продвигаться вперед, пока не овладеет Мантуей. При подготовке внезапной атаки на главный укрепленный лагерь у Мильяретто, расположенный в болотистой местности, вспоминают о Мюрате. Однако попытка штурма в ночь на 16 июля оканчивается неудачей. Что же там произошло на самом деле? Существует несколько версий, претендующих на объяснение причин этого поражения.

По Бурьенну[29], Мюрат отказался выполнить отданный ему приказ, так как для этого не было достаточных сил и средств. Мармон уверяет, что ему не хватило упорства. Более объективным выглядит дневник операций дивизии Серюрье: там указано, что неожиданно понизился уровень воды в реках, флотилия застряла в прибрежных лозняках и противник раньше времени заметил ее[30]. Именно подобной версии придерживается Бонапарт в письме к Жозефине от 18 июля[31].

Этот эпизод мог не привлечь внимания, да и 18 июля при свете дня Мюрату удалось овладеть этой позицией. Тем не менее существуют бездоказательные утверждения, будто Бонапарт после этого первого поражения[32] держался с ним холодно, тем более что Мантуя еще не была взята. Доподлинно известно только то, что Мюрат испрашивает отпуск, чтобы отправиться на отдых в Брешию. Официальная причина: лихорадка, подхваченная в мантуанских болотах. В действительности, если верить письму, отправленному 22 июля Бонапартом Жозефине, Мюрат стал жертвой венерической болезни, подхваченной в Милане: «Царица бала, м‑м Рига, наградила его галантным недугом. Он в ярости; он хотел бы поведать о своем приключении газетным писакам»[33].

Чтобы укрепить свой престиж в глазах главнокомандующего, Мюрат в Брешии занимается подготовкой апартаментов для его супруги, которую Бонапарт с нетерпением ожидает, не имея возможности выехать навстречу ей в Милан. Меж тем 30 июля австрийский генерал Кважданович неожиданной атакой захватил город. Мюрат попадает в плен, но, по некоторым источникам, вскоре его отпускают под честное слово, а по другим, что более правдоподобно, он получает свободу, когда генерал Сюжеро отбивает у противника Брешию. В первом случае Мюрат вынужден был бы отказаться от дальнейшего участия в войне, однако же мы снова встречаемся с ним 13 августа, когда он подвергает военной экзекуции жителей Казаль-Маджоре, которые перебили отставших солдат и дезертиров. По Ж. Шаванону и Ж. Сент-Иву, он затем был временно командующим веронским гарнизоном[34]. Видимо, Жюно, до своего ранения под Дезенцано, заменял его, командуя конницей. Безусловно лишь то, что Мюрат участвует в операциях в Тироле против австрийцев Вурмзера. Последний не смог снять осаду Мантуи, все еще не взятой французами, и был отброшен после поражения при Кастильоне. Через месяц он во главе другой армии вновь начнет наступление по равнинам Адидже и Бренты. Войска Бонапарта устремятся ему навстречу. Первые стычки произойдут у Адидже.

5 сентября Мюрат отличился при Лависе и затем сменил Дюбуа, убитого в бою под Ровередо. Первый австрийский корпус был разбит. Военные действия переместились в ущелья Бренты, и 8 сентября Вурмзера разгромили у Бассано.

Преследуемые кавалерией Мюрата, австрийцы закрепились в Мантуе, осада которой возобновилась. Вурмзер снова потерпел поражение у ворот города, при Сан-Джорджо (15 сентября). Именно в этой схватке Мюрата впервые, но легко ранило — в самом конце двенадцатидневной кампании.

Между сентябрем и декабрем Мюрат не подает о себе вестей. Он продолжает командовать кавалерийской бригадой под началом Кильманна. Возможно, что в битве при Арколе он отсутствовал, по крайней мере, Бонапарт не упоминает о нем в своем рапорте; а в битве при Риволи он, по всей вероятности, был временно переведен в пехоту. Но в окружении Бонапарта его не видно.

Поговаривали, что это отставка. Причиной ее могли быть неосторожно оброненные слова о Жозефине, за которой он якобы приударил в столице[35]. Темпераментная выходка дерзкого и не в меру болтливого южанина? А может, Бонапарт счел необходимым отослать Мюрата подальше во время пребывания его дражайшей супруги в Италии? Вообще известно, что любовные приключения бывшего адъютанта его весьма раздражали. Разве тот не афишировал свою связь с графиней Герарди, чья красота воспета Стендалем?[36]

Говорили и о политических мотивах: о попытке заручиться покровительством Барраса, с которым Мюрат встречался, когда прибыл в Париж с поручением. В письме от 9 декабря он предлагает свою кандидатуру в гвардию, набором которой занят Баррас. В этом письме он неодобрительно отзывается об окружении Бонапарта, которое изобличает в слишком явном любезничании с бывшей итальянской знатью. Надо учесть, что отношения между Баррасом и Бонапартом начинают охладевать, отсюда и недовольство генерала действиями Мюрата. Нельзя сомневаться, что донос Мюрата, попади он на глаза Бонапарту, привел бы его в ярость.

Но весьма вероятно, что причиной всему — всего лишь ранение бравого кавалериста.

20 декабря Мюрат прикомандирован к дивизии Рея, где берет на себя командование кавалерией. Австрийцы предпринимают последнюю, четвертую, попытку снять осаду Мантуи. Решающее сражение произошло на подступах к долине Адидже, на плато Риволи. Дивизии Рея поручено отрезать австрийцам пути к отступлению. Альвинци разбит, и 2 февраля Мантуя капитулирует.

Овладев Северной Италией, обеспечив свои тылы в центральной части страны, Бонапарт, наконец, может наступать на Вену. Мюрат переходит от Рея в дивизию Жубера, затем — под начало Дюгуа[37]. В конце концов ему поручают командование авангардом и кавалерией в дивизии Бернадотта.

Против французов император двинул своего лучшего генерала, эрцгерцога Карла. Бонапарт с боями переходит реку Пьяве, затем — Тальяменто (16 марта). На этот раз Мюрат принимает участие в решающей битве. 19 марта он — в захваченной им Градиске. Бернадотт превозносит его достоинства в депеше Бонапарту[38]. Войска эрцгерцога Карла рассеяны. Отряды Бонапарта уже менее чем в 100 километрах от Вены, и австрийцы просят перемирия. Итальянская кампания завершена.

Во время этого первого контакта со страной, которую ему суждено еще не раз увидеть, Мюрат вовсе не сталкивается с проблемами, которые волнуют жителей полуострова. Он познал только суровость схваток и негу альковов; в память об этом времени он получил почетную рану и весьма неприятный презент от одной из тамошних красавиц.

Но именно там проявились его качества бравого кавалериста: смелость и выносливость, гибкость и склонность к рисовке. Столкнувшись с реалиями войны за пределами Франции он оказался удачлив. Везением было и то, что он попал в Итальянскую армию, которую не преминули превознести в ущерб той, что сражалась в Германии. Ожидали бы его в будущем такие же почести, служи он под началом Моро? Сомнительно. Бонапарт впоследствии особенно заботился о карьере тех, кто сражался рядом с ним на полуострове. Мюрат теперь принадлежит к горстке верных сподвижников, но он еще не знает, что он — единственный из них, кому суждено породниться со своим главнокомандующим.

III

Еггипетская авантюра

Полагали, что во время первой итальянской кампании взаимоотношения между Бонапартом и Мюратом были натянутыми. Многие биографы будущего Неаполитанского короля считают своим долгом выделять в его истории период, когда Мюрат впал в немилость и главнокомандующий отодвинул в тень своего лучшего кавалериста. При всем том термин «немилость» кажется здесь известным преувеличением. Нет данных, что Бонапарт лишил Мюрата своего расположения. И что может служить лучшим доказательством его доверия, чем та миссия, которую он возложил на него в Вальтелине после завершения военных действий?

Как можно было ожидать, жители Вальтелины, затронутой революционными веяниями, поднялись против экономической гегемонии кантона Граубюнден и потребовали присоединения к Цизальпинской республике, каковую Бонапарт собирался основать с центром в Милане, придав ей земли, конфискованные у Австрии. В свою очередь, те, кто принадлежал к «серым лигам» — как прозвали обитателей Граубюндена, — обратились к Бонапарту в поисках посредничества. Дело было немаловажное: Вальтелина позволяла контролировать верховья Рейна и Дуная[39]. 9 сентября 1797 года Бонапарт повелевает противникам прекратить вооруженную борьбу. Он объявляет, что «отсутствие должного правления, приток большого числа разбойников и изгнанников из всех земель смущают покой Вальтелины». Как следствие — генерал Мюрат во главе подвижной колонны отправлен на защиту ее границ. Ему приказано снестись с депутатами от Кьявенны, Сондрио и Бормио и совместно навести порядок. Вмешательство Мюрата произвело надлежащее впечатление, а его энергия снискала ему благодарность Бонапарта: «Я доволен тем, что вы сделали в Вальтелине»[40]. Когда восстановилось спокойствие, власти Граубюндена не соблаговолили отправить депутатов в Милан, чтобы обсудить там статус Вальтелины. Бонапарт воспользовался этим поводом и 11 октября просто аннексировал эту последнюю и включил ее в границы Цизальпинской республики. Страх перед новой интервенцией Мюрата подавил попытки к сопротивлению. Найдя нужный тон во время этой экспедиции, Мюрат выказал недюжинные качества дипломата; он был вправе гордиться результатами. Но прежде всего он имел повод поразмыслить о межнациональных раздорах, сотрясавших тогда Европу. Этот опыт тоже не прошел даром.

Возвратившись из Италии, он получил новое доказательство доверия к нему Бонапарта: генерал послал его вперед себя в Раштадт, где должна была решиться судьба левобережья Рейна[41]. Его уступка Франции не могла быть признана законной до решения конгресса, созванного в Раштадте. Здесь Мюрат сталкивается с новой проблемой, касающейся естественных границ. Франция потребовала присоединить левобережье к своим землям, ссылаясь на естественные, определенные самой природой границы. Однако германский император стремится защитить права монархов, лишаемых владений. Опять неразрешимый вопрос о нациях, терзающий Европу, по крайней мере, начиная с 1789 года.

После краткого пребывания в Париже Мюрат в конце января 1798 года вновь отправляется в Италию. Почему опять туда? Дело в том, что Бертье, исполняющий обязанности главнокомандующего Итальянской армией, испытывает отчаянную нехватку в генералах. Но между строк одного из писем Бонапарта к тому же Бертье (от 24 января 1798 года) есть свидетельство, что здесь снова замешана женщина. В Париж приехала «героиня Брешии», как ее определяет Бонапарт; можно легко догадаться, что речь идет о графине Герарди. Она явилась в столицу вслед за Мюратом, и вокруг нее поднялся неуместный шум[42], вызвавший досаду Бонапарта. Его щепетильность в вопросах морали, коей он отличался от большинства генералов революционной поры, была задета. Однако раздражение выходками Мюрата — это еще не опала.

Впрочем, вскоре Мюрата призывают в Рим, где надобно навести порядок. Повод, послуживший предлогом данной интервенции, остался мало проясненным[43]. Возможно, дело касалось итальянских патриотов, которые, радея об объединении полуострова, способствовали походу на Рим? И какова была истинная роль в этом Жозефа Бонапарта, назначенного послом при Святом престоле и ведшего роскошную жизнь во дворце Корсини? А может, злоупотребления французов-завоевателей раздражили городской люд? Определенно известно лишь, что 28 декабря 1797 года в городе были волнения и начались стычки; зачинщики укрылись во французском посольстве, а папская полиция продолжала преследовать их. Генерал Дюфо, пытавшийся утихомирить толпу, получил пулю в грудь. Его смерть давала Директории давно желанный повод лишить папу светской власти и основать Римскую республику по образцу Цизальпинской. Французские войска наводнили Папскую область. 15 февраля 1798 года в Капитолии в присутствии Бертье и Мюрата было объявлено об образовании Римской республики (уже изрядно измученной грабежами и реквизициями), а папу отправили в изгнание: он умрет пленником в Валенсии 29 августа 1799 года.

На этот раз Мюрат вплотную столкнулся с проблемой, которая была от него более или менее сокрыта во время боевых действий в первой итальянской кампании: с требованиями единства полуострова. Может ли эта система братских республик, сперва Цизальпинской, затем Римской, а чуть позже — Неаполитанской, служить прелюдией к будущему слиянию их в единое государство, о чем мечтали итальянцы еще со времен Макиавелли? Хотя Мюрат был все еще занят подавлением крестьянских выступлений в Кастель Гандольфо, Альбано и Веллетри, до него не могли не дойти отзвуки патриотических выступлений. Не завязал ли он в это время контактов с патриотами?

Последних весьма скоро ждало разочарование. Директория поспешила прислать гражданскую комиссию, в составе которой значились Дону, Монж и Флоран; на нее была возложена миссия составления конституции для новорожденной республики. Надежды слияния с Цизальпинской республикой разом рухнули. Далее все смешалось. Массена был вынужден сменить Бертье, чье присутствие стало необходимо в Милане. Но солдаты гарнизона отказались подчиняться Массене, сочтя его слишком рьяным «якобинцем», за которым к тому же шла слава грабителя. Они восстали. С их выступлением совпал бунт местных жителей против французов. Среди всех этих беспорядков и кровопролитий гражданская комиссия, потеряв терпение, решилась заменить Массену Гувион-Сен-Сиром, вменив ему в обязанность самым решительным образом пресечь грабежи, послужившие причиной возмущения простолюдинов.

Какой урок извлек Мюрат из всего этого? Нам неведомо. В будущем Рим покажется ему весьма притягательной и легкой добычей. Но это — при взгляде из Неаполя. Заблуждение, объясняемое воспоминаниями о грабежах 1798 года?

Пока же ему не дает покоя опасение, что в Италии он теряет время. Став генералом, он покинул «сераль» адъютантов Бонапарта, и Фортуна, как он думает, отвернулась от него.

Пребывая в этом расположении духа, он узнает о большой экспедиции, подготавливаемой под командованием его бывшего начальника. Пустился ли он в интриги, прося Барраса включить его в число участников? Вмешалась ли Жозефина? Ничто не позволяет утверждать подобное. Если он и избран, так потому, что принадлежит к «команде» Бонапарта, которую тот вновь собрал вокруг себя.

11 марта 1798 года Александр Бертье сообщает Мюрату: «Согласно распоряжениям исполнительной Директории соблаговолите, гражданин генерал, тотчас отбыть на почтовых в Милан; если вы уже не застанете там меня лично, в штабе вас будут ожидать новые распоряжения. Речь идет о весьма важном предмете, и вам надобно не медлить с отъездом»[44].

В Милане Мюрат получает новые инструкции: он должен без промедления отправиться в Геную, где поступит под начало генерала Бараге д'Иллье. Ему предстоит командовать 14-м и 18-м драгунскими полками в «большой экспедиции», назначение которой остается неизвестным. К тому же от Мюрата требуют сохранения тайны[45].

28 апреля 1798 года Бараге д'Иллье, Виаль и Во отплывают из Генуи, 1 мая они уже возле Гиерских островов, но тут их настигает сообщение об отмене приказа. В Италии вновь могут возобновиться военные действия, и нужно спешить обратно в Геную. Наконец, 17 мая корабли вновь выходят в море, чтобы соединиться с основной флотилией. Рассыльное судно привозит им приказ Бонапарта об этом 23 мая[46]. Мюрат оставлен на «Артемизе», далеко от «Ориента», на котором плывет Бонапарт. Должно быть, он не без горечи смирился с этим.

9 июня, когда флотилия проходит близ Мальты, появляются корабли конвоя из Чивитавеккьи, который их опередил. Поскольку Мальта отказалась снабдить французские корабли пресной водой, найден удобный повод овладеть островом. Но необходимо не возбудить подозрений островитян до решающего штурма.

Здесь происходит эпизод, характеризующий импульсивную натуру Мюрата. Его, кавалериста, раздражало бесцельное хождение взад и вперед по палубе корабля. По Лавалетту[47], единственному, кто упоминает об этом инциденте, «когда мы были недалеко от острова Мальта, генерал Мюрат заставил капитана дать ему лодку, намереваясь подплыть к внешним укреплениям Валлетты, поселения, охраняющего подступы к Мальте. Это было неосмотрительно, но он совершил и другой неосторожный шаг. Когда мы шли вдоль берегов, единственное многопалубное судно, защищающее остров, приблизилось к нам, чтобы войти в порт. Мюрат захотел, чтобы этот мальтийский корабль прошел под ветром у нашего фрегата. Это было против всех морских обычаев, но капитан корабля, придя в смущение от ни с чем не сообразного требования и устрашась одного вида трехцветного флага, без рассуждений подчинился приказу. Однако, войдя в порт, он тотчас поднял тревогу, и город, который можно было взять неожиданным наскоком, к моменту нашей высадки приготовился защищаться».

В действительности Мальта не могла оказать сколько-нибудь значительного сопротивления. При взятии крепости Мюрат не играл особой роли, но в этом нет ничего удивительного: что могла здесь делать кавалерия? Однако неистовому генералу представился случай повидаться с Бонапартом, пока корабли стояли на якоре в порту Ла-Валлетты. При всем том Бонапарт встретил его неприветливо. Мюрат, которому нравилось, чтобы его любили, встревожился, заподозрил, что впал в немилость, стал проситься во Францию. Два письма выдают его смятение. Своему отцу он жалуется на здоровье, уже подточенное жарой. А это вовсе неожиданно для южанина[48]. Баррасу он жалуется на холодность Бонапарта: «Думаю, что Бертье никогда не простит мне нескольких чересчур прямых слов по его адресу. Мне кажется, что он немало восстанавливает против меня генерала Бонапарта. Любезный Баррас, вы — моя единственная поддержка, явите же милость и добейтесь для меня другого назначения»[49]. К тому же он раздражен тем, что не знает об истинной цели экспедиции, хотя и догадывается об этом.

Однако кратковременная депрессия быстро проходит. 1 июля корабли — на рейде Александрии. Перед Мюратом — Египет. Если, как можно предположить, он не участвует во взятии города, то с 4 июля наш герой уже в деле. Настает черед кавалерии. Бригада Мюрата, составленная из 14-го и 15-го драгунских полков, включена в состав дивизии под командованием генерала Дюгуа. 5 июля ей поручено направиться к Розетте, пройдя через Абукир, которым Мюрат и Дама без труда овладевают 6 июля[50].

7 июля — новый приказ генералу Дюгуа: «По прибытии в Розетту вам надлежит в сопровождении четырех канонерских лодок и полугалеры[51], погрузив часть войск на суда и направив остальных маршем вдоль левобережья, подняться вверх по реке и встать против Даманхура»[52]. 9 июля Ложье, один из членов экспедиции, отмечает в своем дневнике, что «генерал Мюрат и Вердье, расположившиеся в авангарде дивизии, с наступлением дня повели почти всю конницу к Рахмании»[53]. Основные силы армии движутся за ними, преодолевая страдания, причиняемые жарой. Многие солдаты служили еще в Италии и теперь вспоминают об этих счастливых временах. В войсках зреет недовольство, подстегиваемое постоянными налетами бедуинов, истреблявших отстающих и курьеров. 17 июля дивизия Дюгуа — в Карф-Акме; 18 июля она с дивизиями Бона и Виаля под Варданом.

Усталость была всеобщей. «Дорога, — писал Беллиар, — самая утомительная из всех, что нам выпадали до сих пор: непроходимые пески, если бы по утрам не было очень пасмурно из-за густого тумана, позволявшего надеяться на дождь, думаю, что мы достигли бы цели лишь ценою больших потерь». Этот марш на Каир оставит по себе тягостные воспоминания. Без настоящих сражений, если не считать стычки у Шубрахита, французская армия буквально тает под египетским солнцем. Наконец, 21 июля между Каиром и пирамидами происходит решающее столкновение.

Мюрат, наконец, видит противника: лошади в богатом убранстве, мундиры ласкающих глаз тонов, кривые сабли или бамбуковые копья, украшенные кистями из черного шелка — перед ним кавалерия мамлюков.

Здесь он не удержался от неосторожной выходки. О ней так рассказывает командующий бригадой Ложье: «Ранним утром, лишь только дивизия тронулась в путь, генерал Мюрат с одним-единственным драгуном пожелал достичь места, где полагал встретить противника; я послал за ним. Производя разведку, мы продвинулись на расстояние пушечного выстрела к позиции мамлюков. Уже можно было разглядеть их палатки и то, как солдаты садились на коней и строились для наступления. Мы еще приблизились, тут человек сорок конных отделились от их левого фланга и направились к нам. Я предложил генералу Мюрату шагом направиться к ближнему лесу; так я надеялся внушить противнику, что своим неспешным отступлением мы заманиваем их поближе к лесу, где прячутся наши войска. По всей видимости, хитрость удалась, поскольку этот отряд, приблизившись к нам на ружейный выстрел, повернул назад и присоединился к основным силам мамлюков»[54].

Во время самой битвы Мюрат, постоянно находившийся при Бонапарте, не принял участия в схватке с противником.

Победа над мамлюками открыла дорогу к Каиру. Мюрат въезжает в город в свите главнокомандующего. Отступление мамлюков, отброшенных к Сирии и к южным землям, оставляет весь Нижний Египет в руках французов.

Однако блистательная, эффектная морская баталия под Абукиром затмила каирскую победу. После разгрома флота эскадрой Нельсона (1 августа 1798 года) Бонапарт оказался пленником своих же завоеваний. А ему еще предстояло укрепить военный успех преобразованиями в совершенно распавшейся гражданской администрации. Клебер получает управление провинцией Александрия, Беллиар становится правителем провинции Гиза, а Мюрат должен усмирять население Кальюбии, располагая 25 всадниками, одной пушкой, стреляющей трехфунтовыми ядрами, и 3-м батальоном 75-й бригады. Он употребил их наилучшим образом.

Однако Бонапарт хочет покончить с Ибрагим-беем, после поражения у пирамид остановившимся в Бильбейсе, в десяти лье от Каира. Тогда будет покорена вся дельта Нила. 4 августа Мюрат получил предуведомление: «Срочно сажайте на лошадей 50 кавалеристов, переведенных у вас в пехоту. Реквизируя лошадей, реквизируйте также и седла, чтобы в дальнейшем ими можно было воспользоваться. <...> Пошлите соглядатая в Бильбейс, уверен, что Ибрагима там больше нет»[55]. Мюрат подтверждает полученные сведения, и преследование начинается. Ибрагима удается настигнуть у Салихии (11 августа 1798 года); с необычайной предприимчивостью Мюрат вновь и вновь атакует его; он прорывает оборону мамлюков, но Ибрагиму удается бежать в Сирию.

Мюрат возвращается в Кальюбию, чтобы закончить переустройство местного управления, но прежде всего чтобы пополнить конский резерв. Ему приходится укрощать грабителей. Мюрат и Ланюсс предприняли особую совместную операцию, чтобы положить конец этим нападениям, мешавшим успешному сбору контрибуции.

27 сентября Мюрат грузится на стоящие на Ниле корабли вместе с полутысячей солдат. Генерал Ланюсс присоединяется к нему у Бенха-Зель. Рапорт Мюрата, датированный 1 октября, описывает, как разворачивалась эта операция: «7 числа, в 4 часа вечера генерал Ланюсс присоединился ко мне в Бенха-эль-Ассель, приведя с собой 3-й батальон 25-й полубригады и отряд в 120 человек из 75-й; мы тотчас отплыли. На следующий день, на рассвете мы высадились в саванне в получетверти лье от Мид-Гамра. Здесь мы узнали, что арабы накануне были в окрестностях Дондеита; мы тотчас двинулись к этому селению. Генерал Ланюсс, во главе своей колонны, обогнул его слева, я направился вправо. Выяснив, что нет возможности выдвинуть туда орудие, которым мы располагали (из-за множества каналов, кои требовалось перейти вброд), мы оставили его в устье канала, ведшего к селению, вместе с джермой[56], на борт которой погрузили четыре малые пушки. В таком порядке мы окружили местность, арабы же, заметив нас, отступили к Мит-эль-Фаруну, где под прикрытием двух пушек 4-го калибра надеялись получить преимущество и разгромить нас. Но их надежды были тщетны. Указанным порядком мы стали наступать на это селение и, несмотря на довольно упорное сопротивление, овладели позицией и захватили артиллерийские орудия.

После схватки противник, недурно сохраняя боевые порядки, отступил на возвышенность, которую местные обитатели называют горой Телля; ее подножие было затоплено водами разлившегося Нила. Несмотря на это препятствие, наши солдаты преодолели водную стихию и в мгновение ока на вершине горы взвилось знамя великой нации. Арабы собрали свои стада и пожитки на равнине, находящейся в полулье от названной горы; они перебрались туда — одни вплавь, другие по грудь в воде. Мы было помедлили преследовать их: войска устали, а перебежчики поведали нам об опасностях этого нового перехода; однако республиканский пыл, не считающийся с опасностью, возобладал над осторожностью и мы продолжили погоню. Генерал Ланюсс на правом фланге, а я на левом — мы оба прошли около половины лье по воде и грязи. Эти кровожадные враги рода человеческого, пораженные зрелищем столь стремительного броска через непроходимую местность и ослабленные большими потерями, причиненными нашим наступлением, обратились в бегство, оставив свой лагерь, запасы и многочисленные стада на милость победителя. Наши солдаты не стали отвлекаться дележом добычи и продолжали преследование. На пути возникли новые преграды, но и они были преодолены. Арабы в панике бежали и укрылись в селении Эль-Хавабер в провинции Эль-Мансура; мы не собирались давать им передышки, но прорванная дамба и наступление темноты остановили наше продвижение.

В этой позиции мы оставались до утра.

9 числа, признав, что невозможно преследовать их далее из-за поднявшегося уровня воды, мы отступили, уведя овец и других животных, что захватили накануне; из них нам удалось переправить лишь около 5000 голов — верблюдов, баранов и ослов. Не меньшее количество мы перебили на месте, поскольку не сумели взять с собой. Около сотни арабов осталось на поле боя. Значительное число утонуло или бежало в болота, среди них — много женщин. Из всего этого сборища спаслось около 50 человек и несколько верблюдов.

Мы возвратились к Мид-Гамру в 8 часов вечера, усталые, как никогда. Солдаты — без обуви и штанов, оставленных в болотах. Никогда наступление не было столь трудным и столь отважным...»[57]

Однако же Бонапарт посчитал результаты экспедиции незначительными. «Сдается, что вы причинили довольно большой урон арабам Дерны, но эти негодяи заслуживают большего...»[58]

Еще не получив дополнительных инструкций, Мюрат вторично напал на грабителей. «Я отправился, — докладывает он 5 октября Бонапарту, — в ночь с 11 на 12 вандемьера [со 2 на 3 октября] вместе с генералом Ланюссом и прибыл в Эль-Мандарах, где узнал, что их лагерь находится в двух с половиной лье в отдалении от реки, посреди болот. Тогда без колебаний, повинуясь лишь голосу мщения, мы устремились туда, где укрылись эти разбойники. На нашем пути встали такие же препятствия, мы преодолевали их с тою же храбростью и после двух с половиной часов марша по грудь в воде и болотной жиже мы овладели их лагерем, большими стадами, палатками, сбруей, ослами, несколькими верблюдами и одной молодой лошадью. Арабы, не сумевшие укрыться от преследования наших яростных стрелков, были убиты. У меня нет ни одного убитого или раненого, ибо эти подлые убийцы пускаются в бегство от одного лишь имени французов. Уверяю вас, что отныне ужас поселился в рядах этих разбойников...»[59]

Ответ Бонапарта: «Пока вы не убьете или не возьмете в плен пять или шесть сотен, эти люди не покорятся».

Действительно, успех Мюрата был отнюдь не полным: отброшенные и рассеянные, банды тотчас собирались вновь и после нескольких грабежей в селениях округи вновь набирали стада, взамен угнанных французами. «Арабы, — писал Директории Бонапарт, — являются в Египте тем, чем барбеты[60] в графстве Ницца, но с той немалой разницей, что они не ютятся в горах, а живут в сердце пустыни и все посажены на коней. Они равно грабят турок, египтян и европейцев. Их свирепость сравнима лишь с их жалким существованием среди раскаленных песков под жгучим солнцем и без достаточных запасов воды. Они не имеют ни жалости, ни веры и являют собой зрелище дикаря в его самом ужасном из всех воображаемых обличий»[61].

Мюрат рисковал истощить силы в такого рода стычках, не дававших простора его напористости и удальству. На его счастье, из-за разрыва между Францией и Константинополем военные действия принимают новый размах. Катастрофа французского флота при Абукире подтолкнула Порту, до сих пор действовавшую с осторожностью, объявить войну Франции (9 сентября 1798 года). Турецкий манифест называл вторжение в Египет прямым доказательством враждебных намерений Директории. Дабы упредить наступление новых противников и выйти из того тупика, в котором оказался, Бонапарт решил напасть на Сирию. Ею управлял от имени султана, но держась от него весьма независимо, Ахмет-паша, прозванный Дьеццаром, «мясником», из-за своей жестокости. Это было вернейшим средством уберечь Египет от нападения с суши. В своем описании кампании Бертье объясняет: Бонапарт «рассудил, что ежели Порта уступит внушениям его естественных врагов [России и Англии], то Египет будет одновременно атакован с моря и со стороны Сирии. Нельзя было терять ни минуты. Следовало немедленно решиться. Идти в Сирию, сорвать приготовления к экспедиции против Египта в случае присоединения Порты к врагам Франции; если же она останется верна Республике — вернуть ей власть ее правителя, паши, а затем тотчас возвратиться в Египет, чтобы отразить наступление с моря, поскольку морская экспедиция, из-за неблагоприятного времени года, не могла быть назначена ранее мессидора [июня]; таков был план Бонапарта, и он тотчас принялся его осуществлять»[62].

Мюрат — среди участников экспедиции.

В качестве предварительной меры его во главе небольшой колонны посылают на усмирение одного из тех арабских племен, что, осев на путях между Каиром и Красным морем, могли бы перерезать коммуникации между Египтом и французской армией, когда эта последняя углубится в Сирию.

Нехватка питьевой воды помешала Мюрату вполне осуществить задуманное. Через четыре дня после своего возвращения в Каир он вынужден снова отправиться в путь, чтобы стереть с лица земли еще один лагерь арабов. «Ему надлежит, — гласили полученные инструкции, — заставить все селения, в которых содержится скот этих арабов, выдать этот скот; он должен узнать расположение двух поселений, принадлежащих шейху этого племени, захватить весь скот, сжечь дом шейха и причинить ему как можно больший ущерб...»[63]

23 января — новая миссия, связанная с разрушением одного из поселений. Мюрат все более совершенствуется в проведении подобных карательных рейдов, хотя и не может полностью очистить эти земли от грабителей.

Наконец, 10 февраля 1799 года он покидает Каир, где краткое время мог наслаждаться всеми прелестями восточной неги, и отправляется с Бонапартом в Сирию. Снова он в авангарде, впереди войск Клебера. После сдачи пограничной крепости Эль-Ариш перед ним — Газа, которую защищают войска Абдаллы. В виду города, как пишет в своем дневнике Догеро, Мюрат тотчас развернул свою кавалерию в боевой порядок, воспользовавшись удобным прикрытием: дорогой, уходящей в лощину. Устрашившись его солдат, арабы и турки отошли, оставив Газу в руках французов. 2 марта войска Бонапарта обложили Рамле, 3 марта вышли к Яффе. Мюрат не принимал участия ни во взятии города, ни в истреблении пленных турок. Кавалерия ограничилась охраной городских предместий, чтобы предупредить неожиданное появление армии, отправленной в помощь осажденным.

Падение Яффы изрядно пополнило армейские запасы вооружения и провианта. Наступление продолжается, несмотря на вспыхнувшую эпидемию чумы. 15 марта в Каконе Мюрат предпринял атаку во главе своих кавалеристов, но дело закончилось ничем: Дьеццар скрылся. Он поджидал французов в Сен-Жан-д'Акре.

Как пишет об этом Ж. Люка-Дюбретон, «осада — не дело кавалериста». По словам того же автора, Мюрат якобы велел поставить себе палатку на возвышенном месте, откуда был виден весь город. «Там он вновь окружает себя роскошью, как в Каире: толстые ковры, благовонный табак, вино из Смирны; он вновь входит во вкус восточных сладостей и неги, ложится спать раздетым, а когда его предупреждают, что сие весьма неосторожно, он с небрежной откровенностью отвечает: «Тогда я вскочу на лошадь в ночной рубахе. По крайней мере, мои люди смогут лучше разглядеть меня в темноте»[64].

Бонапарт посылает его на разведку окрестностей Сафеда, крепости, где некогда был Храм. Однако, неохотно оставив наслаждения восточной роскошью, Мюрат слишком быстро возвращается в военный лагерь. И не успевает обнаружить вспомогательное войско, посланное дамасским пашой и как раз тогда переправлявшееся через Иордан у Бене-Якуба. «Я не повстречал никого, ни единого араба; это показалось нам тем более неожиданным, что они заполнили всю страну. Мне сообщили, что при известии о моем прибытии в Рамах и о том, что я направляюсь к Сафеду, они все перешли по мосту через Иордан и рассеялись в горах по пути к Дамаску; действительно, вчера к вечеру я различил в той стороне множество огней»[65]. Наивный Мюрат: там-то и была вспомогательная армия! Но справедливость требует снять с него долю ответственности. Бонапарт слишком поторопил его с возвращением, оставив замок под защитой шейха Мустафы и отряда воинов из Магриба[66]. В то же время он отправил Жюно в Назарет. Атака была для французов полнейшей неожиданностью: армия паши напала на них с тыла при очередном штурме Сен-Жан-д'Акра, в то время как чрезмерно выдвинувшийся вперед Жюно попал в окружение под Назаретом.

Меж тем как Клебер получил приказ идти на выручку Жюно, Мюрат в ночь с 13 на 14 апреля направился к Сафеду, освободил крепость, овладел вражеским лагерем, затем тоже помчался на подмогу к Жюно, захватив по дороге Тивериаду (Табарийе), и прибыл на поле битвы как раз тогда, когда Клебер у горы Фавор рассеивал отряды мамлюков, янычар и арабов.

Военный комиссар Жак Мио оставил нам в своих «Мемуарах»[67] живое описание этой чреды подвигов в местах с памятными названиями: Кана, Назарет, гора Фавор... Слово «подвиг» не является здесь преувеличением, ибо сам Шатобриан в «Замогильных записках» восклицает: «Здесь, где творилось столько чудес, Клебер и Мюрат заставили вспомнить о доблестных деяниях Танкреда и Ринальда: они, рассеяв племена сирийцев, захватили лагерь дамасского паши. Они бросили взгляд на Иордан, на Галилейское море и овладели древней Ветилуей»[68].

Но подвигов было недостаточно, чтобы овладеть Сен-Жан-д'Акром. Получая припасы от англичан, цитадель сопротивлялась атакам французской армии, чьи потери уже принимали угрожающий размах. Решение снять осаду вызрело окончательно к 20 мая. Если Бонапарт ранее мечтал овладеть Константинополем, ныне он вынужден поворотить вспять. Бертье отдает приказ двинуться в путь: «Кавалерия генерала Мюрата встанет за небольшой речкой лицом к Сен-Жан-д'Акру. Она займет эту позицию к 8 часам вечера. Генерал Мюрат расставит посты по реке вплоть до мельницы у Кердама и в тот же час вышлет около сотни конников, которые растянутся в пятидесяти шагах перед нынешним лагерем генерала Ренье, с его правого фланга. Этой сотне кавалеристов надлежит следовать за всеми передвижениями дивизии генерала Клебера. Генерал Мюрат вместе со своей кавалерией тронется с места и начнет снимать посты не ранее одиннадцати вечера»[69].

От Мио до Деженетта, от Лавалетта до Бурьенна, от Догеро до Мийе — все свидетельствуют о той деморализующей атмосфере, в какой проходило отступление; армия брела пешком, так как лошадей отдали раненым.

На подходе к Каиру Мюрату опять поручаются ставшие для него привычными карательные миссии: так, 11 июня он казнит каждого десятого в селении Джезира-эль-Били, жители которого повели себя дурно в отсутствие Бонапарта.

Бонапарту же по возвращении в египетскую столицу (14 июля) некогда даже дух перевести. Он едва успел распределить кавалерию армии по двум бригадам (Даву получил 22-й егерский, 15-й и 20-й драгунские полки; Мюрат — 7-й гусарский, 3-й и 14-й драгунские), как нужно вновь предпринимать наступательные действия. Еще 11 июля Мармон предупредил Бонапарта, что, как и предвиделось, вражеский флот появился в виду Александрии.

Мюрат получает приказ как можно быстрее прибыть в Гизех (Эль-Гизу), в распоряжение Бонапарта. Французские силы стягиваются к Рахмании. Однако турки высаживаются у Абукира, и Мармон не может воспрепятствовать их высадке. Мюрату поручено сделать несколько разведывательных рейдов, чтобы разузнать о силах противника.

Турецкая армия, сойдя с кораблей, осталась в обороне, несмотря на свою внушительную численность. А значит, нужно ее атаковать — таково решение Бонапарта. И снова Мюрат принимает командование авангардом.

Существует версия, по которой Бонапарт в ночь с 24 на 25 июля вызвал к себе Мюрата. Как рассказывает Мио, «они стали беседовать о сражении, намеченном на следующее утро, и среди прочего Бонапарт воскликнул: «От этого сражения зависят судьбы мира!» Генерал Мюрат, удивившись, поскольку его собственные мысли не уносились так далеко и ограничивались важностью того, что произойдет с восходом солнца, отвечал: «Ну, по крайней мере — судьба армии. Но будьте уверены, мой генерал, здесь нет ни единого солдата, кто бы не чувствовал необходимости победить, и мы победим. У противника нет кавалерии, наши кавалеристы — храбрецы, и я могу поклясться: если пехоте приходится бежать от кавалерии, то уж туркам не устоять от натиска моих молодцов»[70].

И он сдержал обещание. Донесение Бертье знакомит нас с той решающей ролью, что выпала Мюрату в сражении: «Генерал Мюрат не упускал ни одного движения противника; он командовал авангардом, постоянно появлялся у стрелков и проявлял в этот день столько же хладнокровия, сколько таланта; наконец, он вовремя воспользовался броском на редут батальонов 22-го полка легкой кавалерии и 69-го полка генерала Ланна и послал небольшой отряд, который в атаке пересек все укрепления противника вплоть до рва форта Абукир. Наступление было настолько дерзновенно и своевременно, что к моменту взятия редута этот эскадрон уже занял позицию, отрезавшую противнику путь к отступлению в сторону форта. Объятое ужасом, вражеское войско в полнейшем беспорядке отступает, но везде его солдаты натыкаются на смертоносные штыки»[71]. По некоторым версиям, именно Мюрат собственноручно взял в плен главнокомандующего турецкой армией Мустафа-пашу. «В то мгновение, когда французский генерал приблизился, чтобы арестовать его, Мустафа выстрелил в него из пистолета; пуля прошла над нижней челюстью, но рана оказалась весьма легкой. Ударом сабли Мюрат отсек ему два пальца на правой руке и, приказав двум солдатам схватить его, отослал пленника в штаб-квартиру армии»[72].

В письме к отцу от 28 июля Мюрат упоминает об этой ране: «Спешу сообщить вам, что некий турок — а турки обычно не блещут галантностью — был так мил, что пробил мне челюсть пистолетной пулей. Это был во всех отношениях уникальный и чрезвычайно счастливый для меня случай, так как пуля, войдя у уха с одной стороны, вышла прямо с противоположной, притом не потревожив ни челюсть, ни язык, и не выбила ни одного зуба. Меня уверили, что я отнюдь не буду обезображен. Сообщите же нашим прелестницам — если таковые еще существуют, — что Мюрат, несколько утратив красоту, все так же отважен в любви. Мне оставили надежду, что через две недели я буду совершенно здоров и годен к службе»[73].

В качестве награды за столь полезную для дела храбрость Бонапарт дарит бригаде Мюрата два орудия, захваченных у противника, и представляет ее командующего к чину дивизионного генерала. Мюрат становится центром внимания, вызывая уважение и зависть военных и гражданского населения. Даже в хронике Накула-эль-Тюрка можно найти отзвуки его известности.

Мюрат просто передал другим фразу, сказанную Бонапартом накануне Абукира («От этого сражения зависят судьбы мира»), не вникая в ее смысл. Главнокомандующий помышлял уже о возвращении во Францию, в то время как Мюрат не имел в мыслях ничего иного, кроме новых атак против турок. Оставалось выбрать подходящий момент для возвращения.

Вечером 17 августа 1799 года Бонапарт получает письмо от Гантома с сообщением, что вражеские суда перестали крейсировать близ Александрии и Абукира. 19 и 20 августа принимаются некоторые крайне важные решения. 21 числа Мюрату приказано отплыть во Францию. В спешке он ставит об этом в известность Дюгуа, под началом которого служил, и препоручает ему расплатиться с оставляемыми им должниками[74]. На следующий день Бонапарт официально уведомляет Клебера, что возлагает на него командование армией. С собой, кроме Монжа и Бертолле, берет лишь горстку преданных ему людей, среди которых Бертье, Ланн, Мармон и Мюрат. А это значит, что последний полностью обрел доверие своего предводителя, поколебленное во время стояния у Мальты. Тут только он поймет смысл слов, сказанных в ночь перед сражением под Абукиром, и более чем когда-либо ему станет ясно, что дальнейшая его карьера связана с успехами главнокомандующего Египетской армией.

IV

Брюмер, или первые знаки судьбы

9 октября 1799 года фрегат «Ла Каррьер» после сорока пяти дней плавания, протекших без особых происшествий, входит в гавань Фрежюса. На его борту — Ланн, Мармон и Мюрат. Все испытывают облегчение оттого, что избегли встречи с английским флотом. Генерал Бонапарт — на «Мюироне», следующем вместе с «Ла Каррьер». Нет речи о том, чтобы подвергать оба судна карантину, полагавшемуся любому кораблю, приплывшему с Востока: кто осмелится задержать подобным образом победителя под Абукиром, которого обстоятельства срочно призывают в столицу? «Нам больше подходит чума, чем австрийцы», — скандируют жители Фрежюса. Действительно, популярность Бонапарта выходит за любые рамки, если судить по приему, оказанному ему в Авиньоне или Невере.

В Париже чествования и приемы следуют один за другим. Они призваны скрыть политическую игру узкого кружка лиц. Обсуждения и переговоры ведутся с участием генералов и политиков: Бернадотта, Серюрье и офицеров парижского гарнизона, Талейрана, Фуше, Рёдерера, Сиейеса и Роже Дюко — оба члена Директории приняты у Бонапарта, он обедает и с двумя другими: Баррасом, самым могущественным из всех, и Гойе, человеком гораздо менее заметным (но и им не следует пренебрегать). Все собеседники признают, что надо выбраться из того тупика, в который завело Республику следование ущербной конституции 1795 года, в спешке состряпанной термидорианцами. Но как? И если что-то менять, какое правление предложить взамен? Здесь мнения разделялись. Самым последовательным и внятным было решение Сиейеса: государственный переворот в парламенте, приведший к упразднению Директории и замене конституции на такую (ее текст был у него уже готов), которая способна гарантировать завоевания Революции. Чтобы преуспеть, нужно нагнать страху на оба совета, составлявшие законодательный корпус: Совет Старейшин и Совет Пятисот, а также удержать в рамках генералов-якобинцев, весьма щепетильных во всем, что касалось республиканской законности. Для этого Сиейесу желательно иметь рядом человека с саблей в крепкой руке. Почему бы и не Бонапарта? Тот после нескольких дней колебаний уступает доводам Сиейеса (по всей вероятности, это случилось 1 ноября).

План проработан со всей тщательностью: Сиейес обезглавит исполнительную власть, подав в отставку вместе с еще двумя членами Директории. Это парализует действие конституции и вынудит законодателей не к ее пересмотру, что по закону невозможно, пока не истекут девять лет со дня ее принятия, но к провозглашению нового Основного закона, отражающего воззрения самого Сиейеса. Бонапарту же надлежит с непреклонным видом шагать, погромыхивая саблей по каменным плитам, умерять пыл парижских предместий, все еще зараженных якобинством, и наводить панику на слишком несговорчивых депутатов.

9 ноября (эта дата более известна как 18 брюмера по республиканскому календарю) Бонапарт назначен командующим парижским гарнизоном.

Под его началом — немного более 7000 человек, три полубригады инфантерии, 6, 79, 96, 8 и 9-й драгунские полки, 21-й егерский, несколько артиллерийских батарей и ремонтерские роты 9-го полка легкой кавалерии. К ним еще можно прибавить стражу, охранявшую заседания Директории и обоих Советов, ветеранские роты и около 200 жандармов[75].

Мюрат и офицеры из окружения Бонапарта еще до его назначения постарались склонить в его пользу симпатии офицеров и солдат гарнизона. Это им было нетрудно. Жалование военным запаздывало, они были плохо кормлены и экипированы, а потому не переставали ворчать и сетовать на болтливое и обанкротившееся правительство. Бонапарт представлялся им спасителем. Им казалось, что он такой же, как они, и понимает их нужды. Отметим также, что в 9-м драгунском полку, особо прославленном бесстрашием, полковником служил Себастиани, а Мюрат сохранил знакомство и связи с 21-м егерским, где начинал службу. А такие генералы, как Серюрье, Макдональд и Лефевр сами явились предложить свои услуги Бонапарту.

Получив место командующего гарнизоном, Бонапарт тотчас занялся рассредоточением войск, до того стянутых к Люксембургскому парку и Тюильри. Оставив Лефевра при себе и отправив Макдональда в Версаль, он доверил Ланну охрану дворца в Тюильри, Берюийе прикомандировал к Дому Инвалидов, а Мюрату и егерям 21-го полка поручил охрану Бурбонского дворца. Распоряжение властей о назначении Бонапарта было расклеено по городу, а сам он по этому поводу выпустил воззвание к народу и армии.

Таким образом, к вечеру 18 брюмера военная пружина заговора уже взведена. Бонапарт может рассчитывать на верность Мюрата, Ланна, Макдональда и других. Меж тем Сиейес и Роже Дюко подали прошения об отставке с поста членов Директории. Барро после некоторых колебаний под нажимом Талейрана последовал их примеру. Гойе и Мулен, так ничего и не уразумевшие, не пожелавшие уйти в отставку подобно трем остальным, — под надежной охраной. Директории больше нет. Пустота на вершине исполнительной власти обнажает ветхость всей постройки. Членов Совета Старейшин и Совета Пятисот отправляют заседать в Сен-Клу (верное средство избежать народных возмущений), обещая держать в курсе событий. Первая часть заговора осуществилась без заминок.

Остается убедить советников. Эта задача казалась такой несложной, что «исход второго дня был доверен чьим-то счастливым озарениям, стечению обстоятельств, благотворной игре Провидения, первому толчку, который, как казалось, должен был все предопределить»...[76] Как замечает А. Вандаль, «это было крайне неосторожно. С одной стороны, Бонапарт ошибочно доверился парламентариям, решив, что они упрочат его успех, витийствуя в зале заседаний, с другой — государственные мужи слишком понадеялись только на военный престиж генерала, на его влияние в войсках и способность укрощать толпу, а посему оставили ему одному заботы о подавлении всех сопротивляющихся»[77].

Известно, что случилось 18 брюмера. Бонапарт не слишком преуспел, убеждая Совет Старейшин, хотя большинство его членов были привлечены на сторону заговорщиков.

Совет Пятисот, в котором осталась значительная группа якобинцев, был удивлен необходимостью заседать вне столицы, в замке Сен-Клу, встревожен передвижениями войск, в результате которых часть гарнизона (в том числе отряд под командованием Мюрата) оказалась неподалеку от самого замка.

Бонапарту не удалось найти для их успокоения нужные слова. Депутаты пришли в крайнее возбуждение, они плохо приняли генерала. Раздались крики: «Долой диктатора! Долой тирана!» В проходах между креслами дошло до рукоприкладства. Депутаты окружили Бонапарта, толкали его, едва не сбили с ног. Конечно, никаких занесенных кинжалов не было, но зуботычины, порванный мундир и невооруженное насилие имели место. Видя опасность, офицеры эскорта, а Мюрат был в их числе, вмешались в схватку и вызволили своего предводителя, в то время как среди депутатов послышались призывы: «Объявить вне закона!» Замешательство достигло высшей точки. Люсьен Бонапарт ловко пользуется им, чтобы отсрочить голосование, призванное поставить его брата, главу заговора, вне закона, чего с возрастающей настойчивостью добиваются депутаты, не замешанные в тайной сделке, которым не по нраву присутствие военных в зале заседаний. Наконец, чтобы выиграть время, он снимает с себя звание председателя и народного избранника.

Меж тем снаружи Мюрат, Леклерк и Серюрье развивают бурную деятельность. Они внушают солдатам: «Депутаты хотели убить вашего генерала!» Тут же появляется Люсьен Бонапарт и обращается с речью к гренадерам, составляющим охрану Законодательного корпуса: «Президент Совета Пятисот заявляет вам, что подавляющее большинство членов этого совета в данную минуту терроризируют несколько депутатов, вооруженных кинжалами; они штурмуют трибуну, грозят смертью своим сотоварищам и испускают самые непозволительные выкрики. Я имею вам сообщить, что эти дерзкие разбойники, без всякого сомнения — английские наймиты; они восстали против решения Совета Старейшин и осмелились потребовать не более и не менее как объявить вне закона генерала, на коего возложено исполнение этого декрета. Я заявляю, что эта кучка оголтелых людей сама поставила себя вне закона своим покушением на свободу Совета. <...> Я доверяю воинам заботу об освобождении большинства народных представителей... Генералы и вы, солдаты, и все граждане, которых я вижу здесь, вы должны признать законодателями, достойными Франции, лишь тех, кто сейчас выйдет со мной. Остальных же, дерзнувших остаться в Оранжерее, вам придется выдворить силой!»[78]

Гренадеры почувствовали, как на них напирают солдаты Лефевра, подошедшие к Сен-Клу; их ряды дрогнули, однако их еще удерживало почтение к законодателям и законности. Но внезапно офицеры выхватили сабли, барабаны дали сигнал к атаке. Это появился Мюрат во главе колонны гренадеров, которых он собрал вокруг себя. Он велит им атаковать здание, они выбивают двери; под оскорбительные выкрики депутатов Мюрат направляется к трибуне и громогласно возвещает: «Граждане, вы распущены!» Слова о роспуске подхватывают окружающие его офицеры, а барабанная дробь перекрывает крики депутатов. Новая группа гренадеров под командой Леклерка подходит к Мюрату. «Гренадеры, вперед!» — восклицает один из офицеров, а Мюрат выражается прямее: «Ну-ка, выметите эту шушеру отсюда!» Штыки быстро сводят на нет робкое сопротивление народных избранников.

В перевороте 18 брюмера Мюрат сыграл решающую роль. Еще миг колебаний, как 13 вандемьера, — и все было бы потеряно. Он сумел увлечь за собой гренадеров, несколько смущенных оттого, что народные представители еще внушали им уважение, хоть и не безусловное. С помощью солдатских штыков он обратил в бегство противников заговора, несмотря на угрозы объявить бунтовщиков вне закона. Он пошел в атаку, словно на поле боя, и его вылазка, подкрепленная усилиями Лефевра и Леклерка, решила дело, в то время как верховный стратег операции ограничился тем, что в истерическом отчаянии расцарапывал себе ногтями физиономию.

Однако Бонапарт быстро взял себя в руки. Парадоксально то, что благодаря этому незапланированному вмешательству солдат он стал истинным хозяином положения, отодвинув Сиейеса на второстепенную роль.

Час воздаяний пробил 30 ноября 1799 года. Мюрат получил звание главнокомандующего и инспектора консульской гвардии. Его ожидало и большее: рука Каролины, сестры Первого Консула. Таким образом он сделался членом семьи Бонапарта.

В первый раз Мюрат встретил свою будущую жену в Момбелло. Мария-Аннунциата Бонапарт родилась в Аяччо 25 марта 1782 года; Наполеон заставил ее принять новое имя — Каролина, как поговаривают, в память о девушке из Валенсии, в которую он был влюблен. Новоиспеченная Каролина разделила с семейством все тяготы жизни сначала на Корсике, а потом на юге Европы. «Насколько позволяли ей юные годы, она помогала матери и сестрам в повседневных заботах скудного семейного обихода. Среди всей этой мелочной суеты не оставалось времени и места для обучения и воспитания; впрочем, синьора Летания и не могла бы их дать, поскольку сама обладала этими достоинствами отнюдь не в избытке, о чем более чем красноречиво свидетельствует жизнь ее троих дочерей»[79].

После Вандемьера резкий взлет карьеры их брата позволил девицам Бонапарт выйти из неизвестности и нужды, на какую, казалось, они были обречены.

В конце мая 1797 года м-м Бонапарт отправилась в Италию, не убоявшись неудобств путешествия. Она желала убедить главнокомандующего Итальянской армии в необходимости выдать одну из дочерей, Элизу, за малозначащего корсиканского офицера Баччоки, не имевшего особых видов на будущее. Мать встретилась с сыном в Момбелло 1 июня. Элиза, Полина и Каролина прибыли вместе с ней. Именно там было окончательно решено выдать Полину замуж за Леклерка и Элизу за Баччоки.

В этом замке в окрестностях Милана, некогда принадлежавшем семейству Арконати, посланники, итальянские политические деятели и французские генералы образовали вокруг Бонапарта нечто вроде королевского двора. Вскоре Каролина быстро заставила многих обратить на себя внимание. Она была тогда в полном расцвете своих пятнадцати лет: «Прекрасные руки, изящные маленькие кисти невероятной белизны, миниатюрные ножки, — ножки ritondotti[80], ослепительная кожа, красивые зубы, белоснежные, хотя чуть полноватые плечи и талия, обещавшая с годами округлиться...»[81]— так рисовали ее портрет. [Что до замечания относительно талии, это в ту пору не считалось недостатком: вспомним хотя бы «Ламьель» Стендаля.] Она была бойка, жизнерадостна, соблазнительна... Почему она позволила себе увлечься Иоахимом, выделив его из круга других молодых офицеров? Тайны сердца всегда — увы!— ускользают от бдительного ока историков в отличие от действия экономических или социальных причин. Представляется, что молодые люди почти тотчас воспылали друг к другу истинным чувством; может быть, именно поэтому Бонапарт, дабы спасти, пока не поздно, честь сестры, поспешил отослать Мюрата в Швейцарию усмирять Граубюнден. Если поверить некоторым весьма пристрастным биографам, это был удобный повод отправить подальше неудобного вздыхателя.

Что касается Каролины, она отправилась в Рим, где Жозеф, ее старший брат, только что обосновался в качестве посланника при папском дворе. Впрочем, функции его посольства были вскоре сведены на нет драматической гибелью генерала Дюфо. Каролина была вынуждена укрыться вместе с Жозефом во Флоренции, а затем возвратилась в Париж. Легко предположить, что в подобных условиях ее успехи в образовании и воспитании оставляли желать много лучшего. Пришлось определить ее в пансион м-м Кампан, слывшей весьма искусной наставницей. Там она встретилась с Гортензией, дочерью Жозефины. Их взаимоотношения сразу не сложились. Об этом есть свидетельство самой Гортензии: «Я очень рассчитывала завязать дружбу с Каролиной Бонапарт, девицей примерно моих лет, полагая, что мы непременно сойдемся характерами. Если между нами не возникло близости, то в этом — вина генерала. Он слишком часто демонстрировал меня своей сестре в качестве образца для подражания, слишком выпячивал мои слабые дарования. Но что ее более всего опечалило, так это что ее поместили вместе со мной к м-м Кампан. Напрасно я старалась внушить ей, что нет ничего прекраснее, нежели счастливая жизнь и занятия в Сен-Жерменском предместье. Что наслаждения, вкушаемые там, стоят парижских. Мне оказалось невозможно ее переубедить. Каролина знала свет, и ей нравился его блеск. Но, несмотря на слезы и мольбы, ей пришлось подчиниться генералу. Я приложила немало усилий, чтобы сделать для нее терпимыми первые дни ее пребывания в пансионе. Я объясняла изъяны в ее обучении долгими путешествиями. Я пыталась выставить в лучшем свете то, что она знала. Я правила ее рисунки, чтобы она могла добиться премии. Но никогда мне не удавалось завоевать ее сердца. Неприязнь ко мне иногда побуждала ее к несправедливым жалобам. Она обвиняла меня перед генералом в том, что я блистаю, намеренно умаляя ее достоинства, и являюсь причиной и зачинщицей мелких унижений, коим подвергают ее другие воспитанницы. Будучи уязвлена пенями, которых вовсе не заслужила, я пожелала объясниться с ней. Ее прямота обезоружила меня: она признала, что была не права, поверила мне свою любовь к полковнику Мюрату и то, что она применила все средства ради возвращения в Париж. Такая откровенность меня растрогала, и с этой минуты между нами установилось сердечное согласие»[82]. В действительности враждебность Каролины отнюдь не утихла; эта молодая особа осталась самой рьяной противницей клана Богарне.

После возвращения из Египта генерал Бонапарт позволил ей на короткое время вернуться в Париж и увидеться с Мюратом, но за два дня до переворота он отослал сестру обратно в пансион. В ночь на 19 брюмера гренадеры явились к м-м Кампан и переполошили воспитанниц: таким образом Мюрат оповестил обожаемую им особу об успехе операции. Если верить современникам, за сим последовали объятия — отныне сердце Каролины билось лишь ради молодцеватого кавалериста, ставшего ближайшим помощником ее брата.

И все же Мюрат колебался, просить ли ее руки. «Он не мог отрешиться от мысли, что в случае, если эта просьба останется без ответа, его положение вблизи Первого Консула окажется весьма стесненным, и желал действовать наверняка. В расстройстве чувств он отправился к г-ну Колло [финансисту], способному дать добрый совет и благодаря своей близости к семье Бонапарта посвященному во все ее тайны. Г-н Колло подбодрил его и побудил не медлить, ибо имелись и другие претенденты, а лично напрямик попросить руки Каролины у самого Первого Консула»[83]. Мюрат так и поступил.

Сначала Бонапарт уклонился от прямого ответа. С подобной просьбой к нему уже обращался Ланн, а Первый Консул его предпочел бы видеть среди своих родственников. Но этот генерал только что расстался со своей женой и Бонапарт не мог удержаться от особо курьезного в его случае предубеждения против разведенных. Подумывал ли он отдать руку Каролины Моро, который все еще был холост? Это весьма вероятно. Поговаривали даже о кандидатуре Ожеро. Как бы то ни было, он собрал семейный совет в тот же вечер, как только получил официальное предложение Мюрата. Жозефина рьяно встала на сторону Мюрата, напомнив о его смелости при Абукире, где он чрезвычайно отличился, и его полезном вмешательстве 19 брюмера. И впрямь Бонапарт был в немалом долгу перед ним. Вернувшись в свой рабочий кабинет, он доверительно сказал своему секретарю Бурьенну: «Все взвесив, надо признать, что Мюрат подходит для моей сестры; к тому же никто не обвинит меня в гордыне, в поиске блестящего родства. Если бы я отдал сестру в жены кому-либо из знати, все ваши якобинцы завопили бы о том, что грядет контрреволюция. К тому же я доволен, что моя супруга заинтересована в этом браке, и вы можете догадаться, почему...»[84] Был ли он когда-либо близок к тому, чтобы поверить слухам о связи Жозефины и Мюрата во время парижской миссии этого последнего в 1796 году? Похоже, скорее, на то, что Жозефина в первую очередь намеревалась заполучить сторонника в ее противоборстве с кланом Бонапартов.

Брачный контракт был заключен 18 января 1800 года, в присутствии нотариусов Периньона и Рагидо. С одной стороны его подписали Иоахим Мюрат и его мать, носящая имя Жанна Лубьер, а с другой — Мария Летиция Рамолини (sic!), проживающая по улице Эранси и выступающая от имени «Марии-Аннунциаты Бонапарт, несовершеннолетней», Наполеоне (sic!) Бонапарт, Первый Консул Французской республики, Жозеф Бонапарт, бывший полномочный посол Французской республики в Риме, Люсьен Бонапарт, министр внутренних дел, и Луи Бонапарт, командующий бригадой, — «все четверо — братья вышеупомянутой дамы Аннунциаты Бонапарт»[85].

В первом параграфе контракта было указано, что не будет иметь места общность управления имуществом супругов. «Как следствие из предыдущего параграфа, каждый из супругов будет пользоваться раздельно имуществом всякого рода, уже принадлежащим ему и имеющим принадлежать по праву ли покупки или какому иному. Будущая супруга сохранит во всей полноте право распоряжения им, равно как иные права, коими пользуются жены при том условии, что муж и жена владеют имуществом раздельно».

В приданое за новобрачной давалось 40 000 франков — не слишком много, но брак столько обещал в будущем!.. Об этом можно судить уже по выбору свидетелей: все Бонапарты, Жозефина, Феш, а со стороны Мюрата — Бессьер, будущий герцог Истрийский, представленный в данном контракте как кузен новобрачного.

На следующий день Иоахим, вне себя от радости, пишет брату: «Спешу объявить тебе, любезный брат, что отправляюсь в поместье консула Бонапарта, где должен сочетаться браком с его сестрой. Контракт был составлен и подписан вчера вечером. Дай об этом знать моим сестрам. Постараюсь сделать так, чтобы вскоре приехать повидаться с вами. Но прежде всего скажи матушке, что я умираю от желания ее видеть и нежно расцеловать. Передай, что моя жена будет счастлива познакомиться с нею и назвать сладчайшим именем матушки. Прощай. Завтра я стану счастливейшим из смертных; завтра мне будет принадлежать самая желанная из женщин»[86].

Брачная церемония состоялась в храме, посвященном Празднествам республиканской декады, расположенном в кантоне Плайи (Сена-и-Марна). Свидетелями Мюрата были Бернадотт и Кальмеле, представитель закона, свидетелями Каролины — Луи-Бонапарт и генерал Леклерк. В силу обстоятельств церковное бракосочетание состоялось лишь 4 января 1802 года. Супругов обвенчал (а равно освятил брак Луи и Гортензии) в узком семейном кругу кардинал Капрара.

Говорили, что Мюрат женился на Каролине только лишь для того, чтобы связать свою судьбу с судьбой Первого Консула. Чистой воды навет. Его письма доказывают, что в 1799 году он был до безумия влюблен в «драгоценную малышку-Каролину». И, как видим, его чувства не были безответны. Впоследствии жар страсти угаснет, но сейчас он полыхает.

Мюрат съезжает со своей квартиры на улице Граждан (ныне — улица Государыни) и поселяется в Тюильри. В то же время он приобретает загородный дом в предместье Парижа — это широкий жест Первого Консула, который таким образом компенсирует скудость приданого Каролины. Мюрат готовится свить там образцовое любовное гнездышко. Он замышляет даже свадебное путешествие в Ло. Но война вновь вступает в свои права. Его опять ожидает Италия.

V

Итальянский опыт

Переворот 18 брюмера не покончил с войной за пределами Франции. Положение страны оставалось далеко не простым. В то время как Англия сохраняла господство на море, французским границам на суше угрожали две австрийские армии. Первая, в Германии нависла над прирейнскими рубежами; вторая, в Италии уже делала попытки перейти Альпы, ее авангардные части вышли к Ницце. Отдав Моро, своему сопернику по бранной славе, командование лучшими войсками (более 100 000 человек), Бонапарт поручил ему сдерживать австрийцев на Рейне. Против Итальянской армии он сначала выставил Массену, который только что, в сентябре, одержал блистательную победу под Цюрихом; теперь ему было приказано как можно дольше удерживать противника на подступах к Генуе, чтобы дать возможность Бонапарту набрать третью армию (названную резервной), которой предстояло ударить по австрийцам с тыла.

20 апреля 1800 года Мюрат был назначен заместителем командующего этой армией, состоящей из шести дивизий. Под его начало отдавалась кавалерия.

Он тотчас отправляется в Дижон, чтобы организовать предварительные сборы. Ситуация оказалась весьма драматичной: чтобы сформировать резервную армию, пришлось опустошить все то, что собрали ремонтеры, призвать войска, расквартированные в западных департаментах, склеить из разнородных частей этот итальянский легион. Артиллерии не хватало, кавалерия выглядела весьма посредственной. Первые доклады Мюрата отдают пессимизмом. Впоследствии Бонапарт пожалуется Бертье, главнокомандующему, что Мюрат не позаботился назначить ни военных комиссаров, ни глав администрации, «и теперь неизвестно, как жить дальше»[87]; однако нельзя было ожидать, чтобы Мюрат лучше справился с задачей, требовавшей постоянной импровизации, в тех условиях, когда резервная армия только создавалась.

Однако же эта армия, разместившаяся гарнизонами от Шадона до Лиона, постепенно обретала форму. Да и пора было, поскольку австрийский генерал Мелас перешел в наступление.

12 мая в присутствии Мюрата Первый Консул делает смотр войскам. Между 15 и 23 мая армия переходит через перевал Сен-Бернар. Условия перехода чудовищны. Артиллерию, если не считать десятка пушек, переправить не удается; вдобавок дорога контролируется почти неприступным фортом Бард. Кавалерия (ее авангард возглавлял Келлерман, а арьергард — Дювиньо) испытала невероятные трудности, пройдя по тропе, позволившей ей укрыться от огня осажденных в форте.

