Олег Леконцев

ГОРЯЧИЙ КОНТАКТ

Глава 1

На последний госэкзамен четверо доходяг-студентов, чья судьба, как минимум на несколько лет уже была предрешена государством, – Мишка Самарин, Генка Камаринов, Ленька Пороховщиков и я – Дмитрий Николаевич Савельев – шли как на праздник. У остальных ноги начинали дрожать при упоминании об испытании государственным экзаменом по основам общей информатики. А точнее, ноги начинали дрожать при виде щеголеватого профессора информатики Игоря Федоровича Булатова по прозвищу Бандерлогов, преподававшего нам свой предмет целых шесть семестров и теперь входившим в состав государственной комиссии и жаждавшим (цитирую по памяти) «ознакомиться глубиной нашего уважения к нему посредством знания материала, выданного на лекциях и закрепленного на семинарах».

Красивые девчонки еще имели определенную льготу. Накрасившись и одевшись по методу а-ля деструктивный минимализм (на каждый квадратный сантиметр одежды два квадратных дециметра обнаженного тела), они могли заставить Бандерлогова пустить слюну и забыть о собственной принципиальности. Остальные, исходя из принципов примитивного материализма, были проинформированы, что жизнь они закончат в аду, а студенческое существование – на госэкзамене по основам общей информатики.

В отличие от всех остальных смертных мы знали – нам профессура положительную оценку поставит в любом случае. Даже Бандерлогов. Даже если мы будем молчать, как партизаны на допросе у папаши Мюллера в гестапо. Поставят. С использованием, разумеется, ненормативной лексики от мужской части доцентуры в неофициальных разговорах и укоризненными взглядами женской, но поставят. Тройбан по полной программе. И не надо страдать от осознания, что низкий средний балл может оказаться проблемой при трудоустройстве. Нас уже трудоустроили, не особенно спрашивая. Ну, или совсем чуть-чуть, типа: вас больше устроит повеситься или утопиться? Скажите, у нас все подручные средства под рукой и даже место в колумбарии готово.

Шла широкомасштабная война на износ. Когда в середине пятидесятых годов ХХI века на Земле впервые появились инопланетяне, это поначалу вызвало неимоверный восторг. Казалось, наконец-то сбылась многовековая мечта человечества и оно не является во Вселенной единственным представителем разумных существ. Теперь, как считали многие, двум цивилизациям на пару можно будет горы свернуть. Обмен технологиями и гуманитарными знаниями, освоение новых территорий. Торговля и культура, образование и производство. Перспектив высвечивалось много, одна заманчивее другой. Тем более, инопланетяне, развивая технологическую цивилизацию, во многих отношениях опережали человечество.

Сарги – так примерно воспроизводилось человеческим ухом самоназвание новой расы – были вежливы, спокойны, проявляли где вежливый интерес, где восторг, где юмор, ведя себя типичными представителями разумных. По количеству конечностей сарги были подобны людям – две ноги, две руки, голова. Пальцы в наличии тоже имелись. Голова выполняла такие же функции, как у землян – думать, видеть, слышать, обонять. Разумеется, лицо было другое, в какой-то мере даже страшненькое, что поначалу вызывало отторжение, но потом земляне привыкли. Человек – скотина живучая, ко всему адаптируется.

В отличие от людей внутренний обмен саргов базировался на кремнии и кислороде, и, соответственно, строение внутренних органов оказалось совсем другим, хотя подобия сердца, желудка, печени, почек и так далее существовали. На Земле чужеземцы чувствовали себя вполне комфортно. Единственная проблема, способная нарушить их жизнеобеспечение, была нехватка кислорода. На их родной планете кислород составлял около 30 % воздуха, а на Земле, как известно двадцать с небольшим. Из положения помогли выйти земные ученые, создавшие обогатитель кислорода, внешне похожий на легкий респиратор, и позволяющий разговаривать и даже есть.

Родина саргов, по их сообщениям, находилась далеко, где-то в созвездии Стрельца по земному исчислению и астронавты, несмотря на современную эффективную технику и большую скорость звездолетов, летели долго, около двух земных лет. В разговорах с людьми они рассказывали о больших трудностях, подстерегающих в космосе: гравитационных ямах, затягивающих в свои ловушки, метеоритных дождях, легко пробивающих броню кораблей, ионных дождях и взрывах сверхновых. Им верили. Сарги привезли запас, как они пояснили, своих драгоценных камней, поделились некоторыми технологиями. Взамен попросили представить земные образцы. И после этого улетели, забрав земную делегацию.

Большинство землян решило, что наступила новая эпоха, эра благоденствия. И только когда через три года Землю начали атаковать звездолеты саргов, радость быстро утихла. Инопланетяне изучили земную цивилизацию, посланные с ними дипломаты стали биологическими образцами, вскрытыми и разделанными на составные. Люди им понравились как хорошие, умные работники и человечеству было предложено занять рабское положение, а чтобы оно активнее мыслили, его стимулировали ракетами, бомбами и огнем гравитационных пушек.

На первых порах гигантские звездолеты саргов, которые по земной классификации стали называться тяжелыми авианесущими крейсерами (ТАКР) зависали над планетой, нанося чудовищные разрушения. Но земляне генетически были весьма драчливыми, с богатым набором оружия, накопленным для внутренних разборок, – от рогаток до межконтинентальных ракет с разделяющимися ядерными боеголовками. И хотя поначалу оно было заметно устаревшим, но все же мощным.

Сарги сразу же показали, как они в действительности перемещались в космосе. Их корабли уходили в окна подпространства, разбросанных в хаотическом порядке во вселенной, и резко сокращавших расстояние и время передвижения. Несколько световых лет космической бесконечности требовали в подпространстве нескольких суток полета. Два таких окна находились неподалеку от Земли – всего лишь в нескольких сот тысяч километров над северным и южном полюсами планеты. ТАКРы саргов выходили именно из них.

Получив поначалу несколько ощутимых ударов, земляне, отойдя от шока, начали защищаться. К счастью для них, сарги поначалу больше пугали, надеясь, что люди «облагоразумятся». Крупные города и экономические центры, военные базы и арсеналы уцелели. А затем большие силы саргов к Земле уже не подпускали. Локаторные и ракетные базы, размещенные поблизости от окон, в автоматическом режиме обнаруживали и уничтожали крупные корабли уже при выходе из подпространства, не давая им времени не только открыть огонь, но и хотя бы оглядеться и откалибровать приборы. Межконтинентальные ракеты и ракеты средней дальности с ядерными боеголовками, адаптированные под космические условия, оказались весьма эффективными для поражения крупных космических кораблей, пока те приводили в порядок средства обнаружения и оружие. С других же направлений сарги не атаковали, только через окна подпространства.

Позже стало понятно, почему ТАКРы действовали именно так. Сильная броня, мощное оружие и эффективные двигатели имели и негативную сторону – ТАКРы имели большой аппетит и мало запасов горючего. И поэтому дотянуть по обычному пространству от своих баз до Земли они не могли, а другие подпространственные окна были слишком далеко.

Потеряв несколько крупных кораблей, сарги начали атаковать малыми кораблями – истребителями, штурмовиками и ближними бомбардировщиками, которые были притащены в солнечную систему на огромных авиаматках по обычному пространству. Как стало известно по уровню расходов топлива и допросам немногочисленных пленных, путь занимал не несколько лет, а несколько месяцев. Но горючего все равно уходило много.

Авиаматки разместились в безопасных от ударов с Земли местах и стали первыми базами для малого космического флота. Война переросла в отдельные стычки мелких отрядов машин, пожирающая людей и корабли.

Малыми корабли были только по меркам космического флота. Длинной до двухсот метров и массой покоя до нескольких тысяч тонн, они имели для своего класса серьезное вооружение, но передвигаться на большое расстояние не могли и поэтому при перемещении на длительное расстояние прятались в огромных дурах в десятки километров длинной.

Среди них наиболее распространенными были средний истребитель ЮДО, прозванный по похожему внешнему виду карасем, штурмовик АК – толстолобиком и тяжелый истребитель ИДУ – щукой. В ближайшем околоземье они представляли серьезную проблему, против которой у землян поначалу не было аналогичных машин и приходилось устраивать на постоянных геостратегических орбитах дорогостоящие ракетные базы, чтобы отгонять саргов от планеты.

Пока вялотекущие военные действия все более втягивали землян в тотальную войну, быстрыми темпами шла перестройка военной промышленности. Вместо реактивных самолетов пятого и шестого поколений появились летающие тарелки, скопированные со сбитых трофейных. Земные ученые, имеющие многолетнюю практику соревнования и перехватывания чужих идей, вникли в сущность технологических секретов и модернизировали технику саргов. А на следующем этапе появились уже новые, земные образцы машин с гравитационными двигателями (гравитаторы), лазерными и гравитационными пушками, усовершенствованными ракетами, как НАР, так и УР.

Правда, создание флота небольших судов планетарного уровня привело к тому, что сражения в открытом космосе, вдали от планетарной поверхности земляне неизменно проигрывали или сводили в ничью с большими потерями. Робкая попытка высунуться за пределы Солнечной системы привела к гибели 17-го флота ООН. Обломки трех сотен тарелок поплыли по гравитационным течениям, став новыми спутниками солнца.

Методично выталкивая землян, сарги заняли сначала крайние планеты Солнечной системы. На это у них ушло около десяти лет. Впрочем, объеденное командование космического флота не стало активно бороться за окраины. Слишком далеко и опасно.

Первое серьезное сражение произошло на орбите Марса, а затем на поверхности планеты. Сарги за пять лет задавили «тюлькин флот» землян, состоящий из истребителей и истребителей-бомбардировщиков, ТАКРами. После того, как потери выросли до десяти тысяч машин, флот был вынужден отойти, иначе оголялись подступы к Земле.

Очистив околомарсианское космическое пространство сарги бросили на планету полумиллионную армию. Сорокатысячная группировка, состоящая в основном из американцев и французов, дралась до последнего, но постепенно оттесненная от баз снабжения, блокированная на поверхности планеты и из космоса, почти без боеприпасов, продовольствия, а в конце уже почти без кислорода, была вынуждена капитулировать.

Марс защищался войсками НАТО. Президент США и большинство европейских политиков решили под шумок расширить сферу влияние своей организации, ну и свою тоже, оттеснив Россию. Когда российские политики робко попросили дать под военную базу один из небольших полинезийских островов, американская общественность, а точнее, кто за ней стоял, разразилась бурей негодования и возмущений. И та же общественность возмутилась, когда Россия отказалась предоставить США базу на Урале. Неудача с Марсом на какое-то время заставила забыть американцев о своих имперских амбициях.

Потеря Марса вывела саргов на дальние подступы к Земле. Они вытеснили землян с Луны и устроили на ней свою базу на противоположной от Земли стороне. И хотя подводить ТАКРы к планете они все еще не могли – их сбивали модернизированными межконтинентальными ракетами, но число нападений небольшими судами стремительно выросло.

Ситуация сложилась патовая. Земляне выйти в открытый космос не моги. С другой стороны, сарги крупные корабли подводить опасались, а все малые суденышки, вооруженные до зубов, эти зубы могли показывать только в космосе. Лазерные пушки в атмосфере были неэффективны, а бомбы и ракеты можно было запускать только издалека и их уничтожали еще на космических орбитах.

На Земле, однако, понимали, что такая ситуация будет длиться до следующего технического шага саргов и земляне не должны отставать. Прежде всего следовало защитить нижние слои атмосферы, из которых огонь врага будет убийственный.

Возникла проблема резкого увеличения производства военной техники и расширения численности летного и вспомогательного персонала. И если объемы производства летательных тарелок увеличивались, то с обученным составом было хуже. Пилот – не самогонный аппарат, его за ночь на коленке не сделаешь.

Кадровую проблему решали по-разному. В России элиту новых летчиков готовили в военных училищах. Но хотя обучение в них урезали до двух лет, а количество училищ возросло вдвое, они оказались не в силах заполнить все вакансии. Флот увеличивался почти в пять раз, а потери оказывались выше пополнения. Наращивать же число военных училищ не хватало средств. В поисках выхода из ситуации, как и всегда в нашей стране, произошла военизация всей системы российского образования.

Глава 2

Совершенно секретно

Любое копирование запрещено

Только для постоянных членов СБ ООН

Решение

совещания 15 постоянных членов Совета Безопасности ООН

Начать реализацию проекта № 344сс. Финансирование провести согласно смете из секретного фонда космического флота ООН.

Генеральный секретарь ООН Го Мин Дан.

Дойдя до подросткового возраста, мне не пришлось долго решать вопрос о своем жизненном пути. Дяди из военкомата, проследив мое движение по кабинетам их учреждения во время первого медосмотра в период четырнадцатилетия и не обнаружив ни одного темного пятнышка на моем здоровье, и ничего предосудительного в школьной и личной жизни, предложили на выбор два варианта – либо срочная служба (с 2067 года ООН подняла срок до пяти лет), либо поступление на факультет кибернетики и технических средств вне конкурса с прохождением дополнительных занятий на военной кафедре. После университета – полугодовые курсы военных пилотов и год обязательной службы пилотов с возможным продлением службы, но уже на добровольной основе и с подписанием контракта. В противном случае – выход в отставку с некоторой суммой в виде подъемных в гражданской жизни.

Второй вариант был предпочтительнее. Продержаться полтора года было можно. К тому же, контракты у военных пилотов шли по наивысшей категории, на главную защиту от саргов ООН денег не жалела даже для начинающих. Подъемные тоже составляли не пять рублей. Да и в случае отставки бывший пилот всегда мог найти тепленькое место. Многие государственные структуры и частные кампании вообще не принимали к себе на службу людей, не послуживших военными пилотами.

Однако в этой бочке меда было и ведро дегтя – смертность за время службы была высочайшей, практически восьмидесятипроцентной. То есть четверо из пятерых отправлялись в аут и у многих даже могилы не оказывались – сгорали в атмосфере или врезывались в землю, распыляясь на мельчайшие части. Молодежь бросали в бой, и она, погибая, защищала Землю. Другого выхода пока не находилось.

Двадцатипроцентная возможность уцелеть внушала некоторый оптимизм. К тому же другие варианты, пусть и не столь кровавые, были абсолютно беспросветными. Парню из провинции, без связей, без денег, без ярких способностей в современной России места не находилось. Только самая низкооплачиваемая работа, жизнь от зарплаты до зарплаты, возможность покупать лишь самое необходимое и низкого качества. Или идти по преступной дорожке, но это был уже совсем край…

Сомнения решила мать.

– Иди, Дима, – сказала она. – Двум смертям не бывать, а если переживешь год службы – обеспечишь себя на всю жизнь. Или ты хочешь всю жизнь мучатся от безденежья? Что тебе светит в нашей глуши?

Тут моя мама была права. В мире царила экономическая депрессия, бесконечная, как и сама война. На Западе положение сохранялось лучше, в России традиционно хуже, но в любом случае штатская жизнь ничем не радовала. Масса моих сверстников видела дальнейшую жизнь только в одном направлении – служить в армии по контракту.

И я внял доброму голосу военкомата и пошел в университет, куда меня мягко, но настойчиво подталкивали. Учитель информатики почему-то увидел во мне какие-то задатки программиста и дядям в погонах этого оказалось достаточно. Хотя какой из меня программист?

Жизнь в университете была интересной и веселой. Видимо, в чем-то учителя были правы – я легко учился, совершенно не надрываясь и даже периодически получая стипендию. Вдруг оказалось, что у меня проявились способности к высшей математике. То есть не то что я оказался выдающимся математиком а ля Лобачевский, но все эти функции и логарифмы разделывал сходу. И даже один раз участвовал на областных соревнованиях, без особого, впрочем, результата. Профессор, преподававший высшую математику, только сокрушенно качал головой, повторяя, что если бы эти мозги да работящему человеку, а не этому разгильдяю. Можно было и о Нобелевской подумать. На что я неизменно показывал профессорской спине язык. Но в лицо неизменно вежливо улыбался и на его сентенции на тему «учись сынок, человеком станешь» утвердительно кивал. Чудак профессор не понимал, что меня ждет полгода ускоренной учебы и потом год ада, из которого я могу совсем не выбраться. Какая уж там высшая математика!

Способность практического программирования я оценивал гораздо выше. В считанные минуты мне удавалось перепрограммировать самое сложное оборудование. Меня даже дважды задерживали господа из полиции, подозревая в кибер мошенничестве, что с их стороны было чрезмерно.

Общественная жизнь в стороне также не оставалось. У меня нашлись, на радость кафедре физкультуры, длинные и шустрые ноги и я неизменно оказывался в составе сборной университета по легкой атлетике и, хотя особых результатов не имел, но так сказать массовку поддерживал. Между делом посещал секцию единоборств и даже получил разряд. А еще у меня оказался неплохой голос и музыкальный слух, умение писать скетчи, шутки и сценарии выступлений. К третьему курсу я твердо прописался в сборной КВН факультета и университета. Ну и разумеется, умение петь и играть на гитаре сделали меня ужасно популярным среди девчонок.

Если к этому добавить умение оказываться в центре студенческих разборок, а то и быть их автором, то, можно сказать, половина преподавателей и студентов мною восхищалась, другая – проклинала. А я просто жил.

Правда, военная кафедра, честно говоря, не внушала большой радости предстоящей службой, но все это казалось в будущем. День, да твой. Хотя иногда хотелось подложить гранату в момент прохождения заседания кафедры. Интересно, это специально собрали в одном месте стольких дуболомов, чтобы внедрить в студентов стойкую неприязнь к армейской жизни, или это результат долгой военной службы? Хотя, в принципе и военную кафедру можно было с натугой пережить.

Увы. Пять лет учебы прошли, к сожалению, практически моментально. И плохое, и хорошее осталось позади. А впереди лишь госэкзамены и светлый путь в армию. Четверым контрактникам (форма контракта Љ17е) уже выделили места на Новосибирских краснознаменных ордена Суворова III степени курсах военных пилотов, существовавших на базе высшего военного училища космических истребителей. Отсюда возникала проблема. Получение двойки почти автоматически означало для четырех контрактников дезертирство, для преподавателей – пособничество к дезертирству. И первое и второе привело бы к военному трибуналу с обвинением в предательстве (высшая мера наказания – расстрел с полной конфискацией имущества, в случае смягчения – пять лет Ленских лагерей, что означало тривиальную каторгу на золотых рудниках, которую мало кто переживал). В результате, как это странно не звучало, всех – и принимающих, и сдающих – устраивало оптимистическое будущее, в котором четырем лентяям вручали дипломы о высшем образовании с наличием значительной доли халявы при сдаче госэкзамена.

Поэтому мы гордо зашли в аудиторию, встречаемые тяжелыми взглядами профессоров и доцентов, уже догадывающихся о дальнейших событиях (с контрактниками это происходило каждый год), вытянули билеты, и, когда пришла очередь, кое-что начертили, кое-что рассказали. Теория у нас, как я понимал, находилась на уровне двойки, но практическое задание мы все худо-бедно выполнили. Приходилось соответствовать, нас заранее предупредили, что по прибытию на учебные курсы у поступающих проверят уровень подготовки по специальности и горе тому, что не сможет получить на тренажерах хотя бы тройку. Официального наказания не будет, неумех просто незаметно сгноят в армейских конюшнях. И остальным урок, и продовольствие сэкономят.

И поэтому, хотя мой ответ не блистал, но итоговая оценка оказалась тройбан. Ниже нельзя, выше – оскорбительно для преподавателей. Декан факультета, он же – председатель государственной комиссии, буквально скрежетал зубами и метал глазами молнии, объявляя поставленные комиссией оценки. Но голос оставался ровным, а тон спокойным. Вот что значит многолетний преподавательский опыт! Я на все это наплевал. По военным предметам, в том числе связанных с летными дисциплинами, у меня четверок практически не было. Одни пятерки. Может, это спасет когда-нибудь мне жизнь? Я даже тренировочные полеты выполнил на отлично, удивив заведующего военной кафедры полковника Сергушова, который заранее объявил, что этот разгильдяй (то есть я) провалится. А если я получу четверку, то он съест свою родимую пилотку. Пилотку, кстати, он не съел, аргументируя, что четверку я все же не получил. Везде балаболы.

Заветный диплом. Все полны казенного оптимизма, идя по жизни с принципом: лучше синий диплом и красное лицо, чем наоборот. Весь выпускной курс – несколько краснодипломников с радостным лицами и испуганными глазами – не успели отойти от госэкзаменов, – галдящая толпа синедипломников, которые пока ничего хорошего от жизни не ждущих. А также мы маленькой кучкой, с предопределенной на ближайшие годы судьбой не хуже траектории бредущего к лекционной трибуне доцента.

Вечером короткая пьянка. Поскольку для большинства она стала первой, то уже через несколько рюмок водки или разведенного спирта наступил пьяный галдеж и отрубон в какой-нибудь дыре. Кто-то оказался в отделении полиции с синяком под глазом. Еще одному свои же однокурсники набили морду. Лично я уснул в своей постели, и даже не один. Напоследок в студенческой жизни можно все, что не подпадает под уголовный кодекс. Так закончилась университетская жизнь и началась взрослая.

На следующий день мы отправились со скудными пожитками в военкомат. Война шла полным ходом, требуя очередных новобранцев. Пушечное мясо было в цене. Нам даже на дали съездить домой, вручили повестки еще на прошлой неделе, предупредив, что если на следующий день после выдачи дипломов не явимся в военкомат, то получим по шее. Варианты – отправка на курсы военных пилотов в карцере арестантского вагона с содержанием на хлебе и воде, предоставление от военкомата такой характеристики, что место уборщицы общественного муниципального туалета будет для нас ненужным милосердием, отправка в вагоне с пьяными дембелями с просьбой провести для нас сокращенный курс молодого бойца и т. д. Конечно же, после таких страшилок мы решили явиться в военкомат в назначенное время в любом состоянии. И если даже ляжем плашмя около дежурного в похмельном пароксизме, то все равно формально приказ будет выполнен, а о состоянии наших тел в военкоматовской повестке ничего не говорилось.

Когда утром мы явились, позевывая и несколько страдая от похмелья, рядом со зданием военкомата толпилось еще десятка два человек нашего призыва, оказавшихся с дипломом о высшем образовании в личном деле и повесткой военкомата на руках. Комплектовалась команда будущих военных пилотов, направляемая на сборный пункт в Челябинске. Впрочем, нас еще на прошлой неделе предупредили, что там мы не задержимся, а сразу же будем отправлены по разным городам по месту назначения. Да мы и сами знали конечные пункты прибытия.

К обозначенному времени не явился один человек. Хмурый прапорщик не стал задерживаться, скомандовал построиться в колонну по три и выдвигаться к железнодорожному вокзалу. Парень либо проспал, либо дезертировал, что не такая уж и редкость, хотя за это давали приличный срок каторги, а уж если с отягчающими, то тогда по полной катушке. Впрочем, каждому свое. Нам бы со своей жизнью разобраться. А то едешь в неизвестность с 80 % возможностью не вернуться, распылившись в атмосфере или в почве.

Впереди была двухсуточная железнодорожная поездка. Почтово-багажный поезд Москва – Владивосток являлся порождением затянувшейся войны. Ходил он по условному расписанию, в зависимости от военных потребностей и возможностей транспортной артерии, и обслуживал только армейские нужды. Сегодня поезд опаздывал на четыре часа, что было, как сказал прапорщик, настоящей благодатью. На железной дороге в наши дни отставание от графика на сутки опозданием не считалось. А с учетом хорошей погоды ожидание выглядело вообще раем.

В принципе, самым быстрым пассажирским средством был атмосферный гравитационный челнок, который доставил бы сотню человек минут за двадцать, если говорить о Новосибирске. Зато железная дорога являлась самой экономичной. После того, как тяговой силой вместо электровоза стал гравитатор, перевозка стала стоить копейки, знай только держи в порядке железнодорожные пути. Разумеется, заурядных призывников могли отправить только по железке. Дешево и сердито.

Мы пошатались по вокзалу в пределах видимости прапорщика, у кого были деньги, скачали файлы с последними известиями или анекдотами. Почитали на вокзальном терминале инструкции МПС, удивляясь их тупой казеной терминологии. Наконец, скрипя бутсами и гремя разбитыми частями вагонов, подошел поезд. Мы набились в указанный нам вагон, в котором уже находились человек тридцать, успевших занять до нас лучшие места. Куда теперь деваться. Я залез на третью полку и, как оказалось, вовремя – вагон набивался на каждой приличной остановке и кое-кому пришлось даже стоять. Словно вся Россия ринулась в Челябинск служить в армии. Кое как перекусили взятыми в дорогу скудными припасами. В таком расхристанном виде мы на следующий день прибыли в Челябинск.

Желание хотя бы одним глазком повидать известный уральский город были пресечены дождливой погодой и отработанной методикой обхождения с призывниками. Пресекая всякую самостоятельность, нас построили в колонну и сразу же провели на мобилизационный пункт, расположенный в здании вокзала. Там накормили в местной тошниловке перловой кашей с подозрительного вида котлетами, дали минут десять для приведения себя в порядок и после этого сразу распределили по пунктам назначения. Видимо, у местных работников был богатый опыт по выдаче увольнительных и они торопились отправить нас дальше, пока мы не разбежались. Или призывники требовались очень срочно и нами хотели закрыть очередную кадровую прореху.

Сборная команда, направляемая в Новосибирск, оказалась крупной – больше ста человек. Я удивился – неужели курсы настолько многочисленные, что только в одной группе едет столько народа. Зашевелились представления о многотысячных толпах курсантов, о конвейерной подготовке…

А дальше по-старому – погрузка в армейский состав из обшарпанных вагонов, которые очень хотелось назвать теплушками, переполненные купе, стычки с наиболее наглыми такими же, как мы, призывниками, сумевшими, несмотря на усилия сопровождающих и военной полиции, напиться, что называется в стельку. Нам повезло – всех четверых выпускников университета распределили в одну команду и мы старались держаться вместе. Безопаснее и не так грустно. Пока создавалось впечатление огромной и немного чужой страны, а в ней ты – маленький и беззащитный, заброшенный в неведомые дали.

В Новосибирске загадка многочисленности команды разрешилась. От всей группы старший отсчитал только двенадцать человек, куда вошли все мы четверо, и передал представителю курсов, уже ожидавшего на перроне. Так и не увидев очередного крупного города, мы оказались на курсах военных пилотов. Всех остальных повезли по железной дороге дальше, в другие военные учебные заведения.

Как оказалось, курсы только назывались Новосибирскими. Училище, на базе которого их создали, в свою очередь появилось уже в годы войны на территории бывшего военного городка расформированной мотострелковой части посреди безбрежной сибирской тайги. Здесь, в безлюдном краю, нам предстояло учиться и мужать. А также мучиться и страдать. Такова диалектика жизни. И ничего было не сделать, ибо так предопределило армейское командование. Ать-два, левой!

Глава 3

Трудно сказать, сколько раз я читал или смотрел об отдаче этой команды и заводной реакции на нее солдат, шустро скатывавших с кроватей. А вот самому оказаться в качестве объекта приложения приходилось только третий день. Обо всем этом я успел подумать, проклясть и еле слышно простонать, услышав от дежурного вечно-сакраментальное:

– Рота, подъем!

А тело уже реагировало, не дожидаясь команды головных долей мозга. Обходясь, так сказать, без высшей нервной деятельности, только на основе условных рефлексов.

Шесть часов – начало дня и утренней зарядки. Откинуто одеяло, надеваются брюки, наворачиваются портянки, надеваются сапоги. Одно время были введены носки, но изношенной войной экономике они оказались не под силу и портянки вернулись. Быстрей, быстрей, за каждую минуту опоздания полагался лишний круг на плацу – триста метров. Счастливчики, медлительные по жизни или никогда не знавшие такой важной детали армейской жизни, как портянки, и поэтому затягивавшие одевание, наматывают порой по десятку кругов и, пока все приводят себя в порядок, помогают планете вертеться, толкая ее сапогами. Конечно, это не по уставу. Что ж, иди пожалуйся… кому-нибудь. Вот смеху-то будет и энное количество дополнительных кругов. Мы уже уловили сакраментальный армейский закон – если хочешь говорить с командиром – молчи.

Официально курсы начинали работать с двадцать пятого июня. А пока комплектовался очередной набор, приехавших на свою беду раньше дрессировали. Как сказал курировавший нашу роту мичман, имевший неожиданно высокое для этой должности звание капитана, за неимением времени на полноценный курс молодого бойца он нам устроит хотя бы несколько суток молодого бойца. Эх, поймать бы перестраховавшихся работников городского военкомата, пославших нас немного раньше времени. Ох бы всыпали! На всю жизнь бы запомнили, столько у нас накопилось отрицательной энергии. У товарища мичмана Возгальцева, или Коромысла за его любимую поговорку «едрить ты, коромысло» трудоустройство на курсы молодого бойца получалось просто блестяще. Одним пинком. Моральным или физическим, кто как проскакивал. Меня мичман приветствовал возгласом: «От опять расходы на похороны!» и, посчитав свой долг выполненным, направился к Мишке Самарину, который получил оплеуху по шее под предлогом грязного воротника. Удар бы внешне слабым, но бедолага Мишка целый час морщился и беззвучно матерился, с трудом ворочая головой.

И после такой прелюдии началось, как сказал мичман, наше мужское становление. Вечер первого же дня нашего появления на курсах мы закончили двухчасовой разминкой (отжимание, подтягивание) и трехкилометровым кроссом.

Нельзя сказать, что нас просто взяли и бросили в зону армейского выживания. Нет, нам сразу выдали три комплекта одежды – спортивную, повседневную и парадную и дали целых два часа на ознакомление с нею. Если с нижним бельем – трусами и майкой разобраться было совсем не трудно, с гимнастеркой и брюками с некоторым замешательством, то портянки поставили девять десятых призывников в тупик. Робкая попытка какого-то вундеркинда заявить каптенармусу о наличии носков в номенклатуре обмундирования вызвала у него гомерический смех. А Коромысло посмотрел на него как ворота на нового барана и предупредил о необходимости соблюдать положенную, а не придуманную некоторыми форму обмундирования. А не то он покажет всем носки. Хватит и одной пары на десять ног.

Парадную форму, с блестящими финтифлюшками и кокетливыми погонами, каптенармус велел сразу же убрать подальше. По его словам, в первый раз мы ее наденем при принятии присяги, второй раз при выпуске, кому-то она пригодится при похоронах, если он умудрится загнуться уже на курсах. А иногда курсант отличается в учебной и боевой деятельности и его приглашают в начальнику курсов, чего с нашей бестолковостью никогда не будет.

Удивление вызывала форма для физкультурных занятий. Зачем нам ее выдали, если все равно бегали, прыгали и изымались над организмом в повседневной армейской одежде. Позже загадка была разгадана.

А вот и родимая повседневная… Из серо-зеленой хэбэшки, с многочисленными накладными карманами, в которые чуть ли не весь Су получалось сложить. Где мы ее только не носили. Проще сказать, где не носили – в полетах. А в остальном только она. Коромысло, снисходительно наблюдая за копошением новорожденных котят, порекомендовал подогнать одежду по размеру. Каптенармус выдавал одежду на глазок, как правило большего, чем требовалось, размера. И проблема оказалась у всех одна – надо было ушить. Кто-то хитренький попытался обменять на одежду меньшего размера, но каптенармус с бранью прогнал, даже не вникая в суть просьбы. Белоручкам, никогда не бравшим в руки иголку, пришлось туговато. К счастью, общежитская жизнь вдали от материнских рук научила меня худо бедно шить. Я ушил тельняшку, гимнастерку, укоротил брюки. Сапоги тоже оказались большего размера, но каптенармус, предвидя это, выделил моток холщевых портянок, от которого каждый мог оторвать по потребностям. В итоге портянки оказались двойные, зато ноги сидели в сапогах, как влитые. Переодевшись в обмундирование и сдав на ветошь гражданские шмотки, я почувствовал себя настоящим курсантом.

Занимавший соседнюю койку невысокий парнишка с тоской глядел на мои приготовления. Я поймал его взгляд и подмигнул. Обрадованный парень присел рядом.

– Меня зовут Марат. Марат Шахов. Слушай, как это ты делаешь?

Я хмыкнул. Меня засмеяла бы любая девчонка, даже самая изнеженная лентяйка. Но паренек оказался полнейшим дилетантом.

– Пользуйся, – предложил я.

С моей помощью процесс у парня кое-как пошел.

Около нас нарисовался здоровяк, замеченный мной еще накануне. Больно уж он нагло себя вел, видимо, в надежде на свои боксерские навыки. Боксером он представился сам в первый же день, громко заявив на всю казарму и предложив желающим поспарринговать. Дураков не нашлось, но я чувствовал, что мордашку ему рано или поздно начистят. Каким бы он сильным не был, но такая наглость быстро надоест. А выступать одному против десятка обозленных парней бесполезно, пусть даже если у тебя есть пара друзей.

– Эй вы, доходяги, подшили мне брюки.

Марат дернулся. То ли был готов за работу приняться, то ли молча возмущался.

– А носик тебе не вытереть? – ехидно поинтересовался я.

– Ах ты гад, хочешь заработать пару синяков? – сразу взорвался здоровяк.

Я молча встал, понимая, что мой противник попытается сделать из меня котлету в назидание остальных. Ощутил это и здоровяк. Он осклабился и ударил кулаком в раскрытую ладонь, демонстрируя итоги нашей драки. Но тут вошел мичман и наша беседа оборвалась на полуслове.

Впрочем, это был временный перерыв. Боксер красноречиво посматривал на меня, намекая, что он не привык отступать. После ужина, дождавшись, когда мичман и дневальный солдат-контрактник вышли, он подошел к моей кровати, злорадно усмехаясь. Я ожидал хотя бы несколько вводных слов, но он с ходу ударил, целя в подбородок. Попытался уклониться, но смог только прогнуться. Он все-таки дотянулся до моего лица. Больно. Под левым глазом будет большой синяк.

Боксер застыл, закрывшись руками в ожидании моей реакции. Долг платежом красен. В детстве я был весьма драчливым, а в университете занимался в секции единоборств. Большим фанатом силовых упражнений никогда не был, но всех заключивших контракт в обязательном порядке заставляли заниматься не менее, чем в двух секциях спортклуба.

Я действительно ударил, но не рукой, а ногой. Попал по голени. Мой противник потерял равновесие и раскрылся. И тогда я врезал, что было сил, по лицу. Нокаут.

Шахов, как это говорится в дипломатических протоколах, подошел с чувством глубокого удовлетворения, похлопал по щеке лежащего без движения боксера. Сходил с кружкой за водой, побрызгал в лицо. Тот застонал, открыл глаза, не понимая, где находится. Марат кивнул одному из своих знакомых, они подхватили боксера и отнесли на его кровать. Того хватило только на ругань и обещание отомстить. Он зудел с полчаса, пока ему не посоветовали заткнуться.

Утром следующего дня Коромысло, обходя ряды, увидел мой роскошный синяк и, конечно, поинтересовался, откуда я приобрел, как он выразился, такое прекрасное украшение.

– Споткнулся, упал, ударился о край скамейки, – спокойно соврал я.

Возгальцев вытаращил глаза от моей наглости.

– Скажешь правду, попадешь под мою амнистию, – предложил он.

– Никак нет, скамейка виновата.

– Тогда в мой черный список. Ты еще пожалеешь о своем поведении, когда будешь выплевывать легкие в двойном марафонском беге.

Он прошел дальше и, разумеется, попал на боксера.

– Ух ты! – притворно восхитился он, – Лошкарев, ты тоже упал?

– Так точно. Скамейка виновата.

– Какая нехорошая скамейка. А может вы подрались? Скажи правду, твой обидчик пострадает, а ты нет.

Скотина этот Коромысло.

Но мой противник оказался не столь подл. Или, может быть, доверчив.

– Скамейка виновата, – уперся он.

– В список, – проинформировал Коромысло и приказал курсантам идти. И началось. Получасовая зарядка, утренняя гигиена, завтрак, прошедший мгновенно, и мы до обеда качаем всевозможные мышцы и вырабатывали военные инстинкты, таская на себе муляжи автоматов. Под инстинктами у Коромысла имелось в виду умение четко шагать, красиво отдавать честь, крутить солнце на перекладине и, как вершина армейского правопорядка, – неутомимо бегать.

Будучи человеком деревенским, я неплохо физически подковался в процессе постоянных трудовых достижений в сельском хозяйстве. Война резко сократила продовольственные возможности сферы торговли и большинство продуктов за исключением хлеба приходилось получать путем самозаготовки со своей "латифундии". И даже учась в университете, каждое лето вкалывал в огороде на благо семьи и собственного желудка. Обслуживание двадцать пять соток совершенно вручную можно было именовать трудовым подвигом, если бы это не являлось повседневностью для почти каждой российской семьи. Спортивные занятия в университете тоже требовали поддержания постоянного тонуса, и военная кафедра университета не являлась пустым звуком. Местные майоры – подполковники в отставке и на действительной службе во время месячных военных сборов по мере возможности старались подкрепить в нас солдатский дух, выделяя по несколько часов в сутки под обязательные физические упражнения. Бег, отжимания, маршировка… уставали так, что к концу дня темные круги перед глазами плавали.

Но так меня еще не гоняли. И всех остальных, как я понимаю, судя по стонам и проклятьям в отсутствие Коромысла, сбитым ногам, синякам и шишкам, полученных при падении с турника. Моя физическая подготовка оказалась где-то посередине. Впереди бодро бежали физкультуристые здоровяки, позади плелись доходяги. В итоге Лошкарев оказался впереди меня, Шахов – позади. Видимо в его вузе спортивные мероприятия особо не котировались. Мои товарищи по университету, благодаря секциям спортклуба, рысили рядом со мной.

Мичмана хватало на всех. Передних – похвалить, отстающих – отчитать с использованием ненормативной лексики и пообещать устроить дополнительный крик счастья на беговой дорожке. Мы, группа середнячков, получали свою порцию одобрительно-воспитательных приветствий типа "свинячья скорость" или "козлы на прогулке". Но к нам он особо не приставал. Мы, с одной стороны, не могли выступить на общеучилищных соревнований, а с другой, – не портили картину общефизической подготовки очередного набора. Под ногами не валяемся с отчаянными стонами и просьбами пристрелить, чтобы не мучиться, и хорошо.

К отбою надрывались все. Коромысло умел выжимать из человека максимум калорий. Доходяги висели на турнике, изображая освежеванные свиные туши, здоровяки, пробежав дополнительные круги и выполнив специальный набор упражнений, с трудом добирались до своего места в строю, ну а мы, середнячки, отмаршировав и отбегав положенное, к вечеру не чувствовали своих ног. А когда начинали чувствовать, скрипели зубами от боли. Стычки с Лошкаревым прекратились само собой. До своей койки бы добраться!

Трое – середнячок и два доходяги – уже были отчислены "по состоянию здоровья". Им завидовали почти все новобранцы. Еще десяток были вынуждены посетить медпункт. Вынуждены – поскольку от посещения оного заведения мы отбрыкивались, как могли. Посещение медпункта расценивалось как симуляция болезни и наказывалось медработниками болезненными уколами, а после оказания помощи – Коромыслом дополнительными кругами. Уж лучше ходить, хромая на обе ноги.

Мы думали, что гада мичмана с его садистской практикой накажут, но он не получил даже выговора, даже несколько недовольных слов со стороны офицеров. Отчисленные просто были списаны как расходный материал. Несколько человек после этого подали заявления об отчислении, один дезертировал. Дезертира поймали и дали трое суток гауптвахты (губы, как обычно сокращали в армии), подавшим заявление – вернули с обещанием вставить их в одно интересное место. Перед нами выступил военный юрист и предупредил, что до выполнения контрактного соглашения любое нарушение воинской дисциплины, в том числе покидание территории училища, в условиях военного времени автоматически грозит военным трибуналом. Желающих узнать, является ли это правдой, не нашлось.

Похоже, надеяться на справедливость было бесполезно. Оставалось только полагаться на свои силы. Лошкарев, оказавшийся моим тезкой и находившийся в группе здоровяков, который в прошлой гражданской жизни сумел стать КМС по боксу, умудрился отомстить первым. Как-то раз Коромысло отправил нас в очередной марш-бросок по кругу, а сам снял фуражку и сел в тенечке.

И в этот момент его куда-то позвали. Он отсутствовал минуты две. Этого времени хватило, чтобы чудила боксер стремительно рванулся к фуражке и что-то туда положил. Вернувшийся мичман, ничего не подозревая, надел фуражку и выругавшись, сорвал ее. Голова мичмана оказалась испачкана чем-то зеленым.

Коромысло прервал бег. По его приказу мы построились. Такого недовольного мичмана мы еще не видели. Он фальцетом заорал:

– Какая сволочь это сделала? Я вас спрашиваю, наглецы и прохиндеи, кто налил краску в мою фуражку?

Строй безмолвно стоял, дисциплинированно выслушивая вопли. Мичман возопил в пустоту. Какой дурак добровольно отдастся этому палачу.

Коромысло внезапно успокоился.

– Не хотите – не надо. Тогда накажу всех. Сейчас начинаете бег до ужина. А с ужина до отбоя снова бег. Я понятно выразился? И мне плевать, сколько из вас загнется.

Курс молчал, хотя на лицах многих отразился ужас. По расписанию у нас после обеда должна была проходить строевая подготовка, перемежающаяся теоретическими заданиями. Лафа по сравнению с бегом. Теперь же порядком утомленные призывники должны будут непрерывно бегать, пока не лягут на землю обессиленные настолько, что даже Коромысло не сможет поднять.

Я скосил глаза на Диму. Не знаю, какой из него боксер, но бегун слабый. Дыхалка еще не сбита, но ноги уже сдают. На безжизненном лице нарисована решимость сдаться мичману. Иначе он подведет своих же ребят. Это тоже не вариант. Коромысло его загонит. Мне стало жаль парня. Дурачок он, хотя может по жизни и не плохой. Такие первыми бросаются в атаку и ложатся на амбразуру. И выделывался он в первые дни по простоте душевной. Решение созрело моментально.

– Товарищ мичман, это я подложил краску вам в фуражку.

Коромысло, который уже поглядывал в сторону боксера – что-то он знал, удивленно посмотрел на меня.

– Кто такой? – с некоторой задержкой спросил мичман.

– Курсант Савельев.

Коромысло застыл в раздумье. Потом решил:

– Я пока пойду умоюсь, а вам десять минут перерыва.

Коромысло ушел. Строй сразу сломался. Со всех сторон посыпались вопросы и упреки:

– Ты чего, крыша поехала? Это же не ты! Хочешь загнать себя до смерти?

Подошел Дима, молча пожал руку.

– Спасибо. Черт меня дернул так пошутить над Коромыслом. Я сейчас километра не пробегу. Забудь про мои угрозы.

Мичман появился минут через пять. Смыть нестойкую краску на почти лысой голове оказалось очень легко. Больше его задевала моральная ссадина. Он прошелся вдоль построившегося строя курсантов, хмуро глядя на застывшие лица.

Пройдя несколько кругов вдоль строя, он наконец соизволил остановиться и сделать вывод:

– За безобразия и унижение старого больного человека… пять кругов.

Среди курсантов раздался удивленный гул. Пять кругов – это почти что благодарность.

Но после этого мичман озверел окончательно. Соорудив команду из нескольких контрактников постоянного состава Коромысло гонял нас день и ночь. До принятия присяги оставалось несколько суток, но как бы их пережить мне, Димке Лошкареву и еще нескольким несчастным, попавшим в черный список, было совершенно непонятно.

Мне это надоело, как и остальным. И мы решили приколоться. Коромысло трогать было нельзя, это понимала даже тумбочка, которую мы делили на двоих с Маратом. Поэтому объектом нашей атаки были избраны контрактники. Они жили в небольших домиках по несколько человек.

В тот день мы, переварив обед от щедрот казны, не торопясь строились на плацу. Коромысло, как бы не замечая нашу безалаберность, периодически поглядывал на монитор электронных часов. Но нас таким образом было уже не прошибить. К истечению срока построения, что давало мичману право на репрессии, курсантский строй был построен без всяких изъянов.

Коромысло придирчиво оглядел строй, потом перешел к обмундированию.

– Мерзавцы, – с удовлетворением констатировал он, – уже приспособились. Ничего, сейчас я так надавлю на вас, прямая кишка изо рта полезет.

Мичман озадачено посмотрел на индикатор часов.

– А где мои лодыри? Что за чертовщина, не первогодки уже.

Он включил связь, переведя ее на громкую, чтобы преподать урок не только своим постоянным подчиненным, но и переменным.

– Вы там что, перепились от счастья? – начал обработку мичман, едва соединившись с опаздывающими контрактниками.

– Товарищ мичман, – прервал его тревожный голос, – мы не можем явиться, блокированы в квартире. Соседи тоже не могут выйти. Обстреливают из автоматов.

Коромысло явно был в затруднении. Он прошелся вдоль строя. Поразмыслил, приказал:

– Курсанты Савельев, Шахов, Лошкарев, со мной. Все остальные – занимаемся упражнениями на растяжку. Приду – проверю.

Наши курсантские лица ничего не выражали, когда мы подошли к жилищам контрактников. Около аккуратных домиков никого не было. Коромысло рявкнул во весь голос:

– Дармоеды! Долго вы собираетесь валяться на своих мягких кой…

Его гневная цитата была прервана автоматной очередью. Контрактники не обманули. Действительно стреляли. Многострадальная фуражка, накануне облитая краской, вновь пострадала, сбитая пулями.

– Ничего себе! – возмутился Возгальцев, падая на землю и роняя нас. – Это ж кому жить надоело?

Как бы в ответ среди деревьев мелькнула фигура. Неподалеку щелкнула пуля, попав в стену дома. Это навело мичмана на решающие действия. Он подключился к связи:

– Товарищ подполковник, на базу напали диверсанты. Какие шутки, в меня стреляли, фуражку сбили.

Судя по паузе, собеседник усомнился в умственных способностях мичмана. Однако Возгальцев включил микрофон на полную мощность и под аккомпанемент очередной очереди поинтересовался, похоже ли это на бредни старого олуха или это все же стрельба из автоматического оружия.

Подполковник Сидоров, а это был он, прибыл с десятком вооруженных солдат. Они сразу же бросились в атаку и через несколько минут все было окончено. Неведомые враги пали смертью храбрых.

Сидоров победе не обрадовался.

– Иди сюда, мичман, – мрачно позвал он, – поиграем вместе.

Возгальцев не верил глазам своим. Несколько муляжей, теперь уже изрешеченных пулями, вооруженных грубым подобием автоматов, разумеется, совершенно не стреляющих.

– Чем же они стреляли? – растеряно спросил он. Подобрал фуражку. Она была целой. – Странно.

– Что скажешь, Мишинцев? – спросил Сидоров одного из своих спутников.

– Ерунда какая-то, – хмуро отозвался тот. Кивнул на муляжи фигур. – эти туши, предназначенные для элементарных перемещений на полигоне, были перепрограммированы, вооружены гравитационными карандашами, обычно используемые при мелком ремонте. Не беспокойтесь за свою фуражку, мичман. В нее попал маломощный гравитационный луч, который даже царапины не оставит. Плюс воспроизводство через динамики автоматных очередей. Детское баловство. Не знаю, потянет ли оно хотя бы под мелкое хулиганство.

Впрочем, было видно, что Возгальцев особенно не огорчился невозможности юридического вмешательства.

– Мне их, главное, найти, а до трибунала мы дело доводить не будем, – сообщил он, – сами справимся.

– Не хорошо, товарищ мичман, – поддел его Сидоров. – Обычно ты через несколько дней доводишь курсантов до поросячьего визга. А тут уже второй прокол.

Мичман скрипнул зубами.

– Я из них все дерьмо выжму, – пообещал он, пристально глядя на меня. Я обворожительно улыбнулся. Ничем не докажешь, товарищ мичман. Дневальный контрактник доложит, что ночью все спали. Он же не знал, что пока выходил покурить, я и Марат тихонечко удрали через окно, а наше место заняли свернутые шинели. Мне понадобилось полчаса для перепрограммирования стянутых днем муляжей с примитивным компьютерным обеспечением. Марат в это время приглядывал за окрестностями, чтобы я по-дурацки не попался. Закончив работу, также незаметно через окно залезли обратно во время очередного перекура, радуясь вредным привычкам дневального.

Мичман пыхтел от злости, представители постоянного состава носились по окрестностям, пытаясь найти хотя бы какие-то следы. Дважды наезжали следователи военной полиции. В общем, было весело. Однако суровые будни продолжались.

Сигнал тревоги раздался глубокой ночью. Дневальный солдат-контрактник во всю свою луженную глотку потребовал срочно подниматься и строиться на плацу. Повторив два раза, дневальный посчитал служебные обязанности выполненными и ушел к своему посту. А у нас начался переполох. Накануне день был, как всегда, перегружен физподготовкой и мы дико устали. Нескольких часов для восстановления не хватило. Уставшие, одуревшие от недосыпа, в полумраке – верхний свет из садистских наклонностей не включили, горели только настенные светильники, – мы торопливо одевались, переругиваясь друг с другом. На плац, однако, почти все выбежали в пределах выделенной нормы времени.

Коромысло с видимым удовольствием прошелся вдоль строя, поглядывая на помятые опухшие лица, владельцы которых страшно желали закатить ему в морду.

– Товарищи! – тожественно объявил он, – враг прорвался на территорию городка. Ваша задача: совершить десятикилометровый марш-бросок за полтора часа и выбить его в тайгу. После этого задачу можно считать выполненной.

Глухой тоскливый стон был ответом мичману. Десять километров! За какие же грехи их так наказывает сатана и его адепт Коромысло? За краску или за мнимое нападение саргов?

– Разговорчики! – рявкнул мичман, – налево, шагом марш!

Только позднее, через два месяца, когда мы уже начали летать, тот же мичман Возгальцев объяснил нам, что такая лихая нагрузка была своего рода физическим и психологическим тестом для проверки поступающих на курсы и отчисления откровенно слабых. Война заставила значительно снизить требования к курсантам, но некоторая чистка шла и в рамках тотальной мобилизации. Садить за штурвал летающей тарелки неспособных к бою было слишком дорого. Ну и шло обычное закаливание, разумеется. С нами, приехавшими раньше, проверка прошла до начала курсов, приехавшими позже – в начале занятий. Избежать этого этапа военной жизни не мог никто. Военный пилот должен быть выносливым физически и устойчивым психологически.

А пока мы сошли с плаца и принялись наматывать круги вокруг казармы. С каждым оборотом вокруг здания становилось все тяжелее. Первыми сошли с династии почти все доходяги. Потом начали сваливаться с дорожки здоровяки. Постепенно сложилась небольшая группа, которая упорно бежала, войдя в определенный ритм. Во рту давно пересохло, глаза ничего не видели, но ноги передвигались. И мы дошли.

Слова Коромысла о завершении марша были волшебной музыкой. Но последующие ввели в состояние тихой ярости.

– А теперь, ребята, вам, оставшимся в живых и боеспособных, надо взять штурмом здание.

Какое здание, автомат тебе в задницу, ты перестанешь над нами издеваться?

В голове появилась изуверская мысль. Коромысло говорит о здании. Но их два – пустой склад и центр управления полетами, расположенный в здании штаба. Мичман, конечно, имеет в виду склад. Но мало ли что он может иметь. Точного адреса нет, поэтому мы можем ошибиться. Я толкнул Мишку Самарина в бок:

– Штурмуем штаб.

Тот посмотрел на меня, как на человека, внезапно сошедшего с ума. Но потом в его глазах появилось понимание.

– Взвод! – захрипел я пересохшей глоткой, – в атаку вперед!

И рванулся к штабу. За мной побежал Мишка, Марат, а когда рванулся Димка, за нами, не раздумывая, побежали и остальные, повинуясь стадному инстинкту.

Позади остался изумленный крик мичмана, впереди приближался штаб, в котором в ночную смену работал, освещенный яркими огнями, только центр управления полетами (ЦУП). С яростными криками и громким матом вы ворвались в помещение и потребовали от дежурных операторов сдаться.

Операторы – контрактники в звании от рядового до сержанта, под командованием младшего лейтенанта – явно испугались. Я бы тоже испугался. Тишина, покой поздней ночи, уже светает и вдруг появляется толпа грязных бешеных курсантов. Может, они с ума сошли от напряжения?

В общем дежурная смена дружно подняла руки, успев предварительно нажать сигнал тревоги.

Как мне потом рассказывали старослужащие, такого переполоха на территории городка не было за все время существования и курсов, и училища. Сигнал тревоги, настоящий, а не учебный, поступил из ЦУПа и был обязательным для срочного реагирования. Наземные боевые части бросились занимать оборону, тыловики потели от страха, забаррикадировавшись на кухне и в складах, зенитная оборона лихорадочно искала вероятного противники, шесть тарелок Су поднялись в воздух.

Пока Коромысло вывел нас на плац и присоединил к уже стоящим "погибшим" во время марша, к штабу подъехало сразу два генерала – наш Свекольников и начальник училища Артамонов. Надо сказать, с ситуацией они разобрались быстро. Выяснив у операторов произошедшее и отменив тревогу, они ускоренно направились к плацу.

Первый раз видел нашего мичмана побледневшим. Приближающие генералы, судя по решительному виду, готовые приступить к военным действиям со своими, поскольку врага не оказалось, заставили его съежиться. Но когда они подошли, Возгальцев встретил их бравым рапортом.

– Мичман, мать, – недовольно сказал Артамонов, – на будущее, развлекайся поскромнее. Весь гарнизон на ушах. Думал, что мы в Москву докладывать будем?

– Проводились учения, товарищ генерал, – не в тему доложил Коромысло, но генерала это устроило.

– Учения, говоришь, – задумчиво произнес начальник училища. – Михаил Всеволодович, – обратился он к Свекольникову, – не помнишь, когда у нас общегарнизонные учения проходили?

– Давненько уже, – зевнул Свекольников, – кстати, очередные должны пройти в ближайшие дни.

– Ладно. А теперь надо бы разобраться, кто у нас их автор. Выдать, так сказать, подъемные. Курсанты же не сами побежали. Кто-то их направил. Мичман, покажешь нам этих счастливцев?

Я мысленно сжался. Шутка была хорошая, но теперь из меня будут делать фарш. К моему удивлению, Коромысло, который прекрасно видел меня, вдруг сказал:

– Темно было, товарищ генерал, не разглядел.

Артамонов не удивился, кивнул. Но Свекольников подарок все же выдал. Обмануть генералов оказалось не так просто:

– Не хочешь подставлять своих, не надо. Мичман Возгальцев, вам пять суток гауптвахты с исполнением своих обязанностей в дневное время.

– Есть! – четко ответил мичман и, проводив взглядом генералов, сказал, – разойдись! А ты, Савельев, иди ко мне. Не думай, что выкрутился, на тебя хватит и моих дисциплинарных прав.

Командиру Новосибирских куров

Генерал-майору авиации Свекольникову М.В.

Мичмана роты капитана Возгальцева К.С.

Донесение.

В ходе проведения физических и психических тестов очередного набора 24 кандидата в курсанты отвечают предъявляемым Вами требованиям. Из них 5 человек проявили физическую и психическую стабильность выше нормы, умение эффективно умственно работать на пределе физических способностей организма: Никитин А., Лошкарев Д., Самарин М., Савельев Д., Пороховщиков Л.

Считаю эти кандидатуры наиболее перспективными для дальнейшей разработки. Особенно отмечаю курсанта Савельева Д., явно выделяющегося своими умственными, моральными и учебными данными.

Мичман роты капитан Возгальцев К.С.

Глава 4

Мы страшно радовались, когда к началу работы курсов Коромысло от нас немного отстал, восемь дня ада завершились. Нас выстроили на плацу буквой П – всего, с учетом подтянувшихся, четыре роты – 428 курсантов. Приветствовал нас начальник курсов генерал майор авиации Свекольников, подтянутый бывший пилот в неопределенном возрасте от сорока до шестидесяти лет, которого часть из нас уже видела, когда местный генералитет был поставлен на уши. И за то, что он посадил Коромысло на гауптвахту, генерал немедленно стал кумиром большинства курсантов. У меня отношение к мичману было более сложным. За изуверство с бегом и прочими «прелестями» я его ненавидел, но постепенно создавалось впечатление, что он всего лишь выполняет заданную программу, а не потакает своей извращенной психологии. И этот этап просто надо пережить, как бы тяжело не пришлось.

Мне выпало стоять четвертым в ряду, да еще в одном из отдаленных мест. Поэтому генерала не видел, а только слышал. Колонки, усиливая голос, исправно донесли правильные слова о верности родине, патриотизме, месте России на международной арене и важности борьбы с инопланетными захватчиками. Похоже, оратор из Свекольникова посредственный. Или спичрайтер идиот. Наш набор, как я уже понял, в основном состоял из выпускников вузов. Естественное положение для июня месяца, когда вузы покидают выпускники военных кафедр.

Когда тебе уже идет третий десяток, юношеский романтизм остается только у вечных пионеров, до сих пор носящих коротенькие штанишки. У остальных он постепенно проходит, сознание базируется на трезвом мужском расчете. Это не говорит об отсутствии патриотизма, просто он приобретает другой характер. И потому подобная речь была воспринята как легкое недоразумение, типа короткого теплого летнего дождя. Генерала выслушали, недружно ответили. Кто-то из то ли из курсантов, то ли из нижних чинов ответил, что, мол, так точно, умрем, не глядя.

После этого лирического отступления, явно срежиссированного армейскими политработниками, началась военно-полевая проза. Объявленный заместитель начальника курсов по строевой и летной работе полковник Оладьин рассказал командным голосом о том, что начинается настоящая учеба, которая будет длиться 176 суток. У нас закрепят первичные навыки пилота истребителя на самолете атмосферных полетов – летающей тарелке Су-47АП с правом самостоятельных полетов в звании сержанта. Лучшие получат квалификацию пилота – истребителя 3-го класса. Не прошедшие итоговых государственных испытаний пойдут рядовыми на пять лет, как и все обычные срочники. И самое главное, он объявил, что сегодня после обеда будет произведена начальная проверка нашей квалификации и физических параметров путем тестирования. Можете представить, нашу реакцию, внутреннюю, конечно, на слова «настоящая учеба». А до этого мы в футбол играли в свое удовольствие?

Через час нас развели по большим классам, где уже на ротных собраниях продолжали знакомить с постоянным составом курсов. Увы, все мои товарищи по университету оказались в других подразделениях. Позднее мы узнали, всех нас раскидали по одному на роту. Своего рода кадровая работа, хотя насколько она эффективна, я не представлял ни тогда, ни позже. Видимо, у нас сознательно разрывали последние связи с прошлым. Своих друзей предстояло найти во время учебы на курсах и в дальнейшей службе.

Командир роты подполковник Сидоров объявил о разделении нашей роты на четыре взвода. Писарь ротной канцелярии прочитал список с распределением на отделения. Я оказался в первом отделении третьего взвода. Сначала не обратил внимания и зря. На этом основании я в числе первых должен буду оказаться на тренажерах, ничего не зная и ничего не умея. Черт меня возьми! Они специально не дают никакой информацию о тестировании?

Потом нас повели в столовую. Обед был, как всегда, довольно неплохим. По крайней мере, для меня. Хотя бы на пище будущим защитникам отечества не экономили. Просто, но вкусно и много. В штатском прошлом, школьном и студенческом, мне столько вкушать не доводилось. Сначала салат, на первое борщ, на второе жаркое из картофеля, свинины и лука, пять кусков хлеба и чай. Некоторые, правда ворчали, привыкнув к домашним разносолам, но я происходил из небогатой семьи.

Отдуваясь, вылез из-за стола. Разве можно после такого питания заниматься проверкой мозгов? Если бы меня погнали на тренажер, я бы провалил все и вся.

К нашему счастью, командиры хотя и были солдафонами, но простейшие реакции переменного состава учитывали. Нам дали час передышки, в ходе которой командир взвода капитан Васильев ознакомил нас с командирами отделениями. Оказалось, что именно они в соотношении 1 к 7 будут нашими непосредственными учителями, инструкторами летной подготовки. И от них в первую очередь зависело, станем ли мы красой и гордостью родины или нас сольют дерьмом в звании рядовых недоученных в обычные армейские части.

Коротко сообщив об этой новости, Васильев приказал разойтись по отделениям. В аудитории возникло четыре потока.

Наш инструктор и командир отделения лейтенант Рымаров производил не очень благоприятное впечатление. Лет под тридцать, с большими залысинами, или, точнее говоря, с ранней, но приличной лысиной, с цепким взглядом и постоянно шмыгающим носом, он производил впечатление человека не очень далекого. Первая фраза лейтенанта подтвердила мои опасение. Отсадив наше отделение в сторону, он решил блеснуть знаниями:

– Как известно, первым огнестрельным оружием в России были пищаи…

Я в истории не сильный знаток, но, похоже, о пищалях знаю больше. Пришлось закрыть рукой нижнюю часть лица, чтобы скрыть невольную улыбку. Остальные, судя по некоторой суете, занимались тем же. Общую теорию наш лейтенант знает не лучшим образом. Даже в рамках школьного курса.

Все же дураком Рымаров не был. Понял, что промахнулся, зло ощерился, заговорил более жестко:

– Я буду вести у вас часть теоретических занятий и всю летную практику. Кроме того, у вас будет стрелковая подготовка, чтобы в будущем вы себя из собственного штатного пистолета не застрелили и, разумеется, общефизические занятия, – злорадно закончил он.

Последние слова были встречены еле слышными стонами и сморщенными физиономиями.

– Впрочем, теоретическая часть будет сведена только к приобретению вами навыков атмосферных полетов, боестолкновений с наиболее вероятным противником на высоте до 20 километров. Главное – практика. Поэтому полеты начнутся уже послезавтра, после того, как вы примите присягу.

– Присягу? Но нам никто об этом не говорил, – удивился Марат.

– Я говорю! – отрезал лейтенант. – Или вы думаете, вам все будут разжевывать и в рот класть? Пилот-истребитель всегда отличается быстротой реакции и способностью приспосабливаться к обстановке.

Он еще немного рассказал об особенностях проведения учебы. Поскольку курсы были при училище, это позволяло кроме своих штатных средств обучения широко использовать более качественные училищные. Однако, пользоваться ими разрешалось только по остаточному принципу, то есть когда они не были заняты курсантами училищ. Например, с двух до шести часов ночи. И при этом никаких послаблений в дневной распорядок курсантов курсов не вносилось. М-да и никаких ночных учебных тревог не надо.

