Филиппо Томмазо Маринетти

Футурист Мафарка. Африканский роман

© ООО «Книгократия», 2016 г.

Роман-брандер

В конце 1909-го года в парижском издательстве E. Sansot & Cie увидел свет «африканский роман» – «Футурист Мафарка». Роман рассказывал об африканском короле Мафарке-эль-Баре, о его приключениях, битвах, победах и о магическом рождении сына короля – Газурмаха. Его автор, франко-итальянский литератор Филиппо Томмазо Маринетти (1876–1944) к тому моменту был уже известной фигурой в символистских кругах Франции. За несколько лет до публикации романа Маринетти издал на французском языке несколько книг[1], а в Италии под его руководством с 1905 года выходил журнал Poesia, где печатались звезды интернациональной литературной сцены тех лет (Г. Кан, Э. Верхарн, Ж. Лафорг, А. Жарри, П. Клодель, Г. д’Аннунцио). Однако к моменту публикации романа не эта деятельность ассоциировалась с именем Маринетти. В феврале 1909 года на первой странице одной из самых популярных и массовых парижских газет Le Figaro он напечатал знаменитый «Манифест футуризма». С этого момента все предыдущие заслуги литератора Маринетти становятся лишь прелюдией к главному произведению всей его жизни – футуристическому движению, сумевшему, как ни одно другое направление в искусстве тех лет, аккумулировать и грандиозные грезы, и темные стороны двадцатого столетия.

На сегодняшний день существует множество трактовок романа Маринетти. Их авторы опираются на разные теории и стратегии исследования: от мифологической и символистской до фрейдистской, от социологической до оккультистской, от политико-экономической до феминистской. Сам Маринетти, не страдая от скромности, в предисловии к роману так характеризовал свое творение: «мой роман шумит под ветром славы, как штандарт бессмертия, на высочайшей вершине человеческой мысли». Тем не менее, он рассматривал его скорее как технический инструмент для достижения гораздо более амбициозных целей, чем создание традиционного литературного произведения. «Le grand roman boutefeu» (фр.), «il grande romanzo esplosivo» (итал.), «великий роман, фитильный запальник» (Шершеневич) или «великий роман-брандер»[2] (Энгельгард) – все вариации определения на разных языках схожи в одном: роман должен воспламенить, поджечь, взорвать «вражеский» культурный мир. Надо отметить, что сравнение футуризма с «адской машиной», динамитом или бомбой, поджигающими, взрывающими и разносящими в клочья дряхлый и угасающий мир, его искусство и его идеологию, будет долгие годы одним из самых устойчивых в самоописаниях футуристов. Вероятно, точкой отсчета для этих ассоциаций послужило известное выражение Ф. Ницше – «Я не человек, я динамит»[3]. Своеобразные взрывные волны этого образа постоянно встречаются в культуре начала века. Маринетти пишет о своем «африканском романе»: «посмотрите, как он прыгает, разрываясь, как отлично заряженная граната, над лопнувшими головами наших современников». Или – «Футуризм есть динамит, трещащий под развалинами чересчур почитаемого прошлого»[4].

Подобные метафоры и образы были не просто фантазиями, оторванными от реальности. Напротив, атмосфера культуры и повседневной жизни на рубеже веков была пропитана иррациональными волнами агрессии – стачки и демонстрации, уличный террор, бомбы анархистов, революционные волнения, агрессивная политизация общества. Этот фон, безусловно, был питательной почвой для воинственной риторики футуристических манифестов, для мифологизации насилия и «разрушительного жеста анархистов»[5]. Драка, удар, взрыв, бомба и динамит – эти образы с первых шагов формируют в массовом сознании облик футуристического движения. Позднее Маринетти подчеркивал, что агрессивность первых манифестаций футуризма, метафоры взрывов и кулачных ударов вводили в искусство тему войны, точнее – уподобляли само искусство военным сражениям. В 1914 году, после начала Первой мировой войны, в «Манифесте к студентам» он подчеркивал: «Футуризм, динамичный и агрессивный, сегодня сполна реализуется в великой мировой войне, которую он – единственный – предвидел и прославлял, прежде чем она вспыхнула. Нынешняя война – это самая прекрасная футуристическая поэма»[6].

«Африканский роман» – заведомо провокационный, изобилующий шокирующими сценами и эпатирующими лозунгами – сполна реализовал мифологию искусства-оружия, искусства-динамита. «Футурист Мафарка» – роман-взрыв и роман-скандал – безусловно стал одной из самых ярких манифестаций футуристической мифологии и футуристических амбиций. Однако его судьба в истории литературы (и шире – культуры) XX века была подобна судьбе тех кораблей-брандеров, которые, поджигая вражеский флот, сами сгорали в разожженном пламени.

Через несколько месяцев после парижского издания появился итальянский перевод романа, сделанный секретарем Маринетти Дечио Чинти. Его публикацию в Италии в 1910-м году[7] сопровождал громкий скандал (о чем еще будет идти речь). В 1910-е годы на волне массовой популярности итальянского футуризма «африканский роман» переводится на русский и испанский язык. В исследованиях об итальянском футуризме он всегда упоминается рядом с первым Манифестом как текст, основополагающий для мифологии и идеологии всего движения. Однако, вместе с тем, в истории футуристического искусства «африканский роман», мерцающий между символистской эстетикой и авангардной идеологией, навсегда остался в тени собственно авангардных произведений Маринетти и его соратников. В истории футуристического движения он был, скорее, мгновенной вспышкой, озарившей лишь самые первые шаги футуризма. История Мафарки, придуманная и написанная Маринетти почти одновременно с первым Манифестом футуризма, располагается на самой границе эпох и культурных традиций. Она закрывает символистскую, эстетскую и отчасти декадентскую страницу в литературной биографии Маринетти и открывает радикальную, авангардную и экспериментаторскую эпопею футуристических изобретений, скандалов и триумфов.

Маринетти в своем миланском доме на виа Сенато.

Здесь же был учрежден журнал Poesia.

Сам Маринетти в духе футуристической мифологии вечной молодости и мгновенного броска бомбы обещал своему произведению яркую, но недолгую жизнь: «Только я осмелился написать этот шедевр, и он примет смерть из моих рук в тот день, когда увеличивающееся великолепие мира сравняется с его великолепием, и он станет бесполезным». Иными словами – когда взрывная, мифологическая и жизнетворческая сила романа будет исчерпана. Мотивы молодости, всегда сопровождаемой смертью («смерть на краю юности»), и краткой, подобной вспышке молнии, жизни произведений искусства занимали важное место в мифологии итальянского футуризма. Они звучали уже в первом Манифесте: «Самым старшим из нас не более тридцати лет (…) Когда нам исполнится сорок лет, пусть те, кто моложе и бодрее нас, побросают нас в корзину, как ненужные рукописи»[8].

Сгорел ли бесследно роман-брандер, выполнив свою функцию? Может ли роман Маринетти заинтересовать современного читателя? Или он превратился в археологический артефакт и способен привлечь внимание только любителей литературной экзотики и странных раритетов? Конечно, современному читателю, привыкшему скользить взглядом по кратким и броским заголовкам интернет-публикаций, будет нелегко продраться сквозь орнаментальный и цветистый, плотный и вязкий, насыщенный метафорами и аллегориями текст «африканского романа». О чем он? Ответ может быть таким: роман Маринетти – о том, как из осколков культуры прошлого, из книжного и музейного знания, из образов, слов и фантазий, пропитывающих атмосферу повседневной жизни, из глубоко личных, интимных воспоминаний и переживаний создается новый Миф, не личный, но массовый. Роман Маринетти о создании нового мифологического Героя, чья история воплощает мечты и безумие, веру и иллюзии, фобии и страсти целой эпохи. Стратегии построения мифа, стратегии его внедрения в жизнь и память культуры присущи не только произведению Маринетти или культуре модернизма. Они лежат в основе функционирования любого организма (или механизма), который мы называем искусством. Вопрос, который формулирует Маринетти, сочиняя свой «африканский роман», звучит абсолютно актуально: как создать новый миф, новое чувство реальности, внедрить их в общественное сознание, сделать частью жизни множества людей. «Футурист Мафарка» стал опытом программного и рационального конструирования мифа. И главное – опытом перенесения его в жизнь, превращения в реальность. Само футуристическое движение, чье рождение символизирует в романе новый «герой без сна» – сын Мафарки Газурмах, и было таким на несколько десятилетий воплотившимся в жизнь мифом. Стратегии масс-медиа и пропаганды, использованные Маринетти, – конечно, лишь архаичные предвестники современных возможностей. Однако сама механика построения новой массовой мифологии и механика превращения ее в реальную жизнь, безусловно, обретают в наши дни новую актуальность. История изобретения и внедрения в жизнь футуризма может служить образцовой моделью для описания и исследования множества массовых мифов, массовых иллюзий, обретавших и обретающих плоть и кровь не только в ушедшем столетии, но и в наши дни.

***

Роман Маринетти, несмотря на эпатажные призывы футуристических манифестов сжечь библиотеки и музеи, демонстрирует обширный культурный багаж и начитанность его автора. Текст романа соткан из множества аллюзий, подразумеваний и отсылок к самым разным культурным контекстам, к мифологии, древней истории и памятникам искусства, к эзотерическим трактатам и историческим исследованиям. Он изобилует скрытыми цитатами из «проклятых поэтов» Франции, «Так говорил Заратустра» Ф. Ницше, из Библии и католической религиозной литературы. В предисловии, конечно, невозможно рассмотреть все многочисленные скрытые слои «африканского романа». Остановлюсь кратко лишь на одном из них. Многие персонажи и коллизии романа связаны с глубоко личными переживаниями автора, с событиями его жизни, его тайными душевными драмами, претворенными в фантастические истории из жизни Мафарки. Среди таких событий, оставивших глубокий след в душе основателя футуризма – взаимоотношения любви-ревности со старшим братом и его ранняя смерть, а также последовавшая вскоре смерть матери, всегда занимавшей особое место в жизни Маринетти. Эти события отразились в истории брата короля Мафарки, Магамала, и в полных горечи и любви разговорах с призраком матери. Еще один биографический мотив: страшное землетрясение на юге Италии, сопутствовавшее написанию первого Манифеста футуризма. Землетрясение произошло 28 декабря 1908 года. Города Мессина и Реджо-ди-Калабрия были разрушены, погибли десятки тысяч человек. Многие деятели европейской культуры восприняли землетрясение как символический взрыв разрушительной стихии, таящейся под покровом культуры. «Перед лицом разбушевавшейся стихии приспущен надменный флаг культуры», – написал в декабре 1908 года А. Блок[9]. Вероятно, это трагическое событие стало не только тревожным аккомпанементом рождения футуризма, но и препятствием для скорейшей публикации футуристического Манифеста (в декабре 1908 текст манифеста был уже написан). Последние сцены романа, представляющие рождение Газурмаха (аллегория создания футуризма) и его полет к Солнцу, сопровождают апокалиптические видения чудовищного землетрясения, разыгрывающегося на покинутой им земле: «вулканические силы шли на приступ. Видны были только их пыльные мантии, которые пробирались между рядами воюющих домов, хватая их поперек тела, или за ноги, и вышибая из седла всадников. Эти галопирующие воинственные дома обрушились, один за другим, с морской пеной в зубах, с окровавленными ноздрями и боками, с широкой трещиной в груди».

В предисловии к своему роману Маринетти отмечал его полифонический, не поддающийся строгому жанровому или стилевому определению характер: «Он полифоничен, как наши души. Это в одно и то же время и лирическая песнь, и эпопея, и роман с приключениями, и драма». К этому перечню можно добавить: стихи в прозе, религиозная проповедь, памфлет, речь агитатора, обращенная к массовой аудитории. Иногда привычные границы жанра размываются аллюзиями на неожиданные практики. Так, беседы с умершей матерью, оформленные как фрагмент пьесы, вставленный в ткань романа, отсылают к популярным в начале столетия спиритическим сеансам и беседам с духами умерших. Кстати, именно на опыты с медиумами и спиритические сеансы ссылается Маринетти в одном из текстов, повествуя о фантастических образах человека будущего: «Мы уже теперь можем предвидеть развитие гребня на наружной поверхности грудной кости, тем более значительного, чем лучшим авиатором станет будущий человек… Нетрудно оценить эти различные гипотезы, с виду парадоксальные, изучая явления экстериоризованной воли, постоянно происходящие на спиритических сеансах»[10]. Это описание «умноженного человека» футуризма схоже с описаниями Газурмаха – «бессмертного гиганта с непогрешимыми крылами», а одна из центральных мифологий романа об экстериоризованной воле без сомнения базируется на оккультных практиках рубежа веков[11]. Именно экстериоризация воли становится центральным мотивом в футуристической проповеди Мафарки, именно это явление, «постоянно происходящее на спиритических сеансах», позволяет ему создать своего сына: «Наша воля должна выйти из нас, чтобы овладеть веществом и обработать его по нашему капризу. Таким образом, мы можем переработать все то, что нас окружает, и возобновлять без конца лик мира»[12].

Соединение разнонаправленных векторов (восторг перед примитивной природной мощью и упоение изощренностью технического рацио); противоположных свойств (экзальтированная эмоциональность, даже сентиментальность и мозг, «уподобившийся металлу»), а также парадоксальный симбиоз животно-механического во многих образах и персонажах – все это создает нелинейную, многослойную и парадоксальную структуру и атмосферу «африканского романа». Странные сочетания и гремучие смеси: архаика и ультрамодернизм, рациональный техницизм и героический идеал – входят в число принципиальных характеристик итальянского футуризма в целом. К этим сочетаниям несочетаемого, характеризующим роман и футуристическую идеологию, следует также добавить еще одну пару: шопенгауэровский пессимизм (а в более широком плане – страх перед неизбежным вырождением и надвигающейся энтропией, пронизывавший культуру рубежа веков) с одной стороны, и, с другой стороны, – агрессивный витализм, экзальтация инстинкта, страстный, можно даже сказать – воинственно-животный оптимизм или «искусственный оптимизм», культивировавшиеся футуристами.

Соединение противоположностей отмечалось многими друзьями и современниками также в характере самого Маринетти. Вот как исследовательница футуризма Клаудиа Саларис суммирует эти свидетельства: «Характер Маринетти, похоже, следовал закону антиномии не только в противоречиях, свойственных его личности, но также в некоторых чертах его поведения, которые были навязаны ему публичной ролью поэта-футуриста, на самом деле не соответствовавшей его истинной природе. Периодически отец футуризма мог казаться страстным и рациональным: агрессивный на публике и нежный в частной жизни; демонстративный провокатор и искусный дипломат за кулисами; оптимист в отношении силы воли и пессимист по характеру; теоретик «войны – единственной гигиены мира», одновременно уверенный в том, что поэзия – единственное средство улучшения человека; влюбленный в луну так страстно, что хотел бы убить ее; сын, брат, муж и любящий отец, но заклятый враг сентиментальности и традиций; анархист и академик; либертарианец, готовый стать этатистом; космополит и националист»[13].

Наконец, еще один аспект. Сам текст романа Маринетти существует на двух уровнях: рациональный строй (роман логически выстроен, его образы прозрачны и легко читаемы) и по-восточному пышная, избыточная орнаментальная игра – метафоры, аллегории, гротеск, усложненная вязь слов. Текст романа мерцает между полюсами – отчетливого манифестантного послания и самоценной словесной ткани, изысканной плоти самого письма. Изощренная чувственность и эротизм присутствуют в романе не только на сюжетном уровне, но и в самой словесной материи. Конечно, многое в этом эротизме письма связано с эстетикой символизма, с вычурным и эпатажным стилем декаданса, послужившими отправной точкой для многих футуристов. Некоторые ключевые для футуризма концепции были последовательным развитием идей символистов. Например, идеи о «живописи звуков, шумов и запахов» или о создании произведения, сплавляющего в новый синтетический язык различные ощущения, «порожденные звуками, шумами, запахами и всеми неизвестными формами»[14]. Цветовые аранжировки звуков – постоянный мотив романа Маринетти («фиолетовые ароматы, едкие зловония и красные крики матросов», «лиловое рычание быков», «летучая, желтая душа города», «желтые крики», «терпкие звуки», «желтый экстаз», «фиолетовый крик муэдзина» и т. д.) Даже преимущественная цветовая гамма (лиловый, фиолетовый и желтый) в этой «живописи звуков» отсылает к излюбленным «декадентским» сочетаниям красок.

Маринетти и его старший брат Леон (ок. 1881)

Маринетти в Париже (1909)

О романе Маринетти вполне можно сказать словами А. Белого – он блеснул на литературной сцене как «золотой прощальный сноп улетающей кометы эстетизма»[15]. Всего через три года после публикации Мафарки молодой русский футурист Илья Зданевич будет упрекать его автора в «экзотичности», манерности и прочих излишествах: «в силу недостаточного понимания формы и поэтических задач, выразившихся, например, в любви к описаниям и в стремлении к синестезии, этот роман, подобно предыдущим работам Маринетти, несмотря на громадные достоинства, делающие его событием литературы, как-то плохо построен и слишком сладок и прян в своей экзотичности»[16]. Лучано Де Мария много позднее, уже в 1960-е годы, также отмечал двусмысленные сочетания в романе Маринетти, где «китч в больших дозах и высокое искусство сосуществуют как неповторимый сплав»[17].