Наконец, вступив в Пьемонт, кавалерия обретает должное значение, тем более что артиллерия так и осталась запертой в Альпах. Мюрат занимает Сантию, 27 мая проникает в Верчелло, а 29-го — овладевает Новарой. Генерал Фестенберг откатился за Тессин (Тичино), намереваясь его оборонять. Огневая мощь его войск делала переправу весьма трудной. Тем не менее Мюрату, который прибег к помощи местных жителей, снабдивших его несколькими лодками, утаенными от австрийских реквизиций, удалось переправиться под Галлиатой (31 мая). Из Буффалоры Мюрат докладывает Первому Консулу: «Спешу оповестить вас, гражданин генерал, что авангард армии вчера переправился через Тессин (перед Турбиго) и полностью разбил врага, засевшего в этом селении. Этим утром мы отправимся на Буффалору, где отдельные части объединятся, поскольку придется переправить все войска на малых лодках; тем не менее, как только я получу небольшую кавалерию, я пойду на Милан. Поскольку я предполагаю, что мое продвижение, то есть переход через Тессин, видимо, заставило противника покинуть его позиции у Варесе, Ароны и Сесто, я без колебаний направляю свое письмо в Варесе, будучи уверен, что ваш авангард оказался там вчера вечером либо сегодня утром. Я уже писал вам три или четыре раза. Мне не терпится присоединиться к вам. Враг вовсю отступает на Милан, некоторые считают, что и на Павию. А значит, нет сомнений, что он перейдет По. Честь имею, братски ваш»[88].

2 июня Мюрат в Милане, который занимает без боя при поддержке дивизий Монье и Буде. Встречает ли он там былых подруг, предметы своих прошлых любовных увлечений? При всем пыле молодожена он, как можно судить, вполне отдается в Милане того рода наслаждениям, что зовутся «отдыхом воина».

Если Бонапарту удалось беспрепятственно взять Милан, это не упрощает задачи зайти в тыл Меласу, освободив Геную. Мюрату поручено предотвратить подход австрийских подкреплений, обеспечив контроль над обоими берегами По. Кроме кавалерии, он получает пехотную дивизию под командованием Буде. При всем том ему не хватает артиллерии, оставшейся на Сен-Готаре. Ожесточенные бои в виду Пьяченцы, занятой австрийцем Мозелем, позволяют ему овладеть левым берегом (5 июня). Остается сама Пьяченца, стоящая на противоположном берегу. 6 июня Мюрат решается атаковать Пьяченцу прежде, нежели к ней подоспеют подкрепления. Два десятка маленьких судов позволяют ему осуществить переправу через реку. Вместе с Буде Мюрат захватывает город и отражает наступление австрийцев, пришедших от Пармы. «Я уже докладывал вам, мой генерал, — пишет он Бертье, — что шесть или семь сотен человек, отправившихся форсированным маршем из Анконы, прибыли в Пьяченцу, чтобы стать в ней гарнизоном. И что ж, мой генерал! Едва я установил караулы, только-только мы обосновались в цитадели и осмотрели город, как мне сообщают, что передовой пост, поставленный на Пармской дороге, атакован.

Я тотчас вскочил на коня; я предупредил генералов; в мгновение ока все заняли свои места. Я встал во главе двух батальонов 59-й полубригады вместе с генералом Буде, имея в авангарде гренадеров под командой штабного адъютанта Дальтона, колонна развернулась в боевой порядок и атаковала. Мы напали на противника, которому уже удалось пушечным огнем оттеснить передовой дозор. Я обеспечил свои фланги некоторым числом стрелков. Возникла всеобщая перестрелка; при первом же залпе пушечное ядро унесло жизнь четырех человек. Однако обстрел, не смутив моих доблестных гренадеров из 59-го полка, лишь возбудил в них прилив отваги. Они устремились на вражеские колонны, те обратились вспять, но их пушки позволили им сохранить некоторый порядок отступления. Ночь уберегла их от худшего. Видя, что они готовы ускользнуть, я приказал храбрецам из 11-го гусарского полка атаковать их. Доблестный командир эскадрона Исмер провел этот маневр так безукоризненно, что враг был полностью опрокинут. Мы всех их взяли в плен вместе с двумя орудиями, повозками с ящиками снарядов и знаменем. Все, кого мы не захватили, рассеялись в виноградниках; завтра я велю моим патрулям подобрать их. Среди пленных — 22 офицера и один майор. Я тотчас возвратился в цитадель, проверил посты, и сейчас здесь царит совершенный порядок»[89]. Лористон подтверждает Бонапарту, что эта победа была великолепна: «Я нашел генерала Мюрата хозяином Пьяченцы после целого дня самых блистательных схваток»[90]. «Успех, — отмечают Ж. Шаванон и Ж. Сент-Ив, — оказался самым значительным из всех, что выпали на долю Мюрата во время второй итальянской кампании; это во многом — его личный успех, поскольку, как и в предыдущих сражениях, он сам руководил войсками»[91]. Тем не менее отношения между Мюратом и Наполеоном остаются прохладными. Наполеон упорно продолжает видеть в нем лишь простого исполнителя, который обязан отчитываться перед Бертье, главнокомандующим резервной армии. За этим пренебрежением, вероятно, кроется и досада из-за новых миланских шалостей; но главное — отказ признать в другом счастливую предприимчивость, ибо все должно исходить от Первого Консула.

8 июня Мюрата приглашают присоединиться к основным частям резервной армии, где он продолжает командовать кавалерией. Он получает следующие предписания: «Генералы Мюрат и Дюэм, имеющие под своей командой 10 000 человек, будут следовать в согласии с перемещениями дивизии Ланна. Вам надлежит теснить Меласа вместе с главными силами нашей армии. Генерал Монсей с итальянцами разместит свой корпус на противоположном берегу Ольо. Один корпус должен блокировать миланскую цитадель. Третий корпус с целью защиты Тессина продвинется по левому берегу По, все время находясь напротив главных сил армии — это позволит облегчить переправу с одного берега на другой; и наконец, в случае, если противник перейдет По, этот корпус поспешно отступит перед ним, чтобы объединиться с остатками войск, прибывших в Милан для защиты Тессина. Вскоре я буду в Павии, и мы вместе обсудим условия этого маневра»[92].

Дело в том, что Бонапарт занят погоней за Меласом. Столкновение происходит 14 июня у Маренго при обстоятельствах, неблагоприятных для французов. «Если бы вы не были свидетелем событий, я бы напрасно пытался живописать вам храбрость и стремительность действий кавалерии, — пишет Мюрат Бертье. — Не было ни одного эскадрона, которому бы в течение дня не пришлось выдержать несколько кавалерийских атак, причем все были нанесены или отбиты с величайшим успехом.

Генерал Келлерман, стоявший слева, выдержал отступление дивизии Виктора с бесподобным мужеством; генерал Шампо, справа, действовал с такой же неустрашимостью; в центре генерал Дювиньо не решился подражать своим товарищам по оружию и под предлогом болезни [в действительности он был ранен] покинул свою бригаду, каковая, впрочем, продолжала великолепно сражаться. Я бы желал обратить ваше особое внимание на генерала Келлермана, каковой благодаря удачно и вовремя предпринятой атаке сумел закрепить еще зыбкую победу и захватить от пяти до шести тысяч пленных; на командующего бригадой Бессьера, который, наступая во главе своих гренадеров, выказал столько же отваги, сколько и хладнокровия; на штабного адъютанта Сезара Бертье, везде проявлявшего одинаковую храбрость, ум и предприимчивость; на протяжении всего дня и всей кампании он не переставал вносить свою весьма осязаемую лепту в общую победу [Мюрат не забывает, что пишет брату Сезара].

Кавалерия вынесла немалые тяготы; я обязан воздать хвалу всем. Кавалерия захватила несколько знамен и немало орудий. У меня за этот день выведено из строя около 800 людей и лошадей»[93].

О самом Мюрате Бертье в своем донесении Бонапарту напишет: «Весь его мундир был иссечен пулями». Но битва оказалась бы проигранной, не приди на выручку Дезэ.

Хотя Мюрат и не сыграл при Маренго решающей роли, его репутация тем не менее продолжала укрепляться. В боевом журнале резервной армии адъютант Броссье отмечает, что «он завоевал себе новые права на всеобщее восхищение». Даже если убрать долю преувеличения, свойственную подобным свидетельствам, остается несомненным, что Мюрат заслужил репутацию одного из самых блестящих и храбрых кавалеристов в бонапартовской армии. И разве не был он награжден почетным оружием 21 июня 1800 года?

Несомненно, он надеялся на большее. Например, на важный командный чин. Но Бонапарт продолжает дуться на него, может быть, из-за причин, о коих шла речь выше. Кажется, что он намеренно держит в отдалении этого весьма неудобного зятя, опасается поднимать его на тот же уровень, на котором стоит сам, завидует его «физической силе и лихости, вызывающей восторг солдат. Наконец, Мюрата назначают командующим дивизией гренадеров, расквартированной на окраине Парижа (2 августа 1800 года). Это немного. Но он мужественно глотает горькую пилюлю. Его письма повествуют о заботах по выбору места для лагеря в окрестностях Бове. Ему требуются походный госпиталь, главный казначей, почт-директор, военные инженеры. Он предлагает свои замечания по реорганизации дивизии, которой суждено стать одним из соединений армейской элиты. Его заметки представляют интерес: «надобно, чтобы в каждой роте имелось батальонное знамя (оно необходимо на плацу во время маневров, но еще важнее оно в сражении, где вид его подстегивает храбрость в сердце солдата, утомленного схваткой; а иногда знамя способно упрочить еще неявную победу, если несколько удальцов с ним в руках ворвутся в ряды колеблющегося противника»), полезно присутствие музыкантов, дабы «на отдыхе услаждать слух и занимать досуг воинов», а также подбадривать их во время атаки; наконец, совершенно нелишне иметь медвежьи шапки, поскольку, замечает он, «найдется ли противник, чей моральный дух был бы достаточно крепок, чтобы выдержать приближение большого числа гренадеров, коим шапка придает больший рост и самый воинственный вид?»[94]. Как видим, Мюрат отнюдь не профан в психологии ведения боя.

Он жалуется на запаздывания в выплате жалования. Половина людей, набранных в столице, заражены венерическими заболеваниями; попадаются дезертиры, комплектование частей старшими и младшими офицерами весьма недостаточно — Мюрат докладывает об этом, требуя исправить положение. Интендантский комиссар еще не вступил в должность, и Мюрат сетует на беспорядок с денежной отчетностью. «Уже чувствуются холода, — пишет он 23 октября 1800 года, — следовательно, весьма опасно оставлять войска легко и худо одетыми»[95]. Короче говоря, Мюрат, этот бесшабашный рубака, мало-помалу превращается в заботливого управителя, радеющего о благе, довольстве и надежной организации вверенных ему частей.

Судя по всему, помыслы Мюрата связаны с новой резервной армией, которую начинают формировать в Дижоне после того, как переговоры с Австрией негласно прервались и на итальянском полуострове вновь готова вспыхнуть война. Однако Бонапарт делает вид, что не понимает его намеков, а Жозеф рекомендует Бернадотта на пост командующего этой армией. Подобное предательство возмущает Мюрата, и он 13 ноября 1800 года пишет своему шурину: «Я никогда не смирюсь с передачей власти в руки человека, который 18 брюмера был с теми, кто проголосовал за объявление твоей семьи вне закона»[96].

Его усилия не напрасны, и 20 ноября он получает командование обсервационным (сторожевым) корпусом. Но это для него недостаточно. Сторожевой корпус, созданный приказом от 20 ноября и сформированный к 27-му, предназначен для действий в Италии, но не принадлежит к Итальянской армии, не является ее частью. Он имеет отдельное подчинение, его командующему положен чин генерал-лейтенанта. А это весьма неопределенное понятие. Мюрат не желает занимать двусмысленное положение: он должен быть генерал-аншефом или подчиняться непосредственно Первому Консулу. «Зять консула Бонапарта, — пишет Мюрат своему прославленному родственнику 27 ноября, — принужден всякий час слышать: «ваша армия призвана оказать большие услуги, ваша армия весьма совершенна», меж тем как каждому известно, что он не генерал-аншеф, хотя его давно объявили таковым. Он здесь не вполне на своем месте, благоволите отозвать его как можно скорее»[97].

Но в ожидании решения необходимо принять нужные меры, чтобы приготовиться к новой интервенции в Италию. Зимние холода обещают весьма затруднительный переход через Альпы. Рей послан разведать дорогу на Малый Сен-Бернар. Прибыв 12 декабря в Женеву, Мюрат начинает немедленные приготовления. Он в сложной ситуации, если судить по его переписке с Парижем: растет дезертирство; как и ранее, артиллерия вязнет в снегу и практически нет возможности ее применить; что касается жалования солдатам, оно, как обычно, запаздывает.

С грехом пополам Мюрату удается перебраться через Альпы вместе с войском, он присоединяется в Милане к генералу Брюну, который и является по должности командующим Итальянской армией; именно от его опеки Мюрат желает избавиться. Отсюда — его нападки на генерал-аншефа. Они становятся определеннее в письме от 1 января 1801 года, в котором Мюрат поздравляет своего шурина Бонапарта с тем, что тот остался жив после неудачного покушения на него на улице Сен-Никез: «Брюн совершенно потерял голову; ему на каждом шагу мерещатся отравители; он жалуется на то, что в Париже у него могущественные враги и удар против него будет направлен оттуда. <...> Армией он не командует; каждый генерал действует более или менее по своему усмотрению, ибо если бы мы переправились через Минчио одновременно с генералом Дюпоном, не пришлось бы (так как дивизия Дельмаса не была готова) отдать контрприказ, из-за которого чуть не утонула дивизия Дюпона, а генерал Бельгард, вставший на смену ему около переправы, не был бы вынужден отойти со своей армией к Мантуе. <...> Брюн не отдает мне никаких приказаний; я остаюсь здесь в ожидании ваших; Брюн утверждает, что не имеет для меня поручений, если судить по тому, что мне передал Рей, состоящий при нем...»[98]

Бросается в глаза, что Мюрат горит желанием занять место Брюна или добиться независимости от него. Но, столкнувшись здесь с упорством Бонапарта, он в конце концов набирается терпения. В письме от 9 января льстивый тон скрывает недовольство от того, что его оставили на второстепенных ролях. Среди прочего Мюрат пишет: «Через четыре дня я отправлюсь в Болонью, куда мои войска прибудут к 30-му; оттуда я двинусь на Анкону. Я бы, при всем том, весьма желал получить указания относительно истинного назначения и широты данных мне полномочий и того, как мне действовать в качестве командующего. Мой кригскомиссар не имеет в своем распоряжении ни единого су. Если папа или неаполитанский король запросят мира или пожелают отправить посольство в Люневиль, что я должен делать?»[99]

Наконец, приходит ответ Бонапарта, датированный 13-м числом: «Обсервационный корпус является частью Итальянской армии. А значит, вы должны следовать указаниям генерал-аншефа и держать перед ним отчет за все ваши действия». Однако Бонапарт несколько смягчает сухость этого приказа обращением: «дружески приветствую» и в постскриптуме присовокупляет своей рукой: «Заставьте себя полюбить и не имейте особых претензий». Он выказывает понимание нервозности и нетерпения своего зятя, заверяя того, что Каролина через день-два произведет на свет ребенка, но здесь нет повода для беспокойства.

Тем не менее с неловкостью, явственно выдающей запальчивость, Мюрат снова идет на приступ. «Брюн, — пишет он Бонапарту, — осыпает меня знаками внимания, он стремится за каждую услугу платить взаимностью; по тому, что я писал, не должно заключать, будто я хоть в малейшей мере способен на безрассудное или несправедливое суждение о его операциях, о его принципах. Я не устаю его хвалить. И тем не менее я должен сказать свое слово о его маневрах. Я не могу далее оставаться молчаливым свидетелем медлительного и неуклюжего продвижения армии, которая добивается победы лишь потому, что ее еще ведет ваш гений. Все войсковые передвижения отмечены разного рода ошибками. Армия предается разнузданному грабежу; все земли от Адды до Бренты — в запустении». Далее следует краткое описание операций Итальянской армии, составленное в духе обвинительного заключения о неспособности Брюна командовать ею. Послание заканчивается следующим обезоруживающе наивным пассажем: «Не знаю, входит ли в ваши намерения рассеять обсервационный корпус и привести его таким способом к полной беспомощности; прошу послать ответ с моим курьером; я — единственный генерал, на счет которого все хранят молчание, на которого и вы сами менее всего рассчитываете: вы продемонстрировали это, отказав мне в чине генерал-аншефа. Эта мысль долго будет предметом моих мучений; мои сотоварищи, которые лишены, конечно, такой ясности взгляда, судят обо мне иначе; все, вплоть до Мармона, объявили в Винченцо в присутствии Рея: «Почему нами командует не Мюрат? Он бы лучше распорядился с перемещениями Бельгарда»[100].

Надо, впрочем, отметить, что упреки Мюрата вовсе не беспочвенны: передвижения армии Брюна менее удачны, чем ранее под Бергеном, и генерал оказался изрядным грабителем, что он впоследствии докажет, незаконно распорядившись лицензиями на экспорт в ганзейские города. В то время, когда Моро наносил решающие удары при Гогенлиндене (3 декабря 1800 года), Брюн, обязанный переправиться через Минчио, прикрываясь на правом фланге частями Мюрата, слишком растянул в длину линию своих войск из-за неудачи Макдональда, которому плохая погода не позволила ударить австрийцам в тыл[101].

Тем не менее, хотя и против воли, Мюрату приходится подчиняться приказам. Он идет на Болонью, это первый этап перед штурмом Анконы — и город занимают войска генерала Монье. Оттуда он форсированным маршем направляется к Флоренции по просьбе генерала Миоллиса, опасающегося неожиданной военной диверсии со стороны неаполитанской армии, стоявшей у Тосканы. Мюрат входит в город 20 января 1801 года. Здесь он узнает о взятии Анконы генералом Поле.

Во Флоренции он должен урегулировать взаимоотношения французского правительства с Тосканой, Римом и Неаполем. Там ему преподадут первые уроки дипломатического мастерства, и он столкнется с опасными ухищрениями итальянских политиков.

В Тоскане ситуация, по крайней мере на первый взгляд, довольно проста. Ее правитель, эрцгерцог Фердинанд III, удалился в Австрию. Управление — в руках умеренных, вроде Кьяренти, но ему не удается выпутаться из хитросплетений экономического кризиса, вызванного бегством имущих классов. Перед угрозой социальных возмущений Мюрат берет инициативу в свои руки и выпускает убедительную прокламацию, призванную успокоить тосканцев: «Жители Тосканы. Я прибыл сюда, чтобы возглавить управление городом. Спешу заверить народ Тосканы, что моей первой заботой будет восстановление порядка и спокойствия, которые с недавних пор были поколеблены в этой прекраснейшей в мире стране!..

Тосканцы! Во все времена вы отличались от других народов Италии мягкостью и чистосердечием; злоумышленники воспользовались этим, чтобы увлечь вас на неправый путь. Чтож! Надо признаться в своих заблуждениях. Вы оказались жертвами вашей искренности и доброй воли. Так оставьте же коварных вождей, ведущих вас к погибели. Еще не поздно. Скорей вернитесь в ваши хижины, к привычным занятиям, и пусть повсюду воцарится мирная жизнь»[102]. Эта прокламация возымела желаемое действие: Флоренция осталась спокойна.

По отношению к Риму — тот же умиротворяющий тон. Необходимо успокоить папу, но при этом оправдать оккупацию Анконы. Письмо Мюрата папе — шедевр дипломатической ловкости: «Выпустив прокламацию к римскому народу, я имел честь довести до сведения Его Святейшества, что имею приказ идти на Анкону и овладеть сим укрепленным местом, но что отнюдь не питаю враждебных умыслов в отношении владений Святого Престола. Ныне один из моих корпусов — на пути в Анкону, каковая во исполнение условий перемирия [подписанного с австрийцами в Тревизо] должна быть уступлена.

Заверяя Его Святейшество в мирных намерениях моего правительства в отношении Его владений, я считаю долгом предупредить, что поход неаполитанской армии в Тоскану и ее пребывание на землях Святого Престола может с минуты на минуту вынудить меня пересечь эти владения, если Неаполитанский король не поспешит уладить свои отношения с Французской республикой, а предварительно — со мною лично. В остальном же Ваше Святейшество может пребывать в полном спокойствии относительно похода моих войск в Тоскану либо Романью: даны строжайшие приказы уважать неприкосновенность частных владений и свободное отправление религиозного культа»[103].

Остается проблема Неаполя. Неаполитанское королевство — союзник австрийцев; в этом качестве его войска вторглись в Тоскану, чтобы осуществить давление на тылы Итальянской армии. Неаполитанские Бурбоны пользовались симпатией русского царя, который отправил к ним чрезвычайного посла генерала Левашова, привезшего орден повелителю Обеих Сицилий. Это символический жест. Его цель — отбить у Франции охоту вновь вмешаться в неаполитанские дела, как то было во времена Директории, когда Неаполь был преобразован в Парфенопейскую республику. Мюрат ловко перехватил Левашова в Болонье и осыпал его знаками внимания: в его честь дан маскарад, произведена иллюминация, спектакли, торжественные обеды. Он совершенно «вывернул наизнанку» русского посланника, который начал писать хвалебные реляции о Мюрате и Франции.

Переговоры с Неаполем открываются при посредничестве некоего французского эмигранта, графа Дама, оставившего весьма интересные воспоминания. С неаполитанской стороны уже готовы пойти на перемирие; Мюрат дает об этом знать Наполеону, перечислив в письме от 24 января поставленные им условия: главное — уход войск с римской территории, затем освобождение всех французов, находящихся в неаполитанских тюрьмах, а также открытие портов королевства для кораблей Консульской республики[104].

Но переговоры затягиваются, поскольку Дама потребовал изменения в проекте перемирия, а Мюрат ответил отказом.

13 февраля в Анконе он получает новые инструкции от Талейрана. Похоже, что в Париже не слишком доверяли инициативам Мюрата. Но в то же время ему наконец пожаловали тот чин, коего он так домогался: отныне он — генерал-аншеф, а обсервационный корпус переименован в Южную обсервационную армию. И дело не в том, что усилия Мюрата сломили упорство его шурина. Поскольку только что подписан Люневильский мир и Неаполь остался единственным противником на континенте, стало особенно важно произвести большее впечатление на двор Обеих Сицилий.

Подкрепив таким образом свой престиж, Мюрат, однако, смог заключить соглашение с Неаполем лишь на следующих условиях:

1. Неаполитанская армия уходит из римских владений, Анкона же остается Франции.

2. Неаполитанские порты закрываются для английских и турецких судов; устанавливается эмбарго на все, что находится на борту тех кораблей, которые там уже оказались.

3. Немедленно освобождаются все французы, взятые в плен по возвращении из Египта.

Если же эти условия — те же, что ранее были предложены Мюратом, — не будут выполнены, Южная обсервационная армия хлынет на земли королевства. Оказавшись в изоляции после перемен в умонастроениях россиян и отступления австрийцев, неаполитанское правительство уступает. Именитый придворный Мишеру, бывший полномочный посол неаполитанского короля в Венеции, в ночь с 17 на 18 февраля прибывает в Фолиньо. 18-го числа перемирие подписано. Эмбарго в отношении английских судов упомянуто лишь в секретных пунктах и стоит полутора миллионов франков, предназначенных для армейской казны.

Мюрат был в восторге, но тут пришло письмо Бонапарта, в котором данное перемирие трактовалось не иначе как предварительное. Можно понять, в каком смущении был Мюрат, вынужденный 27 марта денонсировать договор и предложить новые условия в придачу к прежним — оккупацию Тарентского залива, где Первый Консул желал создать базу для будущей повторной экспедиции в Египет. Ответ Мишеру дает почувствовать недовольство короля Обеих Сицилий: «Его Величество никак не могли ожидать, что от них потребуют полностью скомпрометировать себя перед лицом двух великих держав, бывших союзников, отдать четыре провинции своего королевства в полное распоряжение французским войскам и не только оставить надежду пользоваться благами мира с иностранными государствами, но и теми преимуществами, кои сулило бы восстановление спокойствия на внешних границах»[105].

Тем не менее под давлением русского царя, проявлявшего все более определенные профранцузские симпатии, и при виде передвижения французских войск, все ближе подходивших к границам, Неаполь вновь уступил. Подобное проявление слабости не могло пройти незамеченным. 29 марта был подписан флорентийский мир, на сей раз окончательный. На это событие Мюрат откликнулся обращением к Южной обсервационной армии, которое приобретает уникальное значение, если мы будем помнить, что всего через восемь лет сам генерал займет неаполитанский трон. Оно гласило: «Ныне вы мирно вступаете на земли, которые намеревались завоевать, вы разместитесь в неаполитанских селениях; согласие, доверие и дружелюбие отворят вам двери городов, вы станете поддерживать там порядок, противодействуя усилиям и влиянию Сент-Джеймского кабинета министров; вашим поведением вы явите образец умеренности, благородства и великодушия, достойный нашего национального характера. Уважайте правительство, отныне дружественное французским властям, отнеситесь с почтением к религии, нравам и — если потребуется — даже к предрассудкам народа, среди которого вам выпало жить; не забывайте, что вам подобает служить примером всему свету, однако на вас не лежит обязанность его переустроить».

Мюрат не мог предположить, что таким образом он собирается охранять покой своих будущих подданных. Тем не менее в дальнейшем цена этой декларации окажется весьма значительной, поскольку она привлечет к нему симпатии простых неаполитанцев.

Одна проблема осталась нерешенной: сохранялось напряжение между Францией и Святым Престолом. Его усиливало присутствие на землях понтифика французских войск. При всем том Бонапарт слишком нуждался в папе для сохранения религиозного мира во Франции и не мог себе позволить никакого насилия, никаких заявлений, враждебных религии. Мюрат получил весьма жесткие инструкции, вменявшие ему в обязанность охрану достояния и личности папских подданных; Было ли это необходимо? Мюрат уже продемонстрировал свою умеренность и терпимость в отношении Неаполя. Посланник Пия VII, монсеньор Калеппи, нашел у него горячий прием. Получив приглашение посетить Рим, Мюрат вскоре прибыл в Вечный город. У него состоялись три встречи с верховным понтификом. Бывший семинарист вновь столкнулся с роскошью и красотами церковного обихода. «Следуют четыре дня восхвалений и ладана, ему трудно освободиться от их чар. Его восхищает всё и все: Консальви, с которым он стал на дружескую ногу, Калеппи, каковой его обворожил, папа, которого он так отрекомендовал Бонапарту: это добрый малый, и если вам нужен папа, уверяю, что этот в нынешних обстоятельствах самый подходящий[106]. Да и пожива немалая: за эвакуацию французских войск 100 000 экю в армейскую кассу и камея в дар Каролине. Почему Мюрату надобно уступать в алчности другим генералам?

Соглашения, заключенные с папой, и мир, подписанный с неаполитанскими Бурбонами, Флоренцией и Этрурией, занимают первое место в заботах Мюрата. Здесь он распоряжается как хозяин. В подражание другим генералам он 6 марта взимает с ним два миллиона военной контрибуции. Такая же сумма востребована с герцогства Урбинского, Анконской марки и земель Перуджи. Но реальный приток денег окажется невелик из-за опустошенности занятых провинций. Нетерпеливый и неутолимый, Мюрат пожелал захватить остров Эльбу. Уже 8 марта он сообщил об этом намерении генералу Лавалетту, гражданскому и военному наместнику Ливорно. Но в войсках, которые должны прибыть из Ливорно как подкрепление экспедиции, вспыхивает бунт: разносится слух, что их отправляют в Египет, а остров Эльба — только предлог. Мюрат действует с крайней твердостью: на жителей Ливорно налагается огромная контрибуция в наказание за явную поддержку смутьянов (а проще говоря, это — удобный предлог собрать деньги), а зачинщиков подвергают всем строгостям заключения в цитадели Турина.

Наконец, в ночь с 30 апреля на 1 мая Маркотту удается высадиться на острове. Однако Портоферрайо, осажденный с моря и суши, продержался до ноября.

Волнения в Ливорно доказали, что Тоскана весьма скоро может стать ареной новых беспорядков. Мюрат обвинял в этом политических изгнанников, нашедших убежище в Неаполе и Риме и якобы готовивших вместе с тосканскими республиканцами восстание[107]. 19 апреля он выслал их, что потом ему ставили в упрек. В действительности он вскоре заставит позабыть об этих мерах и привлечь к себе сердца не слишком злопамятных итальянских патриотов. Не надо забывать, что в то же время Монсей прибег к подобным же мерам в Северной Италии и тем снискал одобрение Бонапарта.

Для Мюрата то были счастливые времена. В ранге французского проконсула он фактически царил в Тоскане. Весьма любопытно письмо Алькье, одного из дипломатов, занимавшихся флорентийским мирным договором. Отправленное 9 апреля, оно намекает на «галантные победы» генерала[108]. Однако прибытие его жены с сыном Ахиллом (6 мая), по-видимому, положило этому конец. «Я — счастливейший из людей, — пишет Мюрат матери. — Рядом со мной Каролина и мой милый Ахилл»[109]. Подобный энтузиазм долго не продлился. После пребывания обоих супругов в Пизе, куда генерал отправился на воды, томимая скукой Каролина отправилась в Венецию с дипломатом Како, имевшим репутацию весьма опасного соблазнителя. Бешеная страсть утихла. Бонапарт вынужден был это стерпеть, но, ко всеобщему удивлению, его гнев обрушился на несчастного Иоахима (каковой, впрочем, как уже понятно, тоже не был святым), а не на Каролину.

Однако гроза была быстротечной: уже 27 июля 1801 года Мюрат назначен генерал-аншефом, командующим Южной обсервационной армией и частями, расквартированными в Цизальпинской республике. Местом для его штаб-квартиры избран был Милан.

Конечно, в этом можно увидеть вознаграждение за оказанные услуги. Положение усложняли материальные трудности (задержки с выплатой жалования нижним чинам, недостаточное снабжение частей), и нередко противоречивые инструкции Первого Консула («неведение, в котором я вами оставлен, может всякий день толкнуть меня на какие-нибудь ошибочные действия. Меж тем единое слово, мысль с вашей стороны сделалась бы правилом моего поведения», — пишет Мюрат своему шурину 4 мая 1801 года). И все же генерал как нельзя лучше справился со своей миссией: Неаполь вынужден был капитулировать, и это никоим образом не поколебало задуманное Бонапартом сближение между Римом и Францией. Тарентский порт вооружается, готовясь стать основной базой для новой египетской экспедиции, задуманной Бонапартом.

Ко всему прочему, присутствие Мюрата во Флоренции уже не может быть оправдано, поскольку Тоскана делается королевством и передается во владение пармскому инфанту и его супруге, дочери испанского короля. «Король, — писал Мюрат военному министру 4 августа 1801 года, — должен прибыть через 6 или 7 дней. Он совершит торжественный въезд в свою столицу. Здесь его встретят со всем возможным блеском. Большинство обитателей Тосканы с удовлетворением воспринимает прибытие нового повелителя. В царствование Фердинанда народ с прискорбием наблюдал, как знать склонялась к действиям, противоречащим его интересам. Он надеется, что Людовик I проявит больше справедливости и беспристрастности, что он призовет в государственный совет и на важные должности мудрых людей, составивших при Леопольде славу и процветание Тосканы, а при Фердинанде почти поголовно ввергнутых в опалу или забвение»[110].

В действительности же ситуация в Италии остается невеселой. Ливорнский порт блокирован английскими кораблями; Портоферрайо продолжает сопротивляться, а сообщение с островом Эльба становится все более затрудненным; Неаполь, по определению Мюрата, питает «весьма недружественные намерения к нам»; наконец, король Этрурии выбирает по отношению к Мюрату линию поведения, которую тот характеризует как по меньшей мере развязную. Уже намечаются первые признаки безумия, которое его погубит. Но есть более серьезные вещи: в Цизальпинской республике, где он 20 августа обосновался, новоявленный генерал-аншеф жалуется на коррупцию и наглость местных чиновников. Он требует смены штабных чинов, назначенных ранее Бертье. Между французскими генералами вновь начинают тлеть раздоры.

Хотя Мюрат выказал желание вернуться во Францию, приказ Бонапарта приковал его к Милану. Необходимо подготовить ассамблею делегатов Цизальпинской республики, призванную одобрить новую конституцию. Замысел этот исходил от Мельци.

Граф Франческо Мельци д'Эриль при австрийском владычестве был причастен к управлению Миланом. Замеченный Бонапартом во время первой Итальянской кампании, он сделался его доверенным лицом. «Обширная ученость, знание людей, умение ими управлять и влиять на них, подвижный и упорядоченный ум, его ломбардское здравомыслие ставили его в ряд самых одаренных и решительных людей Италии»[111].

Местом заседания ассамблеи, состоящей из 491 депутата, Мельци наметил Лион. Но надо было подготовить выборы и отослать депутатов во Францию. Мюрат действовал ловко, создав видимость свободы составления депутатских бюллетеней, часто прибегая к помощи клира (благодаря ранее налаженным связям с архиепископом Милана Висконти), чтобы склонить строптивых на свою сторону. Переход через Мон-Сени, на этот раз в обратном направлении, снова оказался очень трудным. Стоял декабрь. Во время путешествия погиб депутат от Мантуи; Висконти умер, добравшись до Лиона. Но Консульта оказалась в конце концов крупной победой. Она завершилась 26 января 1802 года, приняв предложение Бонапарта: Цизальпинская республика превращалась в Римскую республику — знаменательное переименование, многообещающее для будущего всего полуострова.

Консульта дала повод Мюрату осознать, сколько надежд в Италии было связано с французской интервенцией: невозможное воссоединение страны, о котором мечтал еще Чезаре Борджа, казалось, обретало плоть.

Думал ли об этом Мюрат, пока замирение с Англией обрекало его на вынужденный отдых? Это маловероятно. Между тем он вступил в конфликт с Мельци, который стал вице-президентом новой республики и уж непременно подумывал о том же самом. В действительности же дело было больше в соперничестве влияний, чем в столкновении идеологий. Мюрат без конца жалуется на своего соперника Первому Консулу. Кто будет осуществлять власть в отсутствие Бонапарта?

В письме от 13 декабря 1802 года Мюрат составляет настоящее обвинительное заключение против Мельци вроде того, что он некогда сочинил о действиях Брюна. В нем Мельци выглядит скрытным, мрачным, властным и завистливым человеком, не терпящим никакого соперничества. В другом письме, тоже к Бонапарту, Мюрат утверждает: «Я по видимости нахожусь в наилучших отношениях с Мельци; я делаю все возможное, чтобы убедить его следовать намерениям вашего правления. Он же мне противоречит, говоря: «Здесь общественные настроения — это все; их трудно поворотить на нужную дорогу так же быстро, как во Франции». Так почему же они столь быстро поспешают в противоположном направлении?»[112]. Намек как нельзя более коварный.

Мюрат, впрочем, не остановился и перед тем, чтобы учредить за Мельци наблюдение, прибегнув к услугам некоего Леки, брата прекрасной графини Герарди, которую считали любовницей генерала. Так было обнаружено дело, участие в котором Мюрат пытался вменить в вину Мельци. В начале 1803 года капитан Черони, состоявший в Итальянской армии, написал несколько стихотворений против французской оккупации, каковая, по его мнению, служила препятствием объединению Италии. «Разбойника» — следует понимать: Бонапарта, — обагренного царственной кровью и кричащего «Свобода или смерть!», он обвинял в том, что тот — просто тиран, отнимающий свободу и дарующий лишь смерть. Стихи Черони прочитал и одобрил член Законодательного корпуса Чиконьяра, человек, близкий к Мельци. Их напечатали с согласия Мельци, что последний отрицал в своем письме к Бонапарту от 22 марта. Воспользовавшись случаем, Мюрат выдвинул целую серию обвинений, причислив своего соперника «к тому роду людей, которые не помышляют ни о чем ином, кроме революции», и даже к пособникам австрийцев. Эти нападки он возобновлял неоднократно[113]. Еще в июле 1803 года Мюрат утверждает, что Мельци принимал у себя за обедом некоего Марескотти, банкира из Болоньи, заподозренного в финансировании заговора против французских властей.

Был ли Мюрат искренен? Или просто хотел свалить соперника, чтобы самому стать чем-то вроде французского проконсула в Италии? Здесь можно с равным правом придерживаться двух гипотез: Мюрат не доверял Мельци, чьи прошлые заслуги при австрийцах могли вызывать подозрения, но он иногда преувеличивал значение собранных сведений, чтобы с плохо скрытым коварством очернить того, чье влияние и репутация затмевали его собственную персону. Это черта характера Мюрата — желание единолично пользоваться доверием Первого Консула.

Взаимоотношения между Мельци и Мюратом в конце концов сделались бы нестерпимыми, если бы не ловкость и предприимчивость Каролины. Супруга генерала стремилась избегать открытых раздоров. Чтобы смягчить напряжение, она даже пригласила Мельци стать крестным отцом ее третьего ребенка Люсьена (дочь, Летиция, родилась в 1802 году). А возвратившись в Париж, она приложила все усилия, чтобы выхлопотать возвращение мужа в столицу.

Час Мюрата на полуострове еще не пробил, но в течение этого года, проведенного во Флоренции и в Милане, года, коим пренебрегало большинство биографов, он завязал связи с дипломатами и политиками, приобрел немалый опыт в ведении итальянских дел. Этот опыт пригодится ему тогда, когда он вернется, на этот раз в другую часть полуострова, в то самое Неаполитанское королевство, на чью неблагонадежность он сейчас не устает жаловаться.

VI

Почести и деньги

В августе 1803 года Мюрат возвращается в Париж. С момента его приезда и до возобновления континентальной войны (в 1805 году) на него сыплются почести и деньги. По всеобщему мнению, у истоков этого взлета и немалого богатства — хлопоты Каролины. Дальновидная и жадная, тонкая и умелая интриганка, она ловко пользовалась покровительством брата. На Святой Елене Наполеон скажет о ней: «У Каролины — одаренная натура, сильный характер и необузданное честолюбие...» И глубокомысленно добавит: «Она родилась королевой. <...> Ей, в отличие от нас, не была известна обычная частная жизнь. Она, Полина, Жером — все они были еще детьми, когда я уже стал первым человеком в стране, а потому не могли и представить себя в ином положении, нежели то, которое занимали, когда я стал всесильным повелителем»[114].

Марии-Аннунциате-Каролине в день провозглашения ее брата пожизненным консулом едва исполнилось двадцать лет. Лесть окружающих, баловавших и обхаживающих ее, быстро заставила ее забыть некогда скромную долю и лишения, перенесенные после отъезда с Корсики. Легкие деньги и целый дождь почестей, изливавшихся на ее семью, сделали свое дело. Она грезит о великом будущем, которое суждено ее мужу. Возможно, она прочила его в вице-президенты Итальянской республики, что быстро могло привести и к президентству.

Мюрат легко поддавался ее влиянию. Пристрастие к роскоши было ему свойственно и до женитьбы, но Каролина превратила его в манию: большие переделки поместья в Вилье, которое Каролина приобрела в июле 1800 года, сооружение там великолепного театра; покупка земли в Ла Мотт-Сент-Эрэ в департаменте Де-Севр в декабре 1801 года (за 470 000 франков); приобретение 12 января 1802 года за 500 000 франков отеля Телюссон, построенного архитектором Леду в 1780 году на улице Виктуар и до того принадлежащего бывшему компаньону Неккера.

Особняк Телюссон — поистине царская резиденция. Экипажи, проследовав под большой аркадой на улице Прованс, высаживают гостей перед террасой, украшенной статуями, апельсиновыми деревьями и корзинами цветов, откуда лестница ведет в сад. Далее кареты отъезжают к конюшням, выходящим на улицу Виктуар. Внутренние покои блещут роскошью отделки: за ротондой с обюссоновскими коврами — гостиная с шестью окнами, мебелью, обитой голубым бархатом, люстрой с тридцатью шестью рожками, у стен — позолоченные консоли и статуи со светильниками. Далее гости попадают в зеленую гостиную, за ней — салон, отделанный искусственным мрамором, потом — малиновая гостиная, за ней — спальня Каролины, обтянутая зеленым бархатом, ванная комната в виде шатра из лиловой тафты, апартаменты Мюрата, задрапированные серой тканью с красной бахромой, а за ними — еще шестнадцать комнат второго этажа и двадцать две — третьего[115]. Вызывающая, бьющая в глаза роскошь — отражение вкусов нового общества, сам Бонапарт поощряет ее во имя поднятия престижа режима и развития торговли и ремесел. И еще одна покупка: замок в Нейи, построенный д'Аржансоном в 1751 году. Прилегающий к нему парк Мюрат объединил с парком в Вилье, придав своим владениям небывалое великолепие[116]. Празднества и приемы следуют одно за другим, Мюрат поражает гостей экстравагантностью одежд и щедростью угощений. Он богат и может это себе позволить. Его жалование в Италии составляло 380 000 франков.

По возвращении во Францию он возглавил коллегию выборщиков в Ло[117], и был избран депутатом от него (17 августа 1804 года). На этой второстепенной должности, вдвойне сомнительной при режиме, столь мало расположенном к парламентским ассамблеям, его восхождение не прекратилось. 15 января 1804 года он получает пост военного губернатора Парижа: 400 000 франков и возможность сыграть весьма заметную роль. В этом амплуа Мюрат заместил Жюно, распущенность которого надоела Бонапарту[118]. Под командованием Мюрата оказались воинские части, стоявшие гарнизоном в столице и на равных правах с полицией охранявшие порядок и личную безопасность граждан. В его распоряжении были также воинские части дивизии, расквартированной в департаментах: Сена-и-Марна, Луаре, Эр-и-Луар, Уаза, Сена-и-Уаза, Эн. Мюрата в эту пору можно видеть гарцующим по улицам Парижа и по дорогам близлежащих департаментов в окружении Сезара Бертье (его начальника штаба), генерала Бруссье (гарнизонного начальника) и целого роя адъютантов: Ланюсса, Флао, Экзельмана и Бомона. Мюрат пользуется популярностью у люда предместий (там забыли, какую роль он некогда сыграл в их разоружении). Он импонирует им и роскошью одежд, и своим недворянским происхождением, и солдатским прошлым. Впрочем, он и играет на этом. Тьебо свидетельствует о «его приятных манерах, искреннем и дружелюбном обхождении, что так пристало его рыцарственной натуре», о его великолепной выправке, «об открытом и почти всегда улыбающемся лице»[119]. Между тем Дюма, еще ребенком повидавший Мюрата, знакомого с его отцом, не столь восторжен, согласно его воспоминаниям: «Мюрат и Брюн завтракали у нас. <...> Помнится, я следил за полетом воздушного змея, когда отец позвал меня, и, нахлобучив на голову шапку Мюрата, заставил оседлать саблю Брюна и проскакать галопом вокруг стола. «Сын мой, — сказал отец, — не забывай, что сегодня ты галопировал вокруг этого стола верхом на сабле Брюна в шапке Мюрата, что вчера ты поцеловал м-м де Монтессон, вдову герцога Орлеанского, внука Регента». Этот завтрак, данный в честь Мюрата и Брюна имел целью дать обоим понять, что Александр и его мать нуждаются в их покровительстве, поскольку генерал Дюма предчувствовал свою скорую смерть. Мюрат, «совершенно охладев», не предпринял ничего (если верить Дюма) или почти ничего, чтобы помочь вдове добиться пенсии. Впрочем, что он мог сделать, чтобы смягчить враждебность Бонапарта?[120]

В действительности Мюрат пользовался симпатиями в основном среди простых парижан. Их восхищала окружавшая его пышность, склонность к театральным жестам. Его всегда видели в первом ряду во время военных парадов на площади Карусель верхом на одном из его великолепных скакунов. Эти зрелища привлекали многочисленные толпы, о них потом вспоминали Бальзак и Сент-Бёв.

И вот под этими безоблачными небесами, слегка омраченными нарушением Амьенского мира и возобновлением войны, грянул гром: заговор Кадудаля.

В октябре 1803 года в столице было арестовано значительное число шуанов. Их судила военная комиссия и приговорила к смертной казни. В момент расстрела один из них, Керель, чтобы спасти себе жизнь, делает признание: Кадудаль — в Париже и вместе с ним — еще 100 или 150 офицеров; они готовятся к покушению на Бонапарта. Дело принимает новый оборот, когда некий Буве де Лозье, обвиненный по свидетельству Кереля, пытается повеситься в камере. Его вынимают из петли, и пока он не успел выйти из состояния шока, вырывают у него признание, что главные зачинщики, кроме Кадудаля, — Моро и Пишегрю. Их план прост. Пишегрю обработает законодателей, Моро использует свое влияние в армии, а в это время подстрекатели спровоцируют в столице беспорядки. Одновременно будет организовано нападение на Первого Консула. Как только его устранят, из-за границы прибудет некая особа королевской крови и провозгласит возвращение власти дому Бурбонов.

Раскрытие заговора пришлось на время полной дезорганизации полиции из-за упразднения министерства Фуше и переподчинения ее Верховному судье. Немедленно на первый план выдвинулась военная полиция[121]: контроль на заставах, ночные патрули... Именно на нее ложится задача подавления заговора. Чтобы подстегнуть ее рвение, 17 февраля 1804 года Мюрат выпускает воззвание, где в самых решительных тонах изобличает Кадудаля, а вместе с ним — того самого Моро, которого Бонапарт чуть было не сделал мужем Каролины, «человека, который все еще пользуется уважением в наших рядах», как признается сам Мюрат. И продолжает: «Наша слава гибла вместе со свободой. В этих обстоятельствах, столь огорчительных для Первого Консула, мы, солдаты отчизны, первые, как щитом, оградим его своими телами, и, сплотившись вокруг него, победим врагов Франции и его личных врагов»[122].

Но была ли уверенность в войсках? Арест Моро, столь же популярного в армии, как и Бонапарт, породил в войсках «ропот». Утверждали, что Первый Консул хочет погубить Моро из зависти. Мюрат же пускает в ход свои связи, множит парады и смотры — ему удается сохранить былой престиж. При всем том на него смотрят как на зятя Бонапарта, это умаляет эффект психологического воздействия, значение которого он уже хорошо усвоил. По счастью, аресты Пишегрю (здесь не обошлось без бурных перипетий), а затем и Кадудаля подтвердили реальность заговора, и одновременно устранив, прояснили истинные намерения власти. В обращении от 13 марта 1804 года Мюрат благодарит армию за верность закону[123].

Необходимо особо отметить роль Мюрата в поражении Кадудаля. Он полностью оправдал доверие Первого Консула, его преданность выдержала все испытания. Однако вскоре в связи с делом герцога Энгиенского станет понятно, что у этой преданности есть и свои границы.

Все действующие лица этой трагедии, поставившей финальную точку в истории заговора, постарались снять с себя вину за казнь герцога. Все, кроме Наполеона, уже на Святой Елене взявшего ответственность целиком на себя и продолжавшего оправдывать смертный приговор.

Факты известны: в показаниях, данных заговорщиками на допросах, постоянно звучали намеки на некоего французского принца, который должен прибыть в Париж и координировать их действия. О ком шла речь? Был ли это Луи де Бурбон-Конде, герцог Энгиенский? В то время он находился в Эттингейме на территории Баденского маркграфства, вблизи французской границы. Донесения, сообщавшие о загадочных поездках и контактах герцога Энгиенского, усиливали подозрения Бонапарта. На одном заседании совета министров было принято решение захватить герцога на иностранной территории. Командовать операцией поручили генералу Орденеру, обязав Коленкура представить объяснения маркграфу Баденскому.

Арестованный 13 марта, герцог Энгиенский прибыл в Венсенский замок 20-го. В этот же день Реаль, один из крупных чинов полиции, расследовавший заговор, предупредил Мюрата: «Генерал, по распоряжению Первого Консула герцог Энгиенский должен быть препровожден в Венсенский замок, где все приготовлено, чтобы его принять. Вероятно, он прибудет туда этой ночью. Прошу распорядиться о мерах, обеспечивающих надежность его охраны как в Венсене, так и по дороге из Мо, по которой он проследует. Первый Консул приказал хранить в строжайшей тайне имя заключенного и все, что с ним связано. Он следует под именем де Плесси. Прошу вас со своей стороны отдать все необходимые распоряжения, чтобы приказ Первого Консула выполнялся с точностью»[124].

Возможно, к этому письму прилагался (или последовал тотчас вслед за ним) указ Первого Консула, предусматривающий, что герцог незамедлительно предстанет перед военной комиссией и подвергнется суду как зачинщик «заговора, направленного против внутренней и внешней безопасности Республики».

Был ли Мюрат в курсе похищения? Это возможно, но не очевидно. Из свидетельства его доверенного лица Агара, опубликовавшего в 1824 году «Исторические записки о катастрофе, произошедшей с герцогом Энгиенским», следует, что, получив приказ о формировании военной комиссии, Мюрат, которому было вменено в обязанность определить ее состав, отреагировал очень резко. «Он только что позавтракал и сейчас казался очень возбужденным. <...> Офицеры спросили его о причине беспокойства. «Они хотят, чтобы на моем мундире появилось пятно, но клянусь Господом, что я останусь чист!» Он приказал подать экипаж и поспешил в Мальмезон. Ему не удалось рассеять это наваждение, во власти которого пребывал Первый Консул, и он вернулся еще более расстроенным». Агар сообщает, что, по рассказу Мюрата, объяснение было бурным и Бонапарт якобы пригрозил «сослать его в горы Керси». Мюрат оставался непреклонным; несмотря на настойчивые просьбы Сезара Бертье, его начальника штаба, брата военного министра, Мюрат отказывался назвать членов военной комиссии: «Я не буду создавать военную комиссию; пусть Бонапарт, если он так этого хочет, сам ее и создаст». Велик был гнев Первого Консула, но в конце концов он решил сам назначить членов комиссии: Юллена в качестве председателя, а также полковника 1-го кирасирского полка, полковника из 18-го кавалерийского, одного из двух полковников, командующих парижской гвардией, полковников от 4-го полка легкой кавалерии, 18-го линейного и 96-го полка. Для роли обвинителя был избран полковой адъютант из элитных частей жандармерии. И все же именно Мюрат подписал окончательный список состава комиссии; судя по утверждениям того же Агара, Бертье представил это генералу как чистую формальность. Хотел ли Агар обелить Мюрата? Он умер в 1823 году и мог ничего не бояться. Представляется вероятным, что его свидетельства, по крайней мере в общих чертах, точны и что Мюрат проявил некоторую щепетильность, оказавшись причастным к образованию военной комиссии, приговорившей к смерти герцога Энгиенского.

В дальнейшем Мюрат исполняет все распоряжения своего шурина. Назначает 20 конных и 20 пеших из отборных частей жандармерии, 60 человек из разных полков гарнизона, а также капитана, призванного ими командовать, посылает их всех в Венсен «для охраны и приведения приговора в исполнение». Распоряжения Бонапарта были предельно ясны: «Дайте понять членам комиссии, что все надо закончить до утра, и прикажите, чтобы приговор — в случае, если то будет смертная казнь, в чем я не сомневаюсь, — был бы приведен в исполнение незамедлительно, а осужденный захоронен в одном из дворов форта»[125]. По сути, Мюрат не принял никакого участия ни в осуждении, ни в расстреле герцога Энгиенского. Однако Паскье в своих «Мемуарах» приводит слова Савари, таким образом разделявшего ответственность: «Именно Коленкур устроил похищение герцога Энгиенского, но не кто иной, как Мюрат, его судил, а я — велел его расстрелять»[126].

В конечном счете Мюрат ограничился простым исполнением инструкций, полученных от своего шурина по поводу формирования военной комиссии. Возможно, что он и выказывал свое неодобрение, но, кроме рассказа Агара, мы не имеем тому никаких формальных подтверждений. С другой стороны, нет оснований полагать, как это будут делать, начиная с 1815 года, некоторые авторы памфлетов, что он подталкивал Первого Консула к излишней жестокости. Он лишь выполнял приказы, не проявляя чрезмерного рвения, но следуя своему солдатскому долгу. Конечно, он не осудил казнь герцога, но и не проявил здесь никакой инициативы, в противоположность людям типа Талейрана или Савари.

«Мы хотели иметь короля, — иронизировал Кадудаль, — а создали императора». Неудачный заговор XII года Республики действительно привел к провозглашению Империи. Заговорщики всколыхнули общественное мнение, бонапартовская пропаганда ловко сумела это использовать, чтобы доказать необходимость утверждения прав Первого Консула на более солидном основании.

Принцип наследуемой власти, до сих пор отвергаемый как монархический, теперь был принят и подтвержден плебисцитом от 6 ноября 1804 года: всего только 2569 «нет» противостояло 3 572 329 «да».

Так называемая Конституция XII года поручает управление республикой императору французов — таков отныне титул Наполеона Бонапарта. Он является наследственным для его прямых, естественных и законных потомков по мужской линии. При отсутствии законного наследника титул императора передается Жозефу, а затем, по порядку, Луи. Женщины исключены из списка наследников, так что Мюрат, супруг Каролины, не может надеяться однажды сделаться принцем-консортом.

Согласно III параграфу Конституции, члены императорской семьи получают титул французских принцев. Предусмотрены там и звания высших должностных лиц: Верховный Электор, Верховный Канцлер, Главный Казначей, Коннетабль, Генерал-адмирал, а также — высших офицеров, включая маршалов Франции.

Будучи маршалом Империи уже с 20 мая 1804 года, Мюрат 1 февраля 1805 года становится генерал-адмиралом. Конституция перечисляет его полномочия: он возглавляет военный трибунал, которому подсудны офицеры флота, ему подотчетна касса инвалидов, он приводит к присяге совет по морским трофеям и капитанов фрегатов. Кроме того, он возглавляет избирательную коллегию Марселя. 2 февраля он становится кавалером ордена Большого Орла и главой двенадцатой когорты Почетного легиона[127]. Состояние его продолжает расти. В конце марта 1805 года император выкладывает 900 000 франков, чтобы позволить ему и Каролине приобрести Елисейский дворец, проданный во время революции с торгов национальных имуществ. До Мюрата там давались балы, концерты, помещался даже ресторан. Мюрат начинает восстанавливать его былое великолепие, желая разместить в нем свою супругу с тремя детьми: Ахиллом, Летицией и Люсьеном. Луиза родится в 1805 году. Обстановка предполагается самая изысканная: мебель от Жакоба, вдовы Марсион и Белланже. Но особого внимания заслуживают картины, их подбор, по свидетельству Поля Мармоттана, обнаружившего их перечень, говорит о тонком вкусе собирателя. В каталоге коллекции Мюрата фигурируют Рафаэль и Карло Дольчи, Пуссен и Бассано[128]. Собирание коллекции началось еще в Италии, по всей вероятности во Флоренции, в 1801 году: там он приобрел несколько полотен и мозаик, в и выборе он пользовался советами Ксавье Фабра, ученика Давида, обосновавшегося на родине Медичи, а также — дипломата Како, который ревностно направлял его выбор, пока ухаживал за Каролиной. В Милане в 1802 и 1803 годах Мюрат продолжал пополнять свою коллекцию. По свидетельству П. Мармоттана, «картины мастеров тогда не были слишком дороги». В вантозе IX года папа римский подарил ему весьма ценную картину Рафаэля[129].

Интересы Мюрата распространялись и на работы современных мастеров: Мартена Дроллинга, Франка, м-м Шоде, супруги скульптора, Малле и Меллинга.

Бóльшая часть полотен окажется в Елисейском дворце, который некогда принадлежал графу д'Эврё и м-м де Помпадур, Божону и герцогине Бурбонской.

Меж тем денежный поток не иссякает: 20 000 франков за орден Большого Орла, 333 000 франков за чин генерал-адмирала, 36 000 франков полагается ему как сенатору, 40 000 — как маршалу, 60 000 — как военному губернатору Парижа, а также 181 000 франков различных компенсаций и выплат, не считая 240  000 франков, положенных Каролине по цивильному листу, а также многочисленных дарений, из коих как минимум 330 000 франков получено на покупку Елисейского дворца, в действительности обошедшегося в 900 000, и в качестве подарка на рождение Луизы-Юлии-Каролины[130]. Будучи щедрым принцем, Мюрат не забывает своих друзей, родных и земляков: он рекомендует Пьера-Адриена Мюра юнкером во флот (несчастный погибнет под Трафальгаром), соглашается временно возглавлять жюри по присуждению ученических премий в главном учебном заведении департамента Ло, предлагает министру внутренних дел кандидатуру Дельпона де Фижака на должность супрефекта и выдвигает в качестве канцлера двенадцатой когорты Почетного легиона своего верного Агара[131].

«Мюрат принимал на себя исполнение любых миссий, брался за любые обязанности: как депутат, именно он снимал покрывало со статуи, воздвигнутой в честь Наполеона; как законодатель, он участвовал в заседаниях законодательного корпуса; как человек, занимающий в Империи одну из высших военных должностей, именно он в день коронования шествовал впереди императрицы, с почти религиозным благоговением неся на подушечке ее корону; военный губернатор Парижа, он самолично в праздничные дни встречал у Ратуши Их Величества, произнося приличествующие случаю хвалебные речи: сначала у подножия Нового Моста, а затем у дверей, выходящих на Гревскую площадь; наконец, как маршал, он одним из первых включился в организацию роскошного празднества в честь Жозефины, устроенного маршалами Империи в зале Оперы. Он поспевал всюду, везде гарцевал на первых ролях, его имя гремело повсеместно...»[132]

Мюрат в это время достиг вершин славы и почестей (по крайней мере, он сам так считал). Но удача поднимет его еще выше.

VII

Аустерлиц

Начиная с 1792 года главным противником Франции оставалась Англия. Амьенский мир был всего лишь передышкой. Пока французы оставались в Анвере, угрожали создать новую колониальную империю и укрепляли свою гегемонию на континенте, Лондон не желал разоружаться.

После разрыва отношений в 1803 году Наполеон пожелал перенести военные действия на землю Англии. Для этого он собирает в Булонском лагере армию в 200 000 человек и образует флотилию из 1700 лихтеров. Главная роль отведена морским силам. Хотя бы на шесть часов Наполеону нужно стать безраздельным повелителем на Ла-Манше. Увы! Его флот окажется не на высоте этой задачи.

Ко всему прочему, так называемая кавалерия Сент-Джорджа — то есть английское золото — не остается без движения. 11 апреля 1805 года заключен союз с Россией: Англия вызывается оплатить расходы по новой кампании. После коронования Наполеона в Милане Вена приходит в возбуждение; Франц II присоединяется к англорусскому альянсу. Лишь одна Пруссия продолжает осторожно выжидать.

19 сентября 1805 года, сочтя, что Наполеону не выбраться из-под Булони, австрийские войска атакуют Баварию, союзницу Франции. В действительности же Наполеон, предвидя это наступление, еще в августе продиктовал план кампании 1805 года, в котором все отлажено. За двадцать дней Великая Армия без особых проблем совершит бросок из Булони на Майнц.

Чтобы произвести разведку на местности, Наполеон высылает Бертрана и Мюрата для военного шпионажа. Так, под именем полковника Бомона Мюрат, например, обязан изучить подходы к укреплениям Вюрцбурга, дороги, соединяющие его с Майнцем и Дунаем, затем — Бамберг, границу с Богемией, Нюрнберг, Регенсбург и Пассау, Ульм и подходы к Черному Лесу (Шварцвальду). Отбыв 25 августа 1805 года, Мюрат возвратился 10 сентября. Тотчас он послал длинный рапорт: «Сир, я пересек различные пункты, кои Ваше Величество повелели мне посетить. Я постарался удержать в памяти их общее расположение и, хотя и передвигался на почтовых, как мне кажется, уловил основные свойства их взаимного расположения; наконец, я надеюсь, если вы только соблаговолите выслушать меня на сей счет, сообщить вам множество разнообразных сведений как о дистанциях, населенных местах, позициях, состоянии дорог и запасов, так и о видах сообщения между основными пунктами. Кроме того, у меня также собраны сведения об основных реках, а также о подходах через Богемию и Тироль...» Далее следовали сообщения о численности основных австрийских гарнизонов, передвижениях войск, связанных с войной слухах и данных о снабжении армии[133].

Какой дельный шпион! Он все посмотрел и многое увидел. Его указания точны и драгоценны; они позволят Наполеону без особых трудностей маневрировать в нужный момент на предварительно разведанной территории.

В отсутствие Мюрата Наполеон решил доверить ему командование войсками, расположенными по Рейну и призванными усилить части Великой Армии по мере их подхода. «Военный наместник императора, имеющий военную власть в его отсутствие» — таков его ранг; его штаб располагается в Страсбурге.

Мюрат собирает вокруг себя команду. В нее входят кригскомиссар Дор, служивший в Египте, затем в Сан-Доминго, прекрасный знаток ресурсов Германии, где он принимал участие в двух кампаниях (мог ли Мюрат предположить, что придет час, когда он станет любовником Каролины?), генерал Мийо, крепкий орешек в своем роде, капитан Гальдемар — соученик Мюрата по коллежу в Каоре, батальонный командир Латюиль, ведающий съемкой карт местности, Кольбер, бывший адъютант при Жюно. Агар, верный из верных, останется при Мюрате во время всей кампании.

По письмам Мюрата, изданным в сборнике Аломбера и Колена «Кампания 1805 года», и по корреспонденции Мюрата, изданной Полем Ле Бретоном, можно судить о невероятной активности, с какой «военный наместник Императора» действовал в Страсбурге. У него была двойная миссия: во-первых, экипировка армии и подготовка переходов на пути к Германии, во-вторых, предупреждение Наполеона обо всех маневрах австрийцев. Именно об этом напоминает ему шурин в письме от 18 сентября: «Сделайте смотр кавалерийским дивизиям, по мере их прибытия. <...> Заручитесь услугами нескольких швейцарцев, или немцев, либо пруссаков, могущих шпионить в вашу пользу; вам также необходим хороший командир, знающий толк в разведке»[134].

В конце сентября кавалерийский резерв, которому предназначено выступать непосредственно под командованием Мюрата, полностью снаряжен. Вот его состав[135]:

Здесь собрана элита, лучшие кавалерийские части из тех, какими Наполеон когда-либо будет располагать в своих кампаниях. Дезертирства в рядах конников меньше, нежели в пехоте. Их спаянность почти не имеет изъянов: лошади под ними, всегда чуть тяжеловатые и очень послушные, не требуют таких талантов выездки, как чистокровные кони; отметим также развитое чувство солидарности и несокрушимую храбрость. В кампании 1805 года кавалерия была душой схватки; таковой она останется еще и в 1806–1807 годах. Позже, в 1813-м решающее значение кавалерии станет очевидным именно тогда, когда ее не будет хватать.

26 сентября 1805 года Наполеон делает смотр войскам; 29 сентября Мюрат с кавалерией покидает Страсбург и переходит через Рейн. Перед резервом поставлена задача ввести австрийцев в заблуждение относительно истинных намерений императора. Нужно привлечь все их внимание к ущельям Шварцвальда и, развернувшись в боевые порядки, заставить поверить, что именно здесь пройдет дорога основных войск. А в это время армейские соединения Бернадотта, Мармона, Сульта, Даву, Ланна, Нея и Ожеро займут побережье Дуная и застанут противника врасплох. Кавалерийский резерв обязан охранять эти войска и во время их продвижения. Первые серьезные для Мюрата стычки произошли 7 октября у Донауверта, а затем — 8-го под Вертингеном. В последнем сражении Мюрат одержал поистине блестящую победу: 6000 пленных, 6 орудий, 6 знамен, отнятых у противника[136]. Австрийцев буквально смяли атаки кавалерии под командованием полковника Мопти, затем — самого Мюрата, после того как Мопти был смертельно ранен. «Если я умру, не забудьте сообщить Его Величеству, что мой полк бросился в атаку с криком «Да здравствует Император!» — были последние слова полковника.

Мюрат — великолепный кавалерист, но был ли он хорошим стратегом? 10 октября Наполеон доверил ему командование правым крылом Великой Армии. Этим он вызвал недовольство Нея и Ланна, разъяренных тем, что они оказались под властью маршала, чьи способности вызывали у них большое сомнение. Едва Мюрат приступил к исполнению новых обязанностей, как столкнулся с противодействием Нея. Последний упрекал его в том, что им принесены в жертву части генерала Дюпона, оставленные на левом берегу Рейна. Ней вновь и вновь напоминает о сложном положении Дюпона, Мюрат же ничего не желает слышать. Результат — поражение под Гаслахом. Наполеон возлагает ответственность за него на Нея. Последний, придя в ярость при виде Дюпона, покинутого на произвол судьбы, неосторожно ввел в действие отряд, сформированный из подчиненных ему частей. Конфликт между Мюратом и Неем мог бы разгореться вовсю, если бы после 14 октября Ней, одержав победу при Эльхингене, не остыл. Это сражение оказалось решающим: австрийский генерал Мак, отрезанный от войск эрцгерцога Фердинанда, после поражения при Эльхингене заперся в Ульме и там, наконец, капитулировал. Оставленный в одиночестве эрцгерцог Фердинанд устремился на Богемскую дорогу. После боя при Альбеке он смог прорвать растянутую Наполеоном сеть и вырваться из западни, правда всего с двумя дивизиями.