Огорошив нас разными неприятностями, Рымаров приказал выступать вслед за остальными. Взвод отправлялся на тестирование, которое для отдельных кандидатов могло быть последним осознанным действием на курсах. Уже на ходу взводный сообщил, что заданий будет десять, каждое оценивается максимум по десять баллов. Из-за ошибок количество баллов снижалось. Для зачисления необходимо получить не меньше пятидесяти баллов.

Отделенный командир и параллельно инструктор показался бы садистом – продолжателем дела Коромысла, но остальные три отделенных, судя по отрывкам разговоров и ошарашенным лицам слушателей, говорили примерно то же. Оставалось смириться и плыть по течению.

Тренажеров в зоне нашего взвода оказалось четыре и сразу начал срабатывать подлый закон порядковых чисел, я попал в четверку первых землепроходцев. Правильно – первое отделение оно и в третьем взводе первое. Нам ничего не объяснили, дежурный техник с сержантскими погонами поочередно открывал двери кабинок и впускал очередного трестирующегося. Попытки что-то у него узнать ни к чему не привели, сержант невнятно бурчал себе под нос то ли ругательства, то ли инструкцию по технике безопасности и шел дальше.

Моя кабинка оказалась под номером три. Вспыхнул свет. Мягкий мужской голос кибергида компьютера пригласил сесть за стол, в столешницу которого были вмонтированы по виду обычные компьютерная клавиатура и джойстик. На расстоянии полуметра находился монитор. Привычное расположение места юзера.

Я сел за стол. Голос компьютера сообщил мне, что задание номер один заключается в уничтожении на экране при помощи джойстика черных пятиугольников и одновременном заучивании инструкции по проведению тестов.

Мои желание здесь никого не интересовало и, подождав стандартные тридцать секунд, кибергид принялся сообщать нужную информацию. Сначала, как и положено, требования по ТБ при использовании компьютерной техники, затем – состояние технической базы и, наконец, сами задания и ограничения по ним. Инструкция была несложной, но приходилось постоянно сбивать пятиугольники, возникающие на разных участках экрана монитора. Иногда появлялись два. И, поскольку кибер сообщил мне, что я могу промахнуться только по одной мишени, приходилось пропускать слова инструкции и гоняться за пятиугольниками, существовавшими десять секунд.

Не особо сложными были и остальные задания, обычные компьютерные стрелялки и логические задания, которые иные балбесы так любят в минуты отдыха. Но все они оказались с подвохами. Например, задание с космическим караваном. Когда пошло время и я начал расстреливать суда, этот сукин сын кибергид только на середине отстрела сообщил мне, как бы между прочим, что по инструкции мое задание – охранять караван. В итоге я с большим трудом уложился в показатели, доведя до цели три зачетных судна.

Лейтенант Рымаров поздравил нас с окончанием тестирования, сообщив зачетные баллы.

У меня оказалось сорок три. Но, простите, это же меньше пятидесяти?

Мы, четверо лопоухих, не достигших требуемого уровня, с тревогой смотрели на лейтенанта. Логически рассуждая, в нашем отделении зачет получили только три человека, которые теперь не знали, радоваться им или бояться успеха.

– Что смотрите, бездельники? – фыркнул он нам – неудачникам, – ждете отчисления, как не набравшие пятидесяти баллов? Ждите! Это была ложная информация, а вы ушами хлопаете. Словно вы не знаете, что в жизни не всему можно верить. Информируя о пятидесятибалльном рубеже, вас всего лишь проверяли на умение логически рассуждать и вычленять правильную информацию.

???

– Самостоятельно с курсов можно отчислиться только по инвалидности и по причине смерти. Все остальные причины не действительны. И если нашелся дурак, который думает, что государство с такой легкостью вышвырнет деньги, потраченные на вас при обучении на военной кафедре, то поздравляю вас с присвоением этого звания. И, кстати, каждую ночь, начиная с двух ноль-ноль, все, кто не набрал пятидесяти баллов, будут приходить на тренажеры до той поры, пока не достигнет семидесятибального рубежа.

– А итоговые испытания по окончании курсов действительно будут? – спросил кто-то за моей спиной.

Рымаров ухмыльнулся:

– Слушай, парень, я бы с удовольствием рассказал тебе еще одну армейскую сказку, но вас ждет плац и мичман Возгальцев. Сегодня до ужина вы будете отрабатывать парадный шаг в составе роты. Тренируйтесь, возможно когда-нибудь вы получите орден и надо будет тянуть ножку.

Лейтенант засмеялся, видя наши приунывшие рожи и пожелал успехов, уточнив, что после ужина у нас состоятся теоретические занятия по тактике одиночного боя в стратосфере.

Глава 5

Теоретические занятия лейтенант Рымаров проводил, по моему мнению, на тройку. И на двойку по мнению остальных. Косноязычен он был до удивления, но мы, узнав от всезнающего Марата Шахова, что он ничего не окончил, кроме шестимесячных курсов (других, не наших) ничему не удивлялись. К его пищяям добавился целый ряд технических терминов, истинные названия которых мы узнавали от техников:

– Воздушный бой с появлением гравитов (гравитационных двигателей, гравитаторов, – по расшифровке техников) превратился в вертикальный манер (маневр), – гордо сообщал он нам. – Но при этом, если вы постоянно не будете готовы к шлепанию копытами, считайте себя покойниками.

Мы целых три дня пытались узнать, что означают эти копыта в ВВКС и почему надо быть постоянно готовыми к их шлепанию, но безуспешно. Техники отмалчивались или просто посылали нас подальше, благо званием они были выше и мы были для них никто. И остальных групп положение было не лучше. Копытами они не шлепали, зато дрынкали сапогами, мазакали и даже мычали.

Наши мучения завершились достаточно быстро. Нет, они завершились бы еще раньше, если бы не откровенно не соответствующая авиации и космофлоту терминология. Но все-таки голова заработала, хотя и почти от безнадежности. Когда Рымаров в очередной раз поразил нас своей неграмотностью и обозлил новым термином, присовокупив, чтобы я подсчитал, опираясь на его эффективность, насколько быстро Су наберет скорость, я в отчаянии включил на своем компе словарь авиационно-космических терминов и… обнаружил все сказанное Рымаровым. Нет, конечно, не пищаи и не манеры – это перлы лейтенанта официально не зафиксированы, вот шлепание копытами и дрынкание сапогами оказались довольно понятными авиационными терминами. Такое название они получили от известных пилотов и в знак их заслуг в повседневной практике сохранились вместо вполне благозвучных терминов, полученных от конструкторов.

С этого момента процесс пошел. Одно мне не понравилось – краем глаза я увидел, как инструктор почти откровенно ухмыльнулся, для вежливости прикрывшись ладонью, почти также как мы, когда слушали его теоретические бредни. Значит, этот гад не такой тупой и все здесь строится на военно-садистской науке! Такое понятие, как утиный тест, выпускник вуза должен примерно представлять. Новичка вводят в соответствующую ситуацию и предлагают самому действовать по обстановке по принципу – выплывешь – хорошо, нет – у нас вашего брата еще много. Мы, кажется, выплыли и даже никого в отделении не потеряли. А в рамках набора уже были отчислены как профнепригодные пять человек и отправлены рядовыми в армейские части.

Мы росли, хотя и в дальнейшем информация постоянно доходила до нас в усеченном, а то и искаженном виде. Подполковник Сидоров, проводя с нами теоретическое занятие «Бой превосходящими силами против двойки шершней в нижней атмосфере», заставлял нас на имитаторе раз за разом заходить в заднюю полусферу вражеских тарелок… и почему-то промахиваться. Шершнями назывались легкие истребители саргов, вооруженные огнестрельными пушками и ориентированные на атмосферные бои. На тренажерах сбить их было не трудно и все равно не получалось.

Но к тому времени мы учились на курсах уже целых двенадцать суток и поэтому знали, что из постоянного состава доверять здесь нельзя никому. Провели проверку параметров и оказалось, что наш ротный мухлевал – базовые расчеты прицелов были подсчитаны для Марса. Обнулили расчеты, автоматически включились программы для Земли и шершни были мгновенно разорваны на составные части.

Сидоров показал нам большой палец и впервые улыбнулся нормальной улыбкой, а не волчьим оскалом.

Помимо дневных занятий почти у ста человек были еще и ночные. Не только Рымаров, но и все инструкторы, следуя обычной практике, посадили двоечников после отбоя за выполнение проваленных тестов за тренажеры. Первые две попытки оказались для меня неудачными. Хитрый кибер-инструктор постоянно менял тесты, а инструкция по ТБ, судя по все новым вариантам, вообще была бесконечна.

Обозленные от бессонницы – штрафники спали в сутки не больше двух часов – мы собрались после обеда на короткий мозговой штурм. Вообще у курсантов минутки свободной не было, но полчаса после обеда даже на курсах считалось святым временем и на них никто не посягал.

– Надо выучить инструкцию по ТБ! – предложил горячий Димка Лошкарев.

– Учи, – согласился Марат Шахов, – там четыреста страниц мелким шрифтом только для Су. Учитывая, что мы в ВВКС разбираемся, как кухарка в управлении государством, перспективы у нас блестящие. Я больше суток в таком режиме уже не вытяну.

Пессимизм Марата был преувеличен. Но в целом радоваться было нечему. Спать хотелось, как бродячей собаке сахарной кости. Воспользовавшись тем, что с 10 июля у нас начались занятия по изучению компьютерной системы Су – тема, которую я знал наизусть благодаря дебилу подполковнику Харченко – однажды он на спор с другим преподавателем на летних сборах заявил, что память у меня блестящая и предложил проверить ее по этой теме, объявив мне варианты: А) пессимистический – не сдаю и все остальное время сборов чищу сортиры, Б) оптимистический – сдаю и получаю досрочный автомат по строевой подготовке. У меня было 39 часов, я выучил семьдесят три страницы сложного текста со схемами и сдал.

И теперь, пока все остальные корпели над схемами довольно-таки несложной кибер-системы Су, я принялся за собственное расследование. Наученный постоянным составом курсов не верить никому из них и постоянно ждать подвоха, задался вопросом: почему половина поступающих сдала легко, процентов двадцать – с трудом, а остальные не сдали? И как бы не сдавшая часть не была поумнее сдавшей. Опять подвох? Вы у меня, сволочи, петухами запоете, когда я курсантам-штрафникам расскажу, что вы им спать не даете из садистских побуждений.

Я потихоньку вошел в базу данных сайта Новосибирских курсов военных полетов и принялся обобщать данные тестов нашего набора, незаметно отслеживая лейтенанта, чтобы он вдруг не оказался за спиной.

– Курсант Савельев! – вдруг рявкнул Рымаров, перестав блуждать по волоконным соединениям, в которых он запутался еще полчаса назад и теперь простодушно обманывал курсантов.

– Я! – тело рванулось вверх, лицо приняло благодушно-спокойное выражение. Мозг при этом продолжал решать проблему стандартизации тестов.

– Расскажите об уровнях управления кибер-пилота Су-47АП.

Рымаров, видимо, поняв, что я не слежу за ходом его лекции, решил ко мне прицепится. Это мы пожалуйста. Раздел второй учебника по эксплуатации и описанию. «Кибер-пилот». Я начал зачитывать текст учебника. Всего второй раздел составлял 26 страниц – часов шесть-семь рассказа. У лейтенанта, конечно, текст учебника был под рукой. Правда, им он распорядиться все равно не смог, зато теперь злорадно следил по нему, ожидая, когда я споткнусь. Но я рассказал ему введение, главу 1 «Общие принципы работы кибера-пилота», и готовился перейти к главе 2 «Программы и кодеки», когда ошалевший Рымаров прервал меня.

– Дал же бог памяти человеку! – искренне восхитился он. – Э, с завтрашнего дня будешь мне помогать в освоении теории. А теперь пройди к подполковнику Сидорову. Зачем-то ты ему понадобился. Много не говори, со всем соглашайся, даже если товарищ подполковник упомянет о наличии у тебя павлиньего хвоста и о родстве с макакой.

Я кивнул. Внимание начальства почти всегда радует. Настораживало только одно – это никак не связано с выходом в базу данных тестов? Материал не секретный, однако, любопытных в армии не очень-то любили. А скрыть, с чьего планшетника идет скачивание материала, невозможно.

Я негромко, но отчетливо постучал в дверь кабинета командира роты, услышал разрешение войти и открыл дверь.

Кабинет ротного был небольшой и вмещал кибер-стол, пару стульев и несколько квадратных метров свободной площади, чтобы люди могли сюда войти и получить по шее. Осторожно вошел, чтобы не сшибить попутную мебель и доложил:

– Товарищ подполковник, курсант Савельев по вашему приказанию явился!

Сидоров был ниже меня ростом, но настолько кряжист и с такой аурой силы, что назвать его маленьким язык не поворачивался. Увидев и услышав меня, он поднялся из-за кибер-стола и подошел ко мне. По-видимому, ему нужен был грузчик, или гладиатор, или кто-то еще с хорошими физическими данными, поскольку он обошел меня кругом, явно примериваясь к размерам мышц. Устроил я его или нет, было непонятно, поскольку он резко скомандовал сесть, показав рукой на ближайший стул. Я плюхнулся на него, подполковник сел рядом и сразу же, вцепившись жестким взглядом в мое лицо, спросил:

– Почему не можешь сдать тест?

Опаньки, а, по-моему, меня все-таки засекли. Что делать?

Я вскочил со стула и покаянно закричал бодрым голосом:

– Виноват, товарищ подполковник, буду стараться сдать тесты и не позорить наши краснознаменные курсы!

Видимо, я сделал, что-то не то (или то)? Подполковник кисло улыбнулся, встал и прошел к своему столу, не торопясь уселся, о чем-то задумался. Поскольку других вариантов не оставалось, я продолжал стоять, вытянувшись.

Через несколько минут Сидоров принял решение:

– Вот что, – сказал он, – через три недели после начала учебы набора командиры рот отчитываются об итогах первых дней учебы. Существуют определенные критерии, в которые надо уложиться: количество отчисленных, искалеченных, умерших и убитых. Ваш сволочной набор не сумел уложиться в первый показатель. Лучше бы в последний не уложились, разгильдяи.

Сидоров с интересом посмотрел на меня, как на редкого вида человекообразную обезьяну, нарушившую всю теорию Дарвина. Потом, видимо, вспомнил, с какой целью меня пригласил и продолжил:

– Я решил пойти на небольшой должностной проступок, чтобы совсем не ухудшать ситуацию. Семь человек, самых дебильных, получат зачет по тестам автоматически. Так сказать, авансом. Вы, Савельев, один из них. Понятно?

– Так точно!

– Цените доброту командования и постарайтесь больше не оказываться в таком положении.

– Есть!

– Идите!

Я четко повернулся и пошел. И уже, когда открывал дверь, подполковник негромко кинул вдогонку:

– А в материалах тестов рыться не рекомендую. В армии не любят любопытных. Как и говорить сослуживцам об обнаруженных результатах. Считайте это приказом. И помните, я с вами еще не рассчитался за штурм штаба.

Понял, самый дебильный из дебильных. А ты-то решил следствие провести, Шерлок Холмс доморощенный. Здесь все находятся под колпаком.

Командиру Новосибирских куров

Генерал-майору авиации Свекольникову М.В.

Командира роты подполковника Сидорова Д.Д.

Рапорт

Курсант Савельев Д. проявил неординарные умения компьютерного обучения, инициативу и умения. Активен и самостоятелен. Вместе с тем неоднократно предпринимал хулиганские действия. Организовал нападение на штаб, приведшего к общей тревоге. Кроме того, судя по алгоритмам действий, именно он перепрограммировал полигонных роботов. Прошу ваших указаний.

Командир роты подполковник Сидоров

Резолюция генерал-майора Свекольникова: никаких действий не предпринимать, особого внимания дисциплинарным проступкам не уделять.

Глава 6

Практические занятия лейтенант проводил несколько лучше, поскольку был пилотом, провоевавшим целых два месяца, совершившим сорок три вылета и сбитым в одном из воздушных боев. Снаряды пушки сарга чудом не попали в Рымарова, но разнесли вдребезги пульт управления, кусок которого сломал кость правой руки, разорвал сухожилия и мышцы. Полученные ранения хотя и были излечены, но все же не позволяли ему полноценно воевать. Реакция нервных окончаний руки стала пониженной. Награжденный медалью «За участие в боевых вылетах» и значком «За сбитое воздушное судно», он окончил трехмесячные курсы лейтенантов запаса и очутился в Новосибирских курсах военных пилотов.

Понемногу разговорившиеся техники сообщили нам, что Рымаров инструктором считается средним. Из четырех сделанных им выпусков, в которых было 25 человек, аттестацию не прошли только двое. Появился новый термин. На наш вопрос, что же такое аттестация, пожилой старшина ухмыльнулся и скомандовал: «Кругом! Шагом марш!»

Как говорила старушка Алиса из известной сказки, становилось все страньше и страньше. Не провинциальные курсы, а какой-то византийский двор. Когда я вернулся от Сидорова, то сразу оказался в окружении ребят. Как раз наступил перерыв и двести чем-то глаз в обрамлении ста лиц, составлявших нашу роту, выжидательно уставились на меня, повизгивая от любопытства. Я сделал вид, что страшно занят изучением пути, по которому пройдут мои ноженьки. Однако курсанты тоже не вчера произошли от мамы и папы.

– Тупит, гад, – злорадно произнес Мишка Самарин и на правах старого товарища предложил: – качать его, пока не сломается!

Не мог предложить что-то более милосердное! Я завопил от ужаса и сообщил о готовности сдаться на милость победителя. Кое-кто из курсантов, более кровожадный или увлекающийся, продолжил пытаться поднять меня на руки, но большинство остановилось.

Я сообщил:

– Подполковник сообщил, что семерым, в том числе и мне, тестирование засчитано авансом, в силу нашей дебильности.

Мишка не выдержал первым:

– Врешь!

– Спросите у Сидорова, – предложил я. Ответом был дружный смех. Если Сидоров посчитает, что его побеспокоили напрасно, он сотрет в порошок. Курсантов он считал ненужным элементом в жизни армии и любой вопрос с их стороны рассматривал, как попытку уклониться от исполнении своих уставных обязанностей и оторвать его от реализации текущих дел. Соответственно, это, по его мнению, дисциплинарный проступок. Практика, показывала, что он терпеливо отвечал и на один вопрос и на десять, а потом в соответствии с потраченным временем наказывал. Только пух летел!

– Как хотите, – обиделся я, а народ, совсем не убежденный моими словами, ринулся к капитану Васильеву, который командовал моим взводом и был немного мягче. В отличие от Сидорова, он больше работал с нами и потому больше общался. Когда Васильев, вдоволь насмеявшись, все же подтвердил мои слова, курсанты оказались в ступоре.

– Ну вы, придурки своей матушки, – растерянно сказал Шахов, не зная, как реагировать. Проблема была в том, что многие из этой семерки входили в число ведущих курсантов. Если они дебилы, то кто тогда остальные, сообщество олигофренов?

– К-хм, – сообщил подошедший Сидоров. В трех звуках ротный поделился с нами большим объемом интересной информации о нашей деятельности, поведении, моральном и политическом состоянии.

Курсанты споро построились, а капитан Васильев доложил, что курсанты только что завершили занятие по материально-техническому комплектованию тарелки Су-47АП и готовятся к следующему занятию, на котором будет продолжена предыдущая тема.

– Готовятся они, – пробурчал Сидоров, – болтают, как бабы. Требую разговоры прекратить. Тестирование семерым зачтено авансом, что тут не понятно? Потом отработают.

Подполковник был явно недоволен. Он и в спокойном состоянии был, как бульдог на передышке, постоянно готовый укусить, а уж если заранее начинал показывать зубы, ату, ребята, прячьтесь в бомбоубежище.

– Вопросы есть? – демонстративно спокойно спросил он. – Нет? И что б не было!

Что можно было на это ответить? Мы отправились работать дальше, слушать неграмотные объяснения инструкторов.

На следующий день шесть пар глаз с любопытством смотрели то на меня, то на Рымарова – сдержит инструктор слово или нет. Сдержал. Он прочитал только заголовок лекции, а потом предложил продолжить мне. Тема, к сожалению, касалась уже не кибер-системы Су, а маневрам сушки при приближении к кораблям врага. Поэтому мне пришлось потратить большую часть ночи над компьютерным учебником, пока все остальные спали. Дневальный, видя нарушение режима, вознамерился было согнать меня, но увидев, чем я занимаюсь, злорадно усмехнулся и ушел. Решил, что я наказан. Хотя, по большому счету, так оно и было.

Зато теперь я уверенно рассказывал о тактико-технической характеристике шершней саргов, возможности их маневрирования и даже поспорил с Рымаровым. На шум явился Васильев. Тоже бывший и списанный пилот он с ходу вступил в спор.

Я стоял на точке зрения учебника о возможностях сушки во время боя на встречных курсах. Офицеры же, опираясь на свой опыт, относились к диспозиции с большим скепсисом. Курсантов прогнали, а мы продолжили дискуссию.

Появился Сидоров.

– Вижу, – констатировал он, – снова Савельев. Рымаров, что натворил данный индивид – штурмовал штаб, украл секретные документы, изнасиловал сушку?

Подполковник шутил, но таким тоном, будто приговор подписывал.

К счастью, инструктор, разгоряченный спором, не обратил на это внимания и изложил суть спора.

Ротный пожал плечами и предложил:

– Тогда почему бы вам не использовать возможности тактического компьютера?

Рымаров от злости даже ладонью стукнул по столу – как это ему в голову не пришло. Я-то этот вариант держал в голове с самого начала, но там был один нюанс и поэтому было надо, чтобы использовать комп предложил кто-то со стороны.

Быстренько активировал свой планшетник, через него соединился с тактическим компьютером, выполняющим на курсах роль головного процессора и ввел данные задачи. Тактический компьютер стал проецировать материал на планшетник.

К немалому удивлению офицеров, шершни проигрывали бой за боем, какую бы дислокацию инструкторы не выбирали. Васильев и Рымаров чесали затылки, бурчали нелицеприятное, выискивали новые каверзы и… оставались с носом.

Всю комедию испортил Сидоров. Через свой планшетник он связался с тактическим компьютером, посмотрел на параметры боя и откровенно засмеялся:

– Слушай, Савельев, быть тебе либо блестящим пилотом, либо великим прохиндеем. А вам, товарищи офицеры, ставлю на вид. Не заметили инструкторский балл.

Инструкторским баллом называлась вспомогательная программа, которая, активированная, не давала инструктору проигрывать бой на имитаторе или обычном компьютере. Использовали ее не часто и, главным образом, при демонстрации новичкам возможностей техники. Я программу модифицировал, пересмотрел кодеки и пароли, чтобы тактический компьютер и, тем более, начальники, не догадались, что им дурят голову. Но Сидорова на таком пустяке обвести не удалось.

Васильев дернулся, влез в управляющую программу, укоризненно покачал головой:

– Обмануть своих же преподавателей. Савельев, веревка по тебе плачет. Или хотя бы гауптвахта. Может быть, товарищ подполковник, за совокупность проступков посадить его на пару суток?

Мне похорошело. После штурма штаба я считал модификацию программы делом мелочным и достойным только наряда вне очереди. К счастью, Сидоров был почему-то в хорошем настроении и, смеясь, отрицательно покачал головой:

– Подождем еще одного проступка. Этот слишком мелок для гауптвахты.

Глава 7

Следующие дни были горячими. Коромысло свой напор ослабил, зато инструкторы навалились на нас в полную силу. Нам едва нашли два часа время, чтобы в обстановке, приближенной к торжественной, провести церемонию присяги.

А затем опять полеты. Сначала они проводились на имитаторе. То есть никуда мы не летели, а сидели вдвоем с инструктором в небольшой кабине. Кибер же старался изо всех сил, имитируя полет, воздушный бой и даже разные передвижения истребителя и перегрузки, создаваемые переменным гравитационным полем. Рымаров сделал несколько "полетов" вместе со мной, элементарно показывая мне порядок действий при взлете, полете и посадке. Сразу было видно, что инструктор – бывший боевой пилот, который на своей шкуре познал практику сражений.

В конце начального курса предполетной подготовки в имитаторе один компьютерный вылет с нами сделал Васильев. Молча. Из чего мы сделали вывод, что придраться взводному особо не к чему.

Для меня, как и большинству другим, ничего нового в имитационных полетах не было. Три летних сезона по одному месяцу каждый научили нас не только худо-бедно маршировать, но и примитивным летным навыкам, и некоторым знаниям о нашем будущем судне. Инструкторы нас скорее не учили, а заставляли вспоминать забытое прошлое. Затем началась летная практика.

Су-47АП был компромиссом военного производства между эффективностью, надежностью с одной стороны и дешевизной, экономичностью, с другой. Приставка АП означала атмосферный перехватчик, как уже говорилось, он мог летать до высоты в 20 километров. Дальше мощности гравитационного двигателя не хватало и тарелка переставала слушать управление. Зато в атмосфере и стратосфере дешевый и простой в изготовлении гравитационный водородный движок нижегородского или челябинского производства вполне мог потягаться с аналогичным устройством легкого истребителя саргов – шершня, с которого, собственно, его прототип был в свое время скопирован.

Лазерами вооружать атмосферную тарелку было бессмысленно – воздух рассеивал и ослаблял луч до потери им всякой возможности наносить вред противнику. Гравитационная пушка, сложная в производстве и дорогая по себестоимости, производилась в недостаточном количестве. Вооружать ими сорок седьмые, погибающие тысячами в кровопролитных боях, было верхом расточительства. Выход нашли очень простой – Су-47АП комплектовались двумя 30-мм авиационными пушками и четырьмя неуправляемыми авиационными ракетами (НАР). Все – образцы 70 – 90-ых годов ХХ века, немного модернизированные, но, тем не менее, абсолютно устаревшие, зато очень дешевые.

Первыми мысль подставлять врагу молодые неопытные кадры на примитивных тарелках предложили, понятно, в России, в которой жизнь всегда была копейка вне зависимости от реального курса национальной валюты. Идея, однако, оказалась неожиданно плодотворной, и потому взятой на вооружение другими странами, в том числе и теми, в которых громогласно заявлялось о человеческой жизни как наивысшей ценности. Ничего, когда прижало, оказалось, что и у них стоимость жизни резко упала.

Саргский средний истребитель ЮДО, основное средство их истребительных сил в космосе, при наличии прочной пластико-керамической брони и двух гравитационных пушек, мог с легкостью под орех разделать пятерку сушек. Но десяток Су-47АП уже переигрывали ЮДО, а в горячке группового боя даже первая же удачная очередь могла вывести истребитель саргов из строя. А уж шершни, близкие по характеристике сушкам, гибли почти в равной пропорции. До верховного командования инопланетян после потери нескольких десятков тысяч машин в земной атмосфере стало доходить, что они теряют дорогостоящие аппараты и опытные, на вес урана, кадры, а земляне подставляют в качестве компенсации простенькие дешевые тарелки и почти ничего не стоящих молодых пилотов. Они тоже начали борьбу за упрощение и удешевление машин, правда, не в тех масштабах, что земляне. Шершни, до этого второстепенные машины, стали выпускаться тысячами, превратившись в базовую модель космофлота саргов в атмосфере.

В Су были и компоненты, который говорил о наличии на дворе второй половины XXI века – двигатель невидимости и компьютерный кибер-пилот.

Двигатель невидимости был очень хитрой штучкой, первоначально очень смущавшей земную ПВО. При его запуске он начинал поглощать лучи всего спектра, в том числе и те, на которые реагировал человеческий глаз. Машина становилась как бы невидимой. Правда были ограничения – на близком расстоянии корабль все равно проглядывался, а невидимость не скрывала массу. Поэтому, если обычные локаторы становились бессильными, то гравитационные подкрадывающегося врага все же замечали. Наконец, он съедал много горючего и даже, говорят, был вреден для человеческого организма.

Кибер-пилот, пусть и серьезно упрощенный по сравнению с компьютерными системами ТАКРов, помогал пилоту управлять боевой тарелкой, корректировал маневры и упрощал огонь пушек и пуск ракет.

Мои товарищи восхищались кибер-пилотом, который мог самостоятельно и даже на более высоком уровне, чем начинающие курсанты, управлять, но Рымаров легко опустил их на землю. По его словам, проследить компьютерные маневры достаточно просто, предугадать их действия сможет даже малообученный пилот, а при помощи своего кибера сбить тарелку, ведомую компом, не вызывает никаких проблем. Не говоря уже о том, что управление кибер-пилотом можно перехватить или сбить настройки. Кибер может только помочь, а командовать кораблем должен пилот.

В этом и была главная сложность – перейти на автоматический режим можно было простым переключением тумблера или при помощи звукового интерфейса, хотя последний был на Су не совсем надежным. Перейти на ручной режим тоже было легко. Но инструктор требовал совмещения двух режимов, автоматизированного и ручного, использования активного кибер-пилота в качестве вспомогательного органа управления.

После того как мы кое-как одолели имитатор, начались реальные полеты на спарке с Рымаровым. Инструктор контролировал кибер-пилота, оставляя курсанту место второго пилота с очень ограниченными возможностями, с правом наблюдать за всем и дублировать действия лейтенанта. Мелочь, конечно, но все равно, мы начали держаться за штурвал!

После трех пробных полетов Рымаров передал управление мне. Дождавшись его сигнала, я усилил подачу водородного топлива на гравитационную решетку. Натренированные за трехкратные месячные сборы в университете и на тренажере рефлексы не подвели и я, как опытный атмосферный пилот, лихо поднял тарелку в небо.

Однако инструктор выразил неудовольствие:

– Взлет как у утки осенью, прямо под прицел. Собьют при первом же вылете.

Он перевел управление на себя, остановил машину, подвесил ее в воздухе, имитируя начало старта, и перевел ручку тяги гравитатора на увеличение мощности. Машина полезла вверх, но не прямо, а со скольжением влево. Земля ушла под нижнюю полусферу. Я немного запутался, потеряв ориентировку, но быстро собрался.

Инструктор выровнял тарелку, еще раз показал маневр. Странно, что на тренажере он нам этого не демонстрировал. Через полчаса я был сырой от пота, проведя несколько резких взлетов. Лейтенант, глядя на мое измученное лицо, смилостивился:

– Иди на посадку.

Я не выдержал и все же спросил, рискуя попасть под горячую руку:

– А почему вы не учили нас такому взлету на имитаторе?

– Потому что кончается на у, – добродушно сказал инструктор. – Сейчас у вас, курсантов, развиваются базовые рефлексы военного пилота. Имитатор максимально учитывает все особенности боя, но полностью охватить их не в состоянии. И если вы отработаете взлет на земле, то в тарелке вам придется переучиваться. Оно вам надо?

Я глубокомысленно кивнул. Переучиваться было некогда. Нам и учиться-то времени особого нет, а переучиваться придется в бою.

Выдав несколько основных элементов полета с каждым из курсантов, Рымаров в дальнейшем сидел на земле. Он вообще не любил с нами летать, считая, что мы должны привыкать в небе к одиночеству. Обучались мы с помощью компьютерных программ, максимально используя имитатор и в очередь – сушки. Их было немного и даже налет обязательного минимума – 10 часов, оказался под угрозой срыва. Тем жестче становился график самих занятий. Приходилось летать и ночью.

Рымаров же отслеживал наши полеты через дистанционный пульт, полностью контролирующий наши действия, и издевательски комментировал маневры, не забывая указывать нам способы нетрадиционного соития – единственно, что мы, по его мнению, могли и для чего нас произвели на белый свет.

В начале третьего месяца обучения, после сдачи зачетов начального обучения, я совершил действительно самостоятельный полет учебно-боевого характера, а не взлет – посадку под пристальным вниманием инструктора, а затем маневры над аэродромом.

Получил полетное задание – подъем на пятнадцать тысяч метров, проведение наблюдательного вылета с нанесением условного удара по мишени в районе моря Лаптевых, а затем учебный бой в районе Белого моря без стрельбы, с одними видеопулеметами. Полет мне назначили в безлюдных местах, что бы никто не пострадал. Хотя, от чего уж пострадать – на борту ни одного снаряда, кроме резервных 10 % боекомплекта, которые всегда выдавали на случай внезапного появления саргов. Но открывать огонь мог только кибер-пилот. Нас, зеленых и глупых, еще боялись.

Изучил карту полета, сдал зачет на ее знание Рымарову. С одной стороны, изучать особо было нечего – море, лед, земля с минимальным представительством животной и растительной жизни. С другой стороны, в этом и заключалась трудность – никаких населенных пунктов, а ориентироваться по географической карте местности на мониторе бортового компа мне было не просто. Кибер-пилот, разумеется, знал все, в его памяти находились данные по территории чуть ли не всей планеты. Но мне было разрешено испросить у него помощь только один раз. Дальше, в случае обращения, начислялись штрафные очки. И зачем, спрашивается, установили это пластико-кремнезийное чудо, если на него можно только смотреть и молиться как на икону святого Николая – стародавнего шефа морского, а теперь еще и космического флота?

В пункте управления полетами мне, как настоящему пилоту, определили эшелон полета, выдали диск с электронным паролем на сегодняшние сутки, который я должен вручную ввести в информблок кибер-пилота. Без пароля, автоматически передаваемого на запросы компов ПВО и других тарелок, меня собьют уже через несколько минут после взлета. Или посадят и набьют морду, что тоже малоприятно. Оборона Земли после первых лет бардака была доведена до такого состояния, что шутить с ней было смертельно опасно.

Я даже получил пистолет Макарова – древнее изделие мифического социалистического строя, в котором обреталась Россия в ХХ веке. Ручные лазеры на Земле нам не выдавали по той же причине, по какой не ставили лазерные пушки на тарелки – бесполезная вещь в атмосфере. Существовали более современные виды огнестрельного оружия с серьезной убойной силой и электронной начинкой. Нам это было не по чину, хотя, по нашему общему курсантскому мнению, подстрелить из ПМ можно только в случае большого везения и только себя.

После посещения пункта управления и завершения предполетной подготовки можно идти и на аэродромную пятку, куда уже вывели три Су для сегодняшних полетов. Моя сушка оказалась под номером 19. В принципе, они у нас все стандартные, десятой серии. В летных частях уже идет четырнадцатая, самая новая модификация, а для нас и такая сойдет.

Рымаров проводил меня к сушке и многозначительно сказал:

– Когда проиграешь бой, особенно не страдай. Понял?

– Так точно! – отрапортовал я и забыл о намеке лейтенанта. Пилот обязан только побеждать.

Приложился электронным ключом к индикатору на откидывающейся крышке над креслом пилота. Кибер-пилот признал меня, предупреждающе прогудев, открыл крышку. Говорят, в новейших сериях ставятся более мощные компы. Наши училищные могли работать исключительно по принципу принеси – подай. В смысле, их электронные мозги были в состоянии действовать только в рамках полетных заданий. Им даже имя другое не дали, чтобы не перетрудить электронные мозги, так и называли по номеру машины. А уж иметь свой голосовой интерфейс и вести беседу они не могли по определению. Сумеет отреагировать на звуковую команду – спасибо конструктору. Если же кибер-пилот с тобой заговорил осознанной речью – имей в виду, на связь вышел тактический компьютер курсов.

Ввел пароль полетного задания, взялся за штурвал управления. Кибер-пилот проверил мои физические параметры, счел меня здоровым, не находящимся под воздействием алкоголя и наркотиков и запросил характер взлета – ручной или автоматический. У бывалых штатных пилотов взлет обычно осуществляет кибер-пилот, не зачем без крайней необходимости нагружать человека, ему еще бой везти. Но мы, желторотые цыплята, пока учились и инструктор повелел нам максимально тренироваться в ручном режиме, поскольку, по его мнению, мы даже в отхожее место ходить не умели, в основном брели, опираясь, как обезьяны, на руки. Но перед этим нас всех предупредили, что и отключенный, кибер-пилот все равно контролирует сушку и в случае грубого маневра подправит курс. Иначе, – объяснил Рымаров, – потери станут слишком большие. И если вы, курсанты военного приготовления, стоите недорого, то сушки, даже устаревшие, нуждаются в сбережении.

С такой сентенции мы начали самостоятельные вылеты.

Наши машины были из тех модификаций воздушных кораблей типа "Летающая тарелка", когда казалось, что последний писк моды – это полнейшая автоматизация машины. Оказалось, что действительно последний. Автоматика была капризной и легко выходила из строя по собственному желанию. А уж если в корабль попадал гравитационный заряд или пушечная очередь, наступал праздник машинерии и пилоту в большинстве случаев оставалось только выбрасываться за борт в надежде на исправность спаскапсулы. Наступило отрезвление и ручное управление заняло свое достойное место.

Нам же, начинающим пилотам, пока все нравилось. Запрыгивать по скобам лестницы не надо – существовал минилифт. Проверять машину перед вылетом не требовалось – автоматика прозондировала все узлы. А если полезешь сам, так она еще и запретит – была такая базовая команда пилотам в регулярных частях, пока отцы-командиры не сообразили, что людям надо доверять больше, чем машинам.

Но мне пока оставалось только подсоединить два шланга и четыре шнура летного комбинезона к соответствующим отверстиям в обеспечивающем блоке машины и доложить о готовности, подождав реакции людей в центре управления полетов и проверки кибер-пилотом правильности действий.

Кстати, именно сегодня выявилась тайна спортивной формы. При боевых и даже учебно-боевых вылетах ее рекомендовалось надевать под летный комбинезон, чтобы избежать излишних потертостей.

Наконец, формальности завершены, можно взлетать. Чуть-чуть шевельнул штурвалом и добавил подачу водорода. Су поднялся в воздух. Как учил Рымаров, рванул вверх с левосторонним скольжением. Кибер-пилот заметно подкорректировал полет – я осуществил чрезмерно сильную подачу водорода и машину потащило с ускорением. Так можно потерять устойчивость и вообще рухнул на землю. Тогда лучше сразу умереть, а не доставить радость садистам командирам, которые будут разрезать тебя на мелкие кусочки из-за потери машины.

– Савельев! – рявкнул Рымаров, – не дергай за ручку газа, не девку в лес тащишь.

Вот ведь сукин сын! Пообещал, что не будет присматривать, "это твой самостоятельный полет, обойдешься без няньки". А сам с самого начала торчит за пультом, отслеживает!

Дальше пошло легче. Я совершил горизонтальный круг над аэродромом, затем сделал петлю Нестерова и посчитал разминочный этап законченным. Огрехи, конечно, были, но не такие большие. Направился к морю Лаптевых, нашел наземную цель, выпустил две условные ракеты из четырех. Видеокамеры зафиксировали частичное попадание, что означало тройку. Хватит на первый раз. Кибер-пилот отметил выполнение задачи. Теперь поединок с неизвестным соперником.

Желторотому пилоту делалась огромная скидка. Мой противник на таком же Су, как у меня, показал себя на большом расстоянии, за пару минут до ожидаемого огневого контакта. И разумеется, увидел меня. Конечно, пушки сегодня будут молчать. Моя задача – захватить в видеокамеры условного противника и показать, что в прицел попала хотя бы какая-то часть вражеской тарелки. Тогда одному из нас поставят зачет за воздушный бой.

Если же меня условно собьют, то есть кибер-пилот зафиксирует попадание жизненно важных элементов моей сушки в прицеле видеокамер учебного врага, он возьмет управление на себя, и я "условно сбитый", поплетусь домой, чтобы там выслушать сентенции Рымарова о цыплятах, нетрадиционном сексе, по итогам которого я появился на свет, и международном положении. А то еще и Сидоров вставит несколько замечаний, если не нарядов, вспомнив мои проказы. Этот сможет помимо слов о важном и нужном подвесить какое-нибудь наказание. Интересно, "мой враг" тоже имеет "интерес"?

Приблизившаяся сушка самоуверенно с ходу пошла в атаку. Вот ведь нахальный салажонок! Пилот даже не попытался проделать обманный маневр, направившись сразу ко мне. Хотя, надо сказать, корректировал свой курс он весьма изящно. Мне бы так не удалось. Это напомнило мне о необходимости быть осторожным. Я со скольжением ушел с директрисы прицела – единственный маневр, который я научился хорошо, по мнению инструктора, применять. Кибер-пилот посчитал, что я провожу слишком резкий поворот и начал выправлять поворот. Э, так я попаду под прицел видеокамер своего противника!

Сорвал предохранительную скобу и отсоединил кибер-пилот от управления тарелкой. Если бы я только выключил, он все равно смог бы воздействовать, а теперь кукиш! "Обиженный" бортовой комп предупредительно замигал огоньками информблока и негромко зазвонил. Хотя мне и разрешалось летать, но не так же нагло уходить из-под контроля. Я выключил звук кибер-пилота – еще одно нарушение. Ох, и попадет мне на орехи после приземления!

Промахнувшись, сушка противника развернулась и на большой скорости дугой (чтобы не попасть под прицел моих видеокамер) двинулась на меня.

Насколько я помнил содержание учебника, стандартным ходом должно быть движение навстречу – впереди у сушки самая сильная броня и все его оружие нацелено только вперед. И, таким образом, я одновременно получу наибольшую защиту и наисильнейшую огневую мощь. Вот только мой противник с учебной литературой наверняка тоже ознакомлен. И, судя по сложности маневров и уверенности действий, не только ознакомлен, но и участвовал в боях.

Поэтому вместо привычного маневра я потянул на себя рычаг тяги, добавляя мощности гравитационному двигателю, и увел машину вверх. Моя сушка пулей пронеслась мимо подрастерявшегося противника. Оказавшись позади условного врага, я резко убрал скорость, одновременно разворачивая сушку. Главное было выровнять машину так, чтобы прицел пушек, а в данный момент видеокамер, были зафиксированы на цели.

Эти надежды оказались наивной мечтой. На какой-то момент в кабине тарелки наступил первозданный хаос, как он мне представлялся. Из-за резкого торможения меня вдавило в кресло настолько, что компенсаторы не выдержали, и я оказался придавлен гравитацией, словно тело уже похоронили, засыпали землей и положили сверху плиту. В глазах потемнело, в висках застреляло. Я с трудом выдохнул – вдохнул, пришел в себя. В кабинете летали какие-то обрывки пластика и бумаги, машину трясло и мотало, она медленно заваливалась вниз. К тому же я не совсем чисто выполнил маневр, развернувшись почти на 360 градусов. Ну я и… чудак! Как сушка не развалилась?

Потряс головой. Несмотря на все мои проблемы со здоровьем и машиной, противник решал свои медленнее. Великая вещь физические законы. Он никак не успевал развернуться, чтобы во всеоружии встретить меня. И даже не успевал сойти с линии огня.

Я взялся за штурвал управления. К счастью он работал. Потянул рычаг тяги двигателя. Машина противника на передней полусфере выросла. Мстительно нажал на кнопкой видеокамеры, чуть водя прицелом. В настоящем бою машина противника была бы уже сбита, разорвана на части, а его пилот на пути в ад или рай, как заслужил. А сейчас его поведут на торжественном конвое кибер-пилота на посмешище всех курсов.

Черт! Видимо, для него не существовало правила, по которому пораженный становится "условно сбитым" и теряет управление машиной. Тарелка противника рванула от меня как бомж от полицейского, чтобы занять более выгодную позицию. Я рванулся следом, все еще держа его под прицелом видеокамеры. Наконец соперник ушел на форсаже, развив огромную скорость.

Проводил его взглядом, выпустил учебные ракеты, и, наконец, опомнился – у меня же учебные задачи, полетное время ограниченно, надо на аэродром лететь, а то сяду где-нибудь в тундре или тайге без запасов водорода. Посмотрел на пульт – горел огонек громкой связи. Кто-то меня вызывает. Все. Наверх вы, товарищи, все по местам! Сейчас меня будут условно убивать. А может и не условно.

Включил связь и услышал до предела рассерженный голос Рымарова:

– Девятнадцатый, выходите на связь! Девятнадцатый, мать твою, выходи на связь!

Я прервал этот радиомонолог, длившийся, видимо, не первую минуту:

– Товарищ лейтенант, девятнадцатый на связи.

Лейтенант прервался, собираясь с мыслями и потом выдал:

– Твою…, Савельев. Ты помесь черножелтого козла и сулифамской гадюки. Немедленно подключи кибер-пилот к управлению. Я требую возвращение на аэродром. Ты, стукнутый о стол имитатора и использованный вместо туалетной бумаги. Срочно домой.

Рымаров, похоже, намылился озвучивать остатки моего полета различными сентенциями, в которых я должен буду быть главным героем, но раздался спокойный голос Сидорова:

– Инструктор, не замусоривайте эфир.

Лейтенант хорошо знал субординацию. Он четко сказал: "Есть!" и дисциплинировано молчал оставшееся время полета.

Я подключил кибер-пилот. Тарелка немедленно полетела в направлении аэродрома. И, судя по развитой скорости, меня очень жаждали видеть. С опозданием подумал, что для меня было бы выгодней ругань Рымарова. Он выпустил бы пар и потихоньку успокоился, встретив меня без всяких эксцессов. Теперь же инструктор только копит злость.

Тарелка села неподалеку от лейтенанта. Я открыл дверцу и еще в машине услышал его матерщину. Рымаров торопился изложить мне всю глубину моей ошибочной деятельности.

Сноровисто выбрался и вытянулся по стойке смирно.

– Савельев, – вдохновенно произнес лейтенант, – когда самая последняя горбатая проститутка, больная трахомой, сифилисом, туберкулезом и всеми остальными известными болезнями, залетит от пьяного матроса, то на свет появляется такой покемон, как ты. Понял?

– Так точно!

Он открыл рот, чтобы углубиться в тайны моего происхождения, но кого-то увидел и замолчал. Вскоре стало понятно его немногословие. Из-за моей спины показался подполковник Сидоров. Он удивленно посмотрел на меня:

– Ты смотри. Другой бы уже в ногах валялся, прося избавить от трибунала, а этот спокойно стоит. Первый бандит текущего набора. Ты когда перестанешь проказничать и начнешь вести себя как примерный молодой пилот?

У меня ухнуло сердце. Неужели так все скверно?

– Откуда ты вообще взялся? – продолжил допрос Сидоров. Я понял, что вопрос риторический и четко ответил:

– Не могу знать!

– Сперматозоид, сегодня твоя задача заключалась не в достижении яйцеклетки, а в аккуратном проигрыше боя. Немного бестолковых маневров, посредственная стрельба. На этом задача была бы выполнена и ты спокойно мог мотать в казарму с тройкой в кармане. Тебя же предупреждали!

– Да, но в случае проигранного боя задание считается сорванным, а тарелка возвращается кибер-пилотом на аэродром, – возразил я. – Мне же было приказано задание выполнить. Истребитель должен только побеждать.

Сидоров грустно посмотрел на меня, спросил у Рымарова:

– Он дурак или притворяется? Я с ним поседею, облысею и умру от сифилиса.

У Рымарова по этому поводу было сложившееся обо мне мнение:

– Дурак. Товарищ подполковник, он уже не первый раз проваливается в своей наивности. И тест вы ему авансом поставили.

Сидоров отрыл рот, чтобы продолжить плодотворный обмен мнениями, когда у него заработала связь.

– Так точно, товарищ генерал! Разбираем полет курсанта Савельева. Того самого, товарищ генерал. Есть!

Он обернулся ко мне:

– Радуйся. Сами Свекольников и Оладьин сейчас прилетят оценивать полет одного бестолкового пилота, чтобы решить его судьбу.

Везет же мне. Отдадут под трибунал? Хотя нет, вопрос надо ставить по-другому – сколько дадут? А еще вопрос – за что?

Свекольников и Оладьин появились быстро. Легкая машинка на гравитационной подушке под названием "газик" шустро пролетела несколько сот метров аэродромного поля и остановилась около нас.

Генерал и его заместитель с любопытством посмотрели на меня. Я стал чувствовать себя манекеном на выставке.

Свекольников был хмуро-спокоен. Он открыл рот, чтобы внести свою долю в обсуждении курсанта Савельева и представить очередной вариант моего происхождения. Но неожиданно на аэродром спикировала сушка, в которой я узнал своего учебного врага. В нарушении всех правил она на большой скорости промчалась по открытой местности и остановилась в опасной близости от нас. Пилот, не дожидаясь, пока тарелка укрепится всеми опорами о землю, буквально выпрыгнул из машины.

Я с завистью посмотрел на него. Ого-го, генерал-майор! То-то выкобенивается. Если бы был курсант, получил бы по первое число от добрых инструкторов.

Впрочем, генерал собирался сам навешать моим командирам. Кажется, начинается спектакль, где главное лицо – НЕ Я. Очень интересно. А жизнь-то налаживается!

– Товарищ начальник курсов, – козырнул генерал хозяину, соблюдая субординацию. На большее его не хватало. Он заорал: – Какая б… сегодня вела учебный бой со мной в квадрате 24–14?

Генерал оценивающе посмотрел на стоящих передо мной офицеров. Свекольников в счет не шел, Оладьин не походил на нахального пилота, Рымаров показался ему мелковатым в виду своего лейтенантского чина. Меня он вообще не видел. Курсант для него являлся настолько мелкой фигурой, что для его рассмотрения генералу нужен был микроскоп. Наиболее перспективным для него показался Сидоров – видный мужчина, с вполне допустимым полетным опытом и еще приличным здоровьем.

– Ты, двухголовая корова колхозного производства, вел бой?

Сидоров, к моему удивлению, не стал взрываться и отвечать вежливым матом. Вообще, все вели себя на удивление спокойно, словно генералу по его чину разрешалось хамство.

– Допустим, – согласился Сидоров, почему-то не заложивший меня.

– Ах ты цирковая лошадь, где была твоя голова…

Сидоров после такого отношения убьет, но, конечно, не приблудившегося генерала, а меня. Следовало переводить огонь на себя.

– Товарищ генерал, – прервал оратора, – бой с вами вел я.

Генерал повернулся ко мне грозовой тучей с неограниченным количество громов и молний.

– Я сорву с тебя все твои звездочки, и ты начнешь снова…

Его блуждающий взгляд застыл при виде моих погон.

– Ты что за чмо? – недоуменно спросил он.

– Курсант Савельев, – вынужденно простил я ему грубость в свой адрес.

Генерал оказался в раздумье:

– Командира покрываешь? Не может курсант так везти бой. По определению. Подменили, выставили меня на посмешище, как клоуна.

Для него оказалось проще остановиться на Сидорове, чем разбираться с непонятным курсантом.

– Да, Виталий Сергеевич, вам пришлось драться с курсантом, которому вы проиграли. И бой был честным, без всяких подмен, – заговорил Свекольников. Голос его звучал как-то странно. Я скосил на него взгляд. Да генерал веселится! Может быть, моя судьба не столь печально. Настроение, глубоко зарывшееся в могилу, с любопытством высунулось на поверхность.

Генерал остыл.

– Курсант, надо же. Курсант, тебе кто велел технику ломать и нарушать полетные инструкции? Такие маневры категорически запрещены всеми, начиная с конструкторов и завершая главкомом. Мне говорили, что Савельев…, - он оборвал себя, скосил глаза на офицеров, намекая, кто является действительным виновником грубейших нарушений во время проведенного боя.

На присутствующих слова генерала оказали странное воздействие. Они захмыкали, заулыбались – Свекольников открыто, остальные пряча лицо.

– Кстати, – подхватил Свекольников, – надо бы действительно посмотреть, что поломал оглашенный курсант в результате неположенных маневров. Веди, пилот, – обратился он ко мне, – посмотрим на степень твоего сумасшествия.

Он подоткнул меня в спину и мне пришлось выступать впереди массы звездно-погончатой публики. Пулей взлетел в тарелку. Генерал по-хозяйски последовал вторым.

Я вытянулся около перегрузочных кресел. Поскольку сушка была учебная, то помимо кресла для пилота выделялось еще кресло для инструктора.

Свекольников сел в одно из них и, включив звуковой интерфейс, поинтересовался степенью разрушений машины.

Тактический компьютер, соединенный с кибер-пилотом, ответил мгновенно:

– Мелкий ходовой ремонт. Разрешается взлет с экипажем в один человек.

– Уточните характер повреждений! – потребовал Свекольников.

– Сломаны задние стойки правого перегрузочного кресла.

Воевавший со мной генерал, севший в сломанное кресло, наклонился, пощупал стойки, презрительно сказал:

– Перестраховщики, у нас и на куда худших летали без всяких проблем.

Оладьин и Сидоров, кое-как устроившиеся у входа, с ним согласились. Рымаров, для которого места не нашлось, стоял на лестнице и скептически посмотрел на творение моих рук. Потом проверит, – подумалось мне.

Свекольников меж тем, защелкал тумблерами, отдавая какую-то команду:

– Посмотрим, как выглядит, старший беркут под прицелом видеокамеры. Итак, мультик.

В голове у меня словно щелкнуло. Ведь видел же у генерала на груди хищную птицу – парящего беркута и не сообразил, что это генерал Ладыгин, командир XVI авиадивизии, прикрывающей Москву и теперь уже официально носящей название "Беркут". О беркутах и самом Ладыгине создано столько историй и легенд, что хватит на толстенный том. Не зря комдив, наверное, единственный в стране человек, имеющий два Георгия – четвертой и третьей степеней и кучу других отечественных и иностранных орденов. Да, целился в утку, попал в слона. Не захочет ли теперь разъяренный слон растоптать меня? И почему я такой везучий?

Я посмотрел на монитор. Когда генерал говорил про мультик, он имел в виду, что кибер-пилот с помощью тактического компьютера центра управления полетами оценит уровень попаданий, отмеченных видеокамерами, и дорисует ситуацию так, как было бы это, если бы стрельба шла реальным оружием.

На мониторе появилась сушка Ладыгина, та самая, на которой он прилетел сюда. Очередь двух 30-мм пушек пересекла корпус. Машина какое-то время еще летела, а потом взорвалась.

– Твою мать! – прокомментировал Ладыгин.

– Корабль сбит. Пилот проявил небрежность в бою, не заметив маневра атакующего противника. Рекомендуется направить на переучивание.

Свекольников откровенно захохотал, Ладыгин взвыл от нестерпимой злости. Он обвел взглядом кабину, ища на ком бы или, хотя бы, на чем бы успокоить себя. Я благоразумно вжался в стену, генерал гнева комдива не боялся. Остальные могли дать сдачи, не обращая внимания на чины. Ладыгин сжал кулаки от бешенства и уставился на следующий эпизод.

Сушка Ладыгина, маневрируя, уходила в сторону, но я успел зацепить ее прицелом видеокамер. На мониторе это выглядело так: снаряды ударили по нижней задней полусфере, двигатель, частично поврежденный, еще тянул, но машину на высоте не держал, и она полого пошла вниз.

– Машина серьезно повреждена, оценивается, как сбитая, пилот совершил ошибку, грубо сманеврировал. Рекомендуется провести дополнительную переподготовку.

– Товарищ начальник, – почти жалобно сказал Ладыгин, – что он постоянно говорит о переучивании?

– У нас же учебные курсы, – пояснил Свекольников. – Программа учебная, нацеленная на поиск слабых курсантов.

Ладыгин запыхтел. Его уже давно так не унижали.

– Впрочем, – продолжил генерал. – Из уважения к вам я выключу звук.

Он щелкнул тумблер и в дальнейшем комментарий кибер-пилота мы уже не слышали. На мониторе тарелка стремительно уменьшилась – Ладыгин, понимая, что потерял инициативу, решил выйти из боя. Но напоследок я оставил ему еще один подарок. От моей сушки сорвались оставшиеся две ракеты. Как бы быстро не мчалась тарелка, они был быстрее. От одной умный электронный пилот Ладыгина сумел уклониться, используя скорость. Но последняя впилась в заднюю полусферу. Броня не выдержала, ракета взорвались в двигателе, который сдетонировал и снова разнес машину на клочки. Судя по всему, автор компьютерной программы был любителем больших эффектов. Взорвалась сушка так, что любой создатель киношных взрывов позавидовал бы.

Ладыгин матюгнулся, Оладьин и Сидоров переглянулись.

Генерал вернулся к делам учебным.

– Кибер, – приказал он, вновь включая звук, – подсчитать эффективность проведенного курсантом боя.

Кибер сушки собирался с мозгами, анализируя разные аспекты воздушного поединка. На самом деле работал не он – с генералом сообщался тактический компьютер.

Негромко звякнул звонок – анализ окончен.

– Курсант завершил бой победителем. Окончательная оценка – 356 баллов.

– Рейтинг по учебным боям во всероссийском каталоге?

Кибер притормозил, выискивая данные, и сообщил:

– Четвертое.

Свекольников выяснил все необходимое. Он выразительно посмотрел на сидящих и стоящих офицеров, намекая, что им не помешало бы выйти из тарелки и очистить для него путь.

Скорости и ловкости инструкторско-командного состава курсов позавидовал бы любой курсант. Я вышел последним и поплелся к офицерам, понимая, что стрелял-то я хорошо, но наказать меня накажут, что бы другим неповадно было. А то каждый будет соваться к командирам дивизий в намерении их сбить, хотя бы даже условно.

Подошел и встал по стойке смирно.

Свекольников помолчал, решая, какое решение принять.

– Скажите, лейтенант Рымаров, вам, как инструктору курсанта Савельева, не кажется, что его необходимо наказать нарядом вне очереди, – наконец заговорил он, – это у него какое по количеству озорство?

Рымаров подумал, выдавил из себя:

– Из обнаруженных – третье. А в реальности – бог его знает. Я, товарищ генерал, еще при прошлом нарушении порядка, предлагал выделить курсанту наряд вне очереди.

– Хорошо. А вы, товарищ подполковник, как командир роты, что считаете?

Сидоров тоже не возражал против наряда вне очереди. Как, впрочем, и опрошенный Оладьин. Свекольников, как заправский бухгалтер подсчитал, присовокупив свой наряд:

– Итого четыре наряда вне очереди.

– И один от меня, – кровожадно добавил Ладыгин. Это было уже нечестно. Но генерал хладнокровно сообщил:

– Тогда пять.

Я хотел скукситься, как до меня дошло. Все наказание свелось к нескольким нарядам вне очереди. Гальюны мыть? Помоем! Зато я сбил самого Ладыгина. При чем не один раз.

Свекольников повернулся ко мне:

– Вы слышали, курсант? Передайте Коро… мичману Возгальцеву, что вам выдано пять нарядов вне очереди.

Свекольников, не торопясь, направился к своей машине, и они вместе с Оладьиным на пологой дуге ушли к штабу. Учебные полеты никто не отменял. Ладыгин повернулся к своей сушке, но внезапно остановился. Он повернулся ко мне, внимательно рассмотрел, словно до этого не видел. Вдруг решительно снял с груди значок с изображением беркута:

– Носи, курсант. Заслужил, самого комдива сбил.

И ушел, уже не оглядываясь. Рымаров, шедший посади, поднял большой палец, что во все времена означало большой плюс.

Глава 8

Вечером произвели общее построение. Вообще, это был исключительный случай. Рымаров, как-то говорил, что общий сбор совершается вначале учебы очередного набора, при присяге и в конце, когда каждая сестра получает по своей серьге – кто диплом пилота 3-го класса, а кто пенделя. Плюс пара внеочередных сборов, вызванных сверхважным событием. Видимо, сегодняшний был из разряда последних.

Генерал Свекольников почему-то был в парадном мундире и уже ожидал нас. Он не торопясь ходил по дорожке плаца, ожидая, когда курсанты построятся. Когда раздался ревун, сообщавший об истечении выделенного времени, курсанты уже стояли ровными рядами.

– Товарищи! – обратился к нам генерал. – В связи с изменившейся практикой комплектации частей ВВКС и истечением половины срока вашего обучения командованием принято решение произвести предварительное распределение курсантов. В связи с этим сейчас работники отдела кадров сообщат о прикреплении курсантов к соответствующим летным частям.

Один из кадровиков, знаменитых своими равнодушными взглядами, принялся вычитывать фамилии и сообщать о направлении. По моим подсчетам, десятка три было намечено направить на российский Дальний Восток, несколько на полуостров Ямал, в Западный военный округ – до ста человек, Крым, Кавказ, Средняя Азия поглотили остальных. Я все ждал, когда прозвучит моя фамилия, но ее все не было. А когда назвали, то это оказался однофамилец Лешка Савельев из первой роты.

Эй, ау, меня забыли! Или не забыли? Я встревожено посмотрел на Свекольникова. За наглый полет не пустят в небо?

Генерал вскоре дал ответ на мой вопрос. Дождавшись, пока кадровик закончит свою работу, он произнес:

– Курсант Савельев, не получивший распределения, выйти из строя.

На полусогнутых ногах я вышел из строя, подошел к генералу и доложил о себе. Генерал развернул и поставил рядом с собой.

– Товарищи курсанты! Все вы знаете об учебном полете Савельева, который настолько отличился в прямом и переносном смысле, что заставил принять верховное командование необходимые меры. За грубейшее нарушение более двадцати инструкций и должностных приказов главнокомандующий Военно-воздушными и космическими силами (ВВКС) Российской Федерации генерал-полковник авиации Захаров лично добавил вам, Савельев, еще один наряд вне очереди и потребовал использовать только на самых грязных работах. Мы, курсант, тут посоветовались и решили, что количество может перейти в качество и посему до самого окончания курсов вы каждый вечер после отбоя будете мыть гальюны, предназначенные для переменного состава курсов.

Четыреста с лишним человек за сутки поглощают больше килограмма пищи каждый и примерно столько же выделяют, используя десятка два отхожих места. Хотят, чтобы сам сбежал? Все равно доучусь.

– Кроме того, – продолжал перечислять генерал «пряники» для меня, – Савельеву выделяется сводный сборник базовых приказов и инструкций по проведению полетов и состоянию летных частей. Он их тщательно изучит и сдаст зачет на знание документации компетентной комиссии. Может быть, после этого курсант научиться соблюдать дисциплину.

Я помрачнел окончательно. Видел однажды этот сборник в базе данных тактического компьютера курсов. Лев Толстой со своей «Войной и миром» отдыхает. И когда я буду спать? Первая половина ночи уйдет на мытье туалетов, вторая – на чтение служебных бумажек. И, как говорится, бери больше, кидай дальше, пока летит, отдыхай.

– Вместе с тем, командование справедливо посчитало, что учебный бой был выдающимся. Курсант получил 356 баллов и вошел в десятку лучших результатов по России за все время существования рейтинга. В связи с этим главнокомандующий ВВКС объявил вам, курсант Савельев, благодарность, наградил денежной премией и именным оружием, утвердил решение командира XVI авиадивизии «Беркут» генерала Ладыгина о зачислении курсанта Савельева в резерв дивизии с назначением в ее состав в соответствующее время после окончания курса обучения.