Культ «искусственного и преувеличенного», «оттенок остроты, эзотеричности, извращенности» – все эти свойства романа отсылают к той особой чувствительности, особому способу переживания и видения, который Сьюзен Зонтаг назвала словом «кэмп»[18]: «Все, что является кэмпом – люди и предметы – содержит значительный элемент искусственности»; «это любовь к преувеличениям, к «слишком»»; «вкус к преувеличенным сексуальным характеристикам»; «Кэмп есть вид извращения, при котором используют цветистую манерность для того, чтобы породить двойную интерпретацию»[19]. «Особая чувствительность», о которой писала в своем эссе Зонтаг, бесспорно, узнается в творении Маринетти. Конечно, к таким кэмповым образам относится и скандальный пенис длиной в одинадцать локтей, о котором повествует в своей сказке-легенде Мафарка, и экстатические, предельно экзальтированные речи африканского короля, и флер гомосексуальной эротики в сценах с Магамалом, и «цветистая манерность» описаний и метафор. Героический миф Маринетти обращает в своем «африканском романе» в кэмп, придает героическому элемент кэмповой чувствительности, экзальтирует мифологию аристократизма и героизма до кэмпа. Как писала Зонтаг: «Насколько денди XIX века был суррогатом аристократа в сфере культуры, настолько кэмп является современным дендизмом. Кэмп – это решение проблемы: как быть денди в век массовой культуры».

***

Незадолго до публикации романа Маринетти в одном из интервью так рассказывал о своем творении: «Моя работа почти закончена. Это будет африканский роман. Воображение и болезненная ностальгия, погрузившие меня в огромное уныние, перенесли меня в страну, где я родился, и с лихорадочным возбуждением я начал описывать безумные события и мощные образы той земли, где все имеет цвет пламени и где все сияет, как золото. Это будет мощный роман, яркий, мудрый и в то же время безумный, ослепительный, захватывающий, сладкий и ужасный. Мой протагонист – это герой, могучая фигура, который знает, как одним жестом взбудоражить души. Это будет мой шедевр!»[20].

Автор «африканского романа» родился на африканском континенте, в тогдашней столице Египта Александрии и прожил там почти семнадцать лет. «Это была бурная, причудливая и красочная жизнь. Я начинал ее в розовом и черном, цветущим и здоровым ребенком на руках моей суданской кормилицы около ее угольно черных сосков. Это, возможно, объясняет мои немного «негритянские» взгляды на любовь и мою откровенную антипатию к слащавой политике и дипломатии»[21]. Причудливая и красочная египетская жизнь и природа оказали безусловное влияние на характер Маринетти. Африканская тематика, африканские впечатления постоянно присутствуют в его творчестве, часто воплощая ту агрессивную и неистовую энергию жизни, которая составляла для Маринетти основной идеал футуризма.

Восточный колорит миланского дома Маринетти запомнили многие его друзья и современники. Украшенная различными восточными диковинами, роскошными коврами, оружием и привезенными из Александрии произведениями искусства, гостиная Маринетти служила местом встречи его соратников по журналу Poesia и будущих футуристов. Ее экзотический колорит узнается в знаменитых строчках, открывающих первый Манифест футуризма: «Мы бодрствовали всю ночь под лампами мечети, медные купола которой, такие же ажурные, как наши души, имели однако электрические сердца. Прогуливая нашу прирожденную леность на пышных персидских коврах, мы рассуждали на крайних пределах логики и царапали на бумаге безумные письмена»[22]Африканская тема в европейской культуре существует в нескольких регистрах. Издавна Африка воспринималась как страна чудес, магии, редких животных и монстров. Считалось, что сама природа – ее «огненный» характер, ее изобилие и первобытная мощь – способствовали превращению Африки в волшебную и опасную землю. По словам одного из трактатов XVII столетия Африка – «плодородная мать монстров, заслуживает того, чтобы ее окрестили Театром Чудес»[23]Африка (и особенно Египет) – земля магии, тайных знаний. Этот устойчивый в европейской традиции мифологический контекст африканской темы, безусловно, присутствует в романе Маринетти. Его Африка, «где все имеет цвет пламени, и где все сияет, как золото» предстает как раз таким «театром чудес». Неистовый темперамент и механический гений, магия и воля позволяют Мафарке создавать чудесных механических «жирафф войны, ужасных чудовищ из дерева и стали» и жуткий аквариум, наполненный роскошными ядовитыми и хищными рыбами, в недрах которого разыгрываются инфернальные сцены казни побежденных врагов. «Колдовская Африка» (Africa strega[24]земля магии и монстров – то место на земле, где только и мог быть создан Газурмах – новый Икар, «непобедимый владыка пространств, гигант с колоссальными оранжевыми крыльями».

Еще одна грань африканской мифологии в европейской (особенно во французской) культуре была связана с имперскими амбициями, с историей легендарных завоеваний африканского континента от Александра Македонского до Наполеона. Египет в этой истории играл особую роль. Жан-Батист Фурье в своем знаменитом описании Египта превращает его в своеобразный архетип имперских амбиций. Он описывает его как уникальное место на земном шаре, неизменно притягивающее властные энергии: «Находясь между Африкой и Азией и легко сообщаясь с Европой, Египет занимает центр древнего континента. От этой страны остались лишь великие воспоминания. Она является родиной искусств и хранит бесчисленные монументы (…) Александр основал здесь процветающий город, который в течение длительного времени был торговым центром и который видел Помпея, Цезаря, Марка Антония и Августа, решавших здесь судьбы Рима и всего мира. А потому эта страна не может не привлекать внимания просвещенных государей, правящих судьбами наций. Какая бы нация ни входила в силу, будь то на Западе или в Азии, она неизменно обращала свой взор к Египту, который в некоторой мере почитался ее естественным жребием»[25]ействие романа Маринетти, как считают многие исследователи, разворачивается в Египте – некоторые описания пейзажей и архитектуры указывают на конкретные места ландшафта и известные сооружения Александрии. Маринетти с упоением повествует о властных амбициях короля Мафарки, превращая его в африканский парафраз Александра Великого или Наполеона. Конечно, к этой апологии власти и военных триумфов в значительной степени добавлены колониальные надежды и имперские фантазии культурной и политической элиты Италии начала XX века.

Толпа возле футуристических афиш. Берлин (1913)

И еще один аспект африканской темы связан с увлечением африканским искусством в кругу европейских интеллектуалов, художников и поэтов в начале XX века. Африканская культура и ранее привлекала внимание европейцев. Она проникала в Европу с XV века: вначале в «кабинеты курьезов» и «театры чудес», затем в этнографические музеи. Увлечение «примитивом» и, в частности, культурой «дикарей» началось уже в эпоху романтизма, и затем было подхвачено модернизмом. Нет смысла останавливаться подробно на этой теме, достаточно тщательно освещенной в литературе. Напомню только один момент. На рубеже веков неевропейские культуры уже не воспринимаются художниками исключительно как экзотический материал, но становятся одним из слагаемых в поисках собственных корней, истоков собственного сознания. Нужно отметить, что интерес авангарда к «примитивам» и «дикарям» не ограничивался традиционной для XIX века восточной экзотикой. Авангард резко радикализировал концепцию «примитива». Шаманизм, «первобытность», архаика неевропейских культур, и, безусловно, африканское искусство – всем этим увлекались разные художники и литераторы авангардного лагеря. Кубизм и экспрессионизм превратили африканское искусство в источник вдохновения для самых радикальных экспериментов в искусстве. «Африканский роман» Маринетти улавливает эту культурную атмосферу. Африка закономерно становится площадкой для рождения одного из самых радикальных движений в европейском искусстве начала XX столетия.

***

Одна из особенностей романа Маринетти – отсутствие в его мире часов и календаря. Время романа соотносится лишь с природными ритмами – захода и восхода Солнца, смены сезонов. Пространство, в котором разворачивается действие романа, хотя и может быть соотнесено в каких-то фрагментах с конкретными местами, в целом соткано из причудливой смеси: аллюзий, детских воспоминаний, популярных географических клише своего времени. Иными словами – из соединения различных топосов в новое мифологическое пространство романа. В этом пространстве время движется не линейно. Специфический характер времени и пространства в романе отсылает к принципиальным установкам футуристической эстетики, многократно провозглашавшимся Маринетти и его соратниками. Уже в первом Манифесте прозвучало: «Время и Пространство умерли вчера. Мы живем уже в абсолютном, так как мы уже создали вечную вездесущую скорость»[26]; или «Мы создаем новую эстетику скорости, мы почти разрушили представление пространства и необычайно умалили представление времени. Мы подготовляем таким образом вездесущего умноженного человека. Мы придем таким образом к уничтожению года, дня и числа»[27].

Маринетти. Милан (ок. 1910)

Плинио Кодоньято. Открытка для первого международного авиашоу Милане (1910)

Отказ от линейного времени, несмотря на неизменное воспевание прогресса (еще одна антиномия футуризма), связан, с одной стороны, с идеей обновления и возрождения культуры через ее «варваризацию», через обращение к мифологическому архаическому времени – внеисторическому, не знающему рационального количественного исчисления. А с другой, – время романа ближе к индивидуальному, внутреннему времени, к интуитивной темпоральности, аналогию которой можно найти в популярной в начале XX века концепции «длительности» А. Бергсона (длительность – «форма, которую принимает последовательность наших состояний сознания, когда наше «я» просто живет, когда оно не устанавливает различия между наличными состояниями и теми, что им предшествовали»)[28]. Это время внутреннего опыта, неизмеримое в цифрах и количественных показателях. И, конечно, мифологическая Африка – место, лишенное письменной, линейной истории и линейного времени – не случайно становится той сценой, где разворачивается действие футуристической космогонии. Это место, которое, с одной стороны, географически локализовано, а с другой стороны, оно же – воображаемое пространство бегства от истории и рациональной темпоральности, пространство мифа. Пространство, в котором внешние события оказываются вехами «состояний сознания», вехами внутреннего опыта.

Маринетти мыслит создание футуризма, а также всю деятельность футуристов в социуме, как новую космогонию. Как творение новой реальности. И, как в любой космогонии, в основе футуристического космоса также лежит создание нового мифа. Рождение без участия женщины, одним усилием экстериоризованной воли, механического гиганта – центральный мотив футуристической космогонии. Это одновременно аллегория рождения футуризма, аллегория преодоления законов природы и история инициатической смерти и возрождения. Фантастическое (или магическое) созидание сына короля Мафарки оказывается историей об инициатическом перерождении, созидании себя самого.[29] Газурмах – бог, «которого каждый из нас носит в себе самом», как провозглашает Мафарка, рождается через смерть «ветхого» человека прошлого («Мафарка неподвижно упал на скалы, сплющившись, как мокрое белье») и через гибель «ветхого» мира: полет Газурмаха к Солнцу сопровождает апокалиптическое видение последних дней мира.

Одна из центральных тем Футуриста Мафарки – герой и масса. Это два полюса романа и всей мифологии футуризма. Потеря индивидуальности в футуристической идеологии/ мифологии рассматривается как наиболее презренное и безнадежное состояние человека. Вся риторика и метафорика романа экзальтирует и героизирует автономного индивида, противопоставляя его упадочным, энтропийным характеристикам массы. Описания толп и человеческих масс занимают в романе важное место. Именно с массами связаны наиболее отталкивающие физиологизмы, образы бесформенности и текучести, а также типичные для декаданса мотивы – гниение плоти, телесные испарения, смерть, зловоние и прочие[30]. Маринетти строит свой роман и всю концепцию футуризма как идеологию возрождения в современности героического мифа. Однако образы героического всегда предстают в романе в своих предельных, экзальтированных и порой откровенно гротескных формах. Они всегда существуют на самой кромке жизни и смерти, триумфа и обреченности, возвышенной патетики и карикатуры. Такая гротескная экзальтация индивида оставляет скорее тревожное ощущение. В двусмысленной интонации, сопровождающей героический идеал, отчетливо слышны ритмы другой культуры, где «орнамент масс» вытеснит на периферию героя и его мифологию. Наступающий XX век в самом своем начале уже предъявлял отчетливые свидетельства безудержного роста масс, знаки их возрастающих сил и роли на сцене культуры и истории, заставляя воспринимать мотивы героического индивидуализма как исчезающий, коллапсирующий идеал.

***

Лучано Де Мария описывал основную коллизию романа как «рождение бога, чудесное, как в мифах самых разных религий»[31]. Религиозные мотивы в романе Маринетти и в футуристическом движении занимают важное место (несмотря на резкий антиклерикальный тон раннего футуризма). Мафарка в своей футуристической речи говорит о «таинственных глаголах моей религии» – о новой религии воли, скорости и «повседневного героизма». Де Мария связывал эти, скорее мистические, чем собственно религиозные, устремления футуризма с особой «мистикой сверхчеловека» и «прометеевским атеизмом», захвативших в эпоху модернизма воображение и души многих деятелей культуры. «Смерть Бога», провозглашенная Ф. Ницше, обернулась новым восстанием титанов. Титаническое начало, низвергающее установленный порядок космоса, узнается не только в образе самого Газурмаха, но и в некоторых ключевых мотивах романа. Один из них – атака на небесную твердь, «победа над Солнцем».

Штурм небес, развернувшийся в начале XX века на территории искусства и в реальных полетах авиаторов, стал одним из центральных символов эпохи. В мифологии покорения неба в те годы пересекались растущий технический прогресс, рациональное, научное освоение мира с одной стороны, а с другой, – возрождение мифологического сознания, безудержная фантазия, иррациональные страхи и утопические ожидания. Преодоление земного тяготения или «духа тяжести» (Ф. Ницше) – один из центральных мотивов в культуре начала XX столетия. «Легкость» и полет становятся в это время метафорой ухода от всего косного, неподвижного, метафорой грядущих трансформаций, созидания новой культуры и новой реальности. Такое восприятие «легкости» восходит к известному фрагменту из книги Ф. Ницше «Так говорил Заратустра»: «Кто научит однажды людей летать, сдвинет с места все пограничные камни; все пограничные камни сами взлетят у него на воздух, землю вновь окрестит он – именем «легкая»»[32]. Отрыв от земли и связанная с ним радикальная трансформация окружающего мира и человека (не только его психики, сознания, но и тела) становятся стержнем футуристической «мистики» и мифологии[33].

Существует обширный круг мифов и легенд, связанных с попытками штурма неба: мифы об Икаре и Фаэтоне, библейская история построения Вавилонской башни и евангельская история Симона Мага, сумевшего подняться в небеса с помощью демонов, но низринутого на землю апостолом Петром. Во всех случаях пересечение границы, отделяющей небо от земли, перекликается с пересечением границы, разделяющей жизнь и смерть. Конечно, в истории Газурмаха узнается древний миф об Икаре. Однако в мифологии футуризма он обретает не пессимистическое звучание, но, напротив, триумфальное – взлет в небеса становится метафорой завоеванного бессмертия, победы над природой и смертью. Солнце, уничтожившее Икара древнего, более не властно над новым человеком: «Назад, Солнце, развенчанный король, царство которого я разрушил. Я не боюсь нескончаемого мрака!» – провозглашает Газурмах. Многочисленные герметические и гностические мотивы, угадывающиеся в романе Маринетти, присутствуют и в этом сюжете побежденного Солнца. Гностическая эсхатология, как известно, предполагала не преображение природного мира, но его полное уничтожение, преодоление в конце времен. И в этом окончательном разделении, т. е. погружении природы во тьму и хаос, должно произойти освобождение томящегося внутри материи внутреннего света или души. Именно в момент освобождения «внутреннего», т. е. в момент взлета в небо сына Мафарки, звучит в романе Маринетти тема побежденного Солнца – побежденных природы и смерти.

Вероятно, этот мотив атаки на небо можно считать самым очевидным примером влияния идеологии и мифологии итальянского футуризма на русских будетлян. Опера А. Крученых (пролог В. Хлебникова, музыка М. Матюшина) «Победа над Солнцем» (1913) разрабатывает ту же мифологему покорения неба. Конечно, в русской версии эта тема лишена однозначных триумфальных интонаций. Она обретает не столько героическую, сколько абсурдистскую, игровую и ироничную интонацию. Тем не менее некоторые мотивы оперы позволяют отметить прямые пересечения с гностической эсхатологией романа Маринетти. Укажу два момента, непосредственно пересекающихся с аналогичной тематикой «Футуриста Мафарки». Это хвала мраку, наступление которого в перспективе гностической эсхатологии равноценно освобождению («Мы вольные / Разбитое Солнце… / Здравствует тьма…») и упоминание внутреннего света, зажигающегося также после ниспровержения центрального символа природы внешней («Ликом мы темные / Свет наш внутри»).

***

Роман «Футурист Мафарка» вполне можно назвать своеобразной энциклопедией футуристической идеологии. Практически все постоянные темы итальянского футуризма заявлены в романе: героический индивид и массы, победа техники над природным началом, «презрение к женщине», новый человек, агрессия и война, мифологизация молодости, мистика воли. Одна из тем романа, получившая также развитие во многих текстах Маринетти, – «презрение к женщине». Конечно, «презрение к женщине» не было житейской или психологической установкой ни Маринетти, ни его соратников. Надо также напомнить, что в футуристическом движении принимали участие многие женщины, уверенно чувствовавшие себя в пространстве футуристической мифологии.