По приказу Бонапарта Мюрат бросается за ними в погоню, берет Нерештеттен, затем Гербрехтинген, захватив с наскока 3 000 пленных, сотни телег с боеприпасами и множество лошадей. В то время как австрийцы под командой генерала Вернека отходили к Богемии, пытаясь воссоединиться с российскими частями, Мюрат выступил к Нордлингену, чтобы отрезать им все пути к отступлению. Он напал на противника врасплох при Нересгейме, захватил две сотни людей, два знамени и одно орудие, ускоряя этими жесткими наскоками капитуляцию Вернека. Но Мюрату необходим сам эрцгерцог Фердинанд. Преследование продолжается. У Гунценхаузена его войска настигли австрийский арьергард, и тот отважился на диверсию, пытаясь еще раз оспорить исход дела, на этот раз у Нюрнберга. А Фердинанду снова удается ускользнуть.

На этом преследование прекратилось. Корпус Фердинанда был разгромлен, от него осталось лишь несколько сотен кавалеристов, сумевших проследовать за эрцгерцогом до конца; Мак 20 октября сдался в Ульме, и дальнейшие действия уже не имели смысла. «За пять дней Мюрат со своей кавалерией и пехотой проделал 160 километров, из коих 95 — в два последних дня, притом постоянно вступая в бой»[137]. Десятый «Бюллетень Великой Армии» воздает ему заслуженные почести: «Мы преисполняемся удивлением, когда обозреваем поход принца Мюрата от Альбека к Нюрнбергу. Не переставая сражаться, он умудрился превзойти противника в скорости, хотя тот имел перед ним преимущество в два дневных перехода. Наградой за это доблестное неостановимое движение вперед стали 16 000 пленных, 50 орудий... Восемнадцать генералов сложили оружие»[138].

Баварская кампания закончилась, открылась дорога на Вену. Кавалерия резерва стояла между Нейштадтом и Ауссигом; теперь она направляется к Мюнхену, доходит до Мюльдорфа, наводит временный мост вместо разрушенного. С 27 октября Мюрат движется дальше, перейдя притоки Дуная, затем Инн и Зальцах, тесня перед собой все, что осталось от австрийской армии. Противник выбит из Браунау, где разместились все тыловые службы французов, отброшен под Ридом и разгромлен под Гедингом. Казалось, ничто не способно устоять перед натиском французов. Сбор сведений приносит удивительные плоды. Так, 30 октября Мюрат сообщает Наполеону: «Весьма вероятно, что императоры Германии и России позавчера находились в Вельсе и внезапно отбыли в Вену. Почтмейстер уверяет меня также, что русские еще занимают Ламбах; генерал Мерфельд был там только вчера. <...> Противник, изгнанный из Рида, прошел здесь ночью в совершеннейшем беспорядке: он был вынужден оставить на дороге полтора десятка телег с мукой. <...> Очень возможно, что императоры Германии и России намеревались остановиться в Браунау; их курьеры уже добрались до Хаага, но новость о разгроме армии Фердинанда побудила их тотчас направиться в Вену...»[139]

Противник деморализован — по крайней мере, таково впечатление, создавшееся у Мюрата при виде мест, откуда тот отступил. Его уверенность растет. «Немецкий император, — пишет он Наполеону 1 ноября, — в должной мере не осознал неудач, постигших его армии, и несчастий его подданных в Вельце. По-видимому, его особенно взволновали жалобы на бесчинства русских, стекающиеся к нему со всех сторон. Эти безобразия везде сеют ужас. При их появлении все жители покидают дома, мужчины и женщины ищут спасения в лесах. Император отправился в Вельц три дня назад, с печалью в сердце и не произнеся почти ни слова».

Кавалерия продолжила погоню и к 4 ноября заметила русских. Поддерживаемый корпусом Ланна, Мюрат, наконец, настиг и оттеснил к Амштеттену части арьергарда. Стычки переходят в тяжелые кровопролитные сражения. 5 и 6 ноября Мюрат дает о них отчет Наполеону:

Мюрат — Императору

«Оэд, 14 брюмера XIV года, в 11 часов 15 минут вечера.

Сир, мы встретились с противником в одном лье от Штернберга и выбили его поочередно со всех позиций, дойдя до высот у Амштеттена. Мы захватили в плен около 1500 человек, в том числе — 150 или 200 русских, среди которых от 25 до 30 офицеров. Корпус, которым я имею честь командовать, столкнулся со всею русской армией под командованием самого генерала Кутузова. Никогда с обеих сторон не было столь упорной сечи. Наконец, русские были вынуждены уступить доблести гренадеров, коими командовал генерал Удино; теперь гренадеры расположились на ночлег на поле боя, в то время как противник повсеместно отступает. Предполагают, что у него три или четыре сотни убитых. Невозможно вообразить большую храбрость, нежели та, что проявил генерал Удино. Он атаковал во главе гусар и сражался во главе гренадеров. Я имею сказать много похвального обо всех моих адъютантах и всех офицерах генерального штаба. Г-н Лагранж ранен пулей в ногу, г-н Экзельман после того, как под ним была убита лошадь, до конца боя шел пешим впереди гренадеров. Чуть не забыл упомянуть, Ваше Величество, что генерал Беллиар все время находился рядом с генералом Удино. Я буду иметь честь завтра довести до Вашего Величества имена прочих храбрецов, особо отличившихся в бою, а также подробности этого жаркого дня»[140].

Второе письмо, отправленное на следующий день, дополняет первое:

Мюрат — Императору

«Писано в главном штабе в Амштеттене, 15 брюмера XIV года, в 10 часов 30 минут.

Сир, как я и предполагал, ночью противник оставил Амштеттен. Наши легкие части, после боя стоявшие прямо напротив его выставленных конных арьергардов, следовали за ним, не отрываясь ни на шаг, постоянно досаждали ему и вошли в город, как только он его оставил. Этим утром, в 7 часов, вся гренадерская дивизия генерала Удино заняла позиции за Амштеттеном.

...30 000 русских еще вчера были здесь. Их генерал Кутузов лично командовал ими во время сражения. Они отступили в величайшем беспорядке.

Я отослал к аванпостам письмо г-на маршала Бертье, содержавшее ваш ответ германскому императору. Я не счел себя вправе дожидаться офицера-парламентера, оставленного мною в Эмсе. Ни при каких обстоятельствах я бы не решился отправить его именно с этим офицером»[141].

Поглощенный заботами, связанными со сражением под Амштеттеном, Мюрат не смог днем раньше послать императору все сведения, которых тот ждал с нетерпением. Бонапарт был этим раздражен и вместо похвал на долю Мюрата достались упреки. Он отнесся к ним не без горечи, проступившей в послании, написанном вечером 6 ноября:

«Сир, письмо, полученное мной от г-на генерала Бертье, не слишком ободрило меня; оно полно упреков, услышанных от Вас за вчерашний день, а не свидетельств Вашего удовлетворения, кои я был бы счастлив сообщить войскам, которые так храбро сражались. Смею думать, что Ваше Величество сегодня соблаговолит обозреть места боев. Нетрудно будет заключить, что нынешнее сражение — одно из самых серьезных, что имели место с начала кампании. Сир, я был бы безутешен, если бы узнал, что действовал не в согласии с Вашими намерениями и вызвал Ваше неудовольствие, ибо у меня оставалось только одно желание: послужить Вашему Величеству»[142].

Наполеон тотчас отвечал: «Не знаю, что дало вам повод решить, будто я недоволен сражением под Амштеттеном; мне не понравилось лишь то, что вы об этом написали...»[143] Набежавшее было облачко быстро растаяло. Меж тем Наполеона продолжает тревожить состояние дел у Мюрата. Несмотря на советы проявлять осторожность, тот сломя голову бросается к Вене. Он жаждет войти в нее первым. Но он продвигался слишком быстро, так что Кутузов чуть было не уничтожил корпус Мортье, подхода которого Мюрат не пожелал дождаться. 11 ноября Наполеону приходится снова его отчитывать, и на этот раз его упреки гораздо серьезнее: «Любезный кузен, не могу одобрить ваш способ наступать: вы несетесь, как какой-нибудь вертопрах, не вникая в данные мною приказы. Русские вместо того, чтобы прикрывать Вену, переправились через Дунай у Кремса. Это чрезвычайное обстоятельство должно было бы вас навести на мысль, что следует подождать новых указаний: дело несомненно стоило того. Не зная ни планов противника, ни моих намерений при изменившемся положении вещей, вы заставляете мою армию продолжать двигаться к Вене. Между тем вы получили приказ, переданный генералом Бертье: преследовать русских, держа нож у их горла. Странная манера преследования — удаляться от них ускоренным маршем. Более того, эти приказы были отданы вам, как только вы доложили мне, что они направились к Кремсу. Я напрасно ищу причины, объясняющие ваше поведение. Только что я сообщил маршалу Сульту, что он вовсе не должен направляться туда, куда вы ему велели. Ему придется совершить обратный переход, чтобы повернуть на Маутерн. Пошлите разведку; займите Штадт-Тулльн и прочие пункты на Дунае. Маршал Даву идет на Вену через Лиллиенфельд; сегодня вечером он будет в Медлинге. Останьтесь в Буркерсдорфе, а маршал Даву — в Медлинге вплоть до новых распоряжений. Возможно, что противник желает перекрыть мосты через Дунай на Вену. Тогда русские смогут сделать с корпусом генерала Мортье все, что им заблагорассудится; я опасаюсь, что он открыт для их атак, чего не произошло бы, если бы вы повиновались моим приказам. Поскольку я уже принял меры предосторожности и запасся большим числом судов, я не только защищен от подобного образа действий, но и питал вполне обоснованные надежды захватить часть русского корпуса. Но вы заставили меня потерять двое суток, ибо вами руководило лишь мелочное тщеславие, забота о том, как первому войти в Вену. Нет славы там, где нет опасности; но нет ничего легче, чем войти в незащищенную столицу, особенно после победы маршала Даву, разгромившего и захватившего в плен остатки корпуса генерала Кинмайера, которыми командовал генерал Мервельдт...»[144]

12 ноября Наполеон смягчился: «Я, наконец, получил известия от генерала Мортье; они не столь плохи, как я опасался»[145].

На следующий день Мюрат овладевает Веной, благодаря уловке, достойной гасконца, избежав разрушения моста через Табор, главного пункта переправы войск. Австрийцы, и прежде всего князь Ауэрсперг, поверили ложному сообщению о якобы начатых мирных переговорах, меж тем как французские гренадеры перешли мост. В тот же день без каких-либо потерь Мюрат и Ланн овладели столицей; ее новым военным губернатором стал генерал Гюлен.

Беллиар оставил в своем дневнике подробный рассказ о взятии Вены:

«20 брюмера XIV года (11 ноября 1805). — Основные силы армии двинулись в путь в 7 часов утра и встали перед Веной так, что один из полков австрийской кавалерии, выставленный, чтобы прикрыть отход их армии, оказался, так сказать, нашим авангардом.

В Риде перед принцем предстали два депутата венской управы и сообщили ему, что депутация, состоящая из государственных мужей Австрии, ждет его в Буркерсдорфе, дабы получить от него распоряжения. Его Светлость, побеседовав с этими двумя депутатами, отослал их к остальным, и армия продолжила свое продвижение. В Буркерсдорфе принц принял посланцев, долго вел с ними переговоры, отдал распоряжения и отослал депутацию назад в Вену. К 3 часам дня основные силы сосредоточились под стенами Вены. Жители, считая, что мы собираемся занимать город, столпились на подступах к Шербрунну, чтобы поглазеть на французскую армию.

Принц, еще не имея от Его Величества приказов занять австрийскую столицу, велел своим частям подготовить свои позиции. Хотя наших войск еще не было в укреплениях, мы уже были их хозяевами, и принц распорядился, чтобы все австрийские военные части покинули город, а порядок поддерживала городская стража.

...Принц собрал сведения о венских мостах, которые еще не были разрушены.

Как ему стало известно, из Вены вывозили содержимое военных складов, артиллерию и прочее».

Теперь следовало овладеть столицей, избежав разрушения мостов. 13 ноября, в половине десятого утра Мюрат был под стенами Вены, «и в 11 часов принц во главе своих войск захватил внешние укрепления и вместе с г-ом маршалом Ланном совершил въезд в столицу Германии», — продолжает Беллиар.

«Меж тем Его Светлость послал генерала Бертрана, адъютанта Его Величества, и собственного адъютанта Ланюсса, поручив им разведать подходы к мостам и попытаться овладеть ими врасплох; за ними последовал 1-й гусарский полк. По выезде из предместья разведка столкнулась с постом австрийской кавалерии. Вот уже три дня как обе армии негласно прекратили огонь; поэтому наши приблизились к австрийскому командиру, завязали с ним беседу, и, поскольку он стал отходить назад, вместе с ним подъехали к мосту. Этот австрийский полковник пожелал задержать наших офицеров, но они упрямо следовали за ним, требуя возможности переговорить с генералом, командующим войсками, расположившимися на левом берегу. Их туда ведут, но запрещают французскому отряду сопровождать их, и солдаты занимают позицию на правом берегу. Тем временем наши войска прошли через укрепления Вены и г-н маршал Ланн ведет их к мосту; тот еще цел и невредим, но все подготовлено к тому, чтобы его можно было разрушить за три минуты: канониры стоят с зажженными фитилями, готовые его поджечь, так что при малейшем намеке, что по нему собираются пройти силой, всякая надежда овладеть им стала бы тщетной. А значит, надлежало прибегнуть к хитрости, поскольку добродушная беспечность австрийцев обещала успех.

Генерал Бертран перешел мост и отправился в штаб австрийского генерала, находившийся в двух часах пути от того места.

Принц Мюрат и маршал Ланн спешились; голова колонны остановилась у предмостья: один взвод даже вступил на него, перегородив его полностью. Я приблизился прогулочным шагом, заложив руки за спину, так же поступили и два офицера нашего штаба; к нам присоединились г-н маршал Ланн и двое его офицеров; мы брели по мосту, беседуя и делая вид, что прогуливаемся. Таким образом нам удалось дойти до другого берега реки, где расположились австрийские войска. Их командир встретил нас не без замешательства, но наконец приободрился и возникла общая беседа. Маршал ему повторил то, что должен был, видимо, ранее сказать и генерал Бертран по пути на тот берег: что идут мирные переговоры (этот слух был равно распространен в обеих армиях), что через малое число дней мы станем союзниками и лучшими друзьями на свете. «К чему же эти пушки, нацеленные на нас?— спросил маршал. — Неужели вы хотите сражения? Давайте же отвернем их. Ведь мы друзья». Их командир позволил себя убедить и повернул пушки, а ружья они сложили в пирамиды. Меж тем взвод авангарда передвигался незаметно, мелкими шагами. Прячась за его спинами, сзади шли саперы и канониры. Они сбрасывали в Дунай все горючие материалы, поливали водой порох, — делали все, чтобы уберечь от огня ту часть моста, которую мы уже занимали. Австрийский офицер плохо понимал французский язык и очень мало говорил на нем; он заметил наши маневры и хотел дать нам понять, что войска движутся и что это не положено. Мы ему возразили, что они только переступают с ноги на ногу, передвигаясь, чтобы согреться: стоял сильный холод. Пехотная колонна вступает на мост, наши солдаты уже занимают около трех четвертей его длины. Тогда австрийский офицер, капитан, командующий артиллерией, кричит: feuer, feuer![146] Его солдаты разбирают ружья, стволы пушек вновь поворачиваются к мосту, и все предвещает самое большое несчастье. Тут маршал Ланн хватает командира за ворот с одного бока, я — с другого; мы трясем его, кричим громче его, чтобы солдаты не слышали его приказов; мы внушаем ему, что он берет на душу всю ту кровь, что сейчас прольется. Таким образом, мы хоть несколько замедляем исполнение приказа. Пока все это происходит, возвращается генерал Бертран с князем Ауэрспергом. Нам докладывают об их прибытии, все опасения позади: австрийский офицер успокаивается. Князь вступает на предмостье, требует принца Мюрата; маршал Ланн подбегает к нему; одного из штабных офицеров отсылают за маршалом, чтобы предупредить его о создавшихся обстоятельствах, а попутно, чтобы дать приказ нашей колонне ускорить шаг и присоединиться к нам. Маршал Ланн жалуется князю Ауэрспергу на поведение офицера, требует, чтобы его сместили и наказали; отдаются новые приказы, наша колонна прибывает, она выходит с их стороны моста. Итак, мы — хозяева моста, победа за нами.

Дело было нешуточное, если судить о значении этого моста через Дунай (единственного, оставшегося неразрушенным), который позволял совершить быстрый бросок и не давал возможности отдельным австрийским частям соединиться и встать единым фронтом. Князь отправился с маршалом Ланном, чтобы объясниться с маршалом Мюратом. Я повел войска на дорогу к Штокерау, где они и заняли позицию в ожидании дальнейших распоряжений.

Принц Мюрат принял князя Ауэрсперга, некоторое время беседовал с ним, а затем попросил его вернуться в Вену. Войска меж тем продолжали проходить по мосту; уже переправилась и кавалерия; по всем дорогам выслали дозоры; наконец, появился и князь Мюрат, и все двинулись в путь к Штокерау...»[147]

Без сомнения, эта уловка была не в правилах войны, но она сохранила столько человеческих жизней, что ее можно было бы и оправдать.

Франц II бежал в Брюнн, чтобы присоединиться там к царю Александру. Преследование началось снова. На этот раз Мюрат под Голлабрюном не разгадал уловку Кутузова (15 ноября). Попав в западню, последний сделал вид, что готов на переговоры. Если Мюрат согласится более не преследовать русскую армию, она походным маршем покинет владения австрийской монархии[148]. Наполеон впал в ярость: «Невозможно подобрать слова, чтобы выразить вам мое недовольство. Вы командуете только моим авангардом и не имеете права заключать перемирие без моего приказа. Из-за вас я потерял плоды всей кампании. Немедленно расторгайте перемирие и наступайте на противника. Вы заявите ему, что генерал, подписавший этот документ, не уполномочен это сделать: лишь российский Император имеет такое право. В тот самый миг, когда Император скрепит подписью эту декларацию, я сделаю то же. Но это — только хитрость. Идите вперед, громите русскую армию; сейчас вы в состоянии захватить ее припасы и артиллерию. Адъютант русского Императора — человек ничтожный, офицеры ничего не стоят, когда не имеют власти, и этот тоже не был ею облечен. Австрийцы дали провести себя на переправе через венский мост, вы же были обмануты адъютантом Императора. Я не в силах даже вообразить, как вы позволили так с собой обойтись»[149].

Бои возобновились, но Кутузов уже успел вывести из-под удара свои основные силы. Однако преследование продолжается. 19-го числа Мюрат входит в Брюнн; ему кажется, что он уже прижал русских под Вишау, но там его ждет лишь неполный успех. Решающая схватка происходит 2 декабря под Аустерлицем.

Это по преимуществу победа самого Наполеона. Аустерлиц — шедевр полководческого предвидения. Оторвавшийся от своих тылов, император вынужден навязать сражение как можно быстрее, поскольку австро-русские силы ожидают подкреплений, которые придадут им подавляющее численное преимущество. При всем том он сможет одержать победу лишь в том случае, если противники допустят какую-нибудь оплошность. Чтобы принудить их сражаться, несмотря на советы Кутузова воздержаться от боя, Наполеон делает вид, что отступает. Чтобы заставить их совершить ошибку, он намеренно предвосхищает их нападение, сам как бы по недомыслию ослабляя свое правое крыло, доверенное Даву.

Противник попадает в расставленные силки и освобождает высоты Працена, где он основательно укрепился, чтобы выдвинуться и взять, как ему кажется, врасплох Даву. Но тот оказывает сильное сопротивление. Меж тем Наполеон бросает Сульта и Бернадотта на штурм Праценских высот. Центр русской армии в разгар перегруппировки подвергается фланговому удару, Сульт пробивает его оборону, так что русские, отступая направо, сминают свое же левое крыло, навалившись на него сзади. Одновременно левое крыло французов, направляемое Мюратом и Ланном, расчленяет правое крыло русских. Итог: 74 000 французов разбили 87 000 русских и австрийцев.

Какова была роль Мюрата на протяжении этого дня? Здесь мы можем сослаться на отчет Беллиара:

«11-го числа, в 6 часов утра войска, бывшие под командой Его Светлости князя Мюрата, снялись с занимаемых прежде позиций и пересекли лощину у Гиршковица через дефиле между большой батареей у Сантонской возвышенности и по мосту слева от селения Гиршковиц. В согласии с распоряжениями Его Величества войска, преодолев дефиле, перестроились поэскадронно в колонны и стали между дорогой и селением справа от основных сил маршала Ланна...

...В 8 часов войска пришли в движение и пошли на противника, как и два других армейских корпуса. Части противника сблизились с нами и дело дошло до рукопашной. Атаки возобновлялись несколько раз, в них с обеих сторон участвовали отряды легкой кавалерии, и мы продвинулись вперед. Штурм высот Гиршковица сильно повлиял на успешный исход сражения, он почти высвободил правое крыло г-на маршала Сульта и привлек к себе большое число войск противника, находившихся позади и справа от Блазовица, а затем вставших на высотах перед Голубицем.

Войска Его Светлости продолжили свое продвижение; части г-на маршала Ланна также продвинулись вперед и развернулись, несколько стеснив свой левый фланг и оперевшись правым на болота у Блазовица. Тут по всей линии началась самая прекрасная, самая кровавая и памятная битва. Противник обнаружил ранее замаскированную многочисленную артиллерию и открыл беглый огонь; наши орудия ответили ему тем же. Кое-где боевые порядки нарушились, стали происходить стычки, но везде противник уступал территорию. Вражеская кавалерия произвела сильный натиск на правый фланг дивизии Кафарелли. Ее встретил достойный отпор, и после весьма чувствительных потерь она была вынуждена отступить, отраженная нашей доблестной пехотой и пушечным огнем.

Принц приказал дивизии генерала Бомона перейти лощину между Блазовицем и Гиршковицем, чтобы оказаться слева от г-на маршала Сульта и помочь наступлению его частей.

За это время доблестные полки дивизии Келлермана и дивизии Вальтера совершили и отбили несколько атак, овладели восемью орудиями, пленили русского князя и несколько именитых офицеров. 5-й егерский полк захватил знамя разбитого им русского батальона. Бригада генерала Себастиани, внезапно перестроившись и изменив направление, обрушилась на фланг противника, атаковавшего наших егерей и гусар, и нанесла ему серьезные потери.

Противник производит маневр своим правым крылом: двигается вдоль лощины у Сильвица, атакует и берет селение Бозениц, помогая себе огнем редута на Сантонских высотах; но он снова отброшен с потерями. Бригада генерала Мийо преследует его и берет много пленных.

Пехота дивизии Кафарелли наступательным шагом продвигается вперед, соблюдая величайший порядок и стреляя залпами, словно на смотровом плацу; всё бежит перед ней.

Вражеский драгунский полк наступает справа, желая освободить только что попавший в плен австрийский батальон. Построенный в каре батальон дивизии Кафарелли встречает его и останавливает. Принц, находившийся поблизости, видя, как эта кавалерия рубит австрийцев, не поверил, что она состоит из русских, и, приняв за какой-либо баварский полк, приказал прекратить огонь. Но тут сам принц оказался на виду, и офицерам его штаба, а также тем, кто был в свите, пришлось броситься в атаку, чтобы его прикрыть. Выйдя вскоре из заблуждения, принц приказал наступать кавалерийской дивизии генерала Нансути, которая, обойдя правое крыло пехоты, пошла на противника. Противник со своей стороны, перестроившись, двинулся на нее, и здесь развернулась великолепная и блестящая кавалерийская атака. Четыре или пять минут шла рубка, все смешалось; однако отважные полки карабинеров, поддержав свою давнюю репутацию, равно как и 2-й кирасирский полк, рассекли боевые порядки противника и достигли его второй линии. Там они снова натолкнулись на отпор. Наша кавалерия, состоящая из кирасирских полков, двинулась вперед; последовало три атаки, и после каждой враг был отброшен и, отходя, оставлял на поле боя множество мертвых. Этот великолепный прорыв рассек надвое армию противника, сделав нас хозяевами высот у селений Круг и Коваловиц, равно как и самих этих селений. Эта атака позволила нам захватить восемь артиллерийских орудий и полностью обратила вспять все войска, находившиеся слева от дороги.

...Кавалерия противника, собравшаяся за лощиной у Круга, не могла действовать фронтом налево, повернула направо и заняла Праценские высоты, чтобы оттуда поддержать пехоту, атаковавшую г-на маршала Ланна. Принц, видя этот маневр, приказывает переместиться налево дивизии Вальтера и 2-й дивизии тяжелой кавалерии генерала д'Отпуля; таким образом, они присоединяются к бригадам Трейара и Мийо, помогая им поддержать пехоту. Вражеская кавалерия выступает вперед; но, будучи атакована бригадой Себастиани, поддержанной бригадой Роже, скрывается за спинами своих пехотинцев, которых останавливает огонь дивизии Вальтера...

Стремительное продвижение Их Светлости вперед, разрезавшее надвое армию противника, отделило принца от корпуса г-на маршала Сульта; в этот промежуток влились основные силы г-на маршала Бернадотта, который ударил на Кршеновиц. Князь послал ему в помощь бригаду драгун, и его правое крыло примкнуло к левому крылу маршала. В намерения Их Светлости входило продолжать теснить противника и выбить его с высот Раузниц и Аустерлиц, куда он отошел. Однако справа от него шел жаркий бой, принц не получал оттуда известий, но желал сохранить все еще многочисленную кавалерию и продолжать удерживать и охранять дороги на Брюнн, Аустерлиц и Ольмюц. Опасаясь, что его войска могут еще понадобиться Их Величеству, принц не пожелал слишком отходить от этих дорог и был вынужден прекратить наступление, чтобы остаться в пределах досягаемости и ежеминутно иметь возможность послать подкрепления туда, куда укажет Их Величество.

В 4 часа с половиною огонь прекратился по всей линии, и победа французской армии оказалась полной... От семи до восьми тысяч пленных, в большинстве своем русских, было взято при различных кавалерийских и пехотных атаках, не считая двух знамен и 27 орудий с боевым припасом; было разбито несколько эскадронов, построенных в каре, рассеяно несколько полков; противник оставил от 1200 до 1500 убитых на поле боя, более 3000 раненых — вот итог блистательного и прекрасного дня побед левого крыла Великой Армии под предводительством Их Сиятельства принца Мюрата.

Все части, все роды оружия, все офицеры соревновались в преданности, отваге и воинском пыле; каждая из атак производилась под тысячекратно повторяемые возгласы «Да здравствует Император!».

Никогда ни одно сражение не знало стольких примеров доблести, никогда не производилось столько бросков и в таком образцовом порядке, а маневры и эволюции не совершались с таким спокойствием и точностью; и все это — несмотря на град ядер, бомб, картечи и пуль, обрушившихся на наших солдат. На место скошенных залпом цепочек тотчас же вставали новые, и ни один солдат не покидал своего ряда, воспользовавшись предлогом увести с поля боя раненого товарища.

Во время всего сражения принц находился в первых рядах, отдавая приказы и везде подвергаясь крайней опасности. Пять офицеров его штаба: заместитель командующего Жирар, адъютанты Их Светлости Брюне и Флао, командир батальона инженер-географ Бруссо и Лемель были ранены.

Принц не мог не отозваться с похвалой о поведении всех своих адъютантов и штаб-офицеров. ...Его Светлость не находит слов для похвалы всех высших офицеров, сражавшихся под его началом».

Такова версия Аустерлицкого сражения, изложенная в Донесении о действиях армейского корпуса принца Мюрата во время сражения 11 примэра XIV года, составленном Беллиаром[150].

Кампания 1805 года закончилась.

Мюрат проявил в ней качества организатора, способного вести за собой солдат, может быть, в большей степени, нежели искусство стратега. Его постоянно видишь без устали скачущим по линии фронта, он неутомимо увлекает эскадроны вперед, будь то погоня за эрцгерцогом Фердинандом или та операция, целью которой было первым войти в Вену. Напротив, как стратег он не совершил ничего выдающегося. Он не способен рассчитать и предвидеть последствия своих действий и нередко ставит остальные войска в сложное положение. Это прежде всего рубака: от него ждут, что он пробьет несколько линий обороны и будет преследовать противника до полного его разгрома. У него нечего спрашивать, какой маневр надлежит провести, чтобы настигнуть противника в условиях, для него пагубных. Мюрат являет более смелости, нежели ума. Но он добивается огромной популярности в армии, где его героические атаки чрезвычайно повышают его престиж.

Его популярность в военной среде растет и в силу некоторых политических причин. Мюрат еще не переменил своего мундира солдата-республиканца. Если можно верить Агару, то он даже будто бы публично выразил неодобрение женитьбой Евгения де Богарне на принцессе Августе Баварской. Агар приводит его слова, сказанные императору: «Франция, возведя Вас на свой трон, думала обрести в Вашем лице Народного предводителя, плебейского вождя, увенчанного титулом, позволяющим ему встать над всеми монархами Европы. Но она не имела в виду восстановить монархию в духе Людовика XIV, со всеми злоупотреблениями и спесью старых дворов. Меж тем Вы окружаете себя старинным дворянством, оно толпится в салонах дворца в Тюильри, ему уже чудится, что оно снова вступило в свои права. Оно ведет себя так, будто это его дом, а не Ваш. Для него Ваши товарищи по военному ремеслу, да, может, и Вы сами — лишь выскочки, узурпаторы, незаконно пролезшие наверх. Сегодня Вы желаете через брак Евгения породниться с царствующим Баварским королевским домом, но Вы лишь показываете всей Европе, как дорого Вы цените то, чего не хватает всем нам, — блестящее происхождение. Вы воздаете почести достоинству, которое не станет Вашим, и это противоречит нашим идеалам. Вы желаете возвестить Франции и монархам, что хотите стать продолжателем старой династии. Меж тем Вы царствуете именно потому, что Франция ее не пожелала. А что касается мнений прочих монархов, для них Ваша династия, и в этом можете не сомневаться, — всегда будет слишком юной»[151].

Действительно ли Мюрат произнес подобные слова? Когда зрел прожект женитьбы Наполеона на Марии-Луизе, чему он тоже противился, он якобы приводил сходные аргументы, что позволило Альберу Вандалю провидеть за ним «влиятельную часть нации, всех, кто опасался возвращения к принципам, злоупотреблениям, привилегиям былых времен и кто мог увидеть в австрийском браке конкордат со старым режимом»[152].

Его имя склоняется всеми, без этого не обходится ни одна беседа, где идет речь о возможных изменениях существующего порядка. После кампании 1805 года он привлекает к себе особое внимание. Поскольку Люсьена отодвигают на задний план, а Жозеф и Луи не представляют собой сколько-нибудь значительных политических деятелей, именно к нему в 1808 году обратятся Талейран и Фуше, испугавшись, что Наполеон может не вернуться из Испании. И у либералов он пользуется хорошей репутацией. Когда он сам станет монархом, его назовут «просвещенным», он явится в обличье провозвестника революционных идей, гаранта сохранения принципов 1789 года; даже итальянские тайные общества сочтут его достойным своего доверия, причем легенда гласит, что и он отнесся к ним благосклонно, тем самым идя против воли Наполеона. Конечно, те дни далеки. Но героические выходки героя 1805 года не должны заставить нас забыть о том, что в политическом отношении зять императора был довольно двусмысленной фигурой.

VIII

Великий герцог Бергский

В конце дня 2 декабря 1805 года пробил час Священной Римской империи германской нации. Аустерлиц освятил ее крушение.

19 января 1806 года в Штутгарте после подписания соглашений, совершенно изменивших карту Германии, Наполеон прочитал в полицейском бюллетене десятидневной давности: «Английские товары, в большом количестве доставляемые на континент, начинают скапливаться у границ Франции. По всей видимости, большая их часть поступает через Дюссельдорф. Опыт показывает, что контрабандисты и страховщики зачастую умеют устранять препятствия, воздвигаемые таможней, даже тогда, когда им не удалось склонить на свою сторону ее служащих. Чтобы предупредить контрабанду, нужны экстраординарные меры»[153].

Что касается этих мер, то Фуше, став министром полиции, не уставал расхваливать их действенность. Они зависели от договора с баварской администрацией герцогства Берг. Тотчас Наполеон поручил Фуше снестись с представителем Макса-Иосифа в Париже и через нашу дипломатическую миссию в Мюнхене связаться с самим баварским сувереном. По обоим берегам Рейна развернулось много новых военных и жандармских постов, однако подозрительные товары в спешке перевозились на территорию Пруссии, поскольку, по убеждению Фуше, на правом берегу контрабандистов преследовали без должного рвения.

Необходимо было действовать энергичнее. Вот почему 15 марта Наполеон утвердил статус инвеституры, передающей герцогства Берг и Клеве принцу Иоахиму I. Этот текст, ставший декретом 30-го числа, предусматривает:

«Поскольку Их Величества короли Пруссии и Баварии соответственно уступили нам герцогства Берг и Клеве в полную власть со всеми правами, титулами и прерогативами, коими располагали сами, с тем, чтобы мы могли предоставить их во владение избранному нами принцу, мы нашим монаршим соизволением передаем указанные герцогства и права на них, титулы и прерогативы в том виде, в каком нам их уступили, — принцу Иоахиму [Мюрату], нашему возлюбленному зятю, с тем, чтобы он пользовался ими во всей их полноте и объеме, получив их в качестве герцога Клеве и Берга, и мог в порядке наследования передать их своему законному и естественному потомству по мужской линии по праву первородства, с неуклонным исключением наследников по женской линии и их потомства» [что исключало передачу власти Каролине].

Далее в декрете говорилось: «При сем мы имеем добавить, что звание Генерал-Адмирала станет наследственным, дабы потомки вышеназванного принца Иоахима получали оное вместе с правом владения герцогствами Клеве и Берг. Себе же мы оставляем право учреждать, буде возникнет такая потребность, должность принца вице-Генерал-Адмирала».

Декрет заканчивался следующими общими замечаниями: «Остановив свой выбор именно на принце Иоахиме, нашем зяте, мы руководствовались его выдающимися достоинствами и заботой о благе жителей герцогств Клеве и Берг; мы питаем живейшую надежду, что неизменной верностью и преданностью, поддерживая добрую репутацию, какую заслужили при предыдущих правителях, они окажутся достойны самой искренней благодарности своего нового монарха, а отсюда и нашего благорасположения, не говоря уже о защите и покровительстве властей Французской Империи»[154]. Во время провозглашения этого декрета в Сенате (31 марта 1806 года) Камбасерес, после восхваления славных деяний новоявленного герцога, выдал подлинную причину происходящего: «На принца Мюрата будет возложена охрана очень важного для Империи отрезка ее границы».

Великое герцогство Берг, первое из трех государств, созданных в Германии Наполеоном, своей известностью обязано лишь «Путевым картинам», в которых Гейне начертал незабываемый портрет барабанщика Леграна. Так же, как и герцогство Клеве, оно простиралось напротив новых французских департаментов Рейн-и-Мозель и Рур, образованных на левом берегу Рейна из герцогства Юлих, из Кельнского электората, Гельдерна и части прусского герцогства Клеве.

Берг, ограниченный с запада Рейном, с юга и востока — Нассау и с севера герцогством Клеве, от которого его отделяла река Рур, состоял из узкой равнины, тянущейся вдоль Рейна, где расположились такие важные торговые центры, как Дюссельдорф, и возвышенности, которую пересекали Сиг и Вуппер. Там возникло несколько промышленных агломераций: Эльберфельд, где занимались текстилем, Золинген и Ремшейд, где процветала металлургия.

Часть герцогства Клеве, лежащая на правобережье Рейна, занимала плодородные, но мало урбанизированные земли, если не считать Дуйсбурга и Везеля.

Начиная с XVII века Клеве и Марка, соседний регион, населенные по большей части протестантами, принадлежали электору Бранденбургскому, а затем — прусскому королю. Юлих и Берг, католические земли, отошли к пфальцграфу Нейбургскому.

По Люневильскому договору часть герцогства Клеве, лежащая на левом берегу Рейна, была присоединена к Франции, занимавшей ее с 1794 года. Юлих был аннексирован и включен в департамент Рур, в то время как Берг, удельная земля Вильгельма Баварского, сохранял определенную автономию.

Крепко обосновавшись на левом берегу Рейна, Наполеон пожелал еще более упрочить свое положение и опереться на правый берег. Таков был смысл документа, отосланного 30 января 1806 года Наполеоном Талейрану: «Пруссия — великая держава, и в видах на будущее было бы большой ошибкой позволить ей расти вширь. Однако, если особые соображения вынудят мириться с этим расширением, лекарством от него в Германии было бы создание совсем нового государства, рост которого сравнялся бы с прусским, но которое из-за семейных или географических связей тяготело бы к Франции. Центром новой державы самым естественным образом мог бы стать Везель и Дюссельдорф. Его ядро возможно составить: 1. Из герцогства Берг. 2. Из герцогства Клеве — вот уже 300 000 человек...»[155]

15 февраля Пруссия отдала Клеве. По конвенции, подписанной в Шенбрунне (16 декабря 1805 года), Бавария уступала Наполеону герцогство Берг в уплату за отнятое у Пруссии маркграфство Аусбах.

После 8 марта было принято решение объединить Берг и Клеве (по крайней мере, его правобережную часть, оставшуюся немецкой): «Возможно, я сделаю Луи голландским королем. Более вероятно, что я дам герцогства Клеве и Берг Мюрату; дело это уже решенное»[156].

На следующий день Мюрат получает уведомление. «Я написал маршалу Бертье, велев ему послать вам прямо из Кельна разрешение короля Баварии на занятие герцогства Берг. Как только получите такое разрешение, вы прикажете генералу Дюпону занять его. Я желаю, чтобы оккупация произошла лишь на сутки позже вступления моих войск в Везель. Когда вы станете там хозяином и пруссаки эвакуируют герцогство Клеве, а Берг будет уже занят, то есть к 20-му или 21-му, вы отправитесь в Дюссельдорф, вас там должны принять со всеми почестями, подобающими вашему положению, и вы официально оповестите, как в герцогстве Берг, так и в герцогстве Клеве, о моем имперском декрете, объявляющем вас князем Берга и Клеве.

Вы тотчас примите клятву у ваших новых подданных. Вы не будете ничего менять в управлении и озаботитесь, если понадобится, чтобы до вашего приезда баварские войска уже выходили маршем на свою родину.

Декрет императора будет вам выслан, как только я узнаю, что вы прибыли в Кельн; оттуда вы будете направлять все операции по занятию войсками Везеля и герцогства Берг.

Все приготовления к этому вам надлежит держать в тайне»[157].

Как обычно, Наполеон все предусмотрел и рассчитал до тонкостей. Восхождение Мюрата на княжеский трон в Берге совершается словно маневр, проводимый согласно боевому приказу, и сопровождается вводом войск. Император не предпринимает никакой попытки узнать на сей счет мнение населения или даже самого Мюрата как заинтересованного лица. Бывший солдат Республики может всегда сказать, что он повиновался вышестоящему начальнику. Находясь под влиянием Каролины, мог ли он уповать на большее? Судя по донесениям дипломатов (в частности, пруссака Луккезини от 23 ноября 1805 года), предполагали, что Мюратом владеют далеко идущие амбиции. Впрочем, верно и то, что в долг дают только богатым. Подумывал ли он о Голландии, как без особых доказательств утверждает Шмидт?[158] Это возможно. Дар Берга и Клеве был, конечно, не столь блестящ, но речь шла лишь о первых шагах той военной прогулки у границ Империи, предпринять которую мог только военный. А Мюрат был единственным военным в бонапартовском семействе.

16 марта после короткой церемонии в Везеле герцогство Клеве было передано генералу Бомону, адъютанту Мюрата, советником Фридриха-Вильгельма III фон Раппардом. В то время местные жители еще не ведали даже имени своего будущего государя. Пятью днями позже из прокламации, вывешенной в Дюссельдорфской ратуше, население Берга узнало, что Максимилиан-Иосиф освобождает их от клятвы в верности ему и отныне императору Наполеону предстоит решать их судьбу. Обзаведясь текстом инвеституры, подписанной Наполеоном 15 марта, Мюрат тотчас приказал расклеить императорский рескрипт, сделавший его герцогом Клеве и Берга, в его новых владениях. Удивление было велико, но протестов не последовало.

24 марта Мюрат торжественно въехал в Дюссельдорф «со всею пышностью, обычно свойственной его появлению на публике и даже тогда, когда он гарцевал на поле боя. В окружении конной стражи департамента Рур, обряженной в парадные мундиры, он получил золотые ключи от города на подушечке белого шелка. Церемония сопровождалась колокольным перезвоном и орудийными залпами. На следующий день, сидя под герцогским балдахином, он принял присягу дворянства и городских чинов, на каковую ответил речью, тотчас перепечатанной в «Мониторе»[159].

Хотя его и сразило известие о смерти матери в Ла Бастид 11 марта 1806 года, скорбит он более о своих новых подданных. Так, 26 марта он пишет Талейрану: «Император сделал мне самый прекрасный подарок, какой только существует, если смотреть с точки зрения красоты здешних мест, добросердечия жителей и их похвальной предприимчивости в ремеслах. Однако, — добавляет он, — сей дар достоин отвращения, если судить о нем по состоянию государственной жизни и скудости доходов». Сделав такую оговорку, он продолжает: «Меня принимали великолепно, я даже не тщусь описать вам счастье обитателей Дюссельдорфа. Они были как пьяные; никогда бы не подумал, что немцы способны на такие взрывы энтузиазма». Но он весьма здраво объясняет истоки подобного воодушевления: «Процветающая здесь торговля во всем надеется на Императора, радея об импорте во Францию того, что производят здешние мануфактуры». И заключает: «Не знаю, до какой степени здешние надежды могут иметь основание»[160].

Потом Гейне напишет: «Знамена склонились, барабаны зарокотали и крики «виват!» раздались отовсюду». Можно ли отыскать более неопровержимые доказательства всеобщего ликования, ловко подготовленного словами прокламации нового герцога: «Ничто не изменится в управлении — как гражданском, так и судебном — герцогств Клеве и Берг. Все члены управ, гражданские, судебные и полицейские чины, действовавшие доныне, будут продолжать отправление службы. Со дня опубликования настоящего имперского акта правосудие будет вершиться от нашего имени, все общественные деяния будут освящаться нашей властью так же, как и в прошлом подобное освящалось именем и властью монархов, наших предшественников».

Это не могло не привести в восторг бюрократию и судейских. Коммерсанты герцогства тоже получили свою долю успокоительных обещаний: «Надеюсь, что при вашей помощи и благодаря вашему рвению, опыту и любви к своей земле я смогу поддержать и даже умножить процветание вашей страны»[161]. Именно подобные речи и были здесь нужны, и он, ведомый инстинктом или пользуясь мудрыми советами, не скупился на посулы. В Клеве энтузиазм был еще более бурным: манифестации на улицах, колокола и пушки, как и в Берге, но еще и гимн во славу нового герцога:

Юный храбрый герой, дитя победы,

Лучи твоей славы

Озарят наши города и нивы...

Как после этого не опьянеть от этих похвал? Разве Мюрат забыл о своих мечтах времен 11 года Республики? И не насытилась ли его жажда почести и денег, так подогреваемая Каролиной, при мысли, что теперь в его руках — это богатое герцогство, лежащее в центре новой экономической Европы? И почему бы ему искренне не помышлять о том, как упрочить процветание своих подданных?

Но Наполеон тотчас вернул его на реальную почву. Мюрат — отнюдь не такой же суверенный монарх, как прочие: он лишь наместник своего высокородного шурина.

4 апреля император отрезвляет Мюрата, потребовав от него планы крепости Везеля, которую он вскоре отторгнет от герцогства, превратив во французское укрепленное предместье. Уже сейчас он приказывает разместить в везельских укреплениях французский полк. Затем следуют инструкции, касающиеся установления новых порядков. Берг, как позднее Вестфальское королевство, призван служить для Германии государством-образцом и продемонстрировать все преимущества управления «на французский манер». Тон наполеоновского послания резок и определенен: «Я со вниманием перечитал проект преобразований, который вы мне направили. Он неполон и плох. Я продиктовал г-ну Маре, государственному министру-секретарю, несколько пунктов, которые он вам пошлет с этой же почтой... Чтобы благоразумно обустроить земли Берга и Клеве, надо дать себе время понаблюдать и рассмотреть все как следует. Соберите все нужные сведения. После чего можно будет выработать установления, которые подойдут и жителям, и вам, а кроме того, заставят ваших соседей завидовать вам и мечтать попасть под ваше владычество. Это цель, которую нужно преследовать прежде всего».

Стало быть, никакой свободы действий для Мюрата. И целый поток советов, по существу являющихся замаскированными приказами: «Имя министра — необходимая принадлежность царствования суверенных монархов. Нет такого захудалого князька в Германии, который мог бы без этого обойтись. Ваши должны не уступать им в значении. <...> Трех министров достаточно; 6000 франков каждому и соответствующее рангу содержание. Восьми государственных советников — по 2000 каждому, очевидно, хватит для такой страны. <...> Войска должны оплачиваться из средств, которыми вы будете распоряжаться, но суммы эти должны проходить через Казначейство. То же относится к поддержанию каналов, оплате государственного долга и других общественных надобностей»[162].

Мюрат обнаруживает границы своей власти. Он все еще лишь наместник.

Однако вознаграждение за послушание тоже не так мало. Закат Священной Римской империи ознаменовался созданием Рейнской конфедерации, объединяющей государства юга и запада Германии, тяготеющие к Франции. «Его Императорское Высочество, Монсеньор принц Иоахим, герцог Клеве и Берга» через посредство своего полномочного посла Максимилиана де Шелла скрепляет своей подписью учредительный акт этой Конфедерации (12 июля 1806 года) рядом с подписями королей, электоров, герцогов и графов, ставших с этого мига его конфедератами. В награду он, вместе с электором Бадена и маркграфом Гессен-Дармштадтским стал «Великим герцогом со всеми правами, почестями и прерогативами, приличествующими королевскому достоинству». Самая значимая для него клаузула акта от 12 июля: обязательство, принятое на себя подписавшими, «отделить навечно их владения от территории Германской империи [и] объединить их друг с другом путем создания особой конфедерации, возглавляемой Князем-Примасом Дальбергом и охраняемой Императором»[163].

Это вхождение в германскую Конфедерацию для маршала, великого герцога сопровождалось значительными территориальными приобретениями: город Денц — коммерческий центр, расположенный напротив Кельна, и уезды Виллих и Кенигсвинтер, благодаря которым облегчился доступ к правому берегу Рейна, не считая кое-каких суверенных прав на ленные владения, весьма округлявших его доходы. В свой черед Мюрат, подобно каждой из вступивших в договор сторон, обязывался в случае войны предоставить воинский контингент, численность которого для Берга определялась в 5000 человек.

Важность этого последнего условия вскоре подтвердилась, при возобновлении войны с Пруссией. Фридрих-Вильгельм III, с недовольством воспринявший консолидацию на юге Германии земель, находящихся под французским влиянием, уже задавался вопросом: неужто объединение Германии должно проходить через посредство Парижа? При всем том Наполеон не скупился на умиротворяющие жесты в сторону Берлина: уступка Ганновера, императорская корона и исключительное влияние на княжества Северной Германии — все это было обещано Фридриху-Вильгельму... Ничто не помогло. Пруссия желала войны. 26 августа 1806 года она предъявила Наполеону ультиматум, в котором ему предписывалось вывести войска с противоположного берега Рейна.

В то время как на Луи, ставшего королем Голландии, была возложена миссия позаботиться о делах великого герцогства, Мюрата призвали к Наполеону: ему надлежало не позднее 29 сентября прибыть во Франкфурт, чтобы взять на себя командование кавалерийским резервом. Мнимость, ограниченность его власти в Берге бросается в глаза. Великое герцогство — лишь подачка, позволяющая Мюрату поиграть в монарха в мирное время, заодно поддерживая в этой части Германии французское влияние. Настоящим повелителем Берга стал сам Наполеон; Мюрат же остается одним из лучших генералов Великой Армии, предводителем отборной кавалерии, обязанным по первому требованию отдавать себя в распоряжение императора. Берг для него — лишь место отдыха от воинских забав.

Из Майнца Мюрат отправляется в Вюрцбург: ему поручено обеспечить охрану города и формирование надежных кавалерийских частей.

Резервный корпус состоял из двух дивизий тяжелой кавалерии под командованием Нансути и д'Отпуля, пяти драгунских дивизий под началом Клейна, Груши, Бомона, Сагюка и Беккера, и одной дивизии легкой кавалерии, доверенной Лассалю и Мийо. Это была масса, состоящая примерно из 20 000 всадников под предводительством прекрасных офицеров, воинство, преисполненное храбрости и пыла.

Из Вюрцбурга Мюрат перебирается в Кронах. Торопясь поспеть к аванпостам, он делает смотр войскам в Бамберге. Его люди горят энтузиазмом. 7 октября война объявлена. Оставаясь пока в Кронахе, Мюрат переводит свою ставку в Эберсдорф. Он переправляется через Заале, несмотря на то, что мост уничтожен, и овладевает высотами Заальбурга. Бернадотт вступает в бой с противником у Шлейца, Мюрат устремляется к Лейпцигу, куда первым с несколькими гусарами проникает Кюрели. А 14 октября настал черед Иены.

Мюрат прибыл поздней ночью во главе своей кавалерии, чтобы объединиться с основными силами французской армии. Маневр Наполеона увенчался блестящим успехом. Император зашел пруссакам во фланг и угрожал отрезать пути к отступлению. Но противостоящие ему генералы, осознав опасность, уже решились отступать. Две колонны пустились в путь: одна из Эрфурта и Готы под командованием короля и герцога Брауншвейгского, другая, покинув Веймар, — под предводительством князя Гогенлоэ. Их цель — дойти до линии Эльбы и защитить Берлин.

Колонна князя Гогенлоэ, выступив последней, должна была прикрыть отступление. Наполеон собрался захватить ее врасплох на возвышенности Ландграфенберг, главенствующей над Иеной. Тридцать тысяч человек в полном молчании стали карабкаться по козьим тропам наверх. Лес и туман скрыли от противника этот маневр. Тем больше было удивление пруссаков, когда в 6 часов утра начался бой. Сражение с самого начала развивалось на большой глубине, одновременно на три фронта, отделенных друг от друга дистанцией в 10 км. Сошлемся здесь на знаменитое описание из школьных учебников, принадлежащее Альберу Мале: «С одной стороны армия, застигнутая врасплох, не успев собраться, вступает в бой отдельными частями, которые поодиночке уничтожаются. С другой — войско, сначала собранное на ограниченном пространстве, а затем раздавшееся вширь, выпускает отдельные колонны, как пальцы дотоле сжатого, а теперь раскрывающегося кулака».

В этой первой фазе боя кавалерия еще не играет важной роли. Пока первенствует Ланн, между 6 и 9 часами утра он отбрасывает прусские войска, остановившиеся под Коспедой, Лютцероде и Клозвицем. Затем в бой вступают справа от него Сульт, а слева — Ожеро. Первый поднимается от долины Заале к Клозвицу, второй — на Коспеду от Иены по Мюхтальскому ущелью. Но главный бой разворачивается в другом месте, у Ауэрштедта, где Даву принужден в течение четырех часов выдерживать натиск прусской пехоты.

Постепенно на всех фронтах прусские войска вынуждены отступить. Сначала они отходят, сохраняя боевой порядок, но потом, когда к двум часам вступает в дело кавалерия Мюрата, их бегство принимает невиданно беспорядочный характер,

Те, кто потерпел поражение под Иеной, у Веймара сталкиваются с разбитыми под Ауэрштедтом, части перемешиваются в совершенной растерянности, солдаты бросают оружие, опрокидывают повозки, загромоздившие дорогу, бегут со всех ног.

На следующий день после победы у Иены французская кавалерия по приказу Наполеона захватила 14 000 пленных. Три гусара без подмоги взяли в плен целый эскадрон. Главный вдохновитель этого бешеного преследования — Мюрат. Когда надо без отдыха гнать отступающего противника, этот бесподобный всадник уже не помнит себя. Усталость его не берет. Он пересекает значительную часть Пруссии буквально вскачь.

Вот он в Эрфурте, где преследует герцога Веймарского, отброшенного к западу, затем он достигает Магдебурга, направляется к Берлину, куда вступает вместе с Наполеоном, и вновь продолжает преследование, не выказывая ни малейшей усталости.

«Бюллетень Великой Армии» недаром наградил его эпитетом «Неустанный». Он жаждет захватить в плен князя Гогенлоэ. Последний старается собрать русские силы, сосредоточенные у польской границы. Мюрат догоняет его и уничтожает одну из его колонн у Фюрстенберга. Тогда князь ищет убежища в Пренцлау. Ласалль и Мюрат прибывают туда почти одновременно. Мюрат тотчас отдает приказ атаковать. Противник отброшен в город. Наконец, прусский военачальник решает вступить в переговоры. При всем том чувство чести запрещает ему капитулировать. «Что ж! Я его изрублю», — без зазрения совести ответствует Мюрат. Гогенлоэ охватывает страх: он принимает все условия сдачи, составленные Беллиаром[164]. Ему невдомек, что у Мюрата менее 5000 человек, тогда как сам Гогенлоэ мог бы выставить против него 9500. Однако малодушие прусского командующего заставляет их сложить оружие. Мюрат тотчас извещает Наполеона: «Князь Гогенлоэ в моей власти, равно как и его основные силы: <...> 16 000 пехотинцев, 6 полков кавалерии, 60 орудий, 60 знамен, князья Август-Фердинанд, Гогенлоэ, Тауэнцин и множество высших офицеров — вот результат этого блестящего дня»[165].

Победа у Пренцлау дополняется взятием Штеттина 29 октября. Беллиар пишет Бертье: «Я был послан принцем [Мюратом] в Штеттин, чтобы обратиться к командующему. Однако Ласалль начал дело, и я позволил ему закончить, предложив самому ответить на просьбы коменданта. Принц отсылает текст капитуляции Его Величеству. Эта старая развалина, комендант города, встретил нас несколькими пушечными выстрелами, но потом сдался на милость победителя, предварительно заставив какое-то время себя упрашивать»[166].

До сих пор Наполеон скупился на похвалы и в основном высказывал критические замечания. На этот раз он склоняется перед удальцом: «Любезный брат, я поздравляю вас со взятием Штеттина. Если наша легкая кавалерия так берет укрепленные города, мне придется распустить инженерные войска и отослать на переплавку наши пушки»[167].

Последний оплот тщеславной прусской армии Блюхер продолжает меж тем в полном порядке отступать. Наполеон приказал взять его в плен. Это ему нужно любой ценой. Мюрат скачет во весь опор, делая 60 километров в день! 6 ноября Блюхер останавливается у Любека Ласаллем, Груши и д'Отпулем. К ним присоединяются Сульт и Бернадотт. Разгорается кровавое сражение; Беллиар говорит о «жуткой резне». В невозможности добраться до острова Рюген, 7-го числа прусский генерал вынужден капитулировать. Мюрат выиграл. «Не имея более перед собой противника, которого можно победить, — пишет Беллиар, — армейский корпус тронулся в путь на воссоединение с частями Великой Армии»[168].

Прусская кампания закончена. Хотя война еще не утихла, Пруссия уничтожена — остается Россия. Войска царя, как всегда, медлят вступать в действие. Снова Наполеон вынужден спешить им навстречу. Мюрату представляется еще случай отличиться.

IX

Польша

Пруссия разбита, теперь необходимо атаковать русских, не торопящихся выступать. Вместе с противником изменяются и декорации: обширные равнины, благоприятствующие кавалерийским атакам, если бы не грязь, что заставляет скользить и с трудом вытягивать ноги лошадей и повозки. Этот враг постоянно ускользает, не давая преследователю возможности застать его врасплох и уничтожить, то есть сделать то, на чем основывается вся наполеоновская стратегия. Мюрат соединился с Наполеоном в Берлине 11 ноября. Несколько дней отдыха — и вот он уже снова на аванпостах. Ему нужно идти к Варшаве с двумя бригадами легкой кавалерии Мийо и Ласалля, драгунскими дивизиями Клейна, Бомона, Беккера и кирасирской дивизией Нансути[169].

Мюрат входит в Познань 21 ноября, а через два дня — он в Хлодове. «Это возобновление, операций произошло так скоро после победы над Пруссией и к тому же в суровое время года, поэтому наши силы были ослаблены. Крайняя усталость кавалерии дала о себе знать уже в конце ноября». И однако Мюрат готов совершить чудо.

С 24-го числа Бомон — в Сохачеве, а Клейн — в Ловице. В Сохачеве Бомон натыкается на две сотни казаков. По словам Беллиара, «его авангард стремительно атаковал их и они обратились в бегство. Их преследовали почти полтора лье, взяв в плен четырех гусар и двух казаков, а убив — шесть. С нашей стороны мы имели четырех раненых. <...> Генерал Мийо в Богинове никого не обнаружил; 20 казаков ночью прошли по задам этой деревни, а утром их там уже не было...»[170]

Бомон выбивает русских из Блони. Мелкие стычки и разведывательные рейды не прекращаются. Наступление, поначалу осторожное, становится триумфальным. Население приветствует своих освободителей, все прославляют французов, благодаря которым Польша может возродиться. Везде их снабжают провиантом, сообщают необходимые сведения, помогают им, гонят русских чиновников. «Когда храбрый и несчастный поляк видит вас, — объявляет Наполеон своим солдатам, — ему кажется, что перед ним легионы Собеского, возвращающиеся из своего легендарного похода»[171].

На карту поставлено возрождение Польши. Три раздела в конце XVIII века стерли ее с географической карты. 25 июля 1772 года «из опасения полного распада польского государства», а в действительности именно для того, чтобы способствовать этому распаду, произошедшему из-за принятого конституцией права свободного вето, исключавшего возможность действенного управления, Австрия овладела среди прочего Галицией, Фридрих II — польской Пруссией без Данцига и Торуни, а Россия — Литвой, расположенной по другую сторону Западной Двины и Днепра.

Двадцатью годами позже, когда Польша пожелала подняться с колен, пересмотрев свою конституцию, Россия и Пруссия захватили ее вторично и в апреле 1793 года добились второго расчленения. Пруссия взяла себе Данциг и Торунь, а Россия — еще кусок Литвы. В едином патриотическом порыве дворяне и простолюдины восстали против этого ужасного раздела. Движение возглавил Костюшко, но прекрасный порыв разбился о преграду: противник слишком превосходил поляков числом. После катастрофы при Мацейовицах третий и полный раздел отдал Варшаву Пруссии, остатки Литвы — России, а Краков — Австрии. От Польши не осталось ничего.

Лишь одна Франция негодовала против подобного цинизма. Но что она могла поделать в 1795 году? Молчание воцарилось вновь, казалось, что все забыли о несчастной судьбе польского народа. Но вот до Варшавы донеслось эхо слов Бонапарта, тогда еще Первого Консула: «Франция поныне чувствует оскорбление и позор от того, что с трусливой робостью наблюдала за разрушением такого царства, как Польша. Поляки всегда были друзьями Франции; именно мне предстоит отомстить за них. <...> Может быть, я заставлю Россию, Пруссию и Австрию восстановить провинции, которые они трижды делили между собой. Политика северных дворов была ужасной, бесчестной и подлой»[172].

Надо ли удивляться, что взгляды польских патриотов были повернуты в сторону Франции? И как не понять чувства жителей провинций, занятых Пруссией, когда они увидели проникших на их земли кавалеристов Мюрата? Иллюминированные города, манифестации, взрывы восторга, набор в польский легион, призванный сражаться бок о бок с французами... достаточно доказательств того, как ожидали наполеоновских солдат поляки. 27 ноября Мюрат добрался до Варшавы. После Вены и Берлина это третья столица, в которой он дает парад назавтра после взятия[173], гарцуя во главе своих егерей и драгунов, весь в золотом шитье и с роскошным плюмажем. На этот раз встреча была жаркой до истерики. Даже небеса, казалось, участвовали в общей радости: вместо снега и тумана настали ясные солнечные дни и оттого мундиры французских солдат сверкали еще ослепительней.

«Сир, — пишет Мюрат Наполеону, — я должен рассказать Вашему Величеству о том энтузиазме, который объял всю Варшаву при подходе войск Вашего Величества; описать это невозможно. Никогда ранее я не видел, чтобы так явно выражал себя национальный дух. Я вступил в этот город под тысячекратно повторенные возгласы: «Да здравствует император Наполеон, наш освободитель!» Эти слова рвутся из уст жителей, принадлежащих ко всем слоям общества; особенно женщины, дворянство и — менее отчетливо — народ не могли сдержать радости. Дабы полнее передать то, что происходило, не нахожу лучшего средства, как лишь отослать Вас мысленно к тому дню, когда Ваше Величество отвоевали Милан и вступили в город. Все требовали оружия, предводителей и офицеров. Громкими криками собравшиеся призывали Костюшко. Это имя пользуется здесь необычайным почтением, а он сам снискал всеобщее доверие. Все уже разыскивают подходящих коней, чтобы вскочить в седло и отправиться с нами, а когда я сказал им, что Ваше Величество объявит о независимости Польши, лишь только увидит сорок тысяч хорошо организованных воинов, мне отвечали: «Мы готовы выставить сто тысяч, лишь бы великий Наполеон не оставил нас». Наших солдат, где бы они ни появились, повсюду встречали как братьев — дворяне, крестьяне, весь народ.

Города Лохвиц и Сохачев были иллюминированы перед нашим приходом; Варшава была расцвечена огнями со вчерашнего вечера, как только местные жители завидели наши передовые дозоры у своих предместий. Город продолжает блистать огнями и сегодня, потому что мы здесь. Каждый варшавянин оспоривал у соседа честь разместить у себя нашего солдата. В светских салонах и частных гостиных дают обеды для офицерского корпуса. Одним словом, Сир, радость царит всеобщая»[174].

Никогда Мюрат не встречал такого приема: его чествуют, ему аплодируют, его приветствуют как освободителя. Будучи неравнодушен к женскому очарованию, к восхищению молодежи, к овациям простого люда и знакам почтения со стороны дворянства, он самозабвенно бросается в волны польского радушия. В разговорах постоянно звучит слово «независимость». «Никогда ранее я не видел, — читаем в его письме от 28 ноября, — чтобы так явно выражал себя национальный дух». На следующий день в новом послании к императору он возвращается к этому вопросу: «В своей депеше, составленной вчера вечером, я уже докладывал Вашему Величеству о том энтуаиазме, с которым встречали в Варшаве Ваши войска. Он отнюдь не угас. Сегодня я хотел бы поговорить об истинном умонастроении всех поляков, знатных сеньоров и богатых землевладельцев и сообщить о плодах бесед, которые я имел с различными высокопоставленными особами этой страны. Ваше Величество может положиться на точность моих наблюдений касательно состояния дел и намерений поляков. Стать независимой нацией под скипетром иностранного государя, избранного Вашим Величеством, — вот всеобщее желание. Ни один поляк не имеет на сей предмет никаких задних мыслей. Однако они восстанут только при условии, что Ваше Величество провозгласит независимость Польши и оповестит о монархе, которого Вам угодно ей даровать. Объяснюсь: все знатные персоны, почти все, кто когда-либо служил офицером во время польских революций и рисковал собственной жизнью, жаждут проявить себя в борьбе за независимость. Они готовы действовать, их мог бы подтолкнуть к этому любой встречный, — так здесь хотят обрести Польшу. Знать и богатые люди, наученные опытом и несчастьями последнего времени, говорят: «Да, мы сейчас и всегда будем поляками в сердце своем. Великому Наполеону достаточно сказать только: «Объявляю независимость Польши; такой-то станет здесь королем», — и у нас не будет более сомнений относительно выбора судьбы. Едва лишь Император произнесет подобные слова, наше будущее ясно нам и наша независимость уже почти у нас в руках. Что препятствует этому, кроме заявлений нескольких военных, нашедших приют во Франции? Почему мы не можем услышать о намерениях Императора, прежде чем мы должны ставить на кон наше состояние, судьбы наших детей? Нам велят строиться в батальоны, но не указывают командиров. Нужны деньги? Мы готовы отдать все, чем владеем, но взамен просим немногого: пусть нам дадут короля и нашу последнюю конституцию»[175].

В Италии во время своих первых встреч с итальянскими патриотами Мюрат уже оценил силу национального чувства, хотя и не слишком понял тогда его мотивы. Он видел проявления подобного чувства в Германии, но Берг, несмотря ни на что, остался для него непознанной землей, поскольку он там почти и не жил. Польша позволила ему увидеть, как в разорванной на части, распятой, подчиненной иностранным державам стране, живущей под дулами чужих ружей, растет и крепнет воля к независимости и объединению. Польша ждала лишь предводителя, монарха, который бы упрочил ее восстановление. Мюрат опьянел от успеха, тронутый оказанным ему приемом, намеками, приятно щекотавшими его самолюбие (из коих следовало, что именно он — как нельзя более достойная кандидатура на роль главы государства). Красноречивые иносказания на тот же сюжет мелькали в речах знатных польских панов. По всей вероятности, Мюрат уже стал подумывать, что польская корона ему бы вполне подошла. Отсюда — его второе письмо к императору. Но Наполеон хранит молчание. Восстановить Польшу — значит вынудить царя, повелителя Литвы, к крайним мерам и ускорить австрийскую интервенцию. Кроме того, ему приходится признаться, что он весьма разочарован военной помощью, оказанной поляками Великой Армии. Но прежде всего, королевство, о котором мечтал Мюрат, еще предстояло завоевать: русские пока что были в Праге, по ту сторону Вислы.