Генерал вручил мне карточку с логотипом Сбербанка, принял из рук адъютанта кобуру с оружием, торжественно вынул сверкающий на солнце пистолет «Единорог». Я оценил подарок главкома, простив ему дополнительные наряды вне очереди и изучение многочисленных инструкций. «Единорог» был штучным оружием и предназначался для старшего и высшего начальствующего состава, и выдающихся героев. Не перегнул ли палку Захаров?

Получив в руки оружие, я залюбовался им.

– Кстати, а где знак беркутов? – прервал мои мысли генерал. – Рымаров говорил, Ладыгин подарил вам свой.

Разругав про себя болтливого инструктора, вытащил из нагрудного кармана металлическую бляху с изображением хищной птицы. Свекольников не торопясь закрепил на правой стороне груди. С учетом того, что крепилась она на две скобы, времени ушло немало. Но генерала это не смущало. Он полюбовался на итоги своей работы и сообщил собравшимся:

– Со своей стороны командование курсов решило внести свой вклад, – в третьем лице сообщил о себе Свекольников. – Курсант Савельев, вам досрочно присваивается звание сержанта, квалификационная комиссия единодушно удостоила вас квалификационным званием пилота – истребителя 3-го курса.

Ух ты!

Глава 9

Очередная неделя принесла нам новый сюрприз. Нас включили в состав боевых дежурств и теперь мы круглосуточно несли вахту на аэродромной пятке. Такая милость происходила не от щедрости Свекольникова. Сообщения с фронта военных действий из космических просторов были одно хуже другого. Сарги постепенно оттесняли земной флот все ближе к поверхности планеты. Единственно, где земляне еще держались, были районы около подпространственных окон – поражение здесь означало бы позорную капитуляцию. На остальных участках земной флот был отодвинут к Земле и это давало саргам больше, чем раньше, возможностей для прорыва к земным объектам. Они наладили массовую транспортировку легких атмосферных машин, оснастив ими базу на Луне. Это позволило им наводнять окрестности Земли небольшими аппаратами и потихоньку вредить людям.

Пришлось поднимать все летательные средства, включая даже допотопные реактивные самолеты. Последние, правда, больше пугали, но своим присутствуем хотя бы заставляли саргов быть осторожнее.

В таких условиях командование решило, что авиационные учебные заведения не только способны защищать себя, но и близлежащие объекты. Вот мы и получили возможность попробовать себя не только в учебных боях.

А уж сушки, которых при курсах стало с вновь полученными десять штук, сам бог велел пускать наперерез пролетающим вражеским машинам и защитить пространство над собой и соседями.

Обычно смена состояла из инструктора и двух курсантов. Наличие бывалого пилота показывало, что дежурства не учебные. Если бы не такая обстановка, я бы млел от счастья. После тяжелого трудного начала, едва не загнавшего добрую половину курсантов на тот свет, жизнь стала веселее. Я со своей репутацией пусть озорника, но очень талантливого, пользовался негласным разрешением нарушать дисциплину… чуть-чуть, в меру возможности. И за один учебный бой получил больше, чем иные за всю свою боевую карьеру. "Единорог" – это, конечно, не орден, но отличие все равно большое. Особенно с накладной пластинкой "За отличный учебный бой от главнокомандующего ВВКС РФ".

Пистолет и кобура часами порхали где-то в курсантских рядах. Наверняка, если не все, то каждый второй мечтал иметь такой же, пусть даже и без благодарности главнокомандующего ВВКС. Каждый раз к отбою приходилось давать общий атмосферный сигнал среди курсантов, прося принести оружие.

Штатный ПМ я сдал. Оружейник, равнодушно сверил номер с ведомостью, смел Макарова на полку, больше не обращая на него внимания. Зато "Единорог" рассматривал долго, цокая языком и пуская слюну от зависти. Мичман Савич был настоящим фанатом стрелкового оружия и безмерно завидовал мне.

А если еще учесть зачисление к беркутам, то курсанты единодушно признали меня счастливчиком судьбы и предложили стать символом набора, чтобы часть успеха перешла к ним.

Наказание гальюнами оказалось неожиданно легким. Объявив мне о нарядах вне очереди и о количестве гальюнов, начальство "забыло" снять дежурные смены, результаты деятельности которых тщательно проверял дежурный по курсам. В результате, когда я после отбоя вышел с ведром воды и тряпкой в район гальюнов, мысленно награждая "приятными" эпитетами и Захарова, и Свекольникова, и Оладьина, и остальных офицеров по очереди в зависимости от звания и должности, оказалось, что все уже убрано. Гальюны по уровню блеска могли пройти проверку на самом высоком уровне. Я немного пометался. Дежурный – техник-лейтенант, мало мне знакомый, но вызывающий симпатию своей веселостью, порекомендовал не отсвечивать, а идти спать.

– Тебе сказано отмыть курсовые уборные, – объяснил он. – Они отмыты. А то, что это не ты сделал, так то не твоего курсантского умишка проблема.

Так и жили.

На третьи сутки черед дежурить в воздухе пришел и мне. На пару со мной попал Марат Шахов, а всем нашим интернационалом командовал Рымаров. Инвалида тоже вытащили в воздух. По этому поводу он облачился в старенький, неоднократно ремонтированный комбинезон, в котором начал свою боевую деятельность. Глаза горели боевым огнем.

У нас, курсантов, большого восторга боевое дежурство не вызывало. К этому времени первый всплеск энтузиазма прошел, представление о себе героическом, в первом же бою доблестно отправившем на тот свет десяток саргов, сменилось пониманием, что боевое дежурство – это восемь часов ничегонеделания. И если первые несколько часов душу еще грела мысль об обманутом Коромысле, которому ты не достался для такого важного дела как бег с препятствиями или строевая шагистика и ряды курсантов хотя бы немного, но поредели, то остальное время оставалось тупо смотреть в панель сушки или бродить около нее. Режим дежурства был под номером два и нам даже порекомендовали (то есть жестко приказали) обязательно каждый час не менее двадцати минут прогуливаться для сохранения нормального кровообращения. Тяжелый противоперегрузочный костюм с двумя болтающимися шлангами жизнеобеспечения и несколькими шнурами связи, пистолет в кобуре на боку вначале придавал пикантность и поднимал о себе мнение (в этих костюмах отменялось чинопочитание и не надо было отдавать честь проходившим офицерам), но потом надоедал своим приличным весом и сковывающей походку жесткостью корпуса. И это не говоря о пропущенном обеде и физиологических проблемах. Сухой паек хотя и снижал спазмы голода, но горячего питания не компенсировал.

Судя по количеству курсантов, поделенных на число штатных боевых мест, и суток до конца окончания курсов, мне придется еще два раза выходить на учебное дежурство. Тоска зеленая. Сарги ни разу не показывались, и мы бесполезно торчали у дежурных сушек. Правда, на других боевых участках, особенно в центральной России, инопланетяне были более активны. А вот Сибирь их почему-то интересовала слабо. И мы, кучка дураков, стоим в полной готовности в состоянии грустного ничегонеделания.

Ближе к концу дежурства, когда я уже поглядывал на небольшой экран индикатора времени на левом рукаве летного комбинезона, раздался сигнал тревоги. Третий за время сегодняшнего дежурства. Командование никогда не забывало о нас грешных, лиц переменного состава. Учиться, учиться и еще раз учиться. И динамика наблюдалась. Если в первый раз, услышав сигнал боевой тревоги, я действовал хаотично и немного растеряно, путая гнезда шнуров и неловко подсоединяя шланги, то на третий раз наметился определенный автоматизм. Растем!

Ну а вместе с нами за одним доставалось и постоянному составу, я имею в виду нашего инструктора лейтенанта Рымарова. Тот воспринимал учебные тревоги стоически, но его лицу не хватало счастливого выражения выполненного долга. Чувствовалось, что за эту работу он получает деньги и действует исключительно в рамках приказа.

Поднялся на борт сушки. Соединил провода и шланги. Кибер-пилот сообщил о полной готовности машины к бою – горючим заправлена, боеприпасами снаряжена. Пилот на месте. Выслушав, доложил начальнику сам, хотя знал – на пульте у командира звена, которым являлся Рымаров, загорелся огонек готовности. Расслабился, ожидая отбоя.

Вместо этого лейтенант, у которого была связь с локаторным постом, скомандовал:

– В стратосфере два нарушителя, идем на перехват. Троих многовато, со мной идет Шахов, или нет, Савельев. Если чего, ты будешь отстреливаться из "Единорога". Шахов, будь готов прийти на помощь.

Ба, да инструктор наш, оказывается, умеет шутить. И давно это у него, болезного? Мать их так и разэтак… не наиграются никак взрослые дяди со своими большими стреляющими игрушками. Сколько можно нас гонять? Не просто заставили изготовиться к полету, так еще потребовали в воздух подняться. Надеюсь до учебного боя не дойдет? А то, у-ух, я за себя не ручаюсь. Ладыгина просто шуганул, а над этими поиздеваюсь. А если еще против меня выдвинут Рымарова – такое тоже возможно – руками разорву и скажу, что так было.

Поднялись на десять километров и зависли. Хватит уже, пожалуйста, – мысленно возопил я, – у нас смена завершается, тренируйте следующих. А нам кушать хочется, вот-вот обед начнется, опять же памперсы полны…

Мои немые вопли на корректировку действительности не подействовали. При взлете сразу заработали все системы сушки, большинство из которых на стоянке были в режиме пассивного ожидания. Я глянул на показавшийся на экране монитора окошечко активного локатора корабля и застонал. Так и есть – летят две сушки, почти такие, как у нас, только более поздней модели и даже не собираются сворачивать в сторону.

Все-таки отцы – командиры собираются устраивать учебный бой. Целую пару выдвинули, лейтенанта нашего придержали, хотя его с какой счастья. Могли бы одиночным поединком ограничиться. Я немного напрягся. Опять будем махаться видеокамерами и смотреть мультики. Ладно, воевать, так воевать, нападу сразу на двоих. Где моя родимая кобыла. А Рымаров чем займется? Будет отслеживать ошибки и держать за штаны, если я задумаю своевольничать? Опять будет выдвигать версии моего происхождения?

Распалившись от злости на командование я не сразу обратил внимание на изменение положения. И лишь чуть позже спохватился. Что это? Кибер-пилот бортового компьютера моего корабля, идентифицировав сушки, не окрасил их в зеленый цвет и не объявил отключенной систему подачи боеприпасов. Нет, сушки обозначились каймой красного цвета. Это означало, что на сигнал свой – чужой кибер-пилоты встречных машин правильного пароля не дали. Продолжение учений? Не слишком ли они приближаются к реальным боевым? Прикажите нанести пушечно-ракетный удар?

– Что случилось? – спросил я у своей консервной банки. Распознав пилота, бортовой комп должен был с ним сотрудничать. По крайней мере, до тех пор, когда в диалог человек – машина не вмешается третий, обладающий более высокой степенью ответственности.

Доклад компа, высветившийся на мониторе, заставил меня поперхнуться:

"На запрос свой – чужой получен пароль трехдневной давности. На просьбу проверки личного идентификационного номера пилотов получил запрет. Предполагается на тридцать семь процентов, на обнаруженных Су летят нарушители летного режима, которых необходимо захватить или хотя бы остановить".

На учебный бой это тянуло все меньше. Хотя от командиров можно всего ожидать. В том числе провокацию. Неужели и с Рымаровым так шутить будут? Эй дружище, спой что-нибудь, ты же командир!

Инструктор молчал. Скорее всего, его кибер выдавал сейчас такую же информацию, что и мой, и лейтенант напряженно думает. Я бы уже сказал о своих размышлениях и определил оценку предлагаемых командованием действий, но тормозило то, что подачу боеприпасов никто не отключал. А по технике безопасности в случае учебного боя это требуется обязательно. Погонов можно лишиться за такое грубейшее нарушение инструкции. Как бы командование не резвилось, но базовые принципы безопасности должны соблюдаться. Иначе это будет не армия, а бардак. Кажется, на верхах всерьез собираются воевать.

– Командир, на горизонте вероятный противник, – напомнил я Рымарову о своем существовании. Пусть решает, раз звездочки имеет.

Тот в ответ коротко выругался. Чувствовалось, что ему очень хочется толкнуть речугу на полчаса и только из русских простонародных выражений, но эфир прослушивался и записывался, а вышестоящему начальству по большому счету было все равно – курсант или рядовой инструктор. За замусоривание радиоволн и использование нецензурных выражений накажут, потом догонят и еще раз накажут. Благо у него уже существовало нечто вроде устного замечания за излишнее словоизвержение во время моего кувыркания в небе с командиром беркутов.

Рымаров наконец решился.

– Оставайся на месте, я выйду на визуальное расстояние и покажу этим чуркам, что пароли надо периодически менять, – приказал он.

– Но инструкция…, - попытался возразить я. В вопросах военного делопроизводства с некоторого времени мне не было равных. Сначала я читал файлы скинутой мне на планшетник электронной папки по принуждению. Но уже первое же обнаруженное нарушение распорядка курсантов, допущенное с письменного разрешения Оладьина и настойчиво проводимое инструкторами, показало наличие отнюдь не теоретических оснований для изучения юридической базы обучения военных пилотов. В субботу нам полагался дополнительный час для пополнения культурных знаний – посмотреть фильм, почитать книжку. Проще говоря, замаскировавшись под зрителя или читателя, можно было часок поспать, о чем мечтали все без исключения. Курсанты хронически не досыпали.

Оладьин нарушал инструкцию… чуть-чуть, буквально на нанометр. В этот час курсанты изучали такие темы по истории отечественной культуры как "Роль высоты в воздушном бою", "Учет плотности воздуха при огневом контакте на высотах 5… 15 км" и т. д.

Я перебросил ему на планшетник свой рапорт, скромно пометив – копия направлена командиру курсов и отправился на плац, в руки к Коромыслу, маршировать, отдавать честь, бегать, прыгать…, ну и остальные 232 команды. Мичман всегда был изобретателен в вопросах физической нагрузки. Впрочем, я в его списках, как это ни странно, уже навечно попал в позитивные примеры, и если моя фамилия появлялась в его устах, то только для похвалы. Произошло это после поединка с Ладыгиным. Сам мичман полетал немного, на третьем вылете попав под луч карася, и продолжил службу на земле, а почему высоко оценивая любые успехи в полете. Даже в рамках учебных боев.

Так вот, случилось не случаемое. Не успел я вытянуть ножку в парадном строю, как Оладьин срочным вызовом вырвал меня из рук Коромысла, вызвав у того злобную агрессию, которая, судя по издаваемым в таблетке телефона звукам, была сравнима только с реакцией самого полковника. Я поплелся в его кабинет.

………… и так десять раз, – поздоровался он со мной. – Такого наглого курсанта, Савельев, я еще не встречал. Если бы ты был менее способен и удачлив, я отделался бы от тебя через десять минут, столько времени нужно, чтобы набрать на планшетнике приказ о твоем отчислении. В общем, забери свою докладную и чтобы я ее больше не видел…

Звякнула трель компа. Оладьин нехотя повернулся к монитору. Появившееся изображение заставило его сменить выражение лица и задвигаться быстрее. На связь вышел Свекольников.

– Даниил Сергеевич, – сказал он, – у меня на руках копия рапорта Савельева. Вы, гляжу, ее уже обсуждаете. Постарайтесь в дальнейшем не допускать таких нарушений.

Тон генерала, сухой и излишне деловитый, не стимулировал на продолжение разговора. Оладьин только сказал: "Есть!" Свекольников кивнул, отключился.

Оладьин заскользил по кабинету с грацией разъяренного бизона. Судя по хрусту разминаемых пальцев, мысли у него были удручающе-черными. Если бы было можно…, нет, убить бы он меня не убил, но вот кулаками и, возможно, ногами по мне прошелся. Вместо этого, надо отдать ему нужное, полковник сдержался и медленно сказал:

– И-Д-И-Т-Е!

Мое возвращение и, главное, новость об отмене "культурного часа", были встречены курсантами с небывалым восторгом, что едва не нарушили порядок дня. Мы, конечно, понимали, что Оладьин попытается сорвать на нас зло (это называется оптимизировать учебный процесс), оторвав немного времени от сна и т. н. личного времени. Но эта сторона нашей жизни была столь сильно ужата, что поджимать отсюда оказалось нечего. Оладьину пришлось отступить.

В последующие дни я сумел досадить:

– вновь Оладьину (неправильная организация процесса обучения, что противоречило инструкции 016-75Г (проведение строевых занятий вместо теоретических));

– Сидорову (срыв регламентных работ ТС-34 (ремонт проводился через 15 летных часов, а не 14, как положено), организация питания постоянного летного и технического состава на аэродроме, что было категорически запрещено приказом главкома ВВКС в прошлом году);

– Рымарову, а за ним и остальным инструкторам (использование ненормативной лексики, нарушения в форме одежды, отсутствие табельного оружия при вылетах).

И это только часть нарушений инструкторского и административно-командного состава. Я думал, меня съедят. Не съели. Чувствуя, что, как и следует извечному физическому закону "сила воздействия равна силе противодействия", на меня наедут все те, кого я обидел, за несколько дней я превратился в плакат "образцовый курсант авиационных курсов". Все элементы мундира сидели и стояли, где положено и на нужном расстоянии. К парадному шагу не смог придраться даже Коромысло, он только восхищенно выматерился, глядя, как я печатаю шаг.

Группа инструкторов во главе с Сидоровым мстительно попыталась найти прорехи в моем знании сушки. Они их нашли, только не у меня, а у себя, что нашло в итоговом укоризненном возгласе подполковника: "Что же это вы так, товарищи офицеры?" Под его взглядом непредвиденный экзамен был прерван, чтобы не позориться перед командиром роты, а все наряды вне очереди для меня остались в карманах инструкторов.

Впрочем, я отвлекся. У пилотов, даже немного полетавших, отношение к инструкциям было плохим. Определить в сравнительно небольшом документе все вводные невозможно по определению и поэтому нередко действия по инструкции приводили к дурацким последствиям. В воздухе лейтенант этого сказать не мог и поэтому только приказал:

– Оставайся на месте.

Не мне, начинающему пилоту, судить о соответствии бюрократических изделий реальным действиям в бою. Однако, мне все же показалось, что Рымаров излишне игнорирует некоторые из них, написанные может не очень умными, но опытными людьми.

Его сушка проваливаясь на высоту семи километров, двинулась навстречу заплутавшим машинам, чтобы преградить им путь и, если звание это позволяет, посадить на нашем аэродроме.

Я, наоборот, немного приподнялся. Локатор исправно показывал два чужих судна и одно свое – инструктора. Остальной небосклон был чист, только на пределе видимости локатора шевелились какие-то тарелки. Но это далеко, более получаса полета.

Маневр Рымарова не вызвал никакой реакции со стороны чужаков. Они продолжали идти своим курсом на экономичной скорости в полтора маха.

Сушка лейтенанта пересекла их курс, как бы намекая, что дальнейший путь закрыт. Дальше их пропускать без особого разрешения было запрещено. Если нарушители пойдут дальше, они окажутся над Новосибирским центральным сектором управления (ЦСУ), своими локаторами контролирующим до шестой части всего земного пространства.

ЦСУ – гигантские компьютерные системы, соединенные с локаторными станциями, ракетными постами и авиационными частями. Именно на их долю выпадало обнаруживать и уничтожать львиную долю кораблей противников, подходящими из обычного пространства. ТАКРам путь был прегражден, саргам удавалась щипать землян только небольшими судами, чем они с переменным успехом занимались.

Пролетать над ЦСУ категорически запрещалось. Я немного расслабился. Учебного боя не будет, бестолковых чужаков, – скорее всего, заплутавших новичков соседней авиачасти, – остановят, посадят, накормят, набьют морды и отпустят домой. Пилоты дежурных кораблей относились к подобным гостям жестко, это проверили на себе несколько наших курсантов, заблудившихся в воздушном пространстве в ходе выполнения учебной задачи и прилетевшие со здоровенными синяками и пожеланиями больше не попадаться.

Рымаров, не видя никакой реакции нарушителей, включил бортовые огни и сирену. Теперь не отреагировать было невозможно. Остановятся.

Треск 30-мм пушек и огненные трассеры – среди снарядов боекомплектов сушек оказались трассирующие – стали для меня совершенно неожиданными. Но не только для меня – эфир взорвался недоуменными матюгами операторов наземных служб и пилотов. Догадки были разные – от сумасшествия до беспробудного пьянства.

А сушка Рымарова накрылась. Сначала казалось, что четыре длинные очереди – по две с каждой тарелки – не оказали никакого эффекта. Судно, вздрогнув от доставшихся снарядов, пролетело мимо, сохраняя директрису полета. Но стрелявшие пилоты знали свою работу. Очереди ударили в переднюю нижнюю полусферу, где сушка имела гравитационную установку. Хотя гравитатор был особенно сильно бронирован, но стрельба в упор позволила пробить и эту защиту. Сушка еще пролетела несколько сот метров, а потом двигатель взорвался, разнеся тарелку в клочья. До этого такие эффекты я видел только в кино или в "мультиках". Рымаров не катапультировался.

И что прикажите делать? На моих глазах убили человека. Командовать мною некому. На земле нас вели рядовые операторы, имеющие право на отдачу приказа действия примерно на моем уровне. То есть максимум, что они сделают – доложат о ситуации и запросят указаний. За это время половину населения Земли можно уничтожить.

Я немного ошибался. Среди операторов нашлись и офицеры с серьезным допуском командования. Сквозь какофонию звуков ко мне пробился громкий, уверенный в себе голос:

– Борт номер 27, сушка борт номер 27, раздудыть тебя через коромысло, ответь оператору ЦСУ.

Мать моя женщина, это же я!

– Оператор ЦСУ, сушка двадцать семь, пилот курсант Савельев.

– Здесь полковник Белобородов, оператор ЦСУ. Ничего не предпринимать. Этих сумасшедших свинопасов на сушках мы накажем сами. Еще раз повторяю – ничего не предпринимать!

Я продолжал держать свою сушку на десяти километрах. Остатки тарелки Рымарова уже упали, даже легкие дюралевые листы, оторванные от корпуса, докрутились и приземлились.

– Но тарелки идут на ЦСУ!

– Сейчас я с ними свяжусь и посажу, хватит бессмысленных жертв.

Я покрутил головой в затруднении. Уничтожение Рымарова, быстрое и профессионально выверенное, показало, что сушки ведут не новички. Я бы так точно поразить не смог. Сумасшествием и пьянством здесь и не пахло.

Поставим вопрос ребром – почему он идут на ЦСУ, легко уничтожив возникшее на пути препятствие? Правильно, для уничтожения ЦСУ. Неужели полковник этого не понимает? Или, наоборот, я ничего не понимаю?

Кибер-пилот моргнул внутренними огнями, монитор показывал, что сушки легли на идеальный курс для уничтожения комплекса ЦСУ. Дурная железяка тоже увидела опасность. Конечно, сушки машины легкие и вооружение у них слабенькое, но если вместо стандартных ракет поставить модернизированные, с водородными боеголовками, то можно свернуть всю структуру.

А, черт с ними, пусть отдают под трибунал. Первый раз, что ли, меня пугают? Снял ограничители тяги и поставил гравитатор на максимальную мощность. Летающая тарелка, развивающая скорость в тысячу километров за 3,7 секунды, буквально прыгнула вперед.

Полковник крыл матом меня, курсы пилотов, всю авиацию, требуя остановить атакующую сушку с сумасшедшим пилотом. Но мне уже было все равно. Инструкция Д-34 ОГВ, касающаяся взаимодействия с нарушителями, в экстренных случаях при умышленной гибели людей (пункт 2 прим), требовала, в случае необходимости (сохраняющаяся угроза важным объектам, людям) открытия огня и уничтожения нарушителя.

Я иду около сверхважного стратегического объекта. Инструкция, как и покойный Рымаров, вариант оставляли только один. Поскольку сушки, как ни в чем не бывало, направляются прежним курсом, надо открывать огонь. Снял предохранительные кольца с оружия, выпустил сразу все четыре неуправляемые ракеты и открыл огонь из пушек. Скромнее надо быть ребята. Здесь девки только наши.

Две ракеты прошли мимо, но две цепанули ближнюю ко мне. Бронирование сушки позволяет при удаче уцелеть после прямого попадания ракеты, но не такие уж они мощные. То ли ракеты подействовали на пилота, то ли машина была повреждена, но оставшись целой, маневр ухода с траектории огня сушка выполнила небрежно. Фактически она просто развернулась, теряя скорость, и подставила мне бок, в который я с удовольствием всадил длинную очередь. Сушка дернулась и полого пошла вниз.

Сбил я ее или нет, мне было уже не до этого. Вторая сушка начала агрессивно теснить меня, стремясь поскорее сбить. Нет, в машине не наш! Свой так оголтело атаковать не будет. Я с трудом отбивался, крутясь на виражах. По мастерству он явно меня превосходил. Если за сушкой сидит новичок, как пытался мне втюрить Белобородов, то я шлюха из царского борделя, а не курсант краснознаменных курсов.

Моего соперника, какой там, противника подводило стремление покончить со мной побыстрее. Он атаковал напропалую, а я экономно оборонялся, вовсю используя тактику разгона и короткой остановки. Сушка попыталась прижать меня к земле, сделав горку и атакуя в лоб. Но и я пошел навстречу в лобовую. Секунда и мы оказались друг против друга в мгновенной атаке ударив из пушек – я - щедрой длинной очередью, не жалея снарядов, а мой противник – короткой, в десяток снарядов. Позже оказалось, что это были его последние боеприпасы.

Итог – сушка врага свалилась в пике, но потом полого села, управляемая кибер-пилотом. Моя сушка, потеряв часть лобового пластика и получив пару снарядов в броню, была сравнительно целой. Правда, я получил ожог от раскаленного пластика в район груди, но это было только терпимо больно, но не смертельно. Еще один осколок пробуравил кожу на щеке и оттуда постоянно вытекала струйка крови, мешая мне сосредоточиться.

Дал приказ кибер-пилоту садится на аэродромную пятку и только теперь обратил внимание на усилившийся гвалт в эфире. О, как там орали, главным образом поминая меня. Бесновался Белобородов, перечисляя различные интимные вещи, сопровождаемые его секс со мной. Ему вторил Сидоров, поминая козу имени его родного. Я вслушался в разговор. Нет, Сидоров защищал меня! Я приободрился и передал в эфир:

– Я борт 27, произвожу посадку.

Простенькое сообщение вызвало новую бурю возмущений. Но я уже не обращал внимания на вопли командиров, понимая, что это только начало длительной головомойки. Сейчас меня увидят визуально и вот тогда пойдут, как говорится, ягодки. "Работа" офицеров со мной после поединка с Ладыгиным покажется ласковой похвалой.

Когда я вылез из сушки – вручную, лифт машины не работал, смертельно контуженый снарядами, – меня уже ожидала комиссия по встрече: Оладьин, Сидоров, незнакомые и полузнакомые офицеры.

Сидоров поздоровался со мной матом, посмотрел на измазанное кровью лицо. Видимо, видок у меня был соответствующий, поскольку подполковник помолчал и уже спокойным голосом потребовал к сушке медика.

Горячка боя спадала, стало очевидно, что действительно пора показаться фельдшеру. Голова вдруг закружилась и я шлепнулся в банальный обморок…

Остро защипало в носу. Я дернул головой и удостоился сентенции:

– Не вздрагивай, курсант, не невеста в брачной постели.

Открыл глаза. Рядом родимая сушка нависла своей тушкой. Подумал и закашлялся от смеха. Стихами заговорил. Это от раны или от ожидания трепки? Надо мной стоял человек со змеей на мундире и протирал мое лицо от крови. Медик появился.

Слышались голоса техников, рассуждавших об объемах ремонта.

– Да нет, какой два дня, смотри, автоматику надо всю перебирать, пластик менять, броню опять же перебрать, вдруг силовую сетку дестабилизировало, – рассуждал уверенный голос. – Хорошо попало. Пилот был опытный, прости господи, несколькими снарядами машину из строя вывел.

– Но кибер пишет…

– Вот-вот, еще кибер-пилота надо промодулировать на предмет повреждений. Бортовому компу тоже могло достаться. Так шкарябнуло, он тебе сейчас покажет день рождения бабушки английского короля, а не состояние машины.

– Очнулся, курсант? – Надо мной навис незнакомый полковник, недобро щурясь.

Я понял – надо вставать. Медик залил рану на голове лечебным клеем, шлепнул лейкопластырь. Констатировал:

– Рана не серьезная, но крови вытекло много, суток на пять освободить от всех занятий и физподготовки.

– Я его сейчас освобожу! – взревел полковник, глядя на поднимающегося меня, – ты почему приказы старших по званию игнорируешь?

Мне удалось кое-как встать на ноги, голова закружилась, но второй раз в обморок я не бухнулся.

Неловко козырнул, забыв, что на голове ничего нет.

– Разрешите доложить, товарищ полковник, действовал согласно инструкции Д-34 ОГВ пункт 2 прим.

Белобородов покраснел от перегрузки отрицательными эмоциями.

– Какой еще инструкции? – заорал он.

Оладьин кашлянул, привлекая к себе внимание полковника и пояснил:

– Согласно этой инструкции, если приблизившееся воздушное судно в районе важных объектов открыло прицельный огонь в результате чего наблюдаются потери, пилот имеет полное право открывать огонь на поражение.

– То есть как, – растерялся Белобородов, – его еще оправдают?

– Не будем забегать вперед, – не определился с будущим Оладьин, – ты, курсант, под присмотром медика иди на губу, пусть он более предметно определит, сколько там тебе отлеживаться. Для начала получай, как уже говорилось, пять суток и лечись, благо медпункт у нас рядом с губой.

Я посмотрел на сушку, медленно увозимую в ремонтные боксы ремонтным катером, чертыхнулся и отправился на гауптвахту – лечиться, да простится мне подобный каламбур.

Глава 10

На случай, если я в боевой горячке решусь удрать на пути на гауптвахту, а официально – для помощи раненому, меня сопроводили два сержанта – техника и медик. Технари, впечатленные боем, – курсант сбил целых две сушки, – мне действительно помогали. Ноги были как ватные, голова кружилась и на губу я явился полубессознательном состоянии. Персонал – старший сержант и два контрактника – ознакомились с приказом и поприветствовали меня снятием ремня и изъятием комбинезона. Впрочем, медик, носящий три звездочки старшего лейтенанта, строго прописал мне постельный режим без всяких шуточек, используемых на губе для воспитания провинившихся.

Старший сержант сообщил, что у него уже есть подобный приказ от Оладьина, переданный по связи. Они сноровисто уволокли меня в камеру, уложили на кровать и, сняв ботинки, приказали спать.

Я сладко вытянулся. Последний час оказался слишком напряженным – бой, ранение, Белобородов с его обещанием расстрелять без трибунала. Мозги раскалились от напряжения и требовали передышки.

Но пришедший медик прогнал сон. Он содрал наспех наклеенный лейкопластырь, долго разглядывал рану на голове, что-то она ему не понравилась. Раскрыл свой медицинский чемоданчик, вытащил пачку одноразовых шприцов, помог снять нательную рубашку, всадил в вену шприц, а потом влил три ампулы с разной гадостью. Ожог на груди благодаря противоперегрузочному комбинезону почти не болел. Медик едва уделил ему внимание, походя налепив лейкопластырь.

– Рану на голове закрывать не буду, пусть дышит, – предупредил он, – клея достаточно, но ты ее во сне не потревожь, кровотечение может возникнуть снова.

Медик ушел, а меня потянуло в сон. Наверняка снотворное всадил, любят они под это дело усыплять народ…

Кто-то энергично тряс за плечо. Я открыл глаза. Служитель гауптвахтной фемиды в звании рядового будил меня на ужин. Хорошо же я вырубился на семь часов. Привели меня сюда в порядке одиннадцати, а ужин начинался в восемнадцать. Ничего, крепкий сон – признак крепнущего здоровья.

Резко сел и тут же остро выстрелило в голове. От черт, забыл про рану. Я со стоном опустился обратно в постель. Поторопился с выздоровлением.

– Ну ты попрыгунчик, – ошалело сказал служитель. – Не дергайся, медицина прописала тебе постельный режим. На хрен тебя сюда вообще доставили, лежал бы в медпункте. А то мучайся с задохликом.

Он вытащил стоявшую у входа табуретку, поставил около кровати, взгромоздил на нее поднос с нехитрой арестантской пищей. Еда на гауптвахте была не самого высшего сорта. Чтобы не забывался, где находишься. Но у меня после нервного напряжения и пропущенного обеда от запахов пробился аппетит. Осторожно сел, выждал, пока голова перестанет кружится, опустил ноги на пол и, вожделенно уставившись на пищу, непроизвольно сглотнул.

Служитель засмеялся, показал на комплект моего обмундирования, притащенного из казармы ребятами взамен спортивной формы, и вышел, а я принялся за остывающие щи и гречневую кашу с кусочками требухи.

После ужина произошло событие менее приятное. Пришел военный следователь в чине капитана, представился, разложил свои бумаги на принесенный рядовым небольшой стол – а мне, гады, табуретку выделили для ужина – и принялся за допрос. Для верности суждений прикрепил полицейский фиксатор, учитывающий все мои реакции. Формальности были разрешены быстро. ФИО, год рождения, место проживания до службы, холост, русский, б/п и т. д. Затем наступило самое главное.

– Сегодняшняя наша встреча первая, ознакомительная. Я представлю вам уровень обвинений. Савельев Дмитрий Николаевич, вы обвиняетесь в осознанном убийстве двух и более людей с использованием оружия, нанесение государству большого материального вреда. По статьям 375-2, 431-6 вам грозит высшая мера наказания – расстрел с конфискацией всего имущества, в случае помилования командующим военно-воздушными и космическими силами Российской Федерации – пожизненное заключение.

– Вот значит к чему свелось, – я не заметил, как заговорил вслух. – И долго мне осталось?

– Работа трибунала ограничивается десятью сутками. Впрочем, бывают и исключения в случае чрезмерной сложности или по указанию свыше.

Он передал мне несколько официальных бумаг об аресте, ознакомлении с обвинением и временной конфискации имущества. Ну, с последним все было просто – имущества у меня кот наплакал – два комплекта обмундирования помимо находящегося на мне повседневного.

Капитан закончил официальную часть, отключил камеру фиксатора, посоветовал мне:

– Не дрейфь, курсант, я нарисовал тебе самый крайний вариант. Хотя трибунал не предусматривает адвокатуры, но военные судьи не такие дураки, как их изображают. Расстреливать невиновного никто не будет. Я говорю тебе сейчас как частное лицо, – скорее всего, трибунал ограничится тюремным сроком. Расстрел слишком негативно скажется на твоих товарищах, а это четыреста с лишним человек. Огонь-то открыл первым не ты.

– Существует инструкция, по которой в случае открытия огня противной стороной…, – попытался объяснить я свои действия.

Капитан хмыкнул:

– Знаток устава. Да только эта инструкция прямо требует обходится без жертв. А на твоей совести как минимум два трупа.

Его слова неприятно поразили меня. Я-то надеялся спрятаться за инструкцию…

– Ладно пойду. Ваши что-то крутят, данные на Рымарова передали, а на тех, кого ты сбил – нет. Начну трясти за воротники. А ты не вздумай дурость какую сотворить. А то некоторые сбежать пытаются. Куда сбежишь, если посреди России находишься. Еще один, находясь под следствием, повесился, а на следующий день его трибунал оправдал. Вот как бывает.

Говорливый капитан собрал бумаги и вышел, оставив меня с мрачными мыслями и беспокойным предчувствием ближайшего будущего. В конце концов, я махнул рукой на игру нервов и успокоился. За Рымарова я отомстил, а дальше черт с ним. Пусть расстреливают!

Пришел медик, посмотрел рану. Ее состояние его устроило:

– Опухоль немного уменьшилась, покраснение осталось, но не увеличилось. Дня через три – четыре останется только отметина.

– Дня через три – четыре меня может самого не быть.

Медик догадливо покачал головой:

– Следователь был?

– Был.

– Попей воды и ложись спать. Капитан Смыслов всегда пугает крайними мерами. А ты думал, он тебя воскресный утренник позовет организовывать? Кто там на тебя накапал, твои же командиры не сдавали? Раз не твои, то кто?

Я удивленно посмотрел на него.

Медик хмыкнул:

– Военная прокуратура заводит дело только по рапорту высокопоставленного чина, не менее командира батальона или майора по званию.

Он жизнерадостно оскалился, ничуть не огорченный прогнозом следователя. Правильно, не его судьба будет скоро решаться.

Старший лейтенант понял мой настрой.

– Ничего тебе не будет. Я по своему положению много чего знаю, но сказать не могу. Тут такие силы вмешались, сам могу под трибунал попасть за разглашение…

Уже уходя, он позвал дежурного и вновь громко потребовал от него соблюдения для меня постельного режима:

– Никаких физических упражнений и учебных тревог. Парень ранен и нуждается в отдыхе и восстановлении.

– Так забрали бы его от меня, – попытался выдвинуть ответные требования дежурный.

– Я тебе кто, генерал Свекольников? Не нравится спокойная жизнь, подай рапорт по команде. Командование оценит твое рвение по заслугам. А мое дело маленькое – лечить!

Медик ушел. Дежурный поворчал по поводу рапортов, свинорылых командиров и международной обстановки. Зашел в камеру ко мне. Мой изнеможенный и встревоженный вид очевидно его смягчил и он уже более спокойным тоном потребовал лечь в кровать, заснуть и набираться сил.

Я послушался, разделся и лег в постель, пока дежурный не придумал для меня другого занятия – например, чистки гауптвахтенных унитазов зубной щеткой. Служители губы изобретательны в стремлении доказать попавшим к ним «в гости» всю ошибочность их поведения.

Растревоженные нервы и немного разбуженная медиком рана поначалу не давали мне уснуть. Но потом усталость, обескровленный и ослабленный организм сумели доказать мозгу необходимость немного отдохнуть. И я снова уснул.

Меня разбудил шум открываемой двери и включенный свет. Стояла ночь. Первая мысль – служители губы не послушались медика и пришли ко мне разбираться и мучать маленького мальчика. И поэтому реакция была соответствующая:

– Горбатого воробья в подушку…, – я запнулся на середине фразы. Перед кроватью замаячил незнакомый полковник, а в дверях стоял и заглядывал внутрь дежурный, страшно довольный сценой в предчувствии своего рассказа знакомым сослуживцам.

Полковника перекосило. Видимо, не каждый день (ночь) его встречали подобным веселым приветствием. Но он быстро пришел в себя и ответил мне не менее радостным приветствием из нецензурных выражений.

Я предпочел быстренько вскочить по стойке смирно и во время паузы между предложениями успел спросить:

– Разрешите одеться, товарищ полковник?

Полковник поперхнулся, замолчал, фыркнул:

– Одевайся, курсант. Мне говорили, ты бойкий. Теперь верю.

Я торопливо натянул брюки и легкий комбинезон, надел ботинки.

Полковник прошелся по комнате, подождал, пока я оденусь. Посмотрел на приоткрытую дверь и маячившего в проеме дежурный. Служитель страдал от любопытства и был деловито скромен в ожидании, когда от него что-нибудь понадобится. Но он оказался в проигрыше по обоим пунктам. Полковник плотно закрыл дверь, посадил меня на кровать, сел на соседнюю.

– Ты мне скажи, каким… головой ты думал, когда открыл огонь по сушкам? – негромко спросил он.

И этот про бой. Только что за честь, курсанта допрашивает офицер в таком чине? Военный следователь в чине капитана был для меня потолок.

– Но они сбили инструктора!

– По ошибке.

– Ничего себе ошибка. Да они такие очереди на пол БК засадили в самое уязвимое место сушки – переднюю нижнюю полусферу! Когда я вступил в бой и сбил первую машину, вторая сушка не пыталась уйти и разобраться, что происходит, нет, она меня постоянно пыталась сбить, пока мы не сошлись в лобовую.

– И все же. Они сбили твоего инструктора. Их и без этого наказали бы. Вспомни, что же тебя настроило бить на поражение.

Я помолчал, собираясь с мыслями.

– Понимаете, сарги…

Полковник посмотрел на меня настолько удивленно, что я запнулся. Мы помолчали и полковник сменил тему:

– Я видел запись видеокамер твоей стрельбы. И присутствовал при разборе одной из сушек. Ты молодцом держался.

– Меня собираются отдать под трибунал и расстрелять за этот бой.

– Да перестань ты со своим расстрелом. Ерунда!

Ерунда ему. Если бы ему пообещали через несколько суток расстрелять самого? Как бы он тогда засвистел?

– Ты не заметил ничего странного в полете сушек?

– Заметил – они стреляли, – не выдержав, огрызнулся я.

Полковник неожиданно рявкнул:

– Курсант Савельев, прекратите истерику!

На крик открылась дверь и оказался дежурный, за которым маячили рядовые служители. Полковник посмотрел на них так, что дверь мгновенно закрылась.

– Странно они летели, – успокоившись, сказал я. – неряшливо. Рыскали по курсу, запаздывали на виражах. Когда мы сошлись на последней лобовой, у него тоже была возможность сбить меня. Но он начал стрелять, когда еще прицел был на краю тарелки, а когда можно было ударить в упор по передней полусфере снаряды уже кончились. Вот я и разнес ему всю кабину. Такое чувство, что управление сушек оказалось для пилотов не приспособленным.

– Пилот выглядит как после мясорубки, – сообщил полковник. – Интересно, интересно.

– А вы разве не просмотрели запись боя с ЦСУ? – поразился я бестолковости старших офицеров.

– А ты разве не догадался, что ее нет? – в свою очередь поразился в свою очередь бестолковости отдельных курсантов полковник. – Летчики включили режим оптической заглушки. Киберы ЦСУ, поскольку приказ шел с серийного компьютера с высоким уровнем допуска, подчинились. А операторы прохлопали, не включили ручную запись.

Он задумчиво встал, прошелся по камере, переключил таблетку телефона в рабочий режим:

– Разрешите доложить, курсант Савельев сообщил информацию, совпадающую со выводами аналитического отдела.

В ответ ему что-то ответили. Полковник сказал:

– Есть! – и обратился ко мне: – собирайся с вещами, я освобождаю тебя от ареста.

Собирать мне было нечего. Так сказать, все свое ношу с собой. Нахлобучил оброненный в сушке и принесенный каким-то доброхотом универсальный летный шлем и пошел за офицером.

Но нашем путь возник дежурный:

– Товарищ полковник, – немного заискивающе сказал он, – я на счет арестованного. Мне хотя бы расписку. Ему же еще четверо суток сидеть. Никаких письменных документов о досрочном освобождении нет, а мы же за него отвечаем. Если проверка, сами окажемся арестованными.

Полковник удивился внезапному препятствию, посмотрел на него, как представитель высшего света на блохастого бомжа – с неприятным интересом и брезгливостью, подумал, подошел к устаревшему мобильнику на столе приемной, спросил у дежурного курсов номер телефона дежурного по гарнизону. Соединившись с последним, немногословно разъяснил суть дела, выслушал ответ, протянул старшему служителю гауптвахты трубку.

На дежурного губы его коллега из гарнизонной службы орал так, что все было прекрасно слышно и без динамиков. Сначала гарнизонный служака прошелся по самому слушателю мобильной трубки, выдвинул оригинальную концепцию его происхождения, потом коснулся способов появления его отца и матери. Чувствовалось, что этот вопрос изучен им досконально и в самых подробных деталях. Но дежурный по гарнизону, в отличие от дежурного по губе, прекрасно понимал, как опасно задерживать высокопоставленных офицеров, и поэтому еще не израсходовав свой пыл, приказал:

– Савельева отпустить, все недосиженное им передается тебе. Об исполнении донести.

Мы прошли мимо огорошенного дежурного, полковник откровенно улыбался, я сдерживался, напоминая себе, что если меня не расстреляют, то у меня остается возможность снова попасть на губу. И тогда начнется…

Полковник, когда мы вышли на улицу, остановился и с несколько озадаченным выражением лица стал оглядываться. Заблудился, – понял я.

– Савельев, – позвал он наконец, – к штабу сумеешь выйти?

– Так точно!

Здание, в котором располагались штаб и ЦУП, мы проходили каждый день к плацу, и я мог бы найти его с завязанными глазами. Правда, ассоциировался он с неприятными воспоминаниями муштры и постоянной усталости от физических упражнений и поэтому не вызывал никакого желания следовать предложенным курсом.

Но сегодняшний поход был особым. Полковник воскресил угасшую было надежду открутиться от возможности стать представителем группы погибших героев из «Оптимистической трагедии».

– Веди, курсант, – приказал полковник, – тебя ждут великие дела. А нас великие заботы.

Я покосился на оптимиста. Если я переживу ближайшие, – сколько там идут дела в трибунале? – десять суток, то возможно сумею сохранить не выданные еще мне сержантские погоны.

У входа в штаб полковник неожиданно отступил и втолкнул в здание первым меня. Я не успел ни обозлиться на него, ни обругать, ни хотя бы понять, зачем моему спутнику так странно себя вести, как оказался внутри помещения.

В штабе народу было не протолкнуться. Я был здесь только раз, когда решался вопрос о моем допуске к полетам и обсуждались маршруты предстоящих полетов перед посещением ЦУПа. Но тогда в пункте находилось пять – шесть человек, из них один – два офицера.

Разглядеть звания на этот раз я не смог. Яркий верхний и настенный свет заставлял изобилие генеральских звезд в погонах и золота на мундирах сверкать, разбивать внимание, приводя в полнейшую растерянность.

Среди присутствующих я в конце концов увидел Оладьина. Обрадованный, поднес к виску ладонь:

– Товарищ полковник, курсант Савельев…

Оладьин прервал меня:

– Курсант, в помещении находятся офицеры званием существенно выше моего.

Я растеряно обвел взглядом толпу командиров. Где тут, к черту, неведомые «выше по званию»?

Ага, рядом генерал-майор, а вот две генеральские звезды…

По-видимому, затянутая мной пауза оказалась слишком большая. Оладьин потянул меня за рукав и буквально в двух шагах нашел военного в погонах генерал-полковника и почему-то знакомого мне, хотя в круг моих знакомых столь именитые военные не входили.

– Рапортуй! – приказал Оладьин и я, на отточенных до автоматизма инстинктах отрапортовал:

– Товарищ генерал-полковник, курсант Савельев прибыл!

Генерал-полковник, подобравшийся за время рапорта, вперил в меня строгие водянистые глаза. И я вдруг понял, что передо мной находится генерал-полковник авиации Захаров – командующий ВВКС Российской Федерации и заместитель командующего евроазиатского сектора воздушной и космической обороны Земли.

– Вот, – громко сказал Захаров, – потрачены сотни тысяч часов рабочего времени, огромные материальные ресурсы и все рухнуло из-за того, что какой-то курсант оказался шустрым, наглым и умудрился в который раз нарушить сразу несколько десятков полетных инструкций.

– Степан Сергеевич, – обратился он к стоящему рядом генерал-лейтенанту, – а ведь американцы-то как облажались. Все их три ЦСУ разрушены, благодаря чему сарги нанесли огромный ущерб и большие людские потери. В Европе тоже критическое положение. Наш президент уже выразил всем свои соболезнования. А у нас сарги потеряли пять ТАКР из шести, остатки напавших кое как унесли свои кости.

Я молчал, понимая, что сейчас решается моя судьба и не совсем понимая смысл информации, выданной Захаровым.

Командующий меж тем повернулся ко мне:

– Курсант Савельев, – задумчиво сказал он. – Как думаешь, Михаил Всеволодович, – обратился он к начальнику курсов генералу Свекольникову. – Этот нахал так и будет скакать по жизни дальше или где-то споткнется? На днях обидел Ладыгина. Тот мне жаловался на крайнюю непочтительность данного курсанта. Просил наградить для острастки. Пришлось «Единорогом» пожертвовать. И кассу ограбить для выплаты премии.

Главком, будучи в хорошем настроении, шутил. Это понял даже я, а остальные стояли и улыбались.

Эх, жалко, что я не успел пройти переаттестацию и надеть сержантские погоны!

Главком посмотрел на значок пилота третьего класса:

– Растет, однако, парень. Как вы думаете, Михаил Всеволодович, а за сие деяние можно дать второй класс?

– За два вражеских судна в такой ситуации можно дать и поболее.

Ого, а жизнь-то налаживается! Я уже сбил не две сушки, а два ВРАЖЕСКИХ корабля!

– Товарищ генерал, – укоризненно сказал Захаров, – отвечайте на вопрос буквально.

– За две – можно! – убежденно ответил Свекольников.

У меня захолодело в груди. Второй класс, вот это да!

– Значит, мы мыслим с вами одинаково, – порадовался за генеральское единство Захаров и буквально пропел:

– Ральников!

Из офицерских рядов выдвинулся молодцеватый майор, у которого на лице было написано: адъютант.

– Давай удостоверение пилота!

Майор повернулся себе за спину и подал Захарову коробочку и удостоверение.

– Ну курсант, поздравляю тебя со вторым шагом по квалификационной лестнице.

Он вручил мне распахнутое значок и удостоверение, в котором я, скосив глаза, увидел свою фамилию. Оперативно работают в главном штабе ВВКС. Я сижу (лежу), ожидаю расстрела, а мне готовят очередное за время карьеры военного повышение. Захаров расстегнул на мне комбинезон, поменял значок пилота, присмотрелся, увидел темные пятна крови на ткани.

– А…, – начал он, скорее всего решив дать мне нагоняй за грязь, но осекся, поняв, что это субстанция другого рода, присмотрелся, увидел рану на лице, удовлетворенно кивнул: – на сколько суток освободила медицина?

– На пять.

– Хорошо. – Захаров повернулся к Свекольникову: – дай разгон губе. Видишь комбинезон в пятнах крови. Могли бы и почистить для героя.

Стоявший рядом генерал-лейтенант улыбнулся:

– Ну теперь у них работы много. Из дежурившей смены ЦСУ арестовано для предварительного следствия более половины офицеров во главе с Белобородовым. Полковник, запутывая следы, попытался натравить военных юристов на курсанта. Не получилось.

Захаров, выслушал, кивнул и повернулся ко мне. В его руках оказалось еще одно удостоверение и значок:

– Вручаю вам, товарищ курсант, свидетельство личного мужества, без которого не должен существовать ни один летчик – истребитель.

И он торжественно вручил мне удостоверение и нагрудный знак «За сбитое воздушное судно». Критически посмотрел на меня. С двумя значками, которые хотя и не являлись государственными наградами, но высоко ценились среди личного состава ВВКС, я должен был выглядеть достаточно импозантно. Тем более с висящим рядом беркутом.

– Стрелять ты умеешь, это я вижу. Летает хорошо? – Обратился он к Оладьину.

– Входит в десятку лучших пилотов набора. После учебного боя с Ладыгиным начальником курсов присвоено звание сержанта. Не успели оформить официально, вот и ходит пока в курсантских погонах.

Ух ты! А я и не знал, что я такой хороший пилот! Почему мне не сказали? От офицеров, начиная с покойного Рымарова и завершая тем же Оладьиным, когда он снисходил до общения с обычным курсантом, обычно доставались нагоняи и утверждения в низком интеллектуальном и профессиональном уровне. Еще меня персонально бранили за озорство.

– Готовьте приказ о досрочном выпуске, – приказал Захаров, – но пока до особой команды держите на положении курсанта. Пусть грызет гранит науки.

Свекольников ничему не удивился, только спросил:

– В каком звании впускать?

Захаров внезапно ухмыльнулся:

– Об этом мы уже побеспокоились, – он протянул руку назад, адъютант что-то вложил в нее.

– Держи, лейтенант, – с этими словами Захаров протянул мне… лейтенантские погоны и новое удостоверение. Офицерское! Вот чего я не ожидал, о чем даже не мечтал. – Желаю успешной службы и хотел бы еще не один раз услышать вашу фамилию.

Это был завуалированное прощание. Я поблагодарил за награды, пообещал служить хорошо и слушать командиров, а потом попросился покинуть помещение.

Захаров благожелательно кивнул и я вышел, как можно четче печатая шаг.

Глава 11

Выйдя из штаба, надел погоны и задумался. Надо побеспокоится о ночлеге. На гарнизонную гауптвахту путь мне, к счастью, заказан. Вариант только один – возвращаться в казарму. Хоть и не лейтенантское это дело – жить в одном помещении с курсантами. Но на несколько дней можно. Негромко засмеялся этой мысли и пошел к казарме. Осторожно приоткрыл дверь и вошел. Дневальный – рядовой, служащий по контракту, услышав скрип двери, сонно посмотрел на меня. Потом понял, что зашел курсант и быстро пришел в себя.

– Самоволка? – спросил, ласково улыбаясь. Улыбка была крокодиловой, я вполне реально представил масштабы укуса. Вместо оправданий пошевелил плечами. В комнатушке, отделенной наполовину фанерной перегородкой было светло от настенного светильника. Дневальный увидел новехонькие погоны, скользнул глазами по значкам на левой стороне груди, вдруг широко улыбнулся:

– Товарищ лейтенант Савельев? Очень приятно. Все-таки наградили, а не под трибунал отдали начальники. Мы сегодня языки смозолили, гадали о вариантах развития событий.

– И как решили?

– А никак. Пятьдесят на пятьдесят. Половина ожидала награждения, половина – трибунала. Слухи такие доходили, что то ли Георгием награждать, то ли расстреливать с конфискацией имущества.

– Почти, – сообщал я, – следователь угрожал.

– Да? – лицо дневального перекосилось хитрой ухмылкой. – Но закончилось то лейтенантом. – Он помолчал и предложил: – давай, лейтенант, ложись спать. Время уже час, а завтра вряд ли день будет легче.

Совет был стоящим. Чутье мне подсказывало, что завтра я буду вертеться, как белка в колесе. К тому рана еще побаливала и ощущалась слабость и повышенная температура. Следовало бы сходить в медпункт, но там, скорее всего, был только дежурный санитар, а здесь, в казарме, я чувствовал себя, как дома.

С этими мыслями я разделся, залез под одеяло и мгновенно заснул. Курсанты же так устали за день, что даже не слышали моего прихода.

Утром меня разбудили приглушенный шум множества ног и многочисленные шепотки. Я открыл глаза и чуть не заорал от испуга. Моя кровать была со всех сторон окружена толпой курсантов в одном нижнем белье. Они медленно передвигались, приглядываясь к моему комбинезону.

Я делано равнодушно зевнулся, сел. В ране остро дернуло, хотя и не так болезненно, как вчера. И будто только увидел толпящихся курсантов.

– Мужики, сколько времени?

– Полшестого, – хором ответило несколько человек.

– Еще полчаса спать, вы чего встали?

– А ну качать его!

От качания я сумел отбиться, делая упор на свое скверное состояние здоровья. Вместо этого быстро оделся и с гордостью представил свой измятый, в пятнах крови летный комбинезон, главным достоинством которого было наличие лейтенантских погон и двух значков – пилота второго класса и «За сбитое воздушное судно».

Народ зачарованно уставился на изменения в моем обмундировании. Большинство из нас никогда не добьется моих достижений, сгорев в скоротечных стратосферных боях над Землей в первые недели регулярной летной службы. Тем было интереснее пощупать лейтенантские погоны, до сих пор видимые только на плечах инструкторов, и рассмотреть знаки отличия. Больше всего парней интересовал значок пилота второго класса. Я вначале обиделся на невнимание к моим победам, а потом понял, что квалификацию пилота пусть не второго, а третьего класса они еще могут получить, а вот сбить вражескую тарелку и остаться целым имеется только несколько шансов из ста. Поэтому зачем смотреть на недосягаемое.

На шум появился дневальный, но ему не пришлось наводить порядок, поскольку в казарме нарисовался мичман Возгальцев – старина Коромысло. Курсанты вмиг разбежались по кроватям, поскольку подъема еще не было и они должны были находится в горизонтальном состоянии.

– Разтудыть тебя через коромысло! – удивился он, – что за нарушение распорядок суток? Мало ночных тревог? Увеличим!

– Товарищ мичман, тут Савельев появился, – доложил некто из глубины кроватного строя, изменив голос. Всем было интересно, как поведет себя мичман с бывшим курсантом, ставшим теперь если не старше его по званию, то по положению точно.

Коромысло не подвел, сразу найдя нужный тон. Он подошел ко мне, обошел вокруг, оглядывая, как рождественскую елку.

– Настоящий, – сделал он смелый вывод. – Сказали мне еще вчера. На представлении главкому меня, конечно, не было – чинами не вышел, туда ниже полковника не пускали.

– Майор был, – ввернул я.

– Так-то адъютант, – отмахнулся Коромысло. – Ядри его коромысло, такая грязь всюду есть. Так что информация скудная. Давай рассказывай, с кем воевал, как уцелел. Всем тоже интересно.

Курсанты такое деловое предложение одобрили. Я взглядом старого, все повидавшего пилота – истребителя поглядел, потом засмеялся, махнул рукой.

– В общем, вы, товарищ мичман, оказались правы – инструкции надо соблюдать и на один вылет проживешь дольше. Я сослался на инструкцию и сижу сейчас здесь.

– А Рымаров?

– А Рымаров на инструкцию плюнул и попер к двум подозрительным сушкам. Его и сняли первым же залпом.

– Так это подожди, ты с двумя бой вел? – удивился Генка Камаринов, учившийся в университете вместе со мной.

– Ничего себе! – удивилось сразу несколько человек. – Да ты монстр настоящий!

– Мгм, – навел порядок мичман, – у нас в субботу воспитательный час. Вот там и поделишься с товарищами опытом. А вы, оглоеды, чтобы внимательно слушали, а то, коромысло тебе…

Он не говорил, но все его поняли. Молодые пилоты – древесная стружка в горниле войны. Сколько их сгорит, пока оставшиеся начнут разбираться в сложной паутине боев.

– Ну ладно, – прервал затянувшуюся неловкую паузу мичман. – Савельев от физической нагрузки освобожден. Да и числится он на курсах теперь условно, по приказу главнокомандующего ВВКС генерал-полковника авиации Захарова. Остальным же никто поблажек не устанавливал, подъем, на физподготовку бегом марш!

Курсанты покинули постели, одели брюки, обулись и выскочили из казармы, обнаженные по пояс, несмотря на прохладное осеннее утро. Мичман строго посмотрел на меня. Внезапно взгляд его смягчился:

– Везучий ты, Савельев. Если станешь крупным начальником, припомни старика, найди работу полегче.

– Так точно, – пообещал я ему.

Пока ребята бегали, меня тоже не оставили в покое. В казарме появился вчерашний медик, приказал идти на процедуры. Попытка отделаться от них путем банального бегства была жестко пресечена двумя здоровенными санитарами, предусмотрительно взятых с собой. Просто Шварцнеггеры какие-то. Вопли о нарушении субординации и о дисциплинарном наказании были нагло проигнорированы. Все мы прекрасно понимали, что командование будет на стороне ангелов в потрепанных медицинских халатах.

В медпункте старлей, выступивший с инициативой ведения здорового образа жизни, осмотрев мои повреждения, был оптимистичен:

– На груди так заживет, на голове рану еще раз помажем клеем и хватит. Походишь героем несколько дней, покажешь всем героическую отметину.

– Можно идти? – не веря своему счастью, поинтересовался я.

– А как же, – с готовностью согласился медик, – вот вколем тебе пару укольчиков в руку, еще пару в мышцу пониже спины и можешь идти.

Отделаться малой кровью не удалось. Пришлось вынести вышеуказанные процедуры и только после этого с отеческими пожеланиями пореже попадаться в объятия медико-санитарной службы покинуть медпункт.

В столовой я привычно направился к столу своей роты, предвкушая принятие пищи и легкий треп сложившейся вокруг нашего стола кампании. Однако сразу у входа меня перехватил Оладьин и повел меня к офицерскому сектору столовой.

Робкое замечание о наличии своего места за конкретным курсантским столом было встречено с холодным интересом. Полковник подвел меня к генеральскому столу и я смирился. Конечно, Свекольников мог бы питаться в отдельном кабинете, в тишине и покое, оставив поддерживать порядок в курсантской столовой контрактникам и нескольким инструкторам. Но генерал не только сам питался с курсантами, но и заставлял остальных офицеров регулярно посещать столовую. Конечно, питание у офицеров было более разнообразным и качественным, согласно существующему пайку, но я бы не сказал, что разница была существенная. Мне даже казалось, что курсантская пища чем-то получше. И еще старшим офицерам подавали официантки. Все отличия.

Говорили, что иногда генерал приглашает к своему столу отличившихся офицеров и курсантов. Но за время учебы нашего набора таких случаев не наблюдалось. Я оказался первым. Мелочь, а приятно.

– Садитесь, Савельев, – Свекольников широким жестом указал на свободный стул. Выбор блюд за завтраком у генерала был скудным: на выбор винегрет с куском соленой селедки или картофельно-овощной салат, картофельное пюре с печенью или с котлетой, блинчики с вареньем, из жидкостей – чай, кофе, несколько видов соков. Для моего еще растущего и со вчерашнего дня восстанавливающего организма маловато.

Постарался есть как можно чинно и культурно. Получалось не совсем – питаться рядом с генералами мне еще не приходилось, да и после вчерашнего ужина прошло слишком много времени.

Свекольников на мои потуги не обращал никакого внимания. Он по стариковски не торопясь ел, расспрашивал меня о полете. Налегая больше на психологическое состояние, чем на тонкости полетного искусства (какое там искусство), генерал вел со мной вежливый разговор. Не знаю, получил ли он особую информацию, но для меня двадцатиминутное собеседование по расходу энергии оказалось равносильно самому полету, из-за которого меня пригласили.

Окончив нелегкий завтрак, я собрался вместе с ротой на занятие по теории воздушного боя, которую достаточно бестолково вел подполковник Сидоров. Понимая это, он не особо и зверствовал, спрашивая нас на зачетных занятиях. Электронные учебники с компьютерными модуляторами воздушных боев были на порядок лучше любого рассказчика теории.

Приказ выстроится на плацу оказался для всех неожиданным. Даже Сидоров удивленно поднял брови, но ничего не сказал, собрал разложенные конспекты и повел роту. Что-то мы часто здесь оказываемся в полном составе.