Эпатажная мизогиния, пронизывающая весь «африканский роман», не раз привлекала внимание исследователей. Психоаналитические и феминистские ее интерпретации можно найти ряде увлекательных статей и книг[34]. Однако я оставлю в стороне попытки заглянуть в подсознание автора романа и остановлюсь лишь на одной стороне футуристического «презрения к женщине» – мифологической. Космос футуризма – героический и «прометеевский», пронизанный мистикой воли и антиприродный – должен был быть «мужским». Дуализм мужского и женского начал лежит, как известно, в основе любой космогонии. Футуристы, претендовавшие не просто на создание одного из направлений в искусстве, но на разработку нового мироощущения, новой идеологии, включили оппозицию этих фундаментальных элементов в конструкцию своего глобального мифа. Традиционно «мужской» принцип символизирует все сверхприродное, спиритуальное, а «женский», напротив, – природный, естественный закон. «Презрение к женщине» было прежде всего символическим обозначением идеального архетипа новой футуристической культуры, сверхприродной, преодолевшей связанность логикой и законами естественного, биологического мира, базирующейся на спиритуальных энергиях и сверхъестественных силах. Именно такой мир создавал в своем романе Маринетти. Поэтому и технике – силе неприродной, покоряющей природный, то есть «женский» принцип, отводится столь важное место в футуристическом проекте. Самым выразительным символом нового футуристического мироощущения не случайно становятся аэропланы – машины, отрывающие человека от земли, разрывающие его природную ограниченность. «Мы, мужчины-футуристы, – писал Маринетти, – чувствуем себя при виде этого упоительного зрелища (полета аэропланов. – Е. Б.) совершенно оторванными от женщины, ставшей внезапно чересчур земною, или, лучше сказать, – символом земли, которую предстоит покинуть»[35].

Еще один аспект этой мизогинии, связанный с футуристической мифологией, – своеобразная борьба за забвение, отказ от памяти, рифмующийся с футуристической ненавистью к прошлому. Важный мотив футуризма – новое варварство, обновляющее культуру, спасающее от страха смерти и старости, но лишающее или освобождающее культуру от памяти, от истории, от прошлого («…я бежал, – восклицает Мафарка, – ибо я боялся состариться с этим несчастным скипетром в руках!.. У меня был страх перед всепримиряющей старостью и будущей трусостью»). В тоже время память – один из важных мотивов романа Маринетти. Память мучительно преследует Мафарку в образе женщины – Колубби: «О, да! Я чувствую, что это была ты, моя молодость, та прекрасная молодость, случайные шаги которой еще умеют бегать по дырам моего сердца, как по отверстиям флейты, полной стонущей лазури!». Именно память-женщина мешает инициатическому перерождению Мафарки. Без преодоления этого препятствия невозможны преодоление природного начала, рождение Героя-Газурмаха, невозможны инициатические смерть и воскресение. Новое тело, в котором будет жить дух Мафарки, должно быть сверх-природным, магическим и свободным от груза прошлого. Иными словами, согласно логике футуристического мифа – свободным от «женского». «Я скоро умру, – провозглашает Мафарка, – чтобы возродиться в теле моего сына. Я вновь начну мою жизнь в его могучем теле, сверкающая молодость которого убьет всех, удивленных и восхищенных, взглянувших на нее! Я возрождаюсь в нем без угрызений, без тяжелых заблуждений, без первых оскорбительных неудач! Я снова обрету надежду моих двадцати лет в его жилах».

Один из мотивов в описаниях тела Газурмаха, также отсылающий к теме преодоления природы, уподобляет тело и его внутренности архитектурному сооружению: «Я так хорошо построил кулуары твоих вен, что сон будет скользить под сводами мускулов»; «я построил твой живот в виде купола над обширными амбарами твоих внутренностей и многочисленными правильно расположенными проходами. И я закончил свое произведение тем, что сцепил в одну гибкую колонну твои позвонки!..» Георг Зиммель в эссе «Руина» (1907) описал архитектуру и противостоящее ей гипнотическое очарование руин как «борьбу между волей духа и необходимостью природы». Архитектура, пишет Зиммель, – «самая высокая победа духа над природой», так как «воля человека подняла строение ввысь» вопреки «давлению материи». Эта коллизия становится для Зиммеля своеобразной аллегорией созидания человеческой души: «над нашей душой все время трудятся силы, которые можно определить лишь с помощью пространственного подобия как стремление вверх; их все время колеблют, уводят в сторону, низвергают другие силы, действующие на нас как глухое, низкое начало, «природное» в дурном смысле»[36]. Созидание парадоксальной архитектуры тела Газурмаха, воздвигаемой вопреки природе, – еще одна манифестация футуристического сопротивления энтропии, власти природы и «женщины», еще один аккорд в утверждении героического идеала и мистики воли.

***

В итальянское общество и культуру «африканский роман» Марнетти вошел со скандалом, вполне соответствовавшим задачам романа-брандера. После его публикации в Италии Маринетти были предъявлены обвинения в порнографии и «оскорблении нравственности» (oltraggio al pudore)[37]. Он был привлечен к суду, а роман конфискован. Сам судебный процесс Маринетти превратил в мощное шоу для пропаганды идеологии футуризма и внедрения ее в массы. В связи с судебным разбирательством футуристы выпустили множество пропагандистских листовок под громкими названиями, а также брошюру «Суд и оправдание «Футуриста Мафарки»» с речами защитников и выступлением в суде Маринетти. Маринетти защищали знаменитые итальянские адвокаты Чезаре Сарфатти и Иноченцо Каппа. Из Сицилии специально приехал известный писатель Луиджи Капуана, чтобы в качестве литературного эксперта подтвердить высокие художественные достоинства романа. Маринетти был прекрасно осведомлен о рекламных возможностях подобных процессов (в 1906 году он сам выступал как литературный эксперт на судебном разбирательстве по поводу книги своего друга У. Нотари) и, как искусный импресарио, использовал возникшую ситуацию. Процесс превратился в мощную пропагандистскую кампанию и завершился триумфально. «Трудно описать суматоху и волнение публики в ожидании приговора, – вспоминал Маринетти. – Как только по первым фразам председателя футуристы угадали, что я оправдан, разразилось громогласное «ура». В порыве счастья мои друзья внезапно подняли меня на руки и понесли с торжеством. Аплодирующая толпа сопровождала футуристов по улицам Милана с криком: «Да здравствует футуризм!»»[38]. Однако судебные инстанции не оставили преследования, и после повторного разбирательства глава футуристов был приговорен к двум месяцам тюрьмы (судебное решение было смягчено до штрафа), а роман вплоть до 2003 года выходил в Италии с купюрами.

Маринетти создал не просто литературное произведение – роман «Футурист Мафарка», – но задал особую структуру футуристического мироощущения, создал особую футуристическую чувствительность, перешедшую со страниц романа на улицы и захватившую воображение и души множества людей. Он сумел привить особый футуристический вирус многим европейским культурам. В своем «африканском романе» он сконцентрировал многие настроения и предчувствия, витавшие в атмосфере культуры, и насытил культурную атмосферу Европы собственными энергией, страхами, мечтами. Такая открытость вовне была безусловным преимуществом, одним из исторических открытий футуризма на территории искусства, и в то же время – опасностью, которая подстерегала новую футуристическую мифологию, часто попадавшую в резонанс с тревожными и опасными настроениями своего времени. Взаимодействия итальянского футуризма с фашизмом – яркий пример таких резонансов. Тем не менее для Маринетти и «Футурист Мафарка», и его африканское детство всегда оставались экзистенциальным камертоном на протяжении всего жизненного пути.

Екатерина Бобринская

Мафарка в Москве

От редактора

Русское издание романа Маринетти «Футурист Мафарка», предпринятое поэтом и теоретиком футуризма Вадимом Шершеневичем в 1916 году, – любопытный и характерный пример того, как происходила в России рецепция европейской культуры. Это, единственное до сего момента, русское издание «Мафарки» само по себе является литературным памятником, заслуживающим изучения и воспроизведения в не меньшей степени, чем французский текст пылкого итальянца 1909 года.

Именно это понимание было положено в основу работы над настоящей книгой. Не ставя перед собой задачу подготовить точный репринт, мы, тем не менее, хотели не только представить современному русскому читателю колоритный артефакт европейского модернизма, выпавший из его поля зрения ровно на сто лет, но и показать, каким увидели этот текст в 1916 году такие (не владеющие ни французским, ни итальянским языками) русские читатели, как, например, Хлебников, Маяковский, братья Бурлюки.

Первое, что бросилось сейчас в глаза при знакомстве с русским текстом 1916 года – наложенные Шершеневичем на себя цензурные ограничения. Вполне, впрочем, объяснимые. Бенедикт Лифшиц, современник и ревнивый коллега Шершеневича, также чувствовавший себя «культуртрегером», проводником новейшей европейской культуры при «диких самородках» – будетлянах, в своих известных мемуарах «Полутораглазый стрелец» ярко показал двойственность положения, в котором находились в то время молодые русские авангардисты. С одной стороны, как и положено авангардистам, они осознавали себя не связанными никакими условности эпатажными ниспровергателями:

«Я наблюдал из-за кулис этих офицеров, перед которыми две недели назад должен был бы стоять навытяжку, и предвкушал минуту, когда буду читать им хлебниковское «Крылышкуя золотописьмом тончайших жил». Мне доставляли неизъяснимое удовольствие сумасшедший сдвиг бытовых пропорций и сознание полной безнаказанности, этот однобокий суррогат чувства свободы, знакомый в те годы лишь умалишенным да новобранцам <…>

Блестящая рампа вытянувшихся в одну линию офицерских погонов – единственная осязаемая граница между бедламом подмостков и залом, где не переставал действовать «Устав о наказаниях, налагаемых мировыми судьями»»[39].

Но с другой – и Лифшиц, и, безусловно, Шершеневич, прекрасно видели разницу между Россией и Европой:

«По его [Маринетти – М. В.] словам, ему и его товарищам было очень трудно найти помещение для организованной ими «дирекции». Домовладельцы один за другим расторгали с ними контракты, так как кошачьи концерты, устраиваемые зачинателям футуризма студенческой молодежью, не давали спать остальным жильцам.

– Я был принужден купить дом: иного выхода не было, – заключил свое повествование Маринетти.

«Многие ли из наших маститых писателей, – подумал я, – имеют возможность с такою легкостью устранять препятствия на своем пути? И какая непосредственность нравов сохранилась у них, в их индустриальном Милане: студенты, кошачьи концерты! Кому в России взбрело бы в голову бороться такими способами с футуризмом!»»[40].

Лифшиц, чьи мемуары вышли в Ленинграде в 1933-м году, чуть-чуть недоговаривает, но намек его вполне прозрачен: в России неприятие авангарда во все времена предпочитают выражать не «кошачьим концертами», а апелляцией к «Уставу о наказаниях»…

Шершеневич понимал это не хуже Лифшица; к тому же он был осведомлен о судебном процессе по обвинению в «нарушении общественной нравственности», который Маринетти и «Мафарке» пришлось пережить в конце 1910 – начале 1911 года, сразу по выходе итальянского перевода. Поэтому, готовя русское издание «африканского романа», переводчик-издатель купирует и смягчает наиболее скандальные пассажи – в том числе раблезианскую вставную новеллу о члене героя длиною в 11 локтей, более всего и возмутившую итальянских «мировых судей»[41]. В настоящем издании все эти купюры восстановлены (перевод Александры Калиновской) и, чтобы не нарушать целостности шершеневичевского текста, напечатаны в виде постраничных сносок.

Второй слой проблем возник также «по вине» Шершеневича, но уже не по его воле. В 1916 году ему было 23 года, к тому времени он, после краткого пребывания на филологическом факультете мюнхенского университета, без особого рвения отучился сперва на юридическом, потом на математическом факультетах московского университета, а его редакторский опыт исчерпывался подготовкой «самиздатовского», как сказали бы мы сейчас, «Первого журнала русских футуристов» (1914) и нескольких альманахов «Мезонина поэзии». Поэтому, будучи безусловно конгениальным Маринетти носителем и выразителем того же zeitgeist’a (к тому же Шершеневич оперативно переводил практически все футуристические манифесты Маринетти), он, тем не менее, не обладал опытом, необходимым для того, чтобы самостоятельно подготовить к печати не краткий манифест, но большую и сложную переводную книгу.

Маленькое же издательство «Северные дни», располагавшееся, судя по выходным данным книги, в частной квартире[42] не смогло предоставить ему квалифицированного редактора (что действительно было бы крайне сложно, учитывая необычность текста) и корректора. В результате двухсотстраничная книга оказалась испещрена грубейшими опечатками и описками. Меняются местами буквы, путаются точки и запятые, выпадают слоги; в одном месте оказалась продублирована целая строка, а следующая за ней просто выпала. Одни и те же слова («терраса», «балюстрада») напечатаны по-разному, заметна также неустойчивость написания одних и тех же словоформ и разнобой в оформлении одних и тех же элементов текста, прямой речи в первую очередь. Порою наборщики забывали точки и тире, а порой запятые проставлены (или не проставлены), с нашей современной точки зрения, совершенно неправильно. Там, где это можно понять как особенности авторской «футуристической» интонации, они оставлены как были. Там же, где перед нами очевидные описки молодого переводчика и огрехи набора, они скорректированы – так же, как и дореформенная орфография.

При этом мы старались «не выплеснуть с водою ребенка», то есть отделить ошибки от особенностей авторского стиля Шершеневича. Так, оставлено загадочное кушанье «галагуа», в котором переводчик, по причине непривычной огласовки, не узнал обыкновенную халву (или же не захотел сводить пряный экзотизм «африканского романа» к бакалейной лавке), написание «жираффы» и многие интонационные запятые (и их отсутствие). И здесь хочется отметить роль Наталии Небаевой, которая не только выполнила корректуру, но и выступила текстологом, сопоставляя русский текст с французским и итальянским оригиналами.

Конечно, это издание «Футуриста Мафарки» Маринетти-Шершеневича, выходящее после столетнего зияния, не может претендовать на академическое – какового, будем верить, не придется ждать еще сто лет. Но оно делается по тому же DIY-принципу, который, не зная этого модного ныне слова, сто лет назад исповедовал и Вадим Шершеневич. Хочется надеяться, что это искупает возможные недостатки нынешнего издания.

Михаил Визель Москва, Лефортово, ноябрь 2016

Предисловие

Великие зажигательные поэты! О, мои братья-футуристы! Пьетро Лучини, Паоло Буцци, Федерико де-Мариа, Энрико Ковакиоли, Горрадо Говони, Либеро Альтомаре, Альдо Палацески!

Вот великий роман, фитильный запальник, который я вам обещал. Он полифоничен, как наши души. Это в одно и то же время и лирическая песнь, и эпопея, и роман с приключениями, и драма.

Только я один осмелился написать этот шедевр, и он примет смерть из моих рук в тот день, когда увеличивающееся великолепие мира сравняется с его великолепием, и он станет бесполезным.

Что бы о нем ни болтали обитатели Подагры и Паралича, мой роман шумит под ветром славы, как штандарт бессмертия, на высочайшей вершине человеческой мысли. И моя гордость творца удовлетворена.

Не защищайте его: лучше посмотрите, как он прыгает, разрываясь, как отлично заряженная граната, над лопнувшими головами наших современников. А после пляшите, пляшите военный хоровод, шлепая по лужам их глупости, не слушая их монотонного волнения!

Когда я сказал им: «Презирайте женщину!», все забросали меня сквернословьем, как содержатели публичных домов после полицейской облавы! А между тем я оспариваю не животную ценность женщины, а ее сантиментальное значение.

Я хочу бороться против жадности сердца, против беспомощности полуоткрытых губ, которые впивают тоску сумерек, против лихорадки шевелюр, которые давят и превышают слишком высокие звезды цвета кораблекрушения… Я хочу победить тиранию любви, неотступность единственной женщины и великий романический лунный свет, который омывает фасад Публичного Дома.

Я крикнул им: «Восславим войну!» и с тех пор, ужас, безумная ледяная рука, давит им на селезенку, забираясь в самую глубь, между тесным желудком и фальшивыми хрупкими ребрами.

Какой художник может воспроизвести на полотне блеск желто-зеленой краски, которая покрывает их щеки, в то время когда они распускают слюни канители о мудрости наций и о всеобщем разоружении?

Время от времени они бросаются друг другу на шею, чтобы передохнуть перед тем, как броситься сообща на нас, на Врага, которого надо во что бы то ни стало уничтожить!..

Забавная и глубоко-нелогичная порода, – эти восхищающиеся миром!.. Они не поймут никогда, что война это – единственная гигиена мира. Разве я не варвар, по меньшей мере, в глазах этих лжеханжей прогресса, которые для того, чтобы не уподобиться древним римлянам, удовлетворились тем, что отменили ежедневную баню?