2 декабря 1806 года, несмотря на снежные заряды и на повышение уровня воды, ворочавшей огромные льдины, Мюрат приказывает первым подразделениям дивизии Морана переправиться через Вислу. Им удается освободить пражские предместья. Поочередно разные части, благодаря тяжкому труду саперов, наведших понтоны, одолевают переправу.

В истощении сил, больной, сотрясаемый лихорадкой, Мюрат вынужден временно оставить командование кавалерийским резервом Нансути. Но при первых же стычках с русскими он уже снова в седле: Нове-Място, Лапачин, Голымин — вехи его побед. 25 сентября он действует в центре между Даву и Ожеро. Он вводит в бой Ласалля, Мийо и Клейна, поскольку русские не желают отдавать и пяди территории. В конце концов с наступлением ночи они отходят. По-видимому, здоровье Мюрата восстановилось; после атаки, которой он руководит под Лапачином, он пишет Наполеону: «Этот день принес мне облегчение, и я чувствую себя гораздо лучше, нежели утром». А вот его войска, напротив, весьма утомлены: плохо кормленные, уже слишком удалившиеся от тылов, копошащиеся в грязи, оттаявшей после ранней оттепели, они уже под Голымином выказывают усталость и даже становятся подвержены панике. Мюрат пытается оправдаться за них перед императором: «Сир, я вынужден идти тремя колоннами, ибо считаю такой способ продвижения здесь уместным; но более всего меня в этом укрепляет полное отсутствие припасов, отвратительные дороги и еще то, что иначе я буду проходить не более трех лье в день. <...> Голова дивизии Клейна только сейчас начинает выбираться из грязи у Макова. Сир, мне весьма тяжело рисовать перед Вашими глазами душераздирающую картину, хотя каждый маршал на моем месте и попав в подобное положение был бы принужден сделать это. Мы не только ничего не находим в деревнях на прокорм людям и лошадям, но и сами деревни пусты, покинуты своими обитателями. <...> Кавалерия Вашего Величества день ото дня слабеет и выдыхается»[176].

Противник был разбит под Пултуском и Сольдау, но состояние дорог не позволяло продолжить преследование. «Почва жирная, глинистая, раскисшая от дождей и оттепели, везде превращается в болото, в котором солдат едва может сделать несколько шагов, а повозки и артиллерия продвигаются лишь благодаря нечеловеческим усилиям»[177]. Наступает момент сделать передышку и разбить лагерь.

Январь Мюрат проводит в Варшаве. Снова он поддается соблазнам столичной жизни и проникается интересом к польским делам. Понятовский не остановился перед тем, чтобы в знак восхищения его храбростью подарить ему меч Стефана Батория, некогда правившего Польшей. Увидел ли в этом Мюрат предзнаменование будущего вступления на трон? Ни один документ об этом не свидетельствует. Определенно лишь то, что великий герцог все охотнее внимает речам о национальном самоопределении Польши.

Но война продолжается. В конце января русские атакуют левое крыло французской армии, Бернадотт отходит под их натиском, к большому удовлетворению Наполеона, который надеется заманить русских генералов Багратиона и Барклая де Толли в центр расположения французских частей, чтобы рассекающим продвижением кавалерии Мюрата отсечь их от Немана. Но русские разгадывают маневр и отрываются от преследования. Мюрат бросается за ними. Серия столкновений в Берфриде (3 февраля), Деппене (4 февраля), Либштадте и Вольфсдорфе (5 февраля), Хофе (6 февраля), где Мюрат играет решающую роль, не приносит перевеса ни одной стороне: русским все время удается ускользнуть. Но 7-го числа в Эйлау Беннигсен, решив, что дальнейшее бегство чревато катастрофой, собирает все силы в кулак для решающего сражения. Вечером прибывший под Эйлау Наполеон делает необходимые приготовления к намеченному на утро сражению.

С восходом дня 8 февраля пушечная канонада русских оповещает о начале боя. Из-за снега на поле нельзя ничего разобрать, и это мешает операциям. Пятьдесят восьмой «Бюллетень Великой Армии» не скрывает трудностей, с которыми встретились французы: «Русская армия, построившись в колонны, продвинулась в два раза ближе, чем на пушечный выстрел: каждый залп попадал в цель. Какое-то время по действиям противника можно было бы заключить, что, устав от тягот кампании, он желал пройти по нашему правому флангу. Тогда послышались выстрелы стрелков корпуса Даву, обошедших армию русских с тыла. В то же время корпус маршала Ожеро выдвинулся и ударил боевыми колоннами в центр армии противника, отвлекая его силы и не позволяя сосредоточить их для отпора маршалу Даву. Справа двинулась в наступление дивизия Сент-Илера. И Сент-Илер и Ожеро начали маневрировать, чтобы присоединиться к маршалу Даву. Едва корпус маршала Ожеро и дивизия Сент-Илера вступили в действие, как пошел такой густой снег, что в двух шагах нельзя было разглядеть человека. Снегопад накрыл обе воюющие армии. В окутавшей их мгле войска потеряли направление, колонны слишком отклонились влево и блуждали в нерешительности. Это прискорбное затемнение длилось около получаса. Когда просветлело, великий герцог Бергский во главе кавалерии, поддержанный маршалом Бессьером, командующим гвардией, обошел дивизию Сент-Илера и обрушился на армию противника. Это был дерзкий маневр, какие редко увидишь, он покрыл славой кавалерию и оказался весьма своевременным, учитывая то положение, в каком оказались наши колонны. Вражеская кавалерия, пожелавшая отразить нападение, была опрокинута; началось настоящее побоище. Две линии русской пехоты были прорваны, третьей удалось сопротивляться, лишь засев на опушке леса. Гвардейские эскадроны дважды прорезали армию противника. Эта небывалая, блестящая атака, опрокинувшая более двадцати тысяч пехоты, заставив противника бросить свои орудия, тотчас решила бы исход сражения, если бы не лес и некоторые естественные преграды. Генерал д'Отпуль был ранен картечной пулей. Генерал Дальман, командир егерского гвардейского полка, и большое число его отважных солдат погибли, покрыв себя славой. Но сто драгунов, кирасиров и гвардейцев, обнаруженных потом на поле боя, погибли, окруженные более чем тысячью трупов вражеских солдат. Пока все это происходило, корпус маршала Даву зашел в тыл противнику. Снег, несколько раз в день застилавший все вокруг, также замедлил ход его колонн и нарушил их порядок...»[178]

Таким образом, именно Мюрат во главе 3000 егерей, 7000 драгунов и 1600 кирасиров своей атакой (потом она стала легендарной) спас исход битвы, которая грозила плохо обернуться для французской армии. Эта огромная масса кавалеристов, обрушившихся на русские линии обороны, оставит по себе память; лучше всего ее напор передает акварель Симеона Фора, хранящаяся в Версальском музее[179].

Гро обессмертил день, последовавший за этой битвой, в своей знаменитой картине, которая в какой-то мере иллюстрирует шестьдесят четвертый «Бюллетень Великой Армии»: «Вообразите пространство величиной с квадратное лье, девять-десять тысяч трупов, пять или шесть тысяч убитых лошадей, ряды прусских ранцев, сломанные ружья и сабли, землю, усеянную ядрами, гранатами, снарядными ящиками, там же виднеются стволы двадцати четырех пушек и вокруг них— трупы возниц, убитых в ту минуту, когда они пытались их увезти; все это очень выпукло гляделось на белом снегу: зрелище, созданное для того, чтобы внушить государям любовь к миру и ненависть к войне»[180]. Русские оспоривали исход сражения, утверждая, что одержали победу; при всем том именно они вынуждены были отступить к Кенигсбергу, преследуемые по пятам Мюратом. На этот раз преследователь был осторожен: далеко от своих тылов, без фуража, потрепанный боем под Эйлау, он уже не видит прежнего рвения в своих подчиненных. 12 февраля Мюрат вынужден отказаться от попытки захватить в плен тех, кто представляется ему арьергардом русской армии, удерживающим Кенигсберг: бешеная решимость обороняющихся охлаждает его пыл. Схватка обещает быть слишком кровавой.

Видя усталость и уныние солдат, все генералы просят о передышке. Наполеон дает согласие. Кавалерии приказано остановиться в Эльбинге, чтобы дать отдых людям и лошадям. Ее силы кажутся Наполеону недостаточными перед ордами казаков, не оставляющих в покое обозы и коммуникации. Переформировать легкую кавалерию поручено Ласаллю. 25 мая Мюрат делает ей смотр.

Приходилось торопиться. Ней подвергся нападению при Гуттштадте (начало июня). 5 июня Мюрат объединяет свои дивизии, переходит Пассаргу и отбивает Гуттштадт. Русские отступают к укрепленному лагерю при Гейльсберге. Мюрат, не дожидаясь приказа Наполеона, неосторожно бросается на приступ, презрев явное численное превосходство оборонявшихся. Под ним убивают лошадь, он садится на коня, подведенного бригадным офицером. Тут его окружают 12 русских драгунов и едва не берут в плен, но поспевает на выручку Ласалль, сметая все на своем пути. Через несколько минут настает черед Мюрата оказать подобную же услугу своему боевому товарищу. Конечно, эта вылазка Мюрата полна героизма, но потери чудовищны, и Наполеон не преминет отчитать великого герцога за бессмысленные жертвы.

При всем том император, желая покончить с русской армией, именно Мюрату доверяет левое крыло своих войск. В ночь с 13 на 14 июня наши части находятся под Фридландом. Выдвинувшийся вперед к Кенигсбергу Мюрат предупрежден о решительном характере предстоящей схватки. Однако дело, порученное ему самому, его отнюдь не вдохновляет: перекрыть подходы к Кенигсбергу, чтобы помешать отступлению русских. Новые инструкции призывают его во Фридланд. «Постарайтесь прибыть в час ночи, — писал Бертье. — Если перед началом основных действий Император заключит, что противник весьма силен, возможно, что он сегодня ограничится артиллерийской дуэлью и будет дожидаться вас»[181]. Мюрат еще был на марше, когда 15-го числа узнал о решающей победе Наполеона, еще 14-го закончившейся полным разгромом русских. 16 июня он переправляется через Прегель у Велау и преследует русскую армию вплоть до Немана. 19 июня он — перед Тильзитом. Там-то он узнает, что Беннигсен попросил перемирия, которое затем станет Тильзитским миром и будет способствовать появлению Великого герцогства Варшавского.

Надеется ли еще Мюрат в награду за свои заслуги получить польскую корону? Известно ли ему, что Каролина, если верить воспоминаниям современников (но, впрочем, многого ли стоят сплетни, передаваемые герцогиней д'Абрантес или м-м де Ремюза?), вступила в связь с Жюно и в другую — с обольстительным послом Австрии Меттернихом, а также умножила попытки соблазнить Талейрана и де Маре, чтобы побудить их замолвить слово перед императором относительно польской короны для ее супруга? Наполеон позволяет зятю набрать сотню человек в польскую гвардию, и этот жест поддерживает иллюзорные надежды Мюрата. Впрочем, упования быстро сходят на нет. Император возвращается к ранее принятым решениям. Мюрату не суждено отомстить за поруганную честь Революции, некогда бессильной помешать уничтожению польского государства; он не станет последователем Генриха III; его приносят в жертву франко-русскому договору. Наполеон опасается особенно беспокоить Александра I, которого, как ему кажется, он сумел очаровать. До нас дошел анекдотический рассказ о том, что для тильзитского свидания Мюрат якобы облачился в польскую форму, но Наполеон его сурово отчитал: «Переоденьтесь-ка в ваш генеральский мундир, а то вы смахиваете на Франкони!»

Х

Возвращение в Берг

Польской короны Мюрат так и не получил, но, по крайней мере, его герцогство значительно увеличилось в размерах. По счастливо найденному определению Марселя Дюнана, «государство Берг оказалось очень причудливо организованной территорией, механическим собранием прилежащих к Рейну земель; его южная оконечность была мало связана с основной частью страны, а к северу его продолжал узкий анклав, не имеющий прямой связи с центром»[182]. Подобная конфигурация предполагала возможное расширение пределов герцогства. В Берлине Наполеон, выпустивший свой знаменитый декрет о континентальной блокаде, попутно одним махом решил вопрос о спорных территориях, которые Мюрат пытался отъять от Пруссии. К Бергу отошли три аббатства — Эльтен, Эссен и Верден. В первом было лишь 1300 душ, зато два других населяло 20 000 человек и к тому же на их земле находились важные угольные шахты. По имперскому протоколу 1803 года они отошли Пруссии в качестве вознаграждения, однако Мюрат, отбирая у Пруссии Клеве, не преминул прихватить и эти земли. Он далеко заглядывал и уже подумывал о новых приобретениях, но Блюхер, этот несговорчивый пруссак, пригрозил от имени своего монарха вмешательством, и Наполеону стоило немалого труда окоротить воинственных мужей. В это время он еще надеялся избежать войны с Пруссией. В октябре 1806 года, напротив, надобность в компромиссах отпала.

В результате переговоров в Тильзите Мюрат отхватил себе не то чтобы львиную долю (она предназначалась Вестфалии, основанной на руинах Пруссии), но, по крайней мере, немалый ломоть прусской территории. Среди новых приобретений выделилось графство Ла Марк, с протекающей по нему рекой Рур; с северо-востока оно примыкало к границам Берга. Оставленное 9 июля 1807 года Фридрихом-Вильгельмом III, оно 21 января 1808 года было передано во владение великому герцогству, чтобы «сделать милый подарок принцессе Каролине и в знак благодарности за заслуги Мюрата». Та же участь постигла княжество Мюнстерское, графства Теклембург, Линген и Дортмунд, ему перешла и верховная власть над владениями Бентхайм и Реда, что в итоге давало ему 350 000 новых подданных.

Такая перекройка территорий превращала Берг в государство с однородным составом, с населением более чем в миллион жителей и процветающей экономикой, обещавшей не обмануть возлагаемых на него надежд.

Как помним, Мюрат ранее жаловался на то, что унаследовал от предшественников негодное состояние администрации и расстроенную систему налогов. Реорганизовать управление Великим герцогством предстояло Агару, земляку Мюрата по департаменту Ло и верному его наперснику.

Жан-Антуан-Мишель Агар родился 18 декабря 1771 года в Меркюэ, но бóльшую часть юности провел в Сан-Доминго. Попав в плен к англичанам в 1794 году, он освободился лишь в следующем и приехал в Каор, где обосновался в качестве адвоката. Будучи человеком, без всякого сомнения, крайне честолюбивым и наделенным немалой практической сметкой, он при неясных нам обстоятельствах умудрился завоевать внимание и доверие Мюрата и получил через него пост комиссара в Тоскане. После образования королевства Этрурии Агар вынужден вернуться во Францию. А там уже вовсю процветает то, что с наступлением Консульства снова начали именовать «покровительством». Теперь Агар принадлежит к числу счастливцев, пользующихся покровительством Мюрата, зятя Первого Консула. Ему он обязан должностью генерального советника департамента Ло, а затем креслом депутата от того же департамента в Законодательном Совете. Мюрат не может без него обходиться и даже просит сопровождать его (не наделяя никакой должностью) во время кампании 1805 года. Став Великим герцогом Берга, он назначает Агара министром финансов, а чтобы крепче привязать его к себе, женит на одной из своих племянниц. Агар приобретает себе поместье Мосбург и делается графом. Да и как может быть иначе, если благодаря женитьбе он становится племянником сестры императора?[183]

Мы не станем утверждать, что Агар принадлежит к распространенной породе интриганов. Этот человек быстро проявляет себя талантливым администратором. Впрочем, ситуация требовала не медлить. 20 марта 1806 года Мюрат делится соображениями о тех трудностях, с которыми столкнулся в Берге: «Я без устали изучаю основы управления землями Берга. Это хаос, в котором я едва могу разобраться. Нигде не было столь ни с чем не сообразного положения дел, как здесь. Часть доходов принадлежит королю Баварии, другая — герцогу Баварскому, его племяннику, еще часть остается, в самих землях Берга и идет на некоторые здешние траты. Но все это взимается и тратится без какого бы то ни было порядка. Есть королевское управление, герцогское, тайный совет, комиссия. Ни у кого нет четких обязанностей. Президент тайного совета обладал всей властью. Он отсылал дела то к одному члену совета, то к другому, притом никто из них не имел особых полномочий. Поэтому я сейчас не могу отыскать никого, кто бы полностью изучил хоть одну из ветвей этой службы»[184].

Необходимо было отказаться от распространенной тогда в Германии системы коллективной ответственности. Кроме того, нужно было начать процесс слияния Клеве и Берга. Наконец, чтобы производить реформы, Мюрат должен был опираться на персонал, говорящий по-французски, но состоящий из местных чиновников. 24 апреля 1806 года герцогское управление и тайный совет были упразднены. Во главе государства поставили двух министров. Один из них — Агар, который и стал главой правительства, сосредоточив у себя финансы и ведение иностранных дел. Второй министр, избранный из числа местных государственных мужей, ведал внутренними делами: вначале это место занимал Фухсиус, прекрасный юрист, затем — Нессельроде, бывший маршал представительной коллегии герцогства Берг. Их преданность Мюрату не требовала подтверждений. Великому герцогу помогал в управлении государственный совет, скопированный по французскому образцу. Та же модель применялась и в управлении провинциями: сначала шесть, потом восемь округов, управляемых провинциальными советниками, чьи обязанности и даже мундир (шляпа военного образца, голубой фрак с золотым шитьем), по крайней мере внешне, соотносились с атрибутами власти имперских префектов. Все советники избирались из местных уроженцев: граф Шпее в Дюссельдорфе, граф де Борк в Дилленбурге, публицист Теремин в Эльберфельде.

Во главе городов вместо «магистрата» из 24 человек в октябре 1806 года учредили должность «Stadtdirektor»[185], придав ему в помощь заместителя, комиссара полиции и совет из 15 человек. Бургомистру полагался мундир на французский манер: пюсового цвета, с шарфом и шпагой.

Унаследованное от предыдущего правления собрание сословных представителей должно было созываться для принятия срочных и важных решений. Мюрат ограничился тем, что провел через него реформу фиска (сентябрь 1806 года). Но, учитывая малую представительность и негибкость этого органа, он воздержался созывать его в дальнейшем. Поскольку фискальные дела вывели из-под контроля собрания представителей, был введен единый налог на землю в подражание поземельной контрибуции, существовавшей во Франции. Кроме него полагалось платить семейную подать — своего рода прогрессивный налог на состояние. Налогоплательщики сами себя причисляли к одному из одиннадцати классов. Этот налог шел на покрытие военных расходов.

24 апреля 1806 года произошло слияние Клеве и Берга, сопровождавшееся упразднением таможен на границе между ними.

Экономическая активность Великого герцогства, «главного очага промышленности на континенте», с мощно развитой текстильной отраслью (Эльберфельд — нитки и хлопковые ткани, Бармен — кружева, Леннеп — шерсть) и не менее процветающим железоделательным производством (Ремшейд и Золинген — «Мекка ножевого промысла») была весьма велика. Местные предприниматели возлагали большие надежды на будущее под протекторатом Франции. Отчет о состоянии шахтного дела, который составил Эрон де Вильфосс, показывал, что и Франции можно многого ожидать от союза с Бергом. Однако новый таможенный тариф, введенный на французский импорт и экспорт 30 апреля 1806 года, нанес ужасный удар по экономическому развитию Великого герцогства[186]. Это подрывало внешнюю торговлю Берга и грозило вскоре вовсе ее задушить. Чувствительный урон несли все страны, торговавшие сырьем и готовыми продуктами, аналогичными английским. В июле 1806 года делегация промышленников отправилась в Париж, прося дать Бергу свободу импорта зерна и скота с левобережья, допустить во Францию бергские товары с взиманием пошлины в 6–8% от их цены, а также дозволить покупать во Франции шелк и лен, в которых Великое герцогство имело нужду.

Мюрат, поддержав просьбу, лично ходатайствовал перед Крете[187]. Он подчеркивал, что Берг является частью Империи и на него не распространяются правила, введенные для иностранных государств. Однако протесты владельцев мануфактур левобережья провалили эту попытку. Торговый совет подтвердил, что не следует делать исключения для земель правого берега. Даже Италия оказалась закрытой для изделий бергской промышленности. Торговый договор с Францией мог бы смягчить суровость этих законодательных мер. Одно время Мюрат питал надежды на его подписание. Напрасно. Жители Берга познали неудобства французского владычества, а Мюрат убедился в собственной неспособности смягчить недовольство своих подданных. И мало того, во всем Великом герцогстве был введен рекрутский набор, сроки воинской повинности определены в 20–25 лет. В 1808 году воинский контингент, представляемый Бергом, был определен в 7000 человек.

Полное нежелание Наполеона идти на уступки укрепляли его имперские устремления; Мюрату не было дозволено спасти престиж, добившись хоть каких-нибудь послаблений для своих подданных. И без того удерживаемый войной вдали от Берга, великий герцог ощущал себя полностью отрешенным от власти. Его влияние на состояние промышленности в Берге стоило меньше, нежели мнение какого-нибудь чиновника из министерства внутренних дел. Наполеон и не думал с ним считаться. Мюрат оставался всего лишь наместником, чье дело выполнять приказы, а не споспешествовать процветанию экономики своих владений.

Впрочем, надо отметить, что о самих этих владениях Мюрат не очень-то пекся. Когда был заключен Тильзитский договор и наступил мир, по крайней мере на континенте, он не проявил никакого желания отправиться жить рядом с подданными. Каролина, считавшая Берг последним и самым жалким из прибежищ, помышлявшая о настоящей короне, видимо, посоветовала ему не слишком удаляться от императорского двора. Как и во времена монархии, именно там раздавались почести и деньги. Агар вполне справлялся с управлением Великим герцогством. В Рамбуйе, в Фонтенбло или в Тюильри Каролина пускала в ход все свое очарование и старалась ослепить современников роскошью и блеском, чтобы получить королевство, достойное сестры императора[188]. Мюрат почел своим долгом остаться около нее. Методичное изъятие церковных имуществ в Берге позволяло ему тратить не считая, поддерживая поистине царский образ жизни. После Тильзита великого герцога так никогда и не видели в его владениях[189]. Желал ли он отвлечься, пируя в столице, от мыслей об униженном положении, в каком держал его император, сделав власть великого герцога номинальной? По правде говоря, у него не было времени об этом хорошенько подумать. Едва он ступал на землю, как приходилось снова вскакивать в седло. В 1808 году его призвал новый театр военных действий. На этот раз в Испании.

XI

El dos de mayo[190]

Из Берлина Наполеон в 1806 году бросил самый дерзкий вызов, какой когда-либо видела Европа: он пожелал закрыть целый континент для доступа товаров коварного Альбиона.

Однако очень скоро обнаруживается прореха в столь тщательно возведенной стене: Португалия. Ее правители напрасно расточали примирительные заверения в верности Франции. Интересы их страны были слишком тесно связаны с состоянием английской торговли, чтобы они могли войти в систему наполеоновской континентальной блокады. Ее жесткое соблюдение в Лиссабоне разорило бы Португалию. В ярости Наполеон после Тильзита решается силой настоять на своем. Морским путем добраться туда он не мог, оставался путь по суше. Но нужно было пройти через Испанию.

Чтобы задобрить испанцев, император вступает в переговоры с испанским премьер-министром Годоем. Их результат — договор в Фонтенбло (27 октября 1807 года), обусловивший раздел Португалии: северная часть ее отойдет к королеве Этрурии, южная — Годою, а центр пока останется нетронутым. Испания разрешает свободный проход французских войск, хотя и не поставляет им обещанного снаряжения. Это, впрочем, не помешало Жюно 30 ноября 1807 года захватить Лиссабон.

Операция прошла успешно. На самом деле Наполеон глядит глубже. Он подумывает о свержении испанских Бурбонов, подобно тому как уже лишил трона Бурбонов неаполитанских. Тем более что ему представляется прекрасный шанс. Неспособный управлять страной, Карл IV оставляет бразды правления любовнику жены Годою и вступает в конфликт со своим собственным сыном Фердинандом. При взгляде из Парижа монархия в Испании выглядит совершенно дискредитировавшей себя, а корона сама просится в руки. Наполеон мечтает посадить членов своего семейства на троны всей Европы, Жозеф уже в Неаполе, Луи направляется в Амстердам, Жером — в Кассель. Почему бы одному из Бонапартов не быть в Мадриде?

Существует много споров относительно того, кто нашептал Наполеону подобный замысел. Талейран? Это правдоподобно. Мюрат? Не столь вероятно. Но что не оставляет сомнений, так это то, что между июлем 1807 и мартом 1808 года в письмах Наполеона крепнет мысль о необходимости вырвать из рук Бурбонов испанскую корону.

Договор в Фонтенбло позволил Наполеону наводнить весь полуостров своими войсками: Дюпон стоит в Вальядолиде, Монсей — в Бургосе, Мортье — в Наварре, Дюэм — в Арагоне. Но у каждого из генералов — только инструкции, касающиеся его собственных частей. «Для того чтобы централизовать управление, Наполеону был необходим человек достаточно высокого ранга и доблести, чтобы пользоваться неограниченным уважением и властью во французской армии и заставить ее беспрекословно исполнять его приказы, и достаточно сметливого, чтобы понимать его с полуслова»[191]. В армейской среде Мюрат своей храбростью завоевал необычайную популярность, а в Италии во время Консульства он продемонстрировал несомненный дипломатический талант. Ко всему прочему, для мадридского двора он — зять императора.

Однако Наполеон колеблется доверить ему эту миссию. Поручая ему координировать действия войск, он тем не менее не открывает ему своих истинных намерений. Днем 20 февраля 1808 года, встретив его в Тюильри, император ограничивается ничего не значащими репликами. Вечером того же дня военный министр сообщает Мюрату, что тот назначен наместником императора в Испании и тотчас должен выехать в Байонну. Может, Наполеон все еще в нерешительности и ожидает, какой оборот примут события? Во всяком случае, инструкции Наполеона носят чисто военный характер.

«Мой военный министр, — пишет зятю Наполеон, — должен бы был вам уже сообщить; что я назначил вас своим военным наместником при французской армии в Испании. 2-й корпус Жиронды, коим командует генерал Дюпон, обсервационный корпус на океанском побережье, под командой маршала Монсея, дивизия в Западных Пиренеях, которой командовал генерал Мутон, ныне по моему приказу смененный генералом Мерлем, дивизия в Восточных Пиренеях под командой генерала Дюэма, отряд моей пешей и конной гвардии под началом генерала Лепика, войска, которые предположительно войдут в 16-й, 17-й и 18-й полки, пять батальонов резервного легиона, которые сейчас набирают в Бордо, составляют целые армии, при которых вы назначаетесь моим наместником и которым вы обязаны в мое отсутствие отдавать все необходимые приказы». Следуют таблица размещения войск и сведения о состоянии подкрепления. Определенные инструкции даны относительно довольствия войск и разведки дороги от Вальядолида до Мадрида. Последние советы: «Ваши связи с испанскими командующими должны быть весьма дружескими; в качестве объяснения, почему мы занимаем крепости, вы должны уверять, что это вызвано необходимостью обеспечить армейские тылы. Если случится, что главнокомандующий Наварры откажется сдать вам укрепления Памплоны, употребите войска маршала Монсея, чтобы принудить его к этому». И заключает: «В остальном совершенно нет нужды вам иметь какие-либо сношения с испанским двором, пока я вам этого не прикажу»[192].

Второе послание просвещает Мюрата не более, нежели первое: в нем идет речь лишь о необходимости занять укрепления Памплоны и о передвижении войск, которые надобно предпринять[193].

«Эта крайняя и почти ребяческая скрытность весьма пагубна, — пишет Жоффруа де Гранмезон, — ибо если ничего не знать, то можно все испортить, а исполнитель, облеченный властью над 50 000 людей, не способен выполнять приказы, смысл которых от него ускользает»[194].

Мюрат уезжает, так и не узнав истинных планов Наполеона. По крайней мере, до отъезда он успел повидать Каролину. Угадала ли она намерения брата? Кому выпадет испанская корона, если Бурбонов изгонят из Мадрида? Она советует Мюрату пунктуально выполнять все приказы императора. Кто знает, что случится потом?

В Байонне Мюрат дожидается новых инструкций. Они приходят, но в них не содержится ничего интересного, кроме обычных указаний.

Перейдя Пиренеи, Мюрат начинает нервничать. Общественное мнение в Испании грозит перемениться, к французам проявляют все меньше дружелюбия. Нескольких солдат убивают в Барселоне, в Памплоне начинаются волнения. Наполеон отметает его доводы в письме от 20 марта 1808 года. «Нет никакого недовольства», — безапелляционно утверждает он.

Оказавшись на месте, Мюрат отдает себе отчет в подлинных опасностях, угрожающих французской армии. Ему предстоит овладеть крепостями Наварры и обеспечить поход войск на Мадрид. Приказы, получаемые им, сухи и лаконичны. Ему предстоит быть в Бургосе 12 марта, а Монсею нужно овладеть горами, отделяющими Бургос от Мадрида. Император требует, чтобы французские солдаты были внимательны к гражданскому населению. «Дружба наших двух наций, — объявляет император в прокламации, — завязалась очень давно. В нынешних обстоятельствах она должна устоять, ибо Его Величество печется лишь о предметах, полезных и благоприятных для испанской нации, к коей он всегда питал самое глубокое уважение». Но что значит не пугать население? Известно, что такое военный поход и та чреда злоупотреблений и насилий, какими он обычно сопровождается.

Наполеон все еще не раскрывает своих намерений, хотя Мюрат теперь может и сам догадаться о них. Так, 9 марта император пишет ему: «Если случится, что испанцы окажутся в положении, когда им придется оборонять Мадрид, генерал Дюпон должен направиться в Санто-Ильдефонсо и оттуда идти на Мадрид, чтобы помочь вам в случае надобности. В остальном нужно действовать, соблюдая доверительность и свидетельствуя о мирных намерениях, хотя и со всеми надлежащими предосторожностями. Изъявите все возможные уверения Князю Мира [Годою], королю и решительно всем прочим...»[195]И 23 марта: «Не принимайте никакого участия в разных заговорах и склоках, раздирающих страну. Ладьте со всеми, чтобы не восстановить против меня тех, чью сторону я должен взять»[196]. Это позволяет предположить, что Наполеон еще колеблется.

Тем временем войска уже подходят к Мадриду, а Годой все еще не решился что-либо предпринять, несмотря на устрашающий вид этого воинства. Его непопулярность среди населения еще более усугубляется. Тем не менее двором, обосновавшимся в Аранхуэсе, в конце концов овладевает паника. Предполагают бежать в Севилью, в Кадикс или Америку. В ночь с 17 на 18 марта произошли серьезные события, сорвавшие этот отъезд, которого опасался народ. Бунт привел к падению фаворита; его схватили, изрядно помяли и заключили под стражу. Мало того, взбешенный народ стал призывать на престол королевского сына Фердинанда, принца Астурийского. Из этой сумасшедшей ночи Карл IV извлекает урок: он отрекается от престола в пользу своего наследника.

Новость настигла Мюрата в нескольких лье от Мадрида. «Не могу скрыть, — пишет он императору, — охватившую меня сердечную боль. Я предвижу, что вновь прольется кровь, а в Европе не преминут утверждать, что виновница этого — Франция»[197].

В то время как французский посол Франсуа де Богарне неосторожно принял сторону Фердинанда, Мюрат выказывает исключительное политическое чутье. «Встретить на своем пути Карла IV, усталого, одряхлевшего, впавшего в немилость у всех, — это гораздо полнее соответствует планам Императора и его собственным надеждам, нежели столкнуться с молодым принцем, пользующимся любовью толпы, сильным в своем очаровании новизны. И тогда он самостоятельно избирает дорогу, которую ему должен был бы указать сам Наполеон, отнесясь к отречению в Аранхуэсе как к не имевшему места. Он поделился с королевой Этрурии своим возмущением бунтовщиками, сожалением о том, что не может отправиться к старому монарху и предложить убежище под охраной своих войск. Его адъютант Монтийон, человек неглупый и пользующийся у него доверием, проскакал во весь опор восемь лье, отделявших их от Аранхуэса, имея поручение склонить Карла IV к одному из двух решений, предлагая которые Мюрат явил немалую ловкость: либо взять назад свое отречение (и все останется в том же состоянии, в каком было днем раньше), либо перебраться во французский лагерь (и дать в руки маршалу бесценного заложника). Тогда Испания, по сути, осталась бы без короля, потому что отец уже отрекся, а сына, которого можно было бы представить узурпатором, император был бы волен не признавать. Итак, весь байоннский план предвосхищен Мюратом. Страстное желание и амбиции подвигли его к подлинному озарению: он смог почувствовать тонкости интриги, хотя по натуре был не столько ловок, сколько по-солдатски изворотлив»[198].

Воспользовавшись полученным преимуществом, Мюрат отослал королю Карлу IV на подпись документ, в котором тот отрекается от трона в пользу императора, датированный задним числом: якобы 21 марта. Со своей стороны новый король Испании, Фердинанд VII, прислал эмиссара с посланием, в котором он приветствовал командующего французской армией и сообщал ему о переменах в правлении. Когда 23 марта Мюрат вошел в Мадрид, он оказался арбитром в этом династическом споре.

Его вступление в город было многократно описано: богато обставленный военный парад, во время которого Мюрат гарцевал на коне в окружении своих мамлюков, гусар и драгун в ослепительно ярких мундирах. Там была лишь одна неудачная деталь: присутствие пехотинцев Монсея, молодых рекрутов, плохо одетых и изнуренных слишком продолжительными переходами. Толпа приветствовала эту армию, считая, что в город вошли сторонники Фердинанда. Последний пока был в Аранхуэсе. Необходимо было его там задержать, но неудачный маневр Богарне позволил ему тоже приехать в Мадрид. Когда Фердинанд 24 марта проник в собственную столицу, народное ликование достигло пароксизма. Мюрат же отошел в тень, делая вид, что дожидается официальной реакции императорского двора.

Меж тем в Париже Наполеон не думал торопиться. Ничего не объясняя, он одобрил действия Мюрата. Последнему нужно было бы воздать по справедливости. У многих нашлись претензии к нему. Его упрекали в том, что он подталкивал императора к неприятному решению. Это мнение обычно подтверждают письмом Наполеона Мюрату от 29 марта: «Господин Великий герцог Бергский, боюсь, что вы вводите меня в заблуждение относительно того, что произошло в Испании, и сами заблуждаетесь на этот счет. Все это крайне изумляет меня. Не думайте, что атакуете разоруженную страну, что достаточно лишь показать силу наших армий, чтобы подчинить Испанию. Революция 20 марта доказывает, что испанцам не занимать энергии. Вы имеете дело с новым, молодым народом: он готов обрести всю смелость и весь энтузиазм, встречаемые у людей, не испорченных политическими страстями». Наполеон определяет направление будущего сопротивления: «Аристократия и клир — хозяева Испании. Если они убоятся за свои привилегии и само свое существование, они поднимут против нас огромные человеческие толпы и сделают эту войну бесконечной. Сейчас у меня есть сторонники; если же я превращусь в завоевателя, я лишусь их всех». И еще отчетливее: «Я не одобряю ваше решение чересчур быстро овладеть Мадридом. Надо держать армию в десяти лье от столицы...» И наконец, с угрозой: «Я сам подумаю о соблюдении ваших интересов, оставьте попечение об этом. Португалия остается в моих руках. Пусть никакой план собственного продвижения не занимает вас и не руководит вашим поведением; это повредит мне, а вам — еще больше, нежели мне»[199].

Это письмо, вошедшее в официальную переписку Наполеона, ранее опубликованное в «Мемориале Святой Елены», — фальшивка. Тьер полагал, что документ был подлинным, но его никогда не отсылали. Граф Мюра в книге «Мюрат — наместник Императора в Испании» доказал, что речь может идти только о сфабрикованном тексте: он не согласуется с другими посланиями, нет никакого намека на него во всей прочей корреспонденции императора; его стиль не похож на стилистику других депеш. Пора отбросить сомнения. Цель этого подлога — обелить Наполеона, избавив от какой бы то ни было ответственности за скверно обернувшуюся испанскую авантюру, а всю вину взвалить на незадачливого Мюрата.

По правде говоря, тот лишь предвосхитил желания императора. Разве уже с 27 марта, приняв решение, Наполеон не предлагал испанскую корону своему брату, ответившему: «Я — не управляющий провинцией»? Итак, когда Мюрат вступал в Мадрид, Наполеон уже решил свергнуть с престола Бурбонов.

Фердинанд, обосновавшись в Эскуриале, несмотря на явное недовольство Мюрата, вознамерился царствовать. Однако он был вынужден считаться с присутствием французских войск. Вначале народ думал, что они пришли ускорить падение Годоя. Но понемногу иллюзии растаяли. Богарне, посол, благоволивший Фердинанду, был внезапно заменен г-ном де Лафоре. Мюрат получил подкрепление в лице Савари, имевшего репутацию исполнителя грязной работы при Наполеоне. Миссия Савари заключалась в том, чтобы приготовить торжественный въезд императора в страну, после того как из нее будут удалены все Бурбоны. Тогда корона перейдет к одному из братьев императора.

Из этой вязи интриг и была сплетена байоннская ловчая сеть. О ней все известно. Ибо Наполеон пригласил короля и его супругу встретиться с ним вне Испании, а вместе с ними — Фердинанда VII и экс-министра Годоя. Там они и должны были бы уладить свои семейные дела. А очутившись во власти Наполеона, члены царствовавшего дома были обречены лишь повиноваться. Отречение Карла IV Фердинанд признал не имевшим места (4 мая). Восстановленный на престоле монарх назвал Мюрата своим наместником в Испании, а на следующий день и сам отрекся от престола в пользу Наполеона.

Но в Мадриде ко всему этому отнеслись отнюдь не благосклонно. Французское присутствие сразу оказалось невыносимым. Днем солдат встречали проклятиями, по ночам их подстерегали в темных переулках и закалывали кинжалом. Мюрат получил прозвище «большой кочерыжки» (Grand Troncho de berzag), а Бонапарта называли «Малапарте»[200]. Стоило солдатам появиться в каком-либо публичном месте, горожане уходили оттуда, таким образом демонстрируя свою враждебность. Уже произносились церковные проповеди об «освобождении» Испании, да и песня не обходила стороной «оккупантов».

Путешествие Фердинанда в Европу усилило напряжение в обществе. 1 мая в воскресенье крестьяне, пришедшие на городские рынки, с возмущением восприняли это известие. Наперекор пожеланиям хунты, заместившей Фердинанда на время его отсутствия, Мюрат вознамерился отправить в Байонну инфанта дона Франсиско и его сестру, королеву Этрурии. Инфант был единственным из принцев крови, оставшимся в стране, в нем воплощались последние народные упования, при том что национально-освободительный пыл населения принимал день ото дня все более непреклонные формы.

В понедельник 2 мая при виде карет, выстроившихся у королевского дворца, из всех глоток исторгся крик: «Они похищают его у нас!», а зрелище французских мундиров лишь подлило масла в огонь. Город охватил бунт. Одиночных солдат убивали на месте, слишком малочисленные патрули, рискнувшие отправиться в глубь простонародных кварталов, не вернулись. Штатским везло больше: некоторым удалось укрыться в домах дружественно настроенных испанцев.

Жертвами последовавших репрессий оказались в основном крестьяне, задержавшиеся в столице после рыночного дня, ремесленники, слуги... Однако среди восставших были и дворяне — малочисленные, но предприимчивые и решительные. Как замечает один из историков, «эта разнородная масса инсургентов вместо того, чтобы действовать вслепую, была умело разделена на подвижные группы по полусотне человек, которые наносили противнику множество мелких, но чувствительных ударов»[201]. Свидетели опознали в толпе солдат, принадлежавших к роте фузильеров, стороживших королевские леса. Может, именно они, влившись в ряды восставших, организовали их и стали действовать по всем правилам городской гверильи? И было ли это возмущение действительно стихийным?

Однако Мюрат не дрогнул. Ему еще с памятного вандемьера известны правила гражданской войны в городе. Он пускает вперед кавалерию. Всадники из польского легиона легкой кавалерии, мамлюки и драгуны рубят саблями толпу. Одну из таких атак, возможно имевшую место в Ла Пуэрта дель Соль, обессмертил Гойя в офорте «El Dos de Mayo» из серии «Ужасы войны».

В тот же вечер Мюрат посылает Наполеону письмо с описанием событий дня: «Сир, этим утром было нарушено общественное спокойствие. Вот уже несколько дней как народ из деревень собирался в городе; по рукам ходили памфлеты с призывами к бунту; за головы французских генералов, остановившихся в Мадриде, и там же расквартированных офицеров предлагали немалые деньги; короче, все предвещало кризис. С восьми часов нынешнего утра мадридская и деревенская чернь загородила все улицы, ведущие из дворца, и заполнила дворы. Одного из моих адъютантов, посланного, чтобы засвидетельствовать почтение королеве Этрурии, собиравшейся сесть в экипаж, остановили у ворот дворца и он был бы растерзан чернью, если бы не подоспели десять или двенадцать гренадеров из гвардии Вашего Величества, получивших от меня приказ вызволить его. Мгновение спустя другой адъютант, посланный мной с приказом к генералу Груши, был встречен градом камней и ранен. Тотчас протрубили полный сбор, гвардия Вашего Величества взялась за оружие, все военные лагеря пришли в движение, получив приказ двигаться на Мадрид и занять позиции, указанные им в случае тревоги. Меж тем один батальон гвардии, размещенный в моем дворце, выдвинулся вперед под прикрытием двух орудий и эскадрона польских егерей. Он подошел ко дворцу и ружейными залпами рассеял сборище, о котором я уже упоминал. Со своей стороны, генерал Груши поднял по тревоге свою часть, расположенную в Прадо. Согласно приказу она двинулась по улицам Алкала и Пуэрта дель Соль к главной площади, где собралось более 20 000 бунтовщиков. Уже на улицах стали убивать одиноких или спешащих на свои посты солдат, не пощадили даже тех, кто был распределен по частным квартирам. Генерал Лефран, занимавший с одним полком монастырь Св. Бернарда, вывел свою бригаду к воротам Фонкарраля, где находились три орудия. Батальон моряков разместился в резерве в моем дворце. Полковник Фредерик с двумя батальонами фузильеров занимал Дворцовую площадь, перекрыв улицы Альмудена и Платериа. Рота басков вышла к площади Санта Доминго, а конная рота гвардейцев Вашего Величества в боевом строю вышла к казармам, на улицу Прадо Нуэво, к воротам Св. Винсента. Кирасиры выступили из Караванхеля на Толедский мост. Были высланы пикеты к госпиталю, другие направились к Арсеналу. Такова была моя диспозиция, когда я приказал генералу Груши выдвинуться к Пуэрта дель Соль, а полковнику Фредерику — идти туда же по улице Платериа и рассеять чернь пушечными залпами. Обе эти колонны пришли в движение и, не без большого труда, очистили эти улицы, меж тем как бунтовщики, изгоняемые с мостовых, укрывались в домах и вели огонь по моим людям из окон, а бóльшая их часть устремилась к Арсеналу, желая овладеть пушками и ружьями. Однако генерал Лефран, находившийся у ворот Фонкарраль, двинулся на них в штыковую атаку, отбил здание и пушки, коими восставшие первоначально завладели. После этого колонны вышли на Пуэрта дель Соль, к воротам Толедо, Сеговии и Фонкарраля. Генерал Груши велел прочесать дома, откуда велся огонь, и предал мечу всех, кто там находился. Все улицы были очищены. Крестьяне окрестных деревень, которым удалось ускользнуть из города, были перехвачены кавалерией и изрублены.

Поскольку более не слышно было ни пушечных, ни ружейных выстрелов, я, получив донесения о том, что на улице пусто, отправился во дворец к инфанту дону Антонио, чтобы сообщить ему, что город разоружен окончательно. Сейчас составляют прокламацию: ее разошлют по всем провинциям. На высших офицеров, коррехидоров, алькальдов, церковных владык ляжет ответственность за ее распространение и поддержание спокойствия в королевстве»[202].

Невозможно определить число жертв этого дня: если верить французским донесениям, то было 25 французов и 25 000 испанцев; испанские источники в Мадриде приводили другие цифры, соответственно: 200 французов и 1000 испанцев.

Мюрат успокаивает Наполеона: «Результаты событий 2 мая обеспечивают Вашему Величеству решительный успех. Принц Астурийский в этот день потерял корону. Его полностью разгромленная партия принимает сторону победителя. Корона Испании готова упасть в руки Вашего Величества, а спокойствие в стране более не будет нарушено»[203].

Было ли это самообольщением? Испанская война только начиналась. Репрессии вызвали всеобщее возмущение. «Испанский катехизис», манифест национального сопротивления захватчикам, назовет Мюрата вместе с Наполеоном и Годоем адской троицей, которую детям следует проклинать во время молитвы. Словно предвидя это, Мюрат напишет в одном из приказов: «Французская кровь пролилась. <...> Она вопиет о мщении!»[204]

5 мая Наполеон одобряет энергичные действия Мюрата: «Я вполне доволен решительностью, проявленной вами». Известие о начале восстания и его подавления надломило Фердинанда VII. Он вместе с принцем Астурийским признал отречение своего отца от испанской короны. Взамен он получил дворец и Наваррский королевский домен, а также доход, достигавший одного миллиона.

Оставался один вопрос: кто же станет королем Испании? Подумывал ли Мюрат о возможности править в Мадриде? В качестве наместника императора он блестяще справился со своей задачей. Королевское семейство покинуло пределы страны; он крепко держит в руках бразды правления и контролирует военную и политическую ситуацию. По крайней мере, внешне. Еще одно преимущество: он уже на месте. Но долго мечтать ему не позволили: уже 2 мая из Байонны Наполеон сообщает ему свою волю: «Я предназначаю Неаполитанского короля [т. е. Жозефа, старшего брата императора] для царствования в Испании. Вам же я дал бы королевство Неаполь или Португалию. Тотчас ответьте мне, что вы об этом думаете, поскольку все должно быть сделано за один день. Знаю, вы предпочли бы ответить, что охотнее останетесь при мне. Это невозможно: у вас много детей. Кроме того, имея такую супругу, как ваша, вам можно будет и отлучаться, если война призовет вас. Ей вполне по силам возглавить регентство. В остальном Неаполь, по сути, страна более благодатная, нежели Испания, ибо к нему отойдет Сицилия и у вас там будет шесть миллионов подданных. Если вам удастся подвигнуть жителей Мадрида на то, чтобы они предложили престол Неаполитанскому королю, это бы доставило мне удовольствие и удовлетворило самолюбие тамошних людей...»[205]

Наполеон умалчивает, что он уже предлагал неаполитанский трон своему брату Люсьену при условии, что тот разведется. На что Люсьен ответил, что он «предпочитает жениться на своей любовнице, нежели на чужой», — камень в огород Жозефины, имевшей перед женитьбой связь с Баррасом.

Мюрат не теряет времени. Разочарование от того, что Мадрид уплывает у него из рук, быстро преодолено. Уже 5 мая он отвечает своему царственному шурину: «Сир, я получил Ваше письмо от 2 мая, потоки слез излились из моих глаз, когда я сел отвечать на него. Вы хорошо узнали мое сердце, когда Ваше Величество подумали, что я попрошу чести остаться при Вас. Вы читаете в моем сердце. Да, я прошу такой чести, да, я умоляю Вас об этом. <...> Привыкнув к благодеяниям Вашим, к возможности видеть Вас ежедневно, восхищаться Вами, получать все из Ваших рук, как смогу я, оставшись в одиночестве, предоставленный самому себе, исполнять столь обширные и святые обязанности? Я считаю себя неспособным. Как милости прошу, оставьте меня при Вашей особе. Власть не всегда приносит счастье, счастье — лишь в искреннем чувстве. А его я обретаю подле Вашего Величества! Сир, выразив Вам свою скорбь и тайные желания, я тем не менее вынужден покориться и подчиниться Вашим повелениям. Воспользовавшись всемилостивейшим разрешением выбрать между Португалией и Неаполем, я без колебаний предпочел бы страну, которой я уже управлял; там я мог бы с большей пользой послужить Вашему Величеству. Я предпочитаю Неаполь и должен сообщить Вашему Величеству, что ни за какую цену не приму португальской короны»[206].

Если отвлечься от излишних стилистических красот, выбор вполне трезвый. В Лиссабоне, где трон пустовал с тех пор, как Браганцский дом был вынужден бежать в Рио, уже находился некто, мечтавший о короне: Жюно. Позже подобные намерения припишут Сульту, который станет Николаем I Португальским. Но можно ли доверять «Мемуарам» Тьебо?

Тем не менее сохраняются немалые препятствия тому, чтобы Мюрат мог отправиться в Неаполь. Жозеф не горит желанием тотчас покинуть Италию. К подобной смене корон он отнесся без энтузиазма. Наполеону приходится убеждать его («эта корона позволяет вам находиться в трех днях пути от Франции. Вы полностью прикроете одну из ее границ. Находясь в Мадриде, вы останетесь во Франции. Неаполь же — на краю света») и даже пригрозить («я желаю, чтобы тотчас по получении письма вы оставили регентство тому, кого изберете для этого...»).

Однако Жозеф — человек не военный, а предстоят свирепые схватки. Уже поднимается Арагон, Овьедо призывает англичан. Мюрату кажется, что у него остается шанс закрепиться в Испании. Он убеждает нового посла Лафоре шепнуть на ушко императору, что зять лучше управится с этим делом, нежели брат. Вотще. Лафоре призван к порядку, а Мюрат же приходит в такое отчаяние, что заболевает.

Меж тем Жозеф, видимо, так мало помышляет о том, чтобы вступить во владение новым королевством, что решает принять конституцию в прежнем виде, не удосужившись спросить мнения своего преемника, и торопится расточить в пользу своих любимцев богатства государственной казны. У Мюрата надолго останется горечь от этих шагов предшественника, и он имеет на нее право.

Наконец, Императорского наместника настигает последний удар: императорское семейство не очень приветствует, чтобы на неаполитанский трон взошел посторонний, втершийся к ним человек. Оно подталкивает Наполеона к тому, чтобы предложить корону непосредственно Каролине, а Мюрата низвести до положения принца-консорта. Каролина далеко не глупа; она восстает против такого оборота дел, который породит много сложностей и ранит чувствительное самолюбие супруга.

Испанская авантюра явно не прошла для него даром: Мюрат разочарован. Он так мечтал стать королем в Мадриде. Конечно, ему остается Неаполь, но это не столь блестящий удел. Отсюда — пока еще довольно смутная обида на Наполеона. Тем более что в промежутке между байоннским решением и прибытием в Мадрид Жозефа Наполеон снова и снова донимает своего наместника упреками, критикуя его инициативы и возлагая на него вину за то, что события принимают опасный поворот. «Я никогда не устану повторять вам, — отвечает Мюрат, — что нужно провозгласить нового короля; и не сочтите, что слова эти внушены заботой обо мне самом. Я никогда не утешусь, если Ваше Величество заподозрит меня в предательстве его доверия и в том, что здесь, в Испании, я трудился ради себя».

Кроме того, Мюрат столкнулся в Испании с тем же, с чем в Польше: с сильным национальным чувством. Чтобы навязать совету Кастилии уход Фердинанда и приход Жозефа, он вынужден в период междуцарствия прибегнуть к крутым мерам. Схватка на мадридских улицах отозвалась эхом по всей стране: Наварра, Галисия... Со временем ему приходится по достоинству оценить эффект низложения Бурбонов в Байонне. Промедление Жозефа оставляет свободу рук инсургентам. К концу мая волнения охватывают Астурию. Севилья, Валенсия, Вальядолид, Бадахос воспламеняются под крики «Да здравствует Фердинанд VII, смерть французам!». В письме от 2 июня Мюрат подробно описывает Наполеону первые шаги восстания. Мог ли он не задуматься над его причинами? Существует много документов, показывающих, как он пытается осмыслить этот феномен...[207] Итак, после Германии и Польши — Испания. Национально-освободительные движения сотрясают Европу. Мюрат уже предвидит, что вновь столкнется с ними в Италии. Он более других подготовлен к тому, чтобы их понять. Став палачом национального чувства на иберийском полуострове, он сделается его вдохновителем на полуострове италийском.

Часть вторая

Итальянская мечта

О, из всех начинаний тебе уготовано достойнейшее...

Ты произнес слова, которых так долго напрасно ожидала Италия.

Мандзони

Старинная мечта об итальянском единстве никогда не оставляла просвещенных людей полуострова, с тех пор как еще Макиавелли показалось, что в Чезаре Борджа соотечественники обретут того, кто возродит свободную и единую державу. Свобода и единство — эти понятия вдохновляли образованную и динамичную буржуазию Италии XVIII века, несмотря на то что неравенство социального развития Севера и Юга приводило к противостоянию, делая соперниками тех, кто составлял экономически более сильное население равнины По, и обитателей отсталого Неаполитанского королевства. Историк Муратори, философ Карли, экономист Дженовези, поэт Альфиери, как и многие другие, поубедительнее прочих провозглашали: если Италия желает быть сильной европейской державой, ей необходимо стать единым государством. Но было ли это осуществимо?

Разразившаяся во Франции революция показалась многим сигналом к обновлению, долгожданным поводом добиться чаемого единства. Пример французов вдохновлял, взоры итальянских патриотов, как их стали называть, с надеждой устремлялись на Париж. По ту сторону Альп они жаждали обрести необходимую поддержку. Здесь пришлось бы назвать множество имен: Маттео Гальди, чей отец умер в тюрьме за то, что отстаивал либеральные воззрения, уроженец Генуи Серра, римлянин Энрико Лаурора — все это якобинцы-унитарии. Некоторые из патриотов бежали во Францию и там пытались склонить революционно настроенные круги оказать помощь Италии. В «Великой нации» Жак Годешо воспроизвел весьма характерное письмо Буонарроти к Директории от 10 марта 1796 года: «Да свершится справедливость: пусть навсегда исчезнут оскорбляющие нравственность привилегии считаться по рождению неаполитанцем, миланцем, генуэзцем, туринцем! Эти различия должны изгладиться из памяти патриотов. Мы все — граждане одной страны, единой родины. Все итальянцы — братья. А значит, им следует объединиться и преследовать одну цель».

В сущности, правители Франции и в Комитете общественного спасения, и при Директории лишь с вежливым равнодушием выслушивали просьбы итальянских патриотов. По правде говоря, ни Робеспьер, ни Сен-Жюст, ни Карно, ни Ребель, ни даже Баррас не знали Италии. Для них она была лишь полем скрещения сил и влияний Франции и Австрии. Важно было лишь одно: чтобы профранцузская направленность одерживала верх. Прочее их не занимало.

Кроме того, эти правители не могли не думать об опасности, какую представляло для Франции итальянское объединение. «Зачем нам создавать гиганта, чьи колоссальные размеры еще могут нам повредить?» — восклицал Баррас в ответ на доводы одного из представителей Цизальпинской республики, пытавшегося внушить ему сочувствие к воззрениям патриотов. Члены Директории стремились ограбить Италию, чтобы укрепить финансы своей страны, и изгнать немцев, чтобы в дальнейшем пользоваться ею как разменной монетой. Заговор Равных, в котором был замешан такой итальянский патриот, как Буонарроти, не способствовал укреплению их симпатии к якобинцам полуострова, главным провозвестникам объединенной Италии.

Напротив, Бонапарт повел политику, более благоприятную для этого движения. Он первым употребил слово «независимость», создал Цизальпинскую республику, дал ей зелено-бело-красное знамя, ставшее, как напоминает нам Жак Годешо, «знаком объединения итальянских областей, а позже — символом единой Италии». Наполеон даже способствовал публикации различных трудов, в частности направленных против папства, почитаемого главным препятствием на пути к возрождению страны. С тех пор в глазах многих он стал кузнецом итальянского объединения, пока Кампоформийский мир не продемонстрировал несовершенства его унитаристской политики.

При всем том к марту 1799 года вся Италия, кроме Венеции, была оккупирована французами. Конечно, весь полуостров был поделен на схожие друг с другом республики, но никогда еще до объединения не было так близко. Поражения под Кассано, при Требии, а затем — катастрофа при Нови (15 августа 1799 года) сделали очевидными и хрупкость французского владычества, и, что важнее, — опасения всей Европы, не желавшей французского преобладания на полуострове и объединения Италии с помощью Парижа. В быстром крахе Французской Италии есть и доля ответственности итальянских патриотов. Им бы следовало более ревностно добиваться народной поддержки, необходимой прежде всего для победы их собственных идеалов. Пока что единство оставалось мечтой интеллектуалов. Не было установлено никакой связи между политическими и социальными реформами. Народные массы оставались в неведении относительно самых дерзких воззрений на будущее Италии. Просвещение считалось лишь уделом избранных. Так, в Неаполе именно крестьяне, которых поднял против властей кардинал Руффо, ускорили падение Партенопейской республики. Подобное положение наблюдалось и в Риме, и в Северной Италии.

Однако интеллектуалов было трудно смутить. Они продолжали считать, что объединение придет сверху. Рождение Итальянской республики наполняет жаром сердца, придает энергии борцам.

В своей «Оде Бонапарту-освободителю» Фосколо в пламенных стихах восхваляет новоявленного спасителя. По мере того как президент, превратившись в короля и императора, распространяет свое влияние в Италии, разочарование растет. Позже, на острове Святой Елены, Наполеон в беседе с Лас-Казом станет утверждать: «Присоединение Пьемонта к Франции, а также подчинение Пармы, Тосканы, Рима, по моему убеждению, было лишь временной мерой, единственной моей целью при этом было поддерживать, укреплять и взращивать национальные устремления итальянцев». В действительности Наполеон оставался весьма осторожным. В 1808 году, в тот момент, когда его влияние распространяется на весь полуостров, он отнюдь не спешит перейти от слов к делу.

Патриоты попытались склонить на свою сторону Жозефа Бонапарта, но тот, руководствуясь советами Рёдерера, взывавшего к умеренности, уклонился. К тому же он пробыл там лишь немногим более двух лет. Пришедший ему на смену Мюрат — дитя Революции. Ему приписывают якобинское прошлое; неаполитанцам он уже известен: они видели его в деле в 1800 году. Патриоты быстро находят к нему доступ и склоняют на свою сторону. Национальные проблемы ему не вовсе чужды. Он сам присутствовал при рождении французской нации 14 июля 1790 года. Он видел в Германии и Польше, как общественные движения приобретают национально-освободительную окраску. В мае 1808-го он наблюдал народное восстание в Испании. Мало того, он участвовал в двух итальянских кампаниях не только как солдат, но еще и как дипломат. Как же ему не внять призывам патриотов, жаждущих объединения? Как член наполеоновского семейства, Мюрат хочет царствовать полновластно. Будучи французом, этот неаполитанец по милости императора открывает в себе итальянца. И вот он уже герой трагедии, которая в конце концов поглотит его.

I

Неаполь

Неаполитанское королевство — прекрасное владение, даже без Сицилии, не примкнувшей к нему, оставшейся верной Бурбонам: одиннадцатая часть Франции (вместе с принадлежащими ему островами), пятая часть Великобритании, не говоря уже о 2000 километров побережья.

В нем проживает 4 800 000 подданных, шестая часть населения, находящегося под непосредственной властью императора. Один житель из 14 живет в столице; Неаполь со своим 350-тысячным населением немногим уступает Парижу. В социальном плане все путешественники замечают могущество земельной аристократии, чьи феодальные владения состоят из больших доменов или латифундий, и влияние клира, насчитывающего 60 000 священнослужителей. Дворянство и церковь властвуют над классом сельских тружеников, самых нищих и забитых в Европе. Это неистощимый источник, пополняющий шайки грабителей. Средний класс слаб, состоит из судейских, ремесленников, но прежде всего — из торговцев, обогатившихся на морской коммерции, сосредоточенной в порту Неаполя и чувствительной к английскому давлению.

Король Фердинанд IV неосторожно присоединился в 1805 году к третьей антифранцузской коалиции. Неосторожно, потому что забыл, что его владения уже были однажды захвачены французами в 1799 году. По существу, начиная с 1803 года, двор Обеих Сицилий снова склонялся к союзу с Англией и по секретному договору получил от Лондона 170 000 фунтов стерлингов для восстановления собственной армии[208]. Переговоры с Россией открылись в мае 1805 года. Царский посланник Татищев, даже не скрываясь, приехал в Неаполь, чтобы обсудить союзный договор, который и был подписан 10 сентября. Русские должны были прислать экспедиционный корпус, содержание которого брал на себя Неаполь. В свою очередь, царь гарантировал целостность королевства. В то же время под воздействием Марии-Каролины, супруги Фердинанда IV и истинной вдохновительницы неаполитанской внешней политики, Неаполь заключил договор о нейтралитете, предложенный Наполеоном при посредничестве Талейрана; этот договор был подписан 21 сентября, через десять дней после заключения союза с Россией. Взамен на обещание закрыть порты для англичан французы обязались в течение месяца вывести свои войска, что, по мысли Каролины, облегчало будущую высадку русских. Как видим, Бурбонам было бы трудно избежать упрека в двуличии, за которое они дорого заплатили.

Когда Наполеон узнал, что, нарушая соглашения, заключенные Фердинандом IV в ноябре, коалиционный флот бросил якорь в Неаполе, он впал в сильную ярость, причем совершенно не наигранную. Но ему нужно было сначала победить русских и австрийцев. Известие о победе при Аустерлице как громом поразило неаполитанский двор. Советники попытались изобрести самые неожиданные дипломатические лекарства: в Рим посылают кардинала Руффо с поручением вступить в переговоры с послом и дядей императора, кардиналом Фешем, обещая возможное отречение короля в пользу сына; умоляющие письма направляются бывшему с 1801 года послом в Париже маркизу де Галло, в которых его просят вступиться за короля перед императором. «Я возлагаю на вас все мои надежды, — писала ему Мария-Каролина; ненавидевшая его настолько же, насколько его уважал Наполеон. — Спасите нас от краха! Потрудитесь, заклинаю вас, попытайтесь, поломайте голову, прибегните к вашему таланту и знаниям, наконец, сыщите любые средства, чтобы спасти нас...»[209] Королева дошла даже до такого унижения, что в письме, адресованном непосредственно Наполеону, взывала к «его милосердию».

Ответ Наполеона известен: знаменитое Шенбруннское воззвание от 27 декабря: «Солдаты! Царствованию Неаполитанский династии пришел конец. Ее существование несовместимо с миром в Европе и честью моей короны. Ступайте, сбросьте в море эти прогнившие батальоны морских разбойников, если только они осмелятся вас дождаться. Не медлите доложить мне, что вся Италия подчинена законам Империи и ее союзников»[210].

Чтобы вытеснить Бурбонов из Неаполя, Наполеон отверг передачу власти инфанту как меру недостаточную. Неловкая дипломатическая игра Марии-Каролины давала ожидаемый повод спуститься до самой пятки итальянского сапога, перекрыть для Англии Средиземное море и занять стратегические точки, необходимые для будущего повторного завоевания Египта. Да и в Неаполе должен был править верный Наполеону человек. Идеальным монархом ему представлялся брат Жозеф: преданный, умный, скромный, лишенный личной инициативы. Но разве не отказался он от итальянской короны? Чтобы не задеть честолюбия ни неаполитанцев, ни Жозефа, Наполеон сначала объявил брата «наместником императора, главнокомандующим неаполитанской армией с чином дивизионного генерала и правом командовать маршалами».

В феврале 1806 года армия Жозефа, в менторы которому определен Массена, вступает в Неаполитанское королевство, вот уже месяц как покинутое русскими и англичанами. 11 февраля осаждена Гаэта, 13-го капитулирует Капуя, 14-го  — сдан Неаполь. Жозеф торжественно вступит в город 11 марта, «приветствуемый оркестрами, колоколами и пушками форта»[211]. Несколькими днями позже Ренье достиг Мессинского пролива. Бурбоны бежали в Сицилию: Фердинанд IV уже 23 января, королева — 11 февраля. Королевская армия перестала что-либо значить; только партизаны, трудно отличимые от бандитов, продолжали борьбу.

«Я хочу, чтобы мое потомство царствовало в Неаполе так же долго, как и во Франции», — объявляет Наполеон. Император шлет к Жозефу Мио де Мелито, бывшего полномочного министра Директории при великом герцоге Тосканском, комиссара в Риме и посла в Турине: «Вы передадите ему, что я делаю его неаполитанским королем. <...> Не то малейшее колебание, какая бы то ни было неуверенность его совершенно погубит. <...> Все чувства и привязанности сегодня уступают перед государственной необходимостью. Я признаю родственниками лишь тех, кто мне служит. Я более не могу иметь родственников на незавидных амплуа. Те, кто не поднимутся вместе со мной, перестанут быть членами моего семейства. Я из всех сделаю семейство королей, вернее, — вице-королей»[212]. Жозеф принимает корону, которую ему вручают по декрету от 30 марта 1806 года. Это особого рода легитимность — вполне в наполеоновском духе. После этого в Европе остается только два Бурбона: один с недавних пор правит Тосканой, другой может считать свой испанский трон еще достаточно крепким.

Надо признать: этот назначенный декретом суверен оказался прекрасным королем. Жозеф любил Италию и итальянский язык, на котором бегло говорил. Он умел вести роскошный образ жизни, что лишь льстило неаполитанцам: блеск его приемов в Неаполе, Каподимонте или Казерте надолго остался в памяти.