На плацу стоял Свекольников и улыбался. Неприятное ожидание новых проблем исчезло. Генерал – не пьющий и не сумасшедший, чтобы, получив по связи очередную гадость, после этого напиться и встречать всех с пьяным счастьем.

Роты выстроились буквой П, взяв генерала в полуокружение. Генерал критически обозрел курсантов. Строй подобрался.

– Наши курсы готовят начинающих пилотов, – заговорил генерал, надев гарнитуру громкой связи и разрешив стоять вольно. – Большинство из вас, сдав выпускные экзамены, пополнят запасные авиационные полки и бригады, начнут воевать на второстепенных участках боевых действий, и надеюсь, не уронят чести учебных курсов. Однако периодически отдельные курсанты, так или иначе отличившись во время учебы или в начале своей летной карьеры, входят в золотой фонд наших летных кадров. Иногда появляются курсанты, которые умудряются выделится и здесь. – Генерал замолчал, сердито насупившись и вдруг рявкнул в микрофон:

– Лейтенант Савельев, выйти из строя!

Продираясь сквозь ряды курсантов, я вышел вперед, немного пугаясь тона генерала. Как бы я в чем-то виноват. Опять виноват? И сколько мне раз так гулять перед строем?

Генерал думал о том же:

– Говорят, – поделился он своим откровением, – существует театр одного актера. Но, видимо, существует еще летный набор одного курсанта, товарища Савельева.

Понимая, что генерал шутит, курсанты засмеялись.

Свекольников, посмотрел на подошедшего меня, хмыкнул, показал место, где я должен стоять – рядом с генералом, негромко сказал Оладьину:

– Зачитайте приказ, полковник.

Оладьин, стоявший позади генерала, сделал шаг вперед, оказавшись рядом со мной, вынул из папки тонкий лист планшетника и торжественно огласил:

– Приказ главнокомандующего военно-воздушных и космических сил Российской Федерации. Всему командному, летному, техническому и вспомогательному составу ВВКС. 17 августа сего года состоялось нападение на Новосибирский центральный сектор управления. Сарги использовали захваченные ими два Су-47АП для поражения комплекса, намереваясь освободить воздушное пространство для бомбардировки стратегически важных объектов Российской Федерации и союзных ей держав ТАКРами и тяжелыми бомбардировщиками. Из-за преступной невнимательности охранные системы ЦСУ не были активированы. Только деятельность патруля в составе: командир – лейтенант Рымаров, ведомый – лейтенант Савельев позволила не допустить трагического развития событий. Особенно следует выделить действия лейтенанта Савельева. Оставшись в одиночестве, он сумел уничтожить два вражеских корабля и не допустить их прорыва к управляющему сектору, чем предотвратил огромные людские и материальные потери.

Успешные действия летчика связаны со следующими фактами:

– Последовательное исполнение служебных инструкций;

– Высокий уровень профессиональных качеств;

– Внимательность и осознанность действий.

Практика показывает, что для проведения успешных боев от летчика не требуется качеств сверхчеловека, воющего на новейшей и высокоэффективной технике. Пример лейтенанта Савельева показывает, что гарантией высоких результатов летных сражений является тщательное исполнение своих обязанностей.

Приказываю:

1. Пилотам тщательно изучить и использовать полученный опыт;

2. Командиру соединения представить пилота лейтенанта Савельева к высокой правительственной награде;

3. Ввести в учебный процесс проведенный пилотом бой с саргами.

Командующий военно-воздушными и космическими силами генерал-полковник авиации С.Г. Захаров.

Оладьин оторвался от пластика планшетника:

– Все, товарищ генерал!

Свекольников слега стукнул меня по плечу:

– Вот, товарищи курсанты, каким в идеале должен быть выпускник наших курсов. Берите пример с лейтенанта Савельева. Если он будет делать карьеру такими темпами, то через десять лет мы выбьем саргов из Солнечной системы, а он станет нашим главкомом, если не министром обороны.

Да я, если сказать честно, не возражал ни по первому пункту, ни по второму, а потому задорно улыбнулся окружающим. Поживем – увидим.

Глава 12

Свекольников озабоченно посмотрел на своих непосредственных помощников – командиров рот, ответственных работников штаба учебных курсов военных пилотов. Уже вторые сутки сарги пытались уничтожить Новосибирский центральный сектор управления. Если это им удастся, и без этого ослабленная оборона землян на значительной территории планеты ослепнет и оглохнет.

Понимали это и сарги, которые предпринимали максимальные усилия для достижения цели. Они даже попытались стремительным рывком вывести на низкую околоземную орбиту крейсер. Из этого, правда, ничего не вышло – вовремя обнаруженный и получивший две ракеты, крейсер кое-как уплелся обратно. Но число мелких судов у саргов выросло почти в два раза и они ударными клиньями расшатывали оборону землян.

Район Новосибирска оказался самым горячим. Первоначальное намерение командования постепенно вводить курсантов в боевые действия оказались благонамеренной пустышкой. К уже имеющейся в районе Новосибирска авиадивизии были подтянуты еще две и к концу четвертых суток боев они сохраняли от 30 до 40 % штатов. Отправлять сюда последние две авиадивизии стратегического резерва было очень неразумно – сарги могли легко перенести удар и тогда парировать его было бы нечем.

И главком, скрепя сердцем, подписал приказ о временном откомандировании всех курсантов Новосибирских курсов военных пилотов и курсантов 2 выпускного курса Новосибирского летного училища в район боевых действий. Проще говоря, неоперившуюся молодежь в очередной раз бросали в самое пекло войны. И ничего противопоставить этому было не возможно.

Для курсантов все непосредственно началось с того, что главком лично позвонил Свекольникову и после незначительных вопросов о положении на курсах распорядился:

– Немедленно поднять курсантов по тревоге и временно направить их на пополнении регулярных войск. Курсантов, идущих по проекту, Михаил Всеволодович, постарайтесь максимально беречь.

– Постараюсь, – тон Свекольникова был весьма пессимистичным.

– Вот-вот, – Захаров сделал вид, что не разобрался в интонациях, – постарайтесь.

И отключился.

И теперь Свекольников решал две задачи: по какому принципу формировать летные подразделения и как убрать из списков пилотов, совершающих боевые полеты, хотя бы Савельева.

Распределить курсантов, казалось бы, очень просто. Четыре группы примерно по 100 с чем-то человек, разделенных по 3 полка. Имеющиеся вакансии командиров полков и эскадрилий возглавят инструктора, остальные – курсанты училища.

Но эта простота была кажущейся. Сарги нападали волнами, а значит, необходимо было иметь под рукой постоянный резерв. Способности курсантов были разными и это означало, что одни десять курсантов не равны десяти другим. А ты, командир, страдай.

Он позвонил в медчасть. Начальник медслужбы подполковник Ветошкин отозвался сразу.

– Николай Викторович, медики недавно лечили лейтенанта Савельева.

– А, этот попрыгунчик. Лечили. На данный момент он практически здоров.

Свекольников помолчал, осторожно спросил:

– Видите ли, Сергей Викторович, бои предстоят тяжелые. Не хотелось бы отправлять не до конца вылеченных курсантов, которые погибнут в первом же бою. Сколько понадобится суток до полного выздоровления?

Ветошкин соображал быстро и понял, что от него хочет генерал.

– Суток десять, – предположил он.

– А в две недели уложитесь?

– Две? – В голосе подполковника зазвучало сомнение. – Ну если постараться…

– А вы постарайтесь, – ласково попросил Свекольников, – не маленький ребенок.

Он отключился, посмотрел на расчетные таблицы в планшетнике, движением руки приглашая присутствующих подсиживаться ближе. До вечера им необходимо завершить работу.

Вечером помянули старину Рымарова. Откуда-то появилась пластиковая семисотграммовая бутылка с разведенным техническим спиртом. Ее разделили на семерых – по числу курсантов лейтенанта и торопливо выпили, помянув инструктора.

Разошлись. На душе было муторно. Мы временно стали бесхозными, поскольку нового инструктора нам не назначили. А тут еще дежурный сообщил, что меня просят немедленно явиться в медчасть для осмотра. Это удивляло и настораживало. Вчера после обеда ведущий хирург, поколдовав над зажившими ранами, помяв образовавшиеся рубцы и проанализировав материалы компьютерной томографии, пришел к выводу о полном выздоровлении, правда, освободив на всякий случай меня от тяжелой физической нагрузки на трое суток. И вот теперь я им снова нужен…

Явившись в медчасть, доложился дежурному – коренастому старшине медицинской службы. Тот вызвал врача – знакомого мне старшего лейтенанта.

Я доложился. Старлей кивнул, поманил за собой. В кабинете уже находился подполковник – начальник медслужбы, которого я мельком видел вскоре после прибытия на курсы.

Подполковник кивнул в ответ на мое приветствие, скомандовал сесть и без всяких предисловий сообщил мне, что анализы, взятые у меня, оказались не совсем хорошие и поэтому вновь придется отстранить меня от полетов и дней десять полечить стационарно.

– Но мне не пришлось сдавать анализы в последние дни, – удивился я.

У подполковника перекосило лицо в попытке найти отговорку. Старший лейтенант поспешил на помощь и объяснил, что это итоги изучения анализов, сдаваемых при поступлении.

Отмазка была хорошей, но пауза, возникшая у зашедшего в тупик подполковника, сказала мне все.

Медики тоже поняли это.

– Лейтенант Савельев, шагом марш в палату! – скомандовал подполковник.

– Товарищ подполковник, вынужден ослушаться вашего приказа, поскольку фактически он вынуждает меня идти на дезертирство.

Подполковник побагровел от бешенства.

– Кроме того, я обязательно напишу рапорт генералу Свекольникову о вашем странном поведении.

И не слушая подполковника, вышел из помещения.

Подполковник уныло посмотрел на подчиненного, вздохнул и включил канал связи с генералом

– Свекольников, – прозвучало в динамике, – как успехи, Сергей Викторович?

Ветошкин только вздохнул в микрофон.

– Понятно, – голос Свекольникова потяжелел, – мальчишку лейтенанта не смогли вокруг пальца обвести?

– Так то ж мальчишку…

– Придется мне самому подключиться, – пришел к выводу генерал.

Начальство держало процесс под прицелом. Отдав рапорт адъютанту Свекольникову, я едва успел ознакомится со списками распределения дежурств на доске расписаний. Составленный еще утром, то есть до того, как медики обнаружили недостатки в моем здоровье, он, тем не менее, шел без моей фамилии. Нестыковка получилась, товарищ генерал. Не в здоровье проблема. Кто-то под меня копает. Зачем?

Домыслить сложившуюся ситуацию я не успел. Запыхавшийся посыльный из штаба передал приказ генерала срочно явиться к нему.

Может спрятаться? Солдатик оценивающе смотрел на меня. Явно имеет задание не только передать приказ, но отследить, куда я пойду. Нет, самое лучшее – пойти к генералу. И то – какая честь. Не часто представителей обучаемого переменного состава вызывают к самому начальнику курсов. Многие даже в кабинете ротного не бывают.

Свекольников что-то читал на планшетнике. В ответ на мое приветствие он неласково буркнул. Сесть не предложил. По-видимому, генерал раздобыл какой-то очень ценный материал, поскольку не мог от него оторваться, чтобы пообщаться со мной.

Я стоял по стойке смирно, ожидая, когда Свекольников перестанет валять дурака и займется делом.

Генерала хватило минут на десять. Он хмуро отложил планшетник в сторону.

– Лейтенант Савельев, я приказываю вам молча выполнять мои распоряжения.

– Товарищ генерал, я человек военный и должен воевать. Я не понимаю почему мне надо отсиживаться за спинами товарищей.

– Есть приказ, понял?

– Так точно. Я обращусь в верховный суд с просьбой разобраться в ситуации.

Генерал с досады сплюнул, активировал канал связи.

– Каково состояние здоровья лейтенанта Савельева?

Он выслушал собеседника, поморщился.

– Вы не поняли, я спрашиваю о реальном состоянии здоровья. Без ограничений? Хорошо!

Свекольников переключил канал и заговорил в тоне жесткого приказа:

– Мичман? Сейчас к вам явится лейтенант Савельев. Из него надо выбить дурь. Выдержит. До той поры, пока не согласится выполнять приказ. Он знает.

Он отключил связь и испытующе посмотрел на меня:

– Понял, лейтенант?

– Так точно!

– Иди!

Коромысло ждал меня на плацу, испытующе посмотрел:

– Свекольников ничего не объяснил. Струсил, что ли?

– Наоборот, генерал почему-то не хочет пускать меня в бой.

– Ах да, – ударил ладонью по лбу Возгальцев, – конечно же!

– Вы то-то вспомнили, товарищ мичман? – постарался я улыбнуться пообворожительней.

Но Коромысло удар держать умел и на пустяках не попадался. Он лишь сухо поинтересовался:

– Товарищ лейтенант, вы не передумали выполнять приказ вышестоящего руководства?

– Никак нет!

– Кругом! Шагом марш!

Коромысло был мастером своего дела. До ужина, за оставшиеся три часа он успел повторить со мной большинство приемов шагистики. Поначалу он делал это с охоткой – не часто приходится гонять офицера, но довольно быстро все приелось. Я для него был отработанный материал, получивший свое и обученный необходимому минимуму, нужному для военной службы. Гонять военнослужащего, знающего не меньше тебя и с легкостью выполняющего все задания, было занятием неперспективным. К тому же он сообразил, что Свекольников наказал двоих – меня и его. Себя мичман виноватым не считал и от перспективы провести всю ночь на плацу мрачнел на глазах.

Когда я в очередной раз на вопрос Коромысла ответил отказом, тот ответил уже сквозь зубы, что, мол, тому, кто ему достанется, тому белый свет будет не мил. Конец света для меня был назначен на время после ужина. А пока меня отпустили питаться. Распорядок есть распорядок.

Ребята в казарме встретили меня с удивлением. Героя и офицера, на их взгляд следовало бы содержать по-другому. Я объяснил, что случилось и народ мгновенно врубился в ситуацию. Многие и так обратили на отсутствие моей фамилии в списках. Более тупым было объяснено, что меня элементарно берегут, в то время как остальным была определена сомнительная честь погибнуть в первых же боях. Это было довольно подло.

Свекольникова хотя и уважали, но на этот раз одобрить его политику не могли. И поэтому заниматься шагистикой отправились всеми ротами. Мичман, увидев четыре сотни курсантов, стройными рядами идущими на плац, крайне удивился, а узнав причину, издал странный звук, то ли хохотнул, то ли всплакнул. После этого построил курсантов на плацу и отправился докладывать.

Я, честно говоря, ожидал Сидорова, ну максимум Оладьина, но явился сам Свекольников. Как и мичман, он удивился внеплановому построению, прошелся вдоль строя, остановился напротив меня, вывел из строя и честно признался:

– Как ты мне надоел, Савельев. И своими подвигами, из-за которых приходится постоянно отчитываться перед главкомом, и своими проказами, которыми ты стал известен на все воздушные силы. Ладно. Лейтенант Савельев, вы официально включаетесь в состав пилотов боевого дежурства. А теперь разойдись, бунтовщики!

Глава 13

Поначалу, как мне было известно, курсантов предполагалось бросить в бой в составе Новосибирского училища в качестве сводной авиационной дивизии. Руководство курсов и училища даже принялось формировать полки. Но потом командование остановилось на более реалистичном варианте – курсанты курсов и училища пополнили три потрепанные авиадивизии, будучи временно прикомандированными в их состав.

Наша рота была включена в состав 63 авиадивизии, доведя почти до штата ее состав. Я вошел в состав 2 эскадрильи 110 полка. Командиром моей эскадрильи был младший лейтенант Кургузов, а звена – младший лейтенант Демченко. Оба они с подозрением посмотрели на мои лейтенантские погоны. Подчиненный с более высоким званием явно выводил их равновесия. Я тоже не был интеллигентным мальчиком. Если Кургузова, бывшего боевым пилотом еще можно было уважать, то Демченко – курсанта второго курса училища, досрочно выпущенного для пополнения летных частей, считать командиром можно было только условно. О чем я ему доложил. Восторга Демченко это не добавило.

Дело дошло до командира полка. Капитан Раков прошел карьеру от младшего лейтенанта, выпускника летного училища, сбил тринадцать тарелок и возиться с тщеславными пацанами не собирался.

– Савельев, тебя послать с твоими заморочками или ты сам пойдешь?

– Сам пойду, – согласился я, мгновенно раскусив расклад сил.

– А вы, – обратился он к Кургузову и Демченко, – если командовать не можете, идите работать в банно-прачечный отряд. Кальсоны тоже кому-то надо стирать. Еще раз услышу о ком-нибудь в таком аспекте, всех троих уволю как профессионально-непригодных.

Мы молчали, понимая, что самый лучший вариант – побыстрее смыться. Командир полка был мужиком крутым и с ним, как со Свекольниковым, не покапризничаешь.

Впрочем, вскоре эти стычки стали прошлым днем. Нам выдали новые сушки, только с завода, выделили полдня на ознакомление с машинами и бросили в бой.

Сарги налетали большими группами. Не сумев застать земную оборону врасплох, они начали методично ее продавливать. И одним из первых шагов было уничтожение легких сил ВВКС.

Шершни теперь не пытались пробиться сквозь защитные порядки сушек. Нет, они охотились за самими машинами, методично уничтожая их. Разумеется, земные пилоты не изображали из себя пугливых девиц благородного происхождения. Потери были примерно равными и зависели от мастерства пилотов и опыта командиров.

Сентябрьским днем мы, едва успев пообедать, были подняты по тревоге. Группа шершней машин в сорок крутилась на орбите, готовилась прорваться в атмосферу Земли примерно в нашем районе. Отбить их натиск было поручено нашей дивизии. Раков поднял в воздух весь полк. Воевать меньшим количеством было бессмысленно.

Три десятки тарелок сгруппировались в три кулака, по числу эскадрилий и поднялись километров на пятнадцать – самая комфортная для сушек высота, на которой обтекаемость фюзеляжа наиболее соответствовала мощности двигателя. Наша эскадрилья, эшелонированная по вертикали на метров пятьсот, занимала правое крыло. Я шел ведомым командира эскадрильи, удивляясь такому решению. На месте Кургузова я бы убрал меня подальше. Но тщеславного лейтенанта никто не спросил и я покорно занял отведенное место, дав кибер-пилоту режим следования за ведущим.

Сарги попытались сразу же прорваться через центр, но Раков дал залп ракетами целой эскадрильей. А затем контратаковал. Центр саргской атаки сломался.

Мы тоже действовали в меру возможностей. Эскадрилья нанесла удар всеми десятью машинами. Сарги приняли вызов, нанеся ответный удар. Залпы человеческих пушек смешались с саргскими. Два шершня и три сушки упали на поверхность планеты.

После первого натиска обе стороны утратили возможность руководить боем, который перерос в одиночные и парные схватки. И на мой взгляд, эскадрилья потихоньку проигрывала бой. У нас почти все пилоты были новичками, а вот сарги оказались опытными. Я едва успел уклониться от длинной очереди, опираясь на указания компа. Тот, руководствуясь градационными датчиками, подсказывал начало и направление залпа.

Трудно сказать, чем бы закончилась схватка, но сарги внезапно отстали. Это я – зеленый новичок – видел бой только через переднюю полусферу персональной сушки, да изредка успевал глянуть на монитор компа, где моделировалась картина боя. А командир полка видел все. Понимая, что полк из начинающих пилотов несет большие потери, он оттянул машины под защиту зенитно-ракетного комплекса. Сарги, с горяча сунувшиеся следом, потеряли две машины и ушли в космос. Мы сели на аэродроме.

В общем, общее соотношение оказалось не таким уж плохим – 17 шершней против 19 наших сушек. Но полк был опять обескровлен. От нашей эскадрильи осталось 4 машины. Шесть оказались сбитыми. Два пилота погибло, один был серьезно ранен. Кургузов, проанализировав общее положение, помрачнел. Его вины в больших потерях не было, но морально оказалось тяжело понимать, что ты повел людей на смерть.

Он преодолел мрачный настрой и более спокойно спросил у меня о состоянии машины и самого.

У меня была сырой от пота тельняшка, а остальное все в порядке. После того, как механики проверят сушку и заправят ее водородом и боеприпасами, я был готов к дальнейшему прохождению службы, о чем и доложил комэску.

Кургузов покачал головой и поинтересовался, что необходимо мне для приведение себя в печальный или хотя бы в серьезный вид: быть пониженным (повышенным) в звании и должности, контуженным, раненым, соблазненным девушкой и т. д.?

Такая масштабность вопроса поставила меня в тупик на несколько секунд. Передо мной возникла большая банка малинового варенья. Я сообщил о своей мечте Кургузову.

Комэск фыркнул и потребовал идти с ним к Ракову. Мне стало интересно. Командир полка вопросительно посмотрел на меня, помня о недавней стычке с командирами.

– Лейтенант Савельев, – представил меня комэск, – рекомендуется к должности командира звена.

– Да-а, – потянул Раков, – полк горит как свечка. Сколько человек будет в звене?

– Пока два вместе с командиром. В эскадрилье осталось семь пилотов и четыре машины.

– Полк пополнят за счет резервов, передадут и машины за счет отремонтированных, как и новых с завода. Но полного штата не ждите. Лейтенант Савельев, ваша задача на ближайшие дни – утвердится в должности.

Раков утомленно посмотрел на нас.

– У вас что-то еще?

У меня вопросов не было, как и у Кургузова. Только удивление. Будь я комэском я бы ни за что не стал назначать с повышением человека, с которым установились не очень хорошие отношения. Но раз назначили, буду служить. Мы попрощались и отправились обратно в эскадрилью.

Шесть человек – вот весь оставшийся летный состав полного с утра по штату подразделения. Для меня такие потери были потрясающими. Хотя я знал, что наши военно-воздушные и космические силы несут большие потери, но одно знать это в общем, а другое – потерять соседей по эскадрилье. Я почти не знал пострадавших курсантов – они были из другой роты и вот один погиб, а второй тяжело ранен. Погиб и один курсант училища, которого я даже не запомнил в лицо.

Я видел, что и Кургузову также не по себе. Он немного посидел, успокаивая себя, а затем собрал боеспособных пилотов.

– Значит так, – сказал комэск, – медики сказали мне, что катапультировавшиеся пилоты, не получившие ран, физически и психологически готовы к бою.

Пострадавшие пилоты подтвердили свою готовность.

– Тогда так. Машины мы получим. Готовность нам объявлена на восемь часов завтрашнего утра. К этому времени у нас должны наличествовать семь пилотов и семь машин. Распределение следующее: первое звено – три машины, второе и третье – по две. Поскольку командир второго звена был сегодня убит, приказом командира полка на его место назначен лейтенант Савельев.

Пилоты зашевелились, но возражений не последовало. По-видимому, я уже не был чужим.

– Ведомым назначен курсант Шахов.

Мне оставалось только протянуть руку своему товарищу, а теперь и подчиненного. Остаток вечера провозились со своими сушками. Механики – механиками, а многие вещи мы знали лучше. Нас не зря пять лет в университете учили компьютеризации и электронике. Пришлось позаниматься программированием и немного почистить мозги бортовому компу. Так до самого сна.

Утро началось традиционно – зарядка, гигиенические процедуры, зарядка. Не думал, что порядки курсов так въедятся в нашу жизнь.

К восьми часам мы сидели в машинах. Кургузов скинул нам на бортовые компы примерный план самостоятельного боя эскадрильи, согласованный с Раковым, а также план полкового боя. Планы мы видели еще вчера, а сегодня проработали разные детали.

– Марат, – предупредил я своего ведомого, – что бы не происходило, твое дело – висеть за моей спиной. И не надейся на все сто на кибер-пилот. Комп, конечно, тебе сильно поможет, но если все переложить на него, сарги уловят маневры машины и тогда первым собьют тебя, а затем меня.

Марат подтвердил, что понял. Я говорил банальные вещи, о которых постоянно твердили инструктора и вещали электронные учебники. Но теперь правила полетных заданий выписывались кровью. Веселье исчезло, после того, как на его глазах было сбито несколько сушек, а часть пилотов на них погибла. Мичмана Возгальцева, родимого Коромысла, здесь не наблюдалось и приколоться было не над кем. Сарги шутить не желали, с легкостью убивая всех противников.

С таким настроением мы взлетели. С дивизионного КП сообщили, что к Новосибирску спускаются из космоса пара десятков шершней и требовалось их отогнать. Увидев поднимающихся сушек, шершни сразу бросились на нас. Основная драка началась, как и накануне, в центре. Сбить командира означало резко уменьшить боеготовность противника и Ракову с его непосредственным окружением пришлось туго. Командир полка был все же сбит, командование принял на себя замкомполка, специально назначаемый для этого случая. Но этот успех стоил шершням половины машин, а Раков благополучно сел в спаскапсуле. По-моему, сарги продолжали бой только из чистого упорства. В конце концов Кургузов, выждав момент атаковал всей эскадрильей сверху передовые машины, в которых дрались наиболее упорные сарги. Три тарелки были сбиты, остальные поспешили уйти. Я в этой атаке не участвовал, на пару с Маратом охраняя эскадрилью от внезапной контратаки врага.

Бортовой комп действительно показывал подозрительное шуршание в минуте лета. Притаившихся шершней прикрывал постановщик помех, но полностью скрыть он их не смог. Поэтому мы оказались весьма кстати. Видя две сушки, готовые атаковать любого врага, пилоты засадных шершней не решились набрасываться на атакующего Кургузова. А затем вообще предпочли улететь.

В контролируемой сфере было чисто и с КП разрешили сесть. Раков встретил нас на земле, пожав руку каждому. Сегодня мы потеряли только две сушки, а из пилотов один сбитый ушиб ногу – спаскапсула получила повреждение и не смогла чисто сесть. Сарги же потеряли четырнадцать машин, а это означало, что и пилотов они потеряли столько же – убитыми ли, пленными ли. Им же приходилось совершать посадку на Землю.

– Все хорошо, – в который раз повторял довольный Раков, – и первая и вторая эскадрильи хорошо отбили первый удар, и третья эскадрилья хорошо контратаковала, и Савельев молодец, хорошо прикрыл полк. Лейтенант, видел замаскированных шершней?

– Так точно, видел!

– Их задачей было явно атаковать зазевавшихся, на большее они не рассчитывали. Вот поэтому и не решились наброситься на пару сторожей, хотя их там было больше.

Командир полка скупо улыбнулся. Его удовольствие не мог испортить даже факт собственного поражения. В групповой схватке, когда десятки пилотов ведут огонь, не редко не спасают ни осторожность, ни мастерство. А вот то что полк воевал по разработанному им плану и сумел одержать безусловную победу, было прямой заслугой командира полка. Доволен был и позвонивший ему командир дивизии, сообщивший, что полк Ракова будет пополнен в первую очередь.

До меня хорошее настроение командиров дошло в виде пополнения звена до полного состава. Два молодых пилота – Никитин и Авдеенко – составили вторую половинку звена в виде ведомых. В отличие от курсантов Новосибирских курсов Третьи астраханские курсы военных пилотов успели выпустить свой набор и поэтому парни прибыли в звании сержантов. У одного на груди даже висел значок пилота третьего класса.

Я немного ревниво посмотрел на бравый вид пилотов, на мой взгляд новосибирцы были куда более подготовлены. Потом опомнился. Это мои подчиненные, о чем я говорю.

Я улыбнулся как можно дружелюбнее:

– Лейтенант Савельев, курсант Шахов, обучающиеся Новосибирских курсов военных пилотов.

На лицах прибывших возникло удивление. Недоучившийся курсант в звании лейтенанта и должности командира звена?

Я пояснил:

– Досрочно произведен в офицерское звание за успешно произведённый бой с саргами, который пытались обманом прорваться к управляющемуся комплексу.

– Знаю, – загорелись глаза одного из прибывших. Он толкнул локтем товарища: – помнишь, нам приказ зачитывали.

– Ух ты, – дошло до второго, – так это вы!

В общем, с прибывшими мы с Маратом нашли общий язык. Я уже с легкостью объяснил, почему сержант станет ведомым у недоучившегося курсанта. Не нюхавшему пороха новичка надо обязательно подчинить пусть и курсанту, но уже проведшего два боя.

После обеда началось определение поля боя и рассказ о стратегии схваток. Звено должно воевать, как единое целое, а новички хотя бы очень приблизительно представлять свое местонахождение.

Очередным утром Кургузов собрал эскадрилью. Чем-то недовольный, он цедил слова, едва разжимая зубы. Мы получали рутинное задание прикрывать один из пригородов Новосибирска. Саргов наблюдатели не обещали, нас посылали на всякий случай. Я мысленно зевнул, внешне сохраняя почтительное выражение на лице. Остальные пилоты на правах своих разочарованно перешептывались. За последнюю неделю сарги ослабили нажим и пилоты отоспались, отъелись и были не прочь размять косточки, легкомысленно полагая, что их косая не тронет.

Однако, как оказалось, не все отправлялись на прикрытие. Кургузов повернулся ко мне:

– Второе звено, вам выделяется особое задание – сопровождать санитарную тушку. Принято решение вывести два десятка наиболее трудно излечимых раненых и больных из ВВКС Московского и Сибирского военных округов на юг, в Астраханскую область. До нас сопровождение от Москвы, затем прикрываем мы. Сарги, как вы знаете, очень любят такие беззащитные цели. Головами ответите.

А потом произнес коронную фразу, которую от него никто из присутствующих не ожидал, но зато запомнил на всю оставшуюся жизнь:

– Если с тушкой что-то станет, лучше не возвращайтесь живыми. Все равно расстреляют. Командир звена, составьте логистическую задачу и представьте мне на утверждение. Вылет через два часа. Савельев ко мне через час.

Особых рассуждений у меня не было. Тушка – Ту-201 специальной модификации "летающий госпиталь", едва набирала скорость полторы тысячи километров в час. От этого и придется танцевать. Двое полетят рядом с санитаркой в качестве непосредственной охраны, двое будут немного в стороне. Еще варианты? Почесал затылок в извечной славянской небрежности. У тушки можно оставить одну тарелку, пару в стороне, а четвертую в вышине, включив функцию помехи. Или, еще лучше. Если боя нет, около тушки оставить пару, а если появятся сарги, одной включить помехи и забраться наверх, чтобы внезапно атаковать. Так и сделаем.

– Никитин, – проникновенно сказал я своему ведомому, – если начнется бой, ты останешься один. Чтобы не было, ты должен быть около тушки. Отойдешь на сто метров, тебе даже трибунала не понадобиться – лично застрелю из именного "Единорога". Понял, дорогой?

Ведомый, не ожидавший такого тона, только сглотнул. Я услышал смачное глотание слюны. Что-то мы сегодня людей пугаем. Сначала комэск, теперь я.

– Вы поймите, парни, обычно мы отвечаем за себя, а сегодня за несколько десятков беззащитных людей. И спрос будет другой. За шершнями не гоняемся, умение маневрировать не показываем. Нам надо довести тушку с ранеными. Вопросы?

У ребят особых вопросов не было. Раз командир сказал, значит, так и должно быть. Комэск, к которому я пришел с планом боя, оказался более опытный и более недоверчивый.

– Мудришь, Савельев, Эйнштейна изображаешь, – он помолчал, хмыкнул, – впрочем, ладно. Будем надеяться, сарги не станут обращать пристальное внимание на санитарную машину. А если нападут… Тут как не решай задачку, все равно получается ответ с многими неизвестными.

Тушка с большими красными крестами подошла к аэродрому вовремя и мягко опустилась на землю. Бортовой комп издал звуковой сигнал и сообщил об установлении связи с компом тушки и необходимости взлета. Подождали, пока на борт примут еще нескольких человек. Поднялись.

Санитарная тушка была недавно построена или, по крайней мере, капитально отремонтирована и модернизирована. По крайней мере, она выгодно отличалась от двух санитарных машин, которые находились в Новосибирском центре. Но главное, конечно, были люди, которые находились в ней.

Я пристроился чуть выше и связался с командиром. Разумеется, бортовые кибер-пилоты уже сличили навигационные системы, маршруты, высоту и скорость. Но командовали люди и им приходилось взаимодействовать.

– Борт ноль пятьдесят шестой, ответьте сушке девятнадцатой, – попросил я.

Голос, который ответил мне, по уровню властного тона пришелся бы на два командира дивизии.

– Борт пятьдесят шестой на связи, сержант.

Что-то он меня понизил, – обиделся я, и строго официально заявил:

– Борт ноль пятьдесят шесть, предлагаю двигаться вдоль зоны ответственности районов противовоздушной обороны.

Наверняка я ниже его по званию, но при конвоировании командует командир истребителей. И поэтому командир тушки нехотя буркнул о согласии.

Двадцать минут с небольшим мы летели без всяких происшествий. Я уже тихо радовался скорому завершению первого задания в качестве командира, как бортовой компьютер зафиксировал сход с высокой орбиты группы кораблей саргов. Траектория полета показывала, что они прилетели именно к нам. Засада!

Я сразу же включил режим помех. Включил редко используемую узкофокусную связь, которую можно использовать только в пределах видимости, но очень трудно запеленговать.

– Никитин, держись до последнего, но на рожон не лезь. Не мешайся у тушки под ногами, маневрируй в хвосте. Марат, на тебя оттягиваются шестеро, маневрируй, уходи в сторону и встань в круг. Борт ноль пятьдесят шесть, противоракетный маневр.

– Без сопливых знаю, – процедил командир тушки. Его машина затряслась и зарыскала, сильно затрудняя попадание неуправляемых авиационных ракет.

Без сопливых, так без сопливых. А пилот опытный. Я рванул сушку вверх, занимая выгодную позицию для атаки. К компьютерной картинке монитора компа добавился визуальный обзор. Шестеро шершней кружились в яростной карусели с двумя сушками. Четверо саргов приближались к Ту. Структура боя стала понятна. Шестеро пока только оттягивают пару сушек. Ударной является четверка, вот по ней я и нанесу удар.

Сарги начали выходить на ударную позицию, образовав вертикальную этажерку по две тарелки на уровень. Никитин, молодец, отпугивая, дал длинную очередь из пушек, не уходя от тушки.

Я вышел на ударную линию с фланга. Все, ближе нельзя, на небольшом расстоянии никакие помехи не закроют мою машину. Перекрыв прицелом все четыре шершня, дал залп ракетами. Удачно. Три шершня из четырех были разбиты, а по четвертому я открыл огонь из пушек и, хотя не сбил, но шершень поспешил удрать, покинув поле боя. Трус, пусть и не мне судить. Если бы я дрался в атмосфере чужой планеты, зная, что серьезное повреждение машины равносильно смерти или плену с неизвестным исходом…

Выключил помехи – они уже ничем помочь не могли. Позвал:

– Никитин, как состояние.

Бодрый голос ответил:

– Все в порядке.

– Я в бой. Ты выполняй прежнюю задачу.

– Но командир…

– Молчать…

Как я его понимал. Победоносное начало будоражило кровь, требовало бросить машину в свалку боя. Но тушку требовалось охранять. Любой вынырнувший из схватки шершень сделает из нее решето. Транспортник Ту-201 вооружался 12,7-мм пулеметом, который может и поражал в свое время земную технику и рвал в клочья человеческие тела, но против современных космических машин был подобием пистолета Макарова, будучи совершенно бесполезным даже в схватке с шершнем. Немного удовольствия и саргский пилот запишет на свой счет еще одну сбитую машину.

Добавил подачу водорода на решетку двигателя, скорость резко возросла. Сарги, конечно, видели, что произошло с их ударной группой, но из боя не вышли. Или хотят угробить хотя бы пару сушек, или просто не успели отреагировать на изменение положения.

Я с ходу сбил шершень, заходящий в хвост Шахову. Машина саргов начала разваливаться уже в воздухе. По крайней мере, минус один. Ребята держались из последних сил. Их уже разделили и теперь грызли по одиночке. Задержись я на полминуты и пару сушек можно было бы списывать вместе с пилотами. Но теперь положение изменилось.

Марат, почувствовав поддержку, ожил. Он вышел из состояния пассивной обороны и атаковал ближайшего шершня. Непонятно, что случилось, но спаскапсула сарга сработала, выбросив пилота. И тут по моей машине ударила пушечная очередь. Мое счастье, что выпущена она была наугад и не по мне. Но несколько снарядов попало. Сушка словно остановилась от снарядов, Двигатель заглох. Вдобавок по левой руке будто ломом ударили.

Я думал, что уже все, но чудом сохранившийся кибер-пилот сумел запустить двигатель. Сначала тот работал с каким-то дребезжанием, но затем перешел на привычный беззвучный режим.

А со мной было хуже. Глянул на медицинский экран, расположенный на рукаве. Медкибер комбинезона сообщил диагноз: рана руки средней тяжести – кость скорее перебита или сильно повреждена, мышца разорвана, началось сильное кровотечение. Медкибер раздул рукав комбинезона, сделав его жестким для фиксации руки и одновременно остановив кровотечение. Я отвел взгляд от экрана. От кровотечения я не умру. А вот с точки зрения общего состояния чувствовал хреново. Слабость, головокружение, боль – вот только немногие "приятные" ощущения. Я включил для медкибера уровень активной боевой деятельности, тот сделал несколько инъекций. В голове прояснилось, организм налился силой. Все это было, разумеется, временно, минут на двадцать. Но за это время мы разделаемся с саргами и долетим. Больше беспокоила рука. Медкибер сделал все правильно, по своей электронной инструкции, но я знал (теоретически), что рукав комбинезона не самый надежный фиксатор, а рука мне все еще была очень нужна. Необходимо побыстрее сделать операцию, более надежно зафиксировать и срастить кость, сшить мягкие ткани и кровеносные сосуды. А для этого надо выиграть бой.

Впрочем, развязка боя наступила куда раньше. Я увидел, что сарги, несколько ошеломленные сбились в кучу. Появилась хорошая возможность для атаки.

– Марат! – рявкнул я, очень надеясь, что Шахов поймет меня правильно и имитировал атаку, наращивая скорость и издалека щедро расходуя наряды.

Старина Шахыч не подвел. Он ударил снизу вверх, тоже "приветствуя" саргов длинной очередью. Просто удивительно, но выбранный им сарг сумел увернуться от губительной очереди. В наушниках раздался бешенный рев Шахова. Почему он не попал, не объяснит, наверное, даже самый опытный эксперт. Зато ведомый Авдеенко, воспользовавшись удобным положением, элегантной очередью в десяток снарядов сбил удачливого пилота врага.

Для саргов это была последняя капля. Они рванули в разные стороны, чтобы не дать людям возможности их преследовать. Мы и не собирались.

– Борт ноль пятьдесят шестой, – распорядился я командиру тушки, – прекращайте противоракетный маневр, ложитесь на прежний курс.

– Есть! – на этот раз в голосе командира не звучало ни властности, ни превосходства.

– Пилоты сушек, доложите состояние.

– Машина в порядке, пилот тоже, – доложил Шахов.

– В порядке, – кратко отметился Авдеенко.

– В порядке, – повторил Никитин.

Значит, у меня хуже всего. Ничего, дотяну.

– Занимаем прежнее положение.

Тушка по-прежнему неторопливо утюжила небо, а я тревожно прочесывал округу. Еще один бой мы не выдержим – не было боеприпасов. К тому же меня бойцом можно было считать весьма условным. Кровотечение снова началось – это я чувствовал сам и видел по данным медкибера.

К счастью, ничего не случилось. То ли у саргов наступил ступор, то ли, скорее всего, у них не было поблизости резервов. Во всяком случае, мы благополучно довели санитарную тушку до аэродрома Астрахань-13.

Первоначально предполагалось, что на аэродром мы садиться не будем. Водорода было с лихвой туда и обратно, отмечаться нам нигде не требовалось. Но теперь мой кибер сообщал, что горючего осталось меньше половины, слишком много пришлось идти на форсаже, а в пушках снарядов хватало только на короткую очередь. У остальных положение вряд ли лучше. Не говоря уже о моей ране. И поэтому я обратился к КП:

– Сушка борт девятнадцать. Прошу разрешение на посадку.

Пока на КП разбирались, что делать с нежданными гостями, к разговору подключился командир тушки, уже севший на аэродроме:

– Здесь борт пятьдесят шестой. Садись, сержант, со своими орлами, что спрашиваешь. Тут, рядом с моей машиной.

Явно не меньше майора. Командует, как у себя дома.

– Звено, садимся за мной.

Мы опустились около выхода из тушки, но так, чтобы не мешать пассажирам, которые самостоятельно или на легких медицинских носилках на гравитаторах уже выбирались из чрева судна.

Я выбрался из сушки, тяжело спустился на землю. Чувствовалось, что воздействие лекарств скоро пройдет. Пришлось сделать еще одну восстанавливающую инъекцию, хотя медкибер запротестовал, считая это передозировкой. Зато мне стало легче.

Поднялся, отошел от сушки, чтобы представить объем разрушений и присвистнул. Не думал, что так можно расколошматить машину и потом на ней летать.

– Ну ты, командир, и враг народа, – протянул Марат, подошедший с двумя ведомыми – своим и моим.

Я невесело кивнул. В машину попало несколько снарядов, они разворотили внешнюю обшивку тарелки, один снаряд попал в район двигателя. Непонятно, что он с ним стало, но фюзеляж оказался деформированным на нескольких квадратных метрах. Кабина сдвинулась влево и сушка стала похоже на залихватского пацана, лихо сдвинувшего головной убор в сторону.

– Ничего, полетаешь еще, сержант, – раздался знакомый голос.

Командир тушки. Посмотрим, кто ты у нас по званию.

Я снисходительно повернулся и, пораженный до глубины души, машинально вытянувшись, поднес руку к виску.

– Товарищ генерал-майор, звено истребителей СУ-47АП сопровождало Ту-201 бортовой номер ноль пятьдесят шесть и…

– Молодцы! – не дал мне отрапортовать генерал, – спасли нас от верной смерти. Вчетвером против десяти. Герои. А ты, сержант, не тянись. Забыл, что в полетном комбинезоне козырять необязательно.

Я немного смутился – забыл о таком заурядном положении устава. Генерал ухмыльнулся и уже серьезно сказал:

– Парни, я решил, что сегодня у меня последний день. Сейчас валялись бы наши косточки вперемежку с мягкими тканями. Но вы вытянули. А у нас, бывших в тушке, сегодня стал еще один день рождения.

Он пошел вдоль ряда сушек. Остальные машины были ничуть не лучше моей. Избитые снарядами, иссеченные осколками они походили на экспонаты разделочного конвейера. По классификации Шахова, не я один вошел бы в число врагов народа.

Кстати, а как со здоровьем у моих орлов. Своим ключом командира звена я активизировал медкиберов пилотов. Поскольку я был командиром, медкиберы честно выдали всю информацию о состоянии их здоровья. Шахов – утомленность и остаточное нервное напряжение, Никитин – легкий ушиб мягких тканей лица!?

– Никитин, ты с кем дрался на кулачках в кабине во время боя?

Молодой ведомый что-то пробурчал, старательно пряча левую половину лица. Я раскусил странности его поведения, рукой повернул голову лицом к публике… и зашелся смехом. Мой ведомый успел обзавестись хорошим фингалом под левым глазом. Шахов и Авдеенко, увидев украшение, поддержали меня добродушным смехом. Напряжение боя, ожидание смерти, перегрузки – все выходило через этот смех. Никитин сначала обиделся на нас, но потом заразился общим весельем, махнул рукой и тоже начал смеяться с нами.

Командир тушки, внимательно следивший за нашим поведением разделил общее веселье, и я решился спросить шутливым тоном:

– Товарищ генерал, у вас в экипаже нет драчливых пилотов?

Генерал охотно поддержал меня:

– В экипаже нет, а вот среди пассажиров не знаю. Не мои подчиненные. Хотя, есть майор, бывший боксер, тот может врезать. А еще, говорят, там среди медперсонала такая красотка есть, взглядом разит как главный лазер крейсера. Ты, дружище, в полете не перелазил в пассажирский салон?

Никитин густо покраснел и что-то пробурчал. Салажонок! Я переключился на Авдеенко. Хо! Мой ведомый сразу вылетел из головы. Авдеенко, оказывается, ранен в ногу. Не сильно, но кровотечение остановить не удалось, о чем добросовестно сообщил его медкибер.

– Авдеенко, ты чего молчишь, ждешь, когда вся кровь вытечет?

Генерал, склонившийся над экраном медкибера Авдеенко, выругался и потребовал гравитационные носилки для отправки пилота в медчасть.

– Тогда уж пару носилок, – скромно сказал я, – я тоже ранен.

И показал генералу данные своего медкибера. Тот уже заорал, требуя помощь, а я стоял и ждал, пока прибудут носилки, чтобы с чувством выполненного долга грохнуться в обморок.

Глава 14

Валя устало вздохнула. С утра началась бешенная суматоха. Начальник медупра ВВКС Московского военного округа не нашел ничего лучшего, как свалить на нее подготовку и отправку трудноизлечимых раненых и больных, скопившихся в медицинских учреждениях ВВКС округа. Попутно предполагалось взять несколько человек из Новосибирска, в котором из-за ожесточенных боев появились тяжелораненые, нуждающиеся в особом излечении.

Она недолюбливала этого статного, еще красивого пятидесятилетнего генерал-майора медицинской службы, в молодости, судя по фотографиях и видео на экране планшетника, бывшего очень красивым и поэтому избалованным женщинами. Годы прошли, казалось бы, пора успокоится, но нет. Волочится за всеми, кто имел быть несчастье представителем женского пола. А при ее появлении у него начинается обильное слюноотделение. Ежесекундно шумно сглатывает слюну, плотоядно поглядывая на нее. Прямо-таки собака Павлова при виде куска мяса.

Эвакуация трудно излечимых для него оказалась поводом вызвать ее в штаб ВВКС округа, а затем болтаться рядом якобы для помощи в организации, а на самом деле мешать. Вместо того, чтобы заниматься делом, приходилось тщательно наблюдать за руками генерала, придерживая их в предельной дальности от тела.

Хлопот было действительно много. Трудноизлечимых оказалось девятнадцать человек, начиная от молоденького стрелка сержанта, попавшего в госпиталь с сильнейшим нервным истощением, и завершая пожилым вице-адмиралом, у которого на фоне обострения сердечной деятельности начались осложнения обыденной в общем-то раны. Вице-адмирал был очень стар и ему с трудом помогала даже всесильная медицина второй половины XXI века. Оставалось отправить его в санаторий на юге России и надеяться на возможности ее благословенной природы.

Все трудноизлечимые, измученные своими ранами и болячками, были капризными, требующими большого внимания. Приходилось ежеминутно лично отвлекаться на них, успокаивать. Всем хотелось получить немного внимания со стороны красавицы Валентины. Еще надо было изучить файлы с историями болезней и соответственно разместить пассажиров в трюме.

Валя так бы и полегла пластом в ходе этого так называемого организационного процесса, если бы не преданный Василий, являвшийся официально санитаром, а фактически – ее заместителем и в полку и во всех ее командировках типа этой. И еще неожиданную помощь оказал командир Ту-201 в удивительно высоком звании генерал-майора авиации.

– Нам такая высокая честь, товарищ генерал? – чисто по-женски вставила она шпильку – въедливо и в то же время кокетливо, поправляя прядку волос, стремящейся выйти из общего строя прически.

Подобное обращение младшего по званию было для армии из ряда вон выходящим и генерал попытался нахмуриться, но губы уже сами собой складывались в улыбку. Хорошенькие женщины влияют на мужчин практически одинаково, вне зависимости от формы и количества звездочек.

– Алаторцев Дмитрий Федорович, красавица, – совсем по-штатски отрекомендовался генерал, – звание видите. Командиром Ту стал случайно. Мне нужно на главную базу дивизии около Астрахани и когда я узнал, что туда идет борт, находящийся в моем подчинении, сразу же попросился туда. – Он ухмыльнулся. – Первый пилот оказался настолько любезен, что уступил мне свое место, а сам сел вторым.

А генерал-то с юмором, – оценила она.

Алаторцев, в отличие от ее медицинского генерала, сильно на глаза не лез, зато его распоряжениями к штатным техническим средствам эвакуации была привлечена дополнительная техника из техобеспечения Ту, а члены экипажа помогли разместить раненых и больных. Это позволило ее небольшому отряду закончить размещение пострадавших даже раньше графика. Больные и раненые лежали в противоперегрузочных креслах, фактически представляющих малый анабиозный аппарат, способный поддерживать жизнь даже в случае тяжелого ранения.

Медики немного передохнули. Валя равнодушно встретила восхищенный взгляд сидевшего напротив второго пилота, вселенного из пилотской кабины из-за вторжения генерала Алаторцева. Наоборот, она изрядно бы удивилась, если бы мужчина безразлично взирал на ее прелести, столь привычные для ее хозяйки. За двадцать пять лет жизни Валя привыкла быть сногсшибательной красавицей.

Мимо пробежал, хлопоча, как старая наседка, санитар Василий, поинтересовался, все ли в порядке. Она благодарно кивнула, спросила в ответ, нет ли каких-либо проблем с пациентами. Василий ответил, что медицинских нет. Это означало, что есть другие. Она вздохнула, прошла между рядами. Так и есть. Молодой подполковник, герой космических боев, получивший тяжелую рану в ногу и уже третий год страдающий проблемами колена, из-за чего почти всегда находящийся в раздражении, еще не буянил, но был близок к этому пограничному психологическому состоянию.

– Валюша, – обрадовался он ей, – посиди рядом со мной.

Она поговорила с ней минут двадцать, пока не была объявлена предполетная тревога. Ту собирался взлетать и требовалось занять свое место. Второй пилот воспринял взлет как предложение познакомиться. Во время полета вставать с перегрузочного кресла разрешалось только в крайнем случае и они как бы оказались прикованы друг к другу на несколько минут.

– Вася, – представился он, – обычно летаю на этой машине вторым пилотом. Сегодня пассажир.

– Валя, – представилась она тем же тоном.

Пилот понял ее иронию. Оба они являлись военными, но она была капитаном, а он – младшим лейтенантом. Парень смутился, не зная, как продолжить.

Она вздохнула. Лететь предстояло более часа и требовалось как-то убить время. Примиряюще сказала:

– Нас будут прикрывать, или мы полетим сами по себе?

– Нас прикроют по-королевски. До Новосибирска шестеркой, а далее, в более спокойной местности – четверкой. Вон, посмотрите.

В широком иллюминаторе была хорошо видна шестерка Су, проплывшая неподалеку от Ту и умчавшаяся вверх.

Валя не особенно разбиралась в технике и военной стратегии. Конечно, как штатный медик, она могла отличить истребитель от бомбардировщика, и разбиралась в типах тарелок, но не более того. Наличие шестерки легких истребителей, таких же, как в ее полку, укрепляло и вдохновляло.

До Новосибирска ничто не нарушило их спокойствия. Не считать же серьезными происшествиями разболевшуюся голову у одного из раненых и диарею у другого.

Она хотела увидеть сверху крупный город, но Ту облетел вокруг. Непрерывно болтающий Вася сообщил, что посторонним нал городом показываться нельзя. ПРО Новосибирска мощная, так накажут, клочков не останется.

Шестерка сушек, кружившая вокруг санитарной машины, исчезла.

– Куда они? – поинтересовалась Валя.

– Закончилась зона ответственности.

– И теперь?

– Полетят истребители Новосибирского авиационного района.

– А почему не могли лететь предыдущие, горючее закончилось?

– Сменилась зона ответственности.

Валя поджала губы. Ох уж эти мужчины. Когда они запутываются, сразу принимают важный вид и говорят о высоких истинах.

Тушка села на аэродроме и к ней сразу подлетели легкие санитарные гравитаторы. Валя поспешила помочь. Привезли только четырех и их быстро распределили. Ту поднялся в воздух.

В иллюминаторе показалась четверка сушек. Вася оживился:

– А вот и они, местные, как выкаблучиваются.

Четверка сделала горку и разделилась, две сушки остались на виду, двое исчезли.

Вася неодобрительно покачал головой:

– Шли бы единым строем. Ох уж эти провинциалы.

– Как вы думаете, куда они спрятались?

Вася не успел ответить. Рядом с бортом, буквально в десятке метров, прошла пропавшая пара. Она даже увидела, как ведущий управляет со своей машиной.

– Кажется, так близко летать нельзя? – она постаралась, чтобы тон вопроса был наивным.

– Ничего, – сказал Вася кровожадно, – прилетим в Астрахань, батя с них снимет стружку. Он такое не прощает.

Сушки снова прошли мимо санитарного судна. Валя обратила внимание, что теперь они шли уже на расстоянии положенных пятидесяти метров. Она моргнула глазами. Не, она не ошиблась, сушка шла одна! И как-то интересно крутится, сначала вдоль Ту шел, а теперь вдруг повернулся на 90 градусов. Действительно, болтушка Вася прав, горе от ума и только.

– Вася, скажи, пожалуйста…

– Валя, подожди. Товарищ генерал… да, по моим подсчетам девять… да. Понял.

Тушку начало ощутимо дергать вверх-вниз и одновременно из стороны в сторону.

Пассажиры, у которых начали болеть раны, возмутились и начали громко ругаться.

– Командир использует противоракетный режим, – констатировал Вася и включил систему громкой связи:

– Товарищи офицеры! Нас атакуют сарги. Надеюсь, что никакой паники не будет.

Зря он так сказал, поняла Валя. Офицеры хотя и были профессиональными военными, но остались людьми. Чего стоит тушка в бою с шершнями им, людям авиационно-космическим, было понятно без подсказки. Если пара, то оставалась гипнотическая возможность протянуть некоторое время и вызвать помощь. Возможность очень слабая и больше греющая душу, чем рисующая возможность выкрутиться. Но ответ младшего лейтенанта разрушил последние крохи надежды:

– Десять шершней.

А их прикрывало четыре сушки – хорошая закуска перед основным блюдом – жирной беззащитной тушкой.

Оставалось жить несколько секунд. Кто-то вытащил, если было, личное оружие, собираясь то ли отстреливаться от целой эскадрильи саргов, то ли покончить со всем одним выстрелом, а не цепенеть в ожидании рокового столкновения с землей. Кто-то молился, тупо глядя перед собой. Полковник слева натянул на себя противоперегрузочный костюм так, что укрылся в нем с головой, оставаясь перед смертью только с собой.

Валя только теперь начала понимать, что сейчас она умрет. И ей уже не нужна поездка в военный санаторий в Анапе, путевку в который она пробивала всеми правдами и неправдами, используя богатый арсенал женских уловок. А красивый и богатый жених, на протяжении нескольких дет гипотетически предполагаемый, так и останется в мечтах.

– Да что там, наши истребители, – не выдержал вице-адмирал, – хоть что-нибудь делают? Где они? – требовательно спросил он у второго пилота.

– Да кто где, – меланхолически ответил тот. Плевать на разницу в званиях. Что адмирал, что младший лейтенант, – у всех у них единая должность – кандидаты в покойники. – Пару зажала шестерка шершней, еще один прикрывает нас и сейчас сцепится с четверкой. Бог знает, на сколько его хватит. Последнего вообще не видно, наверное, удрал.

– М-да, – крякнул вице-адмирал. Спросил в пустоту: – священника нет на борту? Жаль.

Он замолчал, видимо, уже прощаясь с жизнью.

– О-ой! – вдруг закричал второй пилот, глядя то в иллюминатор, то на монитор персонального летного компа. – Три шершня сбито!

Раненые ожили на глазах. Даже с учетом сбитых враг превосходил сушки почти в два раза. Но их шансы выжить стремительно выросли.

– Что там произошло? – робко поинтересовалась Валя.

– Я сам еще до конца не понимаю, – признался второй пилот, – но, похоже, командир истребителей воспользовался тем, что четверка шершней увлеклась добиванием последней сушки около нашего судна, включил режим помех и сумел подойти на расстояние прямого ракетного удара. А дальше дело мастера боится. Три из четырех вдребезги!

Валя выглянула в иллюминатор. На расстоянии нескольких километров сушки и шершни носились на бешеной скорости, причудливо маневрируя и обмениваясь пушечными очередями. Хотя она и служила в летно-космической части, но к машинам и военной стратегии никакого отношения не имела. И поэтому совершенно не понимала в мельтешении машин.

– Дерутся, – нехотя пояснил второй пилот. Как он понимал, период тонких маневров прошел, происходящее сейчас можно было назвать единым словом – свалка.

– Сарги пытаются прорваться к нашему судну, а сушки отбрасывают. Есть! Еще есть! Два сарга сбито. Сарги бегут, они вышли из боя!

Он вытер внезапно вспотевший лоб. Весело посмотрел на Валю:

– У вас, кажется был вопрос, товарищ медицина?

Валя подумала, кокетливо улыбнулась неотразимой улыбкой писаной красавицы, которой нормальный мужчина противостоять не мог. Спросила:

– Мы можем мечтать о будущем или еще ничего не понятно?

Второй пилот засмеялся:

– Можем, теперь мы все можем. Сарги разбиты. Теперь главное долететь.

– Сестра, – раздалось страдальческое, – помогите!

Мученики от войны, поняв, что их жизни ничего не угрожает, вспомнили о своих болячках.

Медсестра отряда поспешила на стоны, Валя тоже решила посмотреть, не потревожены ли серьезно раны, не нужно ли корректирующее лечение.

Хлопоты с ранеными и больными заставили ее забыть о тревогах. Она и не заметила, как Ту сел на аэродроме. Пациентов погрузили на легкие гравитаторы и увезли в санаторий. Теперь они попадали под покровительство курортного ведомства. А им предстояло подождать попутного транспорта и лететь обратно, в полк.

Комп зазвенел, привлекая внимание хозяйки.

– Да, – несколько удивленно спросила она, не понимая, кому она здесь могла понадобиться.

– Главврач базы Томашевич, – представился незнакомый голос. – Вы, кажется, хирург?

– Да.

– Один из пилотов, пришедших с вами, в бою был ранен. Нужна операция, а у меня, как назло, оба ведущих хирурга отсутствуют. Есть только стажер. Прооперируете?

Вопрос был чисто риторический. Конечно, она поможет.

– Готовьте к операции.

Главврач был настолько любезен, что прислал провожатого. Иначе бы она провозилась. База аэродрома была обширной. Когда она прошла в операционную, раненый был готов к операции. Он лежал в анабиозе, полностью погруженный в медванну. Только рука, исковерканная раной была обнажена для хирурга.

Она уже ничего не видела и не слышала. Надо спасти руку.

Глава 15

Я медленно приходил в себя. Левая рука ныла. Скосил глаза. Похоже, меня поместили в госпиталь. Будем надеяться, ненадолго.

– Очнулся?

Около меня оказался достаточно пожилой врач.

– Главврач базы аэродрома Астрахань-13 Томашевич, – представился он.

Я промычал нечто приветственное.

– Вам сделана операция на левой руке. Хирург оказался опытный, компьютерное сканирование показывает, что после заживляющих процедур мышцы начинают срастаться. Кости нужно не меньше недели и затем мы вас отпустим.

Неделя меня не устраивала.

– Лучше отпустите меня на базу.

– Не могу, – Томашевич сказал сочувственно, но твердо, – для медпроверки нужен квалифицированный хирург, а у меня его нет. Оперировавший тебя уже улетел, а свои на краткосрочных курсах. Прилетят дней через пять, тогда выпустим из палаты.

Я огорошено посмотрел, но главврач улыбнулся и вышел.

И что, мне придется почти неделю валяться подобно мешку с картофелем в ожидании пока крестьянка, пардон, хирург поднимет меня на ноги? Не хочется!

Приподнялся. Вроде бы неплохо. Голова не кружится, руки не дрожат. Сел, опустил с постели ноги. Ничего. Увидел вычищенный комбинезон и сапоги, надел, морщась от острой боли в левой руке. Хлопнул по кобуре, вынул «Единорог». Замечательно! Лихо закинул пистолет обратно.

– Больной! – на пороге стояла девчушка в белом халате. – Немедленно ложитесь в кровать. Я медсестра и знаю о вашем состоянии.

Так называемая кровать на самом деле была многофункциональным медицинским аппаратом. Но проблема оказалась не в этом. Я не хотел ни на устройство, ни на кровать. И потому просто вынул «Единорог».

– Руки за голову, – зрачок пистолета уставился прямо в глаза, заставив ее оцепенеть, – и не дергайся, а то я контуженный, с головой не все в порядке. Поняла?

– Ага, – дрожащим голосом сказала она. Оставалось надеяться, что энурезом моя жертва не страдает.

– Знаешь, где стоит моя сушка знаешь? Двигай к ней.

– Товарищ лейтенант, это же самоволка!

– Ага. И похищение. Шагай!

Как на зло навстречу по коридору шел санитар. Увидев нас, он обалдел. Этого мне хватило, чтобы встать, охватывая их сферой прицела.

– Становись рядом, я люблю, когда медики ходят парой.

Санитар, опасливо поглядывая на пистолет пошел рядом с медсестрой. Потом присоединились еще трое. Я подумал, что вскоре я буду водить с собой толпу народа. Отлупят же они меня, когда разоружат. К счастью, путь к сушке оказался коротким.

– Вот она, – дрожащим голосом сказала медсестра, а остальные дружелюбно улыбались, очень надеясь, что сумасшедший пилот улетит и оставит их в покое.

Я посмотрел на сушку. Моя и, похоже, хорошо отремонтированная. Во всяком случае, обшивка, как новая.

– Смирно! – рявкнул я на своих пленников. И пока они ошарашено вытягивались, стал возноситься. Нет, не на небо. На лифте в кабину Су. Осторожно влез в кабину, оберегая поврежденную руку, и поднял машину. Надеюсь, ПВО аэродрома не начнет палить по своим?

Палить они не начали. Зато замигал огонек связи бортового компа. Пришлось соединиться.

Звонил самолично Алаторцев. Его громкий рассерженный голос, казалось, заполнил всю кабину.

– Ты, поросенок, хотя бы попрощался. Я такой обед приготовил, гусь под французским соусом, греческий салат, десятилетний коньяк, а ты с «Единорогом» по аэродрому бегаешь, моих людей гоняешь.

– Виноват, товарищ генерал, – дисциплинировано ответил я. С опозданием подумал, что немного поторопился. Бог с ним с коньяком, но гуся я не ел лет пятнадцать.

– Ладно, сбегай, – разрешил генерал, – с меня причитается, если что.

Спасибо, товарищ генерал, но я уж как-нибудь подальше. Излишне властные генералы заставляют меня вздрагивать от испуга.

На подлете к своему аэродрому я начал искать каналы связи. Пароль у сушки, скорее всего, устаревший, компьютерные системы ПВО собьют машину как ястреб курицу.