Впрочем, не будем задерживаться, рассматривая, как фатально заносятся песком их, покинутые морем, мозги. Лучше позабавимся зрелищем неожиданных порывов бешенства, на которые еще оказывается способна их трусливая неподвижность, чтобы запугать нас. Одни бросаются поперек нашей дороги и их накрахмаленная чопорность оголяется, чтобы быть похожей на свирепую. Другие украшают свой провинциальный стиль, чтобы высказать нам свое неодобрение. Но их пышная глупость не веселит всеобщее ротозейство. Надо признаться, что наименее глупые остаются пришибленными и молчаливыми, уткнувшись носом в жбан своего невежества…

О, мои братья-футуристы! Смотрите друг другу в лицо!.. Насколько мне известно, вы не похожи ничуть на них!.. Неужели вы согласны, подобно им, оставаться презренными сынами самки? Неужели вы хотите заглушить ревущее Будущее и невычислимое Грядущее человека?

Во имя человеческой Гордости, которую мы обожаем, я возвещаю вам, что близок тот час, когда мужчины, с широкими висками и стальными подбородками, будут чудесно родить, одним усилием чудовищной воли, гигантов с непогрешимыми жестами… Я возвещаю вам, что дух человека еще не привык к работе… Мы впервые оплодотворяем его!

Ф. Т. Маринетти.

1909 г.

Изнасилование негритянок

– Собачий сын! Подлый скорпион! Несуразный гад!.. Отпустить эту негритянку!.. Я тебе запрещаю тронуть хоть один волос на ее голове!.. Куда же ушел старший капитан?.. Абдалла! Абдалла! Абдалла!..

Было слышно по очереди то жалобные стоны раненой женщины, то шум отчаянной борьбы в оливковой чаще, лежавшей в двадцати локтях от зубцов крепости, с высоты которой Мафарка-эль-Бар, король Телль-эль-Кибира, следил за переписью пленных негров, громко отдавая приказания своим офицерам:

– Абдалла, дай-ка вон тому, что на краю откоса!.. Скорей хватай этого солдата за горло, и кувырни его в ров!

Страшный, душераздирающий крик, и через несколько мгновений – заглушенный и далекий стук от удара тела, падающего с огромной высоты на камни…

– Господин, исполнено!

Стоны в чаще оливковых деревьев были слышны все слабее и замирали по мере того, как увеличивалось звяканье цепей и шарканье по пыли босых ног.

– Сколько у нас пленных?

– Шесть тысяч негров и четыре тысячи негритянок. Но это еще не все… вон там еще только подходит двенадцатая колонна.

– Какова наша добыча?

– Три митральезы, двести ружей, сорок бочонков с ромом и пятьсот тысяч коробок с консервами… Мы захватили триста волов, две тысячи быков, три тысячи верблюдов и тысячу дромадеров… Кроме того, есть еще более сорока тысяч клеток для кур.

Между тем своды казарм, стоявших за оградой, распухли от птичьего, женского и детского визга, прорезаемого проклятьями и звучными плевками рассерженных офицеров, которые, на ходу, без конца, считали мужчин и женщин, прогоняя их по три, ударами плетей.

Ржание лошадей, мычание быков, шум цепей, крики негров в ярме скандировали монотонное журчание этого большого невидимого стада; за его движением можно было следить по пыли, которая поднималась медленно из глубины улиц, как будто между обрушивающимися стенами.

Воздух был переполнен; раскаленный добела и охристый воздух, в котором голоса надсмотрщиков, казалось, прорывали черные дыры.

Иногда, завядший ветерок пустыни с трудом, словно усилием изнуренной руки, приподнимался, и тогда шквалы зловония проходили по городу; кислое и прогорклое зловоние, которое хватало и облепляло ноздри.

Мафарка-эль-Бар раздул свои ноздри, еще засыпанные красным песком битвы, стараясь выдохнуть этот фосфорический дух, который напоминал о несчетном количестве черных трупов, усеявших долины и поджаривавшихся на солнце, совсем близко от города.

Этот запах шел со всех сторон горизонта, этот ужасный запах падали; но его больной яд особенно сильно тянулся с запада, оттуда, с трагического моста Баламбола, откуда в этот момент было слышно знаменитых жирафф войны, ужасных чудовищ из дерева и стали, пестрая шея которых непомерно вытягивалась и которые приближались быстрым и колеблющимся аллюром.

Долго главный вождь слушал их неровное покачивание, которое отдавалось даже в утробе города, как поток лавы в глубинах вулканических ям; потом вождь снова нагнулся и спросил старшего капитана:

– Где Муктар?

– Он там, он тоже там, на баламбалакском мосту… Разве ты не видишь его малиновый тюрбан? Он заставляет своих артиллеристов починять разорванные животы трех больших военных жирафф.

– Чем они чинят?

– Корой финиковых пальм! Она гораздо крепче кожи, доставленной этим дьяволом-Сабаттаном! Из-за скряжничества этого мошенника-торговца сегодня утром запоздала наша победа.

– Что ты сделал с этим изменником?

– Я его заковал во время боя.

– В этом не было необходимости, потому что этот опасный человек меня ни капельки не пугает… Ты выпустишь его на свободу, когда все двери города будут заперты… Пусть останутся открыты для феллахов только баламболакские ворота… Ты будешь наблюдать за этим проходом, так же как и за тюрьмой Гогору. Кстати каков аппетит нашего дорогого пленника?

– Ваш дядя Бубасса сегодня скушал два полных блюда галагуа и рулет из карамендинов[43].

– Тем лучше для него! Абдалла, скажи моему брату Магамалу, чтобы он немедленно послал разъезды во все стороны и через час возвратился бы с точными сведениями!

Но так как солнечный квадрат башни Гогору показывал полдень, Мафарка-эль-Бар взошел на террасу цитадели, чья раскаленная и меловая масса, казалось, плывет в небе, как облако, на волнующиеся верхушки финиковых пальм, в нежном ворковании счастливых горлиц.

Ловким движением он освободил свои бронзовые плечи из туники и, голый до пояса, поднял руки, на которых были вытатуированы птицы, и запел своим большим голубым голосом:

– Аллах! Аллах! Аллах!

Он был ловок и широкоплеч, как молодой, непобедимый атлет, вооруженный для того, чтобы кусать, душить и поражать. Его слишком компактное, слишком живое и почти что неистовое, покрытое пухом, как у хищников, и мраморным крапом, как у змеи, тело, казалось нарисованным красками удачи и победы, как кузов отличного корабля. И свет любил его должно быть безумно, потому что не уставал ласкать его грудь, завязанную нетерпеливыми корнями, его бицепсы из дуба и беспокойную мускулатуру ног, которую пот подчеркивал резкими отблесками.

Его открытое лицо, с квадратными челюстями, было прелестного терракотового цвета. Рот большой и чувственный. Нос тонкий и немного короткий; взгляд цепок. Его глаза золотой лакрицы сильно пылали на солнце; они были посажены слишком близко друг от друга, как у хищных животных. Глаза естественно расплавлялись под бахромой век, увеличивая матовую бледность тихого лба, обрамленного, с непоколебимой волей, густыми короткими и низко посаженными волосами.

– Аллах! Аллах! – пропел он голосом, в котором еще была прозрачная и аквамариновая звучность; который, казалось, проплыл море.

И в самом деле, с континента на континент, во всю прыть летел его голос, перелетая эту пеструю волну церквей и куполов, эти кишащие толпами площади, эти величественные прибои зелени, заключенные в меловую плотину оград, которые обозначались стоящими на некотором расстоянии друг от друга башнями; летел, повторяя до границ пустыни голубое эхо:

– Аллах! Аллах! Аллах!

Это был сигнал для отдыха, данный главным вождем изможденному утренней битвой огромному войску арабов, которое хрипело в узких переулках громадного города, как подземная, угрожающая вода.

Войска почти не было видно, но его дымящийся пот и трагическое дыхание поднималось клубами, как из окон бани, к небу, где еще продолжалась битва.

Там, наверху – ливень зеленых стрел, щетина черных пик, обвал раскаленных глыб на расплавленную грудь солнца, которое, стоя совершенно голым на зените, еще защищалось доблестно, вертя над головой ужасный, белый палаш, фантастическое колесо. Лицо солнца стало похоже на яростный желток, катящийся во всю прыть между воинственным танцем распыленных лучей, между дракой кимвалов и щелканьем восторженных знамен, посаженных безумьем на отдаленных верхушках и на мягких диванах холмов, и там дальше, на упрямых островках, разбивающих волны сапфира, всюду, всюду, дальше… видите ли вы их? В безграничном веере горизонта, который опускается на землю огромным, отважным и нелепым дыханием вечности!..

– Аллах! Аллах!.. – ответил ему сероватый муравейник солдат на оградах, стены которых, вышиной в сто локтей, ослепляли, как такое же количество зеркал, гигантских зеркал, и в амбразурах, имевших форму бурнусов. В это время песчаные равнины зенита вздрагивали под галопом солнца, которое скакало без седла на своей неукротимой, черной кобыле охваченной судорогой от скорости: вот ее ослепительная пена, вот ее треплющаяся грива!.. Запрокиньте голову и вы увидите золоченые сапоги солнца, которые висят, прыгая на одном месте… Но берегись ее безумно-горячих выделений, которые, тяжеловесно падая с огромной высоты, убивают людей и животных!..

– Аллах! Аллах! – ответила наконец толпа голубых тюрбанов, копошащихся в глубине рынка и на террасах, перегруженных сверкающими металлами, живящими коврами и клетками болтливых птиц.

Город Телль-эль-Кибир вот уже два дня, как принял необычный вид: нельзя совсем было двигаться по улицам, заваленным народом, по улицам, где иногда проезжали телеги, на которых люди стояли, цепляясь друг за друга и подскакивая, как огромные, плохо завязанные пакеты. Но толчки толпы каждую минуту останавливали лошадей; и эти жалкие повозки, неподвижные, со своими яростными кучерами, были похожи тогда на пловучие в течении разрушительного потока островки. Там и сям ссоры образовывали водовороты рук и поднятых палок, чем шумно забавлялись женщины и дети, которые перевешивались через сквозные балконады мечетей.

Мечети, как и другие здания, были облеплены жителями пустыни, которые бежали перед наводняющей армией Брафана-эль-Кибира.

Через ворота города ввергались целые племена, словно такое же количество ручьев, текущих в одну и ту же цистерну. Беженцы толкали перед собой свои богатства, наваленные на повозки, запряженные буйволами.

Но вдруг радостная весть оббежала все террасы, заставляя сердца всех стучать от радости, как ветер заставляет стучать створки дверей.

Говорили, что Мафарка-эль-Бар только что, смелым ударом, низверг с трона своего дядю Бубассу и тотчас же взялся за защиту города, приняв верховное командование армией.

В этот вечер копья часовых на укреплениях вдруг заблистали победной надеждой, которая не была обманута.

В самом деле, грудь Мафарки, более сильная, чем плотина, отшвырнула океан черной смолы, окаймлявший бурые холмы у горизонта под шелковистым скольжением больших полосатых облаков с бирюзовой верхушкой.

Разве не к Мафарке навстречу шли, чтобы засвидетельствовать свое глубочайшее почтение, они, эти лучезарные, воздушные китообразные, с блестящими плавниками, с эластичной развязностью осанки, восхищавшей взор, сладострастно плывущие в чистом небе к городу Телль-Эль-Кибиру?

И ветер тихо притягивал их; ветер знойный и голый, с мелодическим телом, облитым морской солью, как тело нырятеля; ветер-эквилибрист, прыгающий мимоходом на цитадель и кидающий к ногам Мафарки фиолетовые ароматы, едкие зловония и красные крики матросов.

Потому что весь флот приветствовал Мафарку, как своего адмирала, и скользил своими светлыми флагами вдоль снастей, как искры умирающего пожара.

Мафарка нагнулся вниз, чтобы посмотреть на находящиеся в трехстах локтях под ним трепещущие, золотистые шелка моря, необъятно сотканные нитями света, которые лились из мотка облаков, и ткались в мерном движении гигантского станка.

Мафарка медленно обошел террасу, порой облокачиваясь на перила, до которых доходило поочередно щелканье парусов, хриплый визг блоков, ржавое хрюканье свиней и лиловое рычание быков, которые жаловались в подводных глубинах ферм.

Внезапно Мафарка обернулся, как от прикосновения ночной птицы. Каим-Фриза, великий начальник земледельцев, склонялся сзади него.

У прислонившегося к балюстраде Мафарки вырвался жест отвращения при виде этого безобразного карлика, задыхающагося в своей грязной, рыжей одежде и вытягивающего минутами из плеч маленькую, черепашью голову.

Король не мог подавить чувство отвращения, внушаемое ему этим скрытным и жалким существом, несмотря на громадные услуги, которые оказывал своим знанием и авторитетом среди феллахов Каим.

– Держись на расстоянии, мой друг, потому что от тебя несет навозом! А у меня, право, удивительно деликатные ноздри, особенно сегодня, после всех запахов трупов, которыми меня наградил Господь. Ага! Я знаю, что тебе неприятны мои шутки… Ну, что же ты хочешь мне сообщить?.. Знаю, знаю… Ты пришел умолять меня прекратить войну, дабы не уморить с голоду народ… Нищета деревень! Я все это знаю! И мне плевать на это!

Потом, взяв его за руку:

– Ну, иди, – сказал он. – Ага! Видал ли ты когда-нибудь более плодородную страну? Посмотри на эту чудную местность, дрожащую под расчетливым и точным взглядом солнца… О! Солнце – это наш первый земледелец, величайший и важнейший африканский земледелец! Оно как раз бросило свою кобылу войны и ты увидишь, ага! как оно сумеет одно, на скорую руку, сделать работу целого феллахского народа!

В самом деле, под своим громадным тюрбаном массивного золота, алчное светило было голо с головы до ног и все в поту. С его огромного стана струился серый пот, и его обширная грудь, белая от жара, задыхалась на земле, в то время как оно само вездесущее беспрестанно работало.

– Эге! Ваше Величество имеет право шутить!

– Конечно, Каим, конечно! Я хочу шутить и имею на это право; или, может быть, ты полагаешь, что эта куча мертвых может омрачить мое ликование?! Твои разговоры надоедают… Ага! Ты начинаешь дрожать!.. Ты боишься!.. Ну, ну! Я не сержусь на тебя! Дело в том, что я очень доволен добычей!.. Великолепная добыча!.. Великолепная, ты знаешь! Двести ружей, шесть тысяч негров, четыре тысячи негритянок, триста волов!.. Как? Это тебе ничего не говорит?.. Да ты в этом ни черта не понимаешь!

Впрочем, на что ты жалуешься? Битва, бывшая сегодня утром, непредвиденно увеличила удобрение! Все эти горы черных, лоснящихся, дымящихся и почти что растопленных трупов, там, на пыльной зелени лугов, – разве они не превратятся вскоре в навозную жижу с богатым эбеновым отблеском; о, это обрадует скупые глаза собственника-солнца, и твои, мой первый министр!

– Мафарка! Мой король Мафарка! Подумай, как выгоден был бы мир для постройки каналов орошения, которую ты начал в прошлом году!..

– Ну, вот! Наплевать мне на твои каналы! Я люблю войну, люблю… Понимаешь? И мой народ любит ее так же!.. Что же касается деревенских жителей, так пусть они питаются навозом… Они достойны этого!.. К тому же достаточно солнца, чтобы обрабатывать землю… Ну, посмотри же, дурак! Его нескончаемые пальцы лучей ныряют в оплодотворенные нивы для того, чтобы согреть живительной лаской нетерпеливые зародыши… Предоставь же его раздумчивым пальцам ухаживать за нашими будущими салатами в гниющих внутренностях негров! Имей доверие к этому земледельческому солнцу, которое охватывает пылающим отеческим взором все свои владения.

– Я вижу перед собой только огромную, геометрическую картину смерти, с ее линиями деревьев, сумасшедшими от ветра, птиц и облаков, но все или в цепях или в подагре…

– Нет, это ты скованный подагрик!.. Я везде вижу чудные луга ярко-красной силы…

– Берегись, Мафарка, этих треугольников зелено-кислого честолюбия!

И карлик, с глазами устремленными в даль, прибавил, как бы во сне:

– Мы все погибнем в этих кустарниках колючей зависти и на этих склонах крутого отчаяния!.. Я чувствую, что мой ум теряется между волнующими запахами, поднимающимися, как множество ужасающих проблем… Когда-то ручьи любовно корчились, подобно рукам свежести, жаждя гордо прижать к сердцу всю зелень лугов, лоснящуюся от щеток хорошо распределенного света!.. Увы! Наши деревни ныне пусты и представлены черному галопу бесчисленных неизвестных цифр, которые растут в монотонных алгебрах пустыни!

Эти последние слова были скандированы шумом «саки», который охал, вырывая рыдания и слезы из груди мира.

И Каим заключил:

– Помни, Мафарка, что, несмотря на твои победы, ты всегда будешь катиться вокруг неумолимого Я, которое орошает твое тело чуть-чуть сангвинической и нервной волей…

Мафарка не слушал карлика и был занят разглядыванием сверху вниз, сквозь скудную листву фигового дерева, осла с завязанными глазами, который вертел колесо, и сверкания ведер, на миг отражавших солнечный лик и опоражнивавшихся, когда спускались вновь к неиссякаемым источникам земли.