Аристократия, выдержав некоторый период колебаний, продиктованных скорее всего соображениями о приличии, вновь нашла дорогу ко двору. Самым решительным аргументом были деньги. Жозеф снял секвестр с имуществ тех, кто признал новый порядок, раздавал доходные должности, множил празднества. Никакого сравнения со скаредностью Фердинанда IV.

Окружение нового короля было прекрасно подобрано: тонкий дипломат Мио де Мелито, Саличети, сильная личность — на нем лежали заботы о полиции, вдобавок серое преосвященство в лице Рёдерера, чья роль в начале Революции и во время Консульства была немаловажной, хотя и не бросающейся в глаза. С самого начала Жозеф не позволил себе отстранить от власти важных неаполитанцев: Галло получил управление иностранными делами, а Чианкули — правосудием. В нижнем эшелоне была соблюдена удачная пропорция между чиновниками-практиками из французов и администраторами-неаполитанцами. При реформе управления королевство получило новый тип администрации, который сочли более удачным, чем прежний. «Король-философ», Жозеф без труда завоевал симпатию просвещенных кругов, дав новую жизнь академиям. А вот экономическая политика, напротив, пострадала от присоединения к континентальной блокаде, парализовавшей торговлю. Много разговоров шло о лихоимстве и грабежах. Тем не менее итог правления Жозефа выглядел в общих чертах скорее положительным[213].

Одним декретом Жозеф был назначен королем, другим так же посадили на престол его преемника. 15 июля 1808 года Мюрат под именем Иоахима-Наполеона назначен императором королем Неаполя и Сицилии с 1 августа. Своеобразный способ дарить народам их монархов в эпоху, когда столько слов произносится об их праве распоряжаться собственным достоянием. Впоследствии Шатобриан будет иронизировать над чехардой тронов, скачущих из Неаполя в Мадрид и обратно: «Император ударом кулака надвинул драгоценные венцы на чело двум новым королям, и они разошлись в разные стороны, как два рекрута, поменявшиеся киверами»[214].

Таким образом, королевская власть Мюрата сразу же оказывается как бы отданной под залог: он обязан своей короной Наполеону и только Наполеону. Его легитимность гарантирована лишь браком с Каролиной Бонапарт, сестрой императора.

К тому же свобода его действий весьма ограничена. Договор о передаче престолонаследия содержит очень строгие условия. Мюрат должен поставлять Наполеону военный контингент в 21 000 человек, 25 орудий, 6 линейных кораблей, 6 фрегатов и 6 бригов. Он обязан сам содержать свои войска, когда военные действия призывают их за пределы Италии. Его торговая и морская политика, естественно ориентированная на морские перевозки, сильно осложнена необходимостью поддерживать континентальную блокаду. А это приводит в упадок порт Неаполя.

Но существуют и иные пункты, весьма оскорбительные для Мюрата. Что он должен уступить Великое герцогство Бергское — это еще понятно. Но трудно не счесть чрезмерным отказ от многочисленных владений во Франции, навязанный ему Наполеоном: он принужден отдать Елисейский дворец, Нейи, Виллье, Ла Мотт-Сент-Эрэ, притом не только недвижимость, но и произведения искусства, мебель, картины и скульптуры, украшавшие его покои. Претензии императора далеко не бескорыстны: общая стоимость отбираемой собственности определена в 10 миллионов, причем возмещает Наполеон неаполитанскими имениями, не стоившими ему ни гроша[215].

Итак, разочарованный тем, что Испания выскользнула из рук, Мюрат стенает: он хотел бы возвратиться «в глушь провинции, где появился на свет». «Я вернусь, — добавляет он, — в лоно почтенного семейства и там окончу свои дни, продолжая Вас любить и принося молитвы о Вашем здравии и о процветании отечества». Наполеон непреклонен.

Мюрат ищет утешения на водах в Бареже, где проводит время в компании Нея и Ланна. Обрел ли он утешение? 18 июля он подтверждает получение декрета (от 15-го числа) в довольно тусклом послании. Но как поступить иначе? «Корона, дарованная мне Его Величеством, без сомнения, большое благодеяние, но да соблаговолит Его Величество позволить мне считать гораздо большей милостью разрешение носить его имя»[216]. Действительно, разве отныне он не зовется Иоахим-Наполеон? «Я оценил эту бесценную милость; мне известно, к чему она обязывает, как непросто заслужить право носить столь славное имя; Вашему Величеству не придется раскаиваться в том, что я облечен честью двойной принадлежности к императорскому семейству». В награду за покорность он добивается от императора ратификации своих дарений в Берге, в том числе закрепления земель за Агаром, ставшим графом Мосбургским.

В тот же день Мюрат выражает свою благодарность маркизу де Галло, утверждая, что осчастливлен пунктами Байоннского договора; при этом он выказывает явную неискренность, поскольку от выработки его пунктов он сам был отстранен: «Я как нельзя более доволен договором в целом. Я испытываю глубочайшее наслаждение засвидетельствовать вам свое удовлетворение преданностью и тщательным соблюдением моих интересов, выказанными вами в этих обстоятельствах». Зато продолжение отнюдь не так льстиво: «Мне давно пора оставить попечение о прочих делах и пуститься в путь, ибо я чувствую, насколько присутствие монарха необходимо в его королевстве»[217].

Остается распроститься с обитателями Берга, которым придется стать подданными Наполеона в ожидании воцарения старшего сына голландского монарха: «Сообщаем нашим возлюбленным и верным подданным, что мы освобождаем их от присяги на верность и всех обязательств, кои они столь законопослушно исполняли по отношению к нам с тех самых пор, как божественное Провидение призвало нас к управлению их землями». Под божественным Провидением подразумевается Наполеон, каковому воздается трогательная хвала в заключительной части послания, прославляющей его гений и мощь «арбитра, привыкшего изливать на все племена, подвластные ему, столько даров и толикую славу»[218].

Другая прокламация отправлена в Неаполь, где так же узнают, что новый король дарован народу «божественным Провидением». В ней возносятся хвалы «нации, наделенной всеми счастливыми свойствами, призванными вновь завоевывать славу, равную той, что осеняла античных предков и донесла их имена до наших дней»[219].

Мюрат не торопится. Не будучи особенно усердным в Берге (хотя надо учесть нужды войны, поскольку Наполеон не освободил его от воинской службы), он, как кажется, не горит желанием ближе познакомиться с новым королевством, чьими делами он уже однажды занимался во время переговоров 1801 года с двором Обеих Сицилий.

После лечения на водах он занят заботами о своем здоровье в Котре, затем в замке де Буй в гостях у маршала Ланна. 4 августа он в Париже; Наполеон прибывает в Сен-Клу лишь 14 августа. Новая отсрочка. Мюрат ожидает инструкций, не очень-то их добиваясь. Он высказывает несколько замечаний, задает вопросы, предлагает маршрут. На вопросы Наполеон не отвечает, разрешает отправиться через Милан, но не советует по какому бы то ни было поводу посещать папу, поскольку тот так и не смирился с воцарением Жозефа в Неаполе. Мюрат пользуется этим как поводом еще оттянуть час отъезда. На этот раз Наполеон проявляет нетерпение: «Я бы с удовольствием узнал, что вы отправляетесь в самое скорое время». И снимает его с довольствия, отменив выплату ему маршальского жалования.

Больше медлить нельзя. 22 августа, посетив бал в Ратуше, Иоахим и Каролина выезжают на лионскую дорогу. 29-го они перебираются через Альпы, делают остановку в Турине, куда явилась их приветствовать делегация неаполитанцев во главе с архиепископом Неапольским. В нее входят представители разных сословий: священнослужители, дворяне, торговцы. Мюрат произносит речь, полную лести по отношению к «великому человеку, в руки которого божественное Провидение (снова оно!) вложило судьбы всего мироздания, чтобы улучшить его и возродить». Через Реджио и Анкону Мюрат достигает Рима, где его встречают без большой помпы. Мюрат беседует с Миоллисом, но избегает папы, находящегося в прохладных отношениях с императором. Затем он медленно проезжает по своим землям. На его пути Портелла, приграничное местечко, где он встречается с генералом Ренье и Валентеном, затем Фонди, где прием растопил сердце нового монарха. Затем следуют Итри, родина Фра-Дьяволо, вилла Цицерона, наконец, Гаэта, где он на фелуке обследует порт. Солнце, море, молодая листва — все позволяет угадать, что Мюрат ослеплен, очарован, пленен. Он открывает для себя юг Италии, страну совсем не похожую на те, где он, бывало, сражался. Ничего общего с землями у мрачных рейнских берегов, с хмурыми равнинами Центральной Европы или в суровой Испании. Это любовь с первого взгляда. Перед ним Капуя и ее «красоты», и Аверса, и вступление в Неаполь (6 сентября 1808 года)... Дадим здесь слово не свидетелю, а историку, послу Жан-Полю Гарнье, описавшему прибытие Мюрата. «На подходах к городу высились две арки, покрытые латинскими изречениями и трофеями, говорившими о его подвигах. Справа крытый проход соединялся с обширным павильоном, откуда появился маршал Периньон, бывший главнокомандующим в отсутствие Иоахима, за ним — все без изъятия офицеры его ставки, представители сословий, муниципальные чиновники и мэр, разумеется, не забывший принести традиционные ключи от города.

По виа де Фориа кортеж вступил на площадь Меркателло, где высилась большая конная статуя Наполеона, замысел которой навеян капитолийским Марком Аврелием. Между площадью Меркателло и улицей Толедо стоял еще один памятник в романском стиле: внушительная триумфальная арка, копия арки Константина, богато украшенная трофеями и барельефами. Один из них изображал Иоахима, гарцующего на великолепном боевом коне, и шествующую перед ним Партенону в окружении представителей разных сословий и ремесел. На другом Каролина в облике Юноны была окружена женщинами, символизирующими разные провинции королевства. <...> Все это по моде того времени увенчивали латинские изречения, напыщенные, полные аллегорий и призванные придать больше величия этому шедевру из папье-маше, дерева, поддельного мрамора, бумажных обоев»[220]. В церкви Санто-Спирито отслужили благодарственный молебен. Затем кавалькада проследовала по городским улицам под рукоплескания народа. Французский полномочный министр в Неаполе, г-н д'Обюссон-Лафёйад впоследствии напишет своему начальнику, Шампаньи, что «балконы были полны женщин, выражавших свою радость более пылко, нежели мужчины...». Как видим, встреча была очень горячей. Мюрату легче, чем Жозефу, удалось снискать расположение простонародных кварталов Неаполя. Его выправка, склонность к театрализованным жестам, кавалерийская удаль, своего рода преувеличенность во всем, свойственная южанам, — все способствовало обольщению подданных, а те ничего иного и не желали. Фердинанд IV был непопулярен, и его правление было не более легитимным, чем интронизация Иоахима-Наполеона. В Неаполе успели повидать слишком много династий и коронованных ставленников, чтобы упорствовать в верности какой-то определенной династии, как случалось в иных частях Италии. Сдается, что Мюрата приняли охотно, охотнее даже, нежели Жозефа. Но справедлив и обратный ход размышлений. Мюрат не стал хорошим монархом в Берге, хотя и попытался защитить экономические интересы своего великого княжества. Не заглядывая в свои владения, он оставался равнодушен к судьбе подданных. Германия не подходила ему. Напротив, в Неаполе этот южанин чувствовал себя как дома. Он близко к сердцу принимает вопросы защиты своего королевства. Он даже забывает о своем происхождении и о декрете, сделавшем его королем. Отныне и впредь Мюрат хочет быть неаполитанцем; скоро он станет даже более чем неаполитанцем. Жители этой страны не обманулись в ожиданиях: отсюда его популярность, следы которой сохранились и по сей день. Из-за своей холодности Жозеф потерпел поражение в Мадриде, несмотря на проявленную добрую волю; Луи оказался посредственным монархом в Голландии; будучи прожигателем жизни и оставаясь только им, Жером ограничился тем, что за время своего правления в Вестфалии обогатил наш язык словом «loustic» (шутник, балагур); а вот Мюрат действительно был королем. Быть может, неаполитанский скептицизм лучше согласовывался с иноземным владычеством, нежели голландская щепетильность или строгое, серьезное отношение к жизни германцев. Как бы то ни было, Мюрат более, чем кто-либо из Бонапартов, смог предугадать чаяния своего народа.

II

Реформы

Мюрату предстояло продолжить дело обновления королевства, начатое Жозефом, придерживавшимся французского образца.

Прежде всего брат Наполеона привез с собой главных советников и министров. На своем месте удержался лишь один из бывших: Кристофоро Саличети, бывший член Конвента, корсиканец, которого Директория в свое время послала правительственным комиссаром в Италию, сначала покровитель Бонапарта, затем, во время брюмера, его противник. Жозеф остановил на нем свой выбор, учитывая его глубокие знания всего, что касалось итальянских проблем; он доверил ему военное ведомство и полицию. Один из сильных людей нового режима, крепко укоренившийся в Неаполе, где его дочь вышла замуж за высокородного либерала герцога Лавелло, он очень импонировал патриотам. Для Наполеона это добавочный резон не доверять ему. Мюрат сразу же берет на себя защиту единственного министра, оставленного ему в наследство Жозефом; его стараниям он приписывает «спокойствие и здравомыслие, царящие в государстве». Наполеон неумолим: Саличети должен уйти в отставку. Однако «корсиканский Фуше» спешит в Тюильри, чтобы снять с себя обвинения в пособничестве контрабанде, выдвинутые против него императором. В конце концов он сохранит портфель министра полиции. Для управления финансами Мюрат призывает своего верного Агара, которого Наполеон тоже не любит. Однако Агар оказал слишком большие услуги в Берге, чтобы теперь его возможно было отстранить. Мюрат очень хотел, чтобы военное ведомство возглавил Беллиар, но он вынужден примириться с тем, что этот портфель остался у генерала Ренье[221], чьи военные таланты он оценивает не слишком высоко. Вскоре его заменит Дор, бывший кригскомиссар, связанный с Мюратом еще по египетской экспедиции; таким образом объединятся военное, морское и полицейское министерства и восстановится бывшая вотчина Саличети. Есть и другие французы в кабинете министров: театральный сюринтендант Лоншан и Аркамбаль, управляющий королевским домом. Компатриоты Мюрата здесь довольно немногочисленны. С итальянской стороны отметим сильную личность, Дзурло, уже служившего при Фердинанде IV. Министр юстиции Дзурло покусится на привилегии дворянства и начнет эту работу, прежде чем сменить на посту министра внутренних дел монсеньора Капечилано, архиепископа Тарентского, престарелого и довольно мягкого человека. После ухода Дзурло пост министра юстиции займет Риччарди. Натура решительная, Дзурло быстро становится одним из влиятельных членов кабинета. Одно время морское министерство доверяют принцу Пиньятелли Стронголи, родовитому гранду, мало сведущему в этих делах, но весьма представительному. Что касается внутренних дел, то как им не быть в ведении маркиза де Калло? Этот посланник Бурбонов в Вене, затем в Париже сделал блестящую карьеру. Он знавал Иосифа II и императрицу Екатерину, блестяще проявил свой дипломатический дар в Кампо-Формио, затем с той же легкостью перешел от Фердинанда IV на службу к Жозефу Бонапарту. Как мы уже видели, Наполеон его особенно ценил. Мюрат сохранил к нему доверие, но не столь крепкое; их отношения остались несколько прохладными. Наконец, нельзя забывать и о сером преосвященстве, уроженце Генуи Антонио Магелле, возглавившем префектуру полиции в Неаполе. Человек без принципов, всегда добивающийся своего, Магелла наводнил своими шпионами все городские закоулки, вплоть до дворцовых покоев, и прослыл одним из самых энтузиастических патриотов в окружении Мюрата. Подобная пылкость вынудит его покинуть Неаполь по приказу из Тюильри, отданному 2 марта 1812 года.

Напомним еще о роли Пьетро Коллетта, директора путей сообщения, интенданта в Калабрии, затем члена Государственного совета; советниками были и адвокат Маттео Гальди, историк Куоко и Мельхиоре Дельфико.

Такова была команда, с которой Мюрат вознамерился продолжить реформы, начатые в правление Жозефа.

Социальные реформы

Мюрат не был инициатором реформ, призванных разрушить социальные структуры Неаполитанского королевства. Чаще всего он возвращался к планам и проектам, разработанным еще советниками Жозефа. Последний, прибыв к своим подданным, увидел глубокую неприязнь к Бурбонам, явившуюся, кроме всего прочего, основным подспорьем быстрых побед французского оружия на этой земле. Крестьяне все более открыто выражали недовольство ярмом феодальных повинностей, ставших нестерпимыми, в то время как в других странах они почти повсюду были отменены. Дворяне, напротив, опасались подобной отмены привилегий со стороны правящей династии и не связывали с ней свои надежды.

Сначала Жозеф мог рассчитывать только на буржуазию, уже проникнутую духом Просвещения, но сильно поредевшую после 1799 года, когда пала Партенопейская республика, основанная при поддержке Директории. Жозефу было необходимо провести успешную аграрную реформу, удовлетворяющую крестьян, но при этом не слишком раздражающую дворянство. Здесь на кон ставилась судьба его правления.

Он не торопился, путешествовал, собирал сведения. Закон, отменяющий феодальные привилегии, был подготовлен Рёдерером, бывшим депутатом Законодательного собрания, ставшим при Наполеоне государственным советником и прикомандированным к Жозефу в качестве министра финансов, чтобы направлять монарха на пути реформ. Рёдерер был достаточно мудр, он окружил себя неаполитанцами вроде Дзурло, способного помочь ему разобраться в хитросплетениях неаполитанского феодального права. Работа была закончена в июле 1806 года, и закон обнародован 2 августа. Феодальное правление было введено в Неаполе еще норманнами в XI веке[222]. Бароны получили наследные феоды и в дальнейшем продолжали расширять свои владения, а в XIII веке даже добились от Карла Анжуйского права вершить на своих землях правосудие. При испанском владычестве феодальные злоупотребления умножились, а королевская власть не пыталась их ограничить. Эти злоупотребления стали столь вопиющими, что в 1735 году Карл Бурбон выражал свое негодование по этому поводу.

В конце XVIII века здесь насчитывалось 31 000 дворян и 650 феодов. Земли светской знати составляли 30% территории против 20%, принадлежавших церкви. Остальное было предоставлено крестьянам в личное пользование или земледельческим общинам. Буржуазная собственность оставалась весьма незначительной.

Именно в этом обществе еще в 1799 году главным лицом был барон, обычно носивший другой титул — герцога, графа или маркиза, ибо само понятие «барон» имело лишь одно обобщающее значение: владетельный синьор.

Обычно барон пользовался значительными привилегиями: неотчуждаемыми и неделимыми наследственными владениями, особыми налогами, такими, как adoa — невысокая подать, которой некогда откупались от несения военной службы у сюзерена, и relief — такса за передачу феода в другие руки, равная годовому доходу от него, а также право верховной и нижней расправы[223] над общинами, зависимыми от феода; право быть судимым специальным составом суда, camera della sommaria[224], право располагать собственной вооруженной силой...

Однако основные дебаты развернулись прежде всего вокруг сеньориальных прав: личных прав, т. е. связанных с барщиной, и монопольных прав пользования мельницами, печами, давильнями, дорожными пошлинами и акцизами; реальных (вещных) прав, тяготеющих над жителями феодальных владений (поземельная подать, поземельная хлебная подать и хлебный оброк) или членами сельских общин. Сопротивление общин (после общего собрания членов, избиравших из своей среды двух человек и назначавших одного синдика) постепенно уменьшалось: в XVIII веке синдик и избранники — это обычно люди барона, который пользуется ими, чтобы после первого укоса распространить свои права выпаса скота на общинные земли.

Гнет феодальных законов еще тяжелее оттого, что общинное землевладение обеднело, поскольку запрещены все улучшения в использовании земли. Сюда же надо прибавить церковную десятину, а это приводит к выводу, что крестьянин оставляет себе едва ли половину урожая, и из этой-то половины он должен еще выделить часть для будущего посева. И вот в такой и так весьма тяжелой обстановке к 1760-м годам, как и во Франции, разворачивается феодальная реакция. Епропа охвачена инфляцией, учитывая рост расходов на предметы роскоши, бароны усиливают давление на деревню через посредство своих управляющих. Все это новым бременем ложится на плечи крестьян, и так уже согнутых в три погибели. Отсюда ревизия действующих прав с целью усиления привилегий, восстановление старых, но пребывавших в забвении прав... Результат — всеобщее недовольство, побуждающее философов подать свой голос. Филанжиери в «Лекциях о торговле» (1768), затем Галанти и Руссо обличают феодальную систему как главную причину экономического отставания королевства и обнищания страны. Они требуют отмены привилегий и освобождения земли. Пусть государство, предлагает Галанти, подаст пример, лишив феодальных прав и привилегий феоды, попадающие к нему в собственность после пресечения рода из-за отсутствия наследников.

Философы пытаются также убедить баронов, что в их собственных интересах развивать промышленность — основу благосостояния нации: для этого надо «освободить» крестьян и вкладывать деньги в производство. Баронам также предлагают усовершенствовать ведение сельского хозяйства, развивая вместо архаичного феодального землепользования капиталистический тип земельных отношений.

Новая позиция государства под влиянием французской революции начала формироваться в 1791 году, когда несколько феодов, переданных в казну, были проданы в качестве свободных земель, как того требовал Галанти. Было начато составление кадастра, призванного положить конец захвату баронами общинных земель. Но монархия не могла заходить далеко в то время, когда повсюду зашатались троны; совсем порывать с баронами казалось опасным.

В 1799 году после интервенции французских войск была провозглашена Партенопейская республика. Как тут не покончить с феодальным режимом? Дискуссии длились три месяца. Сторонники полного, немедленного и безвозмездного упразднения привилегий столкнулись с теми, кто требовал выкупа земель. Остановились на компромиссе: отмене личных привилегий, таких, как барщина, и выкупе реальных (сервитутных и залоговых) прав по предъявлении документов, удостоверяющих собственность. Так же решили в 1792 году во Франции. Закон был принят голосованием 25 апреля 1799 года. Слишком поздно. Движение санфедистов, воодушевляемое кардиналом Руффо, уже овладело частью территории. Во время реставрации и возвращения на трон Фердинанда IV поддержавшие его крестьяне стали требовать — с легкой руки того же Руффо — подтверждения отмены феодальных привилегий. Бароны же дали понять, что будут сопротивляться. Был найден новый компромисс. Умеренный политик Дзурло, сознавая необходимость подобной меры, решил действовать поэтапно. 20 сентября он поставил на голосование сам принцип поземельного налогообложения, осуществлявший — хотя и не слишком заметно, — нажим на обладателей феодальных доменов и владельцев аллодов. Это была первая брешь в привилегиях баронов.

Несколькими месяцами позже Жозеф, придя на смену Фердинанду IV, оставил Дзурло, который стал вдохновителем нового закона от 2 августа 1806 года.

Этот закон возвращался к мерам, предусмотренным во времена Партенопейской республики. Феодальный режим сходил со сцены: налоговые привилегии дворянства упразднялись; личные сеньориальные права (в частности, барщина) отменялись; напротив, реальные права и монополии объявлялись выкупными. Домены, бывшие частью упраздненных феодов, становились частной собственностью; тем не менее на их территории сохранялись права и привилегии пользования с обещанием в дальнейшем разработать условия и формы раздела этих прав.

На этот раз феодальный режим был окончательно повержен. Но слишком многие проблемы еще ждали своего решения; не была уточнена природа личных прав, еще сложнее обстояло с условиями их выкупа. С другой стороны, наследственное дворянство не было упразднено, и сохранилась законная передача титулов. Престиж барона остался весьма значительным. К тому же это не был закон прямого действия. Лишь 9 ноября 1807 года учредили комиссию, призванную рассмотреть законность наследственных притязаний баронов. Пришлось дожидаться 11 ноября, чтобы присутствовать на создании феодальной комиссии, призванной решать спорные вопросы. И Жозеф только в Байонне, когда пришло время вступить на испанский трон, решился подписать декрет, регламентирующий выкуп реальных прав.

Таким образом, хотя к приходу Мюрата принципы реформы были заложены, но еще ничего не было отлажено.

В отличие от Жозефа Мюрат со своими крестьянскими корнями был более чувствителен к проблемам феодальных владений, которые коснулись непосредственно, его отца. Он понимал, какую популярность в крестьянской среде обеспечит ему реформа статута земельных владений. Он сразу же отнесся к ней как к своему личному делу, придав новый импульс решениям, уже принятым его шурином.

Он взялся за это, сперва, как и Жозеф, собрав вокруг себя испытанных профессионалов, враждебных старому порядку: Дзурло, а вместе с ним и Куоко, ученого-историка, автора труда «Опыт истории неаполитанской революции 1799 года», Давида Винспера, члена феодальной комиссии, занятой разрешением споров по поводу имущественных прав и претензий, Дельфико... Декрет от 17 февраля 1809 года уточнил формы применения законов об упразднении феодального строя. На этот раз любой поворот вспять оказывался невозможным. В каждой провинции интендантам было поручено пересмотреть имущественные права собственников и бдительно наблюдать за полным упразднением того, что должно быть упразднено. Любые нарушения закона тотчас карались. Чтобы разрешать споры, Мюрат продлил действие комиссии, где главным действующим лицом был Винспер. В большинстве случаев комиссия высказывалась за безвозмездное лишение прав, когда речь шла о вопросах, связанных с личными правами. Когда же дело касалось реальных прав, их объявляли выкупными при условии, что синьор демонстрировал первичный документ, подтверждающий владение. Размер выкупа устанавливался экспертизой. В спорных случаях комиссия часто становилась на сторону сельской общины.

Крупная собственность была затронута тем чувствительнее, что Жозеф с 15 марта 1807 года упразднил назначение наследства душеприказчикам, обычай, при котором завещатель обязывал своего наследника сохранять в целости наследуемое имущество и завещать его собственному наследнику[225].

В 1809 году Мюрат нанес второй удар крупной собственности, обнародовав Гражданский кодекс. Хотя он учел в нем интересы церкви и исключил развод, но зато не стал слушать Риччарди, ратовавшего за сохранение местных обычаев передачи наследства и применения родительской власти. Наполеон желал, чтобы его кодекс применялся без изъятий: он видел в нем средство раздробить родовую знать, прибегнув к единому порядку наследования. Мюрат не мог не симпатизировать жалобам баронов, но вынужден был склониться перед императорской волей.

Уступка дворянству: декрет от 3 декабря 1810 года позволил собственникам огораживать свои владения и отменил право свободного выпаса после первого укоса, продолжая призывать к разделу общинных землевладений. Эта мера давала преимущество крупным собственникам. Таким образом, политика Мюрата и его советников преследовала две цели: удовлетворить крестьянскую массу, отменив личные привилегии; стимулировать сельское производство, расчленяя крупные владения, чем сможет воспользоваться мелкая сельская буржуазия, подобно той, что процветала в Керси, откуда был родом Мюрат.

Эти цели были достигнуты лишь частично. С одной стороны, буржуазная собственность значительно выросла из-за продаж — причем многочисленных — латифундий баронами (эти земли у баронов чаще всего покупали интенданты или городские буржуа); таким образом, образовался слой буржуазии, владеющей крупной земельной собственностью: galantuomini[226], заступивших на место баронов. Несмотря на более динамичное ведение хозяйства, они не слишком разительно изменили условия землепользования, ибо им пришлось постоянно сталкиваться с проблемой управления непомерно большими владениями. С другой стороны, крестьяне, хотя и освободились от феодальных повинностей, столкнулись с необходимостью выкупа реальных прав. Кроме того, потеря права пользования чувствительно ударила по их интересам. Продажа баронских земель весьма редко могла что-то дать этим нищим земледельцам откуда-нибудь из-под Эболи, уже не способным выкупить собственную землю, не говоря о том, чтобы прикупить чужую. При разделе общинных земель им доставались слишком малые или бесплодные участки, которые они нередко вынуждены были забрасывать или продавать. В результате упразднение феодальных пережитков не стало преградой ни экспансии латифундий, ни пауперизации.

Отчет интенданта из Фоджи от 4 апреля 1812 года демонстрирует ограниченность и слабость реформы: «Есть общины, где слой бедных людей находит свое положение столь безнадежным, что не имеет смелости стать собственниками с условием выплаты поземельной подати, общинных платежей и взять на себя обязанности, налагаемые собственностью. Достаточно и тех жителей, чьи наделы не слишком удобны для возделывания, а пригодны только для выпаса скота. Есть также много общин, в коих обитатели привыкли заниматься только скотоводством и не могут сеять и обрабатывать почву. Кроме того, во многих общинах зажиточные хозяева занимаются всем, что связано со скотоводством, и мешают разделу земли, побуждая богатых людей покупать общие наделы целиком. Одно препятствие присутствует везде: если дать землю тем, кто ее не имеет, у них никогда не хватит ни средств, ни сил ее обработать. Общинные земли останутся необработанными, годы и столетия они будут зарастать кустарниками, деревьями и травами, которые не дают возможности засевать эти земли»[227].

Тем не менее значительная реформа все же произошла. Она упразднила феодальные привилегии землевладения, упрочила положение сельской и городской буржуазии, призванной в скором времени сделаться главной опорой нового режима.

Общественные институты

Мало того, что инициатива социальных реформ принадлежала не Мюрату, а его предшественникам, Наполеон еще навязал ему в готовом виде Гражданский кодекс и потребовал его применять без учета местных условий. В результате возникло отчуждение дворянства и духовенства от новой власти. Как бы то ни было, Мюрат был вынужден управлять королевством по образцу, жестко навязанному императором.

Байоннская конституция, введенная декретом Наполеона, предполагала наличие парламента, хотя и без реальной власти, Государственного совета и локальной администрации, подобно французским.

Государственный совет уже был сформирован при Жозефе. Мюрату пришлось его поддерживать, но он усилил в нем клан бывших патриотов 1799 года. Точно так же он сохранил разделение королевства на провинции, соответствующие нашим департаментам; во главе провинции стоял интендант, сходный с французским префектом. Большинство из них были итальянцами, как Коллетта в Калабрии или Гальди. Было среди них и несколько французов, к примеру Брио, интендант в Абруцци, сыгравший важную роль в распространении франкмасонства в Италии[228]. При этих интендантах действовали провинциальные советы, аналогичные французским генеральным советам. В дистриктах распоряжались субинтенданты; существовали также советы дистриктов. Та же модель действовала и в муниципиях, где избирались почетные граждане, ведавшие главным образом рекрутским набором. Как и Париж, Неаполь имел особый статус и своего префекта полиции.

Невзирая на эти строгие ограничения, Мюрат пытался вести самостоятельную политику. Вопреки конституции он ни разу не собрал парламента. В таком решении он нашел поддержку у патриотов. Те находили Байоннскую конституцию недостаточно либеральной и считали, что избирательная основа парламента слишком узка.

Мало-помалу Мюрат убрал французов с министерских постов. Конечно, Дор занимался военными делами с 1809 по 1811 год; Агар — ведал финансами, а Саличети — полицией. Но в основном Неаполитанским королевством управляли итальянцы: Дзурло, Риччарди, Магелла, Пиньятелли Стронголи... Это преобладание итальянцев, наблюдавшееся также и в Государственном совете, в немалой степени способствовало популярности Мюрата. Таким образом он избежал впечатления, будто Неаполь действительно оккупирован французами, что бы превратило короля в иностранца, чуждого своим подданным. Благодаря этим предосторожностям Мюрат как бы натурализовался в собственном королевстве.

Преобразование Неаполя

Как и его прославленный шурин, Иоахим-Наполеон уразумел значение больших строительных предприятий для прославления царствования. Не упуская из виду деревню, условия жизни в которой он улучшает введением (хотя и ограниченным) вакцинации, оздоровлением некоторых болотистых регионов, где распространена малярия, и развитием народного просвещения, он прилагает много усилий для украшения столицы: расширяет главную площадь, примыкающую к королевскому дворцу, прокладывает новые проспекты, как тот, что ведет к Капо ди Монти, или связывает Капуанские ворота с улицей Толедо, а также занимается реставрацией памятников... Потом неаполитанцы не без благодарности вспомнят об этом.

Военная организация

Даже в военной области Мюрат связан Байоннским трактатом, все его действия ограничены путами, наложенными императором.

До Жозефа армия была предметом всеобщего и, вероятно, не совсем заслуженного порицания[229]. «Неаполитанская армия — ничто, всегда была ничем и сможет стать чем-то лишь с течением времени и после многих усилий...»[230] — заявлял Наполеон в 1806 году. Напротив, флот, закалившийся в борьбе с берберами, хорошо снабжаемый деревом и пенькой, располагающий экипажами, вышколенными по английской методе, пользовался превосходной репутацией.

На Жозефа сначала возложили миссию набрать неаполитанский легион, верный трону, а для завоевания Сицилии Наполеон полагался на французские войска, захватившие континентальную часть королевства. Все неаполитанские офицеры, служившие в Париже или Милане, отсылались в Неаполь для службы в этом легионе. Офицеры, ранее служившие Бурбонам, чье положение ухудшилось во времена реакции, последовавшей после падения Партенопейской республики, были приглашены новым королем, но призыв Жозефа не был услышан. Меж тем морской флот оказался сильно ослаблен эмиграцией. Большая часть кораблей присоединилась к англичанам в Сицилии.

Единственный источник содержания неаполитанской армии, в том числе и набранной Жозефом, — государственная казна. А посему ни Мио де Мелито, ни Матьё Дюма не совершали чудес. Разница в статусе обеих армий не способствовала упрощению задач администрации, которая не имела никакой власти над французами. Ко всему прочему, Наполеон был очень недоверчив: «Наберите малочисленную неаполитанскую армию, так как сначала на нее ни в чем рассчитывать не приходится. Можете составить полк и послать его во Францию, тогда я возьму его на свое содержание; он пригодится для службы в Пиренеях»[231]. Здесь Наполеон выдает свои истинные намерения: желание беспрепятственно черпать людские резервы для собственных военных нужд.

При всем том Жозеф попытался создать национальную армию, учредив личную гвардию из элитных частей под командой Станислава де Жирардена[232]. К ней прибавились провинциальные отряды гвардии и вновь образованная неаполитанская жандармерия.

Итог этих усилий оказался весьма своеобразным. Мио, Жирарден, Гюго и Девернуа утверждают, что Жозеф поставил под ружье маленькую, но весьма действенную неаполитанскую армию, достоинства которой Мюрат, его преемник, не хотел признавать. Голландец Дедем, полномочный посол в Неаполе, еще более суров: «Для начала король дезорганизовал гвардию и вывел из нее все, что было стоящего, по крайней мере из военных людей». И уточняет, что, если принять в расчет полки, посланные в Испанию, «неаполитанская армия вообще не была сформирована»[233].

Утверждения полковника Карла позволяют несколько лучше разобраться в этом предмете. Жозеф оставил своему преемнику 31 120 человек под ружьем и 2019 лошадей, но около 5000 неаполитанцев служили вне границ королевства. Флот насчитывал 59 единиц различных «судов», из коих 51 — на плаву, 2 — на довооружении и 6 — в ремонте[234]. Действительно, чего стоила бы защита Неаполя, если бы здесь не было французских солдат? С точки зрения маршалов, неаполитанская армия не представляла ценности. Периньон без околичностей писал военному министру, что она «пока не приобрела ни нужного состава, ни силы, как можно было надеяться, но хотя, вероятно, приобретет в будущем и то и другое. Но сейчас на нее рассчитывать не приходится»[235].

С появлением Мюрата тон изменяется. В отличие от Жозефа это солдат, и можно догадаться, что его преимущественно занимают военные вопросы. Но Байоннский договор не оставляет ему свободы действий. Секретные пункты документа оговаривают, что ему придется отдать в распоряжение императора 18 000 пехотинцев, 2500 кавалеристов, 25 орудий, 6 линейных кораблей и 6 корветов. Сюда нужно прибавить еще контингенты, необходимые для поддержания внутренней и внешней безопасности государства. Ибо неаполитанские части призваны постепенно заменить французские, расквартированные в королевстве.

Чтобы добиться всего этого, нужны деньги, а казна пуста. Неаполь должен от 4 до 5 миллионов франков французскому казначейству. Но существуют и возможности: густонаселенная страна, хорошие лошади, жители, постепенно выходящие из состояния апатии.

Прежде чем выехать в Неаполь, Мюрат задал несколько вопросов императору: «Должен ли я серьезно помышлять об экспедиции в Сицилию, ежели представится случай? Если я увижу возможность возвратить острова Капри и Понца, следует ли попытаться это сделать? Следует ли воспользоваться тем счастливым обстоятельством, что неаполитанцы будут обрадованы моему приезду, и создать несколько новых полков, а также пополнить гвардию, в которой сейчас под ружьем не более 900 человек? И наконец, должен ли я заняться флотом прежде, нежели сухопутной армией? Позволит ли Ваше Величество снарядить албанский полк, подобный тем, что некогда были на службе у Неаполя?»[236] Наполеон отвечал уклончиво, ссылаясь на нехватку средств.

Самое насущное для Мюрата — восстановить королевскую гвардию, обеспечивающую его личную безопасность и служащую резервом неаполитанской армии. Он нашел выход из экономического тупика: призвать сыновей зажиточных семейств королевства, способных самостоятельно оплатить экипировку. Но подобная «неаполитанизация» элитных частей не встретила должного отклика. Понадобилось прибегнуть к принуждению, чтобы сформировать эту гвардию, которой стал командовать полковник Компер.

Затем настал черед реорганизации армии. Были созданы провинциальные легионы, где обязаны служить «собственники, платящие более шести дукатов ежегодного налога», цеховые начальники и представители свободных профессий. Задача этих легионов: «охрана личности и собственности и поддержание внутреннего порядка». По сути, Мюрат открывает Наполеону свои истинные намерения: эта система — «не что иное, как рекрутский набор, но хорошо замаскированный»[237].

При всем том новый монарх действует не торопясь. Зачем раздувать воинские штаты, если нечем платить? Здесь им повелевает осторожность. Импульсивный на поле битвы, во внутренних делах Мюрат умудряется действовать методически. Кажется, все источники единогласны в утверждении, что по приезде в Неаполь Мюрат со всей серьезностью занялся проблемами королевства. А поэтому, как ни торопился он укрепить армию, он был слишком опытным генералом, чтобы не понимать, что сначала надобно заложить основания, а лишь затем перейти к увеличению численности и оснащению войска»[238].

Той же политики он придерживался и в отношении флота, пополнение которого было закреплено 2 марта 1808 года (законом о записи во флот). В начале 1809 года оказались сведены воедино все элементы, необходимые для того, чтобы создать в Неаполитанском королевстве армию, достойную его политического влияния.

Финансовый кризис

Главным препятствием к процветанию неаполитанской монархии были расстроенные финансы. Наполеон не уставал жаловаться на прискорбное состояние финансов в попавшем под его опеку королевстве. Единый поземельный налог, который попытался ввести Рёдерер[239], за невозможностью точного определения имущества, подлежащего обложению, и отлаженной системы сбора (уничтожение архивов не позволяет сделать более подробное заключение на этот предмет) давал очень мало. Продолжая дело Рёдерера, Агар вынужден был прибегнуть к введению монополий, например табачной, и к другим чрезвычайным мерам. Растущие военные расходы постоянно угрожали бюджету, сбалансировать который оказалось невозможно из-за прекращения таможенных сборов после присоединения к континентальной блокаде. На протяжении всего царствования Мюрат будет биться в финансовых тисках, мешающих воплощению всех реформ, которые он желал провести.

III

Успехи

«Величайшему из когда-либо существовавших людей необходима и самая могущественная Империя; создав графов, герцогов и князей Империи, Вам надобно иметь и королей Империи, — пишет Мюрат Наполеону. — Федеративное устройство упрочит славу и долголетие Империи. Воцарение всеобщего мира станет первым ее благодеянием; что касается меня, Ваше Величество должно быть уверенным, что я испытываю счастье всякий раз, когда бы Вы ни соблаговолили обратить на меня взор, или когда бы ни понадобилось с оружием в руках под сенью Ваших Орлов пуститься в дальние земли, или же здесь давать своим подданным Ваши законы. Я счастлив в моих владениях; я обитаю под прекраснейшими небесами сладостной Италии, все пророчит мне преуспеяние»[240].

«Король Империи»... Без всякого сомнения, Мюрат в этом письме от 1 апреля 1809 года свидетельствует, что прекрасно понял миссию, возложенную на него Наполеоном. Он лишь наместник императора, обязанный исполнять его приказы, осуществлять его волю, служить его интересам. Если Наполеон не возложил на себя неаполитанскую корону, то лишь желая соблюсти приличия перед лицом прочих монархов Европы. К тому же он не решился оскорбить самолюбие неаполитанцев, оставляя им надежду на то, что независимость королевства будет сохранена, что Неаполь не аннексирован Францией и его целостности не причинят урона.

Бертье нашел удачную формулировку, в которой резюмируются намерения Наполеона в отношении Мюрата. Он напишет этому последнему: «Для ваших подданных будьте королем, для Императора оставайтесь вице-королем». Итак, независимость Мюрата — только видимость, но она нужна для того, чтобы не ущемить гордости неаполитанцев. А посему Мюрат осужден вести тонкую игру, что не может длиться бесконечно. Он — лишь пешка в средиземноморской политике Наполеона, но должен избегать показывать свою слишком тесную зависимость от императора, чтобы как можно дольше скрывать истинные намерения своего шурина. Однако что же делать, когда интересы Империи и Неаполя слишком расходятся? Например, когда континентальная блокада обрекает неаполитанские порты на разорение и застой в делах? Мюрат не сможет долго выдерживать двуличие этой роли короля и вице-короля.

Первое время он отводит душу, развивая бешеную деятельность. Его цель — возвратить, отбив у Бурбонов, земли, некогда принадлежавшие королевству Обеих Сицилий, в частности Капри. «Не оставляю надежд вскоре сообщить Вашему Величеству о возвращении Капри. Силы, обороняющие остров, в основном состоят из корсиканцев. Военное ведомство внедрило к ним нужных людей: к ним перешло не менее 50 корсиканских солдат из стоящего в Неаполе полка; их приняли как дезертиров, они должны присоединиться к тем, кого мы уже успели склонить на свою сторону, чтобы захватить орудия в час нашей высадки. Тысячи двухсот человек будет достаточно для этой экспедиции. Все приготовлено для ее выполнения»[241].

Остров, расположенный прямо перед Неаполем, это бывшее убежище Тиберия, раздражает французов. 18 сентября 1808 года Наполеон дает разрешение. «Взятие Капри будет хорошим делом; с одной стороны, было бы недурно отметить таким образом ваше восшествие на трон, а с другой — заставить англичан опасаться за Сицилию, что будет весьма полезно»[242].

Жозефу это не удалось, а Мюрата ждал успех. Защита острова была возложена на 2000 человек под командованием Гудсона Лоу, будущего правителя Святой Елены. Лоу покрыл весь остров сетью фортификаций, и английские суда крейсировали, охраняя побережье. Операция не обещала быть легкой. Тем не менее 2 октября 1808 года Мюрат бросил на штурм корпус в 1900 человек на 180 лодках. Экспедицией командовали Ламарк и Пиньятелли Стронголи. Эффект неожиданности был полным. Сначала Ламарк захватил Анакапри, где установил сильную батарею. Другие части атаковали укрепленные пункты острова: Марина-Гранде и Марина-Муло. Марина-Гранде пал лишь 7-го из-за яростного сопротивления англичан. 8-го Мюрат уже может писать Наполеону: «Национальный флаг сменил на башнях Капри английские знамена; 700 пленных, из коих 22 офицера, — уже в нашей власти, а майор Хамелл был убит неаполитанским стрелком. Полк Роял-Корс (которым командовал Лоу) отступил к Капри и форту, но я надеюсь сообщить Вашему Величеству не позднее как через два дня, что мы — хозяева всего острова. Порты уже в наших руках, а значит, противник не может получить подкрепление ниоткуда; две тысячи отборных солдат ведут осаду, у них припасов на три месяца, тридцать осадных орудий имеют по 400 выстрелов на каждый ствол»[243]. В то время как французы осаждают Капри, английские сторожевые корабли пытаются прервать сообщение между островом и материком. 16 октября Лоу просит прекращения огня, Ламарк соглашается. 18-го форт капитулирует. Блестящая победа, даже если учесть, что в следующем году Гудсону Лоу удастся отстоять острова Искию, Дзанте и Итаку.

В самом королевстве Мюрат взялся за искоренение разбоя, всегда присущего Калабрии и Абруцци. Сицилийские Бурбоны при содействии англичан попытались превратить эти грабительские действия в народное возмущение против французов. Нужно было вскрыть этот нарыв. Мюрат поручает молодому офицеру Манесу осуществить эту полицейскую меру. Если судить по утверждению историка Ботты, новый правитель Калабрии в этом деле выказывает необычайную энергию, чтобы не сказать жестокость. «Манес истребил калабрийских разбойников всех до единого. Кто избежал веревки, умер от голода. Старые башни, покинутые деревни, большие дороги были завалены иссохшими трупами, но все еще дышало яростью и угрозой. Множество арестованных умерло в тюрьмах, не дождавшись виселицы. <...> Еще долго дорога из Реджио в Неаполь местами являла отвратительное зрелище голов или отдельных членов, привязанных к столбам. Так террор восторжествовал над террором. Вещь невероятная, но реальная: стало возможным путешествовать по Калабрии и жить в ней безопасно! Дороги вновь открылись для торговли; поселяне опять принялись обрабатывать землю. Это выглядело как переход от варварства к цивилизации. Калабрийцы нуждались в очищении подобного рода»[244].

Если кое-где и остались небольшие банды, рассеянные и малочисленные, а потому уберегшиеся от уничтожения, то эре Фра Диаволо явно пришел конец. Такой успех никто не мог оспорить. «Это было прекрасным началом нового царствования и произвело живейшее впечатление на умы»[245].

Как могли англичане остаться, стерпев столько последовательных неудач? После образования пятой коалиции в 1809 году они сочли, что трудности Великой Армии на Дунае предоставят им возможность вернуть Неаполь. Письма Мюрата позволяют нам следить за приготовлениями к этой наступательной операции. Он поддерживал Наполеона в состоянии готовности и сам сделал все необходимые приготовления[246].

Английская экспедиция под командованием генерала Джона Стюарта, которому помогал наследник престола Леопольд, сын Фердинанда IV, началась при участии 20 000 человек и была поддержана флотом в 40 кораблей. Будучи хозяевами на море, нападающие легко овладели островами Прокидой, а затем Искией (преодолев сопротивление генерала Агостино Колонна, прозванного Стильяно), высадили несколько сотен солдат на мысе Мизеро на побережье Калабрии, чтобы поднять восстание против французов, произвели несколько бомбардировок побережья, но не осмелились атаковать Неаполь, устрашенные системой укреплений, подготовленной Мюратом.

24 июля до Стюарта дошло известие о победе Наполеона под Ваграмом, победе, нанесшей фатальный удар коалиции. Он был вынужден эвакуировать гарнизоны Искии и Прокиды и после сильного обстрела побережья залива (15 августа) возвратился на Сицилию. Мюрат, по сему случаю облачившись в мундир генерал-адмирала Империи, принял на себя командование неаполитанским флотом под восхищенными взглядами городского люда. «Я никогда не видел короля таким радостным в его лучшие дни, как в этих обстоятельствах, — замечал Коллетта. — Провидение исполняло все его желания, помыслы, подарив ему одновременно войну, пышность, славу и в качестве зрителей — огромное скопление восхищенного народа»[247]. Неудача британцев лишь подняла престиж Мюрата. Казалось, ничто не сможет удалить его из Неаполя. Казалось, близится час освобождения Сицилии и восстановления былой целостности королевства.

IV

Предвестия грядущей беды

Однако вскоре в отношениях между Францией и Неаполем горизонт затянула мгла.

Лежит ли вина за это на Наполеоне? Письма его к зятю рассеивают все сомнения. Тон этих посланий, сухой, высокомерный, едкий или оскорбительный, смотря по обстоятельствам, не мог не ранить самолюбие неаполитанского короля. Его без конца отчитывали, грубо обрывали, заставляли отменять собственные решения.

Вот Мюрат пытается завоевать симпатии клира, воздав почести святому Януарию, покровителю Неаполя. «Я узнал, — тотчас пишет ему Наполеон, — что вы пустились в обезьянье подражание поклонникам святого Януария. Слишком увлекаться подобными вещами вредно и не внушает уважения никому...» Тот же Мюрат с помпой празднует взятие Капри, как мы видели, важную для него победу, и сообщает Наполеону о своем успехе. Ответ не заставляет себя ждать: «Это же смешно. Поскольку Капри взяли мои войска, я должен был бы узнать об этом событии от моего военного министра, перед которым вам надлежало отчитаться». Ничего более оскорбительного придумать нельзя.

В честь взятия Капри Мюрат амнистировал политических ссыльных и снял секвестр с их имущества. Тотчас император отчитывает его: «Мне показали последние ваши декреты, напрочь лишенные смысла. Вы только реагируете, а не берете дело в свои руки. Зачем приглашать обратно высланных, если они с оружием в руках плетут заговор против меня? Объявляю вам, что надобно принять меры к тому, чтобы отозвать этот декрет, ибо я не могу стерпеть, чтобы те, кто строят козни против моих войск, обрели убежище и защиту в ваших владениях. <...> Вы приносите жертвы ложной, изменчивой народной любви. Действовать столь неловко — лучший способ ее потерять. Смеху подобно снимать секвестр с имений, чтобы подкормить тех, кто сейчас в Сицилии. Должно быть, вы действительно потеряли голову»[248].

Ни одно из решений Мюрата не вызывает одобрения императора, которого часто можно уличить в предвзятости. «Все же это довольно жестокий удел — вечно быть в необходимости оправдываться», — однажды, поддавшись порыву возмущения, замечает Мюрат. Он вынужден жить в постоянной тревоге: не случится ли так, что все эти упреки приведут Наполеона к решению отнять у него трон? Отсутствие Мюрата во главе кавалерии Великой Армии во время австрийской кампании 1809 года было всеми замечено. Угроза становится все более и более реальной: сначала завуалированная, она затем возникает в виде слухов (поговаривают об Иллирии, как будущей вотчине Мюрата) и, наконец, пугающие намеки начинают мелькать в переписке Наполеона.

15 декабря 1809 года Наполеон разводится. Забыв о той поддержке, которую ему некогда оказывала Жозефина (а может, и не только о поддержке), Мюрат, подталкиваемый своей супругой, берет сторону противников императрицы. Это серьезный просчет, вскоре усугубленный чудовищной неловкостью: не зная, что Наполеон уже сделал выбор, Мюрат со страстным красноречием высказывается против союза с Веной, клеймя двуличность такого шага. «Я предпочитаю воевать с австрийцами, нежели с русскими». Наполеон парирует несправедливым упреком: «Сразу видно, что вас не было при Ваграме». Поддержанный антиавстрийским лагерем, Мюрат упорствует и все больше увязает в интриге. Через два дня он узнает об окончательном решении Наполеона: тот намерен вступить в брак с Марией-Луизой, дочерью Франциска I. Удар тем тяжелее, что новая императрица — внучка королевы Марии-Каролины Неаполитанской, врагини Мюрата. Чтобы доставить удовольствие супруге, Наполеон ведь может поддаться искушению вернуть Бурбонам неаполитанский трон! Тревога Мюрата растет; его недоверие к шурину крепнет. Чтобы сохранить престол, к которому он тем более привязан, чем сильнее опасается его потерять, Мюрат готов на все. Разумеется, не на предательство, но на самые демагогические уступки своим подданным, призванные накрепко привязать их к своей особе.

Не сознавая того, Наполеон сам вынудил Мюрата принять такую позу. Но и у императора много причин не доверять своему зятю. Тот несколько раз оказывался в центре интриг, связанных с возможными наследниками императора. Когда тот был в Испании и подвергал себя опасности умереть от ядра или кинжала какого-нибудь фанатика, Талейран и Фуше, дипломат и полицейский, стали готовить ему замену. Судя по «Мемуарам» Паскье, у них начиная с февраля 1808 года шли какие-то переговоры с Мюратом. Но тот мечтал об испанской короне и уклонился от прямого ответа. Каролина, связанная с Фуше, еще более своего мужа была разочарована тем, что Мадрид достался другому. Она вновь связала концы оборванной интриги и предупредила об этом Мюрата. Принц Евгений перехватил посланное из Неаполя письмо и передал его Наполеону[249]. В этом одна из причин внезапного возвращения императора в Париж, а также скандальной сцены, произошедшей между ним и Талейраном. Мюрат ничего не сообщил о своих контактах с обоими министрами, и из-за этого Наполеон сомневается, стоит ли ему вполне доверять. Но Мюрат ему еще полезен в Италии, ведь именно сейчас (дело происходит в начале 1809 года) он намеревается развязать войну с Австрией, исход которой не предрешен. И он молчит.

Ко всему прочему, необходимо завершить оккупацию римских областей, поскольку папа отказывается примкнуть к континентальной блокаде и желает соблюсти нейтралитет в англо-французском конфликте. Наполеон приказывает Мюрату подготовить дивизию для занятия Рима, сменив там части Миоллиса[250]. «Я отдал приказ покончить с римским делом и уничтожить этот очаг сопротивления. К тому же была обнаружена переписка между агентами римского двора и англичанами, доказывающая, что папа пользуется своим влиянием, чтобы подстрекать итальянцев к неповиновению. По получении этого письма направьте военные колонны к границе, чтобы затем с быстротою молнии бросить их на Рим. Я отдал такой же приказ Тоскане. Я бы желал, чтобы Саличети остался в Риме, его советы были бы полезны генералу Миоллису, коему поручено установить новое правление»[251]. Вслед за этим Наполеон уточняет, чего он, собственно, добивается: «Я отдал приказ, по которому войска Папских владений становятся частью моей неаполитанской армии. Вы примете командование над ними, поскольку итальянская армия будет занята в ином месте»[252]. Так и будет: этой армии поручат напасть на австрийцев и объединиться с войсками Наполеона. Следуют новые инструкции: «Представляется уместным, чтобы вы оставались в Риме, по крайней мере на некоторое время. Вам лучше быть поближе к Верхней Италии»[253].

Мюрат прибегает к уверткам. Он оповещает о скорейшем отъезде, но не покидает пределов королевства. Новое послание Наполеона от 19 июня призывает его проявить больше энергии в римских делах[254]. У императора появилось подозрение, что Мюрат ни в коем случае не желает быть замешанным в конфликт с папой и таким образом надеется уберечься от критики итальянских католиков. И снова его доверие к Мюрату поколеблено.

Тем не менее 10 ноября неаполитанский король, наконец, решает двинуться в направлении Рима, но его присутствие ни в чем не способствует пленению папы. Мюрат ограничивается торжественным въездом в город и военным парадом, во время которого — далеко не впервые — облачение Мюрата (русская гусарская венгерка, отороченная каракулем, и турецкая сабля), в котором он посетил театральное представление, наделало много шума. Затем Мюрат возвратился в Гаэту.

Объясняя благоразумное отсутствие Мюрата в Риме тем летом, нельзя было забывать, что ему пришлось отражать угрозу англо-сицилийской высадки в его владениях. Потому он и не мог поступать согласно инструкциям императора. Тот, однако же, остался недоволен.

Мюрат не только был вынужден прекословить своему царственному шурину. Он еще и не всегда мог полагаться на свою супругу, порывистую Каролину.

Мария-Аннунциата, получившая впоследствии имя Каролина, была далеко не самой известной и любимой из сестер Наполеона[255]. Менее красивая, чем Полина, менее сдержанная, чем Элиза, она, по свидетельству современников, слыла сухой, тщеславной интриганкой, жадной до почестей и денег, лишенной совести и вдобавок пребывающей в восторге от собственной персоны. Может, темные тона в этом портрете и усилены, так же как и слишком идеализирован ее облик — что и понятно — в описании графини Распони, ее дочери[256]. Одно несомненно: она пыталась водить Мюрата на поводу. Достаточно вспомнить, как покровительственно она обращалась с ним в начале замужества: «Позволь мне все устроить, дорогой мой зверюга. Вскоре благодаря мне ты станешь королем». Говорят, Талейран с ловкостью придворного льстеца уверял Наполеона, что у нее голова Кромвеля на плечах хорошенькой женщины. Это убеждение подхватил и сам Наполеон на острове Святой Елены: «У нее было много природных дарований, сильная воля и неуправляемое честолюбие»[257]. Фуше всегда с большим уважением относится к ее политическому чутью.

В Берге Каролина была стеснена в средствах. Зато в Неаполе она вполне вознаградила себя. Клан Бонапартов желал сделать ее королевой Неаполя, отведя Мюрату, худородному выскочке, амплуа принца-консорта. Но Каролина отказалась, проявив неоспоримое здравомыслие. Это не опровергает того факта, что Мюрат обязан троном именно супруге. Байоннский договор напомнил ему об этом: «Если Ее Императорская и Королевская Светлость принцесса Каролина переживет супруга, она останется королевой Обеих Сицилий, получив в исключительное владение и титул, и суверенную власть, коей будет пользоваться во всей ее полноте. Такое единственное исключение из основополагающего закона объясняется тем, что эта принцесса после передачи трона, произведенной прежде всего в ее пользу, возводит на престол члена своего семейства и не может не превосходить правами собственных детей». Пункт, оскорбительный для Мюрата, но необходимый для понимания прогрессирующего охлаждения в семействе, где супруги уже не находили общего языка.

В Неаполе Мюрат пытается укрепить свою власть, держа супругу в тени. Д'Обюссон-Лафёйад оповещает об этом императора: «Король желает, чтобы королева жила день ото дня все отчужденнее. Он часто повторяет, что им не управляет никто. Королева не может ходатайствовать перед министром по поводу какого-либо дела или лица, ее просьба тотчас отметается». Но Каролина никогда не признает себя побежденной. Мюрату приходится порой — обыкновенное здравомыслие принуждает его к этому — прислушиваться к ее советам.

Ко всему прочему, королева не перестает пользоваться особым расположением императора. По случаю развода Наполеона и семейного совета, намеченного на 20 января 1810 года, она приезжает в Париж в декабре 1809-го и очень ловко ведет себя с братом, успокоив его раздражение против Мюрата. И разве не ей поручает Наполеон встретить Марию-Луизу на границе? Этот выбор неожидан: объясняется ли он намерением унизить клан Мюрата, высказавшийся против выбора в пользу Австрии? На самом деле Наполеон желает продемонстрировать, что внутри его семьи не существует разногласий, а кроме того, он от всего сердца благодарен Каролине, придавшей живость тусклому придворному обиходу Тюильри в ту зиму 1810-го.

Вдалеке от мужа, который вынужден после совета вернуться в Неаполь, она расцветает и начинает его иронически отчитывать: «Меня балуют здесь больше, нежели вы в Неаполе».

По приказу Наполеона Мюрат возвращается во Францию, чтобы присутствовать на бракосочетании императора. Тот после церемонии не желает ни принять неаполитанского короля, ни позволить ему вернуться в свои владения. Мюрат выходит из себя, советуется с Фуше, своим ментором, над которым тоже нависла опала.

А в Неаполе Мюрат уже не может рассчитывать на Саличети, который внезапно умирает.

Кристофоро Саличети, которого он знал как комиссара при Итальянской армии Бонапарта в 1796 и 1797 годах, сыграл в Неаполе основополагающую роль. Коллетта говорит о его дипломатической тонкости и опытности. Дети его породнились с местной знатью, открыв для него мощный источник связей.

Когда он был министром полиции, он жестоко искоренял разбой благодаря созданию королевской жандармерии и раскрывал интриги и маневры английских шпионов, учредив строгий надзор за побережьем, порученный guardia dei dazi indiretti[258]. Чтобы обеспечить безопасность в Неаполе, он позаботился об улучшении уличного освещения и, желая самолично направлять умы, взял под свой контроль две местные газеты, «Мониторе Наполитано» и «Коррьере ди Наполи». Будучи ответственным за обеспечение военных действий, он прекрасно подготовил возвращение Капри.

Но при всем том представляется, что он не оправдал надежд, возлагаемых на него патриотами.

По существу, он был прежде всего доверенным человеком Мюрата, которого его смерть буквально потрясла. «Я его уважал и любил», — скажет король. М-м де Кавеньяк пойдет в своих «Мемуарах» еще дальше: «Вероятно, он помешал бы Иоахиму совершить великую ошибку; хотя он и был итальянцем в сердце своем и не питал особой любви к Франции, я не думаю, чтобы Саличети когда-либо посоветовал королю присоединиться к Священному Союзу. Мой супруг, хорошо знавший его, однажды сказал мне, что останься Саличети в живых к 1814 году, он, быть может, изменил бы течение событий, благодаря своему поистине невообразимому влиянию в Италии»[259]. Но это лишь предположения. 20 декабря 1809 года, отобедав у префекта полиции Магеллы, Саличети отправился в театр, во время представления он почувствовал сильную тошноту, спустя три дня он умер. Разнесся слух, что он был отравлен патриотами, взбешенными тем, что они считали предательством их интересов. На самом же деле причина была в болезни, приступы которой случались с Саличети и раньше[260].

Уже испытав сильный удар от утраты советника, Мюрат вдобавок вынужден стерпеть весьма враждебную выходку императора. Дело происходит в Компьене — это сцена, на которой разыгрывались почти все события его парижской драмы. Здесь он встречается с Талейраном и Фуше, тут же решаются вопросы его внешней политики, налаживаются и портятся отношения с Каролиной. А теперь: «Господин маршал, я велю отрубить вам голову». Невозможно высказаться любезнее.

Наконец, 19 апреля 1810 года Мюрат получает позволение вернуться в Неаполь. Менее чем за неделю он домчался до столицы, не останавливаясь на ночлег. Ему необходимо бежать от императорского ярма, от столкновений и оскорблений, от «жребия бедного родственника», по удачному выражению Жан-Поля Гарнье[261]. В Неаполе он чувствует себя как дома, может свободно вздохнуть, здесь он хозяин. Сейчас он желает только одного: посвятить себя, пока есть время, экспедиции против Сицилии. По его просьбе Кларк спрашивал об этом у Наполеона, и тот не выказал враждебности к его замыслу. «Ответьте Неаполитанскому королю, что я желаю сохранить наступательную политику у пролива, но этого нельзя добиться без новых войск и ему надлежит принять меры для снабжения этих частей»[262]. Мюрат пожелал увидеть в этом ободрение; он не хочет упустить момент. Как только Фердинанда IV и Марию-Каролину изгонят из Палермо, его положение в Неаполе станет необратимо устойчивым. Ему более нечего будет опасаться.

V

Сицилийская экспедиция

Могла ли Сицилия противостоять французской агрессии? Такой вопрос задавали себе по обе стороны пролива. Здесь — тревожное нетерпение Мюрата, там — лихорадочная озабоченность палермского двора. Если Фердинанд IV, довольно беспечный монарх, более занятый охотой и рыбной ловлей, партией на бильярде и хорошим обедом, нежели вопросами высокой политики, может примириться с палермским изгнанием, то его супруга Мария-Каролина никогда не допускала мысли об отказе от владений на материке. Более близкая по духу Австрии, нежели Италии, но притом ощущавшая свою принадлежность, скорее, к Бурбонам, нежели к Габсбургам, она ненавидит французскую революцию, отрубившую голову ее зятю, Людовику XVI, и сестре Марии-Антуанетте. «Я никогда не примирялась и не примирюсь с французами. В моих глазах они всегда будут убийцами моей сестры и королевского семейства, гонителями всех монархий». Прежде чем осуждать ее, надо вспомнить, как ее поразили крестные муки Марии-Антуанетты, но не стоит скрывать и того, что она отнюдь не блистала нравственностью (ее очередной любовник в то время — эмигрант Шарль де Сен-Клер) и отличалась завидным коварством.

Тому, кого интересует жизнь палермского двора, стоит порекомендовать источник, долго остававшийся неопубликованным: «Дневник» Марии-Амелии, супруги Луи-Филиппа. Там мы найдем свидетельство из первых рук о состоянии умов в Палермо, об архаичном жизненном укладе людей, ничего не понимавших в изменениях, происшедших в Европе[263].

Окруженная французскими эмигрантами (среди них — граф де Дама, чьи «Мемуары» столь полезны для понимания эпохи, Шастеллю, Сабран, Бомбелль...) и представителями древних неаполитанских семейств, королева отказывается склониться перед неизбежным, замышляя поочередно то восстание в Калабрии, то убийство Мюрата, то разрушение Неаполя. Ее ненависть к Бонапарту лишь укрепилась с провозглашением Империи: «Он и его племя бастардов собираются властвовать чуть ли не над половиной Европы, и никто из мыслящих людей не взбунтовался! Напротив! Их эгоизм и слабость таковы, что они изучают вопрос, насколько низко следует склониться и куда надо пасть перед новым идолом». Особенно Марию-Каролину занимает титул итальянского короля, присвоенный себе императором, что делает неминуемым включение Неаполя в пределы французского владычества.