Дежурный отозвался мгновенно и ответил, что ПВО дано указание пропустить меня. Это немного насторожило. Сложилось впечатление, что мою сушку ждали и приготовили бурную встречу. Черт возьми! А что делать?

– Борт девятнадцать, передайте управление кибер-пилоту, – распорядился дежурный.

Отдал. Сушка плавно полетела к краю аэродрома, и села у самой многочисленной толпы.

Посидел, пришел в себя от неожиданности.

– Лейтенант Савельев, покиньте машину, – ожил комп, – вас ждет комиссия по праздничной встрече.

Пришлось вылезти.

О-о-о, как торжественно! Генерал Свекольников, комдив, руководство курсов и офицеры дивизии. И все ради встречи с каким-то лейтенантом.

Вылез, осторожно миновал кабину, оберегая руку. Лифт не подвел, опустил на землю.

Я молодцевато подошел к генералу, по пути посмотрев, не ли чинов повыше. Нет, Свекольников был старшим.

– Товарищ генерал, лейтенант Савельев вернулся из аэродрома Астрахань-13.

– Сбежал, – уточнил генерал.

– На аэродроме пообщался с местным воинством.

– Под пистолетом водил.

– Виноват, товарищ генерал.

Свекольников снял фуражку, погладил редкие волосы.

– Алексей Никифорович, – обратился он к комдиву, – генерал Алаторцев сообщил о геройском подвиге звена Савельева. Вчетвером против десяти и половину сбили. Надо бы наградить. Но Алаторцев также сообщил, что командир звена сбежал, угрожал «Единорогом». То есть надо и наградить, и наказать. Как вы думаете?

В отличие от Свекольникова комдив оказался актером слабоватым. Он исказил лицо в судорожной гримасе, что должно было отображать мыслительный процесс. Показав поиск предложения, этот гигант мысли выпалил:

– Поставить его заместителем командира полка по тылу. В 110 полку как раз есть вакансия. Пока выздоравливает, пусть послужит.

Спасибо, товарищ генерал. Один думал или с Оладьиным напрягали мозговые извилины? Ясно, что это их идея.

– Товарищ генерал, пилотов жалко, – жалобно произнес я, – как же они со мной, ведь загнутся от голодухи.

Стоявший неподалеку командир полка Раков всем своим видом тоже выражал молчаливое сомнение в моих интендантских возможностях. «Вы резвитесь, а у меня сотни людей могут остаться голодными, нарушится снабжение боеприпасами и горючим. Кто ответит за падение боеготовности полка?»

Генерал и комдив сделали вид, что не видят мучения командира полка. Свекольников улетел по своим заботам, а комдив принялся хлопотать по делам дивизии. Я тоже вздохнул и побрел сначала к медикам. Те обрадовали, что процесс выздоровления идет нормально, можно не беспокоиться.

Столовая, как и повсеместно, называлась тошниловкой. Свое название она оправдывала. Нормальные продукты по вине интендантства портились, а затем неумелые повара окончательно доводили их до надлежащей кондиции. Я получил миску с разваренной слипшейся лапшой и недоваренной рыбой, от которой заметно попахивало.

Замкомандира полка по тылу майора Калинина, которого, не вынося сор из избы, просто уволили со службы, следовало бы перед увольнением месяц кормить этой пищей. А то накрутил, а мне теперь расхлебывать.

Кое-как съел половину и ушел, заскочив в отдел кадров. Нужно взять новое удостоверение. Кадровик, увидев меня, сразу же перешел в атаку и наотрез отказался выдавать документы, упирая на то, что никогда еще удостоверение не выдавали в день издания приказа.

– Подвел ты генерала Свекольникова и своего комдива, – насмешливо сказал я, – они-то мне доказывали, что мысль о моем назначении пришла только при моем перелете. Ты то откуда знаешь в таком случае?

Кадровик задумался и сменил тон. Мы с ним договорились, что я ничего не слышал, а он мне вручил пластиковое удостоверение и.о. заместителя командира полка по тылу.

Изучение своего хозяйства начал со снабжения боеприпасами и горючим. Ибо, хотя продовольствие играет большую роль, но им не стреляют и на нем не летают.

И первым, и вторым заведовал помпотех в звании капитана. Григорий Павлович Нестеренко встретил нового зама хмуро. Я еще пилотом знал, что он не любил, когда вмешивались в его деятельность. Тем не менее, я бегло просмотрел обеспеченность боеприпасами и горючим. Нестеренко не подвел, все было в порядке. Иначе Калинин так бы легко не отделался.

– Ну, Палыч, все у тебя в порядке, – сделал я вывод, – работай самостоятельно, я в твою сферу вмешиваться не буду, накладные подписывать буду без вопросов. Проблемы какие-нибудь есть?

Нестеренко немного оживился:

– Проблем нет, снабжение проходит без запинок.

Я козырнул и отправился разбираться с питанием штатного состава. Сам намучился, будучи пилотом.

Вопросов будет два – кто станет готовить и из чего. Заглянул в хоздвор. На кухне работали вольнонаемные, нанятые с неплохой зарплатой. По-моему, это с них требовалось брать деньги. Они пили чай и ели, нет, жрали выпечку. Собственная пища их не прельщала. Понятно почему.

– Новый зам Рыкова по тылу, – небрежно козырнул я, – с завтрашнего дня вы уволены. Сегодня после ужина приду с дивизионным финансистом принимать дела. Если обнаружу нехватку или бардак, сдеру все до копеечки, а потом отдам под трибунал.

Лица кухонных работников вытянулось.

– Это произвол, – вяло сказал один из них, – мы будем жаловаться.

У меня создалось впечатление, что нечто подобное после увольнения своего покровителя они ждали и протестовали для проформы. Очень уж искусственно и лениво выглядел их протест. Поэтому не стал обращать внимание на слова и лишь еще раз напомнив о вечерней ревизии.

Нужна новая команда поваров. Иначе сегодня народ останется даже без дрянного ужина. Что-то у меня создалось впечатление, что уходящие кухонные работники (язык не поворачивался назвать их поварами), демонстративно не будут готовить.

И тут вспомнил придорожное кафе «Уют». Там женский коллектив из шести душ кое-как сводил концы с концами, арендуя небольшое здание и сбывая приготовленные обеды и выпечку проезжающим. Наверняка они согласятся на работу с твердой оплатой и бесплатной кормежкой.

Полетел на штатной калоше к замкомандиру по тылу дивизии и по пути свернул к «Уюту». Меня здесь знали и встретили приветливо.

– Пирожки с мясом будешь, Димочка? – спросила полная раздатчица Алиса, – сегодня удачные получились, да и мясо хорошее.

Я не отказался. Армейский обед лежал в желудке тяжелым грузом и следовало забить его вкусом нормальной пищи. Взял три штуки, чай и начал вербовку:

– Девицы-красавицы, можно привлечь ваше внимание на минутку.

Самая красивая из дам, рыжеволосая Настя лениво спросила:

– Али жену будешь выбирать?

Я оценил шутку, ответил с юмором, но по-деловому:

– Заслужите, посмотрим. А пока хочу предложить вам всем коллективом перейти на работу на полковую кухню.

Настя облокотила руки о бока:

– Ух ты! А еще ты устроишь нас на конкурс красоты.

Не поверили в мои возможности. Я вынул удостоверение и предъявил. Несколько минут стояла тишина.

– Последний вопрос, – осмелилась заговорить Алиса, – а если нас попрут после твоего ухода? Ты парень шустрый, дальше поскачешь. А мы окажемся у разбитого корыта.

– А я с вами заключу максимальный – трехлетний договор о трудоустройстве. Пусть попробуют уволить. Такую неустойку уплатят – Московский военный округ разорится.

– Все, девочки, нечего торговаться, пока Дима других не подобрал, – решительно сказала самая старшая Ольга, – мы согласны. Алиса, запри двери и вывесь вывеску «закрыто».

– Вот и хорошо, – подытожил я продолжал разрабатывать свой план. – еще вопрос, девушки. Вы люди местные, не подскажите, у кого можно закупить продукты. А то у нас только мука, рис, несколько видов каш. А овощей, молочных продуктов пилоты не видят месяцами. Мясо и рыба такого качества приходят, что в полку скоро восстание поднимется.

Ольга улыбнулась.

– Продуктов у окрестных жителей много. Вывозить они ее не могут – нужен пропуск, даже Подмосковье, не говоря о Москве закрыто, и потому отдают кому попало почти бесплатно. Узнают, с ума сойдут от радости. Хочешь, мы прямо сейчас наберем?

Я обрадовался инициативе подчиненных, но задумался. Покачал головой:

– Нет, сейчас не получится. Я не оформил счет – не ожидал, что сразу получится купить продуктов.

– Подумаешь, – махнула рукой Настя, – мы в долг возьмем. Ты же оплатишь счет?

– Обязательно, – я широко улыбнулся, довольный легкостью решения проблем с питанием. Чем занимался предыдущий зам по тылу?

В тыловой отдел, где располагался замкомандира дивизии полковник Сыромятников, я нагрянул через полчаса. Зам важно вышагивал по аллее, переваривая обед. На меня он посмотрел пренебрежительно – тоже, мол, тыловик. Как мне говорили, Сыромятников офицеров ниже майора за людей не считал. На этот раз ему придется изменить практику.

– Товарищ полковник, в 110 авиационном полку постоянно плохое питание, совершенно не соответствующее летным нормам.

Сыромятникова такое положение совершенно не встревожило.

– Идет война, товарищ лейтенант, – нравоучительно сказал он, – необходимо понимать, что невзгоды неизбежны.

В этот момент я его ненавидел. Сидит в роскошном кабинете, питается в ресторане, имеет большой оклад. Хотя бы немного побеспокоился о тех, кто свою кровь проливает.

– Ты, крыса тыловая, кормишь нас гнилью. Да я тебя сейчас…

Сыромятников возмутился и уже собирался высказать мнение о моем характере, но я выхватил «Единорог» и открыл огонь. Трюк был рискованный, я специально клал пули вплотную с головой и полковник чувствовал их жаркое дуновение. Ошибись я чуть-чуть или дерни Сыромятников головой и я бы попал ему в голову. Но все обошлось.

Сыромятников буквально рухнул на землю, а я подошел, наклонился и сунул пахнущий порохом ствол пистолета в лицо.

– Я требую выделить средства на питание на счет полка!

Сыромятников, находившийся в полуобморочном состоянии, посмотрел на меня невидящим взглядом. Затем его взор прояснился.

– Черт с ним, сумасшедший, бери, – выдохнул он, – пойдем в штаб, я переведу средства на комп штаба полка. Лишь бы с тобой не встречаться.

Технически перевод статьи расходов занимал несколько минут. Вскоре я уже летел обратно в штаб. А еще через час явилась команда поваров с поставщиком продуктов. Я с удивлением смотрел на привезенное продовольствие. Неужели все так легко? Девчонки подтвердили. Я с удовольствием потер руками. Уже сегодня будет нормальный ужин.

Невысокий, я бы даже сказал, маленький мужичок, прилетевший с продуктами на древнем, первых серий аж сороковых годов гравитаторе, с тревогой смотрел на меня. Видимо, я своей молодостью не внушал особой надежды на возврат долгов по привезенной продукции. Но я просмотрел ведомости, номенклатуру и объем продуктов, кинул взгляд на цены и итоговую сумму и молча взял единую платежную карточку нашего благодетеля. Скинул на нее требуемую сумму. Мужичок расцвел и рассыпался в благодарности. Я тут же подтвердил договоренность Ольги с ним о том, что он за отдельную плату будет собирать и привозить продукты.

Народ, видя суету у столовой, попытался проведать у нового зам по тылу, что же такое предстоит. Нашли кого пробивать! Я мялся, невнятно говорил о возможных гуляше из тушенки и вермишели, что вызывало разочарованный гул. Или вообще отмахивался. Не интендантское это дело знать столовские мелочи.

Смену дел провели до ужина на удивление быстро. Ольга, не отвлекая остальных, занятых приготовлением пищи, посмотрела на список и объемы имеющихся продуктов и поставила свою личную печать на передаче дел. Все, портачи были свободны и могли убираться. Даже финансиста не стал приводить, хотя и обещал.

Ужин начинался в шесть и длился час, поэтому народ, оголодавший после никчемного обеда и в ожидании увидеть новых поваров женского пола, толпился у входа чуть ли не за полчаса. Но Алиса была непреклонна и открыла только когда электронные часы показали искомое время. Свою жесткость она компенсировала щедрой улыбкой и широким жестом руки, приглашая войти.

Народ ввалился и застыл. Грязное, неряшливое помещение столовой обрело вторую молодость, вымытое и протертое, украшенное цветами и зеленью. Столы были составлены по четыре и в центре каждой четверки стояли тарелки разных размеров и кувшины. Поскольку я уже минут десять был в столовой, прошелся и по офицерскому залу, и по залу для рядового и сержантского состава и потому знал, что в двух самых больших чашках находился салат из помидоров и огурцов, а рядом с ними сметана, горчица, перец. В кувшинах были кефир, яблочный и томатный соки. Ну и, разумеется, хлеб и соль, куда без них. По количеству мест стояли тарелки.

Мне захотелось увидеть обалдевшие морды сослуживцев и я задержался в офицерском зале.

Алиса приглашающе махнула в сторону столов к пустым тарелкам.

– У нас самообслуживание, сколько хотите, столько и накладывайте.

Народ пораженно молчал. Только один из молодых пилотов робко сказал:

– А если я положу больше нормы?

– Да кладите, сколько хотите. Если кому надо другие салаты, вон на раздаточном столе. Только имейте в виду, еще будут первое и второе.

Пилоты, накинувшиеся на салаты, замедлили движение, понимая, что желудок один и усилиями предыдущей команды он стал совсем небольшим. Поняв их сомнение, Алиса добавила:

– Если не хватит, то салат можно будет и потом покушать.

После этого народ стал умереннее и сделал это правильно, поскольку вскоре Алиса стала разносить кастрюли с ароматным борщом – по две на четверку столов.

Пришел Раков, запахи и виды пищи настолько подействовали на голодного командира полка, что он судорожно проглотил слюну.

Ехидная Настя, разумеется, не могла пропустить такой момент. Она вынырнула из кухни и прощебетала:

– Товарищ командир полка, а мы уж вас заждались. Пойдемте, я вас посажу на законное место.

Законное место она произнесла так, что многим послышалось – законный брак. Вот ведь нахалка, знает, что капитан не женат. Если Настя положила на него глаз, то товарищу командиру остается заранее поднять руки, чтобы можно было надеть свадебное кольцо.

Раков что-то пробормотал и стало видно, что он густо покраснел. Я незаметно показал Насте кулак. Та поджала плечами и поставила перед капитану салат из свежей капусты – его любимое блюдо. И откуда узнала? Потом взялась за поварешку, чтобы налить борщ.

– Нет-нет, – остановил ее Раков, – я, к сожалению, тороплюсь, поэтому только второе. У вас ведь есть второе?

– Разумеется, просто мы еще не выносили, остынет.

Она ушла за стойку к электроплитам и вскоре вернулась с большой тарелкой.

Пилоты встретили ее (тарелку, а не Настю) одобрительным гулом. На гарнире из картофельного пюре и вареной капусты с помидорами лежал здоровенный, размером с мужскую ладонь, кусок говядины. Я гордо хмыкнул. Знай наших! После прошедшего обеда ужин был райским, а мясо по-французски – божественной амброзией.

У меня в детстве был кот Тишка – старый, крупный самец, ленивый до обалдения. Когда жизненная ситуация ставила его в тупик, на морду наползало выражение крайнего изумления, глаза выпучивались, усы задирались. Мимика лица Рыкова очень напоминала Тишкины эмоции. Он даже понюхал мясо, словно ожидал муляж. Поднял глаза на Настю:

– Это все мне?

Ехидная красавица не упустила момента:

– Нет, товарищ командир, на весь полк.

Раков, скорее всего, вспомнил бы, кто он и кто Настя, но тут дверь открылась и вошел… комдив. Начальство сердилось и готовилось решительно на кого-то наехать. Я отошел за колонну, одиноко стоящую посредине зала.

Раков стремительно вскочил:

– Товарищи офицеры!

Комдив махнул рукой, требуя не обращать внимания. А сам прошел к Ракову:

– Где Савельев, где эта сволочь?

Он хотел добавить нечто бодрящее и просторечно-русское, но его взгляд уперся в Настю. В судорожной попытке затормозить уже вылетавшие слова он закашлялся. Весь эффект и пыл явно поблекли.

– Я здесь, товарищ подполковник! – доложил я в спину комдиву, выйдя из-за колонны.

Подполковник оказался в затруднительном положении. С одной стороны, он не мог оторвать глаза от Настя, которая, понимая, что начальник пришел не цветы раздавать, мило ему улыбалась. С другой стороны, он хотел отчитать меня, стоявшего за спиной. И еще запахи, убийственно вкусные, а кухня дивизионного штаба не особенно отличалась от нашей полковой. То есть жрать ее продукцию еще было можно, а вот кушать нет.

Комдив вздохнул, решил не накалять обстановку. Окинул взглядом стол. Шумно сглотнул.

– Накормите хоть?

Настя снова очаровательно улыбнулась:

– Что будите? Есть салаты, борщ, мясо, молочное.

– Все неси, – решительно потребовал комдив, глядя на мясо, с которым аккуратно разделывался Раков, – злиться перестану, да и проверю качество пищи. Но тебе, заместитель командира полка, – посмотрел он на меня, – выговор все равно всыплю. Мне тоже тыловики не нравятся, но я же в них не стреляю.

Главкому ВВКС РФ

Генерал-полковнику Захарову Е.В.

Командиру Новосибирских курсов

Генерал-майору авиации Свекольникову М.В.

Объект Љ18 прошел испытания в 110 полку 63 авиадивизии. В ходе боевых действий проявил храбрость, летные умения, командирские способности. Лично сбил 7 машин. Командиром полка аттестован на должность командира звена. Несмотря на рану средней тяжести, будучи назначенный замкомандира полка по тылу, проявил себя способным администратором. Командир дивизии объявил ему выговор и ходатайствует о переаттестации в звание капитана административной службы и назначении на должность заместителя командира 63 дивизии по тылу. Жду ваших указаний.

Особоуполномоченный контрразведки «Смерш» майор Тикунов

Резолюция главкома: отказать, вернуть вместе с остальными курсантами на курсы, досрочно выпустить и направить в дивизию беркутов рядовым летчиком.

Глава 16

– Жаль, что мы прощаемся с бывшим курсантом, а ныне пилотом славной дивизии беркутов.

По рядам курсантов прошел удивленный ропот. Соизволил удивиться и подполковник Сидоров. Разумеется, и я стоял обескураженный.

Прошла неделя с той поры, когда командование, придя к выводу об ослаблении натиска саргов, прекратило нашу командировку и отправило личный состав обратно на нашу базу, доучиваться. Правда, 46 убитых и 17 искалеченных и непригодных к летной работе, уже в ряды курсантов не станут. К моему сожалению, погиб мой товарищ Гена Камаринов. Мы мало общались в университете. Я был технарем, а он гуманитарием. Я участвовал в самодеятельности, а он, тихоня и нелюдим, в лучшем случае ее смотрел. И все же, чувство было такое, словно вырезали кусок души. Ушел от нас и Леня Пороховщиков. Тяжелое ранение в печень сделало его инвалидом и полностью негодным к военной службе. Остались мы вдвоем – я и Мишка Самарин. Надолго ли?

А война шла, хотя и временно затихла. Я только привык к своему положению не то курсанта, не то инструктора и долечил раны, как началось.

– Накануне, главком ВВКС, бывший в Новосибирске с кратковременным визитом, – пояснил генерал, – узнав о новых подвигах лейтенанта Савельева, пришел к выводу о невозможности повышения практического и теоретического уровня на наших курсах. И, поскольку, он находится в резерве дивизии беркутов, самолично запросил командира дивизии о возможности включения Савельева в состав дивизии и постановки на боевое дежурство. Генерал Ладыгин дал свое согласия и с двенадцати ноль-ноль приказом по курсам вы исключаетесь из данного учебного заведения в связи с его досрочным окончанием. Вам положено двое суток отпуска. Попрошу вас поторопиться – для вас зарезервировано место на грузопассажирском Антее, он отбывает через час с ведомственного аэродрома.

– Э…, – растерялся я. О наличии в окрестностях Новосибирска военного аэродрома я знал, но на этом информационные и передвижные возможности у меня заканчивались.

Генерал и полковник заулыбались.

– Подполковник Сидоров, разведите роты, – приказал Свекольников. – Курсантам необходимо продолжать обучение. А вы, Даниил Сергеевич, организуйте доставку героя. Можете использовать мою сушку.

Лицо Оладьина приняло глубокомысленное выражение.

– Можно, я сам сяду за штурвал? – осторожно попросил он.

Генерал кивнул. Между ними явно шел какой-то подспудный диалог, который я не понимал.

– Идите, – разрешил Свекольников. Оладьин, а следом и я козырнули, повернулись через левое плечо и отправились готовиться в путь – дорожку.

– Тебе десять минут на сборы. Вещей немного, и они уже в собранном виде. Да, на кровати разложен парадный мундир. Подарок курсов. Офицерский, – пояснил он в ответ мою попытку открыть рот, чтобы указать на наличие своего парадного мундира. Курсантского.

Он хлопнул меня по спине, придавая ускорение и я по курсантской привычке помчался за вещами. На моей кровати действительно лежали собранная сумка и парадный мундир. Офицерский, с лейтенантскими погонами. Ух ты! В самых смелых мечтах мы иногда грезили об таком. Одеть, а потом выйти, прогуляться по центральной улице крупного города и чтобы побольше девушек в спину глядело.

Черт, опоздаю! Я побыстрее свернул мундир, кинул его в прорезиненную сумку и полетел к КП, где стояла спарка генерала.

Оладьин посмотрел на часы, но ничего не сказал, значит, я уложился в отведенное время. Кинул сумку на сетку багажного отделения, сел на место второго пилота, пристегнул ремни. Все, теперь мои обязанности сводились только к смиренному сидению и разглядыванию внутренностей сушки. А посмотреть стоило.

Машина Свекольникова ранее принадлежала какой-то шишке, и только потом перешла к генералу за непонятные заслуги. Впрочем, судя по его послужному списку, Свекольников машину заслужил.

– Су сделана в экспортном варианте, с форсированным двигателем, гравитационная решетка дает почти удвоенную тягу, – начал пояснять Оладьин. – она стала очень скоростной, но перегруженной, неманевренной. Стандартному варианту уступает и в бою с ним не имеет никаких шансов. Их и сделали-то десятка два и практически все в подарок приезжим политикам. Этот хотели вручить немецкому канцлеру – бывшему военному пилоту, но накануне приезда его правительство ушло в отставку, а сушку передали ВВКС. Захаров и вручил ее Свекольникову за заслуги так сказать оптом взятые. Смотри какая красота.

Кабина была отделана настоящим красным деревом, до сих пор отдающим экзотическим запахом, везде понапиханы бархат, кожа, по моему представлению настоящая, позолота – роскошь для простого человека несопоставимая.

– В сущности, у этой машины одно преимущество – удрать можно, – продолжил Оладьин, – люблю на ней гонять, но генерал дает машину крайне редко. Только в виде награды в период повышенного положительного настроения. Повезло, что тебя в Москву вызвали, а Свекольникову благодарность объявили за подготовку таких кадров.

Он отдал ручку тяги и сушка стремительно поднялась вверх и вперед. Оладьин был пилотом, как говорится от бога, нам, начинающим котятам, было до него как шавке до льва. Перегрузка вдавила в кресла, настраивая на оптимистичный лад.

– А вот, товарищ полковник, – сделал я наивное лицо, – нам на занятиях по ТБ указывали на необходимость соблюдать правила полетов.

Оладьин засмеялся. Занятия по технике безопасности вел он сам и прекрасно понял направление моей невинной критики.

– Исполнение инструкций по ТБ обязательны для всех, особенно для молодых пилотов, имеющих еще мало полетной практики. Бедняга Рымаров, надеюсь, стал тебе примером, к чему приводит грубое нарушение существующих требований. Так что учил эти инструкции ты не зря, жаль зачет принять не успели, а то отлились бы тебе все придирки к командирам.

Я поежился и кивнул. Слава богу, пронесло. Что б я еще раз полез с этими инструкциями…

– А теперь, товарищ лейтенант, жду от вас замечаний по нарушению ТБ, – лукаво потребовал Оладьин.

Часто ли возникает такая счастливая возможность. Я поднапрягся. Скорость взлета…, направление…, предполетная подготовка… Да что его, зацепить не за что?

– Нет запроса на взлет? – высказал я догадку.

Оладьин делано-досадливо заметил:

– И этот курсант уже получил диплом пилота!

Да, тут я ошибся, аэродром училища оборудован защищенными автоматизированными пятками взлета, кибер тарелки сам связывается с системами аэродрома без опасности перехвата. Конечно, будь это боевой вылет, пилот все равно должен связаться с дежурным и доложить о вылете. Но к нам это не относится.

Пока я искал возможность придраться, Оладьин привел машину на военный аэродром и посадил рядом с громадой «Антея», отвел на отведенное мне место.

– Учись, лейтенант, – сказал напоследок полковник. – Инструкцию надо соблюдать, но творчески, ибо она не является твердой гарантией твоей сохранности. Бывай. Желаю так же стремительно наращивать список сбитых врагов, как начал. И поменьше озорничать.

Он хлопнул меня по плечу и поспешил из машины – «Антей» уже готовился к взлету, а его пилотам было совершенно наплевать на не успевших покинуть борт.

Глава 17

В Москве шел моросящий октябрьский дождь. «Антей» сел на аэродром под Одинцово. Я набросил ремень сумки с пожитками через плечо, вышел из машины в эту морось и озадачено уставился на сумеречную обстановку Подмосковья. Основной аэродром дивизии находился в районе Химок. Следовательно, требовалось узнать, нет ли попутного борта, ибо перемещаться наземным и подземных транспортом сначала к Москве, а затем через Москву к Химкам долго и муторно. Желание повидать столицу я подавил сразу. У меня не было пропуска, а служебная отметка, сделанная в персональном компьютере (персонкомпе), свидетельствовала только о прибытии к беркутам, но никак не объясняла блуждание по Москве. Сведущие ребята как-то рассказывали, какие в столице свирепые патрули. Цепные псы им в подметки не годятся.

В небольшом вокзалике-дежурке человек на двадцать народу было человек двадцать. Иначе говоря, забит он был до предела. Наличествовали одни офицеры в звании от капитана до полковника. Рядовой и сержантский состав сюда не пускали. Мне стало не по себе. Хоть и не курсант уже, но все равно самый младший по званию.

Кое-как продрался к столику дежурного, сиротливо прижавшемуся к стене в глубине комнаты. Сидевший за ним капитан внимательно посмотрел на меня, не меняя холодного выражения лица. Козырнул, представился, спросил на счет транспорта до дивизии. Услышав о беркутах и разглядев знак хищной птицы на груди, капитан подобрел, проследил за бегущими строчками расписания аэродрома. Предложил:

– Через полчаса подходи, должен сесть грузовой борт с запчастями в Химки, отметится у меня, груз заберет, я на тебя покажу, долетишь, а там рядом, пешком доберешься.

Я поблагодарил и отошел. Поскольку все кресла были заняты, вжался в стену, стараясь быть незаметным, поставил у ног сумку. Офицеры негромко переговаривались, кто-то перекусывал, а кто просто разглядывал потолок. Все они, как и я, были пассажирами – транзитными или улетающими с этого аэродрома. Пожилой подполковник с техническими эмблемами недовольно покосился на мой сырой плащ, накинутый на комбинезон, но ничего не сказал. Я его понимал, сырая прорезиненная ткань дешевого военного производства попахивала не очень приятно. Пришлось немного, насколько получалось, отодвинуться. Остальные вроде бы на меня не обижались. Незаметно я задремал. Помогла курсантская привычка спать в любом месте и в любом положении.

– Кто здесь лейтенант Савельев? – неожиданно сквозь дремоту пробился голос дежурного.

– Так точно! – мгновенно ответил я совершенно бодрым голосом, хотя еще спал. Практика работы с Коромыслом научила и не таким штучкам.

Дежурный распорядился, встав по стойке смирно:

– Подойдите ко мне, с вами будет разговаривать главнокомандующий военно-воздушными и космическими силами Российской Федерации генерал-полковник Захаров.

Я удивился. Конечно, генерал-полковник теперь знал меня в лицо, даже «Единорог» вручил. И успешно сбитые сушки и шершни тоже пошли в зачет моей известности. Но сколько у главкома таких офицеров?

– Лейтенант Савельев! – доложил в трубку.

Равнодушный металлический голос ответил:

– Ждите. Главнокомандующий сейчас подключится.

Прошло несколько томительных мгновений, когда в трубке щелкнуло – меня переключили на Захарова и знакомый голос проговорил:

– Здравствуй, лейтенант.

– Здравия желаю, товарищ генерал-полковник.

Дежурный, стоявший напротив меня, вытянулся еще сильнее, услышав мое обращение. Остальные замолчали, чтобы, не дай бог, помешать разговору.

– Как настроение, лейтенант?

– Благодарю вас, хорошее. Еду в легендарную дивизию.

Генерал помолчал, спросил:

– Свекольников мне очень хвалил тебя в знании материала номенклатурных документов.

– Так точно. Выполнял ваше распоряжение.

– Да, я помню. Вначале это была довольно злая шутка, чтобы обуздать одного сорванца. Однако она принесла большую пользу. Если бы все мои приказы выполнялись так прилежно. – Он помолчал. – Вот что, лейтенант. Беркуты хорошие пилоты, но дух партизанщины, которую распространил при нашем попустительстве Ладыгин, перешел все границы. Вольности в одежде, субординации, конечно тоже не допустимы, но в общем-то терпимы, если они не достигают больших размеров. Но нарушения в регламенте проводимых полетов, элементарные нарушения техники безопасности, лихачество при проведения маневров не допустимы. Передо мной лежит рапорт командира дивизии. За последний месяц в дивизии восемь серьезных нарушений, в том числе два с человеческими жертвами. Погибло 2 пилота и 6 представителей наземного состава. Еще 7 техников искалечены. Две сушки разбиты в смятку. Даже Ладыгин и тот стал понимать необходимость наведения порядка. Совсем глушить ребят мы, разумеется, не будем. Некоторая вольность – профессиональная черта пилотов. Но навести порядок надо.

Я стоял и ничего не понимал. Как меня нашел штаб главкома, было понятно. Все мы с рождения находимся под контролем государства. По достижению полугода после рождения в мочку правого уха вшивают биоимплант с разными техническими наворотами, в том числе маячком, который легко отследить соответствующими приборами.

Но зачем главкому соединяться с простым лейтенантом? Поднял глаза. Комната напоминала последнюю сцену «Ревизора». Офицеры, замерев в разных сидячих и стоячих позах, напряженно молчали.

– Я решил рискнуть. Сора из избы выносить не будем. Станешь пилотом дивизии и параллельно неофициальным представителем главнокомандующего с соответствующими полномочиями. Только не резвись там. Но порядок надо навести. Ладыгин в курсе. Сработайся с ним. Он лицо заинтересованное.

– Так точно, товарищ генерал-полковник! Есть провести проверку XVI авиадивизии «Беркут».

– Все. По прибытии в дивизию с тобой свяжется мой адъютант, даст тебе мои телефоны – служебный и личный и перешлет электронный оттиск печати представителя главкома. До свидания!

– До свидания, товарищ генерал-полковник.

Я отключил таблетку мобильного телефона.

– Спасибо, товарищ капитан.

Капитан неожиданно козырнул, отчеканил:

– Служу Российской Федерации. Разрешите продолжать работу?

???

– Да, пожалуйста, – с некоторой с заминкой сказал я. Чего это он? У меня на погонах выросли генеральские звезды?

Невольно скосил глаза. Нет, две маленькие звезды лейтенанта. Я козырнул в ответ и отошел к стене. Удивился продолжающейся тишине. Офицеры – народ дисциплинированный и раньше переговаривались негромко, если и смеялись, то беззвучно. Теперь же они едва не шептались. Я их напугал?

Остановился на прежнем месте около сумки. Подполковник, посмотрев на меня снизу вверх, подумал и сказал усатому капитану, явно своему спутнику:

– Ты сходи-ка покури. А то потом не до этого будет.

Капитан удивленно посмотрел на него, но подполковник сделал неуловимый жест рукой и он вышел:

– Товарищ лейтенант, садись… садитесь-ка со мной, стариком.

Его хитроумные потуги были видны налицо. Посадить рядом со собой и вытянуть максимум информации. Отказывать старшему по званию неприлично, да и опасно, когда глаза горят таким яростным любопытством.

– Спасибо, товарищ подполковник.

Даже не дождавшись, пока я усядусь, подполковник, повернувшись в мою сторону, спросил:

– А почему тебе… вам звонил сам Захаров… это ведь Захаров звонил?

И что ему сказать. Сразу все изложить, пустив изумительную сплетню о беркутах, которую можно интерпретировать как угодно, но все равно негативно для моих будущих сослуживцев. Оставался универсальный ход:

– Так точно, товарищ подполковник!

Подполковник задумался. Переспрашивать, значит, показать себя тугодумом, а то и полным дураком. А делать это при такой непонятной, но высокопоставленной фигуре, как я, опасно. Так можно и до отметки в файле личного дела договориться. А ему скоро на пенсию выходить. Отпустят с минимальной…

– Слушай, – он все же решился перейти на ты, – а ты правда беркут?

Я кивнул и небрежно распахнул плащ. Эмблему дивизии знали все, подполковник сразу увидел, кивнул. Его углу обзора мог позавидовать любой комплекс ЦСУ, он разглядел и другие знаки отличия.

– Уже второй класс, – удивленно произнес он. – Как же ты сумел… Там такие допуски… Десятки часов боевого налета, сбитые машины, количество схваток… так тебе сколько лет?

Я подумал и чуть-чуть надбавил:

– Двадцать шесть.

Оказалось, мало надбавил. Подполковник озадачился еще больше.

– Я вторую группу допуска получил в 35 лет. А ты уже… Шустрый, не зря с главкомами общаешься.

От дальнейшего допроса меня спас дежурный. Хотя для него ничего не стоило рявкнуть на всю дежурку лейтенанта Савельева, он пробрался среди офицеров сам и, став по стойке смирно, как перед генералом, доложил о прибытии грузового Ту-201.

– На нем есть четыре пассажирских места. Я распорядился, чтобы одно было закреплено за вами.

Я поднялся, козырнул подполковнику, спросил капитана, как найти мое судно.

– Я отправлю вас на аэродромной машине, – радостно сказал капитан.

Чудны твои дела, господи! Или меня принимают за замаскированного ревизора в чине генерала, или один разговор с генерал-полковником сделал меня лицом неприкасаемым из касты избранных.

Я вышел из комнаты дежурного, мельком глаза увидев, как встали все офицеры.

У входа стоял «газик» – детище горьковского автозавода Нижнего Новгорода, производившего некогда машины с двигателями внутреннего сгорания, кое-как передвигавшихся по земле, а сейчас представлявший легкий атмосферный гравитатор с высотой полета до 3 км. Модель, стоящая передо мной, была двухместной.

– Отвезешь товарища лейтенанта в синий сектор, – строго приказал капитан чернявому водиле солдатского сословия, – к тушке 1209, поможешь сесть.

Солдат отрапортовал, что понял, капитан еще раз козырнул и убрался в дежурку.

Водила оказался лихачом, как это часто бывает у любимцев начальников, но мне пришлось летать и на не таких скоростях, поэтому глаз зажмуривать не стал.

Ту-201 в этой жизни был старым обшарпанным малым универсальным транспортником, способным летать как в атмосфере, так и по Солнечной системе. В передней части была сделана кустарным способом пассажирская каюта на несколько мест, куда меня и завели. Сумку с пожитками я попытался взять с собой, но солдат ловко ее подхватил, увернулся от моих страждущих рук, и понес в каюту. Пришлось идти следом.

Я поблагодарил солдата, отпустил его и сел у иллюминатора, намереваясь посмотреть на прелестные уголки Подмосковья.

Впрочем, долго лететь не пришлось. Подмосковье небольшое, особенно для скоростных гравитаторов. Вскоре машина села в Химках.

Глава 18

Химки, когда-то самостоятельный город, теперь стал районом Москвы. Скорректированный позднее генеральный план застройки столицы разместил новостройки в других районах, а в окрестностях Химок расположились административные и технические армейские постройки. К одному из таких зданий я и торопился. Дождь лил по-прежнему и с большей интенсивностью. Циклон захватил почти всю Европу, заставляя искать укрытия от вездесущей влаги.

Настроил навигатор, введя в него выданный мне адрес. Проглотив информацию, прибор активировался и уверенно повел меня к искомому месту, оказавшемуся КПП XVI авиадивизии, закрывавшему путь в большое здание. Часовой, мокнувший под дождем, вызвал командира.

Старший лейтенант, дежуривший на КПП, небрежно прошелся по моей фигуре и сумке:

– Кандидат в штатные пилоты? Налево, там вас много.

– А…, - я хотел сказать, что уже являюсь штатным пилотом и должен представиться командиру дивизии. Но старлей удивленно спросил:

– У тебя со слухом плохо, лейтенант?

Тон был наглым, по жизни за него бьют по морде, но дежуривший старлей, видимо, надеялся, что форма беркута и три звездочки его защищают получше композитной брони. И был, к сожалению прав. Но жизнь еще длинная, встретимся на узкой дорожке. Штабная крыса. Я еле слышно чертыхнулся и, зайдя на КПП, пошел налево, где в большом помещении сидело, стояло, разговаривало более десяти пилотов.

Козырнул, используя универсальный жест приветствия. Мне вяло ответили. Все они, пройдя жесткий отбор в своих соединениях, а затем в военных округах, готовились к последнему испытанию в самой дивизии. Насколько я помнил, на этот раз мест было два, а остальные должны вернуться назад в свои части. Впрочем, если беркутов кто-то заинтересовывал, они могли взять пилота и на сверхштатную должность – Ладыгину это разрешалось.

Все в звании от капитана и до подполковника включительно. Офицеров старше по званию и по возрасту приключения уже не привлекали. Правда, все равно я вновь оказался младшим по званию, но на этот раз разница была не столь большой.

Независимо уселся в одно из кресел. Конечно, стоило мне показать дежурной смене значок беркута, старлей принялся бы разбираться и докопался бы до истины. Но не люблю наглых.

Сидевший рядом капитан заинтересованно спросил:

– Ты откуда, лейтенант?

Я на миг задумался. Не о курсах же говорить. Сразу начнутся расспросы о моей сверхгениальности. Или о мохнатой ручке мифического дяди-генерала. Попробуй потом опровергни.

– Из Новосибирска.

– А я из Самары. Семнадцать сбитых шершней. А ты сколько сбил?

– Две сушки, захваченных саргами и семь шершней.

Капитан покривился:

– Шансы у тебя равны нулю. Беркуты таких не берут. Зря только время тратишь.

Соседи, услышав о количестве побед, тоже снисходительно заулыбались. Имеют право. Девять машин для беркута действительно очень скромно. Я слышал, что нередко пилотам, не сбивших десяти машин, с ходу давали от ворот поворот.

Перед нами нарисовался сержант.

– Товарищи кандидаты, – проинформировал он, – подошел медик. Перед началом отбора необходимо пройти экспресс-медосмотр.

Офицеры поспешили к указанному столу. Я замешкался и оказался за спинами. Когда пилоты, пройдя осмотр, немного посторонились, я понял, почему они медлят отойти.

За столом сидела мечта любого мужчины. Богиня… Красивое миловидной лицо охватывали густые золотистые волосы. Не знаю, как у нее с фигуркой, но увиденного мне уже хватило, чтобы влюбиться до конца своей жизни.

По-видимому, для златовласой красавицы такая реакция мужчин являлась типичной. Она никак не отреагировала на мои выпученные глаза и сладостное причмокивание. Я только услышал холодно-равнодушное:

– Предъявите медицинский файл.

Ну и ладно, – обиделся я, – понятно, кто такой простой лейтенант для блестящий красавицы. Ей подавай семидесятилетних миллиардеров. Или хотя бы высоких чинов. Окончила какое-нибудь заштатное медучилище и отправилась в армию за женихом.

Пока я рефлексировал и ревновал, богиня вставила в планшетник предъявленный мной носитель и пробежала текст, немного задержавшись на последних страницах.

– Рана на лице недавняя, повернитесь, я хочу ее осмотреть.

Я повернул голову. Красавица-медик внимательно осмотрела рану, мягко погладила ее пальцем.

Среди офицеров прошла волна вздохов.

– У меня тоже есть рана, – предложил альтернативу светловолосый майор.

– Ей два года и она полностью зажила, – невозмутимо сказала Богиня, – а вот у лейтенанта рана свежая и на голове. А на ней совсем легких ран не бывает. Не болит?

Я отрицательно покачал головой. Говорить побоялся, вдруг заблею от счастья.

Она снова заглянула в файл.

– Еще рука, рана совсем свежая. Лучше бы вы отдохнули, испытания в таком состоянии противопоказаны. Однако, поскольку вас допустили к испытаниям в своей летной части, я вас не буду останавливать. Но если вас примут к беркутам, придется провести дополнительный осмотр.

Я бросил быстрый взгляд на медичку – знает о моем зачислении в штатный состав дивизии или просто оборот речи. Она ответила мне настолько холодно-спокойно, что я сразу уверился – о дополнительном осмотре речь зашла случайно.

Кандидаты, толпившиеся вокруг, немедленно легкомысленно забраковали меня, распушив хвосты перед красавицей. Я отошел в сторону. Еще успею повстречаться.

Впрочем, барышня, закончив медосмотр, ушла, не обращая внимания на комплименты. Дружный мужской вздох проводил ее.

Я отвлекся. Раздался звонок мобильной связи. Подключился и почти пожалел об этом. Звонил Ладыгин. Пришлось поздороваться и отрапортовать о прибытии. Генерал был стереотипен:

– Очки тебе в придачу. Вижу, что где-то рядом. Ко мне на командный пункт не идешь. Или мне к тебе идти на поклон?

Он намекнул, что у меня большие полномочия и, будь я понаглее, могу попробовать подчинить командира дивизии. Нет, у меня на роду дураков не было!

– Товарищ командир дивизии! – официально заговорил я. – Явившись на территорию дивизии, остановлен дежурным на КПП и отправлен к месту накопления кандидатов на штатные места пилотов.

– Сказать дежурному не мог… А? – отвлекся он на кого-то около себя. – Коломийцев, ну этот может. Жди!

Ждите так ждите. Капитан заинтересованно заговорил:

– Послушай, я тут слышал, ты, случайно, не с Ладыгиным…

Откуда-то сверху во внутренний двор свалилась тарелка "газика". Так летать мог только хозяин и капитан забыл, что у меня спрашивал.

Из "газика" действительно вышел генерал-майор, стремительно влетел в дверь во дворе. Мы встали. Ладыгин показал кулак дежурному, ответившему удивленной гримасой, и пошел к нам.

Разумеется, что его целью оказался я. Мы оба козырнули, но когда я открыл рот для рапорта, генерал доложил сам:

– Товарищ лейтенант, в вверенной мне дивизии никаких происшествий не произошло.

Первая мысль была – эх, почему медичка ушла, посмотрела бы на меня, красивого и важного. А затем мучительно попытался определиться, как мне быть. Ладыгин стоял, в глазах у него плясали озорные чертята. Комдив от души веселился, поставив нового подчиненного в сложное положение. Все остальные – и постоянного состава, и кандидаты в пилоты были в полнейшем недоумении. На пьяного комдив не походил, к наркотикам склонен не был – таких медкомиссии отсекали еще при приеме в учебное заведение, с ума сойти не мог по определению. В глазах вопрос: что делает генерал и кто ты, лейтенант?

Помучавшись, нашел единственный подходящий выход:

– Вольно!

Генерал действительно стал свободнее и обратился к зашедшим офицерам:

– Вот, товарищи офицеры, представляю вам нового пилота дивизии беркутов, а параллельно – личного представителя главнокомандующего ВВКС России в нашей дивизии по соблюдению номенклатурных распорядков. Кроме того, он будет и моим представителем.

Все. Теперь я мог умереть с чистой душой, прочно войдя в военно-воздушный фольклор наряду с поручиком Ржевским. Выпученные глаза и нечленораздельные звуки, распространившиеся по помещению, говорили о знаменательном моменте запоминания небывалого явления.

Ладыгин прервал красивую картину моего возвышения:

– Коломийцев, почему кандидаты в пилоты до сих находятся на КПП?

– Так я….

– Немедленно разместить!

– Есть!

– Теперь скажи, почему лейтенант Савельев находится здесь, если у тебя есть мой приказ, отданный самолично: сразу по прибытию пропустить, указав путь на командный пункт?

Коломийцев попытался оправдаться, что-то вякнул, понял, что сказанное не аргумент, покраснел и замолк.

Ладыгин покачал головой, открыл рот в готовности прокомментировать деятельность старлея, но передумал и кивнул мне:

– Пойдем, познакомлю с командирами полков.

Мы вышли во двор и сели в "газик". Остальные офицеры погрузились в обшарпанную "Волгу" устаревшей модели.

– Я тут уже начал закручивать гайки, – сообщил мне Ладыгин. – Слишком много стало аварий, пилоты не знают элементарных правил, а их командиры ничему их не учат, да еще бравируют этим. Я, конечно, сам виноват, не только распустил, но еще и поощрял свободомыслие. Настоящий пилот не может сидеть в рамках жестких правил, его быстро собьют. Но во всем необходимо соблюдать меру.

Мы вышли из "газика" около двухэтажного дома. На первом этаже размещались штабные структуры, на втором жилье командования дивизии.

В штабе Ладыгин познакомил меня со своими заместителями, начальником штаба и командирами полков, собранных специально для встречи со мной.

– Командир 213 полка Ардышев, 245 – Капитонов, 149 – Рябышев, – представил он по очереди.

Все с интересом разглядывали меня, уже зная о моих полномочиях.

– Семеныч, – позвал комдив полковника Виктора Семеновича Ардашева, – лейтенанта отдаю тебе. Не смотри, что молодой и зеленый, нахал, какого свет не видывал. Зубы молодые, крепкие, схватит, не отпустит, пока кусок не оторвет. В учебном бою сбил меня три раза.

На Ардашева известие не произвело впечатления.

– Гонишь ты, – убежденно сказал он, – опять сказки сочиняешь. Тебя сбить, проще Любаревич захомутать.

Ладыгин хмыкнул, но настаивать не стал.

– Дашь его ведомым к комэску-2, чтобы тот в одиночку не летал. Пусть учит летать и сам учится порядку.

Ардашев посмотрел на меня взглядом полного сожаления:

– Не жалко тебе.

– Кого?

– Лейтенанта, кого еще. Сожрет его Привалов.

Ладыгин хохотнул:

– Это мы еще посмотрим. Начальник штаба, воткни в приказ: вторая половина дня у лейтенанта Савельева отводится на проверку номенклатурных документов и регламента полетов. Командирам всех уровней оказывать полное содействие, о случаях неподчинения докладывать мне лично для вынесения дисциплинарных наказаний.

– Не круто? – осторожно спросил начальник штаба – полненький, почти лысый подполковник.

– Налаживание дисциплины находится на контроле у главкома. Этим сказано все, – сухо сказал Ладыгин, глядя вслед новому пилоту, столь необычно пришедшему в их дивизию. – Да и погибших и искалеченных жаль.

А я направил свои стопы в расположение дивизии. Вдохновленный командиром дивизии, начштаба деловито выправил мне необходимые документы и показал, где находится отдел кадров.

Для не имеющих достаточной информации: отдел кадров – это такой орган в системе любого учреждения, который пасет всех сотрудников от последней уборщицы до руководителя на протяжении всех лет их работы. Если вы думаете, что ваша карьера и положение зависят от начальников, то не очень ошибетесь. Но сотрудник отдела кадров эта та незаметная личность, которая может в нужный момент подсунуть бумажку – положительную или отрицательную. И все, судьба человека будет решена.

Такие мысли мелькали у меня в голове, когда я подходил к неприметной двери с блеклой табличкой "Начальник отдела кадров".

Я постучал, подождал несколько секунд и решительно толкнул дверь.

Сидящий за обширным столом человечек с погонами майора удивленно-вопросительно посмотрел на меня:

– Товарищ лейтенант, вообще-то я вам не разрешил войти.

Я взглянул на решительно вздернутый нос, волосы, пересыпанные перхотью, недовольный взгляд и понял, что мне повезло попасть на чинушу.

– Ладно, но на следующий раз учтите. Майор Козлов, – не вставая, представился он, отодвинул в сторону картонную папку, которую то ли читал, то ли любовался.

– Лейтенант Савельев, – отрекомендовался я, – явился на новое место службы.

– Да, – кивнул Козлов, – документы ваши пришли в полном порядке, все электронные подписи и печати наличествуют.

Кадровик открыл крышку планшетника и посмотрел на невидимый мне файл.

– Вам очень повезло, лейтенант, что в столь юном возрасте и скромном боевом вкладе попали в прославленную авиадивизию беркутов. Девять сбитых тарелок – это крайне недостаточно и, видимо, командование учло ваш возможный дальнейший вклад.

Козлов продолжал вещать, выплевывая округлые выражения, которые можно было приспособить к любой ситуации. Я даже восхитился им. Мне бы так трепаться!

Кадровик сделал паузу и я вклинился в его речь. Сейчас ты у меня запоешь!

– Товарищ майор, я хотел бы зафиксировать свои полномочия.

Крайне недовольный, что его прервали, Козлов скорчил недовольную гримасу на своем лице, но все-таки переключился:

– Товарищ лейтенант, я прекрасно знаю полномочия рядового штатного пилота авиадивизии.

Теперь уже недовольство выразил я:

– Вам должны были переслать информацию о прибытии в ваше соединение личного представителя главкома ВВКС.

Реакция Козлова заставила меня почти простить его. Глаза вылезли из орбит, кожа пошла зеленым, щеки затряслись, самостоятельно двигаясь по лицу. Он признался:

– Мне пришло сообщение о из штаба, но я не успел его прочитать. Некогда, знаете ли.

Охотно ему верю. Когда я вошел в кабинет он был чрезвычайно занят – откровенно бездельничал. А теперь судорожно переключился на электронную почту, нашел нужный файл. Позеленел еще больше.

– Предоставьте мне список летного и технического персонала, совершившего нарушения ТБ и летного регламента на протяжении двух последних месяцев.

– Да, но…, - забеспокоился Козлов. Я понимал – подобного рода документы выдавать лейтенантам не положено. Так он и не лейтенанту выдаст.

– Ну, – нажал я.

– Будут готовы сегодня к 17.00, - выдохнул Козлов.

Намерения кадровика прослеживались очень легко. Сплавить меня, а потом дозвониться до вышестоящего начальника и заручиться его поддержкой, свалив тем самым всю ответственность на него. Черт с вами, но если документы не появятся, они у меня попляшут. И Козлов, и все сотрудники отдела кадров дивизии.

Я осклабился, предупреждая майора об ответственности за невыполнение распоряжения, а потом зарегистрировался уже как рядовой пилот.

Теперь следовало пройти обязательную процедуру – медосмотр. В ХХI веке медицина в целом уже была на приличном уровне, а в армии медицинская поддержка оказывалась особенно хорошей. На Новосибирских курсах мы были как бы на постоянном рентгене, постоянно проверялись и, в случае необходимости, лечились. И, тем не менее, переход из одной части в другую требовал, по инструкции, дополнительной медицинской проверки. Тем более, представительница местных здравоохранительных кругов прямо потребовала явиться в медчасть. Потому как хотя и хорошо лечили, но война калечила, и по инвалидности списывалось много. В общем-то я воспринял эту процедуру, как неизбежное зло. Одна только золотоволосая красавица могла смягчить визит к мастерам скальпеля и шприца.

В санчасти почти никого не было. Повинуясь имеющимися сопроводительными документами я попросил кибер-вахтера найти мне капитана медицинской службы Любаревича. Вахтер переварил электронное содержимое документов и пообещал прислать. Капитан вскоре пришел и оказался плотным мужчиной лет за пятьдесят в относительно чистом, хотя и потрепанном халате. Жизнь у халата явно была тяжелой, его и обливали всякой гадостью и рвали, и чуть ли не жевали. Поэтому чистящие вещества, штопка и глажка весьма слабо облагораживали несчастную ткань.

Я четко доложил капитану о целях прибытия. Тот что-то буркнул, принял носитель с информацией, быстренько просмотрел и отправил мое тело в медицинское универсальное устройство проверки данных (МУУПД). Для простых смертных типа меня это было кресло, напичканное различной аппаратурой, с помощью которой над жертвой медицины издевались в рамках уголовного кодекса и служебных инструкций.

Пришлось потерпеть минут десять. Затем МУУПД сообщило о завершении процедуры. Немногословный капитан посмотрел на монитор с результатами данных и предложил пройти по коридору в предпоследний кабинет, где медосмотр будет завершен.

Я прошел до предпоследней двери, увидел табличку "капитан Любаревич". Хм. А сам-то капитан почему не пошел со мной? Оглянулся, капитан со своим бомжеватым халатом где-то затерялся. Подумал, осторожно постучал. Ведь совсем необязательно, чтобы доктор сам сидел в ожидании больных. Кабинет – не квартира, явится.

Довольно знакомый мелодичный женский голос предложил войти. Я вошел… и чуть не вышел. Нет, не из кабинета, в тираж. Мы снова встретились – я и Богиня!

Кабинет был большой и кроме нескольких трансформерных универсальных шкафов главное место занимал больничный стол, сам по себе являющийся серьезным аппаратом.

– Здравствуйте! – радостно сказал я, чувствуя, что глупо улыбаюсь во весь рот.

– Здравствуйте, – прохладно ответила красавица, сидя за столом, – вас все же отправили на дополнительное медицинское обследование перед летным испытанием.

– Никак нет, барышня, – галантно поклонился я, – будучи зачисленным в штат пилотов дивизии и учитывая ваше пожелание, явился на медосмотр.

– Очень рада, – ее голос еще более охладел, имея тенденцию превратиться в морозный, – вас, видимо, двигает сильная рука, раз так быстро зачислили в постоянные состав. Дайте ваши документы: удостоверении личности и медкарту.

О, я бы с удовольствием, глядя на эту снежную королеву, сверкающую красотой. Но в мой разгоряченный мозг проникла здравая мысль – а с какой стати я должен отдавать закрытые документы представителю младшего медперсонала, которая, между прочим, даже удостоверение не представила. Пусть явится капитан.

– Девушка, – не менее холодно сказал я, – я хотел бы видеть капитана Любаревича.

В ее глазах мелькнула искорка интереса и сразу же погасла.

– Или вы мне показываете результаты исследования или убирайтесь отсюда.

– Хорошо, – не стал возражать я. – Мне говорили о творящемся бардаке среди пилотов дивизии. Медицинская часть ничуть не отстает. Я так понимаю, что вы примерно медсестра. И благодаря своей красоте вьете из мужчин веревки и злоупотребляете своими обязанностями. А Любаревич отлынивает от работы. Или пьянствует.

Медсестра вспыхнула. О, как она прекрасно выглядела в состоянии бешенства. Я стиснул зубы на миг, чтобы избавиться от ее влияния.

– Я – Любаревич, – сообщила Богиня.

– Ух ты, – обрадовался я, – у входа меня тоже встретил Любаревич. У вас семейный дуэт?

– Это санитар, товарищ лейтенант, надо спрашивать у встреченных документы.

– Очень смешно, – согласился я, – уели. Поэтому, будьте любезны, предъявите документы, удостоверяющие вашу личность. А то, как и с санитаром, все пока ограничивается словами. Опять обманете и придется мне искать третьего Любаревича.

Прекрасная особа женского пола, то ли медсестра, то ли офицер, бросила на меня вызывающий взгляд, встала, вытащила вездесущую женскую сумку и принялась рыться в ней. С каждым движением ее руки двигались все медленнее.

– Вам очень идет военная форма, – попытался я смягчить резкость наших отношений и чуть не поперхнулся от острого взгляда. Наверное, я первый, кто разговаривал с ней в части подобным тоном.

– Черт! – она наконец бросила сумку на стол. – Забыла.

– Вы знаете, а я примерно так и ожидал, – констатировал я, – мне сразу представилось, что вы скажите: либо забыла, либо отдала в отдел кадров.

– Послушайте, ВЫ…!

– Вас устроит, товарищ капитан медицинской службы, если я зайду к вам через два часа, – перебил я ее официальным тоном.

– ДА!

– Тогда будьте любезны также подготовить данные по пилотам 2 эскадрильи. Если что-то непонятно, запросите командира полка.

Любаревич заинтересованно посмотрела на меня, но я небрежно козырнул и вернулся в штаб. Командир полка как раз находился на месте. Подошел к нему и небрежно заговорил:

– Товарищ полковник, меня, в принципе, это не касается, поскольку к летной части не относится. Тем не менее, в медчасти полка медицинский контроль доверен санитару. Я так и не смог найти капитана медицинской службы Любаревича, хотя именно он должен был провести мой медосмотр.

– О! – почмокал губами Ардашев, – если вы увидите ее хотя бы один раз, вам не придется идентифицировать во второй.

– Очень красивая, – согласился я. – Вот только у вашей красавицы не оказалось никаких документов. Это капитан Любаревич или призер конкурса красоты? Надеюсь, купальник у нее красивый?

Ардашев помотал головой, недовольный критикой своих подчиненных.

Однако я продолжил:

– Товарищ полковник, я не хочу использовать свои возможности для наказания капитана, поскольку после этого на ее карьере можно поставить крест. Разберитесь своими силами и сообщите мне. Полуофициально. А так, я вас попрошу в ближайшие дни показать мне хотя бы одного вашего подчиненного, который хорошо исполняет свои обязанности. Для отчета главкому.

Я козырнул и штабной работник повел меня во 2 эскадрилью, в штате которой предстояло летать.

Когда я ушел Ардашев выругался и потребовал:

– Начальник штаба, возьмите пару солдат, сходите в медчасть, приведите Любаревич. Будет бузить – приволоките. И скажите ей, что выговор в файл личного дела я ей уже сделал. Если хочет добавить – пусть сопротивляется.

Любаревич не пришла – королевой вплыла в помещение штаба.

– Товарищ полковник, вы, кажется, решили надо мной поиздеваться? Выживаете меня из полка?

Тон врача был таким, что подавляющее большинство мужчин было готово упасть на колени, лишь бы она осталась.

Но Ардашеву было уже 42 года и поэтому его не так сильно бросало в жар от женской красоты. Кроме того, на шее у него были семья (трое детей и больная жена) и полк (почти тысяча человек). А еще невесть откуда возникший представитель главкома, показывающий зубы, и эта треклятая девчонка. Скорей бы вышла замуж, родила детей и успокоилась.

– Товарищ капитан, – Ардашев заговорил настолько официально, что подтянулась не только Любаревич, но и все остальные. – Новый пилот – лейтенант Савельев – является личным представителем главнокомандующего военно-воздушными и космическими силами Российской Федерации генерал-полковника Захарова. И приехал он сюда не только служить, но и выявить недостатки. И один выявил сразу… До сих пор я тщательно не вникал в деятельность медчасти и, как оказалось зря. Что вы там натворили, Валентина Сергеевна?

– Ничего, – Любаревич не растерялась – удивилась. – Медпроверку этого представителя проводил Сергеич, представившись мной. Первый раз, что ли?

Большинство штабистов хохотнули.

Ардашев сохранял каменное лицо, показывая, что объяснения медика его не удовлетворили. Любаревич, рассердилась, топнула ногой. Рыжеволосая валькирия.

– Ну забыла я документы, накажите!

Ардашев удовлетворенно кивнул:

– Первые здравые слова. Выговор я отменяю, незачем портить файл личного дела. Получите три наряда вне очереди за грубость по отношению к вышестоящему руководству. Помоете полы в санчасти.

– МНЕ – ТРИ НАРЯДА! Да вы не имеете права!

– Не имею, – спокойно согласился подполковник.

– Да я…, да я…, я буду жаловаться. Я уволюсь из полка.

Ардашев вздохнул. Ну почему ему достался врачом не мужик, пусть пьющий, пусть гулящий, волочащийся за каждой юбкой, но понимающий армейские законы, а эта кукла.

– Вы никуда не будете жаловаться и никуда не уйдете, – твердо сказал Ардашев. – Что вы станете делать – президенту поплачетесь? А может, господу богу? Куда уж больше – с вами разговаривал личный представитель главкома. И он приказал разобраться с непорядками в медчасти. Выбирайте: либо представитель познакомит ваше личное дело со своими оценками, либо три наряда. У меня все!

Глава 19

Приближался вечер. В казарме дневальный ефрейтор с нагловатыми глазами, не потрудившись представиться, сообщил, что у эскадрильи летная смена до 22.00. Я подумал, закинул сумку на свободную кровать, и отправился в боксы для знакомства со своей машиной.

Бокс эскадрильи был пустой, подполковник Привалов увел своих подчиненных в район Кремля, над которым в стратосфере наметилось какое-то шевеление. Технический народ – инженеры эскадрильи и звеньев, техники машин, оружейники и т. д. – отнесся к вылету спокойно. Техник моей тарелки небрежно заметил, что скорее экраны локаторов опять «замылило» и автоматика подняла тревогу, обнаружив несуществующих шершней. И повел меня к сушке.

Моя Су-47АП под номером 37 была из числа машин последних серий. Правда, предшествующему пилоту это не помогло. Он пропустил очередь истребителя саргов, которая разбила блистер, изрядно покорежила броню, на 90 % уничтожила компьютерное обеспечение и погубила человека.

Покореженный кибер-пилот кое-как посадил искалеченную сушку и тоже крякнулся. Но двигатель был в порядке, силовая структура машины не нарушена и поэтому ремонтники смогли придать ей вторую жизнь, поменяв все поврежденное и поставив нового кибер-пилота. Человеческая составная была обозначена мной.

Техник отрапортовал, что все системы восстановлены, кибер-пилот переустановлен, компьютерные программы обновлены, пушки пристреляны. Готовность сушки 100 %.

Стоило проверить. Залез в кабину. Зарегистрировался в базе данных дивизии. Козлов не подвел, ввел в число штатных пилотов. Кибер-пилот, обнаружив, что я не самозванец и имею право быть командиром сушки, развернул передо мной на мониторе меню. Как и полагается, я проверил все системы машины, а после этого запросил разрешение на вылет.