– О, нет, нет!.. Эта мечта глупа!.. Лучше помолчи и вдыхай этот прекрасный запах теплого хлеба и вспаханной земли. Веет также лавандой и тмином, а особенно запекшейся кровью!.. Желание, порожденное тоской по родине, уязвляет мое тело, окрепшее от путешествий и от войн; мои прокопченные губы, которые позабыли поцелуйные опьянения, ищут в ветре влажный запах девственницы, эластичной и неясной, как эти облака, которые там, в шелках моря, словно ползут на коленях, так они изнурены жаром, так они насладились на подушках морского алькова!..

При этих словах Каим приблизился к Мафарке, лукаво бормоча:

– Мой король, не желаешь ли ты чтобы я привел к тебе Библяху, очаровательную пленницу Бубассы?

Но Мафарка оттолкнул его суровым движением.

– Ага! – усмехнулся он, – я позабыл одно из твоих бесчисленных ремесл! Нет, пошел прочь!

И король не удостоил даже самым ничтожным прощальным жестом маленького карлика, который украдкой ушел по тропинке вала.

Почти в то же самое время сверкающий голос зазвенел под балюстрадой:

– Мафарка! Мафарка!..

И король нагнулся, с лицом порозовевшим от сильной радости.

Да, это был Магамал, его любимый брат, который спешил ему навстречу. Юный воин, обладавший каучуковым телом, которое, в одно и то же время живое и ласковое, вздрагивало в летающем пламени поднявшейся пыли.

Магамал был почти наг, так как отбросил на спину шкуру онагра, перехваченную у стройной талии медным поясом. Лихорадочная воля заставляла дрожать гибкое тело, которое обладало женской грацией и было похоже на внезапно пробудившегося и насторожившегося оленя.

– Ну-с, Магамал, разведчики уже вернулись? Ты их уже допросил? – молвил Мафарка, целуя брата.

– Может, ты хочешь сам их допросить? – ответил юноша, медленно целуя его длинные ресницы на огромных глазах ламы, утонувшие в голубоватых кругах. – Они поджидают нас у ворот Гогору. Эфрит и Асфур[44] здесь…

Он указал пальцем на двух дивных коней, которых вел в поводу раб-негр.

Эфрит, более высокий, был ослепительно белой масти; брюхо подтянуто подпругой зеленого шелка с большими полосами золота; грудь широка и могуча; очень мускулистая шея изогнута дугой; миниатюрная голова, озаренная громадными глазами, цвета черной камеди, просвечивала под шаловливой челкой; раздутые ноздри вдыхали огонь пустыни. Конь по-барски держал свой хвост, округлив его, как ручку причудливой прекрасной вазы, и его бока, беспрестанно изваиваемые трепетанием вен, напоминали экстравагантные скачки клубка и самоубийственный галоп по полю беспредельной битвы. Это был боевой конь Мафарки-эль-Бара.

Если бы не пестрая масть и не синяя сбруя, Асфур походил бы на Эфрита, как брат; но у него были еще неожиданные красоты в движениях ног и боязливая томность зрачков.

Мафарка любовно похлопал его по шее, одновременно отвечая своему брату:

– Нет, ты и сам отлично понимаешь! Что они видали? Могут ли они исчислить силы негров?

– Брат! – тоскливо произнес Магамал, протянув вперед руки, – брат! Мы погибли, ибо их бесчисленное множество.

При этих словах Мафарка буйно прыгнул, выпрямившись, и раскрыл объятья жестом, которым протягивают факел, чтобы отстранить мрак, полный козней, и крикнул:

– Отлично! Тем лучше! Я не боюсь их!.. Магамал! Магамал!.. – взывал он, обнимая своего брата за талию и сжимая его в своих объятиях; – горе тебе, если ты когда-нибудь убоишься опасности!

– Брат, я не боюсь!

– О, я отлично знаю твою храбрость, но я страшусь этой смешной женской чувствительности, которая по очереди приводит к безумным исступлениям и повергает тебя в детскую слабость… Выслушай меня, как следует: эти беспричинные шалости и неожиданные уныния сегодня нужно отбросить!.. О, мой возлюбленный брат, я знаю, что у тебя нет моих мускулов катапульты для того, чтобы, под видом объятья, задушить врага. Несмотря на все усилия твоей воли, тело твое остается хрупким и изнеженным, как сочные тела молодых девушек. Твои глаза, предназначенные для поцелуев, не являются, подобно моим, пугалом для птиц несчастий; но нужно укреплять свои глаза, нужно вооружить их баграми, как мои! Смотри!

Он ходил большими шагами по террасе цитадели, буйно прорывая прожорливым движением желтую глубину горизонта, наполненного угрозами и невозможностями. Иногда Мафарка повертывался к своему брату и, нежно взяв в свои широкие руки его голову, смотрел с исчерпывающей нежностью матери в глубину его глаз.

Внезапно он вскричал:

– Войска Брафана-эль-Кибира окружают нас со всех сторон! Я это знаю! Я догадался обо всем, даже о том, что ты не осмелился мне сказать! Бесконечные вереницы их повозок идут со всех сторон Африки, подобно тысячам ручьев, стремящихся к реке. А эти реки растут и увеличиваются для того, чтобы наполнить море! Что я говорю: море! Это целый черный океан, который мы должны обратить вспять! Что мне в том? Я плюю на них со всем моим презрением, и я их не боюсь, их всех вместе, их кавалерии, и даже самой Гогору, этой черной богини битв, которая ведет их против нас! Они не смогут противостать метким перунам моей воли! Что ты на это скажешь, Магамал?

– Я верю в твою мощь, брат!

– Верь лучше в свою и слушайся только своей души, которая хочет покорить твой рок! Будь сыном, обреченным своему честолюбию! Она там, в твоих глазах, единственная мысль, которая точно пламенеет, когда все спит в твоей душе. Я вижу ее. Имя ей – Владычество.

И Мафарка легким движением схватил своего брата за пояс и, поставив Магамала между двумя зубцами стены, сказал:

– Посмотри, Магамал, посмотри туда, в даль, на край песков!.. Неужели ты не видишь красноватых и дымящихся кругов? Это царство Фарас-Магаллы… Оно для тебя! Я тебе дам его тогда, когда стена вражеских армий будет сломана!

В тот же миг Магамал, с ловкостью ужа, высвободился из рук своего брата и стал бегать по террасе, пляша и распевая. Его голос был перерывист от опьяняющей тоски, и его движения, казалось, беспорядочно рассеивали его по всем ветрам неба:

– Мафарка, ты победишь! Я в этом убежден! Мы опрокинем, мы опрокинем этот смрадный круг черного дерева и сажи!.. Благодарю, благодарю тебя, мой брат!.. Ты обещал! Помни, что ты обещал дать мне корону!

И он хлопал в ладоши, а его тело содрогалось от радости, словно это был школьник, отпущенный в деревню.

– О, я вдыхаю, – кричал он, – я вдыхаю с огромным желанием ваш дух вонючего масла, о, вы, мои возлюбленные негры, мои будущие подданные!.. Я вас ощущаю всех в моем рту и я жую вас с наслаждением, как прекрасные спелые винные ягоды… Я вас скоро проглочу, не выплевывая кожицу!.. Ага!..

Но брат прервал его суровым жестом:

– Нынче вечером, – молвил он, – битва будет еще более жестокой, чем утром. Не забудь, если обстоятельства станут против нас, не забудь, что ты должен противиться ознобу отчаяния! Укуси свой язык и свои губы, искусай их бешено, трижды… и пей свою кровь, как отменный ликер. Ибо мы, мы тоже имеем, подобно верблюдам, горб, чтобы утолять жажду. У тебя он в груди, и ты можешь пить оттуда, сколько хочешь! Это тайна моего неизменного доброго юмора в те минуты, когда смерть подставляет мне ногу!

После этих слов Мафарка помрачнел и опустил голову. Магамал видел, что он жевал непонятные слова, нервно жестикулируя. Порой он тер свои волосы, лоб и щеки с яростью, как будто он искал разрешения трудной задачи.

Вдруг он бросился ниц во прах, и, тотчас же поднявшись скачком, воздел руки и глаза к солнцу, запев:

– О, солнце! О, рот вулкана, вот я перед тобой! Приблизься!.. Чтоб я почувствовал твой широкий и жаркий поцелуй на моей груди! Пролей свою лаву в мое сердце! Неиссякаемый источник мужества, ороси меня!.. Печать Бога, запечатай навсегда закорузлый пергамент моего жалкого прошлого, чтобы я разорвал завесу моего будущего! Я жду от тебя блистательного вдохновения! Мне нужно, во что бы то ни стало, рассечь и оттолкнуть огромное, черное болото моих врагов, острыми шпорами этих изваянных стен, для того, чтобы мой город, выгнув, как паруса, свои купола, еще поплавал в бесконечной лазури, под гордыми минаретами, порозовевшими и качающимися от опьянения победами, с заморскими криками муэдзинов. Что ты требуешь от меня в виде выкупа за мой триумф?.. Мою кровь, мое имя, и кровь моего народа и кровь моего брата?.. Что надо тебе? Я должен победить ценою чего бы то ни было! Как сделать? Что ты мне посоветуешь?

При этих словах солнце подняло на дыбы свою черную кобылу с пылающей гривой; потом грубым ударом ног оно ринулось галопом на кучу облаков, похожих на сало.

Мафарка, обратив лицо к небу, звал своего брата и кричал от радости:

– Магамал, Магамал! Подними же глаза к небу!.. Видал ли ты, как видел я, символ солнечных велений?.. Видал ли ты, как я, что черная кобыла стала на дыбы и прыгнула под солнцем, пришпоривающим ее?

– Да, брат мой! Я вижу, как галопирует солнце!.. Его тюрбан массивного золота, прячется за завесой облаков! Не дает ли оно нам совет быть хитрыми и скрытными?

Тут Мафарка издал пронзительный радостный вой, пронзительный и красный, как последние стрелы, что кидает победная армия в стены голодного города прежде, чем взломать ворота.

– Я понял, я понял, о, Солнце! Ты открываешь мне таким образом намерения врага и ты возвещаешь мне, что завтра негры двинут всю свою кавалерию на холмы Гогору и на безоружные фланги моего города. Я буду там раньше их, раньше!.. Твой сияющий лик, твой прячущийся лик советует мне обмануть их такой стратегией, чтобы они разорвали друг друга своим же оружием! Благодарю тебя, о, Боже!..

Потом обернувшись к брату:

– На коня!.. На коня!.. – вскричал он, – Магамал, за мной!

Мафарка вскочил в седло и, стоя в стременах, выпрямился, заслонив рукой глаза, чтобы осмотреть пески вдали; потом он грубо дал шпоры своему чудному коню.

Асфур последовал за Эфритом; оба быстро скакали, прыгая, как козы, с проворством угря и ловкостью обезьян, по откосам дозорной дороги, которая круто спускалась к укреплениям.

Зигзаги и крутые повороты ежесекундно кидали их на груды щебня, обломки обрушившихся стен и на чудовищные клубки ободранных и грязных трупов которые варили свое фиолетовое мясо в жужжащем масле разъяренных мух.

Теперь они мчались вдоль больших изгородей из кактуса, перемешанного с маками, похожего на свирепые объятия негритянских борцов, обрызганных кровью.

Тщетно Магамал пытался удержать своего Асфура, бедра которого сотрясались от внезапного волнения и который беспрестанно менял свои аллюр. У него были то длинные прыжки леопарда, то ловкое карабканье на четвереньках лжехромца. Удушливая жара нервировала его все больше и больше; он свирепо кидался на кучи падали, чтобы упиться их кислым румяным зловонием.

Когда они достигли вала, Мафарка и Магамал не заботились больше о кознях выбоинистой дороги. С поднятыми головами они скакали; очи были устремлены туда, где развертывался город, опоясанный своими стенами желтоватого туфа, со своими бесчисленными квадратными башнями по бокам, над которыми возвышался целый лес минаретов всех форм; город расстилался на столько, на сколько видел глаз, в лабиринте цветущих лугов и парков.

Огромное дыхание счастья расширяло легкие Мафарки, в то время, как он считал по дороге легионы своих солдат, еще запыленных и покрытых дымящейся кровью; но все были в строю, с бодрым сердцем и прямые, как их копья, в огне, под солнцем.

Ведь только благодаря их послушному мужеству он смог вчера отнять трон у своего дяди Бубассы, у этого водяночного дурака, жестокое идиотство которого позволило приблизиться стольким опасным врагам.

Его ясный взгляд рылся по рядам, отыскивая там самых старых генералов, которые все склонялись перед Мафаркой с неприязненным видом ядовитых животных.

– Ну, скоро будет измена, Магамал! – сказал Мафарка, улыбаясь. – Вот еще сторонники моего дяди!

Потом, после некоторого молчания, он добавил:

– Надо будет поскорей от них избавиться! Я поручаю это тебе.

Вдруг, громкий крик, раздирающий, полный нежной печали, раздался в атмосфере, наполненной пламенем. Это был женский голос, который, как казалось, брызнул из смертельной раны; словно целый неудержимый фонтан крови, неудержимый от того, что его не видят и что он безнадежен.

Эфрит и Асфур, оба разом, остановились; они лихорадочно трясли головами, а их восемь копыт точно приросли к земле.

– Что с тобой, Магамал? – вскричал Мафарка, видя, что лицо Магамала стало бледно, как стена, пораженная солнцем. – Поскачем, это там!

Он сильно пришпорил Эфрита, метнувшегося, как пружина, и устремившегося в мрачную потерну[45]. Магамал бросился за братом, и, повернув вправо, а потом влево, они поскакали во весь опор по закрытой дороге, которая наискось пробивала толщину укрепленного вала. Почва, измятая, как ложе потока, там и сям утопала во мраке и была загромождена дымящейся известью; много было глубоких выбоин. Шум галопа, повторенный звучными сводами, разъярялся сзади; иногда, у перекрестков галерей, отдаленное эхо подземелья словно плевало на них огромными глыбами гранита.

Конские ноги становились бешенными; они копали, жевали каменистую почву, расщелины которой обладали беснующимися ртами.

Наконец, они выскакали к пылающей пропасти, задушенной неизмеримыми стенами. Солнце показалось им на неисчислимой высоте, далеко, далеко, от земли; и тем не менее его нестерпимый свет отвесно падал со всей своей мрачной тяжестью. Ослепляющее отражение камней было настолько сильно, что братья инстинктивно сшиблись, как под лавой расплавленного свинца и жара, который могильщики, может быть, бросали им сверху горстями из невидимых бойниц.

Безумие поднималось до мозга, как бродящее красное вино. Умереть так, заживо похороненными в этом горниле?.. Нет, нет! И страх сдавил им горло, когда громкий, нежный и грустный крик вторично прервал гробовое молчание.

Тогда Магамал, с глазами, вышедшими из орбит, издал вой гиены и пустил во всю прыть коня.

Порыв ветра был таков, что Эфрит стал на дыбы, завертелся волчком, и кинулся, как стрела, прыгая клубком и хлеща себя собственной гривой.

Дорога спускалась и это была как бы бездна, в которую втекли обе лошади, всосанные головокружительным течением возрастающей скорости.

Мафарка и Магамал услыхали вдали, очень далеко, как яростные проклятия сонливого эхо хрипели и умирали, пенясь, как поток под камнями обвала.

Но как раз, когда они выезжали из мрачного коридора, внезапный блеск солнца, ураган криков и рычаний, так сильно ударил в морды лошадей, что те остановились вкопанные, с копытами застывшими в травою покрытой почве.

В меловом овраге, ослепляющем и звучном, как покинутая каменоломня, корчился беспорядочно лес рук под разъяренными кнутами тысячи нестройных голосов, которые отражались титаническими стенами и окрестными скалами, с неровным ритмом и монотонностью вечной волны.

Тысячи матросов скучились там, все обнаженные и мертвецки пьяные, с голым торсом, выпачканным в грязи лицом и с руками вымазанными в вине и в крови.

Многие выстроились в колонны и шли гуськом, один за другим, толкая вытянутыми руками; плечи предыдущего; все обратили лица к апоплексическому солнцу, ударяя по земле соединенными пятками и их протяжное содрогание бушевало от головы до ног.

И дымящееся стадо возрастало с минуты на минуту, катясь через самого себя в хаосе поспешных криков и жестов; полуоткрытые рты издавали пронзительные стенанья, образуя тоскливую мелопею, время от времени прерываемую мрачными «Гу! Гу!», монотонность которых сразу опьяняла и оскотинивала.

Три раза Мафарка-эль-Бар пробовал победить коловратное движение этой дымящейся и кричащей массы, чтобы различить тот таинственный центр, вокруг которого оно зловеще вертелось.

Наконец, привстав на стременах, он увидал, что странный человеческий циклон вертелся вокруг пруда, вымощенного зеленой гнилью, которую в бреду тормошили сотни купающихся; от пруда поднимался едкий и заразный запах конопли, сала и пота.

Это была фантастическая давильня желтоватых, нагроможденных пирамидами, тел, которые валились, потея своим соком, подобно чудовищным оливкам, на воспламененных зубах тяжелого солнечного колеса. Оно устремляло свое отвратительное движение, растирая все эти человеческие головы, как огромные, мучительно-скрежещущие зерна; и казалось, что понемногу образуется из зловонного масла этого зеленоватого теста пруд.