Опасения ее подтверждались. Когда же она еще узнала о браке своей внучки Марии-Луизы и Наполеона, королева пишет Руффо, своему послу в Вене: «Император осмеливается сделать свою дочь прелюбодейкой, отдав ее в наложницы самому отъявленному злодею, запятнанному преступлениями и невиданной жестокостью!»[264] Она выражает свое негодование и в письме (от 7 апреля 1810 года) к императору Францу: «Сударь, будучи трижды вашей теткой и вот уже двадцать лет вашей свекровью, хотя сдается мне, что ныне все эти родственные узы вами забыты, я только из газет узнала о свадьбе моей малышки, ребенка, с которым меня связывает столько нитей; пусть она теперь и мертва для меня, но я не перестаю молить Создателя за нее на том гибельном пути, на какой вы ее толкнули, и где можно страшиться за спасение ее души гораздо более, нежели за спасение телесное».

Теперь остается единственная преграда французскому вторжению: британский флот. Но вскоре английская помощь становится нестерпимой: спесь флотских офицеров, зависимость, в какой оказался остров, и особенно поражение англичан у Неаполя создают крайне тягостную атмосферу. Несколько кровавых потасовок между английскими моряками и островитянами свидетельствуют о падении престижа и популярности союзников короля. Мария-Каролина осознает, что в теперешнем ее положении нечего надеяться отнять неаполитанский трон у Мюрата. И сразу англичане воспринимаются уже как слишком неудобные соседи. Подумывала ли она о прямых переговорах с Наполеоном? Кто был вдохновителем посылки Амитии, никому не известного капитана сицилийской армии, в Триест, где от имени королевы, как он утверждал, тот предложил мир? Амитиа был арестован, препровожден в Париж и заточен в Венсенский замок[265]. Об этой таинственной миссии известно только со слов Наполеона, сказанных в беседе с О'Меара на Святой Елене 2 апреля 1817 года: «Я не хотел, чтобы стало известно, что лицо, находящееся в такой родственной близости к Риму, могло предложить мне деяние столь отвратительное, как то, что предлагала Каролина. Это значило устроить новую Сицилийскую вечерню, перебить всю английскую армию и всех англичан в Сицилии. Я бросил в тюрьму агента, явившегося ко мне с этим предложением, и он оставался там вплоть до революции, отправившей меня на остров Эльбу».

Представляется вероятным, что пленных французов тайно переправляли во Францию. Эмиссары не переставали сновать между Неаполем и Палермо. Королева пыталась за спиной англичан заключить договор, по которому она покинула бы Сицилию, например, за компенсацию в виде нидерландского престола. Была ли она искренна? Может быть, Мюрат и поддался на эти уговоры, потребовав, чтобы сицилийские войска не противодействовали высадке французов. Верил ли он королеве, когда она жаловалась на английское засилье, и думал ли изгнать англичан при ее поддержке?

Достоверно лишь, что было решено предпринять экспедицию, которая должна была стать самым славным деянием его царствования.

16 мая 1810 года Мюрат решился на это. Он отправился в Калабрию. Свою ставку он располагает недалеко от Реджо. Его армия состоит из трех корпусов: первым командует генерал Партурно, вторым — Ламарк, третьим — Кавеньяк и де Дери. Но время идет, а Мюрат не осмеливается действовать. Колебания? Все дело в том, что он обязан считаться с Парижем. Оттуда 26 мая к нему отправился полковник Леклерк с миссией разрешить высадку лишь при гарантии, что она несомненно завершится победой. Со своей стороны, Кларк пересылает ему письмо императора: «Не исключено, что неаполитанскому королю не удастся высадиться в Сицилии в течение этого месяца. Сообщите ему о моем желании, чтобы он остался в лагере и держал там свои канонерские лодки, готовый к выступлению, поскольку, оставляя таким образом врага в ожидании штурма, он помешал бы ему снять войска с позиций и послать куда-нибудь еще, а также вынудил бы его и держать там свои малые суда, и в то же самое время опасаться моей тулонской эскадры, могущей произвести диверсию с тыла, ибо противнику известно, что я готовлю под Тулоном довольно значительный лагерь. В любом случае, оставаясь там, он проигрывает совершенно»[266].

Таким образом, Мюрата лишают права на экспедицию и навязывают вместо этого заурядный маневр военной диверсии. Его роль — сковать английские силы в Мессинском проливе, что ослабит английское давление на побережье Франции и Испании. Наполеон требует уже не терпения, а покорности; речь идет не о героической высадке, а лишь об отвлекающей операции и бряцании оружием вхолостую. Письмо императора приходит слишком поздно. Мюрат успел сделать достаточно горячих и гневных широковещательных заявлений, и теперь они обязывают его к действию. Он уже не может отступить, не потеряв лицо. Он решает, что смелость и успех послужат ему достаточным оправданием.

Пользуясь затишьем после недавней бури, вынудившей английскую эскадру укрыться в порту Мессины, 17 сентября он даст приказ погрузить 2000 человек корсиканцев и неаполитанцев на 80 малых судов, стоявших на якоре у селения Пентимела. Эти передовые силы под командой Кавеньяка успешно достигают побережья Сицилии и без труда овладевают селениями Санто Стефано и Сан Пауло. Остается переправить подкрепления этому передовому отряду. Наступает очередь генерала Гренье, главнокомандующего французскими войсками, пересечь пролив; но он отказывается, заявив, что не получал приказа от Наполеона. Более того, когда Ламарк, победитель при Капри, выказал желание высадиться со своей дивизией, он запретил ему это именем императора. Покинутый остальными, Кавеньяк оказывается в тяжелом положении. Тем более что он не встретил народной поддержки, на которую все надеялись. Сицилийские крестьяне с криками «Да здравствуют англичане!», «Долой Францию!» осыпают его людей камнями. А тем временем английский флот поспешно отплывает из Мессины и генерал Стюарт посылает по суше колонну из 5000 солдат под командой Кемпбелла, чтобы отразить нападение французов. Полковник д'Амброзио жертвует собой и горсткой солдат, чтобы сдержать продвижение англичан и позволить Кавеньяку отплыть на материк. Около сотни неаполитанцев и корсиканский батальон попадают в руки противника. Конечно, это не полная катастрофа; к тому же ответственность за неудачу целиком ложится на генерала Гренье. Однако незначительный факт не укрылся от внимания и англичан и французов: селяне весьма, враждебно встретили своих предполагаемых освободителей. В Сицилии приходится считаться с британцами, но более всего с местными крестьянами. Иначе завоевание острова превратится в нелегкое и очень кровавое предприятие.

Но прежде всего необходимо спасти престиж. Мюрат распускает слухи об успехе его плана. Он утверждает, что в действительности речь шла о том, чтобы испытать на деле оборонительную систему Сицилии. Эта попытка якобы доказала, насколько легко высадиться на острове и захватить его. 26 сентября выпущена прокламация[267], оповещающая, что цели, поставленные императором, достигнуты: «Вы прежде всего разрешили серьезный вопрос: вы доказали, что вражеские флотилии не способны помешать переправе на простых рыбачьих лодках и что Сицилия будет завоевана в тот день, когда наступит настоящая необходимость это сделать». После этого большая часть войск, предназначенных для высадки, была выведена из лагеря.

В глубине души Мюрат полон досады на шурина, которого не без причин считает ответственным за провал экспедиции. Но в то время как Мюрат заботится об уничтожении последствий этого провала и превращении поражения в победу, он в два приема получает хлесткую отповедь Наполеона, раздраженного его прокламацией. Сначала он пишет Кларку: «Засвидетельствуйте Неаполитанскому королю мое неудовольствие прокламацией, в которой он оповещает, что высадка на Сицилию отложена. Он утверждает, что поставленная мною цель выполнена. Напишите ему, что он напрасно подобным образом высказывается о моих планах без моего на то согласия». Несколькими днями позже Наполеон адресует свои упреки прямо Мюрату: «Все войска, предназначенные англичанами для Сицилии, теперь посланы в Португалию, лишь только стало известно о прокламации, выпущенной вами. Если вы желали возвратиться в Неаполь, кто обязывал вас заявлять об окончании экспедиции? Я ранее сообщал вам, что в мои намерения входило оставить мои войска на позициях, угрожающих Сицилии, до 1 января. Но вы стали действовать без какой бы то ни было осторожности»[268].

Упрек не лишен основания, но лишь отчасти. Действительно, неаполитанский монарх проявил непослушание, но его ответственность, как уверяет Наполеон, за то, что англичане решили послать подкрепления в Португалию, а не на Сицилию, ничем не подтверждается. Мюрат без труда находит оправдание. Его приказ по армии появился 23 декабря, а известие о прибывших в Португалию английских подкреплениях напечатано в «Мониторе» 19-го. А значит, между ними нет связи. Уличенный в злонамеренности, Наполеон ничего не ответил.

Как отмечали все его биографы, Неаполитанский король не простил ни «подножку» Наполеона во время сицилийской экспедиции, ни того унижения, которому его подвергли после упомянутого выше приказа по армии. Каролина это прекрасно понимает. Прежде чем приехать к нему в Калабрию, она пытается смягчить раздражение супруга. Она напоминает ему, что оба они — в полной власти императора, пригрозившего «присоединить Неаполитанское королевство к Франции», если не получит «то, чего желает». Каролина взывает к здравомыслию мужа: «Какова твоя цель? Удержаться в теперешнем нашем положении и сохранить престол; для этого надо делать то, что он хочет, и не впадать в ярость. Ведь он сильнее нас, и ты не можешь состязаться с ним. Вся Европа под пятой у Франции. Все прочие государства терпят подобные же муки. Оглянись, и ты поймешь, что с тобой обходятся еще милостивее, нежели с прочими. Мы можем быть счастливы, но для этого нам надо довольствоваться тем, что мы имеем. Ты должен немного остудить свою голову, которая легко разгорячается; нам необходимо дождаться такого времени, когда мы сможем жить в большем спокойствии и независимости»[269].

Это голос здравого смысла, но разве способны вразумить Мюрата подобные речи?

VI

Кризис

С этого времени Неаполь стал ареной столкновения кланов. Вокруг королевы группируется профранцузская партия, которую заботит, как бы не испортить отношения с Наполеоном. Этот кружок проповедует умеренность. Ему противостоит разочарованный и униженный Мюрат, все откровеннее демонстрирующий свою независимость от Франции, что так контрастирует с ролью военного наместника, навязанной ему императором. В этой политике освобождения от пут он находит сторонников среди основных неаполитанских министров, а также главных идеологов партии патриотов. Среди последних — ловкий Магелла, связанный с карбонариями; он считает, что час воссоединении и освобождения Италии вот-вот должен пробить.

Общественное мнение в основном поддерживает Мюрата, гораздо более популярного, нежели Каролина, которая здесь мало появляется на людях (не без вины мужа) и чья спесивая сухость в обращении, судя по отзывам современников, отнюдь не импонировала темпераментным итальянцам.

Нельзя забывать, что Неаполь чудовищно страдает от блокады: его морская торговля в упадке, народ с яростью наблюдает сожжение товаров, запрещенных к ввозу, в то время, когда экономический кризис сотрясает все страны Империи[270].

В такой ситуации требования Наполеона выглядят нетерпимыми.

Император не только не заменил своего посла Обюссон-Лафёйада, отозванного в Париж, но его агенты продолжают требовать уплаты 5 миллионов, сумму, которую Неаполь должен Франции в силу договора, заключенного французским министром Шампаньи в Кампо-Кьяро. Со своей стороны морской министр Декре сообщает, что после выполнения условий Байоннского договора у Неаполя не хватит военно-морских сил для защиты границ. А после прихода к власти Мюрата был спущен на воду лишь один корабль: «Капри».

Эти требования сопровождаются новыми ущемлениями. Наполеон запрещает своему зятю отправлять послов в Санкт-Петербург и Вену. Причины здесь две: недоверие, опасение возможных интриг со стороны короля и желание продемонстрировать отсутствие подлинной самостоятельности королевства. Правда, в приводимых императором доводах делается упор на необходимость экономии, но Мюрата не проведешь.

Есть и другие разочарования. Наполеон отказывается сделать для Неаполя некоторые послабления, что позволило бы дать немного кислорода морской торговле, совершенно задушенной блокадой. Меж тем некоторые французские порты получили подобные подарки.

Пытаясь развить национальную промышленность, Мюрат добивается, чтобы поставками сукна для армии занялись неаполитанские фабриканты. Однако Наполеон, несмотря на подавляющие цифры французского импорта, не пожелал позволить развивать подобное производство на неаполитанской земле. В письме от 18 октября 1810 года он жестко призывает Мюрата к послушанию. Цинизм французского правительства (и это здесь не слишком сильное определение) особенно проявился в циркуляре министра иностранных дел Монталиве: «Соблюдая интересы французской торговли, Его Величество [Наполеон] лишь пользуется своим законным правом. Англия добивается превосходства на море, чтобы прибрать к рукам всю мировую торговлю. Франция, повелительница значительной части Европы, может без обвинений в несправедливости следовать голосу собственных интересов по отношению к странам, находящимся от нее в зависимости»[271]. Мюрат воспротивился этой гегемонистской политике, требуя полной взаимности в экономическом плане. Когда в июне 1810 года неаполитанский шелк облагается двойной въездной пошлиной, Мюрат шлет в Париж протест. Париж отвечает, что эти заслоны будут сняты, когда королевство покончит с препятствиями на пути импорта французских тканей и товаров.

Мюрат издает декрет о запрещении вывоза шелковой грены и вновь вызывает императорский гнев (2 апреля 1811 года): «Пошлите за послом Неаполитанского короля и скажите ему, что королю надобно тотчас отозвать свой декрет. Что король ошибается, если считает, что может править в Неаполе иначе, нежели по моей воле, или для общего блага Империи. Определенно дайте ему понять, что коль скоро он не изменит свои действия, я отниму у него королевство и поставлю там вице-короля, как в Италии. Скажите французскому послу в Неаполе, что король идет не туда, что ежели кто попытается выскользнуть из континентальной системы, я не пощажу и собственных братьев, а его-то уж тем более не помилую»[272]. Намек на Луи Бонапарта, чье королевство было присоединено к французским департаментам, как нельзя более прозрачен.

Вот еще одно притеснение, уже в иной области: Наполеон требует, чтобы в Неаполе не применялись те же военные звания, что и во Франции. Особенно это касается чинов полковника и генерала. Мюрат вынужден изобретать другие наименования.

О той армии, которую Мюрат с таким тщанием пытается восстановить, император отзывается с презрением: «Поверьте, что я, увы, знаю цену вашим войскам, созданным наспех, плохо одетым и плохо набранным»[273]. Трудно ранить больнее. Тем более что эти постоянные выволочки по большей части несправедливы.

Трудно согласиться с Фредериком Массоном, возлагающим всю вину за франко-неаполитанский кризис на Мюрата. Наполеон ведет себя как вздорный и мелочный тиран, раздражительный и полный предубеждения. Какую пользу может извлечь император из подобной позы, лишенной благородства и терпимости? Он сам доводит Мюрата до разрыва. Специально или неумышленно? Этот вопрос стоит того, чтобы на него ответить. Ищет ли он повода аннексировать королевство? 29 марта 1811 года его сын получает титул Римского короля, что сводит на нет надежды Мюрата овладеть Священным городом и содержит завуалированную угрозу. Следует ожидать, что этот новый король возродит былое верховенство Рима над Неаполем. Да еще будет ли сам Наполеон дожидаться этого, не пожелает ли передать столь желанному отпрыску всю Италию? Или на первое время — лишь владения Мюрата?

Вне себя от тревоги, Мюрат отправляется в Париж (27 марта 1811 года). Как генерал-адмирал Империи, он обязан присутствовать при крещении Римского короля. Выбор Наполеона пал на Каролину в качестве крестной матери. Желает ли он этим усилить профранцузский лагерь в Неаполе, выказывая неограниченную поддержку своей сестре? Хочет ли он успокоить Мюрата, ибо уже предчувствует, что тот ему понадобится как командующий кавалерией на период возможного франко-русского столкновения? Идет ли речь об одном из проявлений эйфории, когда забываются все предыдущие обиды? 10 мая между шурином и зятем происходит важная беседа. Из нее Мюрат почерпнул убеждение, что его трон вне опасности, и уже 22 мая он, не дожидаясь большего, покидает Париж и возвращается в свое королевство. Он не может ждать, поскольку по Неаполю распространяются самые дикие слухи. Там уже поговаривают, что Мюрат станет королем Польши, а Неаполь присоединят к Франции. Подобные слухи вредят стабильности власти, подчеркивают, что король — чужак, не говорящий на языке своих подданных, а его судьба полностью зависит от прихоти императора. Напрасно Мюрат шлет из Франции умиротворяющие письма, которым и сам не верит: «Я гарантирую, что союза не будет, пока мои подданные сохранят то умонастроение, которое я им привил. Пусть же мое правительство бодро следует избранному мною пути — и тогда независимость и счастье нации обеспечены»[274]. Однако только его личное присутствие в королевстве способно успокоить волнения, возбужденные его долгим отсутствием.

Едва вернувшись в Неаполь, Мюрат попадает в руки Магеллы, человека, внушавшего страх (его прочили на роль серого преосвященства). По его совету он упраздняет должность генерал-губернатора Неаполя, которую занимал маршал Периньон. На его место назначен военный наместник-неаполитанец. Затем издается декрет от 14 июня настоящее объявление войны французскому клану: «Все иностранцы, занимающие государственные должности в нашем королевстве, обязаны натурализоваться до 1 августа текущего года. Те, кто не подчинится этому правилу, будут считаться по собственной воле отказавшимися от своего места. На наших министров возлагается исполнение настоящего декрета»[275]. Декрет уже 18-го был передан императору — в тот же день, когда он был опубликован в «Мониторе». Мюрат помнил, что при Карле III вспыхнул бунт неаполитанцев, лишенных должностей. Подобный документ служил ему оправданием в той тяжелой ситуации, в какую попало его королевство.

Ответный удар Наполеона не заставил себя ждать. 6 июля он подписал следующий декрет: «Имея в виду наш декрет от 30 марта 1806 года, в силу которого королевство Обеих Сицилий является составной частью нашей Империи, учитывая, что государь, управляющий этим королевством, — француз и высший сановник Империи, а также, что он возведен на престол и удерживает власть лишь благодаря усилиям наших народов, мы постановляли ранее и постановляем: статья 1-я. Все французские граждане являются гражданами Обеих Сицилий; статья 2-я. Декрет от 14 июля, изданный королем этой страны, к ним неприменим»[276].

Экзельман, Ланюсс, Кавеньяк, Ренье, Лоншан и другие французы, узнав о решении Мюрата, стали протестовать. Они уже подумывали об отъезде.

Со своей стороны, Наполеон распускает неаполитанскую армию, заменив ее обсервационной армией. Генералу Гренье даны четкие инструкции: оставить гарнизон в Гаэте, дать понять французам в Неаполе, что они остаются французами, без колебаний противостоять Мюрату, если понадобится. Новый посол Дюран имел неприятный разговор с неаполитанским министром иностранных дел Галло и сообщил ему о требовании императора: Мюрат обязан отменить свой декрет.

Больной, духовно сломленный, король затворился в Каподимонте, стал поговаривать о самоубийстве, наконец, 20 июля уступил, написав письмо, свидетельствующее о его смятении: «Что такое, Сир! Неужели всегда Вам будут внушать сомнение в моих подлинных чувствах? Позволено ли мне будет когда-нибудь действовать без сердечной дрожи, тогда как все мои мысли, все усилия устремлены к единой цели не повредить Вашим обширным проектам и, напротив, всецело им споспешествовать? Ах! В чем Ваше Величество может меня упрекнуть? Пусть Ваше Величество окинет мысленным взором мое поведение на протяжении всех двенадцати лет, пусть рассмотрит все мои действия в Неаполе. Я могу бросить вызов всем моим недругам: неужели они найдут хоть одно деяние, противоречащее Вашему образу правления? Между тем, основываясь на порочащих меня слухах, Ваше Величество позорит собственного зятя, своего наместника, лишает его командования над войсками, выставляет его перед всей Францией как антифранцуза, и своим декретом от 6-го числа дает преимущества нескольким французам, которые его вовсе не добивались, и другим, этого недостойным. <...> Сегодня Неаполитанский король — притча во языцех у всех французских чиновников и отставных армейских поставщиков, а вскоре его имя начнет трепать вся страна. Итак, моя роль сыграна, но до последнего вздоха остаюсь тем же, кем был: Вашим верным другом. Не могу писать больше, так я подавлен»[277].

Статьи декрета аннулированы, итальянский клан проиграл. Однако Магелла не считает себя побежденным. Этот полицейский, способный внушать подлинный страх, под сомнительным предлогом устраивает обыск у королевы: он обнаруживает ее любовную переписку с Дором и показывает эти письма Мюрату. Последний разом узнает и о своем семейном неблагополучии (о чем он должен был бы давно догадаться), и об интригах французской партии, тайно руководимой тем же Дором, вдвойне неверным министром, мечтающим передать власть Каролине, отняв ее у Мюрата. У короля новая депрессия. Он снова заговаривает о том, что покончит с собой, предварительно отомстив за поруганную честь. Но вскоре его ярость утихает, и между супругами восстанавливается согласие. По счетам платит Дор. Он подает прошение об отставке и находит пристанище во Франции. Мюрат так оправдывает это изгнание: «Сир, его интриги взбаламутили мой дворец и столицу. Именно из-за него я был на вершок от гибели, он же намеренно распространял слух, что моя болезнь вымышлена. Он пожелал составить против меня партию; он покусился даже на самые мои сокровенные привязанности, и хотя его поползновения на сей счет далеко не увенчались успехом, которого он дерзал добиваться, возможно, у Вашего Величества в руках доказательства, что они не вполне остались втуне...»[278] Осторожный эвфемизм, призванный охранить самолюбие Мюрата!

При разделе политического наследства Дора Магелла получает министерство полиции, а Тюньи — портфели военного и морского министров. Галло перечисляет Дюрану причины высылки Дора, не упоминая об истинных мотивах.

Однако наступление итальянской партии быстро выдыхается. В Париже Дор добивается аудиенции у императора. Бывший кригскомиссар не может не знать, что лучшая защита это нападение. Он говорит о том, что патриоты намереваются вырезать находящихся в Неаполитанском королевстве французов. Он утверждает, что эти патриоты буквально околдовали короля. Между делом он роняет коварные намеки на некие контакты с Англией. Короче, он умеет убедить. Со своей стороны, Дюран в дипломатической корреспонденции подтверждает тревожное для французов влияние «итальянской» партии, предполагающей вывести Неаполь из системы континентальной блокады. В то же время полиция Савари (заместившего Фуше) овладевает бумагами некоего Эме, подтверждающего тайные связи Мюрата с Фуше и Талейраном в 1808 году, когда велись интриги по поводу наследников Наполеона на французском престоле. Вдобавок поговаривают, что некоторые бриллианты из испанской короны, пропавшие во время пребывания Мюрата в Мадриде, возможно, оказались в Неаполе. Никаких доказательств не приведено, однако обвинение производит должный эффект.

Уверившись, что генерал Гренье, оставшийся ему верным, готовится стать полновластным хозяином Гаэты (это позиция, откуда его невозможно выбить) и, закрепившись там, будет способен в любой момент свергнуть Мюрата с неаполитанского престола, Наполеон начинает контрнаступление. Магеллу вызывают в Париж, где ему приходится защищаться против множества обвинений, меж тем как Наполеон предполагает представить Сенату дело о поведении короля, что будет прелюдией низложению, по всей видимости, неминуемому.

Чтобы выбраться из бедственного положения, Мюрат вынужден помириться со своей супругой, ибо лишь она способна — в силу привязанности к ней брата — спасти их трон. «Их общий» трон, поскольку они оба оказываются солидарны перед лицом угрозы аннексии. Умная Каролина поняла, какая опасность им грозит, и готова к примирению. 17 сентября она отправляется в Париж, куда приезжает 2 октября. После возвращения императора, в тот момент официально посещавшего Бельгию, она всячески пытается улестить его, что, ранее ей блестяще удавалось; например, она дарит Римскому королю, своему племяннику, крытую коляску, запряженную овцами. «Уверяю тебя, что все идет хорошо, — пишет она своему супругу. — Император тебя любит; я уверена, что он желает иметь тебя подле себя, но его тяготят речи, которые ведут то одни, то другие, утверждая, что невозможно без тебя вести войну. Так поведай же мне, как надлежит себя вести в случае, когда император захочет тебя вызвать. Надо ли сказать ему, что ты хочешь воевать? Или же, напротив, необходимо отвлечь его от этой мысли? Решайся скорее и сообщи мне с курьером, а не с эстафетой, а то ты пишешь всякое, доверившись почте, а полиция потом это читает»[279]. Каролина побеждает на всех фронтах. Она не только утихомиривает раздражение Наполеона против зятя, но и внушает ему необходимость некоторых мер, совершенно уничтожающих влияние ее неаполитанских противников: Магелла отправлен в отставку, Дзурло впадает в немилость... а меж тем она делает вид, что во всем руководствуется советами супруга. Наполеон ясно видит ее игру, но ему необходим Мюрат как командующий кавалерией Великой Армии в задуманном походе против русских. Судьба неаполитанскою короля будет решаться позже в зависимости от этого доказательства его преданности. Мюрат тянет с ответом, но разве он может не поддаться соблазну этой новой кампании? 26-го числа, перед отъездом, он доверяется французскому послу барону Дюрану: «Я еду в Париж, буду там через неделю и надеюсь встретиться там с императором. Я несу ему мое сердце и голову на блюде. Я полностью отдаю себя в его руки; я собираюсь объявить ему, что, ежели он будет воевать, я не покину его; я желаю любой ценой возвратить себе его расположение, его доверие и вернуться в Неаполь не иначе, как полным сил и добившись всеобщего уважения, что зависят только от чувств ко мне Императора»[280]. По всей видимости, кризис прошел. Французский клан одержал победу. В отсутствие Мюрата регентство выпадает на долю его неверной супруги. Перемена обстоятельств поистине необычайная.

VII

Россия

4 мая 1812 года Мюрат в Париже; 12 мая он отбывает в армию.

Новое унижение: неаполитанский монарх не приглашен на встречу королей, собравшихся в Дрездене. Если верить Коленкуру, записавшему откровенные высказывания императора: «Наполеон был уверен, что Италия все еще слишком притягательна для его зятя, а потому не пожелал портить ему удовольствие побыть с дочерью и не стал навязывать ему встречу с монархом, чей вид пробудил бы в его душе неприятные воспоминания. На самом же деле это был лишь благовидный предлог, и — как поговаривали в узком кругу — Император не слишком старался наладить отношения между Мюратом и австрийцами, ибо и так связи были достаточно тесными (через посредство королевы и Меттерниха). Можно было опасаться, что стоит австрийскому императору проронить несколько теплых слов — тотчас у Мюрата пойдет голова кругом, и он будет способен наговорить немало глупостей». Как видим, Наполеон ничего не упустил из виду и был осведомлен о любовной связи, возникшей в Париже между Каролиной и Меттернихом. Можно также полагать, что его не обманули уверения Дора. Не вызывает сомнений, что Наполеона тревожили контакты между Веной и Неаполем, уже установившиеся в будуаре Каролины. Мысль о том, что Мюрат может его предать, не оставляла его. С тех пор как он получил документальное подтверждение интриг тандема Талейран — Фуше с собственным зятем, его недоверию нет границ, хотя он и продолжает восхищаться воином, способным увлечь за собой большие массы людей.

Дадим вновь слово Коленкуру, описавшему их встречу в Данциге: «Между Императором и Неаполитанским королем существовало более чем охлаждение. Император не без основания часто упрекал его в попытках обойти систему континентальной блокады в неаполитанской морской торговле. <...> Король был вспыльчив, но слаб. Он любил Императора, который знал о своей власти над ним. И все-таки между ними с первой же беседы снова установилась гармония, хотя Император и повторил поутру то, о чем говорил, прежде чем покинуть Париж, а именно, что Мюрат позабыл, что родился французом и стал королем лишь благодаря ему. Со своей стороны, король вслух жаловался, что стал монархом только по названию и вынужден жертвовать тем, что почитал интересами своего народа, тому, что Император называл интересами континента и Франции (эти выражения короля, когда их сообщили Императору, доставили ему еще большее недовольство, нежели неаполитанская прибрежная контрабанда) .<...> При всех Император довольно тепло встречал короля, но, отведя его в сторону, скорее всего, чтобы помешать ему жаловаться вслух, начал его отчитывать и сердиться. Он сетовал на его неблагодарность и в конце беседы изобразил, что разгневан и растроган одновременно, ибо, как потом сказал мне Император, все это необходимо для нашего итальянского Панталоне...»[281] В финале этой «пикантной сцены, как бы взятой из комедии», по удачному определению Ж. Шаванона и Ж. Сент-Ива[282], и тот и другой помирились или, по крайней мере, разыграли примирение.

Мюрат получил под свое командование четыре армейских корпуса: Нансути, Монбрёна, Груши и Латур-Мобура. То был весь цвет европейской кавалерии: кирасиры, драгуны, егеря, гусары, легкая конница из Франции и Польши, Саксонии и Вюртемберга, Италии и Пруссии.

Переход через Неман осуществляется 24 июня. Мюрат переправляется вслед за 1-м корпусом и разбивает штаб-квартиру в Жижмерах.

Перед французской армией нет никого. Русские отступают, сжигая все на своем пути. Умышленный тактический ход или боязнь встретиться с превосходящими силами противника? Каковы бы ни были их намерения, результат налицо: во время этой бешеной погони за противником люди и лошади быстро доходят до истощения сил, тем более что со снабжением вскоре наступают перебои. Недозрелая рожь более действенно, нежели пушечные ядра, сокращает конский состав, да и люди угнетены голодом. Время яростных атак, похоже, невозвратно ушло в прошлое, а Мюрат (стоит об этом упомянуть) чувствует, что застоялся без боя, и едва сдерживает нетерпение.

Именно здесь случился инцидент, приводимый всеми биографами нашего героя, хотя его достоверность не доказана никакими документальными подтверждениями. В то время как генерал Брюйер вынуждает противника эвакуировать Вильно, Наполеон, после гибели Ласалля, приказывает Монбрёну, слывшему одним из лучших кавалерийских генералов, как можно быстрее захватить городские провиантские склады, пока их не успели уничтожить русские. Монбрён готовится исполнить приказ, но тут якобы появляется Мюрат и вне себя от ревности оттого, что его подчиненный получил через его голову приказ от императора, запрещает его выполнять. После некоторого колебания Монбрён повинуется. Когда Мюрат появляется перед Вильно, склады уже горят. Следует взрыв ярости Наполеона, оскорбившего Монбрёна перед строем его солдат: «Я отправлю вас в тыл. Вы ни на что не годны». Монбрён, как утверждают, обернулся к Мюрату. Неаполитанский король безмолствовал. Тогда генерал попытался было оправдаться, но Наполеон не позволяет ему говорить: «Молчите!» — «Но, Сир!» — «Молчать!» — «Сир...» Мюрат все еще нем. Тогда в отчаянии Монбрён выхватывает шпагу и, перехватив за острый конец, мечет ее вверх, разворачивает коня и скачет во весь опор с криком: «А пошли вы все к дьяволу!» Подъехав к своей палатке, он ждет ареста. Ошарашенный, Наполеон ничего не предпринимает, а вечером Мюрат оправдывает своего подчиненного. Вот как все это описывается. На самом деле за исключением одного письма Бертье к Мюрату от 28 июня, где тому предлагается объяснить, почему Монбрён так поздно объявился в Вильно, никаких иных следов этого инцидента не обнаружено.

Меж тем преследование продолжается, без передышек, мучительное телесно и изматывающее духовно. 2 июля генерал Себастьяни признается: «Наши лошади падают от истощения, а люди не едят ничего, кроме конины; их измучила непогода»[283]. Ни дня отдыха и никакого повода блеснуть. Рутинные разведывательные рейды, несколько казаков, галопом спасающихся от преследования. Скука, усталость, тревога сопровождают продвижение в глубь вражеской территории. Императора начинает беспокоить деморализованность его войск. Мюрат получает приказ остановиться со своими кавалеристами на отдых в Свенцянах.

Как мог неаполитанский король обречь себя на бездействие? Стычки с русской кавалерией вспыхивают все чаще: Друя, Дрисса, Полоцк, затем более серьезный бой у Островно, где Мюрат одержал победу над численно превосходящими силами противника. Тирион де Мец оставил живописный рассказ об этом сражении, в котором Мюрат кричал: «Бейте этих каналий!» — и его хлыст гулял по спинам казаков.

Он захватил 700 пленных, 150 лошадей и 8 орудий.

На следующий день новое сражение; оно открывает дорогу на Витебск. Под Витебском 27 июля все надеются на долгожданное столкновение с русскими войсками. Но те снова уклоняются от боя. Преследование должно возобновиться. Наполеон колеблется. Что лучше: двигаться в глубь страны, как советует Мюрат, описывая деморализованную и уже фактически поверженную русскую армию, или создать единую укрепленную линию от Риги до Бобруйска, что даст армии, истощенной и измотанной без единого сражения, многомесячный отдых? Мюрат, всегда готовый к атаке, одерживает верх над сторонниками оборонительной стратегии. К тому же Наполеону нужна громкая победа, чтобы держать в повиновении Европу. Царские генералы Барклай де Толли и Багратион, соединившись под Смоленском (8 августа), кажется, готовы дать бой французам. Кавалерийское сражение под Инково, где казачий гетман Платов выказал боевой задор и решимость, склонило чашу выбора. Наполеон решает идти к Смоленску!

Под Красным Мюрат рассеивает дивизию Неверовского, но не добивается полного успеха. Однако Наполеон снова получает свидетельство того, что под Смоленском есть русские силы. «Наконец они у меня в руках!» — восклицает он. Но его ждет разочарование. Барклай избегает сражения. Со стороны русских стычки 17 августа имели целью лишь выиграть время и получить возможность разрушить провиантские склады и поджечь город. Единственная схватка произошла под Валутиной горой (19 августа), но и здесь Жюно своим бездействием помешал решительной победе. По словам Сегюра, Мюрат кинулся к нему с упреками, что тот не трогается с места, однако герцог д'Абрантес ответил, что не может положиться на кавалерию вюртембуржцев. Мюрат возглавил ее, атаковал противника и возвратился, сказав: «А теперь добей их, здесь твоя слава и маршальский жезл!» Прекрасный лубок в стиле Эпиналя. Однако Жюно, уже внутренне сломленный, остался на месте. Он пожертвовал дивизией Гудена, чтобы прорваться сквозь неприятельские позиции. Слишком поздно: основные силы противника успели отойти.

В Смоленске еще есть время остановиться. Наполеон снова колеблется, его как в тисках держат мысли о необходимости скорой победы и оскорбленное тщеславие. Встать на зимние квартиры под Ригой или Киевом — жалкая участь. Необходимо поразить воображение современников. В ожидании он прибегает к промежуточной мере: он посылает вперед Мюрата и два армейских корпуса Нея и Даву. Под Дорогобужем (23 августа) Мюрату показалось, что перед ним — вся русская армия. Он доложил императору. Тот спешит к месту предполагаемой решительной битвы, но Барклаю снова удается уклониться. Следовательно, придется идти к Москве.

Дорога к русской столице пролегает для Мюрата по левому берегу Днепра, а для Груши — по правому. Даву и принц Евгений следуют за ними. В сущности, Даву и Мюрат плохо понимают друг друга. Даву — сторонник выжидательной тактики, его ум склонен к осторожности, он — начальник, берегущий своих солдат, он в обороне чувствует себя естественнее, нежели в нападении. Он критикует Мюрата, обвиняя в том, что тот ведет себя, «как безумный», не думая о тяготах и напрасно пролитой крови своих кавалеристов. Со своей стороны, Мюрат ставит в упрек Даву, что тот дважды, при переправе через Осьму, а затем и через Вязьму, не поддержал его действий. Беллиару насилу удается предотвратить дуэль между ними[284]. Всему виной было тягостное возбуждение, до которого их довело это изнурительное преследование русских войск.

В самой русской армии также не было общего согласия относительно возможностей дальнейшего отхода. Можно ли оставить Москву, отдать священный для русских город в руки Наполеона, коего многие считали антихристом? Барклая замещает Кутузов, который решается оборонять Москву. Происходит Бородинское сражение, более известное во Франции как битва на Москве-реке (7 сентября 1812 года). То была ужасная бойня, в которой особо отличилась кавалерия. Сколько раз от Лежёна до Толстого склоняли имя Мюрата, описывали его шитый золотом мундир и поверх него роскошное длиннополое, отороченное мехом одеяние зеленого бархата, его шапку с плюмажем и то, как он врезается в гущу казаков, а они пытаются захватить его в плен с криками: «Ура! Ура! Мурат!..»

Уже 5 сентября Мюрат при поддержке дивизии Компана овладевает Шевардинским редутом. Армия может спокойно обосноваться на Бородинском поле, где 6-го получает передышку. Кульминационный момент сражения — полдень 7 сентября, атака Латур-Мобура в поддержку дивизии Фриана, пытавшейся овладеть селом Семеновским. Рапп оставил знаменитый рассказ об этом эпизоде сражения: «Мы слишком подались вправо; неаполитанский король остался в одиночестве под сокрушительным огнем русских батарей, стоявших в Семеновском. У него были лишь конные части, а между ним и селом — глубокая лощина. Ее не так легко было преодолеть, и тем не менее это было совершенно необходимо, иначе вся его конница погибла бы под картечью. Генерал Беллиар, заметив перед собой только прикрытие из легкой кавалерии, решил оттеснить ее и слева ударить по редуту. «Спеши к Латур-Мобуру, — приказал ему Мюрат, — вели ему взять бригаду французских и саксонских кирасир, перейти лощину, рубить все, что попадется на пути, галопом, подойти к редуту с тыла и заклепать пушки. Если ему это не удастся, пусть возвращается таким же путем. А ты разместишь батарею из четырех орудий и часть резерва, чтобы обеспечить его отступление»[285]. Латур-Мобур без промедления овладел вражеской позицией.

Находясь в войсках поддержки за частями Нея, Монбрён был убит ядром. Огюст де Коленкур сменил его во главе корпуса. Мюрат отдал ему приказ идти в атаку между большим редутом, устрашающим русским бастионом, и селом Семеновским, а затем поворотить налево и проникнуть на большой редут. Новая атака, во время которой брат Коленкура смертельно ранен. Лишь Мюрата, как кажется, пули не берут. Наконец, большой редут взят. Русские, которым на левом фланге угрожает Понятовский, вынуждены отступить. Однако Наполеон, несмотря на настойчивые просьбы Мюрата, отказывается дать ему конную гвардию, чтобы превратить отступление в бегство.

Москва попадает в руки Наполеона, но город объят пламенем. Мюрат обошел цитадель, чтобы ускорить отступление русских. Между его передовыми частями и арьергардным заслоном русских завязываются контакты. Мюрат очень расчувствовался от изъявлений восхищения, расточаемых по его адресу казаками. Один из них, попавший в плен, утверждает, что все они любят неаполитанского короля за его высокий плюмаж и то, что он первым скачет под пули. Они между собой условились не убивать его, но желают взять в плен. И другие свидетельства подтверждают восхищение, вызываемое им среди кавалеристов противника[286].

Но вскоре Мюрату приходится столкнуться с суровой действительностью. 10 октября он пишет Беллиару: «Мое положение ужасно: передо мной вся неприятельская армия. Части авангарда превращены в ничто; они страдают от голода; нельзя отправлять фуражиров без риска, что их почти наверняка переловят. Не проходит дня, чтобы я не терял таким путем человек 200. Чем все это кончится? Боюсь сказать Императору правду, ибо она огорчит его»[287].

Бездействие в период переговоров, вернее, отсутствия таковых, действует ему на нервы. Далекий от мечты о казакском царстве (это приписывали ему злые языки, впрочем, чего только ему не приписывали), он тоскует по своему Неаполитанскому королевству. Что поделывает Каролина? Став регентшей, она быстро выходит из тех границ, в которых собирался удержать ее супруг, ради этого продолжающий переписываться со своими министрами, презрев расстояния. Мюрат настоятельно требует от Каролины, чтобы она держала его в курсе всех дел, и сообщает ей (это закамуфлированная угроза) о своем скором возвращении. А этого возвращения Каролина никоим образом не желает. О тоне писем Мюрата можно судить по его посланию от 21 октября: «Ваше Величество обязаны заниматься исключительно текущими делами и отложить до более спокойных времен все грандиозные прожекты и изменения того, что существует». Ответы королевы способны лишь усилить подозрительность супруга, который угадывает ее желание держать его в отдалении, дабы ей было легче захватить власть: «Друг мой, я получила твое письмо от 20 сентября, и оно причинило мне живейшую боль. Я вижу, что ты недоволен и грустен. Не могу передать тебе, сколь я опечалена. Успокойся, не помышляй ни на минуту потерять все плоды столь опасной и блистательной кампании. Увидеть тебя вновь стало бы для меня истинным праздником души, но твое письмо позволяет опасаться необдуманного поступка. Храни надежду, друг мой. В то время, когда мне казалось, что я могу лишь поздравлять себя и наслаждаться твоим счастьем, ты, по-видимому, намеренно отдаляешь и разрушаешь его».

И вдруг к Мюрату возвращается вся утраченная бодрость. После стычки у Виньково (18 октября), где французы понесли значительные потери, император призывает его к себе. Мюрат более не покидает императора и отзывается о нем весьма прочувствованно. «Император так добр ко мне, что моя любовь к нему возросла бы, если б это было возможно», — пишет он 20 октября. Он снова участвует в принятии всех решений, в том числе и решения об отступлении. Он путешествует в возке императора, делит с ним досуг и заботы, слушает его речи о будущей кампании. Его счастье было бы полным, если б он не видел, как на его глазах тает кавалерия. При выходе из Москвы она еще насчитывает 10 000 всадников с лошадьми, под Смоленском их остается только 4400, а при переправе через Березину — 1800.

5 декабря в Сморгони Наполеон собрал всех командующих корпусами. Он объявил им о своем отъезде в Париж. Вместо себя главнокомандующим он оставил неаполитанского короля, а начальником штаба при нем — Бертье. Мюрат смиряется с этим назначением. Оно должно было бы польстить его честолюбию, но в действительности решение императора сводит на нет его давно взлелеянную мечту о скором возвращении в Неаполь. Протестовать? Он быстро понимает всю тщетность этой затеи. А посему предпочитает поторговаться и выговаривает для своего старшего сына принца Люсьена княжество Понте-Корво, коим прежде владел Бернадотт. Торопясь уехать — а он отбудет в 10 часов вечера вместе с Коленкуром, Наполеон без обсуждения соглашается с просьбой зятя. И 6 декабря Мюрат оказывается командующим еще довольно внушительного войска, облеченным полномочиями, которых никогда ранее не имел. В своих воспоминаниях Жан-Пьер Барро пишет: «Неаполитанский король взял на себя командование армией, но все отступали в таком беспорядке и с такой поспешностью, что только в Вильно солдаты узнали об отъезде Императора, столь же неожиданном, сколь и прискорбном». И вот в Вильно, как он пишет, «Неаполитанский король прибыл в открытом возке, без сознания, окоченевший от холода и слабости и не имея сил что-либо предпринять»[288].

Луиза Фюзиль[289], видевшая его чуть раньше, объясняет, почему он так замерз: «Костюм Неаполитанского короля показался мне несколько странным для подобных обстоятельств и 20-градусного мороза. Расстегнутый ворот, бархатная накидка, небрежно наброшенная на одно плечо, завитые волосы, шапка из черного бархата с белым пером делали его похожим на героя мелодрамы». Брандт[290], со своей стороны, напоминает, что «никакие обстоятельства не мешали Мюрату заботиться об эффектности своего костюма», и рисует его внешний вид при переходе через Березину «в меховой шапке с огромным пером цапли».

Все свидетели в один голос замечают подобную эксцентричность в одежде и не менее экстравагантную храбрость. Вот Кастеллан отмечает в своем «Дневнике»: «Трудно представить человека более отважного, нежели Неаполитанский король; он подвергает себя опасности более простых солдат. Стоит где-нибудь раздаться выстрелам, как он уже там, притом вот в каком облачении: внушительная шляпа с белым плюмажем и отворотами, расшитыми широким золотым галуном, с очень высокой белой эгреткой, тоже окруженной султаном перьев; длинные завитые волосы; зеленая бархатная расшитая золотом накидка: под ней тоже украшенный золотым шитьем небесно-голубой мундир с широкими петлицами (иногда он его носил и без верхней накидки); кроваво-красные панталоны на польский манер с золотыми лампасами, желтые сапоги...»[291]

Надо ли приписать назначение его главнокомандующим этой его популярности в армии? При всем том создается впечатление, что многих это весьма удивило. Куанье в своих известных «Заметках», перечисляя упреки, которые слышались по адресу Мюрата, замечает: «Всех ошарашило, что теперь ими будет командовать Неаполитанский король, конечно, непревзойденный рубака, готовый грудью встретить опасность в жаркой схватке, но при этом слывший палачом собственной кавалерии. <...> Он был лучшим и прекраснейшим кавалеристом Европы, но совершенно не заботился об участи вверенных ему людей. Быть бесстрашным воином не самое главное, надо еще приберечь силы и средства на завтрашний день. По признанию вышестоящих начальников (я это сам слышал от маршала Даву), мы потеряли более 40000 лошадей исключительно по его вине... Конечно, недостойно хулить своих командиров, но Император мог бы сделать лучший выбор»[292]. Разумеется, мы вправе с некоторым недоверием относиться к утверждениям старого ворчуна — ко всему прочему пехотинца, — взявшегося за перо годы спустя. Его рассказ движется по остывшим следам, автор же при составлении своих мемуаров вдохновляется и сочинениями, в коих поносят Мюрата. Но нет сомнений, что зависть маршалов, подстегиваемая требованиями Мюрата, чтобы все относились к нему с почтением, достойным его нового сана, во многом объясняет повсеместно проявляющееся тогда глухое недовольство.

Однако Куанье дает одно из самых логичных объяснений выбора, сделанного Наполеоном: титул короля сам по себе давал Мюрату основание для командования армией. Разве он не самый титулованный из высших офицеров? Было бы слишком неосторожно оставлять его под началом Евгения де Богарне. Но поскольку Мюрат не выражал на сей счет особого желания, почему Наполеон все-таки остановил свой выбор на нем? Вероятно, чтобы помешать возвращению короля на итальянский полуостров. Так не было ли командование армией в России своего рода ловушкой? И не воспринял ли Мюрат это именно так?

В своей книге, где большинство утверждений строго документировано, Жан-Поль Гарнье, однако, не слишком убедителен, когда пишет: «Отступать без порядка и направления, бежать перед казаками — вот единственная цель, которую ставит перед собой король, ибо его занимает только одно: как бы возвратиться в Неаполь так же быстро, как Наполеон — в Париж»[293].

Суждение несколько поверхностное. Доводы Ж. Шаванона и Ж. Сент-Ива выглядят более тонкими. Историки перечисляют решения, принятые Мюратом: в первое время, оставив Нею арьергард для прикрытия отступления, он приказывает армии отойти к Вильно. Но вскоре (кажется, 9 декабря) Мюрат отдает себе отчет, что не сможет продержаться в этом городе. Надо отступать к Неману, но «все будет происходить достаточно медленно, чтобы остановить продвижение противника, и из всех завоеваний русской кампании будет оставлено лишь Ковно, в качестве военного плацдарма»[294].

11 декабря Мюрат вынужден признать очевидное: в войсках полный разброд; обозы разграблены и сожжены, казаки все сильнее тревожат основные силы, а Ней со своими людьми не способен совершить чудо. Мюрат отказывается от плана задержаться в Ковно; он считает необходимым переправиться через Неман. Затем он покидает и побережье реки, остановившись возле укреплений на Висле. Эвакуация производится близ Данцига, в то время как и казаки переправляются через Неман. Солдаты деморализованы, отступление все так же хаотично. Лишь Макдональд в образцовом порядке покидает Курляндию и присоединяется к Мюрату. Можно ли перейти в контрнаступление? Мюрат подумывает об этом. Однако переход к противнику прусского корпуса Йорка и прусской дивизии из армейского корпуса герцога Тарентского наносит армии чудовищный удар. Мюрат обеспокоен: не последуют ли за Пруссией Австрия и войска остальных германских владений? На этот раз катастрофа неотвратима. Предстоит ли ему нести всю ответственность за нее? В своих «Мемуарах» Макдональд описывает колебания Мюрата, готового пойти на явные стратегические просчеты, на которые маршал указывает ему, причем главнокомандующий вынужден присоединиться к его мнению. Макдональд ставит в вину Мюрату, что тот недостаточно быстро отошел к Одеру, чтобы там дождаться подкреплений. Наполеон не согласится с этим мнением. В своих примечаниях к «Размышлениям о военном искусстве» барона Рониа, продиктованных на Святой Елене, он выдвигает иное обвинение: «Если бы император остался при армии, она бы никогда не отступила далее Вильно. Резервный корпус стоял в Варшаве, другой — в Кенигсберге: однако войска устрашились нескольких казаков и в ночи оставили Вильно, в беспорядке отступив. Именно с этого времени начинаются большие потери в этой кампании; по несчастному стечению обстоятельств Наполеон оказался перед двойственной задачей, обычной для серьезных кризисов: перед необходимостью быть одновременно и в армии и в Париже. Менее всего он предвидел и мог предвидеть безрассудное поведение тех, кто отвечал за отступление из Вильно»[295]. Это серьезный упрек, брошенный Наполеоном своему зятю: «Капитан стрелковой роты лучше бы командовал армией, нежели он»[296]. Может быть, он так решил под влиянием Бертье, завидовавшего Мюрату и в шифрованной депеше от 16 декабря писавшего: «Неаполитанский король — человек во всех отношениях менее других способный командовать армией»[297]?

Несомненно лишь то, что, начиная с Вильно, отступление превратилось в беспорядочное бегство. Но мог ли неаполитанский король удержать эту позицию? Ведь угроза окружения была вполне реальной. И вдобавок очень трудно остановить армию, которая уже так долго пятится назад. В Ковно это стало вовсе невозможным; наконец, в Кенигсберге удержать позицию помешало предательство генерала Йорка. Клаузевиц и Жомини менее суровы к Мюрату, нежели Наполеон. Совсем не просто командовать такими разнородными частями, набранными в разных странах, отступающими и потрепанными, притом совершенно не надеясь на их верность. Ко всему прочему, задача Мюрата не облегчалась отношением к нему высших офицеров.

16 января 1813 года в Познани Мюрат слагает с себя командование армией в пользу Евгения, чтобы как можно быстрее прибыть в Неаполитанское королевство, хотя его миссию еще нельзя считать выполненной[298]. Наполеон будет жестоко упрекать его за это, а вслед за ним — большинство историков, усвоивших наполеоновский взгляд на этот поступок. Бертье, Евгений, Дарю умоляли его остаться. Он сослался на лихорадку и интересы своих подданных. Тем не менее ярость Наполеона кажется непропорциональной в сравнении с последствиями этого отъезда» В «Мониторе» от 27 января появляется сухое извещение: «Неаполитанский король, будучи нездоров, оставил командование армией, передав его в руки вице-короля. Этот последний имеет более опыта в ведении крупных операций. Он пользуется доверием Императора». 23-го Наполеон уже написал длинное послание Евгению: «Сын мой, получил ваше письмо от 16-го. Как я уже дал вам знать, я весьма рад, что командование в ваших руках. Поведение короля я нахожу экстравагантным и таковым, что едва удержался от искушения велеть арестовать его для примера. Это храбрый человек на поле битвы, но ему не хватает стратегического дара и нравственной силы»[299]. А вот другое письмо, уже к самому Мюрату: «Не буду говорить, сколь я недоволен вашим поведением после моего отъезда из армии. Оно было диаметрально противоположным вашим обязанностям. Однако все это исходит из слабостей вашего характера. Вы хороший солдат на поле боя, но вдали от сражения не обладаете ни силой духа, ни твердостью характера... Надеюсь, что вы не из тех, кто предполагает, что лев уже мертв. Если таковы ваши расчеты, то они ложны. После Вильно вы причинили мне столько зла, сколько смогли, но не будем говорить об этом. Титул короля вскружил вам голову. Если вы хотите его сохранить, ведите себя пристойно». Впрочем, аутентичность этого письма нередко вызывала сомнение[300].

Отъезд Мюрата не должен был застать императора врасплох. Множество посланий, воспроизведенных Альбертом Эспиталье[301], доказывает, что неаполитанский монарх предупреждал Наполеона о своем желании возвратиться в Италию. Конечно, приводимые для этого предлоги варьировались от письма к письму, но мотивы были не лишены оснований. Мюрат выражал подобное желание еще до вступления в Москву.

Каковы же основания таких намерений? Без сомнения, образ действий самого Наполеона. Но прежде всего неаполитанские дела. Мюрат боялся, что его место на троне займет Каролина, и не желал долгое время позволять ей править единолично. Можно привести и другие причины. Например, непопулярность русской кампании на полуострове (она стоила Италии 40 000 человек). Доверенное ему командование отнюдь не поднимало его престиж у итальянцев. А что произойдет, если русская катастрофа послужит развалу наполеоновской Европы? По-видимому, Мюрат понимал, что его присутствие в Неаполе необходимо, чтобы спасти престол. Разве можно утверждать, что мы преувеличиваем умственные способности нашего рубаки (в которых ему многие отказывают), когда предполагаем, что именно такие мысли скачут у него в голове, пока он сам несется галопом в собственное королевство?

VIII

Первые официальные контакты с противником

4 февраля 1813 года Мюрат торжественно вступает в Неаполь. Льют ли бальзам на раны его самолюбия приветственные крики толпы? Свидетельство французского посла Дюрана рисует его встревоженным и неуравновешенным. Сообщение в «Мониторе», упреки Каролины, молчание Наполеона — все способствует тому, чтобы эта пылкая и ранимая натура, этот безусловно измотанный человек (могло ли быть иначе?) стал часто выходить из себя. Тем более что, беззаветно храбрый в бою, на политической сцене он нередко бывал боязлив. Мюрата снова треплет лихорадка. Ее причины — чисто нервные: такое с ним всегда случается в моменты депрессии. Теперь (так будет и впредь) его снедают два стремления: более не удаляться из пределов собственных владений, чтобы не дать королеве властвовать самостоятельно, и поддерживать независимую политику королевства перед лицом Империи. Впрочем, они укрепились в нем задолго до этого. Но катастрофа в России прибавляет к двум заботам третью: любой ценой сохранить свой трон.

Английская угроза отнюдь не ослабела: два военных корабля: «Темза» и «Фьюэриз» 26 февраля 1813 года овладели островом Понца. Не является ли это прелюдией новых атак, ставших возможными после поражений Наполеона? Видя трудности, испытываемые Империей, Мюрат вдруг понимает, что и его власть может быть сметена общим обвалом французского владычества в Европе. А окраины Империи будут принесены в жертву первыми. Перебирая в голове способы поведения, дающие возможность спасти корону, Мюрат все более соблазняется тактикой Австрии, избравшей нейтралитет. Он принимает меры, чтобы сведения о его одобрении подобной политики просочились в австрийское посольство в Неаполе. Он посылает в Вену князя Кариати, чтобы прозондировать умонастроения Меттерниха. Он надеется получить гарантии сохранения собственного правления взамен на нейтральную позицию в конфликте между Наполеоном и коалицией. Меттерних ведет себя осторожно. В то же время Мюрат дает понять, что письмо Наполеона, доверяющее ему защиту Италии, вновь сделало бы из него верного наместника императора.

Дюран шлет в Париж тревожные сообщения. Он предупреждает: король, боясь, что при общих переговорах его предадут, может начать сам заботиться о сохранности трона и сближаться с противниками империи, прибегнув к политике нейтралитета.

Тем не менее в феврале 1813 года все остается на прежних местах, поскольку Мюрат посылает два эскадрона в подкрепление имперской армии и пишет Наполеону: «Сир, не позволяйте другим усомниться в Вашем доверии ко мне, равно как и в моей преданности к Вам и Франции. Я знаю и всегда во всеуслышанье заявлял, что мое политическое существование держится лишь мощью Империи. Но особливо я знаю и о том объявлял, что никогда не хотел бы существовать без подобной поддержки. Соблаговолите же, Сир, с Вашей стороны дать мне заверения, что меня никогда не лишат защиты Империи. Именно так Ваше Величество может усилить и укрепить доверие неаполитанцев к моему правлению...»[302] Он протягивает Наполеону спасительный шест, прося у него не заключать никаких договоров за спиной неаполитанского короля и в ущерб ему. Тогда Мюрату не понадобилось бы просить у Вены гарантий собственного будущего, и, сохранив достоинство, он смог бы избежать разрыва с шурином.

Наполеон не отвечает. Он довольствуется перепиской с Каролиной, не показывавшей этих посланий мужу. Возможно, император, поглощенный германскими делами, и не имеет времени отвечать. Но это упущение, ибо он провоцирует Мюрата на необдуманные шаги.

Поскольку император молчит, Мюрат ищет иных гарантий. Теперь он может действовать с чистой совестью. На этот раз он делает небольшой шажок навстречу англичанам. От него не ускользают интриги в Капуе, в которых замешано английское золото. 22 апреля король шлет в Понцу своего эмиссара Джузеппе Черкули: если англичане признают его право на престол, он с 40 000 человек обязуется совершить диверсию против Евгения[303]. Тут Мюрат зашел далеко, без сомнения, слишком далеко. Даже если Наполеон своим молчанием и вынудил его на подобное предательство. К тому же англичане не могут принести ему в жертву своих союзников из Палермо. Лорд Уильям Бентинк, главнокомандующий английскими силами в Сицилии и чрезвычайный посол при неаполитанском дворе соглашается на переговоры, но предварительно в ноте от 16 мая сообщает свои условия: «Мюрат объявит войну Бонапарту и тотчас двинет все имеющиеся у него силы на север Италии. Союзники присоединятся к нему со всеми своими силами в заранее оговоренном месте и в обусловленное время. Неаполитанский престол отойдет на следующих условиях: 1. Мюрат получит равное ему возмещение. 2. Пока он не получит такового возмещения, он сохранит неаполитанскую корону»[304].

С 22 апреля по 29 мая между Понцой и Неаполем прервано всякое сообщение. Военная и дипломатическая обстановка остается неопределенной. Наполеон одерживает победу при Бауцене, Австрия держится нейтрально, заботясь о том, когда уместно будет предложить посредничество, выгодное для нее. Соотношение сил пока остается в пользу императора, но Вена может все изменить, выступив на стороне коалиции. Мюрат не торопится с отсылкой подкреплений своему шурину. Он ждет. Французский посол предупреждает Париж: «Король — на краю пропасти, куда его влечет более тщеславие, нежели честолюбие; быть может, довольно одного слова Императора, чтобы удержать и привлечь его»[305]. Но это слово не будет произнесено. Напротив, он посылает в Милан вице-короля Евгения. Это пока только предупреждение Мюрату. Отнюдь не ему будет доверена защита полуострова, на чем он настаивал в своем письме не без задней мысли, внушенной ему итальянской партией. Последняя вновь обретает все влияние, утраченное с падением Маргеллы, в то время как клан королевы, вытесненной на задворки политики, уходит в тень.

29 мая Мюрат возобновляет переговоры с Англией. Упреждая приезд Бентинка в Понцу, Мюрат посылает туда своего доверенного человека Феличе Николу, в прошлом секретаря генерала Актона. Третьего июня Никола встречается с лордом Бентинком. Тот подтверждает условия ноты от 16 мая и настаивает на них. Новая встреча происходит 5 июня. Мюрат отвечает, что не может отречься от неаполитанской короны, и высказывает опасения относительно поведения Австрии. Бентинк выражает свои сожаления о том, что «столь важные переговоры закончились таким образом». И чтобы сохранить некоторое влияние на Мюрата, добавляет: «Я должен, однако, заметить, что именно сейчас его [то есть Мюрата] содействие было бы наиболее полезным. Англия была бы весьма благодарна за него и безусловно учла бы в дальнейшем. Может быть, когда Австрия выскажется определенно, его помощь уже не будет столь необходимой. Я мог бы взять на себя немедленное подписание военной конвенции с Мюратом, каковую мое правительство несомненно утвердило бы. Напротив, относительно будущего я вынужден быть весьма сдержанным». Будучи убежден, что Мюрат не станет долго сопротивляться, Бентинк оставляет подполковнику Коффину текст конвенции с разрешением подписать ее от имени английского правительства, если Мюрат скрепит ее своей подписью. Условия этой конвенции повторяют те, что изложены в ноте от 16 мая, но статья 1-я заслуживает особого внимания: «Цель договаривающихся сторон — свобода Италии и ее независимость от господства Бонапарта». Италии, а не Рима, Неаполя или Милана. «Италии» — это старинная мечта карбонариев, отраженная в тексте. Таким образом, договор признает существование таинственного движения карбонариев, которое не прекращало волновать умы[306].

Откуда оно взялось? На это существует много гипотетических ответов. Согласно утверждениям некоторых авторов, оно возникло благодаря деятельности тайных обществ, основанных в Северной Италии в 1798 году для борьбы со всеми формами иностранного владычества, как австрийского, так и французского. Именно карбонариев можно отыскать у истоков восстания в Пьемонте в феврале 1799 года, когда тот был аннексирован Францией. Другие считают, что карбонарии возникли как организация в 1801 году при помощи англичан в Неаполитанском королевстве и действовали против французского влияния. Ни то, ни другое предположение не состоятельно. Иначе почему они в той или иной степени поддерживали Мюрата? Жак Годешо предложил более соблазнительное объяснение: «Carboneria», вероятно, была создана французом Брио в бытность его интендантом в Абруцци[307].

Придя из адвокатуры Безансона, Пьер-Жозеф Брио три года сражался в революционном движении. Возможно, в 1793 году он был допущен в ложу Добрых Приятелей Каменщиков — тайную организацию с мистическим уклоном, близкую к франкмасонам и имевшую венты в лесных регионах (Юра, Вогезы, Шварцвальд). Он стал солдатом, попал в плен к австрийцам и убежал из плена, а в апреле 1797 года его избрали депутатом в Совет Пятисот. Там он привлек к себе внимание многочисленными выступлениями по поводу Италии, в которых требовал свержения всех монархов полуострова и провозглашения Итальянской Республики, единой и неделимой. Подобные выступления выглядят необычно, ибо показывают, какое значение уже в то время карбонарии придавали объединению Италии. В дальнейшем Брио на несколько лет отошел в тень, а затем, имея репутацию специалиста по итальянским вопросам, 21 августа 1801 года отправился на остров Эльбу, где по приказу Бонапарта стал комиссаром французского правительства. Вероятно, благодаря ему франкмасонство проникло на этот остров. (После французской оккупации Неаполитанского королевства Жозеф призывает его в Абруцци в качестве интенданта. А в 1810 году Мюрат делает его государственным советником.)

Впоследствии были обнаружены многочисленные следы его принадлежности к карбонариям. Начиная с 1808 года Брио, видимо, начал основывать венты в королевстве. Эти венты были одухотворены идеей объединения полуострова, высказанной Брио еще при Директории.

Когда же Мюрат начал прислушиваться к соображениям тех, кого стали называть итальянской партией? Может, в пору аннексии Рима Наполеоном, что сводило на нет планы расширения пределов королевства, столь милые сердцу Мюрата? Или во время «австрийского брака» императора? Более вероятно, что это случилось после того, как углубился разрыв между Мюратом и Каролиной. Разве Наполеон не упрекал Мюрата, когда тот приехал в Париж на церемонию крещения Римского короля, разве не ставил ему в вину связи с партией, чьи козни не уставал разоблачать французский посол Дюран? И вот доказательство влияния этой партии: командир личной гвардии Каролины Луи-Ксавье Морель, двоюродный брат Брио, вступает в венту карбонариев в 1811 году.

Однако влияние карбонариев не ограничивается неаполитанским двором. В Палермо они связываются с Бентинком, который, в свою очередь, склоняется к идее объединения полуострова. И разве не он составляет первый пункт конвенции, которую готов заключить с Мюратом, тот самый пункт, где говорится о свободе и независимости Италии. Убедить Бентинка оказалось легче, нежели Мюрата. Действительно, он ходатайствует перед Лондоном о необходимости военной диверсии в Италии, особенно если Австрия перейдет в лагерь коалиции. Британский кабинет поддается его доводам. Наконец, 7 августа из Лондона Бентинку посылаются новые инструкции: кабинет министров согласен «предложить королевскому семейству Сицилии компенсацию за Неаполитанское королевство в случае, если Австрия будет упорствовать в этом, чтобы добиться объединения усилий с Мюратом, и если сохранение за Мюратом неаполитанского престола в ожидании равных ему владений не обеспечит достаточного военного содействия со стороны Мюрата, последнему можно оставить и гарантировать неотъемлемые права на престол в Неаполе». Весьма значительная уступка.

Однако между концом июня и 7 августа события развиваются слишком быстро. Наполеон в Дрездене, опасаясь отпадения Австрии, потребовал от Мюрата срочной присылки дивизии в Болонью. Просьба сопровождалась завуалированной угрозой: французский посол покинет Неаполь, если 10 июля требуемая дивизия не тронется в путь.

Завязнув в интригах с разными партнерами, Мюрат пытается выиграть время. В ответе от 18 июня он сообщает императору, что готов вступить в войну, если Австрия предпримет то же самое, но желает лично выступить во главе своих войск и отказывается рассредоточить их по разным французским частям. Это ловкий ответ, льстящий итальянскому самолюбию и позволяющий Мюрату выждать в тот момент, когда еще неизвестно, кто выйдет победителем из этого конфликта[308].