Мне никто не ответил. Пришлось выдать непрерывный сигнал поиска связи. Минут через пять наконец-то раздался голос руководителя полета:

– Что тебе, новенький?

Интересные у них нравы. Не зря Захаров выдал столь деликатное поручение салаге лейтенанту. Прибудь сюда официальная комиссия, она бы половину дивизии (как минимум) разжаловала, а комдива отдала под трибунал.

– Пилот 2 эскадрильи. Прошу разрешения на взлет.

– Да кибер уже давно запросил, что ты выделываешься. Лети с богом.

И этот убогий руководит полетами. Как у них ручку от дверей не украли. Ни запроса о готовности систем, ни о самочувствии, ни о цели полета.

Я покачал головой и дал сигнал на взлет, включив программу антиракетного маневрирования. На всякий случай сделал пометку «возможны нападения». Кибер-пилот связался с автоматикой бокса, крыша отъехала в сторону, складываясь. Машина подлетела, покидая бокс и завертелась хитроумной змейкой, сбивая с толку потенциальную ракету. Во время взлета и посадки тарелки находятся в состоянии наибольшей опасности и поэтому была создана специальная компьютерная программа.

Машина мне понравилась. В отличие от сушек, находившихся на Новосибирских курсах, лобовая броня у нее была усилена за счет уменьшения бортовой. Гравитационный двигатель получил два ракетных ускорителя, что позволяло не столько увеличить скорость (гравитатор и так легко разгонялся), сколько маневрировать, резко меняя направление за счет поворота сопел.

Мощность кибер-пилота конструкторы увеличили, сохранив его относительную дешевизну. Теперь он не только помогал пилоту в бою, но и отслеживал округу, анализировал обстановку, предлагая варианты дальнейших действий.

Я погонял машину, опробовал различные режимы двигателя. Испытал ускорители. Они позволяли развернуть машину на 180 градусов, особенно если помочь двигателем, и без сильной перегрузки, что происходило при использовании только гравитатора.

Кибер-пилот сообщил о приближении группы тарелок. Судя по обмену паролями, возвращались машины эскадрильи. Я отрапортовал о своем прибытии в часть. Комэск приказал возвращаться с ними в боксы эскадрильи.

Константин Николаевич Привалов оказался бравым подполковником среднего роста с непослушной прядкой волос. Я подошел к нему, козырнул и доложил, что назначен к нему ведомым.

Привалов недоуменно посмотрел на меня и сообщил, что сам в состоянии назначить себе ведомого.

– Полетай пока в общем строю.

Но у меня было свое мнение о кадровой политике:

– Товарищ подполковник, это приказ командира дивизии.

– Слушай старшего по званию.

– Я его и слушал – комдива генерал-майора Ладыгина.

Привалов побагровел.

– Я тебя сейчас клочья разорву!

Холерик на мою шею! Его рука заскребла кобуру пистолета. Обычный, кстати, «Макаров».

Это мы тоже умеем. И получше, чем некоторым кажется. Он еще вытаскивал пистолет, когда я нацелил на него свой «Единорог».

– Шустрый ты, – неожиданно успокоился мой командир и убрал пистолет в кобуру. – Откуда у тебя такая пушка?

Я молча протянул ему «Единорог».

– Именное, – удивился капитан, – это за какие радости сам главком вручил тебе такую пушку?

– Товарищ подполковник, – делано смутился я. – Запросите об этом у командира дивизии. Он в курсе.

– Да что ты за тип, о котором сам Ладыгин знает интимные подробности? Он даже о нас, своей гвардии, через раз упоминает.

Ого, какое самомнение!

– Представитель главкома по соблюдению техники безопасности в дивизии! – громко сообщил появившийся командир полка.

Ответом ему был громкий смех. Ардашев в карман за словом не лазил, мог так ославить пилота, что данное им прозвище навсегда прилипало к бедняге. Мое представление было оценено как очередной развод.

Комэск в восторге хлопнул меня по спине:

– Теперь мы будем называть тебя представитель.

Последнее слово он принес с интимным придыханием.

Балагурство подполковника вызвало новые взрывы смеха.

Я отобрал из рук комэска «Единорог» и спокойно заметил:

– Товарищ полковник прав, я действительно представитель главкома.

– Да ну, – саркастически заметил капитан, глядя больше не на меня, а на командира полка, который стоял рядышком и посмеивался. Он свою информацию выдал, а дальше пусть пилоты сами разбираются. Насколько он понимал, у нового лейтенанта зубки еще те, сопоставимы с крокодильими.

Я активировал компьютерную систему комбинезона и высветил на нагрудном экранчике удостоверение.

Вряд ли когда-нибудь простой подполковник пусть и элитной дивизии видел самоличную электронную подпись главнокомандующего ВВКС, а не ее более простую копию. Но мне он поверил и с большим трудом не позволил себе разинуть рот от удивления.

– Товарищ полковник, – уже с мольбой обратился Привалов к Ардашеву, – объясните, что за хрень. Я ничего понять не могу.

– Знаю не больше вашего, – сразу стал серьезным комполка. – Но командир дивизии сообщил, что главнокомандующий серьезно обеспокоен участившими авариями в одной из лучших дивизий и пообещал Ладыгину лично заняться состоянием дивизии. Сделал, правда, это очень экстравагантно, отправив к нам такого своего представителя.

Касаясь Савельева. Информация в рамках личного дела. Новоиспеченный пилот. Боевой стаж минимальный. Окончил в гражданском университете военную кафедру и Новосибирские курсы военных пилотов. Обратите внимание: курсы длятся полгода и выпускают желторотых птенцов в звании сержантов. Савельев проучился немногим более половины срока и был выпущен в звании лейтенанта.

– Ого! – сказал кто-то позади меня.

– На счету девять сбитых машин, – продолжил полковник.

– Если боевой стаж минимальный, откуда же сбитые самолеты? – недоумевал комэск.

– В личном деле записей нет, – ответил подполковник. Лукавинка в его голосе говорила, что, скорее всего, информация у него была, но делиться ею просто так он не хотел.

Давить на командира полка, хоть он и был свой парень в доску, все же чревато. Оставался я.

– Так и откуда же, товарищ лейтенант? – насмешливо поинтересовался комэск у меня. – Ах да, дайте догадаться. Вы сбили их из своего именного «Единорога»!

– Могу сказать, когда мы останемся одни, – таким же интимным голосом сказал я. Пилоты разразились громом смеха. Острый язык здесь ценился в полку не меньше, чем оружие.

Комэск слегка покраснел, но потом махнул рукой. Сам виноват, подставился.

– Мне бы хотелось, товарищ подполковник, ознакомиться с личным составом эскадрильи. Нет, зачем же, не надо строить, – остановил я, – у вас есть помещение, где можно спокойно разместиться?

Привалов улыбнулся:

– А ты не такая сволочь, как иногда кажешься. Я думал, построишь всех по стойке смирно. У нас есть комната отдыха, там разместятся все.

Но перед этим я попросил кадровика и медика остаться со мной так сказать тет-а-тет.

Ардашев, любопытный, как тетерев на току, пригласил в свой кабинет.

Я вынул свой штатный планшетник, развернул его и посмотрел на файлы кадровых и медицинских дел пилотов, скинутых мне компами соответствующих служб, чьи начальники находились здесь же.

– Интересная информация.

Любаревич на правах красивой барышни попыталась схулиганить, заглянув на экран, но я был к этому готов, сразу же включив заставку. На нее смотрел балдеющий Эйнштейн, высунувший язык.

Я сделал вид, что не заметил ее действий и продолжил:

– Товарищи, вы мне представили ряд файлов. Но имеющиеся у меня материалы представляют серьезные различия с ними. Я делаю вывод, что часть информации вы не захотели мне представить. Это нехорошо.

– У меня нет дополнительных материалов! – тут же запальчиво возразила медик.

Мы с Ардашевым переглянулись и дружно вздохнули. Ля фам есть ля фам. Весь ум уходит в красоту.

Козлов ничего не понял, но благоразумно промолчал.

– Душечка, – ласково, как девочке, начал объяснять Ардашев, – у товарища лейтенанта электронная печать главкома. Да он сайт штаба округа вскроет, а не то что компы пары заигравшихся полковых работников.

Все-таки Ардашев настоящий командир полка, умный и опытный. После его слов кадровик и медик уже ничего не хотели, кроме одного – срочно отправиться на свое рабочее место. Как мне представлялось – устроить чистку файлов, слив наиболее компрометирующие на носители. Но я безжалостно потребовал от них идти со мной. Ничего, не умрут от скромности.

Так мы и пришли в комнату отдыха, где нас ждали пилоты, – командир полка, начальник отдела кадров, командир медчасти. И я, важный и наглый бюрократ-пилот.

Я кашлянул. Это послужило сигналом к всеобщему вниманию. Я был лапидарен:

– Товарищи, я начинающий пилот и не собираюсь учить вас, с какой стороны подходить к сушке перед взлетом.

Народ хохотнул. Тон был избран правильный, лед между мной и пилотами понемногу стал таять.

Я обратился к Козлову.

– Прошу вас, товарищ майор, расскажите о структуре наказаний и поощрений по эскадрилье.

Начальник отдела кадров, задним мозгом почувствовав приближающиеся неприятности, медленно встал:

– Товарищ представитель главнокомандующего, в дивизии существуют типовые для военно-воздушных сил России наказания. В зависимости от проступка военнослужащего ему объявляется предупреждение, выговор, строгий выговор, понижение по должности и званию, отдача под военный суд или трибунал.

По поощрениям: благодарность, денежная премия или ценный подарок, повышение по званию или должности, государственная награда

Я удовлетворенно кивнул.

– Благодарю, товарищ майор, можете сесть. Итак, не учитывая меня, в эскадрилье 9 пилотов. Рассматриваем их личные дела. Товарищ комэск, голо. Мне кажется давно здесь не было ни руки страждущего, ни руки дающего.

Товарищ полковник, на разных уровнях мне говорили о существующих проблемах в дивизии. А посмотреть, одни ангелы летают. Я не призываю вас, товарищи командиры, пускаться во все тяжкие и обрушиться на пилотов. Но, скажем, наказать капитана Киврова, вчера чрезмерно грубо совершившего посадку, вы или ваши подчиненные командиры были просто обязаны. Ведь такого ряда наказания автоматически ликвидируется при переводе в другую часть или по решению командира полка. На мой взгляд Киврова следовало предупредить перед строем.

Возьмем, с другой стороны. Я не говорю о благодарностях. Сразу перейдем к материальной стороне. Товарищ начальник отдела кадров, сколько средств выделяется в премиальный фонд полка?

Козлов что-то пробормотал. Я обвел взглядом командира полка и командира эскадрильи. Те взгляды не отвели, но сказать ничего не могли.

– Товарищи, стандартной авиационной дивизии по этой статье выделяется 8 тысяч рублей в месяц, из них 2 тысячи распределяется по усмотрению командира дивизии, по тысяче – каждого командира полка, 200 – командира эскадрильи. При этом тыловые структуры дивизии, прежде всего финансовый отдел, определяют, чтобы не оставались неизрасходованные средства. Согласно приказу главкома ВВКС от 5 января прошлого года дивизии беркутов за особые заслуги и массовый героизм сумма премии увеличилась в полтора раза. 10,5 тысяч рублей каждый месяц – где они? По личным делам я не вижу премий.

Ардашев и Козлов, оглушенные суммой, впали в мрачную задумчивость.

– Идем дальше, – сообщил я, – существует такая форма поощрения, как культурно-массовая работа. Это особенно ярко проявляется в таком шикарном центре культуры, как Москва. Заместитель командира эскадрильи по патриотической работе, вы, разумеется, в полном объеме использовали возможности столицы.

Майор Финогенов, разнесчастный зам комэска, удрученно отрицательно помотал головой.

– Я хотел бы просто напомнить, что на культурно-массовую и патриотическую работу дивизии в месяц выделяется еще 5 тысяч рублей. А указом президента Российской Федерации десятилетней давности 5 % билетов любого культурного мероприятия выделяются фронтовым частям вне очереди.

Финогенов съежился.

Я решил закончить на оптимистической ноте.

– Поскольку денег никто не касался, а бухгалтерия через два дня закроет ведомости на этот месяц, предлагаю командованию выделить энную сумму к ближайшему празднику – через два дня у капитана Киврова родится сын.

Зря я это сказал. У Киврова лицо стало мертвенно-бледным, он только пролепетал:

– Так ведь врачи определили дочь и через неделю.

Я постарался проигнорировать это нервное трепетание и посмотрел на Ардашева.

– Разумеется, – у того не было никаких возражений.

– Переходим ко второй части.

Я многообещающе посмотрел на Любаревич. Медик вначале гордо распрямилась и решила пойти в жесткую рукопашную, но потом вспомнила соотношение полов, состряпала застенчивую улыбку. Я напрягся. Это тебе не простодушная дог энд пони Ардашев лимитед. Тут тебя в пару минут разденут, а потом еще и сам будешь виноват. Я решил держаться официальной линии.

– Товарищ капитан медицинской службы, – спросил я у нее, – согласно представленным мне медицинским картам, здоровье у пилотов просто железное. За три года ни одного отстранения по состоянию здоровья. Правда, обнаруженные мною полные медицинские файлы указывают другое. Два вопроса:

Первый – почему вы таким образом подрываете боеготовность части

Второй – покажите мне план борьбы с хроническими болезнями у так называемых здоровых.

Я выразительно посмотрел на Любаревич, хотя в большей степени хотелось увидеть лица товарищей пилотов и командиров.

Медик не испугалась таким вопросам, наоборот, она прогнулась с грацией волчицы и ехидно мне улыбнулась. Потом встала в позу примерной ученицы, которую незаслуженно обидел строгий учитель.

Пилоты задвигались, мне показалось, что сейчас они создадут стенку, прикрывая Любаревич. Эх, я бы тоже прикрыл.

Ардашев разрядил ситуацию.

– Товарищ представитель главкома, – примиряюще сказал он. – вы понимаете, что в условиях постоянного наращивания сил саргами в воздушной зоне Москвы и высокого патриотического духа пилотов отстранить их от боевых действий стало невозможно.

– Понимаю, – согласно кинул я.

– Помимо этого, есть распоряжение начальника штаба Московского военного округа о разрешении использовать ограниченно годных пилотов на добровольческих началах.

– Где оно? – живо поинтересовался я.

– Устное, – разочаровал меня Ардашев. Я распорядился:

– Командир полка и командиры эскадрилий, начальник отдела кадров и полковой врач, даю вам двое суток для наведения порядка. Доклад об обнаруженных непорядках будет направлен Ладыгину. Пока только ему. Понятно?

Глава 20

День накладывался на день. В элитной части новичков не бросали в бой, как щенят в воду. Кадровая политика. Или был какой-то негласный приказ. Но летал я мало, иной раз по паре раз в неделю. Учили, правда, много. Так много, что пухла голова. Держался, помня слова Александра Васильевича об учении.

Общая военная ситуация была очевидна и без анализа отдельных примеров. Попытка отбросить саргов с орбиты над Москвой закончилась кровавой мясорубкой с обоих сторон. Я слышал, что одна авиадивизия была расформирована, а две пришлось отвести на переформирование – от них почти ничего не осталось. Сарги, правда, тоже понесли большие потери и на какое-то время перестали крупными силами показываться над Москвой. Союзникам России тоже приходилось туго. ВВКС НАТО сумели оградить Европу от беспощадной бомбардировки, но им это обошлось в несколько тысяч кораблей, что практически обескровило имеющиеся регулярные авиационные части.

Свои права представителя я использовал мало. Наличие проверяющего в дивизии, и, главное, переключение политики командиров от бравады к дисциплине заставило пилотов быть поаккуратнее.

Единственно, кто открыто выступил против меня, вполне естественно стала капитан медицинской службы Любаревич Валентина Сергеевна. О нет, она не устроила бунт и не побежала со слезами к комдиву. Ардашев дал ей три наряда, сквозь пальцы посмотрев на их выполнение. Я-то как раз посмотрел. Наряды были полностью выполнены. Разговаривала она со мной очень вежливо и даже подробно объяснила мне состояние моего здоровья. Оказывается, у меня не все в порядке с коленом (ушиб еще в университете) и она порекомендовала пройти курс физиотерапии. Я согласился и попытался удрать. Наивные мечты! Блокированная дверь остановила меня через три шага. Конечно, моя электронная печать откроет любую дверь, но, в конце концов, это уж совсем похоже на бегство. Я гордо вернулся обратно. Любаревич улыбнулась… чуть-чуть.

Кроме того, – она посмотрела файл с рентгеновым снимком. – У вас была ранена и искалечена рука. Вы ее не лечите. Почему?

Кажется, мы поменялись местами. Теперь меня воспитывают, мажут лицом об стол.

Я сделал постное лицо.

– Государственные дела, товарищ Любаревич, требуют пренебрегать своими интересами. В том числе здоровьем.

Судя по всему, врачиха тайком ела лимон. Во всяком случае, мимика ее на мои слова была очень кислая.

Я покровительственно улыбнулся.

– Не скоморошничайте, товарищ лейтенант.

– Как можно, товарищ капитан.

Любаревич скрипнула зубами. Пришла в себя.

– До тех пор, пока я не проведу глубокое исследование руки, я вас к полетам не допущу.

– Разумеется, товарищ капитан, это не только ваше право, но и обязанность.

– Я в вас чем-нибудь запущу, – не выдержав, улыбнулась Любаревич. Но тут же спохватилась и сделала серьезное лицо.

Она посадила меня в МУУПД, где сделала четырехмерный компьютерный снимок с трехсекундной задержкой. Медицинский компьютер скушал полученную информацию и провел ее анализ. Любаревич принялась изучать данные на мониторе, хмыкая и мыкая. По-видимому, снимок получился интересным, типа комикса. Я бы тоже посмотрел.

– Товарищ капитан, а можно, – Я попытался выгнуть шею так, что увидеть материал на мониторе.

Любаревич ловко повернула монитор так, что я ничего не увидел.

– Товарищ лейтенант, это секретная информация.

Я смирился. Только спросил:

– Летать-то я могу?

Любаревич нейтрально сказала:

– Нет ничего невозможного.

Я ее убью!

– Скажите, – Любаревич сменила тему. – А вас при каких условиях ранило?

Так я ей скажу!

– Стреляли.

– Вы хотя бы помните, кто вас оперировал?

– Никак не мог, мне вкололи наркоз.

– Вы несносный, наглый и бестолковый мальчишка.

Любаревич надула губы и стала читать мой медицинский файл:

– Ранен в боях в стратосфере около Астрахани.

Любаревич задумалась и постаралась модифицировать себя из злюки в лапушку красавицу. Мельком глянула на монитор, чтобы увидеть свое отражение, пришла к мнению о готовности к охмурению, засюсюкала:

– Скажите, пожалуйста, вы участвовали в бою 16 октября неподалеку от Астрахани, прикрывая санитарную тушку, где и получили ранение?

Любаревич обворожительно улыбнулась и чуть не растопила мое твердое сопротивление.

Но я удержался. Зевнул, чтобы уйти с линии удара ее взгляда и небрежно заметил:

– Кое-кто привык к легким победам.

Любаревич оскалила зубы:

– Нет, кое-кто остался бестолковым мальчишкой. Вы скажете мне или надо поставить вам болезненный укол?

Удар ниже пояса. Какой нормальный мужчина не испугается такого шантажа? Я исключением не был и сразу капитулировал.

– Сдаюсь на милость победителя. Я командовал звеном прикрытия Ту-201, бортовой номер ноль пятьдесят шесть. Было небольшое столкновение с саргами.

– Небольшое, – она так ловко погладила меня по голове, что я не успел отреагировать. Ну и реакция у девушки! – Десять шершней против четырех сушек. Я летела на этой тушке и мы уже распрощались с жизнями! Врунишка.

Я почувствовал себя неловко.

– Так что я обязана вам жизнью. Как, впрочем, двадцать три раненых, сопровождающие и экипаж Ту во главе с генералом Алаторцевым.

– Да чего там, пустяки, – пробормотал я.

– Вы еще скажите с умным видом, что это ваши обязанности.

Я прикусил губу. Именно это я и хотел сказать. Мысли она читает или я дурею в ее присутствии?

– Кстати, вы мне тоже должны. Пусть не жизнь, но все же руку.

– Да? – нейтрально поинтересовался я.

– Операцию на вашей руке сделала я. Первоначально у медицинского консилиума была мысль отрезать вам руку, но я убедила местных врачей рискнуть. Посмотрите.

Она развернула монитор и я увидел снимок крупным планом кости руки, которую фиксировало керамическое кольцо. На кольце четко выделялось «Любар», окончания не было видно, но я не сомневался, что это фамилия врача.

– Их специально метят, чтобы знать, кто проводил операцию, – пояснила Любаревич.

– Значит мы квиты, – жизнерадостно заключил я.

– И все?

– Ну, в общем-то, да.

– Вот и идите отсюда, – обижено сказала красавица.

И я удрал.

Следующие дни были тяжелыми. О, женщины – страшные животные. У меня был большой опыт общения с женской частью. Среди студентов женщины составляли значительную часть и я всякого навидался. И потому пришел к выводу – Любаревич вышла на охоту. Это было видно по раскраске, по ослепительной улыбке, по вкрадчивой ходьбе, по готовности соглашаться со всем. Известный сюжет, не так ли? Влюбить, а потом бросить.

К счастью, встречались мы не часто. Полеты совершались каждый день, пусть и не всегда боевые.

Помимо обязанностей пилота, хоть и редко, но все же приходилось одергивать личный состав дивизии. На третий день пребывания в полку я отменил существующую практику вертикального взлета строго по прямой на аэродромной пятке, неприкрытой зенитной обороной. И поставил электронную печать главкома на запрещающий приказ.

Ардашев, конечно, знал, что он грубо нарушает добрую дюжину строгих распоряжении и инструкций, подписанных на самом верху. Но по стародавней славянской привычке спустил все на авось. Мол, дед мой так летал, отец…, и я не окочурюсь. Увидев мой приказ, он рассвирепел, вызвал в штабное помещение, поставил по стойке смирно, и часа два в присутствии штабных и просто случайных людей держал речь, перемежая похвальбу о заслугах полка, о героических поступках пилотов с угрозами расчесать шерсть каким-то мальчишкам, одновременно намекая на возможность вырасти в его полку в легендарного пилота.

Когда он выдохся, а приказ продолжал действовать, поскольку я категорически отказался его отменить, Ардашев подключил артиллерию большой мощности – позвонил комдиву. Демонстративно включив громкую связь, он доложил, что боевая деятельность полка срывается из-за мелких придирок молодежи, которая по каким-то заслугам получила большие полномочия и теперь бестолково ломает дрова.

Зря он включил громкую связь. Иначе о словах Ладыгина знал бы он один, а не добрый десяток присутствующих. Генерал сообщил Ардашеву о некоторых его сомнительных физиологических действиях, усомнился, что он происходит от человекообразных предков, и потребовал строго выполнять указания представителя главкома. Иначе он явится лично и сам начнет наводить порядок в эскадрильях.

Командир полка стоял багровый и бросал свирепые взгляды на подчиненных. Так не найдя причины для ругани, а может быть сдержавшись – они же не виноваты – он вылетел из помещения. Через час требование представителя главкома было пунктуально выполнено – на стартовой позиции установлены четыре переносных зенитных ракетных комплекса «Комар-6» и три двуствольных 57-мм комплекса зенитных автоматов «Астра-3». Пилоты получили строгий приказ взлетать только по скользящему маршруту, а кибер-пилотам компов машин введены варианты взлета, которые те произвольно выбирали и модернизировали. Строго проверив проведенные мероприятия Савельев, то есть я, разрешил полеты и вскоре сам отправился на маршрут в составе четверки под командованием комэска.

По пути к кораблям я наткнулся на Любаревич. Точнее сказать, она находилась в засаде, рассчитывая поймать добычу с двумя маленькими звездочками. Увидев меня, она чуть ли не зубами щелкнула от радости и мягко, по кошачьи, заскользила в моем направлении. Я почувствовал себя антилопой-гну, на которую охотится львица.

– Товарищ лейтенант, вам нельзя участвовать в боевом патрулировании по состоянию здоровья.

Не смешите тень моей покойной бабушки. Ну я сейчас тебе покажу, как спорить с формалистом – законолюбом.

Шедшие рядом пилоты во главе с Приваловым немедленно затормозили. Им стало любопытно посмотреть на битву гигантов.

– Товарищ капитан медицинской службы, я действительно испытываю некоторые проблемы с состоянием крови, однако, согласно инструкции 15–43 о возможности допуска к вылетам в связи с проблемами со здоровьем, вылет разрешается в случае одобрения медицинским универсальным устройством проверки данных. Вот разрешение.

Любаревич открыла рот, чтобы набрать побольше кислороду для активизации деятельности головного мозга и обнаружения аргументов, а я спокойно обошел ее и пошел к своей тарелке.

Краем глаза я увидел, что пилоты рассыпались, скрываясь от обозленной врачихи. Отрежет еще чего-нибудь.

– Ну ты, брат, страшная штука, – обрадовал меня Кивров, – саму Любаревич заткнул.

Нашу отношения начались с того, что по моему требованию ему был объявлен выговор перед строем полка. Капитан, конечно, надулся и со мной не разговаривал. Но через два дня у него родился сын. Обстановка над Москвой была тяжелой. Несмотря на уважительную причину, отпустить его из полка Ардашев не мог. Нюансов состояния жены новоявленный отец не знал и новость была, как кувалда по голове. Радостная такая кувалда. Он очень хотел мальчика и, вопреки мнению врачей, мечта сбылась. И его очень интересовало, откуда я это узнал.

Я только загадочно улыбался и молчал. Если бы подумал, Кивров сам бы догадался, что я всего лишь использовал электронную печать и нагло влез на сайт роддома, где скачал последние новости о состоянии беременного контингента. Но Кивров был в состоянии счастливого отца и только моргал. Головной мозг, похоже, у него отключился. В таком состоянии бросать в бой его было опасно, но Ардашев был вынужден отправлять в стратосферу все силы. Там периодически возникали определенные проблемы. На массированные удары саргов уже не хватало, а вот булавочные уколы вновь начались и наносились постоянно, растягивая нашу оборону и заставляя пилотов напряженно работать.

Нас направили решить одну задачку. Легкий крейсер саргов время от времени приближался к поверхности Земли над Москвой на расстояние, безопасное от огня с поверхности планеты. Дальнейшую дразниловку он передавал паре шершней, для которых самонаводящиеся ракеты были неразумной роскошью. Приходилось поднимать легкие истребители и отгонять нахалов в ближний космос, где их подбирал крейсер.

Привалову эти игры надоели и он решил покончить с саргами одним ударом. Четверка Су разделились на две пары и пологой дугой на огромной скорости начала охватывать шершней. Мне ситуация не понравилось. Слишком уж лениво крутились тарелки врага. Такое чувство, что нас подманивали. Хотелось верить, что комэск с его опытом боев сумеет выбрать правильное решение.

А затем стало поздно. Из крейсера вдруг показалось еще четыре шершня, которые, мгновенно разогнавшись, дружно атаковали сушку комэска. Привалов был пилотом опытным, а его комп имел программы высокой маневренности. Сушка сумела частично увернуться от огня, но часть снарядов поразили машину. Су сразу отяжелела и стала бессильно падать на Землю. Машине, похоже, хана. В таком случае одна возможность спастись, если пилот оставался жив. Падать до высоты в 4 километра и катапультироваться. С этой высоты крохотному компу спаскапсулы хватит гравитационной скорости, чтобы, маневрируя, опустить пилота на землю, даже если тот совершенно беспомощен.

Сарги, конечно, знают технические возможности человеческой техники и попытаются добить Привалова. Так и есть. Два шершня, послужившие приманкой, связали боем вторую пару. А четыре машины, нокаутировавшие подполковника, разделились. Две повернули ко мне, чтобы задержать, а две направились к машине комэска. Ишь, Манштейны и Гудерианы, все просчитали!

Пара, устремившаяся ко мне, рассчитывала, что я буду обороняться, вращаясь в вертикальных виражах, чтобы уклоняться от пушечных очередей. Чтобы привести меня к такой мысли, они начали издалека вести огонь одиночными пушечными выстрелами. Я и глазом не повел. Комп сам, без моей помощи, слегка меняя курс, легко уводил сушку от снарядов.

Однако, хватит демагогических кривляний. Хоть от комэска я не в восторге, но он мой командир и человек, попавший в беду. Надо спасать. Я пошевелил штурвал, освобождаясь от контроля компа и начал наращивать скорость в форсажном темпе. Атакующие меня тарелки саргов стремительно выросли в размерах. Их пилоты заметались, не зная, как поступить с атакующим землянином.

Я упростил им задачу, выпустив в них все четыре ракеты. Пусть попрыгают в смертельном танце. А сам, не снижая скорость, набросился на два других шершня, которые, как гурманы, не торопясь крутились вокруг изуродованной сушки, выискивая лакомые кусочки.

Мое появление не осталось незамеченным. Пилоты ли сработали, а может компьютерные системы обнаружения, но шершни засуетились. Поздно. Большая скорость позволила вцепится в ближайший шершень, и удерживать его в кольце прицела чуть больше секунды. Для моего компа этого оказалось достаточным. Два очереди пушечных снарядов уперлись в борт одного шершня. Тонкая броня держалась несколько миллисекунд, а затем снаряды поразили двигатель. Шершень взорвался.

Комп совершил хитроумный маневр, сушка увернулась от развалившегося шершня, потеряв при этом львиную часть скорости. Я бросил взгляд на компьютерную модель боя. Сушка комэска бессильно падала, но ее поврежденный комп, имея 5 % мощности, все же сообщил моему, что через полминуты катапультирует пилота. Большего он добавить не смог, бомбардируя компьютерным мусором. Бессознательное положение, как диагностировал бы здоровье человека в таком состоянии врач.

Значит надо продержаться 30 секунд. Плюс посадка капсулы, которая не вооружена и ограниченно маневренна. В общем, минута, грубо говоря. И что мы имеем?

Две сушки вертелись с шершнями. Похоже, там силы равны. С аэродрома уже поднялись новые тарелки, но сюда они не успеют. Из четверки шершней атаковавших Привалова и меня осталось два. Ракетами я сумел сбить одну.

Эти два, пилоты не из последних, решили все же добить Привалова. Пользуясь тем, что я оказался немного в стороне они рванулись в направлении израненной сушки. Я рванулся следом. Запасы водорода стремительно таяли. Черт с ним, больше минуты бой не продлится, а там как-нибудь сяду.

Шершни уже пристреливались к сушке, которая вяло маневрировала. Я издали открыл огонь по ближайшей машине. Мне повезло. Обычно неэффективный дальний огонь причинил шершню какое-то повреждение и тот шустро рванул к своему крейсеру. Последний рванул навстречу моей сушки. Мы оба открыли огонь, который оказался бесполезным. Миг и машины на большой скорости врезались друг в друга. Перед глазами вспыхнул огонь, больно ударивший по всему телу…

Глава 21

Сознание медленно ко мне. Голова не просто болела – она буквально разрывалась на части от боли. Ткнул пальцем в диск кибердока. На крохотном экранчике вышла информация. Использовано две инъекции. Поэтому я и пришел в себя. Дал команду вколоть еще одну дозу обезболивающего. Потом вывел на экран диагноз моего медицинского помощника по состоянию организма. По сути, ничего страшного. Большая потеря крови, не сильные ушибы головы, возможно легкое сотрясение мозга, а вот это серьезнее – повреждение правого уха, срезана мочка, ушная раковина… Ребята, да у меня уха нет! То-то правая сторона головы так болит, прямо-таки разрывается.

Кое-как вытащил упаковку саморастягивающегося лечебного пластыря, прилепил его на пострадавшее ухо. Потревоженная рана ответила стреляющей болью, пронизывающей всю голову. Но затем пластырь, пропитанный в том числе и обезболивающей мазью, слегка ослабил боль, сведя ее к эффекту воющей дрели.

В глазах прояснилось. Наконец-то я понял, что нахожусь в спасательной капсуле, которая в свою очередь лежала в густой пожухлой осенней траве. По приятельски похлопал по борту. Последнее, что я помнил – летящий на меня шершень, врезывающийся в лоб сушки. Таран. Как выжил? Во всяком случае, садился я на автопилоте, капсулу вел ее комп.

Откинул сферическую крышку, вышел… выполз из кабины, свалился в траву. Несмотря на осень, запах травы и цветов был таким оглушающим, что я замер, наполовину уснув, наполовину упав в обморок. Я, кажется цел, хотя во время обучения на Новосибирских курсах офицеры приводили массу примеров, когда обе машины при столкновении разносило на куски. Причина одна – гравитационные поля двигателей взаимодействуя, приводили к взрыву. А я почему-то выжил…

Детские голоса вывели меня из забытья. Я с трудом сел. Трое мальчишек, перед этим беззаботно обсуждающих свои детские заботы, испугались меня. Зачем? Конечно, меня нельзя было увидеть в густой траве, а перепачканный в крови, я казался страшноватым. Но каждый землянин с детства имел импульсионный комп размером с горошину в мочке правого уха, который позволял автоматически определять его носителя. Так что мальчишкам их персонкомпы должны были подсказать, что рядом спрятался человек и даже примерно определить мои показатели. Вместо этого они словно увидели меня внезапно. Странно.

Я кое-как встал. Земля зашаталась под ногами, но я приказал кибердоку поставить еще одну дополнительную инъекцию и земля успокоилась. Пора было определится. Неподалеку высились здания, скорее всего, окраина подмосковного городка. Где здания, там люди. А люди – это поддержка. Я нуждаюсь в медицинской помощи и хотя бы в небольшом отдыхе.

Две сотни метров дались очень трудно. Если бы не инъекции кибердока, я бы рухнул, сдавшись на милость победителя. Но я дошел, пропитанный лекарствами, словно старый медицинский халат.

Люди в ближайшем здании действительно были. Но, как и мальчишки, взрослые повели себя странно. Они не стали мне помогать, наоборот, мужчины повели себя весьма странно и агрессивно. Вооружившись подсобным оружием от ножей до дубинок и палок, они окружили меня.

– Стой там, где стоишь! – потребовал седоватый мужчина, явно ставший здесь старшим.

– Ага, – согласился и, не в силах держаться на ногах, рухнул на пол, уйдя в долгожданный обморок от боли и слабости.

Острый запах заставил меня прийти в себя. На меня смотрело милое личико в белой шапочке и таком же халате.

– Очнулся, – констатировало личико и исчезло. Ему на смену пришло лицо в полицейской фуражке.

– Скажите, лейтенант, чем вы объясните, что ваш персональный компьютер не работает?

Вот оно что! Если бы я был в более хорошем состоянии, сам бы догадался, что со мной произошло. Мой компьютер срезало вместе с мочкой уха. Поэтому другие компьютеры не могут распознать, вводя своих владельцев в тупик. И меня посчитали замаскировавшимся саргом. Придется объясниться с туповатым полицейским.

Тот держал в руках полицейский опознаватель и ему, разумеется, общая база данных силовых структур даже без персонкомпа со стопроцентной достоверностью подсказывала, кто перед ним находится. Оставалось только разобраться с которыми мелочами и доблестного защитника родины можно было отпускать на лечение.

Я решил идти по самому легкому пути:

– Здесь, кажется, есть врач?

Мне никак не удавалось сфокусировать внимание и увидеть отошедшую медицину. Может, она мне просто привиделась?

– Тута я, – развеял мои сомнения женский голос.

– Тогда снимите мне с уха лечебный пластырь и посмотрите, что с ухом.

К счастью для меня, медицина не стала ковыряться и капризничать, а просто капнула медицинский растворитель на пластырь. Тот, состоя из простейшего органического соединения, мгновенно растаял.

– О-о-е! – выразил общее мнение полицейский, – как же ты еще держишься?

– Срочно в скорую и на операционный стол, – потребовал голос медика.

Ничего не успев объяснить, я уже снова уплыл в прекрасное обморочное далеко и поэтому совсем не возражал, что меня кладут на носилки и куда-то несут. Все еще было впереди в моем медицинском будущем…

А на аэродроме даже без меня было очень весело. Когда подполковник Привалов, чертыхаясь, вылез из капсулы, на его лицо страшно было смотреть. Комэск был в черном настроении. Длинная очередь пушек врага перебила ручное управление и почти вывела из строя комп. Тот, постоянно выпадая в электронный обморок, на последних крохах мощности сумел опустить Су на приемлемую высоту для выбрасывания спаскапсулы. На которой он удачно сел.

Но на этом благополучное настоящее прекратилось. Привалов, блокированный в тарелке, не знал о разворачивающихся событиях и о реакции начальства. Иначе он бы попытался укрыться подальше от не менее злого командира полка и рассвирепевшего командира дивизии.

– Привалов! – рявкнул Ардашев, даже не пытаясь скрыть недовольство своим лучшим пилотом и командиром ключевой эскадрильи.

– Слушаю! – рявкнул подполковник, почувствовав, что с него будут снимать скальп с головы и, возможно, и с более интимных частей тела.

– Ты нарушил инструкцию по взаимодействию между пилотами в бою и по ведению огневого контакта в атмосфере. Это базовые документы, без знания которых к бою не допускаются новички, а ты, опытный воин, фактически совершил преступление.

– Я готов оплачивать стоимость сушки в кредит, – буркнул Привалов, чувствуя, что говорит глупость.

– При чем тут стоимость! – взорвался Ардашев, – Савельев не вернулся.

Привалов дернулся, но промолчал. Как тут не крути, а он виноват. И если бы все ограничивалось сбитой тарелкой, то можно было бы вывернуть так, что он еще и героем бы оказался. Но погибший ведомый менял ВСЕ.

– Ты сам-то понимаешь, почему тебя, совершенно беззащитного, сарги не стали добивать?

– Меня прикрывали?

– Да, – буркнул Ардашев, – ты можешь посмотреть запись. Пару майора Малинина связала боем пара шершней. А четверка решила добить бестолкового комэска. Савельев тебя и защитил. Он уничтожил ракетами ближайшего шершня, другого сбил очередью, третьего подбил, а потом, уже сам подбитый, пошел на таран.

Привалов помрачнел. Он не очень ласкового встретил этого выскочку, непонятно как ставшего представителем главкома и сующего повсюду свой нос. А теперь вот…

– Может все-таки…

Он не договорил. Все и так было всем понятно. После тарана в живых практически не остаются.

Подошел Ладыгин. Сунул обоим руку для рукопожатия.

– Персонкомп, регулирующий жизненные циклы, показывает по всем направлениям нули. Савельев мертв. Тело пока не нашли. Слушай, Привалов, ты практически подставил его своим дурацким маневром, а потом обрек на смерть, поскольку он командира не бросает. Организуй хотя бы цветы и портрет в комнате отдыха. На это ума хватит?

– Хватит, товарищ генерал.

– А ты, Ардашев, пойдешь о мной. Будем звонить главкому, получать по шее и по другим частям тела.

Неслышно подошла Любаревич, посмотрела на портрет в черной каемке. Постояла, тихо сказала:

– А он был совсем другим.

Глаза ее налились слезами и она ушла.

Всем стало неудобно. Ладыгин вздохнул. На Савельева у него был положен глаз. Захаров, правда, тоже говорил о необходимости создать персональный перспективный резерв при штабе главкома из молодых, чтобы, минуя промежуточные должности, сразу выдвигать их на полковые посты. Ну у него и в дивизии есть такие соблазнительные вещи… Впрочем, о чем это он.

У него была прямая связь с главнокомандующим военно-воздушных и космических сил. Адъютант сообщил, что у главкома совещание. Комдив подумал и попросил передать весть о смерти Савельева. Какой-то лейтенант, которых в ВВКС десятки тысяч, мог быть и неизвестен адъютанту в звании майора. Но на верхах нос по ветру держали все, даже мелочь, питающаяся информационными крохами. Адъютант озабочено переспросил, пообещал стразу же передать по твиттеру.

Ладыгин вежливо попрощался и печально вздохнул. Почему первыми гибнут умные и талантливые, а такие старые козлы, как он, продолжают жить?

Главком Евгений Васильевич Захаров чувствовал в этот день себя слегка больным. Какое-то недомогание из-за перемены погоды или из-за нехорошего предчувствия.

Он пил крепкий час с лимоном и не спеша вел заседание. Оно касалось запуска в серию новой техники и было очень важным, но заинтересованности у него не вызывало, хотя вопрос был жизненно существен для авиации и космического флота.

Звякнул служебный твиттер. Адъютант передавал очередную порцию служебной информации. Это было обычная практика сверхзанятых людей информативного века. Поэтому присутствующие не обратили внимания на действия главкома и были испуганы, или, как минимум, удивлены, когда генерал-полковник громко и с чувством выразился. Такие его действия были крайне редки и большинство из присутствующих вообще не слышали мат из уст Захарова.

Растеряно оглядев присутствующих, главком извинился и объявил о прекращении совещания. Подождав, пока все выйдут, он стал у окна и бездумно стал смотреть на окружающую природу. И ничего, что они находятся глубоко под землей. Все равно органы чувств не понимали этого.

Он нажал на кнопку и попросил еще чаю. Савельев был его пилотным шагом в разрабатываемом проекте. В условиях нехватки средств и техники, людей и боеприпасов он предложил этот проект на Высшем Совете Обороны Российской Федерации. Скептиков было довольно много, но в конечном итоге Совет принял решения поддержать. Благо что особых ресурсов не требовалось. Проект заключался лишь в том, чтобы для наиболее талантливых молодых людей снять служебные ограничения и позволить совершить карьеру в скорых темпах хотя бы на ранних этапах службы. Благо больше потери давали много возможностей для этого. Для начала было решено взять несколько человек во второстепенных военно-воздушных учебных заведениях и посмотреть есть хотя бы потенциальные гении летного дела.

Когда в других странах узнали об эксперименте, то очень заинтересовались. Проблема с кадрами была актуальна для всех. Вопрос был вынесен на Совет Безопасности ООН и одобрен к реализации.

Уже через сравнительно короткий срок появились первые плоды в виде выявленных талантливых курсантов, которых было решено проверить. В Новосибирское училище полетел Ладыгин, сильно сомневающийся в этом проекте. Для него любой пилот не из его дивизии был потенциально слаб. Он решился это показать. И на смех всех знающих об эксперименте, в учебном бою начинающий курсант даже не училища, а краткосрочных курсов разделал под орех командира элитной дивизии. Комдив сперва не поверил, решив, что это подстава, а потом долго ходил в раздумье и заметно смягчился к эксперименту.

Конечно, Ладыгин не мог допустить, чтобы Савельев служил в другой части. Он сам хотел только наградить «Единорогом» для дальнейшего стимулирования, но раз комдив просил (мягко сказано), то почему бы не распределить к беркутам. А затем мальчишка сбил две тарелки и прикрыл ЦСУ. За такое было не жалко дать Святого Георгия. К его некоторому удивлению, сотрудники ООН также высоко оценили действия парня. Теперь уже стало понятно, что проект удался. Пусть кандидатов в сверхгерои будет с десяток по России, но если им удастся совершить хотя бы половину сделанное Савельевым, они будут достойны внимания сверху. А вот парня жаль…

Глава 22

В больнице я побыл недолго. Современная медицина может вылечить человека почти от любой болезни или раны, лишь бы его довезли живым до медицинского учреждения. Мне перелили кровь, вкололи препараты медицинской химии и био, прикрепили биопротез уха, которому надо будет не меньше двух суток, чтобы вырасти и стать частью моего тела, при этом никаких ограничений по состоянию здоровья для меня не было сделано.

Сделав комплексный экспресс анализ и установив благополучное состояние моего организма, врач пожелал мне успешной карьеры и перевел в комп комбинезона справку о моих ранениях – для отчета перед кадровиками и для сводной медкарты военным врачам.

Можно идти. Но перед тем, как явиться на аэродром я зашел в городской информаторий, ввел служебный пароль и вышел на сайт дивизии. Посмотрел на текущий уровень информации. Ага, Привалов жив. Мстительно отправил главкому мэйл об очередных нарушениях комэском служебной документации, пусть всыплют по заднице. Убедился, что сообщение дошло, отправился в эскадрилью. В конце концов нечего прогуливать рабочее время, раны мне уже залечили.

В комнате отдыха меня ждал сюрприз. На видном месте был выставлен мой портрет в черной рамки, а перед ним две гвоздики. И лопуху понятно – меня похоронили. По этому поводу можно повеселиться. Надо сходить в отдел кадров – очень хочется.

Через слегка приоткрытую дверь было видно, что товарищ майор занимался своими обычными делами – листал файлы в базе данных учета личного состава, перебирал немногочисленные картонные папки, содержания которых никто не знал. Такие папки были откровенным анахронизмом и подвергались неоднократными попыткам ликвидации со стороны пожарной части. Но нач. отдела их берег пуще зеницы ока. Каждый сходит с ума по-своему.

Я незаметно приоткрыл дверь пошире и с протяжным стоном зашел в кабинет. Так, на мой взгляд, могло войти недовольное привидение.

Эффект был поразителен. По-видимому, наш кадровик верил в потустороннюю силу. Поскольку поначалу мне была, как и всем остальным, включая командира полка, продемонстрирована презрительно-скучающая рожа, долженствующая показать преимущество хозяина кабинета перед простыми смертными просителями. Затем физиономия начала меняться. Меня, кажется, узнали, и, видимо, судьба лейтенанта Савельева уже известна. Даже, может быть, где-то в недрах бюрократической машины вращается приказ с лапидарным текстом «отчислить в связи со смертью. Посмертно объявить благодарность».

Для увеличения отдачи я вновь застонал и загробным голосом попросил протяжно:

– Отдайте мне мое личное дело. Без него меня не пропускают в рай… О-о-о.

Нет, у каждого своя реакция, но передо мной все-таки был мужчина, майор и даже кавалер странного значка типа «100 лет службы в вооруженных силах». Хоть каплю юмора надо иметь. Или мужества.

М-да. Вместо этого товарищ майор изволили обделаться. Запахло так приятно, что я поспешил выйти. Тьфу!

На выходе из здания я увидел командира полка полковника Ардашева. Он внимательно рассматривал убогое творение добровольно-обязательных оформителей из числа военных писарей и техников. Большой портрет, явно увеличенный с цифровой фотографии личного дела. Вы видели когда-нибудь фотографию человека, которому сначала врезали по филейному месту, а потом сразу сфотографировали? Это был я.

Примыкали к этому убожеству неизменные две гвоздики и лозунг – транспарант «Он погиб, защищая командира». Хорошо, что я остался жив. Испытывать такие посмертные почести было бы слишком большим издевательством.

– О-о-о! – уже привычно заныл я, – почему дешевые цветы?

Ардашев, однако, оказался твердым камешком.

– Савельев, – обрадовался он, – я же говорил, что тебя невозможно убить. А ты что тут клоуна корчишь? Надеешься кого-то напугать?

– А это что за убожество, над мертвым решили посмеяться?

Ардашев виновато потупился. Похоже, наши подходы к деятельности военных оформителей совпадали.

– На счет оценки моей деятельности в качестве привидения вы зря. Вон, товарищ майор обделался, в кабинет отдела кадров войти невозможно.

Информация была захватывающая. Солидный дядька в чине полковника сбежал от меня с видом мальчишки, которому сказали, что в соседней комнате начинают показывать интересный мультфильм… А еще командир полка. На прощание Ардашев все же испортил мне настроение, напомнив, что после ранения я должен побывать в санчасти. При этом так многообещающе улыбнулся, что я понял – Любаревич ждет меня в засаде с десятком единиц бронетехники и ротой космодесантников. Я вздохнул, по-хозяйски поправил гвоздики, потом подумал и сказал дежурному:

– Уберите все это, приказ командира дивизии.

Дежурный – лысоватый старший лейтенант интендантской службы – с недоверием посмотрел на мои лейтенантские погоны. Меня он не узнал, хотя сопоставить лицо на фотографии и на оригинале большого труда не составляло. Однако, если мозгов маловато, прибавить невозможно. Это не сушку модернизировать. Но обращаться к Ладыгину он не решился. Комдив свысока относился к вспомогательному персоналу и попасть ему под горячую руку ничего не стоило.

Я не стал помогать старлею и поплелся на Голгофу, то есть в санчасть.

У медиков, как всегда, было тихо и спокойно. Открыл дверь и осторожно заглянул внутрь. Показался санитар Сергеич, который, будучи вольнонаемным, выполнял здесь едва ли не полсотни обязанностей, в том числе был неформальным заместителем Любаревич. Его быстрое появление не представляло ничего сверхъестественного – система видеоконтроля позволяла Сергеичу контролировать парадный и черный входы. Именно он при первом моем появлении сыграл Любаревич.

Сергеич был флегматиком до состояния зомби. То есть удивить его чем-нибудь было невозможно. Я, во всяком случае, не умею. Увидев меня в живом состоянии, он ничуть не поразился, лишь пожелал долгих лет здоровья. Но потом притормозил.

– Как это бы сказать, – начал он осторожно, – Валентина Сергеевна была очень растревожена вашей гибелью, и поскольку вы оказываетесь в живых, то товарищ капитан может отреагировать весьма бурно.

Я закряхтел, осторожно потрогал протез.

– Ранило меня немного, – поделился информацией. – Больница дала добро, но без справки медчасти к вылетам не допускают. Придется рискнуть.

– Смотри, – Сергеич неодобрительно покачал головой. – Ты ее так достал, что остается только одно.

Я скептически посмотрел на него.

– Извиниться?

– Жениться, дурак.

Я поперхнулся, дурашливо перекрестил старика, тяжело вздохнул и решительно пошел к предпоследней двери с надписью «капитан Любаревич». Осторожно постучал.

– Сегодня врач не работает, – услышал я знакомый голос.

Я толкнул дверь:

– Как представителю главнокомандующего мне…

Больше я ничего сказать не успел. Золотистое чудо бросилось мне на плечи, поцеловало, а затем я получил здоровенную пощечину. Повезло, что по левой щеке. Теперь я оглох на оба уха. Сел. К счастью, не на пол, а на стул.

– Что вы хотели? – Севшая на свое рабочее место Любаревич спрашивала спокойным голосом, словно не она сейчас устроила представление.

Я поискал глазами. Конечно же, в кабинете женщины врача обязательно находилось зеркало. Посмотрел в него. На левой щеке четко обозначилась пятерня драгоценной красотки. Весь полк, нет, дивизия засмеет.

– Товарищ капитан, в ходе сегодняшнего боя был ранен в голову. Могу скинуть медфайл.

Она кивнула и я подсоединил свой комп к ее стационарному планшетнику. Любаревич быстренько просмотрела текст, комментируя его негромкими восклицаниями.

– Мне бы допуск к вылетам, – робко попросил я. У этой лапушки хватит ума запретить полеты. И ведь не придерешься.

– Покажите мне рану, – вместо этого велела она.

Пришлось подчиниться. А как иначе.

– Рана заживает нормально. А теперь на МУУПД.

Итог медосмотра меня огорошил. Любаревич, посмотрев на данные МУУПД, написала резолюцию в комп комбинезона:

– На двое суток отстраняю от полетов. – Подумала, видимо, припомнив мои художества с инструкцией и добавила: – а если вздумаете все же вылететь, не возвращайтесь – задушу.

– Это как? – искренне удивился я, подозревая, что это какая-нибудь цветистая идиома.

Вместо этого валькирия вдруг протянула руки и принялась натурально меня душить. Я попытался оторвать руки, но охват шеи оказался железным. К счастью, убивать она не стала, убрала руки и я старательно стал дышать, радуясь кислороду. Отдышавшись, осуждающе покачал головой и выскочил из кабинета и медчасти, отправившись к себе. Хоть медики и накачали меня стимуляторами, но тело все же устало. Может даже не физически, а психологически, но все равно выдохлось. И пусть спать днем не очень поощрялось – все-таки армия есть армия – но я решил, что страдальца ругать не будут. Тем более уже отпетого и похороненного. Быстро разделся и залез под одеяло.

Разбудил меня идущий к комнате шум. Хотят тут всякие. Я повернулся на другой бок, повернувшись к стене. Как же, поспишь с нашими архаровцами! Рассерженный голос Привалова поинтересовался, какого лешего я занял постель погибшего героя. После этого меня грубо дернули за плечо.

Я картинно всхрапнул, сел, вздохнул и пожаловался в воздух:

– От тебя, товарищ подполковник, никуда не деться. Всюду достанешь. Догладываю – в могиле сыровато и скучновато. Принял решение вернуться, хоть немного выспаться на мягкой кровати.

Я хотел добавить о сварливости и отсутствии дисциплины у капитана, но сильные руки подхватили и подбросили меня в воздух. Наверное, это было интересное зрелище – взрослый мужчина в одних трусах взлетает в воздух под дружные выкрики десятка орлов – личного состава 2 эскадрильи.

Наконец, мне удалось убедить их опустить на пол и позволить одеться. Ардашев, до этого посмеивавшийся в дверях, поинтересовался у меня, как же это я умудряюсь быть живым и здоровым, тогда как все компьютерные системы выдают данные, что я мертвый. Уж не являюсь ли я зомби или, судя по тому как обделался Козлов, приведением.

Грохот смеха наверняка донесся до кадровика, таким громким он был. Не любили в полку майора Козлова, как не любили.

Вместо этого я продемонстрировал ухо.

– Протез.

– Ага, – начал доходить до истины командир полка. – У тебя оторвало ухо?

– Вчистую.

– А почему дублирующие медицинские системы не сработали?

Запрос полковника застал меня врасплох. Какие еще дублирующие системы? Но Ардашев смотрел уже не на меня, а на Привалова.

– Почему система медицинского модулирования не была активирована командирским ключом?

Комэск пробормотал нечто невразумительное. Либо забыл, либо счел неважным.

– Пропусти-ка старого дядьку, Семеныч.

За спиной Ардашева вырисовался Ладыгин. Ему только что позвонил Захаров и поинтересовался, знает ли комдив, что от имени погибшего Савельева ему пришло сообщение. Ладыгин не знал.

– Разобраться и доложить. Мне нужна фамилия шутника. Всыплю так, что мало не покажется в назидании другим. Твои орлы совсем обнаглели. Мой адъютант переслал в штаб дивизии приказ, где я подвожу итоги сегодняшнего боя. Нижестоящих офицеров накажешь сам. Приказ прочитаешь и доложишь, к каким выводам пришел.

Накрученный таким образом комдив поспешил прежде всего в полк Ардашева, резонно предполагая, что именно здесь, где Савельева знали лучше всего, мог найтись черный шутник.

И увидел самого Савельева. И подполковника – виновника тяжелого боя.

Я посмотрел на Привалова. Комэска наконец-то проняло. Его лицо побагровело от прилива крови в гримасе смущения.

– Савельев, дай на тебя гляну. Вот как медики постарались, помолодел лет на десять.

Генерал, конечно, шутил. Медики смазали ссадины и синяки косметической биомазью и я стал выглядеть моложе. Но десять лет назад я был совсем сопливым мальчишкой.

– И даже по морде успел получить. Ай, молодец! Любаревич время не теряет. Поцеловала хоть?

Пришла моя очередь краснеть.

– Товарищ генерал! – вытянулся Ардашев, – разрешите доложить!

– Не надо, все уже, Семеныч, всем известно вплоть до Москвы. Кроме того, что главный виновник жив. Главком объявил тебе, лейтенант, благодарность. Хоть и посмертно, но все же цени, поскольку остальные получили лишь порицания за плохую службу. Главнокомандующий поставил мне на вид, я получил предупреждение о неполном служебном соответствии. Вам, полковник Ардашев, объявлен выговор, главком предупреждает вас, что, если еще раз произойдет бой с такой плохой организацией, вы будете отстранены от командования полком и назначены с понижением. Остальных виноватых мне поручено накачать самому. Как ты думаешь, Привалов, с кого я начну?

Комэск вздрогнул, сделал шаг вперед, вытянулся по стойке смирно. Похоже, он ожидал самого худшего.

Ладыгин тяжело вздохнул:

– Было у меня поначалу желание выставить тебя из дивизии, да потом остыл, хороший ты пилот, эдак всех разгоню, останусь вдвоем с начальником штаба, да с вашим кадровиком. Товарищ Ардашев, я надеюсь вы проследили за чистотой его одежды?

Пилоты облегченно вздохнули. Раз комдив шутит, значит гроза миновала. Накажет, но не смертельно.

Комполка нарочито виновато доложил:

– Виноват, товарищ генерал, никак не догадался подать докладную о необходимости приобретения для вспомогательного административного персонала памперсов. Однако после произошедших событий я распорядился для всех штатных и вольнонаемных сотрудников, занятых сидячей работой, приобрести оные предметы. Майор Козлов на сегодня от исполнения обязанностей освобожден, зам командиру по тылу приказано выдать начальнику отдела кадров одну пару брюк вне очереди.

Ладыгин скривил лицо, словно испытывал дикую зубную боль, хотя на самом деле он изо всех сил стремился сдержаться от гомерического смеха. Подчиненный – пусть и плохой, остается военнослужащим и смеяться открыто начальству нельзя, хотя и очень хочется. И так этот дурак Козлов лишился почти всего авторитета.

Он солидно откашлялся:

– Однако, слушай мой приказ, заочно утвержденный главкомом: за грубейшие нарушения дисциплины, пренебрежение уставом и служебными инструкциями подполковник Привалов понижается в звании до майора и назначается командиром первого звена.

Судьба бывшего комэска была ясна, теперь все смотрели на уже бывшего командира звена.

– Майор Малинин за ошибки и вялость в бою переводится в старшие пилоты. Малинин, имей в виду, если повернуть это под другим углом, можно будет говорить о трусости, понял?

Майор мрачно кивнул. Комдив был прав, хотя он и не трусил. Но бой от этого лучше не стал.

– Теперь у нас возникли проблемы. Вторая эскадрилья осталась без командира. Необходимо назначить нового.

– И можно даже предположить, – раздался голос из толпы пилотов, – им станет лейтенант Савельев.

Ладыгин широко улыбнулся:

– Нет, товарищи пилоты, вы ошиблись.

Собравшиеся в комнате загудели и вроде бы разочаровано. А я, наоборот, облегченно выдохнул. Этого только не хватало! Без году неделя после курсов, и туда же сразу в комэски. Пусть кто из старых пилотов станет.

Ладыгин продолжил:

– Командиром эскадрильи назначается старший лейтенант Савельев.

Находившиеся в комнате грохнули.

Комдив иронично спросил:

– Есть несогласные по назначениям? Нет. Всего хорошего.

Ладыгин козырнул и ушел.

Ардашев, проводил его взглядом, тоже засобирался. Уходя, как бы между прочим, позвал с собой Привалова и Малинина. Отойдя и убедившись, что их никто не услышит, Ардашев остановился и испытующе посмотрел на них:

– Значит, так, орлы. Во-первых, жизнь еще не закончилась и системы жизнеобеспечения у вас работают на все сто. Там на верху вы все равно проходите по уровню летной суперэлиты и никто вами разбрасываться не собирается. Хотя наказаны вы справедливо. Справедливо?

– Так точно! – рявкнули оба пилота.

Ардашев испытующе посмотрел на пилотов:

– Это ответ по уставу, а от души?

Пилоты переглянулись. Душу ему еще подавай. С другой стороны, Ардашев мужик смелый и командир свой в доску. Жесткий, но справедливый. Провинившегося накажет, но добить лежачего не даст. И, похоже по его поведению, он знал о приговоре своим пилотам и чуть ли не сам формулировал содержание приказа.

– По душе – кошки скребут, – ответил Привалов, – но я все понимаю – провинился серьезно, подвел ведомого. За это можно было и под трибунал попасть. Да не только в степени наказания. Я считаю, что мне действительно рановато быть комэском.

– Так, – Ардашев повернулся к Малинину: – а у тебя что?

– Если на духу, товарищ полковник, со степенью наказания согласен не совсем, а вот формулировку полностью поддерживаю – подрастерялся я.

– Лады. Во-вторых, проявите себя, вернете должности и звания. Проявите, это не значит, что будете лезть на рожон, вы должны быть хорошими пилотами, выполняющими приказы и сбивающими шершни. Ясно?

– Так точно!

– И последнее. Новому комэску надо помочь. Помочь, а не вставлять палки в колеса. Промахнется Савельев – командование может поставить крест на всей эскадрилье. Благо, вы уже столько сумели напортачить. Все, желаю успеха.

Глава 23

Должность комэска свалилась на меня совершенно неожиданно. Как говорится, как снег на голову в июле месяце. Я даже растерялся. Но кульбиты судьбы и распоряжения командования не дали передохнуть. Уже на следующий день мне было указано немедленно лететь на прием к президенту. Зачем, разумеется, не сказали. Не велика пташка, приказали – беги. Ладыгин только пробормотал что-то и хмурым взглядом отодвинул.

Успел прицепить звездочку, получить новые документы у похудевшего от переживаний Козлова и вылетел на попутном судне.

Опять шел дождь. Что делать, осень. В стародавние времена уже снег мог идти. Мне сообщили явиться в пригород Москвы, где встретят представители президентской администрации и отвезут в только им известное место – одну из подземных резиденций главы государства.

Я оглянулся. И что? Я, кажется, был кому-то нужен…

Долго выть на Луну не пришлось. Из совокупности деловито снующих людей вынырнули два человека, подошли ко мне. Передний, взглядом вычислив на погонах фамилию, сообщил:

– Мы из наградного отдела администрации президента Чимиров и Головин, присланы вас встретить и разместить. Награждение будет завтра, в одиннадцать ноль-ноль.

Награждение? Я удивленно посмотрел на них. Мое изумление настолько ярко нашло выход, что встречавшие переглянулись, Чимиров сказал:

– К сожалению, я не в курсе содержания вашего наградного листа. Знаю лишь, что за бой над Новосибирском, о нем до сих пор много говорят по телевидению. Сами можете посмотреть.

Бой-то был. Но я не думал, что он настолько важен. Если бы не приказ Захарова, отданный по ВВКС, я бы поинтересовался, не ошиблись ли они, приняв меня за другого. Но в приказе все сообщено. Хотя награда из рук президента…

Я вздохнул и предложил:

– Тогда поехали, а то дождь уж больно неприятный.

Роскошная «Волга» взлетела сразу же после того, как мы разместились в машине. Чимиров посадил меня на заднее сидение и сел рядом, а Головин разместился на месте водителя и тронулся, даже не пристегнувшись ремнями. Ох уж эти штатские!