Шум и взметенная пыль были так сильны, что орда совершенно не замечала присутствия Мафарки. Он наклонил вперед свой разъяренный торс и пришпорил Эфрита, чтобы проникнуть вглубь толпы. И его широкая грудь задыхалась в усилии подавить злобу, переполнявшую ее.

Все, что тревожно предвидел он во время утренней битвы, – исполнилось! Экипаж его флота возмутился! Измена генералов, преданных его дяде Бубассу!..

Чтобы лучше подбить к восстанию солдат и моряков, генералы до отвала накормили их мясными консервами и крепкими спиртными напитками, а позже предоставили им всех захваченных в плен женщин!

Сотни голых воинов пылко воспламенялись, глядя на тела молодых негритянок, лежавших на берегу этого поганого пруда…

Капитаны ныряли носом и качались, пьяные; толкали друг друга направо и налево грубыми движениями, стараясь установить тишину и порядок в этой адской сумятице, где их жесты разбивались, как сломанные крылья чайки. Но тем не менее, повсюду возникали со скрытой быстротой пожара ссоры.

Когда сильным движением груди Эфрит проник немного глубже в эту зыбкую массу, два человека, оба совершенно голые, ожесточенно схватили друг друга за талии левыми руками, а правыми размахивали кортиками. Долго старались они повалить один другого. Но было так тесно и сжато, щека к щеке, что борцы сталкивались носами, кинжалами, вдыхали ненависть и дыхание соседа; а голодная смерть ждала!!. Оба борца, потеющие, стиснутые, как два сыра, клубились в страшной толкотне, и, так как их кортики не могли опуститься, они откусили жадно друг у друга губы и прожорливо съели откушенное.

При виде этого, Мафарка-эль-Бар не смог подавить свою долго сдерживаемую ярость и, набрав в грудь воздуха он испустил свой громкий военный клич: «Мафарка-Аллах!», таким пронзительным голосом, что заставил все лица и зрачки этой толпы обернуться к нему, подобно солнцу всходящему на горизонте моря и внезапно привлекающему к себе взоры всех волн.

Но два борца не разошлись. Тогда король встал на стременах во весь рост и сильно ударил палашом как раз посреди двух лиц; так рассекают ствол дерева. Два носа и две руки упали окровавленные. По татуировке этих рук Мафарка узнал двух своих лучших капитанов.

А тем временем неукротимое насилование продолжалось на дне этого проклятого оврага.

Солдаты уселись, образуя большой круг возле пруда. [Присев и скрестив ноги, они раскачивали тела вперёд-назад, хлопали в ладоши, тяжёлыми как давильные прессы руками, чтобы задать ритм размеренному движению их возбужденных братьев.][46] Избитые и трепещущие негритянки были брошены в тину и их черные, закопченные тела были более искривлены, чем корни.

[Виднелись гладкие и лоснящиеся животы, и маленькие, цвета жареного кофе, гру́ди девушек, корчащихся от боли под тяжёлыми кулаками матросов, их бронзовые ягодицы без устали поднимались и опускались в танцующей капели зелёных отбросов.]

Некоторые солдаты пели угрюмые мелодии, другие с яростью кусали редкие волосы своих любовниц, потом останавливались со ртом полным окровавленных волос и глядели пристально на жалобные глаза, подведенные от боли, ужаса и похоти.

[И действительно: порой они вздрагивали от наслаждения, столь же острого, сколь неожиданного, захваченные силой спазма, к которому оказались принуждены. Их ловкие черные ноги с тонкими лодыжками конвульсивно молотили воздух, словно порубанные змеи, и, в такт щелчкам кнута, ритмично сжимали мужские спины.]

Самую молодую из негритянок, самую красивую, гибкую и болезненную, звали Бибой. У нее была тонкая талия; бедра были покрыты лаком, цвета прекрасной ванили, и они привлекали так же, как и губы. [Всем своим скрученным истерией телом она прилипла к телу мужчины, который ею владел, как намокшая ткань, и отвечала резкими выпадами на каждый глубокий толчок его члена.] Биба закрывала веками свои длинные черные глаза, которые, казалось, плавали в золотом ликере; по временам она испускала крики мучительной радости, такие пронзительные и раздирающие, что они пронизывали и покрывали шум гулкого оврага. Ее хриплый фиолетовый голос жалобно молил о ласке:

[– Махмуд, ах, Махмуд, убей меня, убей меня вот так! О! Ты наполняешь меня теплом наслаждения! Ты набиваешь сахаром и галагуа уста моей маленькой киски. И она счастлива быть накормленной лакомствами! Ее губы втягивают в себя пылающую сахарную голову, которая вот-вот растает!

Но почти все остальные молчали, подавляя крик и поводя тупым, дрожащим, испуганным взглядом по собственным животам, сминаемым грубой мужской силой как морская вода сминается под ударами весла.

Их любовники говорили с ними отрывисто, раздраженные этим трагическим молчанием, которое они сочли бессмысленным и оскорбительным. Они ускоряли движение взад-вперёд своих бедер, распаляя друг друга похабными шутками, гимнастическими прыжками и трескучими усмешками.

Иногда они чрезмерно высоко приподнимались над телом своей жертвы и посылали по блистательной дуге внушительный плевок; после, тяжело рухнув обратно на плоский живот жертвы, сминая свои губы в ложбинке вульвы, шумно лакали как псы, при этом заставляя ноги жертв дрыгаться в грязи, чтобы забрызгать сидящих на берегу зрителей, что только удваивало их веселье.]

Один из солдат, уже пораженный гашишем, возымел оглушительный приступ кашля; опрокинув голову, чтобы продолжить катаральный скрежет своего горла, он, наконец, дал выход своему деревянному голосу, звук которого щелкал, как кегли.

[Традиционную забаву повторили все присутствующие, которые, перевернувшись на спину, уставились в небо и, открыв рот, испустили из глоток такой же нескончаемый хриплый скрежет.

Аплодисменты зрителей, уханье запыхавшихся актеров, клацанье челюстей и хлюпанье ног в грязи смешивались с грудными хрипами агонизировавших в наслаждении.]

В этот момент, какой-то нескладный гигант поднял свою рожу и огромную медную грудь из ила и громкими воплями просил, чтобы ему дали сказать. Он мог, по его словам предложить, исключительный дивертисмент; но шум был слишком силен, а ему было необходимо полное молчание. Чтобы достичь этого, гигант смешно танцевал на коленях, двигая непомерными руками, кисти которых своим огромным весом тянули его из стороны в сторону, как ветки, отягченные большими плодами. Понемногу все наклонились к откосам пруда, чтобы послушать. Его прозвали Цеб-эль-Кибир.

Голосом сырого погреба он предложил свой виртуозный план.

И убийство стало ужасным; повсюду было оно – и на грязных водах, и на берегах, ибо исступленное воображение сладострастных матросов видело, вероятно, там, в конце пруда, сквозь кипящее облако дыханий, зловещее солнце, которое, в фартуке из негашеной извести, тоже присело на корточки на корме качающейся барки, с ногой на перекладине руля, подобно старому маневрирующему арабу-штурману.

Но до коих же пор он должен был направлять эти кровавые гонки, покачивая своей бородой из белого и раздраженного пара?

Мафарка был единственным, который задал себе этот вопрос, этот страшный вопрос; для того, чтобы лучше разрешить его, король трижды вонзил шпоры в бока Эфрита, который сделал гигантский прыжок и упал на свои крепкие ноги прямо в обширный прибой непристойных тел.

Еще долго прогорклый и смрадный запах опьянял этого ужасного боевого коня, который яростно топтался в куче сукровичных свиных рыл и малиновых грив. Своим танцующим аллюром, веселым и развязным, он, казалось, забавлялся, слыша хруст грудей, которые мяукали и хрипели под его железными копытами.

Но под энергичной рукой своего всадника, конь встал, наконец, на дыбы, повернулся на задних ногах, как парус при перемене ветра, и застыл неподвижно среди преступных распутников.

Тогда, выпрямившись во весь рост в седле, Мафарка-эль-Бар закрутил над головой, как ореол, свой [кривой стремительный палаш, и далеко выплюнул на это вонючее] человеческое болото свою слюнявую ярость, тошноту и глубокое отвращение:

– Паршивые псы! Гнойные клячи! Заячьи сердца! Скорпионово отродье! Куриный помет!.. Что у вас, вонючий рак вместо мозга что ли, что вы извергаете через ваши рты и гнилые щели ваших глаз столько ядовитого гноя!..

Скованные самки, – вот враг, с которым вы охотно сражаетесь!.. Вы били их, резали, рвали?! Право, есть чем гордиться!..[47]

Потом он протянул свой свирепо-сжатый кулак к группе стариков, затерянных в огромном журчании взбунтовавшихся солдат и, возвысив голос, прибавил:

– О, это вы управляете этим благородным зрелищем!.. Я вас всех узнаю, знаменитые генералы Бубассы, более, чем когда-либо, достойные его!.. В самом деле, это то, чего я ждал от ваших умов, более скрученных и загрязненных, чем свиные хвосты! Итак, я нахожусь на поле битвы, где вы одержали свою лучшую победу!.. Я дам этому пруду уже прославленное имя… Давайте, назовем его «Пруд Бубассы»! Потому что он наверное одобрил бы вас, если бы был здесь… И он забавлялся бы так же и даже может быть больше вас при виде этих изнасилованных и смятых женщин!.. Смятых и изнасилованных, конечно, солдатами, а не вами, потому что ваше бессилие здесь может равняться только с вашей трусостью! Вы все достойны друг друга, солдаты и капитаны! Ныне я узнал орудие, которое вам по вкусу и которым вы умеете владеть! [Возьмитесь за него вновь, чтобы плодить таких же сукиных детей, лизунов мокрощелок, как вы сами!]

Но, если я не ошибаюсь, ваши капитаны предоставили вам женщин, как плату за измену! Они хотят, таким образом, восстановить вас против меня! Договор ясен и теперь ваше дело, солдаты, сдержать обещание!.. Нападите на меня, если у вас хватает храбрости!.. Убейте меня скорей, раз я почти один между вами!.. Ну, нападайте!.. Только меня опрокинуть не так-то легко, как негритянку; вы все уже дрожите от звука моего голоса, как стекла окон!.. О, я не боюсь ваших пьяных челюстей, зазубренных и пахнущих вином, как горшки в кабаке!.. Что касается ваших ног, ослабевших от похоти, то они едва могут служить вам шваброй, чтобы чистить загрязненную палубу моих кораблей!.. Отвечайте мне! Нападайте на меня! Тем хуже для вас… Слушаться меня! Прочь отсюда я больше не хочу попусту тратить силы моих легких… Довольно моих плевков!.. Тьфу!.. Пошли прочь!.. Бегите передо мной!.. Идите и сами оденьте на руки и на ноги цепи и дайте отдых своим гнилым телам, рабы публичных домов!..

При этих последних грохочущих словах, в гулком овраге раздался подземный шум, ревущий прилив и отлив крупов и кричащих голосов, которые толкались, как гранитные скалы, и тут и там искали выхода, с трагическим смятением ночного пожара.

Пар дыханий и клубы пыли медленно поднимались к небу высясь над верхушкой вала, где косые лучи солнца окрашивали их в розовый цвет невыразимой грусти.

Мафарка-эль-Бар с поднятой головой, сверкая палашом, бросился в след за беглецами, пустив галопом Эфрита, передние ноги которого падали, как два молота, на округленные спины и на поднятые ноги этой текущей толчеи… Он следовал за ней по пятам, из канавы в канаву, из галереи в галерею, под звонкими сводами большой закрытой дороги, в глубине которой слышались яростные и жалобные урчания…

Тогда Мафарка замедлил аллюр и стал слушать, как утихают под сводами шумы землетрясения; потом он вместе с Магамалом разразился громким смехом:

– О, толпа бунтовщиков не представляла из себя больше никакой опасности, так как следуя своему естественному наклону, как воды наводнения, она втекала неизбежно в проломы казематов и подземных коридоров, чтобы попасть в прочные дворы казарм.

Действительно, когда последний беглец переступил порог Гогоруской потерны, Мафарка поднял руку и громко закричал, окликивая неподвижно стоящего на верхушке башни часового, горящего, как факел, под лучами заходящего солнца. Тотчас же обе бронзовые створки закрылись, и два всадника повернули, чтобы въехать в низкий квартал города.

Галопируя, они принуждены были частенько нагибаться, чтобы не стукнуться о пузатые балкончики домишек, украшенных веселыми арабесками.

Но Эфрит и Асфур так хорошо знали этот безвыходный лабиринт извилистых улиц, что скоро всадники перегнали бесконечные вереницы верблюдов, горбы которых нагруженные солью, асфальтом или травами, монотонно колебались, как лиственные ветки при ветерке. Их жвачные морды плыли почти вровень с окнами, далеко от маленьких верблюдовожатых, закутанных в коричневую шерсть.

Эти не удостоили ни одним взглядом Мафарку и Магамала, которые принуждены были внезапно перевести лошадей на шаг, под низким сводом, в дымном полумраке, где смутно двигались лица, покрытые серыми струпьями, и руки, разъеденные белой чешуей.

Это были нищие; почти все прокаженные и чесоточные, спящие рядом с блуждающими собаками, пригвожденные усталостью и покрытые мухами, подобно падали; но их ужасный запах лаял за них, лучше их самих, ударяя в лицо прохожим.

И это зловоние, бешеное, зернистое, хриплое и горячее вместе, зловоние, в котором резче всего различался жирный пот, убаюкивало раскаленную похоть их мечтаний, сожженных самумом[48] и пылью.

– Брат! – сказал вдруг Мафарка – мне необходимо сегодня же вечером иметь грязные лохмотья нищего… В конце концов, достаточно старого передника: я сам довершу маскировку.

– Мафарка, – ответил Магамал, – они будут у тебя сегодня вечером.

Они замолчали от толчков лошадей. Эфрит и Асфур быстро заносили всадников через зигзагообразные покатости к площади крепости.

Когда они проезжали мимо стенных зубцов и амбразур, город Телль-эль-Кибир необъятно раскинулся перед их взорами; раскинулся с тысячью минаретов, плавающих в лазури.

За валом солнечный диск освободил свою красную голову из кошмарного савана кровавых облаков, которые его окутывали, и нырнул на запад.

Море, освободившееся, наконец сладострастно вздохнуло под большим ветром желтоватых лучей в то время, как атмосфера, иссеченная золотом, огромная и томная, рассыпала массу длинных, беспорядочных, кричащих и трещащих, душащих и похотливых волос африканской ночи.

Мафарка жестом отогнал их далеко от своих глаз и сказал:

– Магамал, как раз сегодня ночью ты должен пойти к божественной Уарабелли-Шаршар, открыть свадебное ложе которой ты еще не удостоился!

– О, счастье подождет на ее устах меня до завтра… Я не хочу, чтобы сражались на валу без меня, и предпочитаю не спать эту ночь, лежа на спине наверху Гогорусской башни, этого ужасного гнезда звезд, которые могут даже у мертвых задеть чувство честолюбия!..

– Брат, хвалю тебя за то, что ты так говоришь накануне славной битвы… Я вижу, что ты подобно мне, умеешь держать на цепи свою страсть, как дога, которого спускают только в бурные ночи для того, чтобы защитить дверь супруги от воров!

И могучие глаза Мафарки с завистью созерцали зеленые купола мечетей, которые блестели переменчивым светом в своих мнимых пируэтах, подобно кружащимся дервишам; зеленые купола, одетые ветром, с остроконечной шапкой, которая распевает.

Вдруг с одного минарета прыгнул изумительным образом им на голову, как честолюбивый гимнаст, взлетающий далеко, в белое небо сумерек, фиолетовый крик муэдзина.

Военная хитрость Мафарки

Несмотря на тяжесть своих изношенных лохмотий, Мафарка-эль-Бар прошел беглым шагом две трети дороги. Но, как только он заметил перед собой неопределенные очертания предместий за группами банановых деревьев, он внезапно остановился для того, чтобы переменить походку. Тотчас же, имея облик старика лет сорока, с лицом запачканным грязью, как столетний нищий, он прошел, прихрамывая, безжизненные деревни, которые казалось, сдерживали свое дыхание под бесконечно-далекими звездами.

Даже собаки побоялись залаять, когда перед последней постройкой этот странный путешественник вдруг помолодел, как нельзя лучше. Поток черных орд был надут ужасом африканского мрака, в котором один ветер еще жил, занятый целиком тем, что подскабливал пески, старательно, словно не было ни малейшей возможности увидеть какого-нибудь прохожего на пустых улицах пустыни.

Но эта ничтожная забота об угрюмом соблюдении нищенского облика все больше и больше обессиливала Мафарку, который начал весело приплясывать на ходу, обрадованный тем, что укрылся за хитростями, перенятыми у мимов и гимнастов.

И он спросил себя:

– Найдется ли хоть один из комедиантов Бубассы, который сумел бы в один миг, без помощи белил и румян, преобразиться так же искусно, как сделал это я?.. Кто из них может узнать в этом печальном нищем, каким являюсь я, более жалкий и более хромающий, чем все нищие на земле, Мафарку-эль-Бара?..

Эти последние слова, которые Мафарка произнес слишком громко, заставили его вздрогнуть от суеверного страха; он поднял голову и широко раскрыл огромные руки для того, чтобы его грудь могла полнее вдохнуть безграничную, свежую ненависть пустыни.