Раздражение Наполеона продолжает расти. В «Монитере» множатся намеки на предательство Мюрата; сначала неаполитанцев, защищавших остров Понца, обвиняют в сговоре с англичанами и недостаточном отпоре нападавшим, затем перепечатывается статья из «Морнинг Кроникл», намекающая на контакты Бентинка с министрами Мюрата. Заметка кончалась словами: «Не имеет ли миссия Богарне в Милане некую связь с предполагаемым отпадением Мюрата?»

Устрашенный угрозами шурина, неаполитанский король не осмеливается довести дело до разрыва. 4 июля он вновь напоминает о тех условиях, которыми желает обставить свое вступление в войну: сохранить за ним командование его войсками и дать ему возможность не слишком удаляться от Италии. «Мои намерения непреложны. Я обязан перед самим собой не отрекаться от них, поскольку с тех пор, как имя вице-короля прозвучало, чтобы унизить меня оскорбительным сравнением, я не могу, не уронив своего достоинства, отдать ему в подчинение моих неаполитанцев, какими бы ни были мои собственные чувства уважения и дружеского расположения к нему»[309]. Твердость тона объясняется новым оборотом его отношений с Каролиной. Она не только сделала своим любовником графа фон Мира, австрийского посла (куда только не заводят рискованные политические интриги!), но и перестала верить в звезду брата. Теперь она сама добивается сохранения трона, который делит с Мюратом. Будучи оповещена им о последних событиях, она одобряет его переговоры и советует аккуратнее вести себя по отношению к Вене. С этих пор в Неаполе перестает существовать профранцузская партия, и Дюран чувствует себя в полной изоляции.

Наполеон вынужден уступить. В первый раз. И действительно, ему необходима кавалерия, поскольку она уже подвела его под Люценом и Бауценом. Из Дрездена император призывает к себе зятя. Новый сюрприз: эта миссия возложена на Фуше. Он пишет Мюрату, льстя его солдатскому тщеславию: армия, утверждает он, удивлена отсутствием такого храбреца[310]. Параллельно Наполеон предупреждает сестру, что от него не ускользнули интриги короля. Мюрат колеблется, 27 июля совещается со своими министрами. 2 августа того самого 1813 года, когда падение Великой Империи уже стало предрешенным, в 10 часов он отбывает в Дрезден, оставив регентство Каролине (на сей раз без всякой задней мысли). Теперь оба супруга совершенно заодно. «А через сутки после отбытия Мюрата, в тот самый час, когда он покидал Рим, в Неаполь доставили шифрованную депешу князя Кариати, а также новые инструкции Меттерниха графу фон Миру: Австрия давала твердые гарантии, каковые Мюрат, разумеется, принял бы, если бы император не вытребовал его к себе так скоро»[311].

В Дрездене Мюрат не встречает ничего, кроме всеобщей усталости и уныния. От Коленкура до Бертье все встревожены. После решения Австрии примкнуть к коалиции Франция должна воевать против превосходящего числом противника и вести бои сразу на два фронта при теперь уже неотвратимом упразднении французского владычества в Испании. Очень многим катастрофа представляется неизбежной. Вот этот-то момент и избирает наш герой для примирения с Наполеоном. Можно по-разному судить о Мюрате, но при этом надобно помнить о его позиции в августе 1813 года. Запах пороха, жажда кровавой потехи, его природная восторженность — вот неполный перечень причин, толкнувших его в лагерь Наполеона тогда, когда каждый думал лишь о том, как бы оказаться подальше оттуда.

Император доверил ему командование пятью корпусами кавалерийского резерва. Король не только не пытается уклониться от схватки, но в битве под Дрезденом (26 и 27 августа) опрокидывает правое крыло австрийцев — тех самых, с кем вел переговоры в Неаполе, причем захватывает несколько сотен пленных и 30 орудий.

Преследуя австрийцев, Мюрат 28 августа берет в плен еще 6000 человек. К несчастью, 30-го Вандам разбит при Кульме, а Макдональд — у Кацбаха. Однако еще не все потеряно. Опьяненный ржанием лошадей, свистом ядер и звуком горнов, Мюрат забыл все. Он снова только солдат. И какой солдат! Он получает задание задержать Богемскую армию, которой командует Шварценберг, в то время как Наполеон собирается сойтись с Силезской и Северной армиями.

И снова Мюрат проявляет все качества полководца, увлекающего солдат в бой; он непревзойден в атаке, сокрушительными наскоками прорывает вражеские линии обороны, все так же презирает опасность, чем и заслужил славу среди солдат Великой Армии. 6 октября он разметал австрийцев у Вальдкирхена; 10-го разгромил Витгенштейна у Борны и помешал соединению Богемской и Силезской армий. Вынужденный, отступить к Греберну, он 14-го дает одно из самых знаменитых за свою военную карьеру сражений при Либертфольквице. Всякий раз кавалерия творит чудеса. Решающая битва разыгралась у Лейпцига 16, 17 и 18 октября 1813 года. Отчаянные атаки, в которых опять блистает Мюрат, уже не могут изменить судьбу. Измотанная французская армия уступает превосходящему числом противнику. Германия потеряна.

С 19 по 24 октября Мюрат не покидает императора. О чем он думает? Конечно, он исполнил свой долг. Но вечером 16 октября Александр I, наблюдая, как неаполитанский король истребляет эскадроны Палена, наклонился к князю Кариати, чья роль ему известна, и прошептал: «Поистине наш союзник прекрасно скрывает свою игру!» А 22-го около Оллендорфа австрийский эмиссар встречается с Мюратом и предлагает ему немедленно покинуть французскую армию. Может, именно этому требованию подчиняется Мюрат, когда двумя днями позднее объявляет Наполеону под Эрфуртом, что желает вернуться в свое королевство? Искренен ли он, когда оправдывает отъезд необходимостью поддержать вице-короля Евгения, попавшего на севере Италии в затруднительное положение после перехода Баварии в стан врага? И утвердительный, и отрицательный ответ здесь вполне уместен, ибо они не исключают друг друга. Но пока рано говорить о предательстве. Хотя уже велись переговоры с противником, а это немало. В глазах некоторых — даже слишком много. Тем не менее Мюрат еще ни разу не связал себя обещаниями с представителями противной стороны. Он еще ни в чем не навредил Наполеону. Напротив, в последней фазе кампании он сделал гораздо больше, чем император мог от него ожидать. 24 октября 1813 года эти два человека расстаются. Они видят друг друга в последний раз.

IX

Союз с Австрией

31 октября. Мюрат в Милане. Уже австрийская угроза нависла над Северной Италией, в то время как английский флот крейсирует у берегов Сицилии. Сможет ли Франция удержать свое господство на полуострове? Человеческие потери в русской и немецкой кампаниях оказались для Италии очень тяжелыми. В России войска, посланные Евгением, уже к 1 августа 1812 года сократились наполовину. В сражении под Малоярославцем 24 октября было убито не менее 150 офицеров. В финале этой кампании Евгений получил назад 223 из посланных 27 000 солдат. Немецкая кампания оказалась столь же смертоносной: 3000 оставшихся в живых из 28 000 человек. Невосполнимые потери, ибо эти полки, в большинстве своем верные императору, теперь могли бы надежно защитить северную границу Италии. Не забудем, что потери неаполитанцев были не менее сокрушительны, и это очень расстроило Мюрата. Перемену в итальянском общественном мнении также нельзя сбрасывать со счетов. Повсюду говорили о «бесполезной гибели людей на службе иностранных владык». Это обиходное выражение вполне подытоживает сложившиеся на полуострове умонастроения[312].

Мюрат провел в Милане всего несколько дней, но ему этого хватило, чтобы написать Наполеону письмо, за которое многие потом горячо упрекали его: «Я сделаю все, чтобы поставить под ружье 30 000 человек, но мне нужно положительным образом знать ваши намерения. Прошу Ваше Величество без отлагательства сообщить мне о них. Сейчас не время выжидать либо отвечать уклончиво. Если я двинусь в путь, мне необходимо получить командование над войсками римских владений. А в случае объединения с вице-королем кто возьмет на себя командование?»

В тоне письма скрыта угроза, но сейчас на кон поставлена судьба Италии. К тому же Рим представляется необходимой тыловой базой, в то время как Неаполь слишком удален. Гораздо серьезнее обращенный к Мюрату упрек в том, что он оказывает плохую услугу Евгению, обвиняя его перед Наполеоном в предательстве. Но не является ли Евгений зятем баварского короля, только что покинувшего французский лагерь? Его отступление могло посеять в душе некоторые сомнения. 15 октября Евгений получил от австрийцев предложение сепаратного перемирия при условии, что отойдет с войсками до Тальяменто. Князь Турн-и-Таксис 25 ноября предложил ему даже суверенитет Италии на территориях от Адидже. Евгений сумел с достоинством отвергнуть эти предложения, хотя принять их ему было очень легко, тем более что с потерей Иллирии и отсутствием поддержи со стороны Мюрата его положение становилось особенно щекотливым.

Мюрат повел себя иначе. В Милане он встретился с бывшим любовником Каролины гвардии подполковником герцогом де ла Вогийоном, изгнанным из Неаполя и обосновавшимся в ломбардской столице. Герцог объяснил ему, что, наконец, настал час освободить Италию; один лишь Мюрат способен довести это дело до конца[313]. Уже подготовленный своими контактами с итальянской партией, Мюрат легко поддался на уговоры и даже возложил на де ла Вогийона командование неаполитанской дивизией, которой предстояло захватить Римскую область,

Прибыв в Вечный город 3-го, он выкладывает карты на стол. Несмотря на вступление Австрии в войну с Францией, граф фон Мир, представитель Австрии, все еще в Неаполе, где приятно проводит время в обществе Каролины. Мюрат вызывает его к себе. Беседа длится с 10 часов вечера до 4-х утра. Король объясняет, что покинул французскую армию в соответствии с пожеланиями австрийцев: «Мой выбор окончателен, — утверждает он. — Я желаю присоединиться к членам коалиции, защищать их дело, способствовать изгнанию французских войск из Италии. Надеюсь, что мне дадут воспользоваться преимуществом, которые из этого проистекут. Я обещаю прямо и открыто отказаться от связей с Францией. Я готов заключить союз с Австрией и действовать в полном согласии с ее намерениями, при условии, что она во всех случаях поддержит меня и поможет мне добиться необходимых преимуществ»[314].

Цинизм тона не может не удивить. Надо ли приписывать его влиянию Каролины, сразу и без околичностей перешедшей из французского лагеря в австрийский?[315]

Мюрат меж тем продолжает: он рассчитывает во главе 80-тысячного отряда идти ни север Италии; Миоллиса, удерживающего Рим, и Евгения он введет в заблуждение относительно своих истинных намерений, и как только австрийцы появятся у Адидже, станет действовать заодно с ними. В качестве платы за эту интервенцию он требует поддержки его притязаний на неаполитанский престол и присоединение к его землям папских владений.

Если его требования и предложения к фон Миру приведены без искажений, то речь идет о предательстве. Можно лишь с некой гадливостью смотреть на подобную перемену ориентации, и приходится признать, что тут мы уже видим далеко не героя Лейпцига.

По крайней мере, определенно установлено, что в это же время Мюрат вновь связывается с лордом Бентинком. Он более или менее открыто выходит из системы континентальной блокады, предоставив этим залог своей доброй воли. Но на этот раз Бентинк проявляет сдержанность. Он прибегает к тактике проволочек, и из-за этого Мюрат, опасаясь английской высадки, так и не начинает движение к северу.

Со своей стороны, Наполеон делает вид, что не верит предупреждениям Дюрана, пишущего ему, что «все узлы, удерживающие Неаполь в пределах Империи, распускаются один за другим». Император объявляет Евгению, что Мюрат в скором времени пришлет ему подкрепление. Главное — не деморализовать вице-короля. Но тот не обманывается на сей счет. Чтобы прозондировать настроение Мюрата, он посылает к нему неожиданного посланника... Фуше. Последний после потери иллирийской провинции остается без дел, а Наполеон желает любой ценой держать его в удалении от Парижа. Хотя ему все известно об отношениях между Фуше и Мюратом, начиная с Консульства вплоть до интриг 1808 года, он назначает укрывшегося в Болонье Фуше генеральным комиссаром в Италии и поручает ему удержать Мюрата в союзе с Францией: «Надо дать королю почувствовать, как важно, чтобы он с 25 000 человек вышел к По. Вы сообщите об этом также и королеве и предпримете все возможное, чтобы не допустить колебаний в политике этой страны под воздействием лживых посулов Австрии и медового языка Меттерниха»[316]. Если Мюрат проявит сдержанность, Фуше должен возвратиться в Турин и ждать дальнейших инструкций.

Герцог Отрантский показывает всем своим видом, что включился в эту игру. Он пишет Мюрату: «Наша судьба, сударь, — какова бы ни была разница в нашем положении — так вот, эта судьба имеет одинаковые основания. Мы обязаны ею Императору. Она покоится на нерушимости его власти»[317]. 30 ноября 1813 года он в Неаполе. Следующий день он проводит с Мюратом и Каролиной и сообщает императору: Мюрат остался верен душой и телом. Если он и намекает англичанам, что действует в их интересах, то лишь для того, чтобы уберечь побережье королевства. Но ни слова о переговорах с Австрией. Не шепнул ли он вслед за де ла Вогийоном на ушко Мюрату, что теперь путь к объединению свободен и в том немалая польза для его правления? Или же довольствовался тем, что принял на веру признание неаполитанского короля в стойкой дружбе? Ситуация, как никогда, благоприятна. Евгений принужден отступить к северу, а Миоллис не может надеяться продержаться в Риме. Австрийцы непопулярны, англичане же не могут вне пределов Сицилии отважиться на крупные операции. Существует пустота, которую необходимо заполнить как можно быстрее. Единственный точно известный совет Фуше: пусть Мюрат не слишком связывает себя обязательствами по отношению к Австрии, ибо это ослабит его позицию. По всей видимости, герцог Отрантский более заботится о будущем Мюрата, нежели о судьбе Наполеона. 17 декабря он покидает Неаполь. Благодаря советам Фуше Мюрат оказывается в центре всех интриг. Ему не перестают повторять, что лишь он один может спасти Италию. Патриоты видят в нем единственного Государя, способного объединить полуостров. Карбонарии, масонские ложи, генералы Леки, Пино и другие всячески стараются его приободрить. Доходит даже до того, что австрийцы объявляют в своих прокламациях, что явились в Италию лишь для того, чтобы освободить ее от французского владычества и «помочь Мюрату создать независимое Итальянское королевство»[318].

Коленкур отправляет Наполеону длинный рапорт: «Если австрийцы берут Милан, переходят По, хотят восстановить папский престол и вновь разделить Италию, Мюрат видит единственное средство им противостоять, но средство, по его мнению, всемогущее: провозгласить объединение Италии и ее независимость. Он думает, что при этом сигнале вся нация встанет под знамена того, кого Ваше Величество изволит для этого избрать. Ему кажется, что иначе невозможно спасти Италию. Он видит в этом единственное средство сохранить и собственную корону среди волнений, к которым уже примкнули многие в Неаполе»[319].

Итак, древние королевские семейства изгнаны, папа — пленник в Фонтенбло, австрийцы непопулярны, англичане не в состоянии создать плацдарм для будущих наступлений. Наполеон сражается с самой сильной коалицией, когда-либо выступавшей против Франции, — отсюда та пустота, что образовалась в итальянской политике. Один лишь Мюрат, по-видимому, способен заполнить этот вакуум. Вместо того чтобы осаживать его, быть может, Наполеону следовало позволить ему разыграть эту карту, которая могла бы сохранить французское влияние на полуострове?

Пока англичане держатся в стороне (похоже, что лорд Бентинк уже ориентируется на решение, выгодное для Великобритании: Неаполь — Бурбонам, Сицилия — Англии), а Меттерних — он-то почуял опасность — больше не желает довольствоваться нейтралитетом Мюрата, ибо столь независимая позиция делает неаполитанского короля слишком авторитетным в глазах всего полуострова. Необходимо его «скомпрометировать», сделав явными его связи с Австрией — на такую опасность перед своим отъездом уже указывал Фуше. Если Мюрат попадется в эту западню, он потеряет всякий шанс объединить под своим началом Италию, поскольку станет человеком Австрии — страны, ненавидимой на севере полуострова и к тому же не желающей уходить из Милана и Венеции.

Какое-то время Мюрат подумывал о компромиссе. В письме, отправленном в конце ноября (его отыскал Лумброзо), он предлагает Наполеону образовать в Италии два королевства, разделенные рекой По: юг отойдет Мюрату, север останется Евгению. Тогда Италия сможет подняться, изгнать австрийцев и сохранить независимость. Вероятно, Мюрат заручился поддержкой карбонариев. Фуше, все еще правительственный комиссар, пишет Наполеону в том же духе. Однако в Париже Коленкур защищает противоположную точку зрения: он ратует за лоскутную Италию. Объединенный полуостров, объясняет он, станет угрозой интересам Франции: «В Италии 16 миллионов жителей и все преимущества плодородных земель и удачного расположения, благоприятствующего мореходству и торговле. При хорошем управлении численность населения может за одно поколение увеличиться в полтора раза. Если арсеналы, торговля и флот страны вырастут в той же пропорции, она перехватит у Франции торговлю с Левантом, преобладание на Средиземном море и благодаря превосходной позиции, прикрывшись горной цепью и двумя морями, станет первой великой державой юга Европы»[320]. Разделение на две части тоже не выход: меж ними фатально неизбежен конфликт, тогда придется выбирать между Мюратом и Евгением. Чтобы избежать их противостояния, пришлось бы создать буферную зону в виде Папских земель. Доводы Коленкура тем легче достигают цели, что император и сам заведомо убежден в чем-то подобном. Он ничего не отвечает на предложения Мюрата, который, однако, посылает ему пожелания всего наилучшего в письме от 21 декабря: «Пусть этот год завершит наши военные несчастья, а наступающий принесет нам более спокойные дни. Сир, я буду Вас любить всю мою жизнь; моя привязанность к Вашему Величеству никогда не будет зависеть от поворотов политики». Письмо было обнаружено и опубликовано в «Историческом и литературном журнале» в 1899 году.

31 декабря 1813 года в Неаполь прибывает полномочный посол Вены граф Нейперг, который впоследствии сыграет большую роль в личной жизни Марии-Луизы. Условия Вены недвусмысленны: Мюрат обязан вступить в войну на стороне союзников, иначе он теряет престол. Если он еще мечтает об объединении Италии, то молчание Наполеона не оставляет ему иного выхода: он вынужден выступить на стороне противников Франции. 8 января договор о союзе Австрии и Неаполитанского королевства подписан. Иоахим отказывается от каких-либо претензий на сицилийский трон. Он обязан выделить 35 000 солдат, но с условием, что им не придется служить по другую сторону Альп (еще один совет Фуше, которому Мюрат смог последовать: таким образом он сохраняет гипотетические права на французский трон). И еще он не может ни с кем подписать сепаратный мир. В свою очередь, австрийский император употребит все средства, имеющиеся в его власти, чтобы получить формальное отречение сицилийского монарха от его притязаний, касающихся территорий на континенте.

Мюрат загодя оправдывался в письме к Наполеону от 3 января 1814 года, где просил императора ответить на его предложения: «С одной стороны, я предвижу неотвратимую потерю владений, угрозу моей семье и, может быть, моей чести; с другой — меня ожидают обязательства, несовместимые с моей вечной привязанностью». Каролина и Галло изо всех сил способствовали заключению этого союза[321]. Союза, к которому причастен и Фуше, из Флоренции посылающий ему свои советы: «Теперь, когда ваше решение созрело, дружба, которой вы меня дарили, обязывает предупредить вас, что любое промедление пагубно. Ваше поведение в этих обстоятельствах будет оценено по достоинству и оправдано, как все в этом мире, вашим успехом. Если вам удастся споспешествовать всеобщему умиротворению, если ваше имя будет немалого стоить на весах европейских дел и поможет возвеличить достоинство престолов и независимость наций, вас благословят на этой земле. Поспешите объявить, что вы вступили в союз с коалицией лишь потому, что она оказывает поддержку этим благородным намерениям».

Новый, более отчетливый договор предложен 11 января фон Миром. Мюрат выплатит значительное возмещение Фердинанду IV, исправление границ произойдет с выгодой для неаполитанского короля за счет Папской области (около 400 000 душ или три департамента), но Иоахим уже не сможет требовать никаких добавочных уступок.

Итак, предательство стало неотвратимым, но оно свершается во имя высоких интересов Италии. Оставшись в наполеоновском лагере, Мюрат должен был бы отказаться от идеи объединения. Ему кажется, что с австрийцами этот план становится возможен. Народ тоже в это верит: короля приветствуют на улицах города. А в театре Сан Карло аплодируют венскому послу. Никогда Мюрат не добивался такой популярности. Англичане осознают масштабы опасности. В одном из писем Бентинк вынужден признать, что Мюрат сыграл весьма удачно.

Но еще надо оправдаться перед Наполеоном. 14 января Мюрат шлет ему пространное письмо, которое можно найти в приложении к данной книге.

17 января 1814 года король обращается с прокламацией к народам полуострова: «Жажда справедливости подвигла нас к поиску союза с державами, объединившимися в коалицию против Французского Императора, и мы имели счастье быть принятыми в этот союз. Великие мира сего не воспротивятся нашим действиям, когда, с согласия этих держав, мы вступим в законное владение Италией до правого берега реки По, и это не будет расценено как проявление враждебности по отношению к ним»[322]. 19-го Рим оказывается в его руках. Туда 17-го уже прибыл Магелла, а до него вице-консул Цуккари так хорошо подготовил почву, что толпы народа приветствовали неаполитанскую армию. Де ла Вогийон стал военным губернатором Рима. Застигнутый врасплох, Евгений отправил посланника к Мюрату узнать, каковы его дальнейшие намерения. Король ссылается на то, что перемирие с Англией еще не подписано, и уходит от прямого ответа. Перемирие заключено 26 января, что позволяет Мюрату покинуть Неаполь, не опасаясь высадки, даже при том, что Бентинк отказался от каких-либо обязательств на будущее.

В новой прокламации он высказывается уже недвусмысленно, ибо она адресована армии: «Солдаты! Пока я считал, что Император Наполеон сражается ради славы и процветания Франции, я бился рядом с ним. Но сегодня иллюзии рассыпались в прах: Император желает только войны. Я предам интересы и моей бывшей родины, и теперешней моей и вашей страны, если не порву связи с ним и не примкну к союзным державам, чьи благородные помыслы устремлены к укреплению тронов и независимости наций. Я знаю, что многие пытаются увлечь французов-патриотов, несущих службу в моих войсках, на неправый путь под лживым предлогом велений чести и верности, как если бы честь повелевала услужать безрассудно тщеславным замыслам Наполеона покорить весь мир! Солдаты! Есть лишь два знамени в Европе. На одном вы прочтете: религия, мораль, правосудие, умеренность и терпимость; на другом — лживые посулы, насилие, тирания, преследование слабых, война и траур в каждой семье! Выбирать вам!»[323]

То, что Наполеон был ошарашен и взбешен, когда узнал об этой прокламации, известно по многим источникам. Теперь после Испании и Германии для него потеряна и Италия. «Предательство» — слово, которое в эти дни он повторяет чаще всего. «Лишь два человека так и не простили мне то, что я французский король. <...> Это Бернадотт и Мюрат. Можно подумать, что я занял их место». Он мог бы заметить, что эти два маршала, пожалуй, более других выказали свою преданность Революции. Но Каролина возмутила его еще сильнее: «Поведение Неаполитанского короля гнусно, но тому, как поступила королева, вообще нет названия. Я надеюсь прожить достаточно, чтобы отомстить — за себя и за Францию и покарать за столь чудовищную неблагодарность»[324].

Вскоре после объявления Мюратом войны своему шурину Наполеон отзывает из Неаполя посла, а также всех французов, проходящих службу в королевстве. Именно тогда верный Агар, граф де Мосбург, сам подает в отставку с поста министра финансов. Осторожность или неодобрение политики Мюрата? Последний не принимает отставки и просто предоставляет ему отпуск. Имперский флот получает приказ атаковать неаполитанскую флотилию. В сущности, Наполеон может не так уж и много. У него единственный выход: чинить Мюрату неприятности. Он отсылает обратно в Рим Пия VII, до того находившегося в плену в Фонтенбло. Мюрат воспользовался отсутствием папы, чтобы захватить Вечный город. Это возвращение не может его не стеснить.

Пока что неаполитанский король использует свои преимущества. «Это триумфальное шествие, пишет он Дзурло 30 января, — если учесть, что повсюду народный энтузиазм достигает своего предела. <...> Вам придется успокаивать наши неаполитанские головы; они жаждут слишком многого и в конечном счете могут провалить все мои планы». Его войска овладевают Флоренцией и Тосканой. Затем в его руки переходят Ливорно, Пиза и Лукка, без особого сопротивления отданные ему герцогом Отрантским. Вся Италия до реки принадлежит Мюрату. Его расчеты, кажется, оправдались. Он не только спас свой трон, но под его властью полуостров, по-видимому, вступил на путь объединения. Остаются Венеция и Ломбардия. На севере австрийцы топчутся у левого берега Минчио. Их главнокомандующий Бельгард просит помощи у неаполитанского короля, призывая его напасть на Пьяченцу. Мюрат не трогается с места. Он опасается слишком удаляться: если англичане высадятся в Ливорно, пребывание его войск в Тоскане окажется под вопросом, меж тем как в глубине души он лелеет мысль об аннексировании этих земель. В прокламации от 3 февраля Бельгард напоминает, что Тоскану надобно возвратить ее прежнему монарху. Для Мюрата, опьяненного мечтой о завоевании всего полуострова, это немалое разочарование. Как он мог поверить, что австрийцы (да и англичане), не противясь, позволят ему обосноваться во Флоренции? Поскольку он отказывается прийти на помощь Бельгарду, его инертность помогает генералу Гренье разбить под Пармой Ньюджента Уэстмита, освободить Пьяченцу и, не встретив сопротивления, спокойно отойти к правобережью По. Это крупная и неожиданная неудача Австрии. Наконец, после получения письма от австрийского императора с новыми гарантиями на будущее, но без упоминания о судьбе Тосканы, Мюрат решает действовать.

Дабы растравить себя, он в письме к Фуше уже в который раз пережевывает все давние претензии к Евгению: «Он рассматривает и всегда рассматривал меня как препятствие своим планам в Италии и Франции, а его мать [Жозефина] ставит мне в упрек свой развод»[325]. Мюрат выступает на Таро и атакует франко-итальянские части генерала Североли. Тем не менее с наступлением вечера он отдает приказ не преследовать войска принца Евгения, дав им возможность отступить в боевом порядке.

Похоже, что он опечален всем происшедшим. И вдруг — новый неожиданый поворот — он раздумывает наступать на Пьяченцу. Именно тогда он отправляет Наполеону письмо, в котором говорит об угрызениях совести и предлагает перейти в его лагерь. Это патетическое послание, и непонятно, почему многие историки сомневаются в его искренности и говорят о двойной игре. Ведь Наполеон — в безвыходном положении. Мюрат пишет: «Сир, Ваше Величество в большой опасности. Над Францией, даже над самой ее столицей нависла угроза, а я не могу умереть за Вас; искренний друг Вашего Величества по видимости сделался врагом. Сир, скажите лишь слово, и я пожертвую семьей, подданными; я погибну, но на Вашей службе. Навернувшиеся на глаза слезы мешают мне продолжать. Я здесь один среди чужеземцев. Я вынужден скрывать свои слезы. Это письмо делает Вас, Сир, полным и единственным распорядителем моей судьбы. Жизнь моя принадлежит Вам. Ведь я клялся умереть за Ваше Величество. Продолжайте любить меня. Никогда ранее я не был столь достоин Вашего нежного сочувствия. Если бы Вы могли себе представить, как я страдаю последние два месяца, Вы бы сжалились надо мной. До гроба Ваш друг»[326].

Подобное послание должно было бы хоть отчасти оправдать Мюрата. Мы видим человека, разрывающегося между личной преданностью и эгоистическим желанием сохранить престол и политическую роль объединителя, которую, как ему казалось, он всегда мог, да и теперь может сыграть. Мюрат не был ни Талейраном, ни Фуше. Когда он понимает, куда его завели советы итальянской партии — к необходимости стрелять в соотечественников, — он теряет самоуважение и силы. Это, скорее, к его чести.

Письмо попадает в руки Наполеона в один из поворотных моментов французской кампании. Сдерживая раздражение, император тотчас приказывает Евгению вступить в контакт с «неслыханным предателем» и от имени самого Наполеона заключить с ним договор, где будет подтверждено такое разделение Италии, какого некогда добивался Мюрат. И весьма здраво добавляет: «В современных обстоятельствах ничто не может оказаться лишним». А также советует: «Не касайтесь ни Пьемонта, ни Генуи и разделите остальную Италию на два королевства. Пусть этот договор остается в тайне, пока мы не изгоним австрийцев из страны»[327].

Уже поздно. Тем не менее Мюрат цепляется за хрупкую как соломинка надежду. Он пишет Мосбургу, с которым поддерживает связь: «Союзники полны задних мыслей. Император, похоже, решился оставить нам Италию, мне и вице-королю. Он возвратился к системе двух королевств. Все позволяет думать, что англичане и все державы примут этот план. Слава Всевышнему! Мне кажется, я могу перевести дух; после таких трех месяцев слезы, наконец, иссякли, я вновь обрел решимость и бодрость духа. Наконец я стал сам собой. Слава Всевышнему! Не покидайте меня. Никогда мои цели не были столь святы»[328].

На самом же деле обстоятельства Мюрата откровенно плохи. Итальянская мечта развеивается. Бентинк высадился в Ливорно и не намерен оставить Мюрату Тоскану. Свидание между ними проходит холоднее, чем можно было ожидать. Благородный лорд не скрывает презрения к королю-выскочке. Чтобы выбить почву из-под ног соперника, вызывающего у него омерзение, он выпускает прокламацию «к итальянцам», призывая их освободить «свою родину». Пий VII перебрался в Вечный город, и Мюрат вынужден скрепя сердце в письме от 4 апреля отказаться от своих завоеваний в Папской области. Ко всему прочему, австрийцы в ярости от его нерешительности перед Пьяченцой. Видимо, под нажимом Каролины, которая теперь страшится последнего сближения между ним и императором, Мюрат все же вынужден, хотя и без особой настойчивости, атаковать части генерала Мокюна у Борго Сан Доминго (13 апреля). Это был запоздалый ответ на ожидания членов коалиции. Не вызовет ли это у Меттерниха искушение, презрев давнюю привязанность к Каролине, пересмотреть некогда данное Францем II обещание позаботиться об интересах Мюрата при решении судьбы неаполитанского престола?

Когда 2 мая 1814 года Мюрат возвратился в свою столицу, у него уже не осталось иллюзий на сей счет.

Х

Да здравствует Италия

Отречение Наполеона положило конец операциям в Италии. В начале мая австрийцы оккупировали Пьемонт, действуя от имени Виктора-Эммануила. Он вступает в Турин 20-го, положив конец своему длительному сардинскому изгнанию. Великий герцог Фердинанд III направился в Тоскану, откуда ушли войска Мюрата; Франц IV (из дома австрийских Эсте) так же восстановил свою власть в Модене. 24 мая римляне с восторгом встретили Пия VII при его вступлении в город. Венеция снова стала австрийской, судьба же Милана пока оставалась неясной. Будучи зятем баварского короля, Евгений мог бы попытаться выйти из игры малой кровью, но отказался от этого. Со своей стороны, проавстрийская партия сыграла одновременно на том, что после вице-короля образовался некий вакуум, и на антифранцузских настроениях, чтобы успешно противостоять сторонникам независимости, таким, как Карло Верри или адвокат Траверси, а также мюратистам — генералам Леки и Пино. 20 апреля вспыхнули беспорядки, они закончились убийством министра финансов Прины. Австрия воспользовалась этим предлогом, чтобы ввести в Милан войска, и получила (по Мантуанской конвенции 23 апреля) право контроля над делами королевства. 12 июня австрийской империей аннексирована Ломбардия. Что до идеи итальянского единства, она уже выглядит абсолютно неосуществимой[329].

Ответственность за это падает на «итальянскую» партию, не сумевшую успешно действовать в городах и деревне из-за отсутствия реальной народной поддержки. Хотя масонские ложи[330], видимо, разделились на франкофилов и франкофобов, по крайней мере, три объединения не потеряли влияния: адельфи (возвышенные и совершенные мастера), гвельфы и карбонарии. Их деятельность нам известна благодаря исследованию Джона Рата[331]. Однако и они не имели возможности серьезно повлиять на развитие событий.

В то же время Бурбоны, чья власть восстановлена в Париже и Мадриде, принялись оспаривать право Мюрата на неаполитанский трон, отнятый у другого представителя этого семейства. В то время как Бернадотту, законно усыновленному в качестве шведского принца-наследника, ничего не грозит, зятю Наполеона в Неаполе приходится явно несладко. С 24 декабря 1814 года Талейран, забыв о том, как некогда вместе с Мюратом интриговал против императора, требует возвращения неаполитанского престола «легитимному монарху». «Необходимо изгнать Мюрата, — утверждает он, — ибо пора вытравить неуважение к законному престолонаследию из всех уголков Европы, если мы не хотим, чтобы Революция продолжала тлеть»[332]. В действительности Талейран лишь выражает волю Людовика XVIII, крайне враждебно настроенного против Мюрата. Подобная же атака ведется и со стороны alter ego Талейрана, графа де Лабрадор, посланника Испании. Он привлекает всеобщее внимание к опасности, которую представляют отслеженные связи Мюрата с островом Эльба, куда сослан Наполеон. Со своей стороны, Бентинк делает все, чтобы повлиять на решение Кастлрея из министерства иностранных дел: он подталкивает правительство Англии на захват Сицилии, после чего Фердинанд получит взамен владения Мюрата. Смерть Марии-Каролины, скончавшейся как раз в это время, позволила овдовевшему Фердинанду с головой уйти в интриги противников Мюрата.

Каподистрия, советник царя, прибавил свой голос к общему хору, при всяком удобном случае советуя устранить Мюрата из политики: «Он — глава масонов и сторонников итальянской независимости; стоит лишь внимательно прочитать то, что выходит из его лавочки, и вы всегда найдете слова «единство», «независимость», «национальные силы», с помощью которых он пытается привлечь симпатии итальянцев для увеличения числа своих сторонников на полуострове»[333].

На Венском конгрессе, открывшемся для решения судьбы Великой Империи, дела Мюрата сразу пошли из рук вон плохо. Неаполитанский король находит защитников только в самом венском императорском дворце. Тому причиной верность Франца II ранее заключенным договорам, остатки былой нежности Меттерниха к Каролине, но более всего холодный реализм: что получит Вена от реставрации в Неаполе Фердинанда, в то время как Мюрат — уже полностью у нее в руках?

Тщетно зять Наполеона рассыпает уверения в своей доброй воле по отношению к новой парижской власти, вплоть даже — и это свидетельствует о его полной растерянности — до предложения оборонительного союза против Австрии. Доходит до того, что 21 мая 1814 года он пишет Людовику XVIII: «Прошу Ваше Величество принять мои поздравления. Провидение призвало Вас на трон Людовика Святого и Генриха IV. Рожденный французом, я храню в сердце чувства почтения и любви к благородной крови Генриха IV и Святого Людовика». Правда, в то же время он способствует созданию лож, например ложи сторонников независимости в Анконе, чья цель — борьба за освобождение Италии. Он возобновляет отношения с Наполеоном, превратившимся в монарха острова Эльба. Примирению между шурином и зятем способствует Полина. Наполеон быстро понял, какую пользу он может извлечь из дружбы с неаполитанским королем, чье положение выглядит безысходным и кого могут выручить только большие европейские потрясения. Он осторожно сообщает ему о плане возвращения, послав эмиссара Колонну в Неаполь. От Мюрата он ждет, что тот нейтрализует Австрию, доказывая в венском дворце, что у императора мирные намерения, но не забывая пригрозить возможностью марша на Милан. По крайней мере, именно это будет утверждать позднее сам Наполеон. Был ли Колонна 1 марта столь же точен? Его верительные грамоты, датированные 17 февраля 1815 года и сохранившиеся в бумагах семейства Мюрата (под кодом 31 AP 20 334), составлены очень расплывчато. В них намекается на «важные и срочные сообщения». «Прошу вас, — пишет Наполеон, отнестись с доверием ко всему, что он скажет вам». Во всяком случае, от угрозы до деяния один шаг, и порывистый неаполитанский король тотчас делает его. Как только Мюрат получает известие об отплытии Наполеона с острова Эльба (а это произошло, видимо, 5 марта), им вновь овладевают мечты об объединении Италии. На слова д'Амброзио, пытавшегося призвать Мюрата к сдержанности в ожидании того, что решит Венский конгресс по поводу Наполеона, он высокомерно отвечал, что итальянцы уже приветствуют его как своего «освободителя». «Занимая своими войсками Италию, я могу очень быстро обосноваться на берегах По, перейти реку, подступить к Венеции, взять ее с ходу, пользуясь неожиданностью, призвать под мои знамена пьемонтцев, утомленных бездарностью своего короля, а также Милан, ставший родиной либеральных идей, венецианцев, еще помнящих о своей былой славе, лигурийцев, с трудом выносящих сардинское владычество, и народы Романьи, воинственные по натуре и способные помочь мне в подобном предприятии»[334]. То были иллюзии, возможно, внушенные сторонниками итальянской независимости. Он велит прибить объявления на улицах Рима, стягивает войска в Марке, откуда его еще не вытеснили, спешит с военными приготовлениями, взимает чрезвычайные налоги, назначает Манеса военным губернатором Неаполя и восстанавливает Магеллу, еще одного предводителя националистов, на посту министра полиции.

14 марта он пишет восторженное письмо Наполеону: «С невыразимой радостью узнал я об отплытии Вашего Величества к берегам Империи». И добавляет: «Мне хотелось бы получить некоторые сведения о взаимных передвижениях наших войск в Италии и во Франции». Из этого можно заключить, что, вопреки весьма сомнительным утверждениям Бурьенна или Беллиара[335], Наполеон не давал ему точных указаний. Он докладывает императору, что его армия уже в пути и что, вероятнее всего к концу месяца, он выйдет к По. «Именно теперь, — заключает он, — я смогу Вам доказать, как я всегда был Вам предан, и оправдаться в глазах Европы и Ваших собственных, заслужив справедливое мнение обо мне». Через четыре дня, 18-го, он объявляет войну Австрии. Несмотря на настоятельные уговоры Каролины и Галло, разрыв состоялся. Королева дошла до того, что прилюдно обвинила его в безумии: «Разве не достаточно для крестьянина из Керси занимать самый прекрасный из тронов Италии? Так нет, ему бы хотелось владеть всем полуостровом!»[336] 27 марта Мюрат пытается обелить себя перед императором Францем I, хотя его оправдания более походят на обвинительную речь. Как же мог этот государь развязать войну против своего зятя, называть его «уголовным преступником», «достойным публичного преследования», нарушая столь тесные семейные связи в пользу ненавидящих его Бурбонов — и все это тогда, когда нет более причин опасаться Франции, «этой обширной державы, которая встревожила и вооружила против себя всех монархов Европы?» Вдобавок Мюрат заявляет, что вынужден перейти в наступление, дабы опередить заговор великих держав против его престола[337].

И начинается бешеная скачка. Войска Мюрата проходят через Рим, не встретив сопротивления, меж тем как верховный понтифик укрывается во Флоренции. В Анконе Мюрат разбивает ставку и, окруженный воодушевленными и преданными сторонниками, объявляет, что его цель — обеспечить «независимость Италии, той Италии, какая не будет иметь иных границ, кроме гор и морей».

Он разделяет свою армию (около 40 000 человек) на две части. Их цель: удержать уже оккупированный Рим и захватить Флоренцию. Мюрат верит в преимущества наступления. Впрочем, он прав: если он желает, чтобы Италия поднялась, ему придется везде демонстрировать свою силу. 30 марта он — в Римини. Там он выпускает прокламацию, призывающую весь полуостров к восстанию:

«Итальянцы!

Пришел час, когда великие предначертания судьбы должны стать явью. Наконец Провидение призывает вас к свободе. От Альп до Сицилийского пролива разносится единый крик: «Италия должна быть независимой!»

По какому праву иностранцы смеют похищать эту независимость, первородное право и благо всякого народа?

Нет и нет! Пусть любое чужеземное господство сгинет с итальянской земли! Некогда вы были хозяевами мира и искупили эту опасную славу двадцатью веками угнетения. Пусть отныне и впредь вы прославитесь тем, что над вами нет чужих повелителей. Все народы должны находиться в границах, предписанных им природой: моря, неприступные горы — вот ваши естественные пределы. Никогда не помышляйте их перейти, но гоните чужестранцев, не посчитавшихся с ними, если они не поспешат убраться восвояси. 80 000 человек из неаполитанских земель поспешили под знамена своего государя и поклялись не иметь отдыха, пока Италия не будет освобождена. Они уже доказали, что умеют держать клятву...

Итальянцы, объединяйтесь, и пусть избранное вами правительство и конституция, достойная этого века, охранят ваши свободы и достояние. Пусть же ваша смелость станет залогом вашей независимости. Я зову всех храбрецов прийти и сражаться рядом со мной. Я призываю всех, кого волнуют интересы их родины, подготовить конституцию и законы, которым впредь обязана следовать счастливая и независимая Италия»[338].

1 апреля Мюрат в Болонье. Его встречают с таким же воодушевлением, как и в Анконе, и это опьяняет его. 4 апреля он уже в Модене.

Все произошло по его собственной инициативе, что весьма тревожит Наполеона. Получая лишь отрывочные сведения, император посылает к зятю Беллиара[339]. Генерал запомнил слова императора: «Меня очень беспокоит, что Мюрат начал первый. Я не желаю войны». — «Боюсь, что избежать ее будет весьма затруднительно, — возразил Беллиар. — Разве что у вас, если верить слухам, есть договоренность с Австрией». — «Никакой, — ответил император. — Мне еще не удалось послать курьера. Мюрат стал действовать ради меня. Я поддержу его. Вы скажете ему, что я собираю армию на границе с Пьемонтом, чтобы помочь ему. Нужно дойти до Милана. Мюрат мечтает о суверенной Италии. Я не предполагаю, что там может быть единое государство, скорее — два, разделенные По. Если раздел состоится, Мюрат возьмет правый берег, а я распоряжусь левым. Касательно же Пьемонта и Генуи, которые должны будут примкнуть к левобережью, что в интересах Франции, о них поговорим позднее».

Тем временем в Италии события приняли стремительный оборот. Мюрат смог взять Феррару, но не ее цитадель, которую защищал генерал Лауэр. Пришлось оставить бригаду для продолжения осады. А когда неаполитанский король попытался продвинуться дальше, его наступательные операции у реки По окончились неудачей: войскам не хватило сил и цепкости. Это очень отразилось на их боевом духе. Участились случаи дезертирства. Меж тем приток волонтеров уже давно прекратился. Намечается австрийское контрнаступление: войска Нейперга движутся к Болонье, отряды Бьянки — к Флоренции. Их задача — как можно скорее достичь границ Неаполитанского королевства. Под угрозой окружения Мюрат вынужден отступить. Отступление превращается в бегство после того, как 21 апреля его авангард под командованием Леки был настигнут Нейпергом. Напрасно Мюрат просит о перемирии. Решающее сражение происходит у Толентино, откуда 2 мая Мюрат пытается вытеснить Бьянки. Он наталкивается на яростное сопротивление и теряет одного из своих генералов, д'Амброзио. 3 мая атаки возобновляются. На место д'Амброзио Мюрат выдвигает д'Акино, но тот не стоит своего предшественника. Неудача наступательных действий, которые он проводит крайне вяло (хотя его может извинить удушающая жара), наконец, заставляет неаполитанского короля дать приказ отступать сначала к Пескаре, а затем к Капуе. Стоило войскам сняться с места, начался разброд; д'Акино не удалось удержать свои части в повиновении. Паника становится всеобщей, и 4 мая Мюрат вынужден осознать истинные размеры катастрофы, когда д'Акино принимается упрашивать его отречься от престола. 11 мая во время бегства войск Мюрат встречается с Беллиаром: «Беллиар, мой доблестный Беллиар, ты все же явился, чтобы погибнуть вместе со мной!» Беллиар хладнокровно анализирует ситуацию: она безысходна. Из-за малой численности войск невозможно даже обеспечить защиту Капуи. К тому же англичане, которых Мюрат, как ему казалось, нейтрализовал обещаниями и увещеваниями, угрожают высадкой на неаполитанском побережье.

Семь дней спустя Мюрат в Неаполе. До этих пор Каролине, благодаря ее самообладанию, пока удавалось сдерживать всякие поползновения к бунту в городе. Но именно она становится одной из главных причин его решения покинуть королевство. «Фортуна мне изменила, я желаю, чтобы платил за это я один!» — говорит король. В последний раз супруги встречаются лицом к лицу, более они не увидят друг друга. Пока Коллетта и Карраскоа ведут переговоры с Австрией, Каролина договаривается с англичанами и укрывается на борту корабля «Тремедэс», стоящего на рейде Неаполя. Именно с этого корабля она может слышать крики восторга, которыми толпа встречает вступление в город сына Фердинанда IV. А в это время в Вене союзники, наконец, восстанавливают Фердинанда во всех правах на его владения на материке.

«La commedia è finita», «комедия закончилась», — иронизируют противники Мюрата.

XI

Конец

19 мая 1815 года в сопровождении нескольких верных ему людей, среди которых герцог Рокка-Романа, барон Россетти, полковник Бонафу, его секретарь Огюст де Кусси и камердинер Леблан, захватив зашитые в пояс брильянты и 300 000 франков звонкой монетой в мешках, свергнутый король отправляется в Пуццоле и в Минисколе садится на корабль. Сперва он подумывает морем добраться до Гаэты, где рассчитывает закрепиться и организовать оборону, но присутствие английских кораблей делает этот проект несбыточным.

Маленькая группа изгнанников не без затруднений добирается до Искии. Там Мюрат встречает Манеса, одного из своих самых верных сеидов, которому удалось нанять корабль под английским флагом «Санта Катерина». Поднявшись на борт судна, капитан которого явно не отличался особой осмотрительностью, Мюрат изменяет решение и устремляется к берегам Франции. Преодолевая трудности, он 25 мая высаживается в Каннах. «По прихоти фортуны Иоахим явил пародию на Наполеона», — с язвительной злостью заметил Шатобриан. Наполеон получил известие о прибытии Мюрата: ему его передал Брюн, командовавший Южной армией и, в свою очередь, узнавший об этом от префекта Грасса.

Две недели Мюрат живет затворником: это необходимость, но к тому же и следствие депрессии. Он в отчаянии от известия, что Каролина предалась англичанам. Ко всему прочему, его мучает бездействие, а Наполеон не спешит прийти ему на помощь. Императорское раздражение все еще не утихло: «Вот уже дважды этот человек сводит на нет все мои планы. <...> Ему бы не следовало рассчитывать ни на что с моей стороны, кроме суровости, и я проявляю редкую силу духа, не выказывая к нему ненависти».

Наполеон неоднократно возвращается к этой теме, обвиняя Мюрата, что тот стал наступать, не дожидаясь его указаний, слишком рано и слишком быстро. Но есть еще причина, побуждающая императора к отказу от встречи с Мюратом. Не угадывает ли он в его судьбе некое искаженное повторение собственного пути?[340] Шатобриан пишет, что император поместил этого человека «в лазарет, поскольку тот заражен чумой поверженных». Именно так можно истолковать миссию, возложенную Наполеоном на Бодю, бывшего гувернера принцев крови. Он был послан к Мюрату с сообщением, что ему следует остановиться в поместье между Гапом и Систером и ожидать там возвращения Каролины, впрочем, весьма проблематичного. Император желает его видеть лишь тогда, когда их семейные отношения уладятся. Пока же он находит уместным, чтобы зять пребывал в отдалении. Однако не может удержаться и осыпает Мюрата упреками. «Г-н Бодю должен дать королю почувствовать, — говорится в напутствии гувернеру, — что если бы Император намеревался предпринять поход в Италию, он сообщил бы ему о подобных планах; что прокламации, выпущенные в Париже, произвели бы совершенно иное действие, что он погубил Францию в 1814 году; в 1815-м он ее стал компрометировать и ускорил свое падение; что его действия в 1814-м погубили репутацию в глазах итальянцев, поскольку они увидели, что он отступил от союза с Императором»[341].

Это суждение глубоко несправедливо и неточно. Напрасно Фуше, оставшийся верным их дружбе и к тому же заинтересованный в том, чтобы предать забвению его собственную роль в событиях 1813 года, хлопочет за Иоахима. Самое большее, что может получить Мюрат, это позволение обосноваться поближе к столице, в Лионе. Горечь, наполняющая его сердце, перехлестывает через край, о чем свидетельствуют весьма любопытные послания к м-м Рекамье. В одном из них читаем: «Родина в опасности, я предлагаю свои услуги, а их медлят принять»; в другом: «Я все потерял ради Франции, ради Императора, а теперь он называет преступлением то, что я сделал, причем по его приказу. Он отказывает мне в разрешении сражаться и отомстить за себя. Я несвободен даже в выборе места собственной ссылки»[342]. Скорее всего, он прав. Может быть, при Ватерлоо он сделал бы больше, чем Ней.

Весть о поражении делает его пребывание во Франции невозможным. Он предполагает разные выходы. Подумывает о том, чтобы дожить свои дни в Австрии (письмо с подобными намеками он отправляет Меттерниху). Затем он помышляет об Англии (но Веллингтон в обмен на паспорта требует отречения от престола). Что до Франции, Людовик XVIII остается враждебным к нему, а на Фуше более нет надежды, ибо положение того стало шатким. Арестованы некоторые сторонники Мюрата, среди них Кусси и Бонафу. Итак, придется скрываться, тем более что за его голову назначена награда: 24 000 франков, цена смехотворная. К счастью, власти не горят рвением его обнаружить. Но юг Франции сотрясаем белым террором. Распоясавшиеся сторонники Бурбонов уничтожают не разбирая и бонапартистов, и якобинцев. На что они будут способны, попадись им в руки зять императора? 23 августа Мюрату подвертывается благоприятный случай: для него находится место в жалкой лодке, и он перебирается на корсиканское почтовое судно. Капитан не задает вопросов. Двумя днями позже Мюрат высаживается в Бастии, «укутанный в серую шинель, с широченной круглой шляпой на голове и с маленьким узелком в руках, заключающим все его пожитки», — если судить по докладу консула в Ливорно, адресованному Талейрану и тотчас переданному последним Фуше (15 сентября). Остров в ту пору разрывает борьба группировок: англофилы, бывшие сторонники Паоли, оставшиеся верными своему идеалу независимости, борются с бонапартистами. Их стычки сопровождаются чередой актов насилия. Власть Людовика XVIII ограничивается влиянием в нескольких гарнизонах. Благодаря этой смуте Мюрат уповает наконец обрести надежное убежище.

С помощью бывшего кригскомиссара Гальвани он добирается до Весковато, где находит приют у своего родственника генерала Франческетти, главы местной администрации. «Вам придется оказать мне гостеприимство, — объявляет ему Мюрат. — Вы должны спасти меня; и я целиком в вашей власти». — «Сир, отвечает Франческетти, — я не обману вашего доверия; все, чем я располагаю, принадлежит вам, вы можете пользоваться им, ваши права на меня я признавал и признаю, мое семейство никогда не отталкивало человека в несчастье»[343].

Увы, один из членов семьи Франческетти, Колонна-Чеккальди, роялист. Он предупредил генерала Веррье, военного губернатора острова. Тот тотчас прислал 30 жандармов, чтобы захватить Мюрата. Однако, встретив грозный отпор у местных жителей, те возвратились ни с чем.

Влияние Мюрата таково, что ему вскоре удается собрать отряд в 600 вооруженных людей, к ним присоединяется около 22 бывших солдат. Еще некоторое время назад пребывавший в унынии, король вновь воспрянул духом. Он мог бы завоевать Корсику, но пренебрег этим. Некоторое время его соблазняет остров Эльба, но все его помыслы обращены к Неаполю. Он словно очарован этим королевством, не может его забыть, ни жить вдали от него — он пленник своей бывшей столицы. Как только он оказывается во главе маленькой армии, демон вновь вселяется в его душу.

Он посылает к генералу Далему, командующему гарнизоном острова Эльба, жителя Бастии с письмом, которое приоткрывает истинный размах его иллюзий: «Генерал, вы знаете меня. Суетные желания мне чужды и не способны увлечь. Если мы сохраним остров Эльбу, мы сохраним возможность влиять на итальянскую жизнь и снова получить в свое распоряжение все силы и средства Неаполитанского королевства. После великого Наполеона, с которым никто не может сравниться, я льщу себя надеждой, что один лишь я способен спустить на воду корабль свободы»[344]. Этот посланец, к сожалению, прибыл слишком поздно: Далем только что капитулировал. Что с того! Бастийский гонец (его имя Ламбрускини) отправляется дальше, прибывает в Ливорно, оттуда достигает Неаполя, где он должен выяснить у бывших министров, каковы шансы реставрации свергнутого короля.

Последний сгорает от нетерпения; отчет Ламбрускини запаздывает, а в Весковато ситуация становится неподконтрольной. Наконец корсиканские роялисты забеспокоились и дошли до того, что попросили Бентинка, в ту пору военного губернатора Генуи, занять остров. Мюрат расточает умиротворяющие заверения, однако англичане считают необходимым перестраховаться: английский фрегат встает на якорь у Ливорно. Подталкиваемый сторонниками Людовика XVIII, Веррье снаряжает против Весковато новую экспедицию, на этот раз более подготовленную, нежели предыдущая. Воздадим должное Мюрату: чтобы избежать гражданской войны, он освобождает своих солдат от принесенной ему присяги. Его последние слова не лишены величия: «Я никогда не забуду гостеприимства корсиканцев, и особенно обитателей Весковато. Может быть, придет день, когда я смогу достойным себя и их способом доказать, что помню добро. А теперь, друзья мои, разойдитесь по домам, к своим семьям и живите с миром под властью того короля, который поставлен над вами». Затем верхом с 400 всадниками, не пожелавшими его покинуть, он горными тропами направляется к Аяччо. Посланный на разведку Франческетти 21-го сталкивается с недоброжелательством семейства Бонапартов и самого могущественного из них, Рамолино, который отказывается ссудить Мюрата деньгами, необходимыми для отъезда. Тот обходится своими силами. «Во главе своих соратников, то есть более шести сотен бывших солдат, не считая присоединившихся к ним крестьян, на прекрасной гнедой лошади, только что подаренной ему кюре Морачиноле на мосту Ваккио, в 4 часа пополудни 23 сентября он вступил среди приветственных криков, песен, здравиц, колокольного звона и взрывов петард в корсиканскую столицу, где национальные гвардейцы оказали ему подобающие почести. Это было поистине умопомрачительное зрелище. Военные и гражданские власти исчезли из города вместе с взбешенным Рамолино»[345].

Мюрат без всяких усилий мог стать повелителем части острова. Но он об этом не думал. Франческетти, спросившему о его дальнейших намерениях, он ответил: «Будь что будет! Я не могу ни жить, ни умереть нигде, кроме как среди моего народа. <...> Неаполь! Неаполь! Мне надобно в Неаполь, поторопимся же с отплытием». Напрасны все попытки переубедить его. «Разве вы не понимаете, — отвечает он с непреклонностью, — что экспедиция — единственное достойное средство выбраться с Корсики? Разве я могу довериться благородству Австрии? Должен ли я полагаться на лояльность британцев? Пример Наполеона способен внушить мне лишь противное. <...> Ко всему прочему, мое дело и имя пользуются в Неаполе гораздо большими симпатиями, нежели вы думаете. У меня много сторонников среди буржуа, в народе и в армии. Король Фердинанд настолько не сомневается в этом, что, опасаясь взрыва их недовольства, послал по моим пятам шпионов и сыщиков, следящих за каждым моим шагом. <...> Еще раз: надежда и доверие. <... > Мы вновь увидим Неаполь и победим наших врагов»[346].

Тем не менее Фуше, в то время еще министр полиции, через посредство Мачироне, бывшего секретного агента Мюрата[347], переслал ему деньги и паспорт для приезда в Австрию под именем графа де Липона (анаграмма слова «Неаполь»); там он мог бы объединиться с Каролиной и жить «с почетом как частный человек». 28-го Мачироне встречается с Мюратом. Слишком поздно: Мюрат уже не желает ни о чем слышать: «Я увижу вновь королеву только тогда, когда она будет восседать на неаполитанском троне». Его слова выдают слепую уверенность. «Жребий брошен, — отвечает он на возражения посланца Фуше. — Когда случается, что превратности войны изгоняют короля из его столицы, он имеет право вернуться туда, если на то у него есть средства». Мюрат считал, что он остался легитимным монархом, поскольку не подписал акта об отречении. Никакое поражение не способно похитить у него корону — лишь королевство, которое он намеревался отвоевать.

В ночь на 28-е флотилия под водительством бывшего мальтийского корсара Барбара уносит Мюрата навстречу его судьбе. Кого боги желают наказать, у того они отнимают разум, говорили древние. Никогда подобное предприятие не казалось настолько безумным. Эта попытка отвоевать Неаполь выглядит до того безрассудной, что потом поговаривали о западне, в которую заманили Мюрата, чтобы надежнее от него избавиться.

Эту мысль развил маркиз де Сассене в своем исследовании о последних днях жизни Мюрата: «План состоял в завлечении Мюрата в заранее намеченное место, где можно было бы захватить его и обречь на смерть, освободив таким образом легитимного монарха от соперника, который впоследствии мог оказаться опасным». В подтверждение этой гипотезы Сассене опубликовал письма заместителя фельдмаршала барона Коллера, австрийского военного наместника Неаполя, командовавшего оккупационными войсками столицы[348].

Так, 3 ноября 1815 года он писал: «Правительству удалось склонить на свою сторону некоторых близких Мюрату людей, которые после его прибытия на Корсику вели с ним переписку, обсуждая возможность высадки и внушая уверенность в счастливом исходе предприятия. Это дело было поручено барону Петрони, интенданту Монтелеоне. Он и сам писал, что это при его посредничестве Мюрат получил ободрение и приветственные адреса различных лиц...» Был подготовлен даже план убийства — в случае, если бы население стало объединяться вокруг Мюрата.

В письме от 29 ноября того же года Коллер упоминает корсара Барбару как вовлеченного в заговор. Было предпринято все, чтобы избежать подхода торговых судов, от экипажа которых король мог бы узнать об истинных настроениях населения.

С тех пор, то есть с публикации книги маркиза де Сассене в 1896 году, не появилось никаких новых документов, которые бы подтвердили, или опровергли эту гипотезу, равно как и утверждение, что подобная же ловушка была подстроена для Наполеона, которого выманивали с острова Эльба во Францию. В случае с Мюратом надо принять во внимание почти невменяемое состояние, в котором находился свергнутый монарх.

На что он мог рассчитывать для покорения королевства? Вместе с ним отплыли несколько преданных ему людей, но и множество темных личностей, коим по тем или иным причинам путь во Францию был заказан. С момента поднятия якорей эта авантюра уже была обречена.

В течение пяти дней флотилия огибала побережье Калабрии в поисках удобного места высадки. 6 октября буря разметала часть суденышек. В конце концов Мюрат оказывается с 26 офицерами и солдатами. Других поблизости нет. Что делать? Неудача предопределена. Мюрат отдает приказ направляться в Триест. Но двоедушный Барбара настаивает (и это подтверждает гипотезу о заговоре), что надо высадиться, чтобы пополнить запасы продовольствия. У него есть знакомые в Пиццо, где, по его словам, король пользуется симпатиями немалого числа жителей. Решено: судно плывет в Пиццо.

Существует немало рассказов об этой высадке. Самый надежный, поскольку самый сжатый, принадлежит Кармело Греко[349]:

«Драма Иоахима Мюрата в Пиццо, к которой мое семейство имело отношение, известна мне по частым рассказам моего отца Доменико Греко, очевидна, которому тогда было двадцать лет. Вот что он поведал:

8 октября 1815 года король Иоахим Мюрат высадился вместе со свитой в Пиццо и тотчас направился в город. В начале улицы, которая вела от отмели, находился сторожевой пост с несколькими легионерами (это нечто вроде бойцов гражданский гвардии). Тем, кто тогда находился на посту, Мюрат отдал приказ кричать: «Да здравствует Иоахим, наш король!», но они остались совершенно равнодушны и не подхватили возглас. Площадь была пустынна. Мюрат неожиданно направился по дороге, ведущей в Монтелеоне, но, выйдя из города, остановился у оливковой рощи, называвшейся Ла Паррера, и скомандовал привал.

Меж тем слух о его прибытии распространился в округе, и г-н Джоржо Пеллегрино, человек весьма симпатизировавший неаполитанским Бурбонам, взяв ружье и вооружив тех, кто решился последовать за ним, догнал Мюрата, идя другой дорогой. Они дали залп, после чего Мюрат пустился в бегство с холма, где росли сливы, к морю; на берегу они увидели лодку и решили спустить ее на воду, чтобы добраться до Барбары, чей корабль, подняв паруса, стал удаляться от них. Но лодка была большой, тяжелой, и им не удалось сдвинуть ее с места.

В эту минуту толпа разъяренных и жаждущих крови проходимцев бросилась, чтобы убить их на месте. Именно тогда Паскуале Греко, мой дед, чинивший стену своего дома, стоявшего невдалеке от того места, где все это случилось, подошел, чтобы узнать, что происходит. Он решил, что случилось или готовится какое-то преступление.

Этот мой предок, бывший тогда зажиточным торговцем и арматором, имел 45 лет от роду и, пользовался большим влиянием. Не заботясь о спасении собственной жизни, он, как лев, бросился в толпу, окружавшую короля Иоахима, и остановил ее, требуя освободить захваченных людей.

Иоахим попытался поцеловать своего нежданного спасителя и защитника и спросил его: «Как вас звать?» — «Паскуале Греко», — ответил тот. «Ах, Паскуале Греко, спасите вашего Иоахима!» — сказал король, бросившись в его объятия и целуя его; мой дед потом всегда повторял, сидя со своим семейством: «Сюда меня поцеловал Иоахим», — и пальцем касался того места, куда его поцеловали.

Затем мой дед взял его под руку и пошел с ним в Пиццо. На середине подъема к городу они встретили капитана Трентакапилли, который заявил Иоахиму, что он арестован, но тот не желал выпустить руку своего спасителя до той минуты, пока они не прибыли в замок.

Народ, собравшийся вдоль всей дороги, выкрикивал оскорбления бывшему королю, к которому постепенно возвращались силы, хотя он продолжал опираться на руку Греко. Задыхаясь, он восклицал: «О, какой фатальный день!» Его великолепные волосы были в беспорядке. Мой дед поддерживал его не только голосом, но и руками, иногда падая в пыль, когда он не мог удержать на ногах такого мощного и высокого мужчину.

Из замка Иоахим прислал ему записку с благодарностью, каковая потом затерялась среди семейных бумаг».

Отчет Франческетти более живописен и полон действия и немного слишком героичен, чтобы быть вполне достоверным. Тем не менее приведем его концовку:

«Толпа была готова наброситься на короля. В то время как убийцы пытались до него добраться, он нам кричал: «Дети мои, наши силы слишком незначительны, чтобы меня защитить. Прекратите сопротивление». Произнеся эти слова, он вручил шпагу нашим врагам: «Люди Пиццо, возьмите эту шпагу, она покрыта славой в сражениях и немало сделала для вашего отечества. Я вручаю ее вам, но сохраните жизнь мужественных людей, которые пришли со мной». Разъяренные подонки с новыми силами начали осыпать его ударами. На моих глазах рядом с ним погибли капитан Перниче и сержант Джованни; раненный, я упал к его ногам, а рядом со мной — капитаны Лафранки и Бичиани, лейтенант Паскуалини, его камердинер Арман и сержант Гранчески. Все солдаты, оставшиеся на вершине горы с тяжело раненным кригскомиссаром Гальвани, были перебиты. Над нами одержали верх и всех нас взяли в плен. Нападавшие, не жалея труда, повели, а лучше сказать потащили нас в тюрьму Пиццо»[350].

Мюрата заточили в замок, некогда возведенный Фердинандом Арагонским для защиты побережья. Питал ли он какие-либо иллюзии? Он отказывал любому суду в праве и компетенции выносить приговор монарху. Бывший якобинец уверился в священном праве королей: «Частным людям не дано судить короля, ибо над ним только Господь и народ. Если же меня считают лишь маршалом Империи, то только совет маршалов может меня судить, равно как генерала — совет генералов». Капитану Стараче, определенному для его защиты, он заявляет: «Спасти мне жизнь не в ваших силах, помогите спасти мою честь». Он пишет несколько писем: одно королеве, другое Фердинанду, два следующих — послам Англии и Австрии. Он просит у них, чтобы государства Коалиции взяли его под свою защиту.

Меж тем для суда над ним учреждена комиссия из семи членов. Ее председатель — штабной адъютант Фазуло, некогда служивший у Мюрата. Не выслушав обвиняемого, едва ознакомившись с его «делом», комиссия выносит приговор: смертная казнь.

Могла ли она поступить иначе? Декрет Фердинанда IV не оставлял иного выхода. Он стоит того, чтобы его процитировать:

«Статья 1. Генерал Мюрат должен предстать перед военной комиссией, члены которой будут назначены военным министерством.