Впрочем, он сразу же перешел на автоматический режим полета. Я успокоился. Кибер-пилоту верилось больше, чем рискованным водилам.

Чимиров повернулся ко мне:

– Награждение состоится в подземной резиденции президента, в какой – будет известно завтра. Вам выделен номер в гостинице «Победа», ведомственно входящую в структуру аппарата президента. Номер одноместный, но большой, а главное – гостиница надежно защищена. Никаких распоряжений о вашем расписании нам не поступало, но ситуация может изменится очень быстро, поэтому рекомендую вам постоянно находится в номере, возможно поступят дополнительные указания от нашего или вашего руководства.

Теперь о режиме в гостинице. Сейчас мы в вестибюле зарегистрируем для вас пропуск, он на два дня. Если вам понадобится задержаться, время перебьем. Это вам, – он протянул мне кусок пластика. – Четыре обеда за счет наградного отдела. Автоматизированная столовая работает круглосуточно. Спиртное за свой счет, но, – Чимиров многозначительно поднял палец к верху, – не рекомендую. Это может произвести нежелательное впечатление. Еще есть коммерческий ресторан, однако, цены там запредельные, для генералитета. Тоже не рекомендую.

В вестибюле под бдительным взором охранника мой провожатый вложил в специальное отверстие пульта выдачи пропусков свой пропуск. Пульт мигнул зеленым, признавая, что стоящий перед ним человек – обладатель пропуска. Затем был вложен мой пропуск, Чимиров поколдовал над пультом, набирая текст, попросил положить на прозрачное окошечко ладонь, видимо, снял отпечаток и нажал на enter.

Пропуск выехал. Чимиров подошел к турникету, загнал в приёмник пропуск. Приятный женский голос кибера попросил меня положить руку на окошечко. Я послушался.

Кибер сопоставил данные на карточке с моим отпечатком и сообщил:

– Третий этаж, комната 312. Инструкция о режиме в гостинице на столе номера.

– Ну, я поспешу. Это вам, – он протянул мне таблетку мобильной связи. – Если что-то случится, связь с вами будет налажена по нему. В номере на себя можете не одевать, звуковой режим включен, просто положите на стол. Завтра за вами приеду я или Головин. Приятного отдыха!

Они ушли, а я прошел за турникет и остановился, ища глазами пятно гравилифта, или, на худший случай, лестницу. Помог охранник, показав укромно расположенный за роскошной пальмой лифт.

Процедура открытия двери номера была стандартной – я повернул дверную ручку. Комп, распознав отпечаток пальца, разблокировал дверь.

Хотел полюбоваться вечерней природой, но меня ждал неприятный сюрприз – гостиница располагалась под землей и мой третий этаж оказался на самом деле минус третий. Окно, конечно, присутствовало, показывая осеннюю пору, но я понимал, что это суррогат, фальшивый кролик из моркови.

Кстати, хотелось есть. Сегодня я только позавтракал, а на дворе, когда мы шли от «Волги» к гостинице, уже вырисовывался вечер. Взял действительно лежащую на столе инструкцию, быстренько пролистал тощенькую брошюру, нашел пластик маршрута до столовой и направился туда, прихватив в карман таблетку телефона.

Столовая оказалась большой, человек на двести, но присутствовало в ней только пять человек, я оказался шестым. Посмотрев, как обслужил себя предыдущий, смело пошел к автомату самообслуживания, нажал кнопку комплексного обеда. Дождался, когда на мониторе загорелась надпись: «Вставьте карточку обслуживания», вставил выданную мне полоску пластика.

Автомат заурчал, переваривая данные, на мониторе появились меню шести комплексных обедов. Я выбрал тот, где оказалось больше мяса, сел за стол. Глаза оказались больше желудка. Стандартный обед состоял из семи блюд. На пятом я сел окончательно. А впереди еще оставалась жаренная рыба и блинчики с мясом. Что делать? Отправился к автоматами, в одном из них продавались пластиковые пакеты, пришлось разориться на десять копеек. Сложил остатки пищи, хватит перед сном перекусить.

Глава 24

Проспал? Ох и влетит!

Дернулся на кровати, сел, очумело огляделся вокруг, не сразу понимая, где нахожусь. Мне приснилось, что мы всем набором проспали, и в казарму входит Коромысло, чтобы и избирательно и всему курсу раздать подарки по-русски, после которых суматошно на душе и тяжело на теле. Ибо что может стать с бедным организмом после двадцати километров в полной выкладке, мы один раз уяснили. Коромысло он и в Африке Коромысло.

Но это оказался только страшный сон. Я облегченно вздохнул, спросил сколько время, многофункциональный комнатный комп сообщал, что до шести часов еще двадцать минут. И я даже по курсантскому распорядку имел полное право на сон. А тем более находясь в гостинице в чине старшего лейтенанта.

Свалился обратно в кровать. Укрылся одеялом с головой, задремал.

– Доброе утро, господин Савельев, – проснулся я в очередной раз. Кто это? Дернулся в очередной раз, не зная, как отреагировать. Да ведь это я сам дал вчера компу команду на подъем в шесть ноль-ноль. Тьфу!

От злости на себя бестолкового сон окончательно прошел. Да и проспал я почти девять часов, достаточно. Поднялся, совершил гигиенические процедуры. Попросил комп включить визор. Из-за ранней поры ничего интересного не шло и тогда попросил включить вчерашние восьмичасовые новости, поразившие меня.

У нас в курсантской жизни никто не был отрезан от аудио- и теле- информации. Но заниматься ее поглощением мы не могли – времени не хватало даже для сна. Чудаков, готовых пожертвовать несколькими минутами личного времени, чтобы проглотить несколько кадров, среди нас не оказалось.

А вчера вечером, после обеда, оказавшегося ужином, у меня оказалась масса времени. И я принялся за единственное развлечение, которое было доступно в гостиничном номере – вперился в пластик телеканала визора.

За эти несколько месяцев, пока я был на курсах, набор телепрограмм не изменился. По-прежнему шли «Выиграй копеечку», «Изба на курьих ножках – 3», «Женюсь в четвертый раз» и прочая белиберда. Набор теленовостей тоже не изменился. Только марсианскую экспедицию из разряда пропавшей без вести стали считать условно погибшей – у них должен был закончится кислород. Те же лица, те же события, те же оценки…

Привычная жвачка. После некоторого оживления интереса, вызванного перерывом, наступило прежнее тупое рассматривание видеопластика. И когда я вдруг увидел себя, чуть не свалился с кровати.

Бодрый мужской голос принялся рассказывать о двух сбитых вражеских тарелках, при этом упорно отказываясь назвать их типы. Не говорить же о том, что это оказались родные сушки. Диктор принялся рассуждать о любви к родине, о моей готовности сложить голову за родной город. Я покраснел. Ни о чем таком даже близко не думал. Но не смотря на вычурность, сюжет мне понравился. И вот сегодня решил посмотреть еще раз.

Потом решил позавтракать. К моему удивлению, несмотря на раннее время, народу было больше – человек двадцать. Или здесь ночной образ жизни?

Вчера взял комплексный обед, но, судя по набору кнопок терминала и содержанию меню в мониторе представлялась возможность и индивидуального набора блюд. Чуть не соблазнился, но народ все прибывал, образовывались очереди и задерживать генералов, адмиралов и штатских, без погонов, но очень солидных, не хватило наглости. Схватил свой комплекс, спрятался за крайний стол, проглотил завтрак из стандартных семи блюд и удрал себе в номер. А то еще прицепится какой-нибудь дядя с большими звездами…

Чимиров позвонил около девяти. Поздоровался и сообщил, что они будут около гостиницы через полчаса. Вежливо поинтересовался, удобно ли мне. Мне было, разумеется, удобно. Но за вопрос спасибо. Коромысло просто бы объявил, держа по стойке смирно, о готовности через десять минут, а опоздавшие получили наказание в виде дополнительного физупражнения.

Прошелся вибратором по кителю и брюкам, вычистил ботинки, собрал немудренные пожитки, которые на всякий случай брал собой, помня, что у меня сегодня последний день прописки в гостинице и вышел.

Охранник на выходе – немолодой, но крепкий лысеющий ветеран козырнул первым. Я недоуменно ответил, прошел процедуру опознания на турникете и вышел на улицу. Внешне гостиница выглядела как обычное четырехэтажное здание, в котором располагалось какое-то учреждение. Парадный выход у него располагался с противоположной стороны и его название осталось для меня тайной.

Недалеко от меня остановились две девчушки, закурили. Сам я не курил и на курящих девчонок смотрел косо. Но фигурки у этих были что надо, с учетом того, что на Новосибирских курсах единственной особой, на которую можно было смотреть, являлась медсестра с плаката ООН «Защитим Землю», то вы понимаете, что я вылупил на них глаза.

Заметив мужское внимание, девушки кокетливо изогнулись, захихикали, но чувствовалось, что особого интереса я для них не предоставлял, а поведение было рефлекторным. Одна, похихикав, сразу отвернулась, другая еще раз скользнула взглядом по моему многофункциональному комбинезону, игравшему роль легкой шинели и тоже отвлеклась на свои мысли. Затем вытащила лист визора и уткнулась в него.

Я разочарованно хмыкнул. Звездочки старшего лейтенанта их не прельщают. И значки, свидетельствующие, что перед ними боевой пилот. Хотя здесь в радиусе столицы таких, как я, наверняка превеликое множество. А красотой я не блещу, не блондин в два метра с голливудской улыбкой.

И тут среди девиц началась суматоха. Они тыкали в пластик и посматривали на меня с таким видом, словно я был злостный неплательщик алиментов, которого разыскивает полиция.

Одна из них активировала таблетку видеосвязи.

– Да я тебе говорю, – возбужденно затараторила она, – точно Савельев. Вчера же показывали. Да, лейтенант. Лети скорее.

Вот она слава знаменитости. Я горделиво развернул грудь, готовясь испытать шквал аплодисментов и может быть, если повезет, поцелуев, но рядом села «Волга», из которой вышел Чимиров. Он весело поздоровался за руку и, не позволяя мне, сам открыл заднюю дверь машины. Углом глаза я проследил за выпученными лицами девушек. Вот, не надо быть беспамятными. Узнали бы сразу, может быть даже номерами видеофонов обменялись.

Чимиров сел рядом, проследил за моим взглядом, подметил мечущихся девчонок.

– Быстро, разу видно истребителя, уже с девчонками познакомился.

– Не успел, – обескураженно признался я.

– Ну, брат, ни чем помочь не могу. Все по минутам расписано, как только мне сообщили расположение резиденции, в которой будет проводится церемония награждения, сразу же рванул за тобой. У нас в кармане час, но с учетом прохождения всех колец охраны, это в обрез.

Я скептически отнесся к пессимизму провожатого и, как оказалось, совершенно зря. Нас начали проверять еще в воздухе. Кибер-пилот от натуги мигал огоньками, ведя неслышные переговоры с компами охраны, Головин тоже несколько раз связывался с охранниками, а пару раз пришлось подключиться Чимирову. Достали и до меня. Чимиров попросил положить руку на коробочку сканирования и сообщить звание и фамилию. Я послушно выполнил требование.

Но это оказались только цветочки, на земле нас проверили уже около «Волги», а затем буквально на каждом повороте. Скуки ради я начал считать количество колец охраны. Их оказалось восемь. Еще несколько пропустило нас, не выдавая себя, только у моих сопровождающих пропуска, нацепленные на лацкан пиджака, пищали, сообщая о сканировании. Даже в раздевалке, где сдавали верхнюю одежду, гардеробщик первоначально предлагал пройти сканирование.

Пришли. Мы оказались в небольшой комнате. Чимиров сказал:

– Все, дальше нам нельзя, пройди в дверь, там встретят. Действуй строго по инструкции. После награждения мы тебя найдем.

Я открыл и шагнул в большую комнату, даже скорее не в комнату, а в актовый зал. Огляделся, ища куда присесть и застыл. На расстоянии буквально вытянутой руки было столько товарищей генералов и адмиралов, что хватило бы на штаб крупного военного округа. И еще бы осталось несколько человек для комплектации следующего. Я со своими погонами старшего лейтенанта был на положении сторожа на профсоюзном кладбище.

Сидевший неподалеку генерал-лейтенант дружелюбно произнес:

– Садись, старлей, здесь к чинопочитанию относятся мягче.

Я последовал его совету и сел в ближайшее кресло. Через некоторое время стремительно вошел человек в штатском. Распорядитель, как я понял. Он предложил пройти в наградной зал.

Разумеется, я и не подумал ринуться вперед, а скромно встал, ожидая, пока пройдут чины повыше. В итоге пристроился в конце очереди, с облегчением увидев, что есть и ниже званием – около меня стоял рослый старший сержант в форме космического десанта. На вид ему было лет тридцать, явный контрактник, с тяжелым подбородком и цепким взглядом. Волкодав, к такому попадешь в темном переулке, разорвет голыми руками. Я постарался отойти от него, но старший сержант, немного растерявшись в окружении такого количества людей с крупными звездами на погонах, предпочел держаться при мне. Пришлось состроить рожу наглого лейтенанта и подмигнуть ему.

Десантник оттаял и совершенно по-детски улыбнулся, сразу потеряв вид громилы. Так и пошли.

Зал подавлял. С высоким потолком, весь в золотой лепнине и тяжелых блестящих тканях, на которые даже смотреть было дорого, весь залитый солнечным светом (естественным или искусственным – понять было сложно) он даже усомниться не давал, что мы находимся не на глубине почти пятьдесят метров, а на поверхности земли.

Распорядитель, подождав пока мы рассядемся и оглядимся, попросил тишины.

– Президент прибудет через двадцать минут, – сообщил он. – При его входе необходимо по правилам встать. Очередь награждения будет определятся уровнем наград, а в случае равенства – званием и временем представления к награде. После награждения, опять же согласно статусу, президент проведет церемонию присвоения новых званий. У вас есть вопросы?

Вопросы возможно и были, но поскольку распорядитель выразительно посмотрел на пластик с бегущими цифрами времени, все предпочли промолчать.

– Я буду называть фамилию, выходите, получаете награду или новое звание, говорите «Служу России» и садитесь. С ответным словом предлагается выступить генерал-полковнику Мишину. Вы готовы, Сергей Никитич?

Седовласый генерал, имеющий самое высокое звание среди присутствующих, согласно кивнул.

Я с удовольствием смотрел на репетицию спектакля под названием «Награждение и присвоение очередных званий военнослужащим сухопутных сил, ВМФ и ВВКС Российской армии» и поэтому только моргнул, когда распорядитель под конец объявил:

– Первым награждается старший лейтенант Савельев.

Почему я? Едва не возмутился. Потом размышления пошли по-другому пути: чем же меня награждают, если я иду первым? Я рассчитывал на орден «Мужества», но он не имеет такого высокого статуса. Или здесь весь генералитет собран для получения следующих званий, а десантник вызван для награждения медалью «ХХ лет беспорочной службы»?

Пока я занимался самокопанием, пытаясь разобраться, почему я такой хороший, зазвучали фанфары. Появился президент. Мы встали. Президент поздоровался с нами и предложил сесть.

Началась церемония награждения. Первым, как и объявлялось, вызвали меня.

– Старший лейтенант Савельев.

Я пошел, чувствуя свою деревянную походку, развернулся и встал рядом с президентом. Распорядитель, заглянув в шпаргалку, начал читать текст наградного листа. Получалось страшно красиво: проявив бесстрашие и героизм…, самоотверженные действия…, вступил в бой, несмотря на большую возможность погибнуть…, высокое мастерство и профессионализм…

Поскольку текст писался при мне еще на Новосибирских курсах, он меня не удивил. Я сделал мужественное лицо, чтобы подтвердить зачитанное.

Весь мой кураж прошел, когда текст закончился объявлением награды: орден Святого Георгия 4-ой степени.

Шла война, а вместе с ней гибли люди и раздавались награды. Нередко эти процессы совмещались и отличившиеся награждались посмертно. Но, несмотря на рост числа наград в военное время в отличие от мирного, Георгии раздавались скупо. Даже четвертой степени за двадцать лет было выдано не больше ста. У меня задрожали колени. Президент нацепил мне орден, полюбовался. Честно признался:

– Редко вручаю, очень редко. Даже сам не привык к его виду.

Распорядитель незаметно дал мне сигнал рукой, мол, давай, поворачивайся.

Я отдал честь и твердым (по возможности) голосом спросил:

– Благодарю за награду. Разрешите идти?

Плавный ход церемонии внезапно был нарушен. Радушно улыбаясь, президент, вместо того, чтобы согласно кинуть, вдруг сказал:

– Не разрешаю.

Я уже делал шаг, чтобы поскорее уйти и поэтому споткнулся. Углом глаза заметил, что распорядитель также пришел в затруднение, не понимая хода действий своего патрона.

А президент уже обращался к аудитории:

– Уважаемые господа! Товарищи! Все вы профессиональные военные и знаете цену воинских поступков. Знаете цену подвигам и жертвенного героизма. Но бывает еще одна категория воинских побед, которой даже трудно подобрать определение. Именно таким поступком прославился лейтенант Савельев.

Несколько месяцев назад проклятые сарги решили парализовать основу комической обороны Земли – уничтожить Центральные системы управления, чтобы затем нанести сильные удары по наиболее жизненно важным центрам и парализовать оборону землян. Они использовали несколько трофейных кораблей, как наших, так и наших союзников, направив их к ЦСУ как якобы заблудившихся. На самом деле они имели задачу нанести мощный ракетно-бомбовый удар с использованием ядерных боеприпасов.

И им почти все удалось. Пять из шести земных ЦСУ оказались частично или полностью разрушенными и не могли руководить подотчетными им участками обороны. Лишь Новосибирский ЦСУ уцелел благодаря нашему лейтенанту, который действовал самостоятельно, более того, даже вопреки прямого приказа высокопоставленного офицера, проявившего легкомысленность и непонимание обстановки. В результате, служащие ЦСУ пусть и не совсем эффективно, но сумели организовать противодействие саргам. План саргов провалился. И хотя нашим западным и азиатским союзникам был нанесен серьезный удар и они понесли большие потери и экономические убытки, но костяк обороны уцелел. Новосибирский ЦСУ несколько недель контролировал почти все зоны обороны Земли, а затем были восстановлены поврежденные объекты.

В связи с этим Совет Безопасности ООН, собравшись на экстренное собрание некоторое время спустя нападения саргов на ЦСУ, в том числе принял решение наградить российского гражданина лейтенанта Савельева Дмитрия Николаевича высшим орденом человеческой конфедерации «За заслуги перед человечеством» 2-ой степени.

Приехали, что б мне от счастья расплакаться!

Глава 25

Президент поздравил всех награжденных, выпил бокал шампанского. Подошел ко мне, попросил проводить до выхода из наградного зала. Задал несколько незначащих вопросов. Я выдавил несколько незначащих ответов. Впрочем, кажется, они его особо и не интересовали. Президент остро поглядывал на меня и на какой-то момент благосклонно кивнул. То ли я окончательно провалился, то ли сдал какой-то экзамен.

А затем он спросил, нет ли у меня просьб или пожеланий. Я мысленно пожал плечами. Что можно попросить – квартиру, именной Су, новый мундир, чин полковника… Все неактуально.

– Просьб нет, товарищ президент!

– Смотри, если появятся, передай в президентскую администрацию или своему главкому.

Он пожал мне руку и ушел походкой человека, страшно перегруженного заботами. Я даже пожалел его. Можно представить, сколько ему приходиться работать. М-да…

Чимиров и Головин ждали меня в той же комнате, из которой проводили. При моем появлении они первоначально несколько минут изучали ордена. Нет, конечно, они видели их в подробности на цифровых фото, но в реальности, как признался Головин, впервые, хотя и служили в наградном отделе.

Особенно их заинтересовал орден ООН. Меня, кстати, тоже. Президент надел его слишком быстро, чтобы я ощутил всю его прелесть. Размером с доброе блюдце, он был сделан из золота и серебра и украшен бриллиантами. На обратной стороне был выбит порядковый номер – двадцать третий.

– Орел ты, Савельев, – вздохнул Чимиров, – еще молодой, а уже такие ордена получил. Знаешь, сколько за текущий год орденов Георгия выдано?

– Сколько?

Один – твой. Ладно. У тебя просьбы есть?

Я помялся и все же решился.

– А нельзя в какой-нибудь ювелирный магазин залететь. Средненький.

Хочу десять тысяч рублей потратить из имеющихся шестнадцати, в большинстве полученных как денежное приложение к наградам. Я со своими заслугами получал зарплату в двести тридцать рублей. Можно представить, сколько я собирался потратить на стервочку Валечку.

Чимиров задумался, помолчал, переглянулся с Головиным. Тут изогнул нижнюю губу, подавая какой-то сигнал.

– Хорошо, – решил Чимиров, – человек, награжденный двумя высшими орденами, достоин некоторых поблажек. Десять тысяч – деньги для покупки драгоценностей небольшие. Но мы тебя заведем в небольшой закрытый распределитель, где продают безделушки с драгоценными камнями и благородными металлами со значительной скидкой.

«Волга» понеслась по московским улицам и остановилась около неприметного здания.

– Вот тебе пропуск, – протянул мне Чимиров кусок пластика, мы прилетим через полчаса и будем тебя ждать на противоположенной стороне улицы. Можешь не торопится, выбирай тщательно.

Я выбрался из машины, поежился на холодном, пропитанном влагой воздухе, и поспешил зайти в здании. В небольшом фойе от стены сразу же отлепился неприметный человек и заявил:

– Извините, но магазин не работает.

Мне же только сейчас стало понятно, что я прибыл в магазин. Почему-то не на внешней, выходящей на улице стене, а в фойе висела пластиковая вывеска «магазин «Ювелир».

Неприметный, похоже, охранник, начал вежливо тянуть меня за рукав. Не зная, что делать – не морду же ему начистить, я растеряно протянул пропуск. Неприметный сразу успокоился, взял пропуск и вставил его в приемник турникета. Тот зажужжал, посчитал предложенный довод весомым, загорелся зелеными огоньками и открыл проход.

– Это другой разговор, – признал охранник, – проходите.

Я зашел в магазин, который оказался достаточно обширным. Для осмотра его витрин понадобиться не один день. Особенно такому «специалисту» как я, видевшему драгоценности только с экрана планшетника.

К счастью, администрация магазина учла возможность проявления такой ситуации. Передо мной возникла девчушка в фирменном платье и прощебетала:

– Вы хотите что-то подобрать?

Я благодарно ей улыбнулся:

– Спасибо за помощь. А то я здесь потеряюсь. Мне нужна недорогая безделушка стоимостью тысяч в десять.

Она подумала и уточнила:

– А что это должно быть: кольцо, брошь, как у вас, заколка, или еще что-то.

– У меня не брошь, а орден. Давайте посмотрим, что у вас есть, а то я с ходу не разберусь.

Девушка бросила любопытный взгляд на орден и начала искать подходящую вещь. Впрочем, долгих поисков не потребовалось. Лично мне понравилась малахитовая заколка для волос с мелкими алмазами. Зеленое должно подходить к золотистым волосам Вали Любаревич. Хотя, конечно, сама безделушка выглядела достаточно просто. Но что делать, больше денег я выбросить не мог.

– Послушайте, офицер, а вы обменяйте свою брошь на более качественную заколку, – предложила немолодая женщина, стоящая за прилавком и наблюдавшая за моим выбором. Что они тут орденов не видят? Но мое подозрение, что я покупаю не самый качественный товар, окрепло.

– Девушка, – растянул я губы в широкую улыбку, – я бы не против, да только это высший орден ООН «За заслуги перед человечеством». Продаже и обмену не подлежит.

Женщина заинтересовалась и попросила разрешения посмотреть поближе. Я разрешил. И две продавщицы – моя провожатая, разумеется в стороне не стояла – принялись очарованно исследовать бриллианты и золотую чеканку.

Затем продавщица постарше нырнула куда-то под прилавок и вынырнула с небольшим ящичком.

– Вот, – она показала мне коробочку с заколкой гораздо красивее, чем выбранная мной.

– Она, конечно, подороже, но я вам продам за те же десять тысяч. Нам это разрешается в порядке исключения.

– Большое спасибо, – искренне поблагодарил я. Вот эта безделушка действительно стоила волос красавицы доктора.

Внезапно зазвонил телефон, который мне вчера выдали мои провожатые. Я включил, ожидая, что Чимиров и Головин сообщат, что они прибыли. Но соединился со мной незнакомый человек, с ходу сообщивший, что со мной будет говорить главнокомандующий ВВКС Захаров. Как он меня нашел по этому телефону?

– Савельев? – голос главкома был усталым.

– Так точно, товарищ генерал-полковник!

– Ты мне нужен. К семи сможешь быть у моего кабинета?

– Смогу, товарищ генерал-полковник, – сообщил я, даже не обратив внимания, сколько сейчас времени.

– Прилетишь со своими провожатыми, а там я тебя отправлю на своем транспорте в Химки в полк.

– Есть!

– Тогда все.

Главком отключился, а я озабочено поглядел на индикатор часов. Оставалось еще два с половиной часа. Я поблагодарил щедрых продавщиц, расплатился за покупку и поспешил к «Волге». Чимиров и Головин пунктуально уже были на месте и мы полетели.

С появлением гравитационного летающего транспорта пробки в Москве в целом рассосались, но большое количество машин вынуждало лететь медленно и мы потратили больше часа, чтобы добраться до здания, где располагался аппарат главкома ВВКС. Попрощался с представителями наградного отдела, поблагодарил их за помощь. Они в ответ пожелали дальнейших успехов и улетели. Вот уж собачья работа у мужиков!

Посмотрел на часы. Оставался еще один час. Огляделся. Неподалеку находилось кафе, где обслуживались только военные. Появились уже и такие. Общество на глазах милитаризовывалось. По ощущениям, пора бы перекусить. Иначе в полку придется ходить с протянутой рукой в поисках куска хлеба.

Зашел, разделся в гардеробной. Гардеробщик, пожилой, по виду отставной военный, увидев ордена, вытянулся, козырнул. Я благосклонно кивнул в ответ. У раздаточной была небольшая очередь. Пристроился в конце, рассчитывая, что она быстро пройдет.

– Товарищ старший лейтенант, – ко мне неспешной походкой направлялся вальяжный мужчина, видимо, директор. Я что-то делаю неправильно? – Кавалеры ордена Святого Георгия проходят вне очереди.

Посмотрел на очередь. В большинстве стояли старшие офицеры, даже один генерал.

– Да я лучше постою, – промямлил в ответ, не решаясь проталкиваться через старших по званию.

Директор понял причину моей скромности.

– Для нас большая честь обслужить кавалера ордена Святого Георгия, – сказал он, чуть ли не силой усадил за столик, – Ниночка, представь меню старшему лейтенанту.

Ниночка, оказавшаяся светловолосой женщиной средних лет, принесла меню и мы с ней быстренько выбрали скромный ужин из трех блюд. Меня несколько смущали любопытные взгляды окружающих военных, косящихся на ордена.

– Разрешите, молодой человек, – к столу подошел с подносом тот самый генерал, которого я заметил в общей очереди.

– Конечно, – я вскочил, приветствуя старшего по званию и возраста.

– Садитесь, садитесь, – он с интересом посмотрел на ордена, – я – начальник отдела по распространению боевого опыта штаба ВВКС Коровин Михаил Николаевич. В бытность свою на службе, а служу я уже четвертый десяток, видел эти ордена, но никогда сразу у одного пилота, да еще с таким невысоким званием. Судя по погонам, у главкома вы еще не были.

– Никак нет, мне назначено на девятнадцать, – я попытался сообразить, в чем заключалась связь главкома и погон, но быстро зашел в тупик и решил бездумно плыть по течению.

Генерал выпытывал подробности моей биографии и под это мы скушали ужин, я расплатился и генерал предложил проводить меня. Поскольку я ни разу не был в штабе главкома, то согласился.

В приемной главкома сидел только майор, явно адъютант. При виде меня, он сощурил глаза, пытаясь понять, что надо здесь наглому старлею. Появление Коровина заставило его вскочить и сообщить, что Захаров занят.

Генерал махнул рукой и сообщил, что старшему лейтенанту Савельеву назначено на девятнадцать. Майор мельком посмотрел в монитор встроенного в стол компа и кивнул.

– Подождите немного, – предложил он. Генерал ушел, а я присел на одно из стульев. Впрочем, главком разделался с вопросом быстро, из его кабинета вышло несколько генералов, заставивших меня и адъютанта вскочить.

Адъютант что-то спросил по терминалу и кивнул мне на дверь. Пробежав по обмундированию на предмет его порядка и постучал в дверь, дождался приглашающего возгласа и вошел.

Кабинет главкома, в отличие от кабинетиков командиров на Новосибирских курсах, был обширным, скорее всего, для проведения совещаний.

– Пройди-ка сюда, посмотрю, какой ты с орденами, – поощрил меня Захаров отойти от дверей.

Я прошелся к столу, за которым сидел главком и вытянулся по стойке смирно.

– Здорово, – оценил он, – садись. Да не так далеко, а на соседний стул.

Он внимательно заглянул мне в глаза.

– Нам пришлось решать одну задачу, орден ООН высокого достоинства и вторая степень может выдаваться чинам не ниже полковника и равным ему штатским должностям. А ты у нас всего лишь старлей.

Я покосился на орден, который все же мне выдали. Почесал затылок в попытке решить проблему.

Захаров улыбнулся:

– Ты наградное удостоверение смотрел, нет? Посмотри.

Я торопливо вытащил удостоверение, заглянул в листок пластика. Там было написано на английском сolonel Savelyev. Вопросительно посмотрел на Захарова.

– На заседании совета безопасности ООН президенту Российской Федерации было предложено попытаться обойти это ограничение в статуте ордена. Представитель нашей страны обещал передать президенту и тот решил его просто – присвоил тебе звание полковника. Когда тебя в армию призвали?

Я посчитал. Пять месяцев назад.

– Уже полковник. Так и в генералы недалеко.

Он залез в один из ящиков своего стола и вынул пару погон.

– Сначала я хотел вручить тебе их перед строем, но подумал, что это лишнее. Двигаем мы тебя быстрее, чем запланировано.

– Кем запланировано? – вырвалось у меня.

Главком нахмурился от своего прокола. Он промычал что-то невразумительное и протянул удостоверение полковника, уходя от скользкой темы:

– Поздравляю. Теперь покомандуй эскадрильей.

Он помог мне сменить погоны и удовлетворенно кивнул:

– Теперь смотрится очень солидно. В двадцать два года – полковник. Сильно.

Я покраснел от похвалы главкома и гордости за себя. Иду по стопам Наполеона?

Захаров меж тем перешел к другой проблеме:

– Мне кажется, твой потенциал в качестве моего представителя исчерпан.

Я был такового же мнения:

– Так точно. В дивизии наведен порядок, мелкие же недостатки могут исправляться командирами в их текущей деятельности. Между тем появление в дивизии столь полномочного офицера стесняет деятельность дивизионного начальства.

Главком удовлетворенно кивнул.

– Что же. Все вопросы, которые были у меня, исчерпаны. У тебя есть что-то ко мне?

– Никак нет!

Я встал, понимая, что аудиенция заканчивается.

Главком начал на кнопку терминала:

– Отправьте на моем катере полковника Савельева к Ладыгину, – и мне: – желаю дальнейших успехов. Надеюсь, что генеральские погоны не задержатся.

Он благожелательно улыбнулся мне и проводил до двери, что служило, как я понимал, признаком большого благожелательства.

– Я предупредил Ладыгина, чтобы тебя встретили, – напоследок сказал он, – но не сказал о твоих орденах и звании. Сыграй там заключительную сцену «Ревизора».

В приемной адъютант сообщил мне, что генеральский катер ожидает меня у парадного входа и вдруг вздохнул:

– Как вы круто поднимаетесь. Зашли страшим лейтенантом, а вышли полковником. Не подскажите, как это возможно?

В голосе майора не было никакого намека на насмешку и я ответил серьезно:

– Количество звездочек соответствует количеству сбитых вражеских машин. А также числу ранений.

Он посмотрел на мою голову и не стал расспрашивать, каких. Мое мнение об адъютанте сразу выросло. Не все оказываются сволочи и глупые подхалимы.

Сел в роскошный катер. Пилот знал цель полета и молча поднял машину. За несколько минут мы оказались в Химках.

Катер смело вторгся за периметр территории штаба дивизии и опустился на плац перед штабом. Там нас уже ждали. Все дивизионное начальство во главе с Ладыгиным толпилось около крыльца.

Я поблагодарил пилота, вышел из катера, который сразу же поднялся в воздух и улетел. Остановился, красуясь. Красавец мужчина, хоть на плакат. Сумка через плечо, шинель через левую руку. Орден на шее, орден на груди, погоны полковника на плечах.

Ладыгин не выдержал, подошел. Не веря глазам своем вперся сначала в погоны, восхищенно присвистнул. Потом взгляд перешел на ордена. Долго их изучал. А вокруг в благоговейной тишине стояли штабисты и случайно оказавшиеся военные. И тоже пялились, не в силах оторвать взгляды, кто от орденов, кто от погонов.

Наконец, Ладыгин пришел в себя.

– Надеюсь, – вполне серьезно спросил он, – у тебя нет в кармане предписания вступить в командование дивизией?

Я решил сдерзить.

– Пока нет.

Слово ПОКА сильно резануло по ушам присутствующим, но они сделали вид, что не поняли подтекста ответа. Ладыгин не испугался мелкого шантажа, добродушно засмеялся:

– Нахал ты, Савельев, и редкостный хулиган. Хорошо, на одной стороне деремся, а то бы не только мультик снял о моем полете, с землей бы перемешал.

Мы поболтали еще немного и я отправился в полк. Ибо награды – наградами, а завтра наш полк ставился на боевой дежурство и я, как пилот и командир эскадрильи, должен быть в общем строю… если Валя не перестанет капризничать и допустит к полетам.

Полковник Ардашев встречать меня не вышел. У командира полка много хлопот и командир эскадрильи в звании старшего лейтенанта хоть и не последняя шестеренка в полковой колеснице, но и далеко не первая.

Дежурный на КПП полка настолько обалдел, что назвал меня почему-то товарищем капитаном и отрапортовал словно командиру полка, что в полку никаких происшествий нет.

Я благосклонно кивнул этому балбесу, по недоразумению оказавшегося на посту дежурного и прошел к своей эскадрилье. Пилоты после ужина отправились к боксам с машинами. Особых забот у них не было, но простая прогулка на свежем воздухе выглядела откровенным ничегонеделанием, а тут можно было и поболтать и машины прогнать по полному эксплуатационному циклу. Здесь же были ее высокопревосходительство доктор Любаревич и ее верный оруженосец санитар Сергеич. Медики явились по объективной причине – один из механиков порезал руку. Но что-то мне говорило, что мелкий порез мог бы залечить и санитар. В лучшем случае, медсестра. М-да.

Я уже привык, что вызываю фурор. Но пилоты и технический состав превзошли все ожидания, вначале оцепенев, а затем устроив грандиозный галдеж. Пилоты по-приятельски хлопали по спине, осторожно трогали ордена. Вспомогательный персонал подойти не решался, глядя на меня с восторгом. Только медики, закончив перевязку, делали вид, что ничего не произошло. Любаревич – из вредности, а ее санитар – из солидарности.

Поизображав минут пять статую и дав полюбоваться орденами, я решительно направил свои ноги к ненаглядной и вредной врачихе.

– Товарищ капитан медицинской службы, – сугубо официально начал я. Любаревич закусила губу. – Я думаю, вам очень подойдет эта заколка для волос.

И буквально силой втиснул коробочку в руки. Она не то что была против, она просто не понимала, что я хочу.

Наконец, пришла в себя.

– Я не возьму от вас никакого подарка, – знакомым властным голосом заявила Валя, но вопреки своим словам открыла коробочку и вытащила заколку. Она ей явно понравилась. Еще бы, спасибо девушкам продавщицам, подобрали такой подарок. Жена миллиардера, купающаяся в драгоценностях, может быть и презрительно отказалась, но простой армейский врач с жалованьем в двести с небольшим рублей должна иметь стальную волю, чтобы отдать обратно.

Она смутилась, увидев на стене бокса старое захватанное грязными руками зеркало, подошла к нему и нацепила заколку. На мой несведущий взгляд Валюшка превратилась из богини в во всеобщий эквивалент красоты. Сергеич одобрительно чмокнул губами. Она повернулась к нам, мужчинам, проверяя их реакцию. Народ восторженно загудел. Как я и предполагал, зеленая заколка из малахита с бриллиантами очень шла к золотистым волосам красавицы.

Она сняла заколку, положила ее в коробочку, заколебалась, не зная, что делать. Потом вдруг быстро подошла ко мне, чмокнула в щеку и вышла из бокса.

Пилоты и технари молчали, переваривая произошедшее. Потом Привалов произнес с толикой грусти:

– Вот почему по жизни так – одни лысые, – он погладил начавшую лысеть голову, – и на службе не все гладко, а у других и красавицы любят и орденов на всю грудь, и почти генерал.

Малинин погладил его по голове:

– Плачься, страшная морда, тоже мне невезунчик. Лучше поздравь нашего командира.

И меня действительно поздравили, а вечером, перед сном, мы даже распили бутылку сухого вина.

Глава 26

Первый полет мы начали в 8.05. Я так и не пошел в медчасть на проверку – не успел (честное слово). И потому направился в бокс без разрешения Любаревич, очень надеясь, что она не решится направить блокирующий приказ. С нее сбудется. Комп сушки не стал протестовать и от сердца отлегло. Командир полка, поздравив с орденами и званием (я теперь сравнялся с ним), дал задание всей эскадрильей проверить стратосферу на северо-востоке Москвы. Рутинный полет. Кибер-пилот переварил полученное задание и высветил на экране примерное решение.

Подал сигнал "внимание", а затем "взлет". Кибер-пилоты компов перестроили эскадрилью в усеченную призму – впереди две пары в два этажа, позади них три пары в три этажа. Прилетели в заданный район, час покрутились. Мне стало понятно, что меня "обкатывают" в качестве комэска, запустив в спокойный район. Пилоты, молодцы, все понимали и не выражали недовольства.

Но затем сарги усилили натиск и нам пришлось вылететь уже в самую гущу схватки. Ардашев с двумя эскадрильями завяз в тяжелой схватке с саргами. Я не смог разобраться в сутолоке боя, но комп посчитал, что пятнадцать сушек борются с семнадцатью шершнями и сбито уже семь сушек и шесть шершней.

Наше появление быстро изменило положение. Мы взяли поле боя в клещи – первое и второе звено слева, а третье со мной – с права. От дружного огня было сбито сразу четыре шершня. И сарги не выдержали, бросились под защиту огня фортов Луны. В этот момент, поскольку на директрисе огня никого из своих не было я дал привычный залп ракетами. Отстававший из-за повреждений шершень накрыло аж тремя ракетами и он взорвался.

– Вовремя ты, Савельев, – раздался в шлемофоне голос Ардашева, – это уже не бой, а свалка. Покарауль здесь полчаса, а я уведу первую и третью эскадрильи на пополнение горючим и боекомплектом.

Контроль за участком очень быстро стал сплошной профанацией, поскольку выше, в открытом космосе, уже расположились тяжелые многоцелевые истребители МИГ-51бис, стометровые дуры с разнообразным вооружением. Шершень для МИГа был бестолковой мухой, которую можно было прихлопнуть легким движением. Как, впрочем, и Су-47АП.

Поэтому, кое-как протянув обозначенное время, я увел свою десятку на аэродром. Больше вылетов в этот день не было. Боевое дежурство с 15.00 было передано другой дивизии. Командование берегло беркутов и старалось их не перегружать, допуская, что в какой-то критический момент потребуется ввести в бой над Москвой элитное подразделение.

Ардашев, воспользовавшись этим, собрал комэсков. На него явился и Ладыгин. Командиры были в хорошем настроении, чего я не совсем понимал. Но все выяснилось.

– Товарищи офицеры, – заговорил комполка, едва мы расселись, – итоги сегодняшнего дня достаточно неплохи. Мы сбили одиннадцать шершней. Правда, трем пилотам удалось уйти – сарги разработали новую тактику, давая свои пилотам небольшие ранцевые двигатели и выделяя шершни-эвакуаторы. Но тем не менее. У нас сбито пять сушек, еще две вернулись столь искалеченными, что инженеры не уверены в их восстановлении. Зато среди пилотов потери минимальны – ранен только один. Любаревич, – все посмотрели на меня, но я сделал вид, что не понял, – сообщила, что рана тяжелая – бронебойный снаряд попал в руку, перебил кость, вырвал изрядный кусок мяса, разорвал нервные окончания и сухожилия. Однако операция прошла удачно, биопротезы прижились и врач обещает, что через недели полторы раненого можно будет допустить к вылетам для восстановления квалификации пилота.

– Но, кроме того, важны не только количественные данные, – вмешался в разговор Ладыгин, – пленные сообщили, что в бою участвовали пилоты из гвардейской дивизии, в переводе на русский она называется "Синие волки". Именно поэтому итоги боя следует считать блестящими.

Особенно мне понравилась стратегия боя. Виктор Семенович, я так понимаю, запоздалый ввод в бой эскадрильи Савельева был проведен интуитивно?

– Так точно, – не стал скрывать Ардышев.

– Хороший прием. Пять шершней как корова слизала. Надо ввести его в постоянную практику.

– Есть.

– Товарищи офицеры! – голос Ладыгина приобрел торжественный тон, – главнокомандующий объявляет всем пилотам полка благодарность и приказывает снять все штрафные санкции.

– Служим Российской Федерации и человечеству! – рявкнули мы, вскочив.

Ладыгин тоже встал и козырнул. После этого уже более мягким, как бы неофициальным тоном предложил:

– Прошу садиться.

Мы еще немного поговорили. Всех – от комэсков до комдива – беспокоила укомплектованность дивизии, составлявшая 80 %. С одной стороны, это было хорошо. В строевых частях, как ни старалось командование, нередко было меньше 50 % штата. Но все же отсутствие 20 % пилотов, а это при 93 положенных составляло почти 20 человек, беспокоило. На дивизию возлагались большие надежды и главкомом, и более высокопоставленными начальниками, включая, как я понимал, и президента. Поэтому дивизию могут бросить в самое пекло как последний резерв, рассчитывая, что это полноценное, укомплектованное соединение. А у нас пятой части нет.

Особых мыслей не было. Существовала обычная практика отбора лучших пилотов из округов. Такая политика не казалась мне совсем уж эффективной, но меня и никто не спрашивал. Однако и Ладыгина что-то не устраивало. Он выслушал каждого из нас по вопросу о способах пополнения, побарабанил пальцами по столу и отпустил комэска-1 и комэска-3. Меня почему-то оставил.

– Вот что, Семеныч, Савельева я у тебя забираю.

Ардашев недовольно вскинулся, на Ладыгин сделал категоричный жест рукой и командир полка нахохлился, всем видом показывая, что последнее отбираете.

– Выполняя приказание главкома, я восстанавливаю в звании и должности Привалова и в должности – Малинина.

– Рано, – проворчал Ардышев.

– Сам знаю, – досадливо поморщился Ладыгин, – их бы месяц проманежить, чтобы осознали. Вот это им и надо сказать. Теперь Савельев. Эскадрилья для тебя вчерашний день, ты способен на большее. Главком в беседе со мной выразил недовольство, что мы забираем в строевых частях лучших пилотов и тем самым ослабляем их. Он приказал создать при дивизии Учебный центр, из которого и черпать резервы. Начальником Центра, как вы понимаете, назначается полковник Савельев. Приказ главкомом подписан и поэтому возражения бесполезны.

Я и не намеревался возражать и пожал плечами.

– Ваши задачи, полковник?

Я призадумался:

– Наверное так:

Первое, отбор способных курсантов в училищах и курсах. Причем ограничить число учебных заведений, чтобы не ослаблять молодое пополнение в строевые соединения.

Второе, обучение курсантов вести таким образом, чтобы завершить учебный курс и одновременно подготовить к службе в дивизии беркутов.

Третье, организовать курс повышение квалификации для уже служащих пилотов.

– Гм, – Ладыгин удовлетворенно, – третий пункт слишком уж расширяет деятельность Центра, а так ничего, есть начало. Не хмурься, Семеныч, ты от этого тоже получишь свежие кадры.

– А ладно, – махнул тот, – неужели в других полках никого нет?

Вопрос был риторическим и Ладыгин, понимая это, даже не стал отвечать. Вместо этого мы начали обсуждать материальную и кадровую базы. С первым было проще – нашлись здание, имитаторы, сушки с ограниченно годным техресурсом. Комдив обещал поставить и несколько боеспособных сушек, а в перспективе – вооружить всех молодых пилотов полноценными машинами, с которыми они пойдут служить в полки. Также он решил, что я буду жить на втором этаже штаба вместе с другими дивизионными командирами – там оставалась свободной одна квартира.

А вот с кадрами было плохо. Дивизия являлась не таким большим соединением, чтобы можно было безболезненно выгрести из нее пятнадцать человек только командного состава. Плюс почти сто технического и вспомогательного.

– Я позвоню заместителю начальника отдела кадров военно-воздушных и космических сил, – решил Ладыгин, – но и ты ищи. С чего начнешь?

Я подумал и сообщил:

– Слетаю-ка я на свои родные курсы, курсанты мне знакомы, да и преподаватели также.

Ладыгин подумал и кивнул. На этом совещание, если можно так выразиться, завершилось. Все трое стали собираться, благо цель передвижения была одна.

Зазвенела моя таблетка связи.

– Товарищ полковник, – раздался голос Валюшки, – я вас никак не могу застать для медицинского осмотра.

Я прикинул. Вылететь можно и завтра. Нечего гнать лошадей по бездорожью, надсадишь.

– Буду в полку через двадцать минут вместе с комдивом и командиром полка, – сообщил я.

Ладыгин заговорщически подмигнул Ардашеву:

– Неприступная красавица на глазах превращается в заботливую жену.

– Да ну вас, – сказал я, чувствуя, что опять краснею.

Комдив и комполка загоготали, как мальчишки, довольные, что уели меня.

Пилоты отдыхали после боя. Появление комдива явно их изумило. Но еще больше ошарашил я, оставшись рядом с Ладыгиным и Ардашевым.

– Майор Привалов, постройте эскадрилью.

Привалов, крайне удивленный моим приказом, вскинул голову. Но поскольку комдив и комполка были невозмутимы, приказал строиться.

– Товарищи офицеры, – заговорил Ладыгин, – полковник Савельев откомандировывается в штаб дивизии. Он назначен начальником Учебного центра на правах заместителя командира дивизии.

Кивров удивленно присвистнул. Остальные тоже были ошеломлены.

– Кивров спокойнее. Главком ВВКС, учитывая недавний бой, объявил благодарность пилотам вашего полка и приказал снять штрафные санкции с пилотов. Опираясь на этот приказ, я объявляю, что подполковник Привалов восстанавливается в должности комэска, а майор Малинин – командира звена. Но есть нюанс. Мы тут поговорили с командиром полка и пришли к мнению, что рано мы восстанавливаем. Так что считайте это как аванс.

– Есть! – раздался слитный оклик Привалова и Малинина.

– Тогда все, попрощайтесь со сворим кратковременным командиром.

Ладыгин поднес ладонь к виску и, не торопясь, отправился к "газику". Ардашев, у которого было какое-то горящее дело, умчался в первую эскадрилью.

Я же остался со своими бывшими соратниками и, на не долгое время, – подчиненными. Впрочем, прощались мы не долго. У пилотов завтра было боевое дежурство, а у меня сегодня – доктор Любаревич, которая уже потирала руки в предвкушении мучения маленького меня.

Шучу. Валюшка меня, конечно, ожидала. Но не только для медосмотра и втыка за боевой вылет. Подаренная заколка была на видном месте в кипе ее волос и очень гармонировала с элегантной черной брючной парой.

Распрощавшись с пилотами, направился к своему доктору.

– Товарищ полковник, вы вылетели сегодня без разрешения, – она пыталась быть сердитой, но губы сами складывались в улыбку.

– Виноват, товарищ доктор, – дурашливо вытянулся я, – как прикажите заслужить прощение? Пригласить вас в ресторан?

Любаревич сделала вид, что задумалась.

– Хорошо, – наконец сказала она, – но перед этим я все же посмотрю вас. Не знаю, хватит ли у вас сил дойти до ресторана.

Я бросил взгляд на индикатор часов на рукаве комбинезона. Половина четвертого. Успеем. Перебросил свои вещи в новое жилье – трехкомнатную квартиру на втором этаже штабного здания – целое футбольное поле, зачем-то мне дарованное – и побежал в санчасть.

Валя провела короткий, но эффективный экспресс-анализ моего организма.

– Живой, – констатировала она, рассматривая материалы медосмотра. В ответ я чмокнул ее в губы. Она даже не пыталась отбиться, только крепче взяла листок пластика, чтобы он не упал. – Можете летать на боевые задания без ограничений.

Вот ведь незадача! Летаешь на задания чуть ли не тайком, а когда получаешь разрешение, то с войны тебя отстраняют.

С таким настроением я отправился с Валей в расположенный неподалеку от части ресторан. Она твердо взяла меня под руку и мне стало понятно, что я уже чья-то собственность. Интересно, а кто за кем ухаживает?

Видимо, мы были красивой парой, поскольку я ловил кучу взглядом. Кто пожирал взглядом красавицу капитана, кто молодого полковника с георгиевским крестом (ооновский орден я не надел). Валя, похоже, также уловила момент и обещающе прижалась ко мне.

В ресторане метрдотель нерешительно показал на столик, заказанный мною из штаба. Он находился в темном углу и был скрыт от сцены. По телефону я не представился и мой молодой голос давал понимание, что говорит молодой человек, наверняка невысоких чинов и еще не совсем богатый.

Действительность оказалась иной. Даже прожженный ресторанный слуга понимал, что садить в угол георгиевского кавалера и его красавицу спутницу будет верхом кощунства.

– Извините, подождите чуть-чуть, я узнаю о свободных столиках.

Он испарился и действительно моментально возник снова.

– Пройдемте, – пригласил он и привел нас к столику, стоящему в центре зала, от которого великолепно виделась сцена.

– Прошу вас.

На столе возникла папка с меню.

Валя захотела морскую кухню. Я не возражал. Деньги у меня еще оставались и мы заказали устрицы, рыбу по-провански, омаров и несколько сопутствующих салатов. Пили мы бордо.

Валя быстро захмелела, но, почувствовав это, далее почти не прикасалась к бокалу, а налегала на рыбу и омара. Мы несколько раз танцевали. Попытки пригласить красавицу лицами со стороны натыкались на мой ледяной взгляд. Что уж они там видели, но никто не осмелился подойти.

В разгар веселья зазвонил телефон. Я поморщился, но включил связь. И чуть не вскочил по стойке смирно. Звонил главком.

– Отдыхаешь, – с заметным сарказмом спросил Захаров, – когда займешься формированием Центра?

– Завтра, товарищ генерал-полковник.

– Ага, а сейчас, значит, Любаревич развлекаешь?

Я невольно оглянулся. Главком засмеялся:

– Не ищи соглядатая. Тебе сейчас завидуют, как минимум, миллиона два военнослужащих. Выбор одобряю. Теперь о деле. Через час в штаб дивизии беркутов доставят пластик с твоими полномочиями. Они большие. Когда будешь возвращаться, позвони мне, я тебе назначу время приема. Пора тебе уже узнать обо всем.

Он резко оборвал связь. Валя, поняв, с кем я разговариваю, замолчала, а когда разговор оборвался, только мягко улыбнулась, увидев мое озабоченное лицо.

– Ты такой молодой, а уже становишься озабоченным бюрократом, – попеняла она мне.

Мне осталось только развести руки.

После ресторана мы долго гуляли по улицам. Конечно, немного нарушали распорядок, но вряд ли кто решиться предъявить мне упрек, а уж связываться с Любаревич означало не только наткнуться на разгневанный взгляд, но и на скальпель в случае попадания в санчасть.

Мы даже поцеловались. Я подумал, что если бы навязался к ней "на чашку чая", она бы не отказалась. Но всему свое время. Мне уже не семнадцать лет, гормоны не вскипают в сумасшедшей пляске.

Около четырех часов ночи или утра – кто как пожелает, я явился к своему новому жилью. Тихо вошел, чтобы не разбудить Ладыгина. Напоролся на сюрприз. На косяке входной двери квартиры был прикреплен малозаметный генератор гравитационных импульсов. Если бы не отточенный взгляд пилота – истребителя, обязательно бы напоролся. При пересечение импульса что-то должно сработать: либо коробочка закричит благим матом, либо у Ладыгина сработает передатчик. Детские игры. Я обесточил генератор и с чувством выполненного долга завалился спать, приказав квартирному компу разбудить меня в шесть часов.

Впрочем, вбитый на генетическом уровне распорядок дня заставил проснуться самому в пять тридцать. Двухчасовой сон позволил восстановить силы, а умывание под краном холодной водой окончательно взбодрило. Почистил зубы, побрился, попил воды из-под крана – из съестного в квартире была только казенная мебель, переоделся в парадное обмундирование со всеми регалиями, которые у меня были, подхватил "дежурный" чемоданчик и около шести отправился в штаб. И, конечно же, сразу напоролся на комдива, который с нетерпением мерял шагами лестничную площадку.

– О, – обрадовался он мне, – а я жду, думаю минут десять еще дам поспать и позвоню. Как прошел незабываемый вечер с Любаревич?

Елки-палки, все знают о свидании!

– Не морщись, я так, шутя. Более важные проблемы есть. Поздним вечером на твой адрес с фельдъегерем пришла спецпочта.

– Главком мне сообщил, – уточнил я.

– Вот оно каково, – как бы удивился Ладыгин, – кое-кому главком лично звонит. Хорошо устроился.

Я широко улыбнулся, постаравшись, чтобы улыбка выглядела искренней.

Мы отправились в штаб, где я смело взрезал пластик небольшого пакета, запечатанного электронной печатью штаба главкома. В ней, как и предупреждал Захаров, было удостоверение и временная электронная печать на десять суток. Я пробежал глазами текст и молча протянул удостоверение Ладыгину. Тот прочитал и присвистнул.

– И этот человек, – ехидно произнес комдив, – уверяет нас, что он перестал быть представителем главкома. Да у тебя полномочия увеличились на несколько порядков.

Я молча согласился и перешел к делу:

– Туда я долечу на попутных, а вот обратно нужна машина. Пришлете пассажирскую тушку?

– Да тебе проще конфисковать, – пробурчал комдив, но сразу же согласился, понимая, что я могу просто заставить его лично пригнать Ту.

Мы распрощались, я перехватил легкий завтрак в штабной столовой, открывающейся в шесть утра, и поспешил на аэродром.

Шинель была перекинута через руку и дежурный, видя мой иконостас, подошел, почти чеканя шаг. В ответ на мой вопрос ответил, что через десять минут на Урал, в Челябинск, идет привычный мне грузопассажирский борт. Меня это устраивало. От Челябинска же по российским меркам до Новосибирска рукой подать.

Так и оказалось. В нашей провинции появление боевого полковника с двумя высшими орденами, пусть и низших степеней произвело неимоверный фурор, сравнимый только с визитом президента. Молоденький лейтенант, командир транспортника, идущего до Владивостока, с легкостью согласился сделать крюк и подбросить меня до базы ВВКС, где располагались Новосибирские курсы.

ПВО базы, обменявшись паролями с бортовым компом, пропустила машину и вскоре я уже шел по до одури знакомому плацу. Было тихо и пустынно. Курсанты, скорее всего, либо где-то занимаются, либо над ними изымается Коромысло. Известная картина.

Прошел в штаб. Дежурный, с любопытством посмотрел на меня и не узнал. Быстро же они забывали ночные штурмовки. Хотя, скорее всего, ордена и звание полковника маскировали недавнего курсанта. Потребовал Свекольникова. Оказалось, что его нет. Посмотрев на мои ордена, дежурный изъявил желание поискать генерала и попросить его явится в штаб.

Я благосклонно кивнул, спросил, кто старший имеется в наличии. Оказалось, Оладьин. Попросил сообщить ему, что с ним желал бы пообщаться начальник Учебного центра XVI дивизии беркутов полковник Савельев.

И пока сержант из дежурной смены бегал к полковнику, устало расположился в кресле спиной к кабинету Оладьина.

– У нас служил ваш однофамилец, – услышал я голос Оладьина. Полковника явно выгнало из кабинета любопытство. Не так часто на курсы являлись нештатные старшие офицеры.

– Почему же однофамилец, – громко возразил я и, поднявшись, пошел навстречу Оладьину.

Полковник споткнулся, чуть не упал, но восстановил и равновесие, и самочувствие.

– М-да, – он с ревностью оглядел украшения моего кителя, – кое-что мне знакомо, но вот эти ордена я вижу впервые. И погоны…

– Ордена знаете за что – сбитые сушки, а погоны… взял поносить.

Оладьин хохотнул, подумал о чем-то своем, потом предложил пройти в его кабинет.

– Слушаю вас, – перешел на официальный тон.

– Будучи начальником Учебного центра дивизии беркутов, только еще открываемого, отбираю курсантов и постоянный состав.

Оладьин внес корректировку в мои требования:

– Курсантов подобрать можно. Разумеется, по нашим предложениям. А вот инструкторов и других представителей постоянного штата… У нас у самих людей не хватает.

Я ухмыльнулся. Вот ведь кулак! Вытащил удостоверение и положил на стол перед Оладьиным. Тот взял его в руки и внимательно прочитал. Констатировал:

– Понятно. Главком дал тебе такие полномочия, что ты можешь хоть мачту радиосвязи забрать.

Я кивнул и подчеркнул:

– Поэтому буду брать всех, нужных для Центра. Подождем Свекольникова, доложусь ему и потом за дело. Ко мне замом не пойдете?

Лицо Оладьина посветлело. Но потом он огорченно сказал:

– Генерал не отпустит. Сработались мы с ним.

– Жаль, но я все же попробую.

На панели кабинетного компа загорелся индикатор вызова. Оладьин включил связь. Звонил Свекольников, сварливо поинтересовавшийся, кто решил покончить жизнь от его руки.

– Товарищ генерал, – не принял его шутливый тон полковник, – прибыл личный представитель главкома с большими полномочиями, требует немедленно прибыть в штаб. Будет отбирать курсантов и инструкторов.

Даже на расстоянии был слышен тяжелый вздох генерала.

– Скажи ему, сейчас буду.

Он действительно быстро прибыл и прошел в кабинет Оладьина.

– Генерал Свекольников, – холодно представился он.

– Полковник Савельев, – в ответ отрекомендовался я.

– Савельевых развелось, – проворчал генерал, рассеяно глядя в мою сторону.

– Да нет нас мало, – возразил я.

Свекольников наконец-то заподозрил что-то неладное. Он резко приблизил свое лицо к моему и сделал открытие:

– Савельев, Димка! – он недоуменно посмотрел на погоны: – слушай, ты же лейтенант. Невозможно за такой срок в полковники пробиться. Ого, да это же орден "За заслуги". Что за маскарад, их на всей Земле не больше полусотни вручено. И Георгиевский крест. Какого генерала ты ограбил?

Выслушав эту немного бессвязную речь, я молча протянул пластиковое удостоверение. Генерал удивленно забормотал, выхватывая из контекста отдельные фразы: "Полковник Савельев… личный представитель главкома… имеет право… все части и военнослужащие ВВКС обязаны…"

Вгляделся в цифровое фото, увеличив его до предела. Потом посмотрел на меня, словно впервые видел.

– Да не подделка это, – пришел ему на помощь Оладьин, – мне из Москвы накануне звонили, рассказывали об этом попрыгунчике, спрашивали, не наш ли. Я не подтвердил, думал другой.

– Хорошо, – все еще ошарашенный Свекольников, присел за стол, – о ком будет идти речь? Сразу подчеркну – Оладьина не дам, стану около него с пистолетом и пристрелю, если начнете отбирать.

– Тогда Сидорова и Коро… мичмана Возгальцева.

– Лучших забираешь. Ладно, им необходимо повышение, а то закисли на курсах. Но все, больше никого не получишь.

Я улыбнулся. Очень уж комичен был генерал.

– Надеюсь, товарищ генерал, кадровики быстро оформят перевод.

– Оформят, только нужно подтверждение штаба главкома.

– Я подтвержу.

Кадровик, знавший прибытии оч-чень важного офицера, примчался с файлами личных дел через двадцать минут. Мы даже не успели выпить по кружке чаю.

Раскрыли дела на компе, Свекольников поставил свою электронную подпись, а я – печать главкома.

Кадровик, увидев мои манипуляции, ахнул и словно стал меньше ростом. С такой печатью я мог совершить любые кадровые перестановки на курсах. Разумеется, начальника курсов и его зама мне не даст тронуть Захаров, а вот остальных…

К этому времени появились Сидоров и Возгальцев. Свекольников сообщил им о смене места службы. Сидоров возмутился. Мичман промолчал, но было видно, что он тоже хочет изложить свое мнение о паршивых начальниках.

Я в начале разговора отодвинулся в тень громоздкого старинного шкафа, но решил вставить свои пять копеек:

– Товарищ подполковник, в период войны нужно пренебрегать своими личными интересами.

Это я очень точно скопировал слова Сидорова, произнесенные нам в один из первых дней учебы. Но подполковник не обратил внимания на юмористический подтекст, раздраженный неприятной новостью. Тоже не узнал. У них тут массовая потеря памяти?

Я подошел к столу. Сидоров мазнул глазами лицо, отвернулся, глядя на Свекольникова. Потом вздрогнул, вернул взгляд обратно на меня.

– Савельев, чтобы курицы несли кубические яйца!

Я красуясь, вытянулся. Возгальцев, также ахнувший, даже ущипнул себя, пытаясь прийти в привычное состояние.

– Это я вас перевел на новое место службы, – пояснил я, – что вам не нравится? Будете служить у беркутов, в Москве. Мечта любого офицера. Подполковник Сидоров, вы назначаетесь заместителем начальника Учебного центра по летно-тактической работе, а вы, капитан Возгальцев, поскольку в свое время просили о теплом местечке, – заместителем начальника по строевой и физической работе.

Возгальцев дернул себя за реденькие волосы, показывая, как он себя проклинает за необдуманные слова.

Мой голос потяжелел:

– У вас есть какие-то возражения, товарищи офицеры?

– Никак нет!