– О, как родственна эта тишина! – вздохнул он. – Я чувствую ее на моих ногах, на моем животе, на моих губах, как мягкую простыню моей детской постели!.. О, это ты, Лангурама, моя милая мама, это ты бродишь вокруг моей кроватки, старательно оправляя ее легкой рукой!.. О, я узнаю твою руку!.. О, позволь мне, мамочка, прободрствовать эту ночь!.. Так надо!.. Не уноси свою лампу!.. Поцелуй и ложись потом в свою кровать из облаков!.. И спи спокойно!.. Не жди меня! Да будет сладка тебе эта ночь!..

И Мафарка-эль-Бар бросился вперед большими упругими шагами, скользя на роскошных рессорах ветра и катясь, как слово победное, прямо в уста к Богу.

И в беге он сжимал кулак, как будто на перекладине руля, когда барка с выпуклыми парусами идет на боку, перегоняя товарок.

И он шел, рассыпая во мрак крики насмешливого восторга, как рассыпает богатый виноградарь излишек виноградного сбора старым, надоедливым нищим, под тяжестью которых гнется плетень виноградника.

– О, Брафан-эль-Кибир! Мой враг! Ты еще спишь там, далеко, за предельными границами горизонта!.. И не слышишь, что я иду!.. Я несу тебе чудный и страшный подарок: я несу тебе свою, запертую, как сундук, голову!.. Но берегись, ах, берегись того, что там внутри!.. С зарей я буду у тебя в лагере, ибо я спешу налюбоваться твоим гигантским станом и резкими вздувшимися мускулами твоих воинственных рук, которые ты кормишь днем и ночью этим опьяняющим ветром пустыни. Твой разочарованный взгляд должен уметь лучше моего измерять с высоты звезд события земли… И я полагаю, что ты вполне равнодушен к жалким наслаждениям победы, которые совсем не могут рассеять твою неизмеримую меланхолию!.. Тебе нет дела до победы, не правда ли, о, скажи!.. Ты слишком мудр для этого!.. Тогда, о, будь настолько мил, мой Брафан-эль-Кибир, и дай мне победить тебя!.. Это каприз, это детская прихоть! Но я от этого болен! У меня только одно единственное желание, а именно, топтать ногами твои огромные песчаные замки, король пустыни!.. Сегодня мне нужны твои царства!.. Я их хочу!.. Я хочу их!.. Просто, чтобы позабавиться!.. Как радостно будет развалиться всей моей огромной душой в этой громадной пустыне, пышном и глубоком ложе солнца, сминая его песчаные матрацы!..

«Что такое равнина?.. Я больше уже не понимаю этого!.. Я, я, я стою на кривой мира, как гвоздь в колесном ободе, как стрела на тетиве огромного натянутого лука… Но кто меня спустит?.. И против кого?.. И против кого?..»

Он остановился на минуту, задыхаясь; потом снова возобновил свой танцующий бег под звездами.

И пел во все горло:

– Я здесь, обратив уста к небу, я здесь, как маленькая фарфоровая чашечка под этим горячим потоком черного кофе, которое как следует посахарено звездами!.. Но его льют со слишком высокого места и, положительно, струя слишком тяжела… Мой горшечник хорошо изогнул мои края, но, тем не менее, я никогда не смогу вместить все это, надушенное возбуждающим мраком. Может быть, я не та чашка, которая предназначена тебе, о, восхитительный ночной мокка! Но все же это странно, ибо концепция бесконечной вселенной отлично держится в литейной форме моей головы… подобно тому, как в незаметной лепешке, содержатся сильные духи, которые одни могли бы опьянить целый город… Увы! Мой фарфор трескается!.. Все вокруг меня и во мне уже в агонии. Вы стареете, дальние солнца, крутящиеся во всю прыть, как горячие колеса, вы, планеты, о, летящие брызги!.. А ты, наш солнечный диск, ты сегодня очень долго взбираешься на горизонт… Право, ты тоже начинаешь стареть… Нескольких веков будет достаточно, чтобы, сделать твое лицо цвета желтого золота меловым!.. Это твоя манера седеть!.. Потом ты от жары поголубеешь… После, немного сжимаясь, ты остынешь, растопившись; наконец твоя кора снова затвердеет. Это твоя манера умирать! Я вижу тебя во сне прозрачным и черным, как мумия. Твои спутники воспользуются твоей дряхлостью и бросят тебя; сколько бы ты ни глотал их – это не поможет твоим лучам мягким, как ноги паралитика. И ты, моя возлюбленная земля, ты сжимаешься! Излишек звездной гимнастики, вероятно! Факт тот, что ты худеешь! И потому ты стягиваешь пояс своего экватора на тропическом брюхе!

«От этого у тебя в животе малоутешительное урчание… Напрасно ты все более и более охлаждаешь глазки, которые строишь луне!.. Она, в конце концов, будет от ярости и желаний прыгать в твоих руках, чтоб выпить, наконец, полный поцелуй, после такой платонической любви!.. Помолись за нас, бедных блох, заблудившихся в сумасшедшем водовороте этой огромной земной постели!..

«Альдебаран! Плечо Ориона! Вы далеко не уползете на ваших дрожащих лучах, как на костылях!.. Нога Ориона… и ты, Созвездие Лебедя, вы тоже ослабнете! О, я не хочу любить ничто, кроме ваших огромных и живых взглядов, о, мои братья, Сириус, Вега, Созвездие Медведицы! Ибо в ваших глазах пламя первой юности!..»

Распевая это, Мафарка-эль-Бар еще бежал, влекомый, как легкий сор, незримым дуновением своей воли по мрачному океану пустыни, окруженный волнующимися качелями поднятых песков.

Но как только родившаяся заря, смеясь, разбудила на зените облака, он принялся красться, со скрытной медлительностью вора, между вершинами рыжеватых холмов, которые беспорядочно бежали во все стороны горизонта.

С перекаленного востока поднимались широкие отражения желтого экстаза, любовно склонявшиеся на землю, в то время, как на западе белые селения окрашивались под слегка фиолетовым небом в розовое.

Увеличение света и воды усилило скорость Мафаркиных ног среди стольких призрачных венчиков, которые расцветали там и сям на песке.

Вдруг Мафарка почувствовал колющие укусы голода, которые, помимо его воли, вели его к красному дыханию невидимого солнца… Оно вышло очень далеко, там, из дымящегося рта облаков, как большой аппетитный хлеб, горячий и с позолоченной корочкой, вкусно хрустевшей.

В тот же момент внезапный порыв ветра донес до Мафарки звук голосов, скрипящий шум колес и веселое ржание лошадей.

Моментально Мафарка бросился на землю ничком для того, чтобы лучше выпачкать в пыли бороду и щеки; потом он сел, скрестя ноги, и вытащив из-под своих лохмотий длинный шарф, желтый и грязный, старательно обернул им, как бинтом, правое колено. Наконец, оставшись доволен, он снова двинулся в путь походкой хромого нищего, и спина его дрожала в такт согнутой ноге, которая отлично хромала.

Когда он таким образом поднимался на холм, он увидел сквозь выемку дороги, что ниже разворачивается грозная армия, покрывая бесконечные равнины, вокруг которых лежали желтые песчаные пустыни; а вдалеке, направо, возвышались хаотические горы Баб-эль-Футук.

Их широкие и высокие хребты убегали огромными волнами охры, одни за другими, то выступая в пустыню острыми мысами, то открываясь, как глубокие заливы, куда пустыня врывалась своими зелеными оазисами и земляными селениями, топорщащимися от кактусов. Налево, равнина была более широка и лишь на расстоянии пятнадцати-двадцати миль можно было увидать, как улыбаются блестящие голубые зубы моря.

Вот на этом-то грандиозном горизонте, образованном обворожительной линией берега и великолепной зыбью гор – явились взором Мафарки неисчислимые полчища Брафан-эль-Кибира.

Они почти всецело состояли из кавалерии, которая развертывалась в бесконечности, на волнообразной почве, подобно огромному боа, цвет которого был черно-бело-пятнистый, в зависимости от масти лошадей.

Утренний туман делал бархатистыми красную щетину копий, светлые груды щитов, снежный кустарник грив и всюду наудачу насаженные коричневые палатки, похожие на вампиров, пригвожденных к земле за свои перепончатые крылья.

Казалось, что грозная армия укрывалась под гигантским серым дымом, поднимавшимся в нескольких местах; его торс расширялся, образуя огромные сосцы и руки кариатид, чтобы поддерживать фронтон уже мелового Зенита. Дым лениво отделялся от семи больших котлов, медный живот которых давил ползучие огни, ободранные и фиолетовые, которые стонали, как жертвы.

Негритянки, одетые в темно-красные шерстяные материи, танцевали вокруг огней, оглушительно и поспешно вопя. Почти все они были вооружены длинными, деревянными вилами, которые они от времени до времени погружали в зеленый и клейкий котел, дабы умерить кипение.

Плеск мешанины и треск хвороста примешивались, шумно споря, к корчам страшного дыма, падавшего на землю и скрывавшего дьявольский хоровод. И вдруг оттуда вышел гигантский воин и большими шагами направился к Мафарке, говоря:

– Ну, что тебе здесь нужно, вшивый нищий, прохожий колдун, немой рассказчик? Какой самум пригнал твой чудовищный скелет в лагерь Брафан-эль-Кибира?

По красным перьям, пылавшим в его развевавшихся и спутанных волосах, по многочисленности раковин, бренчавших на его угольном теле, татуированном голубыми лунами, – Мафарка тотчас же узнал одного из генералов негритянской армии.

Поэтому он еще более захрипел и пробормотал невнятный ответ.

– Говори громче! – вскричал генерал. – Но прежде всего, склони свою голову до земли, трижды благословляя мое имя!.. Ты не знаешь моего имени?.. Ах, мерзкий земледелец! Я прикажу дать тебе сто ударов по подошве ног, если ты сию же секунду не произнесешь моего имени… Ну, поторопись!.. Что ты делаешь тут, дрожащий и ошарашенный, с грязной рожей и маленькими, глупыми, гноящимися глазами. Но мне жалко тебя, и я скажу тебе сам, кто я такой. Меня зовут Мулла и я командую одной из наших четырех армий! Знай, что мной восхищаются и меня боятся с одного конца пустыни до другого!

При этих словах Мафарка бросился лицом на землю; оставаясь лежать ничком, он робко поднял голову, чтобы пробормотать:

– О, да благословит Аллах тысячу раз твое имя!.. Я иду от Желтого Моря и уже вот трое суток не проглотил ничего, кроме кусочка меча-рыбы; зато вдоволь наглотался песку. Я умираю от голода и жажды… Но я могу заплатить за небольшое угощение чудесными историями, так как я по ремеслу гадатель и рассказчик.

– Встань, – сказал Мулла, – и иди за мной! Я отведу тебя к нашему верховному вождю, Брафану-эль-Кибиру, который будет так добр, что примет тебя в своей шелковой палатке, вышитой жемчугами и золотом.

Сказав это, негритянский генерал повернулся и пошел, сопровождаемый Мафаркой, в середину армии негров. Он прыгал по уже раскаленному песку гибкими, мерными и длинными прыжками, скользил между кострами, окаймлявшими дымящийся рядом лагерь.

И Мафарка задыхался, волоча за ним следом свое тело: он скорее качался, чем шел, притворялся, что ежесекундно падает на разбитые усталостью колени. Порою он проводил скорбно ладонью по глазам, сожженным пылью; он держал их полузакрытыми, чтобы сделать вид, что у него мучительное гниение век.

Сильный запах перца, благовоний и корицы долетал на медленных клубах ветра; они приподнимали свои песочные мантии и снова складывали их, ложась на некотором расстоянии, как пилигримы в храме Мекки. Мафарка сделал шагов двести, и перед ним выросла огромная палатка. Она была наполовину красная, наполовину черная, вся зажженная отражением песков.

Разгневанная и раздвоенная геометрия этой коричневой палатки изрезывала пылающую небесную лазурь. Каштановые крылья палатки, отягченные зеленоватыми стекляшками и надутые пустынным ветром, были похожи по временам на старую подводную часть судна, усеянную водорослями и мхом. У входа стоял колоссальный негр, совершенно голый, с широкими ногами и массивной головой. В его кудлах грациозно раскачивался целый сад разноцветных страусовых и павлиньих перьев. В его взгляде и позе была какая-то непринужденная элегантность, в одно и тоже время барская и кочевническая, которая мгновенно очаровывала.

Лопасти его ушей были проткнуты кружками из душистого дерева.

Это был великий вождь Брафан-эль-Кибир, лично наблюдавший за работой двух десятков солдат, которые сидели на корточках и старательно покрывали наконечники копий желтым ядом.

Мулла скрестил на груди руки и согнул спину перед вождем. Обменявшись потихоньку несколькими словами, оба начальника сделали Мафарке жест приблизиться и исчезли в палатке.

Он ловко проскользнул вслед за ними в треугольное отверстие и очутился в красноватом и теплом полумраке, где смутно шевелились, вровень с землей, силуэты воинов.

Вторая дверь, открытая в глубине, выходила прямо в центральную аллею огромного лагеря, вдали примыкавшего к охровым горам Баб-эль-Футук. Эта большая дорога была выбита направо и налево океаном белых и черных крупов; их летящие свирепые гривы, страшный приторный запах и неистовое ржание как будто вздували полотно палатки.

По приказу Брафана-эль-Кибра открыли другие треугольные отверстия и Мафарка мог тогда различить негритянских генералов; они сидели все на полу, скрестив ноги, кругом него.

Все они были похожи на Муллу своими лицами, блестящими под кудлами, как металл, наполовину еще скрытый в жильной породе; но их тела были самой разнообразной черноты. Тут были груды масляной и вонючей черноты, заросшие густой шерстью; руки цвета сухого посеревшего перца, кофейные плечи, бицепсы раздутые, как картофель; ноги походившие на огромные раздавленные картофелины, чешуйчатые, с облупившейся кожей, кривые, как корни, с большими окаменелыми пальцами.

Они все были заняты чисткой оружия. Таким образом, Мафарка, севший возле Брафана-эль-Кибира, мог, не спеша, не подавая вида, изучить все страшные кортики негров из Балоло, копья Игузов и деревянное метательное боевое снаряжение, которым пользуются Бенгальские охотники. Внезапно внимание Мафарки было привлечено странным орудием, употребление которого торжественно объяснял Мулла. Это был дротик длиною в два локтя, имевший форму распластанной ветки, у которой широкие цветы были снабжены острыми лезвиями, а крючкообразные почки похожи на орлиные клювы. Держать это оружие надо было за маленькую рукоятку, покрытую кожей, и кидать горизонтально, вроде того, как дети бросают рикошетирующие камешки в морскую волну.

Затем сильными и живописными жестами Мулла нарисовал те опустошения, которые производятся этим страшным оружием, которое, вдруг оживая под давлением рук, летит повсюду, кусая направо и налево, выскакивая из разорванных животов для того, чтобы вцепиться в другие животы или в другие лица, в своем веселом вертящемся полете, автоматически ускоренном эластичными клапанами, вырывая глаза, уши, пальцы. Словом: разъяренная, злопамятная оса, хищная птица, пьяная от крови, сходящая с ума.

Брафан-эль-Кибир слушал эти объяснения не особенно внимательно, занятый большим дротиком формы омара, опустошенный живот которого он старательно наполнял, наливая туда зеленоватую смесь, содержавшуюся в маленьком каменном флаконе. Потом вождь с удовольствием заметил, что клешни, продырявленные маленькими капиллярными каналами, очевидно, не были закупорены, так как их кончики, при встряхивании этого мрачного оружия, зацветали зеленоватой каплей. Мафарка узнал яд котлов, который должен был проникать в раны, производя там немедленное разрушение.

Другие дротики в виде скорпионов и палицы, похожие на черепах с острым щитом, также интересовали его. Но вдруг Мафарка заметил устремленный на него испытующий и свирепый взгляд Брафана-эль-Кибира и пробормотал жалобным, гнусавым голосом:

– Будь добр, великий вождь негров, и осчастливь своего нижайшего слугу! О, дай ему воды для того, чтобы промыть глаза. Они горят так, что немыслимо выносить эту боль!

Брафан-эль-Кибир повернулся к глубине палатки:

– Якуб! Взгляни на глаза этого нищего!

Старый негр, укутанный красноватыми кожами, подошел. Сунув крючковатый, как у старого ястреба, нос в глаза Мафарки, он пробормотал:

– Самум съел твои глаза. Ты не долго будешь иметь радость видеть солнце! Но я тебе дам несколько Роганских капель, которые облегчат твои страдания.

Он исчез в темном углу и через несколько мгновений вернулся, показывая желтоватый флакончик.

– Сюда входят отличные вещи, – сказал он. – Розовая вода, латушная вода, эссенция ириса и подорожник.

Мафарка встал на колени, запрокинув голову, а Якуб медленно стал наливать тонкую струйку беловатой воды в правый глаз.

Но еще до того, как жидкость коснулась глаза, пациент скорчился и подпрыгнул, закричав так пронзительно, что все негритянские генералы вскочили на ноги, осмеивая его и осыпая бранью.