Статья 2. Осужденному будет предоставлено лишь полчаса, чтобы иметь возможность побеседовать со священнослужителем и исповедаться».

Фактически этот декрет соответствовал статьям 87 и 91 уголовного кодекса, введенного по декрету самого Мюрата и каравшего смертной казнью всякого, кто покусится на смену образа правления[351].

Вспоминал ли тогда Мюрат о герцоге Энгиенском? Маловероятно. Он обличил приговор, назвав его бесчестным, и стал готовиться к смерти. Известно, что он написал последнее письмо, адресованное жене и потомкам. Его текст варьировался в широких пределах по прихоти копиистов, поскольку списки имели хождение после его смерти, несмотря на цензурный запрет. Видимо, самая надежная версия документа — та, которую приводит в 1826 году Франческетти:

«Любезная моя Каролина, настал мой последний час, через несколько мгновений жизнь моя оборвется, а у тебя не станет супруга. Никогда не забывай: на моей жизни нет ни малейшего пятна несправедливости. Прощайте, дети мои, Ахилл, Летиция, Люсьен, Луиза. Предстаньте перед миром достойными меня. Я оставляю вас без королевства и без состояния, среди моих многочисленных недругов; так держитесь же все время вместе, покажите свое превосходство над постигшей вас судьбой, думайте о том, кто вы есть и кем вы были, и Господь благословит вас. Не проклинайте память обо мне. Я свидетельствую, что самым большим несчастьем последних минут моей жизни, стало умереть вдали от моих детей...»[352]

На календаре 13 октября 1815 года, час смерти настал. Единственный рассказ о последних минутах Мюрата принадлежит канонику Масдеа, исповедовавшему узника:

«Прибыв на место казни и обратившись к присутствующим, он сказал: «Не думайте, что я принимаю смерть из чьих-либо иных рук, кроме Божьих; мне отвратителен только способ, каким это делается. Куда мне встать? Укажите, господин офицер». И, встав на несколько возвышенное место, он расстегнул одежды и, рванув их, обнажил грудь. «Стреляйте, — сказал он, — и не бойтесь, пусть свершится воля Господня!» Офицер приказал: «Повернитесь спиной». Тогда Мюрат приблизился к нему и с улыбкой, полной сострадания, воздев руки и глаза к небу, произнес: «Неужели вы думаете, что я стал бы противиться этим несчастным солдатам, обязанным совершить то, чего бы они не желали? Что я буду мешать кому бы то ни было? Вы слепец, все делается по воле Небес, и нужно покориться руке Всевышнего». Он возвращается на свое место. Обнажает грудь и снова говорит: «Стреляйте!» Таковы его последние слова. Священник возглашает: «Верую в Господа всемогущего!» — и приговор приведен в исполнение. Тело Иоахима Мюрата положили в обитый черный тафтой гроб и погребли в главной церкви, строительству которой он способствовал и которая была окончательно отстроена уже после его смерти на деньги короля. В церкви на следующий день отслужили торжественную мессу и был исполнен реквием. Так умер великий генерал Иоахим Мюрат»[353].

Свидетельство о смерти, написанное гораздо суше, хранится в городском архиве Пиццо. Там указано и время казни: 21 час, что надо понимать как 6 часов вечера (по тогдашней традиции время исчисляли, деля на 24 части период от восхода до заката солнца).

Не будем сосредоточиваться на мрачных подробностях: плохо заколоченном гробе, который раскрылся, когда его опускали в могилу (по свидетельству Р. де Чезаре), или легенде о похищении тела короля, у которого потом отрезали голову. Александр Дюма упоминает о чем-то подобном в своих «Знаменитых преступлениях»: «После смерти короля Фердинанда в тайном отделении одного из шкафов в его спальне обнаружили эту голову, залитую спиртом. Не веря в бессмысленную жестокость, я спрашивал у генерала Т... о причине подобного деяния. Он ответил, что, поскольку Мюрат был осужден и расстрелян в Богом забытом уголке Калабрии, неаполитанский король, все еще опасаясь, что какой-нибудь искатель приключений может объявиться под именем Иоахима, успокоился, лишь когда ему предъявили голову Мюрата»[354].

Эта мрачная легенда родилась потому, что доныне невозможно получить точный ответ на вопрос, где покоится прах казненного. По всей вероятности, останки его были расчленены «и смешаны с останками тысячи человек в подземельях церкви Святого Георгия Мученика в Пиццо, чтобы невозможно было их опознать»[355].

Казнен был один Мюрат. Его спутники были помилованы и высланы из королевства. Город Пиццо получил монаршее поздравление, золотую медаль и освобождение от соляной пошлины. До Каролины новость дошла очень поздно. Пролив несколько слезинок, она быстро утешилась в обществе генерала Франческо Макдональда, бывшего военного министра в правительстве Мюрата; с ним она вскоре уже, в 1817 году, вступила в морганатический брак. Французская пресса вдоволь посмеялась над «бурлескной эпопеей» и «паяцем в роли Бонапарта». Более здравомыслящий или объективный австрийский посол в Неаполе извлек мораль из этой экспедиции, отчет о которой был послан им Меттерниху 12 октября 1815 года: «Катастрофа Мюрата упрочила спокойствие на этих землях и поспособствует охлаждению слишком горячих голов по всей Италии».

Таким образом, Мюрат здесь признан предтечей Рисорджименто.

Заключение

В наполеоновской эпопее, нашедшей свое отражение в простонародных лубках в стиле Эпиналя, в литературе и беллетризованных исторических сочинениях, где изобилуют мрачные предатели, устрашающе верные любовницы, бравые вояки и повесы, все персонажи, окружающие заглавного героя, даже статисты на выходах имеют вполне определенные роли. Единственный из них, кто отличается некоторой двойственностью, — Иоахим Мюрат. Его образ подвергнут немилосердной операции, как бы разорван: с одной стороны, позолоченный миф о великолепном рубаке, воплощении элегантности и храбрости в одном лице, с другой — зловещее предание о жалком политике, увлекшем за собой в пропасть того, кому обязан решительно всем.

Враждебная Мюрату историческая традиция порождена не столько памфлетами эпохи Реставрации, которые компрометирует тенденциозность и склонность к преувеличениям, сколько нелестными высказываниями Наполеона на Святой Елене, скрупулезно зафиксированными Ласказом в его «Мемориале» — одной из самых читаемых книг, посвященных данному периоду.

Наполеон представлял Мюрата «не имеющим ни рассудительности, ни крепких убеждений, ни твердого характера». Он взваливал на него ответственность за катастрофу 1814 года, называя его поведение «предательским». Кроме того, он утверждал, что Мюрат «предал» его и в 1815 году, напав на Австрию в нарушение его предначертаний. «Я бы призвал его к Ватерлоо, но французская армия была охвачена таким патриотизмом и столь высоким моральным духом, что она без отвращения и праведного гнева не потерпела бы присутствия того, кто, по ее мнению, предал и погубил Францию».

Основываясь на подобных суждениях, большинство биографических сочинений, посвященных Мюрату, дышат явной враждебностью к нему. Вероятно, никто не зашел столь далеко в своих антипатиях, как Фредерик Массон в «Наполеоне и его семействе». Полный решимости воспеть императора, он намеренно очернил его родственников. В разрыве между Наполеоном и неаполитанским королем он всю вину возложил на последнего. Вслед за Массоном такие авторы беллетризованных исторических сочинений, как Жан Люка-Дюбретон или Жюль Берто, навязали читающей публике образ разряженного, блистающего золотым шитьем субъекта с кольцами в ушах, слишком подверженного влиянию своей жены и не способного видеть дальше кончика собственной сабли. Даже и в более серьезной монографии — хорошо документированной работе «Мюрат, король неаполитанский», составленной посланником Гарнье, ему дается весьма двусмысленная оценка: «блистательный лев, но жалкий лис».

Напротив, романтиков Мюрат весьма привлекал; именно они много сделали для торжества позолоченного мифа. Бальзак в «Полковнике Шабере» вспоминает о его атаке под Эйлау; его могила навеяла Гюго сюжет знаменитой поэмы. Даже Стендаль, не слишком жаловавший маршалов, в «Жизни Анри Брюлара» говорит о «благородной душе» Мюрата. Бесшабашность и импозантная храбрость неаполитанского короля сделала его одним из главных действующих лиц шатобриановских «Замогильных записок». Все военные мемуаристы, даже недоброжелательно относившиеся к нему, не могли не упомянуть об этом его качестве. Жоб, занимавшийся иллюстрированием произведений, посвященных Наполеону, обессмертил маршала, изобразив его с саблей наголо во главе наступавших кавалеристов. Талант рисовальщика был столь велик, что отважный рубака под его рукой показался более реальным, нежели портрет Жерара или бюст Кановы. С этих пор Мюрат не переставал возбуждать народные симпатии. И не только во Франции, но и в Италии: его статуя высится перед фасадом королевского дворца в Неаполе рядом с монументами монархам, способствовавшим славе и процветанию города. Расстрелянный в 1815 году, он полвека спустя удостоился славы одного из героев Рисорджименто.

Здесь мы задались целью освободить образ Мюрата от легендарных наслоений, как возвеличивающих, так и порочащих его. Мы не преувеличиваем ни военных дарований, ни политической проницательности неаполитанского короля. Не вызывает сомнений, что он питал весьма далеко идущие амбиции и ради них нередко готов был пожертвовать всем. Патриот в 1793 году, он льстит Баррасу во время Директории, не оставляя вниманием и Бонапарта, а во время восстания в мае 1795 года он без угрызений совести приказывает стрелять картечью в изголодавшихся горожан. В момент государственного переворота 18 брюмера он не задумываясь покидает Барраса. Тираноубийца II года Республики, он без малейшего смущения принимает неаполитанскую корону. Во время развала Империи он думает прежде всего о том, как без потерь выйти из игры, и неоднократно пытается воплотить свою мечту о всеитальянской монархии, имея в виду прежде всего собственную выгоду. Какова была в действительности роль Каролины при всех этих резких поворотах политики? Что касается Фуше, несомненно, что и в 1808 и в 1813 году его советы вовлекали Мюрата в опасные предприятия.

Представляется, однако, что приговор Наполеона, вынесенный им Мюрату на острове Святой Елены, слишком суров. Без сомнения, Мюрат напрасно вступал в переговоры с Австрией, но он решился на них, лишь когда все казалось потерянным и ему хотелось спасти то, что еще можно было уберечь. Наполеон заблуждается, когда утверждает, что если бы Мюрат объединился с принцем Евгением, они вместе «могли бы преодолеть ущелья Тироля, спуститься в Германию и обрушиться на Вазель и прирейнские области, разбить и взять в плен тыловые части союзников и отсечь им все пути к отступлению во Франции». Неужели он в это действительно верил?

Конечно, нельзя отрицать, что в 1815 году Мюрат действовал слишком поспешно и в чисто личных целях. Однако неизвестно, в самом ли деле Колонна, эмиссар, посланный Наполеоном за несколько дней до отплытия с острова Эльба, был снабжен настолько исчерпывающими инструкциями, как это станет утверждать император на Святой Елене.

Зато с абсолютной очевидностью переписка Наполеона и Мюрата свидетельствует о жестокости императора в отношениях с собственным зятем, нескрываемом презрении к нему и отказе считаться с проблемами, с которыми король столкнулся сперва в Берге, а затем в Неаполе. Слишком частые замечания, унижающие достоинство Мюрата, могли повлиять на некоторые его решения, принятые скрепя сердце. А добросовестность многих ревностных сторонников Наполеона нередко внушает сомнение: они чересчур склонны перекладывать на Мюрата всю ответственность за каждый провал. Пример тому — подложное письмо императора от 29 марта 1808 года, включенное в «Мемориал», из коего следует, что единственным виновником восстания 2 мая был французский наместник в Мадриде. Начиная с расстрела герцога Энгиенского, Мюрата с легкостью делают ответственным за все ошибки имперского правления.

Сейчас, когда страсти улеглись и благодаря любезности принцев Луи, Наполеона и Иоахима, потомков Мюрата, все архивные документы без каких-либо ограничений предоставлены историкам — что, увы, является чрезвычайной редкостью, — зятя Наполеона можно судить со всем беспристрастием, изучая его деяния как солдата Республики, затем маршала Империи, великого герцога Берга и короля Неаполя. В «Мемориале» Наполеону захотелось выстроить параллель, лишь подчеркивающую его собственные преимущества. Однако, по крайней мере, в одном Мюрат его превосходил. Этот солдат, въезжавший победителем во все европейские столицы — Милан, Вену, Берлин, Варшаву, Мадрид, Москву, — задолго до Наполеона (который догадался об этом лишь на Святой Елене, где запоздало стал приписывать себе заслуги политика, способствовавшего национальному возрождению) понял, что одной лишь силой нельзя обновить Европу. Уже в Берге он обличает экономический эгоизм Франции, из-за которого в конечном счете немцы отвернутся от Наполеона. В Варшаве он в противовес Талейрану советует императору возродить польское королевство. Мадрид лишь усиливает его уверенность в том, что настала эра национально-освободительных движений. В России он пытается договориться с казаками. Но главная его заслуга в том, что ранее, нежели Гарибальди и Верди, он заговорил о единой и независимой Италии, привязанной к Франции династическими родственными связями. Такому видению Европы свойственны проницательность и благородство; здесь ключевыми идеями являются независимость и национальное возрождение, именно эти слова юный Мюрат впервые услышал в Париже на празднике Федерации 14 июля 1790 года. Он гораздо лучше Наполеона сумел воспользоваться ими, добывая себе трон.

Кто знает, если бы воплотились его мечты, Европа — еще до Наполеона III, но более реалистично и без прекраснодушной демагогии — может быть, стала бы единым целым, более прочным, нежели Великая Империя, и в будущем способным избежать не только революций 1830 и 1848 годов, но и катаклизмов 1914-го и 1940-го?

Приложения

Мы приводим здесь два документа, из которых первый ранее не публиковался, а другой часто цитируют, но целиком он известен немногим; они проясняют психологический портрет Мюрата в наиболее драматические и спорные моменты его карьеры.

Во время русской кампании в поместье Бельмонт, что в окрестностях Смоленска, Мюрат сочиняет стихотворение, положенное потом на музыку Караффой. В нем выражена жажда мира и покоя, весьма неожиданная для бравого кавалериста.

Ах, полно нам служить

Неистовой Беллоне!

В приятной сей глуши

Я позабыл о троне.

Констанция, с тобой

Под сению дерев,

Резвяся и смеясь,

Я мог бы век блуждать,

В глаза твои смотреть,

Уста твои лобзать.

Умолкни, битвы шум!

Пускай любви напев

Один среди лесов

Звучит назло войне.

На лоне тишины,

О, дай забыться мне!

Прильни к моей груди,

Душа моя, поверь,

Я кроток, как дитя,

Не воин я теперь!

(A. N. 31 AP 19 249 bis)

14 января 1814 года Мюрат оправдывается перед Наполеоном в том, что только что подписал союзнический договор с Австрией, тем самым сделав необратимым свое отступничество. Это, длинное письмо достойно того, чтобы привести его полностью. Публикуемый здесь текст идентичен тому, что хранится в архиве семейства Мюра (A. N. 31 AP 20300).

«Сир!

Я только что заключил договор с Австрией. Тот, кто так долго сражался под Вашим командованием, Ваш зять, Ваш друг, подписал документ, выставляющий его Вашим врагом. Поступок говорит сам за себя. При всем том Ваше Величество не может не учитывать, что он совершен под влиянием необходимости, покоряясь которой я испытываю величайшие душевные муки. Нет нужды поминать прошлое. Ваше Величество располагает всеми моими письмами и прежде всего — посланиями от 23 ноября и 25 декабря. Тогда я пребывал в ложной уверенности, что, действуя в том смысле, о котором там сказано, можно было бы обеспечить независимость большой части Италии, а возможно, и всей Италии целиком.

В надежде на ясный ответ, ожидаемый со дня на день, я привел в движение мои войска и уже начал действовать сообразно предложенному плану. Однако Ваше Величество хранило молчание в продолжение целых двух месяцев: несколько Ваших писем, полученные мною, не могли ни ободрить меня, ни направить.

Меж тем события шли своим чередом, и я вследствие моих же собственных маневров оказался лицом к лицу с австрийской армией. Дальнейшие колебания были невозможны: оставалось либо драться, либо заключить мир, приняв предлагаемые условия.

В первом случае мне предстояло сражаться с противником, чьи силы могли всякий день прибывать, а потери легко восполняться, поскольку он располагал всем в землях, захваченных его армиями, имел хорошо налаженное морское и сухопутное сообщение и, кроме прочего, обладал моральной силой, не ведающей непреодолимых преград, ибо на его стороне — общественное мнение. Я же мог этому противопоставить лишь малочисленную и еще плохо обученную армию, в которой к тому же сосредоточены все мои военные возможности; поражение уничтожило бы ее и даже победа ослабила бы без особой пользы. Ко всему прочему, я не располагаю ничем вне пределов собственного государства; всякая моя просьба могла встретить отказ; мою неуверенность усугубляло опасение оставить без прикрытия побережье моих владений; в любую минуту я рисковал попасть в окружение моих врагов — и тогда в их руках оказалось бы все, что мне дорого в Неаполе. И наконец, мои подданные во всеуслышанье единодушно требуют от меня мира, следовательно, мое войско сражалось бы против желаний и без воли к победе, а посему без того успеха, который обещает нам столь страстно ожидаемый мир. Вот почему такое средство, как вооруженное сопротивление, будучи губительным для меня, не принесло бы блага и самой Франции, ибо в одиночку я не мог бы надеяться изменить соотношение сил; я лишь нанес бы еще более глубокую рану в сердце Вашего Величества зрелищем растоптанных плодов столь славного правления и осложнил бы собственными бедствиями трудную дорогу ко всеобщему миру.

Вот мне и пришлось решиться на этот договор, почти против моей воли способствующий спасению меня самого, моего семейства и престола; притом, несмотря на неизбежность этого исхода и очевидность приведенных соображений, я еще колебался, пока не получил отчет сенатской комиссии и ответ Вашего Величества на запрос Сената. Из него я понял, что этот мир находит отклик в сердцах всех французов и в Вашем собственном, что ради того, чтобы даровать его Европе, вы готовы отказаться от любых завоеваний. Следовательно, Италия перестает быть чем-то насущно необходимым Вашему Величеству. Это предупреждение, данное мне Вами, без сомнения, с определенным намерением, было мною услышано. Я почувствовал, что уже не могу терять ни минуты драгоценного времени, ибо трудности моего положения день ото дня усугублялись, а требования Коалиции становились все более жесткими. Сегодня мне уже не предлагали того, на что согласились бы еще вчера, и моя медлительность при заключении договора стоила мне многих преимуществ. Я не сожалею об упущенных выгодах, ибо это еще одно свидетельство привязанности моей к Франции и к Вашему Величеству.

Если бы нейтралитет был возможен, я бы с восторгом согласился на него, но мне не позволили быть простым зрителем борьбы, в которой ревностно участвуют все европейские державы. Вот и пришлось подписать договор с теми, кто еще пребывает Вашими противниками. Но среди этих видимых превращений мое сердце осталось неизменным. О нет, я не стану сражаться против Франции и против Вас! Поле этой злосчастной и кровавой схватки все еще достаточно велико, чтобы хранить надежду разминуться на нем, но умеренность Ваших притязаний дает нам надежду на тот всеобщий мир, благодаря которому договор, заключенный мною без Вашего согласия, перестанет служить для меня источником грусти и горечи.

При всем том, Сир, этот приватный договор упрочит мой престол, обеспечит мне признание всей Европы и укрепит мою независимость, основанную на заинтересованности прочих держав.

Если я не заблуждаюсь, достигнутый мною результат не может не представлять некоторую пользу и Вашему Величеству. Среди претензий и предрассудков всех старинных царствующих династий мне удалось поставить себя с ними на равную ногу; заключая договор, я сумел подтвердить и сохранить мой титул; среди обломков новой Европы я, Ваш ученик и зять, сохранил корону, дарованную Вами. После краткой грозы, разлучившей нас, Вы с удовольствием обретете вновь того, кто Вам предан душой и телом.

Не могу Вам передать, насколько эти мысли, проникнутые заботой о благе Вашего Величества и привязывающие меня к Вам тогда, когда кажется, что я от Вас удаляюсь, утишают мою душевную боль и печаль. Я лелею надежду, что они смягчат первый порыв Вашего сердца, возмущенного моим поступком. Придя таким образом в более спокойное состояние духа, Вы не станете, Сир, продолжать видеть во мне Вашего личного врага. Разве должны быть прерваны дружеские и семейные связи между Вашим Величеством и мною, если на краткий срок политический наш союз и подвергся испытанию? Мне так необходимо знать, что Вы меня еще любите, ведь моя любовь к Вам осталась неизменной! Когда облака рассеются, мое сердце снова возжаждет видеть в Вас друга и будет ожидать встречи после столь тягостного расставания. И особливо надобно предотвратить все, что способно еще более омрачить эту вынужденную разлуку тягостными воспоминаниями.

Сир, позвольте в заключение призвать Вас к сочувствию тем французам, которые оказались в моем королевстве. Я могу честью отвечать за то, что они не менее других соотечественников преданы душою и телом Вашему Величеству. Если вы примените к ним всю строгость французских законов, их положение станет чудовищным. По возвращении во Францию их ожидают нищета и ничтожество, и они лишь окажутся тяжким бременем для Вашего правительства, в случае же, если Вы потерпите их пребывание в моих владениях, они будут продолжать пользоваться защитой и преимуществами, которыми и ранее не были обойдены; я же буду счастлив дать им почувствовать свою особую заботу о них в теперешних тяжелых обстоятельствах, в каких мы все оказались».

Источники и библиография

I. Источники

Весьма полный перечень источников рассыпанных по фондам Национального архива Франции (AF, F^7 и особенно 31 AP 1 à 607), в министерстве иностранных дел (главным образом дипломатическая переписка с Бергом и Неаполем), в Историческом военном архиве (в частности, в деле Мюрата), в Библиотеке Тьера (рукописное собрание Массона), а также в хранилищах за рубежом (в особенности в Неаполитанском государственном архиве, к несчастью крайне пострадавшем во время второй мировой войны), дан в работе: Les Archives Murat aux Archives nationales, Paris, 1967.

II. Библиография

Три фундаментальные публикации

Napoleon Ier, Correspondance, Paris, 1858–1869 (с приложениями, выпущенными в свет Лесестром, Л. де Бротонном и пр.).

Murat (Prince) et Le Brethon (Paul), Lettres et documents pour servir à  l'histoire de Joachim Murat, Paris, 1908–1914, 8 vol. (незакончено; публикация прекращена в августе 1810 года).

Cavalier et roi, Bulletin des amis du musée Murat: 14 номеров, вышедших с октября 1969 г. (многочисленные оригинальные исследования, в основном принадлежащие Жану Ванелю, отвечавшему за выпуск «Бюллетеня»).

Основные мемуары

Не следует слишком доверять мемуарам того периода, который совпадает с годами жизни Мюрата и особенно относящимся непосредственно к нему самому. Из важных источников мы не смогли ознакомиться с воспоминаниями Галло (Gallo).

Mémoires de Mme la duchesse d'Abrantes, Paris, 1831–1835 (недоброжелательны и малонадежны.)

Mémoires historiques sur la catastrophe du duc d'Enghien, Paris, 1824 (верный Агар, граф де Мосбург, пытается оправдать Мюрата. Источники о нем самом опубликованы в «Cavalier et roi», 1977, pp. 62–69).

«Souvenirs de Barrau» danse Rivista di studi Napoleonici, 1979 (портрет с натуры).

Mémoires et correspondance politique et militaire du prince Eugene (весьма сдержанное отношение к Мюрату).

Mémoires du comte Belliard, Paris, 1842 (можно дополнить их другим источником: Derrécagaix, Le Lieutenant général comte Belliard, 1909).

Mémoires de M. de Bourrienne, Paris, 1829 (злоречивы; их достоверность сомнительна).

Mémoires du général de Caulaincourt, Paris, 1933 (настоятельно необходимы для уяснения взаимоотношений Наполеона и Мюрата в 1812 году).

Mémoires d'une inconnue par Mme Cavaignac, Paris, 1894 (множество ясных и точных упоминаний, касающихся Мюрата).

Mémoires d'outre-tombe par Chateaubriand, Paris, ed. Du Centenaire, 1948 (балансируют между эпопеей и шаржем).

Mémoires du comte Roger de Damas, Paris, 1912 (интересный источник сведений о первых переговорах Мюрата, касающихся Неаполя).

Mémoires du général Desvernois, Paris, 1898 (много подробностей о жизни в Неаполитанском королевстве).

Mémoires d'Alexandre Dumas, éd. Josserand, t. I, Paris, 1954 (собрание анекдотов).

Souvenirs militaires d'Espinchal, Paris, 1901 (Италияв 1813 году).

Mémoires de Fouché, éd. Madelin, Paris, 1945 (использовать с осторожностью, проверяя факты).

Mémoires sur les événements qui ont précédé la mort de Joachim Ier roi des Deux-Siciles par Franceschetti, Paris, 1826 (драгоценное свидетельство очевидца, хотя и сильно обработанное в угоду красотам стиля).

Mémoires sur les événements qui ont précédé la mort de Joachim Murat, par Carlo Galvani, Paris, 1843 (полезное свидетельство личного секретаря).

Mémoires de Jean Landrieux, t. I, 1893 (недоброжелательные).

Mémorial de Sainte-Hélène, éd. Dunan, Paris, 1951 (донесенные до нас Ласказом суждения императора хорошо дополнить книгой: les Cahiers de Bertrand).

Mémoires et souvenirs du comte de Lavalette, Paris, 1831 (недоброжелательны к Мюрату).

Faits intéressants relatifs à la chute et à la mort de Joachim Murat... par François Macirone, Gand, 1817 (основательны и занимательны).

Souvenirs du maréchal Macdonald... Paris, 1892 (критический анализ состояния неаполитанской армии).

Journal de Marie-Amélie, reine des Français, éd. S. d'Huart, Paris, 1980 (супруга Луи-Филиппа представляет точный очерк нравов при дворе Марии-Каролины).

Napoléon et Marie-Louise. Souvenirs historiques de M. le baron de Méneval, Paris, 1844 (несколько абзацев посвящены Мюрату).

Mémoires du comte Miot de Mélito, Paris, 1858 (о гражданском устройстве Неаполитанского королевства).

Mémoires... sur le royaume de Naples, par M. le comte Grégoire Orloff, Paris, 1819 (достоверность источника вызывает большие сомнения).

Histoire de mon temps. Mémoires du Chancelier Pasquier, Paris, 1893 (сведения об интригах, замышлявшихся Фуше и Мюратом).

Mémoires du général Pepe (спорные, но интересные воспоминания, в частности, о планах высадки на Сицилию).

Souvenirs d'enfance d'une fille de Joachim Murat par la comtesse Rasponi (дочерняя почтительность объясняет агиографический характер этих воспоминаний).

«Journal inedit de Rossetti», — Revue de France, 1931–1932 (о неаполитанском дворе).

Mémoires du duc de Rovigo... Paris, 1828 (Савари пытается переложить на Мюрата часть ответственности за гибель герцога Энгиенского).

Mémoires du prince de Talleyrand, Paris, 1891 (в том, что касается Мюрата, впрочем, как и во всем остальном, вызывают сильнейшее недоверие).

Mémoires du general baron Thiébault, Paris, 1893 (очень недоброжелательны).

Основные биографические труды

Atteridge (A. H.), Joachim Murat Marshall of France and King of Naples, Londres, 1911, 316 p.

Bartoccini (Fiorella), Il Muratismo, Milan, 1959, 275 p.

Bertaut (Jules), Le Ménage Murat, Paris, 1958, 223 p.

Chavanon (Jules) et Saint-Yves (G.), Joachim Murat, Paris, 1905, 308 p. (первая научная биография Мюрата).

Cole (Hubert), The Betrayers Joachim and Caroline Murat, Londres, 1972 (использует архивные материалы, относящиеся к жизни Мюрата).

Colletta (Pietro), Histoire des six derniers mois de la vie de J. Murat, trad. Gallois, Paris, 1821 (свидетельство очевидца).

Dufourcq (Albert), «Murat et les questions de  l'unite italienne en 1814», — Mélanges de  l'École française de Rome, 1898, 113 p.

Dupont (Marcel), Murat, Paris, 1934, 315 p. (rééd. avec ill. en 1981).

Espitalier (Albert), Napoléon et le roi Murat, Paris, 1910, 520 p. (использованы документы, до того времени не бывшие в обиходе).

Gallois (Léonard), Histoire de Joachim Murat, Paris, 1828.

Garnier (Jean-Paul), Murat roi de Naples, Paris, 1959, 352 p. (лучшая, хотя и пристрастно неодобрительная биография, к сожалению, ограничивающаяся периодом пребывания Мюрата в Неаполе).

Guardiono (Francisco), J. Murat in Italia, s. 1., s. d.

Helfert Von, Joachim Murat, seine letzen Kämpfe und sein End, Vienne, 1878.

La Rocca (Jean de), Le Roi Murat et ses derniers jours, Paris, s. d., 110 p.

Lucas-Debreton (Jean), Murat, Paris, 1944, 301 p. (вторична).

Lumbroso (Albert), Muratiana, trad. Esquieu, Cahors, 1899 (автор издал множество важных документов, до того не публиковавшихся или малодоступных).

Marmottan (Paul), Murat à  l'Élysée, Paris, 1919, tiré à part (каталог собраний произведений искусства, принадлежавших Мюрату).

Masson (Frédéric), Napoléon et sa famille. Paris, 13 vol. (включает много впервые публикуемых документов, но общий тон — крайне враждебен Мюрату. Тому же автору принадлежит и работа: Revue d'ombres. Les derniers jours de Murat, p. 121).

Murat (comte), Murat lieutenant de  l'Empereur en Espagne, Paris, 1897, 478 p. (много документов из семейного архива).

Palmarocchi, La reforma di Gioacchino Murat nel primo anno di regno, Rome, 1914, 47 p.

Rolly (Mme), Vie de Joachim Murat, Paris, 1815, 98 p.

Sassenay (marquis de), Les Derniers Mois de Murat, Paris, 1896, 306 p. (на документальной основе развита тема подстроенной Мюрату ловушки).

Tarlé (A. de), Murat, Paris, 1914, 166 p.

Travalli (G), Documenti su la morte de re Murat al Pizzo, Palerme, 1895, 62 p.

Valente (Angela), Gioacchino Murat e  l'Italia meridionale, 2e éd. Turin, 1963, 444 p. (лучшее исследование на итальянском языке).

Watteville (Oscar de), Un Murat inconnu, Paris, 1894 (письма Мюрата к дочери).

Well (M.-H. Weil), Le Prince Eugene et Murat, 1813–1814. Paris, 1902, 5 vol. (солидно документированное издание).

Joachim Murat roi de Naples. La dernière année du règne, Paris, 1909, 5 vol.(очень подробное и богато документированное повествование).

Напомним читателю, что граф де Мосбур собрал все необходимое для создания обширной биографии Мюрата (A. N. 31 AP 44).

Исследования, посвященные частным проблемам

Об истоках семейства Мюра и о первых годах карьеры Мюрата см.: два прекрасных исследования Ж. Ванеля в бюллетене Cavalier et roi за 1970 и 1978 годы и работу: F. Beacour, «Murat devant le comité révolutionnaire d'Amiens» в журнале Rivista italiana di studi napoleonici 1966 pp. 9–36 (глубокий анализ неизданных документов).

О 13 вандемьера см.: H. Zivy, Le 13 Vendémiaire, 1898. Основные документы о египетской компании собраны в труде: La Jonquière,  l'Expédition d'Égypte, 5 vol., 1900–1907. О второй итальянской кампании можно прочесть в кн.: J. de Cugnac, Campagne de  l'armée de réserve en 1800, 1900, а о кампании 1805 года читайте: Alombert et Colin, La Campagne de 1805, 6 vol., 1902–1908.

О великом герцогстве Бергском есть фундаментальное исследование: Ch. Schmidt, Le grand-duché de Berg, 1905.

О пребывании Мюрата в Испании существует самая ясная и объективная сводка документов и фактов в работе: G. de Grandmaison,  l'Espagne et Napoleon, t. I, 1908. Интриги Талейрана и Фуше освещены в классических биографиях Ж. Лакур-Гайе и Л. Мадлена (G. Lacour-Gayet et L. Madelin).

О Неаполе до Мюрата наиболее известны следующие работы: Auriol, La France,  l'Angleterre et Naples de 1803 à 1806, 1904; J. Rambaud, Naples sous Jérôme Bonaparte, 1911; Acton, The Bourbons of Naples, 1956; A. Fugier, Napoléon et  l'Italie, 1947; Bonnefons, Marie-Caroline reine des Deux-Siciles, 1904.

Что касается Неаполя при Мюрате, то можно пренебречь посредственными биографиями Каролины (автор первой — J. Turquan, второй — Joan Bear). Исследования Ж. Годшо о Брио и Саличети подытожены в его работе: J. Godechot, Regards  l'époque révolutionnaire, 1980.

Неаполитанской экономике посвящены исследования Виллани (Villani), из коих самые значительные — La vendita dei beni dello stato nel regno di Napoli, 1964, et « l'Abolition de la feodalité dans le royaume de Naples», — Annales historiques de la Révolution française, 1969, pp. 229–238.

Что касается военной организации королевства, то сошлюсь на прекрасную, хотя и не вышедшую в свет диссертацию П. Карла (P. Carles). Из работ о тайных обществах укажу на: Johnston, The Napoleonic Empire in Southern Italy and the Rise of the Secrete Societies, 1904. Sur le jeu anglais: Roselli, Lord William Bentinck and the British occupation of Sicily, 1811–1814, 1956. В 1899 году вышла книга генерала д'Амброзио о кампании Мюрата 1815 года (d'Ambrosio, La campagne de Murat en 1815) и в том же году появилась посвященная этой же теме книга Люмброзо (Lumbroso).

Свидетельства пленения и казни Мюрата были собраны Ж. Ванелем в одном из выпусков его бюллетеня (октябрь 1977 г.).

Генеалогия рода Мюра восстановлена в книге: J. Valynseele, Les Maréchaux du Premier Empire, leur famille et leur descendance, 1957, а также в 3-м и 4-м бюллетенях Cavalier et roi.

Драгоценные заметки об иконографии Мюрата и Каролины были собраны Полем Лебретоном (Paul Le Brethon) и ныне хранятся в Национальном архиве (31 AP 47). Прибавьте к этому обзор: S. Tardy, «Joachim Murat à travers ses monnaies et ses médailles», — Cavalier et roi, déc. 1982, pp. 5–22.

Нельзя забывать, что Мюрат множество раз оказывался на киноэкране, например, в «Наполеоне» Саша Гитри, где роль храбреца исполняет Анри Видаль, и в «Аустерлице» Абеля Ганса. В 1947 году Теофиль Пате снял ленту «Прекрасные дни короля Мюрата», фильм франко-итальянского производства, где неаполитанского короля играет Альфред Адам. Вот аннотация к этой картине: «В Неаполитанском королевстве зреет заговор; глава членов тайного общества, Кастелли, прекрасный собой и вдобавок обладающий хорошим голосом, проникает во дворец и начинает ухаживать за влюбчивой красавицей Женевьевой. Однако его арестовывают и собираются расстрелять, но королева Каролина и сам глава местной полиции уговаривают Мюрата проявить милосердие. Ко всеобщей радости горожан, виновный прощен» (Raymond Chirat, Catalogue des films français de long métrage, 1940–1950). Укажем также на один из ранних кинофильмов, «Мюрат» Ди Дигуоро. И упомянем о телесериале, показанном итальянским зрителям.

Примечания

1

5 октября 1795 года. (Примеч. пер.)

2

22 августа 1795 года. (Примеч. пер.)

3

Французская фамилия Murat читается как «Мюра». Принятое в отечественной исторической традиции написание «Мюрат» мы сохранили только в фамилии маршала. (Примеч. пер.)

4

Здесь мы следуем данным примечательной статьи: J. Vanel, «Les Origines de la famille Murat» в сб.: Cavalier et roi. 1970, р. 17.

5

Воспроизведено в работе, приведенной в примеч. 1.

6

L. Pfister «Où en est la question d'une prétendue ascendance savoisienne de Joachim Murat?», — Cavalier et roi, 1969, р. 47.

7

Одиннадцать детей, а не двенадцать, как показывает Ж. Ванель. См.: J. Vanel, art. cit., p. 35, n. 40.

8

J. Vanel, art. cit., p. 35, n. 39.

9

J. Lucas-Dubreton, Murat, p. 10.

10

J. Bertaut, Le Ménage Murat, p. 8.

11

См.: Cavalier et roi, 1981, p. 73.

12

Этим же проблемам посвящена работа: J. Léonard,  l'Armée et ses problèmes au XVIIe siècle, 1958.

13

Читателю уместно обратить внимание, что понятие «nation» в отличие от русского «нация» обозначает прежде всего «совокупность людей, обычно достаточно широкую, характеризующуюся сознанием своей общности и волей к совместному проживанию», и его синонимом является «народ», или же: «совокупность людей, представляющую собой некую политическую общность, проживающую на определенной территории или ряде территорий под единым суверенным правлением», т. е. как синоним понятий «государство», «страна», «держава». Значение же «совокупности людей, в отношении которых предполагается общность происхождения» дается в словарях с пометой «устаревшее». См., напр.: Dictionnaire alphabétique et analogique de la langue française, par Paul Robert. Р., 1973. Р. 1138. Таким образом, здесь и далее речь идет о становлении гражданского, а не этнополитического самосознания французов. (Примеч. пер.)

14

Prince Murat et P. Le Brethon, Lettres et documents pour servir à  l'histoire de Joachim Murat, t. I, p. 4.

15

J. Vanel, «Les Débuts de Joachim Murat dans la carrière militaire», —Cavaieret roi, 1978, р. 26.

16

Ibid., p. 35.

17

Ibid.,р. 29.

18

Lettres et documents… — oр. cit., t. I, p. 5.

19

Л. Гразилье (L. Grasilier) предпослал своему изданию «Мемуаров» Ландриё пространную заметку об этом примечательном человеке. Все документы, относящиеся камьенскому делу, сгруппированы и проанализированы в статье: F. Beaucour, «Murat devant le comité révolutionnaire d'Amiens en  l'an II», — Rivista italiana di studi napoleonici, 1966.

20

Lettres et documents, op. cit., t. I, p. 13.

21

Ср. важные документы, собранные в работе: J. Vanel, «La Destinée de Murat», — Cavalier et roi, 1980, p. 5.

22

Baron Fain, Manuscrit de  l'an III, p. 193; G. Tonnesson, La Défaite des sans-cullotes, p. 288.

23

J. Lucas-Dubreton, op. cit., p. 17 et Baron Thiébault, Mémoires, t. I, p. 525.

24

Dossier Murat, Arch. Guerre. Marmont, Mémoires, t. I, p. 95.

25

Correspondance de Napoléon Ier, № 174.

26

Ibid., № 203.

27

Napoléon, Lettres d'amour à Joséphine, éd. Bonazzi-Tulard, p. 67.

28

Correspondance de Napoléon Ier, op. cit., № 537.

29

Mémoires de Bourrienne, t. III, p. 285.

30

J. Chavanon et G. Saint-Yves, Joachim Murat, p. 21.

31

Napoléon, Lettres d'amour à Joséphine, op. cit., p. 96.

32

J. Lucas-Dubreton, Murat, op. cit., p. 21.

33

Napoléon, Lettres d'amour à Joséphine, op. cit., p. 107.

34

J. Chavanon et G. Saint-Yves, op. cit., p. 23.

35

J. Lucas-Dubreton, op. cit., p. 23. Это стало известно благодаря стараниям Лавалетта. См.: Mémoires de Mme la Duchesse d'Abrantès, éd. Garnier, t. II, pp. 235–241. Б. Гавоти (B. Gavoty. Les Amoureux de  l'impératrice Joséphine, p. 235) приводит письмо Бонапарта к Кильмену от 30 сентября: «Полагаю, что вы уже получили приказ восстановить Мюрата на посту командующего бригадой», — и задается вопросом: «Дóлжно ли предположить, что Мюрата убрали из бригады, командовать которой ему поручили 16 сентября? Или же можно утверждать, что его лишь временно заместили на этом посту во время его отпуска в Милан и лишь до возвращения оттуда?» Вторая гипотеза кажется более правдоподобной.

36

Stendhal, Œuvres intimes, La Pléiade, pp. 465, 829, 863 et 1063.

37

Dossier Murat, Arch. Guerre.

38

Correspondance de Napoléon Ier, op. cit., № 1 596.

39

J. Godechot, La Grande Nation, p. 231.

40

Prince Murat et P. Le Brethon, Lettres et documents pour servir à  l'histoire de Joachim Murat, op. cit., t. I, p. 20.

41

То, что Мюрату доверили подобное поручение, часто ставилось под сомнение; однако доказательства, подтверждающие подобное предположение, можно найти в Lettres et documents… op. cit., t. I, p. 21.

42

Ibid.

43

A. Fugier, Napoléon et  l'Italie, p. 82.

44

Lettres et documents… op. cit., t. I, p. 22.

45

Ibid.

46

C. de la Jonquière,  l'Expédition d'Égypte, t. I, p. 543.

47

Lavalette, Mémoires et souvenirs, éd. de 1905, p. 174.

48

Lettres et documents… op. cit., t. I, p. 23.

49

J. Chavanon et G. Saint-Yves, Joachim Murat, op. cit., p. 33.

50

C. de la Jonquière, op. cit., t. II, p. 121.

51

Гребного галиота. (Примеч. пр.)

52

Ibid., p. 126.

53

Ibid., p. 130.

54

Ibid., p. 165.

55

Ibid., p. 352.

56

Малым судном местной постройки. (Примеч. пер.)

57

Ibid., t. III, p. 170.

58

Ibid., p. 174.

59

Ibid., p. 175.

60

Прозвище альпийских контрабандистов. (Примеч. пер.)

61

Ibid., p. 177.

62

Berthier, Relation des campagnes du général Bonaparte en Égypte et en Syrie, p. 38.

63

C. de la Jonquière, op. cit., t. IV, p. 59.

64

J. Lucas-Dubreton, Murat, op. cit., p. 33.

65

C. de la Jonquière, op. cit., p. 359.

66

Ibid., p. 360.

67

J. Miot, Mémoires pour servir à  l'histoire des expéditions en Égypte et en Syrie, p. 181.

68

Mémoires d'outre-tombe, éd. Levaillant, t. II, p. 353.

69

C. de la Jonquière, op. cit., p. 540.

70

J. Miot, Mémoires… op. cit., p. 258.

71

C. de la Jonquière, op. cit., t. V, p. 413.

72

P. Martin, Histoire de  l'expédition française en Égypte, t. I, p. 389.

73

Lettres et documents… op.cit., t. I, p. 26.

74

Ibid., p. 28.

75

A. Vandal,  l'Avènement de Bonaparte, t. I, p. 277.

76

Ibid., p. 333.

77

Ibid., p. 339.

78

Ibid., p. 386.

79

J. Turouan, Caroline sœur de Napoléon, p. 8.

80

Округлые (ит.). (Примеч. пер.)

81

J. Lucas-Dubreton, Murat, op. cit., p. 26.

82

Mémoires de la reine Hortense, t. I, p. 55.

83

J. Turquan, op. cit., p. 13.

84

Bourrienne, Mémoires, t. III, p. 292.

85

Prince Murat et P. Le Brethon, Lettres et documents pour servir à  l'histoire de Joachim Murat, op. cit., t. I, p. 32 (в этой работе полностью приведен текст брачного контракта).

86

Ibid., p. 34.

87

J. de Cugnac, Campagne de  l'armée de réserve en 1800, t. I, p. 382.

88

Ibid., t. II, p. 75.

89

Ibid., p. 203.

90

Ibid., p. 198.

91

J. Chavanon et G. Saint-Yves, Joachim Murat, op. cit., p. 65.

92

J. de Cugnac, op. cit., p. 233.

93

Ibid., p. 401.

94

Prince Murat et P. Le Brethon, Lettres et documents pour servir à  l'histoire de Joachim Murat, op. cit., t. I, p. 42.

95

Ibid., p. 55.

96

Это письмо не приведено в Lettres et documents… Дает ли это повод сомневаться в его подлинности?

97

Lettres et documents… op. cit., p. 73.

98

Ibid., p. 101.

99

Ibid., p. 108.

100

Ibid., p. 115.

101

A. Fugier, Napoléon et  l'Italie, op. cit., p. 107.

102

Lettres et documents… op. cit., p. 125.

103

Ibid., p. 126.

104

Ibid., p. 129.

105

J. Chavanon et G. Saint-Yves, op. cit., p. 81.

106

J. Lucas-Dubreton, Murat, op. cit., p. 55. Lettres et documents… op. cit., p. 198.

107

Ср. его письмо к Бонапарту от 28 апреля 1801 года в Lettres et documents… op. cit., p. 324.

108

Ibid., p. 263.

109

Ibid., p. 389.

110

Ibid., t. II, p. 49.

111

A. Fugier, op. cit., p. 113.

112

Lettres et documents… op. cit., t. II, p. 313.

113

Ibid., pp. 336 et 430.

114

Mémorial de Sainte-Hélène, éd. Dunan, t. I, p. 626.

115

J. Lucas-Dubreton, Murat, op. cit., p. 63.

116

В частности: P. Marmottan, «Le maréchal Murat à Neuilly», —  Bulletin de la commission municipale historique de Neuilly, 1910.

117

A. N. 31 AP 15 88.

118

Изучая то, что относится к данному предмету, не следует доверяться «Воспоминаниям герцогини д'Абрантес». О связи Жюно и Каролины в иных источниках сказано достаточно.

119

Baron Thiébault, Mémoires, op. cit., t. I.

120

Alexandre Dumas, Mémoires, éd. Josserand, t. I, p. 175.Однако многого ли стоит его свидетельство?

121

Prince Murat et P. Le Brethon, Lettres et documents pour servir à  l'histoire de Joachim Murat, op.cit., t. III, p. 72 (о спорах по поводу атрибуции).

122

Ibid., p. 28.

123

Ibid., p. 74.

124

Ibid., p. 82.

125

Ibid., p. 94.

126

Pasquier, Mémoires, t. I, p. 191.

127

Проверено по документам ордена Почетного легиона.

128

P. Marmottan, Murat à  l'Élysée, tiré à part, 1919.

129

F. Masson, Napoléon et sa famille, t. II, p. 46.

130

Ibid., p. 52.

131

Lettres et documents… op. cit., t. III, p. 172, 232, etc.

132

F. Masson, op. cit., p. 49.

133

Prince Murat et Le Brethon, Lettres et documents pour servir à  l'histoire de Joachim Murat, op. cit., t. IV, p. 6.

134

Ibid., p. 251.

135

V.-B. Derrécagaix, Le Lieutenant général comte Belliard, p. 305.

136

Lettres et documents…, op. cit., p. 70.

137

J. Chavanon et G. Saint-Yves, Joachim Murat, op. cit., p. 111.

138

Correspondance de Napoléon Ier, op. cit., № 9 416.

139

V.-B. Derrécagaix, op. cit., p. 319.

140

Ibid., p. 322.

141

Ibid., p. 323.

142

Ibid., p. 324.

143

Correspondance de Napoleon Ier, op. cit., № 9 461.

144

Ibid., № 9 470.

145

Ibid., № 9 472.

146

Огонь, огонь! (нем.) (Примеч. пер.)

147

V.-B. Derrécagaix, op. cit., p. 326.

148

Lettres et documents… op. cit., p. 153.

149

Correspondance de Napoleon Ier, op. cit., № 9 497.

150

V.-B. Derrécagaix, op. cit., p. 332.

151

Lettres et documents… op. cit., p. 168.

152

A. Vandal, Napoléon et Alexandre, t. II, p. 242.

153

M. Dunan,  l'Allemagne de la Révolution et de  l'Empire, t. II, Ire partie, p. 14. E. d'Hauterive, La Police secrète du Premier Empire, t. II, p. 220.

154

Duvergier, Recueil, t. XV, p. 324.

155

Correspondance de Napoléon, op. cit., № 9 716.

156

Ibid., № 9 944.

157

Ibid., № 9 948.

158

Ch. Schmidt, Le Grand-Duché de Berg, p. 9.

159

M. Dunan, op. cit., p. 15.

160

Lettres et documents… op. cit., p. 187.

161

M. Dunan, op. cit., p. 15.

162

Ibid., p. 17.

163

V.-B. Derrécagaix, Le lieutenant général comte Belliard, op. cit., p. 343.

164

Ibid., p. 355.

165

Ibid., p. 356.

166

Ibid., p. 357.

167

Correspondance de Napoléon Ier, op. cit., № 11 121.

168

V.-B. Derrécagaix, op. cit., p. 360.

169

V.-B. Derrécagaix, Le lieutenant général comte Belliard, op. cit., p. 362.

170

Ibid., p. 363.

171

Познаньская прокламация от 2 декабря 1806 г.

172

Handelsman, Napoléon et la Pologne, p. 1.

173

Мы следуем хронологии, приведенной в работе: V.-B. Derrécagaix, op. cit.

174

Traditions et souvenirs touchant le général Auguste Colbert, p. 494.

175

Ibid., p. 495.

176

V.-B. Derrécagaix, op. cit., p. 369.

177

Ibid.

178

J. Tulard, Napoléon Bonaparte: proclamations, ordres du jour, bulletins de la Grande Armée, p. 84.

179

Воспроизведено в работе: J. Mistler, Napoléon et  l'Empire, t. II, p. 13.

180

J. Tulard, Napoléon Bonaparte: proclamations…, op. cit., p. 88.

181

V.-B. Derrécagaix, op. cit., p. 380.

182

M. Dunan,  l'Allemagne de la Révolution et de  l'Empire… op. cit., t. II, Ire partie, p. 19.

183

Печатной биографии Агара не существует. См. словарную статью о нем в Dictionnaire des parlementaires français.

184

Приведено в работе: M. Dunan, op. cit., p. 21.

185

Бургомистра. (Примеч. пер.)

186

Ch. Schmidt, Le Grand-Duché de Berg, op. cit., p. 333.

187

Ibid., p. 337.

188

J. Turquan, Caroline sœur de Napoléon, op. cit., p. 89 (описание празднеств).

189

Одна из его племянниц вышла за представителя рода Гогенцоллерн-Гехинген.

190

Второе мая (исп.).(Примеч. пер.)

191

Comte Murat, Murat, Lieutenant de  l'Empereur en Espagne, p. 110.

192

Correspondance de Napoléon Ier, op. cit., № 13 588.

193

Ibid., № 13 591.

194

G. de Grandmaison,  l'Espagne et Napoléon, t. I, p. 139.

195

Correspondance de Napoléon Ier, op. cit., № 13 632.

196

Ibid., № 13 675.

197

Подлинность данного письма не вызывает особых сомнений. В нем содержится оправдание Мюрата, которого часто обвиняют в том, что произошло непосредственно за описываемыми событиями.

198

G. de Grandmaison, op. cit., p. 148.

199

Письмо воспроизведено и блестяще проанализировано в критическом издании «Мемориала Святой Елены», выполненном М. Дюнаном (Mémorial de Sainte-Hélène, op. cit., t. I, pp. 899–900).

200

Обыгрывая: buona parte — «благой удел» и mala parte (исп.) — «недобрый удел». (Примеч. пер.)

201

J. R. Aymes, La Guerre d'indépendance espagnole, p. 18.

202

Comte Murat, op. cit., p. 318.

203

Эту мысль он стремится тотчас предать гласности в прокламации, расклеенной 2 мая (См.: Comte Murat, op. cit., p. 325).

204

Ibid., p. 324.

205

Correspondance de Napoléon Ier, op. cit., № 13 801.

206

J.-P. Garnier, Murat roi de Naples, p. 7.

207

A. N. 31 AP 26.

208

A. Fugier, Napoléon et  l'Italie, op. cit., p. 186. Многочисленные документы приведены в работе: Ch. Auriol, La France,  l'Angleterre et Naples de 1803 a 1806, t. II.

209

Ср. биографию Марии-Каролины, составленную Боннфоном. Небесполезно также прочесть и «Дневник» Марии-Амелии, опубликованный в 1981 году м-м С. д'Юар.

210

Tulard, Napoléon Bonaparte: Proclamations et bulletins de la Grande Armée, op. cit., p. 68.

211

A. Fugier, op. cit., p. 194.

212

Joseph, Mémoires, t. II.

213

Ср. заключение Ж. Рамбо в кн.: J. Rambaud, Naples sous Joseph Bonaparte.

214

Mémoires d'outre-tombe, op. cit., t. II, p. 387.

215

Joseph, op. cit., p. 491.

216

Prince Murat et P. Le Brethon, Lettres et documents pour servir à  l'histoire de Joachim Murat, op. cit., t. VI, p. 226.

217

Это письмо отсутствует в сборнике Ле Бретона.

218

Ch. Schmidt, Le Grand-Duché de Berg, op. cit., p. 66.

219

Lettres et documents… op. cit., t. VI, p. 246.

220

J.-P. Garnier, Murat roi de Naples, op. cit., p. 41.

221

О его роли в Неаполе ср. сообщение Мильтона Финли (Milton Finley), напечатанное в кн.: Actes du colloque sur  l'Europe révolutionnaire d'Athens (Georgie), 1976.

222

Мы придерживаемся курса лекций, выпущенного с помощью множительной техники Ж. Годшо (J. Godechot, La France et les pays sous domination française:  l'Italie, 1967), где резюмируются данные двух работ: Jean-Claude Widman, Le Déclin et  l'abolition du régime féodal dans le royaume de Naples, D. E. S., 1958, et F. Villani, Feudalita, Riforme, Capitalismo agrario, 1968.

223

Т. е. право выносить судебные решения как по нужным, так и по малозначительным делам. (Примеч. ред.)

224

Букв.: «палата скорой расправы», т. е. без юридических формальностей. (Примеч. пер.)

225

A. Fugier, Napoléon et  l'Italie, op. cit., p. 224.

226

Букв.: «порядочных людей» (ит.). (Примеч. пер.)

227

Приведено в работе Ж. Годшо: J. Godechot, op. cit., p. 110.

228

О Брио ср.: J. Godechot, Regards sur  l'époque révolutionnaire, pp. 371–382.

229

P. Carles,  l'Organisation militaire du royaume de Naples, thèse dactyl., t. I, p. 9.

230

Correspondance de Napoléon Ier, op. cit., № 10 043.

231

Ibid., № 10 118.

232

S. de Girardin, Mémoires, t. I, p. 375.

233

Dedem, Mémoires, p. 128.

234

P. Carles, op. cit., p. 149.

235

Ibid., p. 157.

236

Ibid., p. 159.

237

Lettres et documents… op. cit., t. VI, № 3 618, lettre du 23 novembre 1808.

238

Ibid., № 3 591, lettre du 10 novembre 1808.

239

J. Rambaud, Naples sous Joseph Bonaparte, p. 317.

240

Процитировано в кн.: J.-P. Garnier, Murat roi de Naples, op. cit., p. 27. Письмо, написанное в таком же тоне и датированное 5 апреля 1809 г., приведено в кн.: Lettres et documents pour servir à  l'histoire de Joachim Murat (Prince Murat et P. Le Brethon, op. cit., t. VII, p. 137).

241

J.-P. Garnier, op. cit., p. 83.

242

Correspondance de Napoléon Ier, op. cit., № 14 339.

243

Lettres et documents… op. cit., t. VI, p. 339.

244

J. Chavanon et G. Saint-Yves, Joachim Murat, op. cit., p. 190.

245

Ibid., p. 187.

246

Lettres et documents… op. cit., t. VII, passim.

247

Приведено в кн.: J.-P. Garnier, op. cit., p. 91.

248

Mémoires, t. I, pp. 354–360.

249

L. Madelin, Fouché, t. II, p. 81.

250

О роли Миоллиса ср. его биографию, написанную А. Ореа.

251

Correspondance de Napoléon Ier, op. cit., № 15 018.

252

Ibid., № 15 225.

253

Ibid., № 15 271.

254

Ibid., № 15 384.

255

J. Turquan, Caroline sœur de Napoléon, op. cit., passim.

256

Comtesse Rasponi, Souvenirs d'enfance d'une fille de Joachim Murat.

257

Mémorial de Sainte-Hélène, op. cit., t. I, p. 627.

258

Гвардии по сбору непрямых пошлин (ит.). (Примч. пер.)

259

Mme Cavaignac, Mémoires d'une inconnue, p. 260.

260

Godechot, «Saliceti ministre du royaume de Naples», Regards sur  l'époque révolutionnaire, p. 357. Cf. aussi J. Rambaud, «La Fin de Saliceti», Revue des études napoléoniennes, 1910.

261

J.-P. Garnier, Murat roi de Naples, op. cit.

262

Ibid., p. 98.

263

Journal de Marie-Amélie, éd. S. d'Huart, 1980.

264

Cité par J.-P. Garnier, Murat roi de Naples, op. cit., p. 122.

265

Архив министерства полиции (F7) не позволяет вынести относительно этого никаких определенных суждений.

266

Correspondance de Napoléon Ier, op. cit., № 16 773.

267

J.-P. Garnier, op. cit., p. 136.

268

Correspondance de Napoléon Ier, op. cit., nos 17 042 et 17 079.

269

J.-P. Garnier, op. cit., p. 135.

270

Ср. статистические данные 1811 года: Napoléone e  l'Italia, colloque de  l'Accademia dei Lincei 1969, 1973: «Economia e societa nel regno meridionale dei Napoleonidi», t. II, pp. 171–211; а также исследование Ф. Виллани (F. Villani), посвященное экономике Италии в специальном номере журнала: Annales historiques de la Révolution française, 1977.

271

Приведено в работе: F. Villani, art. cit., p. 615.

272

Correspondance de Napoléon Ier, op. cit., № 17 546.

273

Приведено в работе: P. Carles,  l'organisation militaire du royaume de Naples, op. cit.

274

Письмо Мюрата из фонда Мюрата в Национальном архиве. Приведено в работе: J.-P. Garnier, Murat roi de Naples, op. cit., p. 155.

275

J.-P. Garnier, op. cit., p. 157.

276

Эпизод прекрасно изложен в неопубликованной диссертации: Goasquen, Les Français au service de  l'étranger sous le Premier Empire.

277

A. N. 31 AP 46.

278

Ibid.

279

A. N. 31 AP 20.

280

Archives Affaires étrangères, fonds Naples, 1812.

281

A. de Caulaincourt, Mémoires, t. I, p. 338.

282

J. Chavanon et G. Saint-Yves, Joachim Murat, op. cit., p. 210.

283

Ibid., p. 213.

284

V.-B. Derrécagaix, Le lieutenant général comte Belliard, op. cit., p. 499.

285

Mémoires du général Rapp, p. 214.

286

A. de Caulaincourt, op. cit., t. II, p. 18.

287

V.-B. Derrécagaix, op. cit., p. 511.

288

Воспоминания Ж.-П. Барро (J.-P. Barrau) в журн.: Rivista di Studi napoleonici, 1979, pp. 112 et 120.

289

L. Fusil, Souvenirs d'une femme sur la retraite de Russie, 1910, p. 277.

290

Приведено в сб.: Cavalier et roi, 1975, p. 48.

291

Castellane, Journal, t. II, p. 142.

292

Coignet, Cahiers, éd. Mistler, p. 244.

293

Garnier, Murat roi de Naples, op. cit., p. 189.

294

J. Chavanon et G. Saint-Yves, op. cit., p. 224.

295

Correspondance de Napoléon Ier, op. cit., t. XXXI, p. 391.

296

A. de Caulaincourt, op. cit., p. 389.

297

Dans J. Mistler, Napoléon et  l'Empire, op. cit., t. II, p. 215.

298

В том, что касается отъезда Мюрата, приводимые обычно даты варьируются в пределах 15-го, 16-го или 17-го, в зависимости от того, берется ли в расчет созревшее решение уехать, передача командования Евгению либо реальный день отъезда.

299

Correspondance de Napoléon Ier, op. cit., № 19 490.

300

A. Espitalier, Napoléon et le roi Murat, p. 198.

301

Ibid., pp. 192–193.

302

A. N. AP, fonds Murat.

303

J.-P. Garnier, Murat roi de Naples, op. cit., p. 218.

304

Ibid., p. 213 et J. Rosselli, Lord William Bentinck and the British Occupation of Sicily, 1811–1814, 1956.

305

Архив министерства иностранных дел. Неаполь. Доклад Дюрана.

306

Бек-Клавель (Béque-Clavel) в работе Histoire secrète de la franc-maçonnerie, 1843, полагает, что существовали тесные связи между карбонаризмом и вольными каменщиками.

307

J. Godechot, Regards sur  l'époque révolutionnaire, p. 371.

308

A. N. AP, fonds Murat.

309

J. Chavanon et G. Saint-Yves, Joachim Murat, op. cit., p. 248.

310

L. Madelin, Fouché, op. cit., t. II, p. 243.

311

J. Chavanon et G. Saint-Yves, op. cit., p. 249.

312

A. Fugier, Napoléon et  l'Italie, op. cit., p. 311.

313

J.-P. Garnier, Murat, roi de Naples, op. cit., p. 229.

314

Ibid., p. 231.

315

J. Chavanon et G. Saint-Yves, op. cit., p. 255.

316

Correspondance de Napoléon Ier, op. cit., № 20 896.

317

L. Madelin, Fouché, op. cit., t. II, p. 279.

318

J. Chavanon et G. Saint-Yves, op. cit., p. 264.

319

Ibid.

320

Ibid., p. 267.

321

Ibid., p. 268.

322

Эта прокламация опубликована во всех биографиях Мюрата.

323

Ibid.

324

J.-P. Garnier, op. cit., p. 245.

325

A. N. 31 AP 46.

326

Ibid., p. 247.

327

Ibid., p. 248.

328

A. N. 31 AP.

329

A. Fugier, Napoléon et  l'Italie, op. cit., p. 326.

330

François Collaveri, La Franc-Maçonnerie des Bonaparte, ch. III: «l'Italie».

331

J. Rath, The Provisional Austrian Regime in Lombardy-Venetia, 1814–1815.

332

R. Lacour-Gayet, Talleyrand, t. II, p. 438.

333

J.-P. Garnier, Murat, roi de Naples, op. cit., p. 264.

334

Ibid., p. 269.

335

Bourrienne, Mémoires, op. cit. t. X, p. 292 et Belliard, Mémoires, t. II; «Ma Mission à Naples».В письме от 16 мая Жозеф предлагает ему взяться за оружие, подобно «каждому французу, хорошему родственнику и человеку, воспитанному Революцией». A. N. 31 AP 20 335.

336

Приведено со слов Орлова в работе: A. Espitalier, Napoléon et le roi Murat, op. cit., p. 490. Возможно, эта фраза позднее приписана королеве, тем не менее она прекрасно выражает состояние ее духа.

337

A. N. 31 AP 20 336.

338

Данная прокламация без сколько-нибудь значительных разночтений приведена во всех биографиях Мюрата.

339

V.-B. Derrécagaix, Le Lieutenant général comte Belliard, op. cit., p. 602. Верительные грамоты Беллиара находятся в фонде Мюрата в Национальном архиве, 31 AP 20 338.

340

По Бертрану (Bertrand, Cahiers, op. cit., I, 23), Наполеон не простил ему желания стать королем Италии без высочайшего согласия.

341

J.-P. Garnier, Murat roi de Naples, op. cit., p. 291.

342

Письма опубликованы в кн.: F. Masson, Les Derniers jours de Murat, op. cit., p. 221.

343

Изложение всех перипетий корсиканского эпизода см. также в «Мемуарах» Франческетти (Franceschetti), опубликованных в 1826 году.

344

J.-P. Garnier, op. cit., p. 301.

345

Ibid., p. 305.

346

J. de la Rocca, Le roi Murat et ses derniers jours, p. 39 sq.

347

По поводу этой  примечательной миссии см. также: Interesting Facts Relating to the Fall and Death of Joachim Murat, King of Naples, 1817.

348

Marquis de Sassenay, Le Guet-Apens de Pizzo, p. 218.

349

Dans: Cavalier et roi, № 9, p. 27.

350

Ibid., p. 30.

351

J.-P. Garnier, op. cit., p. 331.

352

Перепечатано Ж. Ванелем (Cavalier et roi, № 8).

353

Romano, «Ricordi Murattiani», — Cavalier et roi, № 9, p. 38.

354

A. Dumas, Les Crimes célèbres, éd. Fournier-Valdès, p. 177.

355

Cavalier et roi, № 9, p. 54.

Content

Жан Тюлар
Мюрат
или
Пробуждение нации

Пролог

Часть первая Воинская слава

I Молодой революционер

II Первая встреча с Италией

III Еггипетская авантюра

IV Брюмер, или первые знаки судьбы

V Итальянский опыт

VI Почести и деньги

VII Аустерлиц

VIII Великий герцог Бергский

IX Польша

Х Возвращение в Берг

XI El dos de mayo

Часть вторая Итальянская мечта

I Неаполь

II Реформы

III Успехи

IV Предвестия грядущей беды

V Сицилийская экспедиция

VI Кризис

VII Россия

VIII Первые официальные контакты с противником

IX Союз с Австрией

Х Да здравствует Италия

XI Конец

Заключение

Приложения

Источники и библиография

Примечания