Чувствовалось, что они произнесли эти слова автоматически, подчиняясь гипнозу властного голоса.

– Замечательно, – я повернулся к генералу, – надеюсь ограничений в отборе курсантов не будет.

– Да нет, – пожал плечами генерал, – правда, курсанты, как вы знаете, уже распределены. Хотя, что я говорю, с вашими-то полномочиями…

– Тогда, товарищи офицеры, – обратился я к своим новоявленным подчиненным, – начинайте просматривать личные дела курсантов.

Информация эта было сверхсекретная, но Свекольников оставался невозмутимым. Оладьин открыл рот, чтобы возразить, и беззвучно закрыл. Спорить со мной было бесполезно.

– Я сейчас слетаю в соседнюю часть сушек, возьму несколько машин с двойным управлением и договорюсь о снабжении горючим и боеприпасами. Транспортом обеспечите, товарищ генерал?

– Конечно, – ответил Свекольников, заинтересованный, как я смогу заставить поделиться известного на всю Сибирь своей скупостью подполковника Нелыпина.

Психология. Когда к командиру 125 отдельного полка ПВО явился полковник беркутов, весь в парадной мишуре и орденах, предъявил удостоверение, подписанное самим главкомом, и вежливо попросил в общем-то о сущей мелочи, подполковник не знал куда меня посадить, не глядя подписал требование и приказал помпотеху и интенданту срочно обеспечить машинами и комплектующими и перегнать все в точку Х.

Мы поговорили полчаса, выпили по кружечке кофе и расстались, довольные друг другом.

Сидоров и Возгальцев, опираясь не столько на личные дела, сколько на свои впечатления, к моменту моего возвращения отобрали восемнадцать человек.

Щедрость Нелыпина оказала большое впечатление на всех, в том числе на Свекольникова. Он что-то пробормотал и больше не возражал на мои действия.

Я приказал Сидорову и Возгальцеву устроить предварительную тренировку курсантов, а сам стал устраивать главный прогон, окончательно определяя, годен ли кандидат в беркуты. Первым посадил Шахова. Я его уже помнил по боевым полетам и заранее определил, что возьму с собой. Марат не подвел, четко выполнял мои команды и показал, что основа для выковывания классного пилота у него есть.

– Принят, – коротко резюмировал я.

Сели. Оладьин попросил меня подойти в штаб для выполнения бюрократических формальностей. Возвращаясь обратно, услышал обычный треп. Марат возбужденно говорил:

– Да я почувствовать ничего не успел, он как начнет командовать. Руки и ноги сами работали.

Я подошел и прочистил горло. Курсанты споро выстроились, замерев, только в глазах прятался смех – совсем недавно мы стояли в одном строю, а теперь им приходится тянуться перед беркутом в чине полковника. Мне же было не до эмоций.

– Курсант Лошкарев, в машину!

Димка споро двинулся к сушке, при этом, как мне показалось, перекрестился. Я не дал ему времени на раскачку.

– Подсоединить системы! Режим полета комбинированный! Включить антиракетную систему! Взлет. Курс 90, высота шесть! Скорость крейсерская! Скорость максимальная! Впереди три шершня, имитировать атаку! Куда сразу пушками, выпустить ракеты! Впереди карась, ваши действия?

Боксер, он и в Африке боксер. Сразу полез в атаку.

– Идиот, прости господи!

Я переключил управление на себя и на высокой скорости выполнил каскад фигур высшего пилотажа, помогая себе соплами реактивных установок. На практике проверено, даже локаторы бортовых компов карасей не выдерживали и снимали целеуказание. После этого оставалось только драпать.

Сели на аэродром. Оладьин, пришедший к месту испытания и впечатленный нашим полетом, только покачал головой. А я с интересом смотрел на своего испытуемого. Димка, весь сырой, кое-как выполз из машины и на заплетающихся ногах сделал несколько шагов. Потом не выдержал и осел на траву.

– Стыдитесь, вы же заканчиваете Новосибирские курсы, – смеясь, поддел я его и вызвал следующего.

За пару часов я прогнал через проверку всех восемнадцать. Троих пришлось списать. У двоих оказалась слабоватой реакция, а у третьего проявилось такое пограничное эмоциональное чувство как трусость. Я приказал Сидорову срочно подготовить документы, а сам отправился к Свекольникову – попрощаться и договориться о процедуре выпуска.

Через два часа, после обеда, все курсанты были подняты по тревоге и построены на плацу. Как и договорились, мы со Свекольниковым встали в ряд, а Оладьин, скомандовав курсантам команду смирно, отдал рапорт нам двоим, при чем меня, как представителя главкома, назвал первым.

После рапорта выступил генерал. Он был сух и лапидарен. За прошедшее время ораторские качества у него не улучшились и, понимая это, он был краток.

Я выступать не стал, не слышали, что ли, меня мужики. Вместо этого кивнул Оладьину. Тот скомандовал:

– Нижеследующие курсанты, – он перечислил фамилии пятнадцати, прошедших испытания и выходящих при назывании фамилии из строя, – на основании распоряжения представителя главкома приказом по Новосибирским учебным курсам объявляются досрочно закончившими цикл обучения и выпускаются с квалификацией "военный пилот" с получением звания сержант.

Осчастливленные избранники двинулись обратно в строй, пока я, изрядно ошарашенный, сумел с металлом в голосе поинтересоваться, кто их отпустил. Смущенные сержанты вернулись обратно, а я громко посоветовал Коромыслу заняться дисциплиной в Центре, если ему не удалось это сделать на курсах.

Все еще качая головой, я вызвал Шахова, Самарина и Лошкарева. Ребята напряглись. Но я объявил:

– Учитывая уровень летной подготовки, проявленный во время сегодняшних полетов, от имени главнокомандующего ВВКС РФ присваиваю вам квалификацию пилота-истребителя III класса.

Строй приглушенно зашумел. Оладьину пришлось наводить порядок, а Свекольников получил возможность заметить, что совсем недавно из стен курсов отправляли на службу в регулярную часть одного лейтенанта, который теперь сам командует и раздает чины и звания. Генерал посоветовал новоявленным сержантам брать пример с этого лейтенанта. Все конечно понимали, о ком идет речь, а я встал в горделивую позу и засунул руку в китель в позе Наполеона. Свекольников только рукой махнул, мол, как был сорванцом и хулиганом, так им и остался.

Я еще успел поболтать с ребятами, позволив им осторожно потрогать ордена и дать указания Сидорову и Возгальцеву о подготовке к полету и о возврате Нелыпину сушек. А затем задумался о вариантах возвращения. Первоначально собирался на дивизионном Ту и даже договорился с Ладыгиным, но подумал, что на ребят произведет нехорошее впечатление старая, обшарпанная машина. Подумал и вспомнил об Алаторцеве. А не посетить ли его? Все равно лететь в направлении на Астрахань, на учебные курсы военных пилотов. И отправился на сушке со спаренным управлением и вторым пилотом на аэродром Астрахань-13, где у меня были должники, начиная от стрелка сержанта и заканчивая командиром дивизии.

Алаторцев сначала обрадовался мне, радостно взревев, что наконец-то нашлась пропажа и он полностью со мной расплатится. Потом обратил внимание на так сказать качественное оформление моего мундира. Выпучил глаза на погоны, восхищенно выматерился, радуясь моей карьере, по-доброму позавидовал орденам. Ему, транспортнику, такие знаки отличия не светили по определению.

Потер ладони:

– Хоть я не ждал тебя, ты, как татарин, свалился внезапно, но кое-что найдется.

Я засмеялся и отрицательно покачал головой:

– Я действительно жду от вас возвращение долга, но не пищей, а транспортником с пилотом.

Алаторцев оторопело уставился на меня:

– Аппетиты у тебя Савельев. Как я тебе машину дам, что это, моя собственность?

Генерал был прав. Я полез в карман кителя и представил удостоверение. Алаторцев прочитал, присвистнул.

– Вон как ты взлетел – личный представитель главкома.

– Ага, – просто сказал я, – с удостоверением и электронной печатью главкома. Так что ведите меня к штабному планшетнику, напишу приказ и приложу печать. Очень машина нужна.

Генерал задумался, зачесался в умственных судорогах.

– Слушай, может завтра? У меня с машинами сегодня туговато, – признался он.

– У меня приказ, – с некоторым сожалением сказал я, – завтра мне нужно доложить об укомплектовании Учебного центра.

– Ну хоть час дашь, – взмолился Алаторцев, у которого после предъявления удостоверения полностью исчезло чувство юмора.

– Машина нужна мне ориентировочно к семнадцати часам, – успокоил я его. – А пока я буду занят отбором курсантов во Вторых Астраханских курсах.

Лицо генерала приобрело кровожадное выражение:

– Начальник там Мишка Телегин, тот еще жук. Сразу наезжай на него, иначе ничего не получишь.

Генерал Телегин действительно оказался жутким скопидомом. Он никак не мог понять, что это за чрезвычайный набор и почему он должен отдавать лучших. Удостоверение, выданное главкомом немного поколебало его уверенность, но он не сдавался.

В конце концов у меня вышло терпение. Вместо того, чтобы заняться отбором курсантов, я провожу бесплодные разговоры.

– Генерал Телегин, я снимаю вас с должности начальника Вторых Астраханских курсов. Доложите об этом в штаб главкома. Заместитель…

– А вы имеете полномочия? – прервал меня Телегин.

Вопрос был простой фикцией. И без того было понятно, что представитель главкома имеет полномочия размером с убитого мамонта.

– Ваша фамилия? – спросил я перепуганного заместителя.

Телегин опять вмешался.

– Не надо заместителя, – вздохнул генерал, – выполню ваши распоряжения.

Я подозрительно покосился на Телегина, но все же дал задний ход. Впрочем, генерал честно выполнил свое обещание помочь. Я отобрал у него двух инструкторов – генерал поскрипел зубами, но промолчал, анализ личных дел позволил выделить двадцать двух человек. "Лучших забираешь", – пробурчал Телегин. Впрочем, после испытательных вылетов число счастливцев сократилось до двенадцати. Поужинал щедротами Телегина и позвонил Алаторцеву.

– Дмитрий Федорович, – спросил я у него, – транспортник готов? – Алаторцев подтвердил и я закончил: – тогда присылайте.

Завершил разговор и обратил внимание на ошалевшее лицо Телегина.

– Это был Алаторцев? – после длительной паузы спросил он. Я подтвердил. – Ты выжал у него машину. Скупердяй Алаторцев за просто так отдал транспортник? Какую руку ты ему сломал, что тот расщедрился?

Я засмеялся и пояснил, что искренняя беседа и добрые дела всегда затрагивают самые глубокие и нежные струны души.

Телегин недоверчиво посмотрел на меня, на ордена и промолчал.

Выбранные мною курсанты были вызваны в штаб, где им было объявлено о досрочном окончании курсов, присвоении звания сержантов и о включении в состав дивизии беркутов. По себе сужу – я бы счел все это за шутку. Но объявил об этом сам начальник курсов, а незнакомый полковник с Георгием на кителе (я то есть) и объяснил, что через двадцать минут они с вещами должны явиться на плац у штаба.

– Опоздавшие уже сегодня будут драить нужники, – добавил я. – Разойдись!

Телегин грустно покачал головой:

– Скажи, укротитель генералов, у вас у беркутов все такие?

Я в это время соображал, как в тридцатиместную тушку поместить тридцать два человека и на автомате ответил, что нет, только на уровне командира полка и выше, не заметив, как вконец обалдевший генерал покачал головой.

На место дислоцирования дивизии мы прилетели около двадцати трех. Столовая уже не работала, но мне при помощи Ладыгина удалось покормить сержантов и офицеров в штабной и отправить спать, а самому отправиться с докладом к комдиву.

Ладыгин был не в духе. Отрываться на мне, правда, он не стал, знал, где сядешь, там и слезешь. Но настроение от этого лучше не становилось.

– В первой эскадрилье твоего бывшего полка за сегодняшний день двое убитых и трое раненых. От эскадрильи остались одни ошметки. Что у тебя?

– Отобрал двадцать семь человек. Буду растить.

– Быстрей расти, начальник Центра. Иначе от дивизии останется один штаб и тылы.

Глава 27

Утром после завтрака Сидоров при помощи Коромысла построил новоявленных пилотов. Двадцать семь кандидатов в пилоты и семь офицеров-инструкторов (еще трое прибыли ночью, направленные отделом кадров) выжидательно смотрели на Ладыгина и меня.

Комдив, на мое удивление, разрядился патетической речью. Мол, вы будущее беркутов и надежда дивизии, мол, надо старательно учиться и все будет хорошо и т. д. Я в отличие от него был краток:

– Сегодня до 14.00 вам представляется личное время для улаживания всех бытовых вопросов. В 14.00 к вам придет и обследует врач. С 15.00 начинается летная практика. После ужина теория летного боя. Посмотрим, на что вы годны. С завтрашнего дня открывается полноценное обучение. Более подробно распорядок дня вам изложит подполковник Сидоров, мой заместитель по летно-тактической работе. Капитан Возгальцев назначен моим заместителем по строевой и физической работе. Он, как и на курсах, будет помогать вам поддерживать физическую форму.

В строю раздались жалобные поскуливания.

– Пилот Шахов, еще одна такая выходка и я возьму вас в летную зону для отработки фигур высшего пилотажа.

Во время испытательных полетов я показывал такой каскад фигур, что практически все выползали из машины с подгибающимися ногами и зелеными лицами.

– Вам ясно?

– Так точно!

Шахов замер, но в глазах играли чертики.

– Вот как, оказывается, надо было с тобой работать, – тихо сказал Возгальцев.

Я усмехнулся и продолжил:

– Хотя вы уже пилоты, но за время обучения на вас налагаются курсантские ограничения: покидать территорию центра запрещено, необходимо строго соблюдать распорядок дня и выполнять приказы офицеров. Указанные ограничения будут сразу же сняты после окончания обучения. Я думаю, у вас появился вопрос, что же надо сделать для окончания. Для этого надо получить зачет по летной практике и показать себя в реальных боях. Зачет буду принимать я, ставить оценку в бою – сарги. Окончательное мнение о профпригодности делают комполка и комэск, которым вы приглянетесь. К сожалению, те из вас, кто в течении двух месяцев не сможет пройти испытания, будут отчислены в обычную часть. Вопросы?

Судя по всему, речь моя оказала определенное воздействие. Пилоты и их инструкторы молча стояли. Первые – в состоянии обалдения, вторые – по привычке, подчиняясь дисциплине.

Вопросов не было. Я удовлетворенно кивнул. Вчера, уже глубокой ночью, я изложил свою программу обучения, которая во многом продолжала политику Новосибирских курсов – молодых пилотов я собирался бросить, как утят, сразу в гущу событий. Три первых дня теория и летная практика, а затем – бои. Единственно, что отличало новичков – постараюсь сначала организовывать бои с нашим перевесом. Ладыгин первоначально возражал, но потом махнул рукой. Дивизия очень нуждалась в свежих не только обученных, но и обстрелянных кадрах.

– Разойдись!

Днем к нам прибыло еще четыре офицера, что позволило полностью укомплектовать штат Центра и даже назначить постоянного представителя, который будет летать по учебным заведениям и подбирать новых кандидатов.

Как и было обещано, в 14.00 в учебную аудиторию Центра явился медик в лице капитана медицинской службы Любаревич В.С. Я, сидя на месте преподавателя, с некоторой ревностью проследил за понятно какой реакцией молодых пилотов. И негромко сказал:

– Парни, слюну можете не выпускать, место рядом занято, – и в ответ на вопросительные взгляды пилотов сообщил: – она моя невеста.

Вздох разочарования пронесся по аудитории. Валя же, не обращая внимания, положила руку мне на плечо. По помещению пронесся еще один вздох сожаления.

– Какие-то они у тебя дохлые, – обводя взглядом мою гвардию, поделилась она впечатлением от увиденного.

– Ничего, – небрежно сказал я, – половина выживет, другую спишем в расход.

В аудиторию прошла волна вздохов, но уже другого содержания. Все признаки, что они напуганы или обозлены. Пусть понимают, что учеба здесь относительная.

Валя провела экспресс-анализ состояния пилотов. Вопреки ее первоначальному мнению, все они были здоровы. А как же, в армии находятся уже несколько месяцев! Пока проводила осмотр, некоторые непонятливые или пораженные красотой, попытались к ней клеиться. Я решил с этим покончить.

– Валентина Сергеевна, – в упор глядя на смазливого выпускника Астраханских курсов, только что прошедшего осмотр, – пилоты не прошли комплексной прививки. Сколько там уколов?

– Шестнадцать, – не моргнув, сказала Валя.

– Можете начинать от с этого, – я показал на смазливого. Того как ветром сдуло.

Возгальцев, с трудом сдерживая смех, – он прекрасно понимал подоплеку разговора о несуществующих прививках, подошел ко мне с какой-то мелочью и сразу поплатился за отвлечение по пустякам.

– Кстати, Валенька, вот капитан Возгальцев пострадал в одном из боев и ему запрещено летать. Не посмотришь?

Возгальцев поморщился – я наступил на его любимую мозоль.

– Медицинская комиссия…, – начал он, но был оборван.

– Не рассуждать! – вдруг рявкнула моя любовь таким ледяным тоном, что капитан больше не рассуждал, а чуть ли не бегом направился в медчасть. Так и жили. То по Фрейду, то по уставу.

К 15.0 °Cидоров разбил пилотов на три девятки. Мы не проводили время понапрасну и пока пилоты благоустраивались, определялись с их личностными характеристиками. Своих, новосибирских мы знали, как облупленных, астраханских пришлось делить с опорой на личные дела. И теперь в Центре существовало три полноценных учебных эскадрильи. Я с самого начала потребовал, чтобы у пилотов были свои машины, которые они обкатают в период учебы и будут использовать, став уже настоящими беркутами. Ладыгин считал это баловством и бесцельным расточительством. Он, хотя и обещал новые машины для каждого пилота, но, как это бывает, передумал и отказал мне. Командующий ВВКС Московского округа встал на его сторону. Тогда я просто позвонил главкому и сообщил о расхождениях во взглядах. Через несколько минут на планшетник командира дивизии беркутов пришло сообщение о прибытии к 13.00 партии Су-47АП в количестве тридцати пяти машин со строгим приказом отдать Центру. Ладыгин восхищенно обложил меня матом и что-то пробурчал о любимчиках начальства.

Машины мы разделили между пилотами, а остаток – между офицерами. У меня сушка уже была и я снисходительно смотрел на проводимую дележку. Затем, решив не раскачиваться, начал поднимать одну эскадрилью за другой и давал задания по проведению фигур высшего пилотажа. Получалось лучше, чем предполагал. Но какие же это еще щенки. Неужели я был таким же?

Когда поднялась последняя группа, взлетел сам и показывал фигуры высшего пилотажа. Затем начал гонять поэскадрильно. И вдруг увидел, что гравитационный локатор ведет себя странно. Его индикатор постоянно менял пеленг. Так он должен был работать либо в случае резкой смены высоты, либо при подкрадывающегося за пологом невидимости врага. Смена пеленга показывала небольшую массу. Это был шершень. И достаточно близко. Мне показалось, что остались доли секунды до открытия им огня.

Не раздумывая, я нажал гашетку спаренных пушек. На директрисе огня находилась машина Шахова. Пришлось выпустить несколько снарядов, сделать пропуск, пока электронный прицел держал сушку на линии огня, затем снова змейкой выпустил очередь. Бил я, честно говоря, наугад, пытаясь по изменению гравитации определить точное нахождение шершня.

Попал! Подбитая машина врага лишилась невидимости и медленно падала. Пилот пытался уйти, но шершень уже горел, пламя расползалось по корпусу и вскоре ему пришлась катапультироваться в спаскапсуле. Еще один пленный.

Посмотрел в локатор и гравитационный локатор. Чисто. Мои птенчики, воспользовавшись тем, что их командир был занят, прекратили работать и сбились в кучу. Пришлось напомнить им о задании и потребовать прекратить сачковать. Честно говоря, я был бы рад использовать выражения покруче, но Валя взяла за привычку прослушивать мои разговоры в воздухе, а потом при встрече воспитывать.

Через полчаса мы сели. До ужина еще было время и я выстроил пилотов на плацу, чтобы каждому раздать причитающееся. Привел ошибки, предупредил, что завтра до обеда каждый должен будет прогнать комплекс фигур не менее десяти раз. Вариант упрощенный.

Один из астраханцев – сержант Видяев – поинтересовался, что означает упрощенный.

– Без использования бортового компа, – пояснил я, – только в ручном управлении.

Когда убедился, что вопросов больше не будет, медленно прошелся вдоль строя, внимательно вглядываясь в лица. Надо сделать накачку. Что я им нянька, от каждого шершня спасать?

Как назло, подошла Валя, пришлось выбросить все приготовленные матерные и околоматерные выражения.

– Сержант Шахов, – вкрадчиво спросил я, – как вы понимаете режим безопасности во время полета?

Марат подобрался, понимая, что с него снимают стружку.

– Виноват, товарищ полковник, – не стал он отпираться.

– Да куда уж больше, – согласился, – он же был почти около тебя. За гениталии не хватал?

Марат покраснел, в строю раздались смешки.

– Товарищ полковник, – укоризненно сказала Валя.

– Товарищ капитан, – отрезал я, – не мешайте мне воспитывать младшую группу детского сада. Они опять пописали мимо горшка.

Строй замер, словно речь шла не о них.

– А остальные восемь чем занимались? И я больше чем уверен, будь в воздухе другие эскадрильи, они бы так же зевали. Как вам вколотить мысль, что вы уже пилоты, а значит, раскачки не будет. Вы будете учиться и стрелять по реальным целям. Будут стрелять и по вам. Кто это не понимает, может написать родным предсмертное письмо.

– Товарищ полковник, но ведь в зоне аэродрома должны быть стационарные локаторы, – произнес кто-то из астраханцев.

– Вот именно должны, – зло ответил я, еще не остыв, – там зевнули, тут зевнули, а мы сегодня вечером хоронили бы Шахова. Точнее, что от него осталось бы.

Марат покраснел еще больше, поняв, что был сегодня на грани жизни и смерти.

– Спасибо, товарищ полковник, – негромко произнес он.

– Спасибо мало, – фыркнул я, – вторая эскадрилья, за проявленные беспечность, бестолковость, – пожевал губами, проглатывая мат, искоса посмотрел на Валю, – ну и так далее, – закончил я не убедительно перечисление степеней вины, – два часа строевой подготовки после отбоя.

Я ожидал увидеть хмурые лица, но вторая эскадрилья вдруг облегченно вздохнула и расслабилась. Они что, думали я их бить буду?

– А кто будет проводить подготовку? – осторожно спросил Возгальцев. По своей должности он был единственным кандидатом на двухчасовую ночную прогулку.

– Найдем, а вы, товарищ капитан, занимайтесь лечением.

К радостному удивлению Возгальцева, Валя просветив колено рентгеном и сделав несколько компьютерных снимков, только покачала головой.

– Трудно, но излечимо, почему вас списали? Будете ходить ко мне на процедуры. Можете летать. Ограниченно, – подчеркнула она, посмотрев на меня. И выпроводила обоих из санчасти.

После ужина я занялся двухчасовой теорией, прессингуя сержантов. К моему удивлению, никто не возражал, или хотя бы морщился, или, по крайней мере, был в плохом настроении. Большинство даже улыбалось.

– В чем дело, – остановил я лекцию, – у меня испачкано лицо? Или на спине бумажка с надписью «я лох»? Что вы лыбитесь?

Сержанты смутились.

– Товарищ полковник, – осторожно сказал Мишка Самарин, мой старый товарищ еще по вузу, – вы не обращайте внимания. Мы всего лишь рады, что оказались у вас в подчинении. С вашими-то умениями и мы классными пилотами станем.

Я удивился извилистости мысли и продолжил накачивать пилотов. К девяти отправился в штаб. Надо разобраться со сменой локаторщиков. Они что, спали?

Ладыгин, днем находившийся в штабе округе, а теперь тоже пожелавший выслушать разгильдяев, был занят. Локаторщики – три офицера и два контрактника – сидели в приемной и угрюмо ждали, когда комдив соизволит их вызвать к себе в кабинет. Увидев старшего по званию они вскочили.

Вали здесь не было и я обрушился на смену полным набором нецензурной брани, вновь заведенный до предела. Ладно, мои птенчики, передо мной были люди опытные, сидящие за экранами локаторов не первый год.

Первоначально они пытались отбиваться, особенно старший смены капитан Рыжий, которого я знал и был даже, если так можно выразиться, в неплохих отношениях. Но пыл их быстро угас и они лишь сопели. Затем стали заглядывать мне за спину.

Выдав последнюю порцию, оглянулся. На пороге кабинета стояли Ладыгин и Ардашев.

– Не мат, а песня, – подвел итоги комдив, – сейчас вернемся к виновникам, а ты мне скажи, любопытство съедает. По дивизии слух прошел, легенда настоящая, что ты бил по шершню через свою сушку. На ней, я специально посылал посмотреть, ни одной царапины. А шершень сбит. Пушки специальные?

Я удивился:

– Откуда? Таких в помине нет. Открываешь огонь, пропуск и снова огонь.

– Да скажешь тоже, – не выдержал Ардашев, – бортовой комп не успевает по реакции, а ты смог. Чего скрываешь?

Я развел руки.

– М-гм, – хмыкнул Ладыгин, – с чудо-стрельбой разберемся. А что с этими? По степени вины вполне тянут под трибунал.

– Легко отделываются, – кровожадно не согласился я, – у меня пилоты второй эскадрильи, проморгавшие шершень, получили по два часа строевых упражнений после отбоя. Поставить этих тоже, а капитана Рыжего назначить старшим. Пусть марширует и командует.

Ладыгин подумал, его лицо просветлело.

– Капитан Рыжий, вы слышали?

– Так точно!

– Приводите всех в парадной форме, присоединяете к птенчикам Савельева и с десяти до двенадцати топчете плац напротив моих окон.

– Так точно!

Идите!

Смена поторопилась выйти, не ожидая, пока намерения генерала изменятся. Ладыгин повернулся ко мне:

– Покажешь, как стреляешь?

– Да за милую душу!

Я хотел добавить, но тут зазвенела таблетка телефона. Я включил громкую связь, догадываясь, кто хочет со мной поговорить. Не ошибся.

– Товарищ полковник, вам не кажется, что рабочий день имеет тенденцию к окончанию? – спросил меня мелодичный женский голос.

– Так точно, товарищ капитан, – не стал я спорить, – скоро буду.

Ладыгин выслушал наш диалог и махнул рукой, показывая, что он больше меня не задерживает.

Глава 28

Первая половина дня, как я и обещал, началась с отработки фигур высшего пилотажа. Я, Сидоров и майор Михальцев – новый инструктор, присланный из полка офицерского резерва ВВКС и ставший помощником Сидорова – внимательно отслеживали маневры. Самых тупых или, наоборот, продвинутых, я садил на землю и вывозил «в поле» на спарке, показывая методику полета и требуя повторить. К обеду на относительную тройку летали и самые слабые, а Лошкарев и Самарин могли претендовать на подобие четверки. Пора было показать настоящий полет, а не детские шажочки.

Посадил всех на землю, собрал в кучу и приказал наблюдать за боевым полетом. Сушка набрала пятьсот метров – выше будет плохо видно, остановился, имитируя старт и рванул на форсаже. Через пару секунд, набрав предельную скорость, начал крутить фигуры, максимально прижимаясь к земле. Десятисекундного полета хватило на создание учебного фильма.

Но перед тем как выступить перед пилотами комментатором полета, мне пришлось пережить накал человеческих страстей.

Не успел я начать рассказывать, как со стороны штаба дивизии вынырнул шустрый «газик» и подлетел к нам.

В «газике», разумеется, был Ладыгин, который начал материться, еще находясь в машине. Когда он подошел ближе, ничего не изменилось, просто голос стал громче.

Все стояли на вытяжку и восхищались генеральскими оборотами. Впрочем, комдиву быстро надоело говорить одному и он обратился ко мне:

– Ты чего это… мать, вытворяешь?

– Демонстрировал пилотам учебный боевой вылет.

– Если я… подохну от инфаркта… я тебе… этого не прощу, – начал он просвещать меня, вставляя в промежутки живительные фразы. Потом до него дошло: – учебный боевой? Показывай.

Я это и хотел сделать, но перед этим задал вопрос – что пилоты видели? Оказалось, что видели они до безобразия мало. Сидоров за них вступился:

– Скорость и высота были такие, что и я почти ничего не увидел.

– Вот, – назидательно поднял я палец, – а товарищ генерал даже номер разглядел.

– Скажешь тоже, – уже спокойно сказал Ладыгин, – манеру я увидел, исключительно твоя, наглая и талантливая.

– А нам можно так летать? – поинтересовался Самарин.

– Нет, – отрезал генерал, а я добавил:

– Для того, товарищ сержант, чтобы просить разрешение на такой полет, вы должны, прежде всего, подумать о своих технических возможностях.

Мишка увял. Я поступил жестко, но надо сразу заставить пилотов думать, что они могут.

В аудитории на большом планшетнике мы сначала посмотрели запись, сделанную видеокамерами, совмещенными с локатором. Видеокамеры постоянно запаздывали, но, главное, местами сушка пропадала из виду.

– Покажи-ка вначале запись из кабины, – попросил Ладыгин.

Из этого почти ничего не вышло. Большая скорость и крутые маневры по вертикали, горизонтали, диагонали и т. д. привели к мельтешению картинок.

– Как же ты не врезался, – ахнула подошедшая Валя. Мне самому стало не себе. В кабине машины я сидел на адреналине, а здесь, в спокойной обстановке, гормоны не помогали.

– Любаревич, – переключился Ладыгин на медика, – а вы что здесь делаете?

– Меня вызвали, сказали, что кому-то из пилотов плохо, – возмутилась Валя. Как и любой представитель женского пола, она оставляла последнее слово за собой.

– Нет, у всех есть отмазка, – завелся комдив, – один я на совещании в штабе округа выгляжу дурак дураком. У меня де и медики самые красивые и пилотов я отбираю со всей России. Картина «Утро помещика» и только. Оказывай помощь и не мешай нам.

В принципе, кибер-медики комбинезонов уже оказали помощь. Я совсем не понимал, зачем вызвали медика по такому пустяку. Валя быстро проверила самочувствие пилотов, двоим все же вколола по уколу, по моему представлению только для демонстрации своей полезности, и укоризненно обратилась ко мне:

– Товарищ полковник, вы все-таки учитывайте возможности пилотов. Ведь это молодые люди, почти мальчики.

Я с интересом уставился на сказавшую глупость красавицу, а Мишка Самарин обиженно добавил:

– Я старше товарища полковника на год.

Пилоты крепились, сдерживая смех, но не выдержали и захохотали. Валя сначала обиделась, а затем засмеялась со всеми.

– Ничего, – сказал Ладыгин, – я тоже иной раз забываю о возрасте товарища полковника. Давай рассказывай.

Я поставил самый медленный режим и начал экзаменовать пилотов:

– Олин, как я набрал такую скорость за две секунды?

– Двигатель и ракетное ускорение.

– Мимо. Подготовишь конспект на тему «Способы наращивания скорости Су» и сделаешь доклад. Шахов.

– Форсаж, товарищ полковник.

– Молодец! В награду следующий вопрос: за счет чего совершен маневр?

На экране планшетника сушка вопреки всем законам гравифизики резко развернулась на 180 градусов. В реальном бою, если бы меня преследовал противник, ему бы представился неприятный шанс получить пушечную очередь.

– При помощи реактивного двигателя, товарищ полковник!

Я досмотрел сюжет, перемотал обратно, просмотрел еще раз и недоуменно спросил Марата:

– У тебя зрение особенное? Я, как ни стараюсь, не могу разглядеть реактивных струй.

Марат наконец покраснел, поняв свой промах.

Я посадил его, огорченно помотал головой:

– Вроде бы одни курсы оканчивали, а выглядите дураками. Произошел элементарный сброс скорости с последующим торможением. Сержант Самарин, за счет каких ресурсов произведен следующий маневр?

На экране сушка, летящая, как все добропорядочные машины, вдруг стала на ребро и покатилась, как колесико по столу. Маневр этот было сложным, зато позволял за короткое время охватывать огнем поле боя на 360 градусов.

– За счет торможения! – мужественно ответил Мишка, не найдя другого ответа.

– Да что же это вы мои слова повторяете, попугаи! Какая скорость показана компом, – я показал на цифры в левом углу экрана планшетника, где ретранслировались данные с бортового компьютера.

– Два маха, – упавшим голосом сказал Самарин.

Поскольку снизить скорость показа фильма было уже невозможно я перевел на режим диафильма – один за другим показывались отдельные кадры.

– Реактивный двигатель, – догадался Марат.

– Слава тебе господи, разродились, – проворчал я и тут же получил подзатыльник от Вали. Курсанты заулыбались, пряча лица.

Я сделал вид, что ничего не произошло и потребовал прокомментировать очередную часть фильма. Пикирующая сушка, выполняющая противоракетный маневр, набрала скорость почти три маха, при том, что максимальная скорость для нее составляла два с половиной маха. Хорошо было видно, как при маневрах за моей сушкой прячется еще одна.

– Летит пара, просто дальнюю машину плохо видно, – сделала смелый вывод Валя, не понимая, в чем здесь проблема.

Сержанты, довольные найденным ответом и возможностью подластится красавице, хором начали поддерживать медика.

Ладыгин меж тем включил связь и вызвал какого-то Костю.

– Привет. Ты знаешь, что у тебя система видеоконтроля воздушного пространства глючит. Что значит, не может быть. Локаторы на какую максимальную скорость рассчитаны? Правильно, два с половиной маха. А у нас есть тут один, на три маха разгоняется и в итоге изображение двоится. Почему сразу Савельев? Ты мне уши не заговаривай, оптимизируй систему.

Комдив отключился, а я принялся за сержантов.

– Капитан Любаревич красавица и замечательный хирург, на себе знаю. Ей совершенно необязательно разбираться в воздушных маневрах. А вы кто – пилоты или толкатели уток? Сказано же – выслушай женщину и сделай наоборот.

Сказал и понял – попался. Валя прошипела, что очередную операцию на мне она будет делать без наркоза. И выскочила из аудитории.

Ладыгин сочувственно похлопал меня по плечу, а я огорченно сказал:

– Придется вести в ресторан. Одни убытки от вас, товарищи пилоты.

Сержанты переглянулись, Марат осторожно сказал:

– Мы скинемся и компенсируем затраты.

– Я отмахнулся:

– Чем вы будете скидываться, нижним бельем? У вас жалованье размером с задницу комара.

Я, конечно, очевидно преувеличил. Зарплата даже у начинающих пилотов была приличная, но не брать же деньги у пацанов.

– Идите лучше на прием пищи, – приказал, посмотрев на индикатор часов.

Ночью пришлось плотно прикрыть окно – на плацу выполняла строевые построения славная учебная эскадрилья и смена локаторщиков, передвигаясь под громкие команды капитана Рыжего. Утром у трети пилотов будет недосып и сонные лица. Эта была последняя мысль перед тем, как я провалился в небытье сна.

Глава 29

Прошло только два дня, а мои карапузы заметно потянулись. Маневры стали осмысленными и более четкими, а действия в небе – осознанными. Оставалось только обкатать в паре боев и можно было предлагать товар купцам – командирам полков и эскадрильям. Но вот с этим не получалось. Ввязываться в схватку при преимуществе врага я не хотел, а с нашим перевесом не хотели уже сарги. Только однажды мы совершенно случайно шестеркой напоролись на четверку шершней. Для обоих противников встреча оказалась неожиданной, но мы очухались быстрее. Залп ракетами поставил точку, шершни разлетелись на кусочки, а Ладыгин объявил нам благодарность, предупредив меня, что для первых десяти курсантов учеба закончится в ближайшие дни – беркуты вели непрерывные бои и продолжали нести потери.

Делать было нечего. Раз враг не хотел драться с нами, необходимо было создать соответствующие условия. Я вызвал Сидорова и майора Михальцева, чтобы поломать голову о возможности проведения реального боя. Правда, особого обсуждения не получилось. Мои подчиненные больше мычали и преданно глядели мне в глаза, доверяя начальству принимать решение. В конце концов я пришел к следующему: на высокой орбите над окрестностями Москвы каждые сутки несколько часов утром и вечером висела авиаматка саргов, периодически выпускающая легкие атмосферные истребители. Когда она появится завтра, мы попробуем выманить из нее шершней. Третья эскадрилья во главе со мной будет подсадной уткой, расположившись в секундах тридцати полета от аэродрома и выйдя за пределы московской зоны ПВО. Сарги наверняка навалятся повышенным количеством. Поэтому без всякого учета создавшейся обстановки подполковник Сидоров с самой сильной второй эскадрилье вылетит к нам через сорок секунд, а майор Михальцев с первой – еще через двадцать. То есть, если получится, мы сможем постоянно наращивать силы. Офицеры переглянулись, что-то им не понравилось, но они промолчали, оставив ответственность на мне. Хитрецы!

Авиаматка появилась практически по расписанию – в начале десятого. К этому времени я разжевал пилотам и офицерам нашу тактику, согласовал действия с Ладыгиным и ПВО, чтобы не сбили, и ждал в кабине сушки.

По моему сигналу третья эскадрилья взлетела и заняла нужный момент примерно в районе над Подольском. Бортовые компы принялись совершать нехитрые маневры, создавая видимость первых шагов молодых пилотов. Сарги отреагировали мгновенно, я даже не успел засечь время. Бортовой комп подсчитал – двадцать пять машин. Много же они бросили против желторотых птенцов! Я рассчитывал на полуторакратный, ну максимум двукратный перевес.

Пришлось занять круговую оборону, сложными разворотами с боковым скольжением не подпуская саргов к своим хвостам и ускользая из зоны прицелов саргов. Парни держались молодцами, не труся и используя все навыки, полученные за последние дни. Самых наглых саргов я окорачивал, выходя из защитного круга и расстреливая в упор. А однажды по двум зазевавшимся саргам дал ракетный залп, отправив их к праотцам. Правда, несмотря на все мои маневры, попадало и по мне – слишком уж плотный огонь открывали сарги по наглой сушке.

Двенадцать секунд боя мы продержались, а там прилетел Сидоров со своей эскадрильей и положение сразу поменялось. Силы, с учетом пяти сбитых шершней, уровнялись и началась рубка, в которой мы явно оказывались сильнее. Затем заявился Михальцев, а Шахов, уловив момент, несмотря на сильный огонь, подлетел к группе шершней и сбил ракетным залпом сразу трех. Началось избиение.

Я вышел из боя и начал командовать, опираясь на данные компа. Через несколько минут два оставшихся шершня удрали под защиту авиаматки, а мы пошли домой. Ушла и авиаматка.

Посмотрел на комп. Шахов после своей героической атаки был сбит, но сумел посадить сушку в ручном режиме.

– Самарин, – отдал я команду, – по наводке компа Шахова найди его машину, окажи помощь, если он ранен и привези в санчасть. Если здоров, просто привези. У него, похоже, машина повреждена.

Сам я, отправив пилотов во главе с Сидоровым на свой аэродром, залетел к мигам. Дивизия, вооруженная ими, была разбросана по всей центральной России. Самолетов такого класса катастрофически не хватало и потому Москву прикрывало только две эскадрильи. Если бы не сильная наземная ПВО, столице пришлось бы туго.

У меня появилась одна мыслишка, как использовать мощь МИГа. Эта машина с самого начала была задумана как космический хищник среднего класса. Два мощных гравитационных двигателя с достаточным запасом водорода делали его неутомимым путешественником по Солнечной системе, а сильная броня, две гравитационные и лазерная пушки – опасным противником. Жаль только, что стоили они дорого, одна машина обходились, как сотня сушек, и производились поштучно. Одну такую машину я хотелось временно позаимствовать у подполковника Малышева – комэска МИГов.

– Понимаешь, – объяснял я ему, – если мы потянем МИГ в открытую, шершни разбегутся как тараканы при виде ассенизатора. Только горючее потратим. Но если получится подвести его тайно, мы беспроблемно перебьем всех саргов, по глупости сунувшихся навстречу.

Малышев недоверчиво покачал головой.

– Как это тайно? Если ты говоришь о режиме невидимости, то МИГ все равно не спрячешь, хоть он и не тяжелый, но гравитационный локатор авиаматки зафиксирует его двигатели.

– Правильно, – вкрадчиво сказал я, а если мы поставим перед МИГом, скажем, три сушки тоже в режиме невидимости, то что у нас будет?

– Что?

Малышев заинтересовался.

– Теоретически, – представил я на экране планшетника расчеты, – локаторщики авиаматки увидят три сушки. Конечно, если провести глубокий анализ, подсчитать совокупную массу и яркость излучения двигателей, все сразу раскроется. Но на это надо время. Так что один раз можно попробовать.

– Собственно, мы ведь ничего не теряем, – стал рассуждать Малышев, – шершни МИГ не собьют, а до авиаматки далеко. Сколько дашь сушек?

– Девять и плюс я сам.

– Тогда прилетайте на наш аэродром. Опробуем идею. Если пройдет – вылетим сегодня же, как появиться авиаматка.

– Лады. Я связываюсь со своим командиром, а ты договаривайся со своим.

Ладыгин встретил меня в приподнятом настроении.

– Наслышан, полковник, шум прошел уже по всем ВВКС. Сбить двадцать три и иметь только одного раненого. Что с ним, кстати?

– Любаревич сказала, что рана в левую ногу, тяжелая, но угрозы жизни нет. Ноге тоже ничего не грозит, кость срастется, мясо нарастет. Завтра она разрешила прийти к нему, а недели через три вообще выпустит.

– Вот и хорошо. Вечером зайди, будем наградные писать, из штаба округа уже звонили.

– Не рано?

– Рано… Ты знаешь, что без ваших шершней счет сбитым тридцать семь на девятнадцать не в нашу пользу?

Я присвистнул. Черный день какой-то. Везде наших крошат. Одни лишь мои школьники отличились.

Под победные фанфары я попытался провести свою идею о МИГе.

Комдив поначалу даже слушать не хотел о новом полете пилотов Центра.

– Не задирайся, Савельев. Один раз прошло, на втором вылете всех потеряешь.

Но я настоял, чтобы он выслушал техническое обоснование полета. Ладыгин все же был опытным пилотом и командиром. После первых же предложений он сразу впрягся в идею и дослушал меня уже более благожелательно.

– Говоришь, можно проверить, – он потер подбородок, – а ну полетели. Если своими глазами увижу – разрешу.

Сомнения возникли не только у Ладыгина. Когда мы прилетели на аэродром МИГов, там оказался их командир дивизии, тоже пожелавший увидеть так сказать процесс своими глазами.

Я не возражал, но поставил одно условие – полет должен быть максимально приближен к реальным, поэтому локаторщики не должны знать о МИГе.

В итоге один МИГ и три сушки ушли на бреющем, локаторщикам было объявлено, что МИГ сел на другом аэродроме, а сушки возвращаются в маскировочном режиме для проверки средств наведения и опознания их аэродрома.

Смена локаторщиков покосилась на двух генералов, которым явно нечего делать, но дисциплинировано промолчала, не переча начальству и изготовилась встречать машины.

Сушки в маскировочном режиме, естественно, не были видны и невооруженному взгляду, и обычному локатору. Но гравитационный локатор четко показал три двигателя легких атмосферных истребителей. Как я теоретически рассчитал, сушки закрыли двигатели МИГа.

Старший смены локаторщиков четко доложил об обнаруженных Су, а генералы слегка пригорюнились, представляя сколько у них возникнет проблем.

– Савельев, у меня от одного твоего вида начинают зубы болеть, – сообщил мне Ладыгин.

– Давайте ближе к теме, – сухо ответил я ему, не углубляясь в анализ генеральского здоровья.

– К теме, – улыбнулся Ладыгин, – я согласен.

Командир дивизии МИГов тоже не возражал и я начал готовить эскадрилью к вылету.

Самое проблемное положение для нас возникло бы при отсутствии авиаматки. Саргские военные могли повременить, зализывая раны и разбираясь в нашей новой тактике. Но видимо осторожных среди них не было, на вечернее дежурство авиаматка прибыла строго по распорядку в положенное ей место.

Я поднял машины, добавив одну из первой эскадрильи вместо Шахова. Семь сушек были сгруппированы в два отряда по флангам. А в центре и немного впереди – три сушки в маскировочном режиме, которые сарги должны были заметить. И вплотную к ним шел МИГ.

Мы прибыли к месту былого боя. Сарги приняли вызов, но при этом появились в таком количестве, что я вспомнил о предупреждении Ладыгина. Действительно, задираться опасно. Пятьдесят один шершень, по данным компа, рванулся навстречу нам. Если бы я использовал прежнюю схему – пополнять силы отдельными отрядами, наша десятка выдержала бы только несколько секунд, а потом была бы раздавлена. Но теперь у меня оставалась одна проблема – дать команду МИГу на самом эффективном расстоянии. Поднял свою сушку над основным отрядом, вглядываясь на экран бортового компа.

Командир саргов подыграл мне, направив ударный кулак в центр, на три замаскированные сушки, рассчитывая разделить, а затем уничтожить отрезанные фланги.

Пора! Мое самочувствие и подсчеты кибер-пилота подали сигналы.

– Ястреб, – отдал я приказ и центральные сушки бросились в сторону, чтобы не попасть под огонь МИГа.

– Пламя, – прозвучала следующая команда и МИГ открыл огонь.

После того, как сушки ушли в сторону, сарги должны были разглядеть МИГ. К тому же мне пришлось протянуть несколько секунд, давая возможность сушкам уйти. Но сарги промедлили, пытаясь понять, что случилось, а потом было поздно. Наш средний истребитель резко увеличил скорость и ударил из всех трех пушек. От лазерной, правда, особого проку не было, а вот расфокусированные гравитационные с расстояния в несколько километров стали создавать прорехи в строю шершней. Залп за залпом уничтожал легкие истребители, не давая им возможности оказать сопротивление. Последних три шершня были сбиты сушками и мы понеслись прочь от авиаматки, которая отнюдь не была беззащитна, угрожая ракетами и гравитационными пушками. Последними, кстати, она нас "поприветствовала", но расстояние оказалось большим и нас только ощутимо тряхануло.

Над аэродромом МИГов попрощались со своим могущественным временным союзником. Я поблагодарил его за помощь.

– Приглашайте еще, – раздался лукавый голос, – где еще я смогу за один бой сбить почти полсотни машин.

Мы распрощались и сели у себя. При подлете на меня вышел лично Ладыгин и потребовал на совещание в штаб. Будет снимать стружку? Я вроде бы победитель, но начальству виднее. Как говорится, был бы подчиненный, а выговор в приказе для него всегда найдется. Ладно, пусть попробует. За мной не заржавеет, отобьюсь.

Мое предчувствие оказалось пророческим. Ладыгин действительно наехал. Но не на меня, а на командиров полков.

– Товарищи командиры, – обвел он их хмурым взглядом, – как вы объясните, что сегодня три полка прославленной дивизии сбили семь шершней, а желторотые птенцы Учебного центра – двадцать шесть, и еще сорок восемь при их содействии покрошил МИГ? Кто при ком находится – Центр при дивизии или дивизия при Центре?

Ардашев попытался отбиться.

– Центр имеет наибольшее количество пилотов, – доложил он, как будто комдив этого не знал.

– Что ты сравниваешь опытных беркутов с малолетними бывшими курсантами, прошедших сокращенный учебный курс! – взревел Ладыгин, так и дожидавшийся чьего-нибудь сопротивления. – Не в пилотах дело, а в командирах, – уже тише сообщил он.

– Снимать будешь? – прямо спросил Ардашев.

Ладыгин удивленно на него посмотрел.

– Ты с какой ноги сегодня встал? – поинтересовался он, – снимать опытных командиров, имеющих солидный командный и пилотный опыт. Не об этом надо думать, а как нам вытянуть дивизию из прорыва.

– Вот что, Дмитрий Николаевич, – обратился он ко мне, – считай, что большую часть твоих пилотов сегодня ты передашь в полки. Семеныч в одном прав – на три полка у нас тридцать восемь пилотов, а у тебя одного – двадцать семь.

Несколько шокированный обращением по имени-отчеству я открыл рот, что возразить… и закрыл. Ладыгин был прав, пилотов надо отдать. Иначе для чего создан Учебный центр?

– Шахов ранен, – стал я рассуждать, – и потому пока распределению не подлежит. Из остальных можно отдать двадцать одного. Пятерых надо оставить, слабоваты.

– Я бы взял, – проворчал Ардашев, но так, явно, чтобы последнее слово осталось за ним.

Вслед за этим мы волшебным образом переместились на настоящий восточный базар, где в роли покупателей выступили командиры полков. Как и полагается, они кричали друг на друга, клялись всем самым святым, утверждали, что без данного товара (пилотов Центра) они прожить не смогут, обращались к нам с Ладыгиным, как к свидетелям их тяжелого положения и т. д.

Комдив поначалу посмеивался, но потом взял бразды раздела в свои руки. Ибо командиры полков думали только о своих подразделениях, а ему надо было укреплять дивизию в целом. 213 полк, как головной, получил двенадцать человек, что позволило сделать эскадрильи боеспособными. Остальных поделили между двумя полками. Ардашев, пользуясь благорасположением комдива захапал и Шахова, сказав, что у Любаревич руки золотые, быстро поднимет парня.

– Вкусно, но мало, – определил общее настроение Ладыгин, – набор надо как минимум удвоить.

Мне уже позвонил Сидоров и сообщил, что на территорию Центра прибыло сорок два человека – очередные новички, из которых надо было сделать беркутов, и сушки для них. Я поделился радостным известием, командиры оживились, представив, до какой степени они могут пополнить свои подразделения.

– Что же, – подытожил Ладыгин, – есть мнение, раздать конфеты из Учебного центра прямо сейчас, за одним и с новичками познакомимся.

Оба набора стояли друг против друга. Новички жадно впитывали свежие впечатления, а старички тоскливо ждали, когда построение закончится. Они ошибочно думали, что их подняли, чтобы усилить впечатление второго набора прелестями Учебного центра.

Сидоров отдал рапорт Ладыгину, сообщив, что учебный набор в количестве шестидесяти восьми человек построен.

Комдив кивнул мне и я объявил приказ Љ 13 о формировании трех учебных эскадрилий, перечислив пофамильно их состав. Эскадрильи были разделены на пять звеньев, по количеству оставленных представителей первого набора, которые и стали командирами.

По мере зачитывания приказа в рядах старичков нарастал гул, что позволило Сидорову взгреть их парой живительных фраз.

Я откровенно усмехнулся, сделал длинную паузу – специально, чтобы мои бывшие товарищи по Новосибирским курсам дошли до белого каления и только после этого, зримо чувствуя, что не помогут и полковничьи погоны – взгреют, начал зачитывать приказ Љ 12 о распределении с присвоением соответствующего звания выпускников XVI дивизии "Беркут".

… младший лейтенант Лошкарев

… младший лейтенант Олин

… лейтенант Самарин

… лейтенант Шахов с откомандированием в медсанчасть для выздоровления.

После распределения по полкам началась старая песня, теперь уже на уровне эскадрилий. Комэски, не стесняясь начальства и пилотов, споря и ругаясь, начали делить личный состав. Командирам полков пришлось вмешаться, иначе ссора могла превзойти приемлемый уровень. Я вздохнул. Мне бы их проблемы. Пойду проверять уровень отобранных сержантов и учить их летать в боевых условиях.

Через трое суток, когда среди представителей нового набора стали замечаться звездочки, готовые к концу недели пополнить ряды строевых пилотов, комдив срочно вызвал меня в штаб дивизии. Я выразил недовольство, хотя и понимал, что нарвусь на выговор со стороны Ладыгина. Генерал поступил хитрее. Он громко доложил специально для меня:

– Товарищ главнокомандующий, Савельев сейчас будет.

С Захаровым, прилетевшим по какому-то поводу в дивизию, спорить было невозможно. Я передал Сидорову, чтобы он взял учебный процесс на себя и прилетел в штаб.

Главком, просматривающий на планшетнике служебную информацию, удовлетворенно кивнул, свернул его и попросил Ладыгина:

– Виталий Сергеевич, распорядись, чтобы нас никто не беспокоил. По любому поводу. Будем решать важные стратегические вопросы, – пояснил мне: – хотел вас вызвать, но в конечном итоге решил сам завернуть.

Ладыгин вышел. Захаров отпил остывший чай, пытливо посмотрел на меня и, дождавшись, когда генерал вернется, начал беседу вопросом:

– Вы никогда не задавались вопросом, Дмитрий Николаевич, причинами столь скорой карьеры? Нет? Речь идет не о том, что вы ее не достойны. Нет, ваша боевая деятельность, подготовка кадров и так далее достойны поощрения. И, тем не менее, есть десятки офицеров, которые совершают подвиги, сбивают саргов, но звания им идут куда медленнее и ордена высшей категории им никто не торопится вручать.

– Думал, товарищ генерал-полковник. Первые подозрения у меня появились, когда мои, скажем так, шалости на Новосибирских курсах, были восприняты почти благосклонно. Меня словно проверяли. А уж потом… Я рассчитывал максимум на орден "Мужество" и через несколько лет выйти в отставку в чине капитана, если не собьют.

– И к какому выводу пришел?

– Меня к чему-то готовят, вот и дают звания и ордена авансом. Может, экспедиция Марс, или к звездам.

Генералы переглянулись и захохотали.

– Ну, брат, у тебя фантазия, – Захаров снова отпил чай, – нет, никакие экспедиции пока не планируются. Все гораздо проще. Для тебя, надеюсь, не секрет, что мы несем большие потери. Гибнут и опытные кадры, и, особенно, молодые. Гибнут бестолково, не получив опыта боев. Огромные средства расходуются впустую. Но если средства дело возвратное, хотя российская экономика трещит по швам, главное – гибнет генофонд страны. Лучшая молодежь уходит из жизни, не оставив потомства, не внеся своего вклада в жизни страны. И так во всех странах.

В свое время пришлось на Совете Обороны страны выступить с докладом. Общее положение было известно всем, но когда я сказал, что если мы будем губить кадры такими же темпами, уже через три года количество призываемой молодежи начнет сокращаться, а примерно через десять – двенадцать лет у нас будет некому воевать, для многих это было шокирующее открытие. И в качестве выхода я предложил перейти от массовой подготовки мало обученных пилотов к штучной подготовке кадров, которых смело выдвигать на высокие должности, щедро награждая и стремительно повышая в званиях и чинах. Проект был назван "Клык волка".

Теперь можно сказать, что он оказался эффективным. Ты вошел в пилотную группу первого набора. За тобой начали наблюдать еще в университете, после того, как результаты твоей подготовки на военной кафедре оказались выше средних.

– Сильно?

– Нет, – Захаров лукаво улыбнулся, – но ты продемонстрировал хорошую реакцию, замечательную память и свойство пилотов, которое мы называем птичность. Ты, как никто, умел сливаться с машиной, чувствуя все ее нюансы. А уж на курсах за тобой наблюдали аж четыре человека – Свекольников, Оладьин, Сидоров и Возгальцев. Так что ты ходил, как король. Виталий Сергеевич тоже летал специально к тебе, проверить. И проверил, как ты помнишь. Правда, с некоторыми моральными издержками.

Захаров хмыкнул, продолжил:

– Кроме тебя, было выделено еще семь человек, но они проявили себя гораздо слабее. И хотя ты двигался успешно, проект до недавнего времени пробуксовывал. И только успехи Учебного центра под твоим командованием окончательно показали, что надо переходить к открытой форме.

Посему, слушайте решение Совета Обороны. XVI дивизия "Беркут" реорганизуется в I гвардейский авиационный корпус "Беркут" в составе трех дивизий. Командиром корпуса назначен Ладыгин Виталий Сергеевич с присвоением ему звания генерал-лейтенант.

Видно было, что Ладыгин был приятно поражен. Он даже покраснел.

– Первой гвардейской дивизией назначается Савельев Дмитрий Николаевич с присвоением звания генерал-майора.

Теперь пришла пора краснеть мне. Правда вместе с положительными эмоциями появились и отрицательные. Справлюсь ли? Лечу по служебной лестнице, как метеор. Так и ноги можно сломать.

– Посему, – полез Захаров в кожаную папку, – вот вам по подарку, – он протянул нам с Ладыгиным погоны – ему с двумя генеральскими звездами, мне с одной. И пока мы занимались заменой старых на новые, стал перечислять дальше:

– 2 гвардейской – полковник Ардышев, и 3 гвардейской – Капитонов. Оба пока без присвоения следующих званий. Учебный центр получает статус корпусного с максимальным использованием методик Савельева. И, разумеется, с соответствующим расширением. Дмитрий Николаевич, как вы смотрите на назначение начальником Центра Сидорова?

Я смотрел отрицательно. Сидоров был неплохим офицером и толковым исполнителем, но руководитель из него пока слабоват. Ему лучше оставаться в ранге заместителя с присвоением звания полковника.

Главком кивнул и вопросительно посмотрел на Ладыгина. Новоявленный комкор думал недолго.

– Слабоват, не потянет на начальника, – констатировал он.

Захаров не стал настаивать, пояснив, что у него такое же мнение, просто он хотел узнать наше мнение.

– Тогда кого?

У меня была только одна кандидатура – Свекольников, о чем я и сообщил. Ладыгин знал генерала недостаточно, но только с хорошей стороны и потому не возражал.

– Здоровье у него не сильное, но наставник он действительно хороший, – рассудил главком и соединился с начальником Новосибирских курсов.

– Здравствуй, Михаил Всеволодович, – поздоровался он со Свекольниковым, – как у вас положение на курсах? Готовите новый выпуск. Это хорошо. Как здоровье? Не дождетесь, говоришь? – главком добродушно засмеялся. – Вот и замечательно. Дело к тебе, товарищ генерал. Дивизию беркутов, как доблестно проявившую себя в последних боях, мы разворачиваем в гвардейский корпус. Сам понимаешь, нужны кадры. Поэтому создается мощный корпусной Учебный центр. Есть мнение назначить тебя его начальником. Вспомни молодость.

Свекольников явно начал отговариваться, но главком был непреклонен и заговорил с назначением, как с делом решенным.

– Начальником Новосибирских курсов назначу Оладьина, давно пора его выдвигать. В Центре замом будет твой старый знакомый Сидоров. Возгальцев? Разумеется, с ним. Кто еще будет возиться с молодежью, как не старина Коромысло. Значит, давай начальник Центра, срочно двигай в Москву, Оладьин твой зам, зачем ему сдавать дела. Сегодня же прилетай. Савельев? А что с ним будет, крошит саргов и мучает пилотов. Нет, в маршалы авиации еще не выбился. Всего лишь генерал-майор. На мое место? Если такими темпами будет расти, через год начнет теснить.

Главком еще немного пошутил по поводу моей карьеры и отключился. Обратился к нам:

– Дивизии формируются на основе полков. Сами подбирайте строевых командиров, а со штабистами и с некоторыми командирами подразделениями поможем. Но на многое не рассчитывайте. Резервы у нас весьма скромные, столь скромные, что даже вас в полном объеме не укомплектуем. Растите сами, повышайте в чинах и званиях, все подпишу не глядя. Через двое суток корпус должен начать боевое дежурство и переломить ситуацию над Москвой.

Мы еще посчитали свои ресурсы. Хуже было со штабами. Нет, пилотов тоже не хватало катастрофически, но их мог готовить Центр. Штабистов он не готовил – не та специализация.

Затем разговор был прерван. Главкома вызвали по связи, он выслушал и с озабоченным видом, извинившись, улетел в штаб, пообещав через двое суток наведаться опять.

– Тянуть, наверное, не будем, – озабоченно сказал Ладыгин. Он вызвал новоявленных комдивов и начальников различных структур XVI дивизии, которые автоматически, по его решению, повышались в должности.

Совещание началось минут через пятнадцать. К этому времени появился Свекольников. Все оживленно переговаривались, поглядывая на наши погоны и перемалывая нам косточки. Ладыгин, подождав, пока не пройдет первое оживление, подлил масла в огонь, сообщив о формировании гвардейского корпуса. Офицеры загалдели, как мальчишки в школьный перерыв, которым сообщили о выдаче порции мороженного в обед.

Ладыгину пришлось наводить порядок и совестить присутствующих. Им были сообщены новые назначения и определены сроку и формирования. Радостные лица вытянулись при извещении о сорока восьми часовой готовности. Дорога в будущее оказалась усыпана не только цветами.

Я едва дождался окончания совещания и ринулся в санчасть. Надо было закончить одно дело, весьма личное. По пути сообразил, что с пустыми руками в такое ситуации не ходят, выскочил за пределы части и в первом же цветочном ларьке купил роскошный букет роз.

Валя, как всегда возилась с файловыми записями. Врачам обязывали заполнять такое огромное количество бланков, что они больше занимались с планшетниками, а не с больными. Увидев меня, она приветливо улыбнулась. Я порадовался, что меня здесь ждут и вручил цветы.

– Как смотрит ваше благородие, чтобы выйти замуж за одного начальника Учебного центра?

Валя подумала, скорее, больше для виду, чем по необходимости.

– Не знаю, – кокетливо пожала она плечами, – чин уж больно мал.

Теперь задумался я. Тоже больше для вида.

– А за командира полка, скажем?

Она с интересом посмотрела на меня.

– Тебя переводят на другую должность? Это понижение или повышение?

Практичный вопрос поставил меня в тупик. Кто выше – командир полка или начальник центра? Хотя мне-то что?

– Замнем для ясности, – предложил я и продолжил обольщение: – а за командира дивизии и генерал-майора?

И скинул шинель, на которой оставались полковничьи погоны. На кителе же были генеральские, подаренные главкомом.

Все-таки я ее удивил. Валя растерялась, подошла ко мне, коснулась генеральской звездочки.

– Надеюсь, это не маскарад?

– Обижаешь. Главком лично вручил. Он же сегодня был здесь. Я теперь командир первой гвардейской авиационной дивизии.

– А Ладыгин?

– Командир гвардейского корпуса и генерал-лейтенант.

– Ух ты! Ну, за генерала и командира дивизии я бы вышла.

Она пыталась сказать что-то еще, но я поцеловал ее. Она подчинилась и обняла меня за шею. Прощай холостяцкая жизнь и вольготная полковничья должность. Впереди были семья и дивизионные заботы.

Content

Олег Леконцев
ГОРЯЧИЙ КОНТАКТ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29