– Ну, перестань кричать, старая падаль, и поторопись со своей сказкой, если ты хочешь, чтобы Брафан-эль-Кибир накормил тебя!

Тогда Мафарка медленно поднялся и уселся около Муллы. Затем, дважды качнувшись взад и вперед, он сказал:

– Хочешь, великий король негров, я расскажу тебе забавную историю про барышника, фаршированную рыбу и черта?..

– Согласен, – ответил Брафан-эль-Кибир, сделав знак внутрь палатки.

Немедленно вышли слуги и поставили посредине круга жаровню с горящими палочками фимиама и большой поднос с дымящими трубками, оправленными в металл. Брафан взял самую большую, с длинным бамбуковым стволом и маленькой медной головкой, отделанной нефритом; сильно затянувшись раза два, он проворчал:

– Начинай!..

– Речь идет о Мафарке-эль-Баре!.. – начал рассказчик голосом, словно разбитым астмой и придушенным старческим катаром. – Вы может быть не знаете, что король Телль-эль-Кибира был некогда простым барышником на Римлабургской ярмарке. Он был очень богат, и его очень уважали в среде барышников. Это было понятно, если принять во внимание количество и красоту лошадей, гарцевавших вокруг него, в то время, как он торговал, сидя на циновке, в своем чудном переднике сиреневого шелка… Один демон, переодетый богатым торговцем, толкаясь в ярмарочной суматохе, остановился и застыл от восхищения перед одной из лошадей Мафарки, которая привлекала всех своим необыкновенным цветом… Это был великолепный жеребец весь вороной; только грива и хвост были красной масти, как два факела…

Тут Брафан перебил рассказчика и, кусая длинный ствол своей трубки, задал грубый вопрос.

Все негры шумно засмеялись, и резкие движения их лежачих тел заставили зазвякать стекляшки и ножны, висевшие на поясе.

Рассказчик улыбнулся и дал подробный и пикантный ответ на прямой вопрос Брафана-эль-Кибира.[49]

При ответе поднялся ураган веселости, и голоса негров застучали, как камни на морском берегу; эта веселость распространилась за палатку, заражая всех полковых лошадей, которые, в обнаженном до непристойности блеске солнца, неистово заржали от радости.

– Итак, – продолжал мнимый нищий, возвышая голос, – демон заплатил, не торгуясь, три тысячи пиастров, вскочил в седло и бросился вон из города. Вскоре он с ужасом заметил, что грива и хвост его жеребца зажигались от трения об воздух, так что повсюду разливался пожар, когда они проходили по переулкам селений, где дома выдаются, касаясь друг друга своими выступами. Тогда демон хотел вплавь перейти реку, но жеребец не гас, несмотря на глубокую воду. В лесах, через которые он мчался во весь опор, он прорывал пылающую дыру, подобную глотке горнила… Это было в апреле… Любовная пора животных… К несчастью для демона, они встречали много кобыл, и этот проклятый жеребец, пьяный их запахом, тряс своей хлещущей гривой возле боков кобылы, которая подскакивала от ожога, отчаянно брыкаясь. Хотя демон был отличным наездником, он все же был три раза выбит из седла… В третий раз он сломал себе руку!

Взбешенный тем, что животное, за которое он заплатил такие деньги, сломало ему руку, демон вернулся в Римлабург и побежал пригласить к обеду Мафарку-эль-Бара. Потом, оскопив жеребца, он велел поварам искусно сварить отрезанное и подать к столу в назначенный вечер в зале своего дворца, окна которого вдыхали зеленое испарение и соленую свежесть моря.

Повара нафаршировали кушанье простоквашей, приправив фиалкой и корицей, и дивный горячий запах опьянял всех. [А вечером разгоряченные юные служанки, столпившись у дверей пиршественной залы, прицокивали языками и ласкали свои груди, чтобы утихомирить непереносимо сладкий зуд.]

– Вот замечательная рыба! – сказал Мафарке демон, скрещивая ноги перед циновкой, на которой стоял поднос чеканного золота, с кушанием. – Вот рыба неизвестной породы и восхитительная на вкус!.. Ты можешь съесть ее всю, потому что я уже насладился такою же сегодня утром и не хочу портить себе удовольствие повторением!..

Мафарка не заставил себя упрашивать и, взяв в руки мнимую рыбу, жадно проглотил все… Потом он стал шумно дышать… Пришлось открыть все окна.

– Слишком жарко!.. Еще слишком жарко!.. Сегодня вечером нет воздуха в городе!.. Нет воздуха на море!.. Этот залив узок!.. И многое он еще бормотал в сладострастном бреду, кидаясь на молодых служанок, которые с игривыми шутками сторонились от него. А неистовство Мафарки все росло и росло…[50] Вдруг он яростно прыгнул к демону, рыча: – Твой дворец принадлежит мне!.. Прочь!.. Если ты не уберешься отсюда, я разорву тебя!..

[Его член удлинился столь удивительно и был так агрессивно напряжен, что] испуганный демон удрал из своего дворца и не посмел туда вернуться.

Последние слова были заглушены бесчисленными раскатами хохота: точно лавина камней в гулкой пустоте шахты.

Брафан-эль-Кибир лежал на животе, поставив локти на циновку, и растянув рот до ушей, надрывался от веселого смеха, тряся разноцветным садом своих колыхающихся кудл. Его подбородок привскакивал в ладонях при каждом взрыве смеха, который потрясал его могучую спину огромной, черной ящерицы.

Но вдруг он вскочил одним прыжком и насторожился, прислушиваясь…

Все смолкли, чтобы тоже послушать. Смутный шум доносился с противоположной стороны лагеря.

Почти тотчас же в конце дороги, под горами Баб-эль-Футука, охряные бока которого были покрыты черноватыми муравейниками, показался пляшущий силуэт всадника, скачущего во всю прыть.

– Ведь это армия Фарас-Магаллы? – спросил Брафан-эль-Кибир.

– Да, – отвечал Мулла, – я вижу его старшего капитана, Гакора, который мчится к нам… У него хорошая лошадь!..

Перед палатками поспешно приготовили проход, расставив телеги.

Ржание растаяло в вихре озаренной солнцем пыли, в стуке стремян, в глухом треске кожи щита… Едва только прекратился этот шум, как атлетическая фигура Гакора вырисовалась в треугольном отверстии. Грудь капитана задыхалась, а черные плечи, облитые потом, блестели на солнце.

– Великий вождь негров! – сказал Гакор. – Фарас-Магалл кланяется тебе и ждет твоих приказаний.

– Ты скажешь Фарас-Магаллу, что великий вождь негров кланяется ему и приказывает стоять, не двигаясь, с армией, перед селением Баб-эль-Футук!

Отдав это приказание, Брафан-эль-Кибир повернулся к рассказчику, который продолжал:

– Удовлетворив с два десятка служанок и почти столько же прекрасных рабынь, Мафарка, чувствуя себя усталым, захотел поспать на свежем воздухе и велел приготовить себе ложе на террасе, которая возвышалась над молом гавани. Парусные суда, прикрепленные канатами, почти касались стен дворца и их, выступавшие из-за балюстрады, бушприты образовывали таким образом живописный навес из цветных парусов и ароматного дерева над импровизированным ложем. Мафарка сладострастно растянулся на нем…

Тут рассказчик с непристойными подробностями передал сцену укладывания Мафарки, смешную ошибку матроса, привязавшего канат к спящему и, таким образом, увезшего Мафарку в море; рассказал о том, что случилось в море, как Мафарка пристал к Телль-эль-Кибиру, где, благодаря непомерному любопытству короля Бубассы, сумел заковать последнего в цепи и занять его место. Весь этот рассказ был построен на смешных для негров подробностях, тесно связанных с знаменитым кушаньем.[51]

– А что сталось с конем? – прервал Брафан-эль-Кибир.

– Он носится по пустыне в поисках за своими отрезанными частями… О, вы, наверное, уже видали при наступлении вечера, как он прыгает на арку горизонта, потрясая своей огневой гривой и заливая долины потоком крови, которая брызжет из живота!.. Кажется, его особенно притягивают большие лагери кавалерии, которые он старается обскакать, прочерчивая красный круг неиссякаемым фонтаном крови, всюду несущей заразу и смерть!..

Берегись, великий вождь негров, потому что это животное, взбесившееся от раздирающей боли, не знает препятствий в своем неистовом разбеге! целые армии погибали, и люди, и кони, через несколько часов после того, как ужасная лошадь с разрезанным животом пробегала перед фронтом!.. Вы может быть скоро увидите ее там, на извилистой линии берега!..

При этих словах все воины негры бросились в беспорядке, высовывая свои курчавые головы в треугольное отверстие палатки. Но они видели только пылающее солнце, склонявшееся над золотым дрожанием моря.

– О, еще не время! – успокоил немедленно присутствующих Мафарка. – Да и, кроме того, я знаю верное средство для того, чтобы отвести его колдования!.. Надо шумно петь и плясать, пить крепкие, опьяняющие напитки, потому что эта лошадь боится там-тама, а запах алкоголя обращает ее в бегство!..

Тогда Брафан-эль-Кибир, подняв руки к небу, вскричал:

– О, я отлично сумею расторгнуть эти смертельные чары!.. Мулла, вели привести сюда всех священных танцовщиц!.. Потом, скажи Туламу, чтобы он выбрал в своих стадах черного козла с длинной бородой. Его шея должна быть украшена голубыми и зелеными стекляшками! Надо водить его с одного конца лагеря на другой, чтобы все демоны, которые сидят под палатками, бросились в его тело… Когда он будет полон демонов, мы зарежем это животное… А пока пусть принесут этому нищему поесть!

Мулла сейчас же вышел из палатки, отдавая приказания. Слуги засуетились вокруг Мафарки. Брафан крикнул им:

– Принесите мне двадцать кувшинов наполненных ромом! Остальные распределите между солдатами. Пусть они пьют и свободно веселятся с женами до вечера!..

Гам распространился по неизмеримому океану крупов, между прыгающей веселостью грив. Тем временем Мафарка-эль-Бар, присев на корточки между цветными мисками, не поднимая головы, съел полное блюдо пилава, большой кусок галагуа и ломоть свежего кокоса.

Свет начал уменьшаться в палатке; медленно вошли танцовщицы, грустно и монотонно бренча раковинами. Все они были одеты в темные платья с ярко красными вышивками; они шли, волоча ноги и мягко изгибая томные торсы, шаг за шагом, за старой негритянкой, которая руководила, исступленная и торжественная, делая знаки палочкой из слоновой кости. Старуха направляла движения этой человеческой змеи, у которой она являлась капризной головой; эта змея образовывала яйцевидные орнаменты, арабески и большие эластичные круги.

Юбки танцовщиц обвевали лица воинов, которые сидели на корточках и поочередно пили ром из больших полных жбанов. Порой, кто-нибудь из негров вставал и смешивался с танцовщицами. Видно было, как они носились и двигались в рядах процессии, судорожно скача, тряся бедрами, увешанными раковинами. Общее движение скандировалось звуками альта с двумя струнами и с длинной ручкой, которую неутомимо терзал в углу съежившийся карлик. Это был странный инструмент, коробка которого была сделана из верхнего щита черепахи, выпотрошенного и шумного. Точно мрачное жужжание бесчисленных зеленых мух, кладущих яйца в живот волочащейся падали.

Затем громко зазвучали цимбалы, дербуки и бенджо, и торжественность мрачного и тягучего танца, танца рук и кистей, внушила ужас. Пляска понемногу замедляла свой ритм, по мере того, как все неистовей ссорились злопамятные и мстительные инструменты, скачущие звуками до крыши палатки, словно желая продырявить ее зубами и подняться к небу… Барабанный ливень жестких рук разбудил ритм танца, с тоской ускорившегося. Неровный, отрывистый ритм, утоптанный задыхающимися синкопами, которые грубо захватывали дыхание… Желтые крики пилили губы, терпкие звуки рвали горло и глубокие рыдания причиняли судорожную, водоворотную боль животам. Тогда, при бурном шквале испуга, все женщины сорвали оковы со своих тел, спустили тела с цепи, ища безумия! Они, вероятно, хотели вырвать из груди последние лохмотья совести и воли. Разом, все они упали на колени, качая туловище справа налево, взад и вперед, как дьявольский маятник.

А металл все ожесточался под укусами неумолимых насекомых; яростно тряся деревья, рычал, как живое мясо. Это действительно было полное собрание скорпионов, рогатых гадюк пустыни, которые взрывали скалы в самом жарком и ослепительном музыкальном свете.

С противоположного конца лагеря время от времени доносились бесконечные завывания погребальных плакальщиц, прерываемые лаем собак и брызжущих иканием пьяниц.

Пар ужаса полз с теплым дымом алкоголя над этим дьявольским вихрем.

Топчущийся танец теперь развертывался в сильнейшем беспорядке, изображая ловлю китов, начиная от радостного отплытия барок вплоть до разрубания огромного животного на куски на морских валунах.

Но самые неистовые танцовщицы вышли из хоровода, яростно разрывая свои одежды, из которых выступали их пылающие груди на тонком, мускулистом, бамбуковом стане. Некоторые выставляли лошадиные крупы, блестящие от пота, и мраморные груди. Другие негритянки, тонкие и маслянистые, эластично выступали из этого человеческого пресса, как кусок мыла скользит между рук.

Их голоса подвизгивали с мрачным и монотонным раздиранием горла, которое укачивало тела, кое-как нагроможденные в темных углах, дремлющие или окончательно убитые алкоголем.

А между тем, ворчливая музыка прыгала там и сям, хлеща наклоненные силуэты воинов, черно-синие в полумраке; густо носился и плавал кислый, прогорклый и приторный запах влажных мужчин и женщин. Они все вдыхали ароматную и дикую душу проклятого козла, которого, вероятно, закалывали в этот момент в какой-нибудь отдаленной канаве, и предсмертное хрипение заглушалось гигантским гулом, покрывавшим четыре огромные армии.

Тогда Мафарка-эль-Бар почувствовал вокруг себя неминуемость ужасающего разврата и, находя, что настал момент привести свой план в исполнение, он исподтишка подполз к ногам Брафана-эль Кибира, который пьяно шатался в отверстии палатки.

– Брафан, о, великий Брафан, – прошептал он, – посмотри-ка туда, на море! Вон, вон ужасная лошадь с открытым животом! Это она!.. Это лошадь демона!..

При этих словах все негры ринулись из палатки, толкая и топча Мафарку, который цеплялся за Брафана.

– Да, да! Я узнаю ее! Это лошадь демона, которая галопирует над морем!.. Ты ведь видишь, Брафан, ее огненную гриву!.. Ее ярко-красные кишки наводняют небо!.. Скорей, торопись!.. Брось на нее свою кавалерию!.. Правда, клянусь тебе, владычество над миром принадлежит тому, кто сумеет догнать ее и схватить за гриву!..

Но Брафан-эль-Кибир не понимал и с палицей в одной руке, с жбаном рома в другой, смешно суетился, глупо устремив на Мафарку глаза.

Пьяные негры шатались там и сям, как на палубе корабля, цепляясь за своего вождя, как за мачту. Но он гневно отталкивал их, вопя взрывчатые приказы воинам, стоящим на фронте с ощетинившимися копьями, которые развертывались в бесконечности, как гигантское боа, пронизанное бесчисленными стрелами.

Четыре огромные армии развертывались в ликующем безумии заката: рыжий пожар грив и хвостов на приливе и отливе крупов, доходящий до самых отдаленных отлогов Баб-эль-Футука.

Эти горы обрисовывались на востоке в атмосфере голубоватого и застуженного золота, похожие на чудовищные драгоценные камни фиолетового стекла с ущельями и долинами из сапфира, обладавшего глубокой и задумчивой синевой.

– Ах, Брафан! – жалобно прибавил Мафарка – Если бы я был еще крепок и ловок, как когда-то, во времена моей молодости, я попросил бы тебя одолжить мне боевого жеребца, чтобы поохотиться за лошадью демона!.. Но, увы! я разбит старостью и разучился сидеть в седле!!

– Нет, нет! – вскричал Брафан-эль-Кибир с громким взрывом хохота. – Ты все-таки должен попробовать!.. Ну-ка! Да! Это чудная мысль!.. Тулам!.. Мулла! Сюда!.. Вы увидите нечто очень забавное!.. О, нищий, возлюбленный между всеми нищими пустыни, я дарую тебе неслыханную честь, позволяя тебе… ха! ха!.. сесть на Небида, моего боевого жеребца, ха, ха, ха… Да, ты на него сядешь!..

Все негры, спотыкавшиеся в оковах хмеля, шумно засуетились вокруг Брафана-эль-Кибира, который схватил в охапку Мафарку.

Но нужно было моментально оседлать Небида!.. Куда же девались конюхи!.. Все негры, собравшись в кучу, стучали от радости ногами, видя, как несчастный нищий корчится от страха у ног Брафана-эль-Кибира.

Мягкие испарения померанцев доходили медленными клубами; эти испарения шли из одного места, оттуда с пылающего побережья, которое, расширяясь, образовывало плодоносный и защищенный рейд. И эти обширные скатерти свежих ароматов были пронизаны едкой терпкостью гнилых водорослей.

Брафан сладострастно упивался, рыча в лицо Мафарке грубые, пустые и пошловатые шутки, которые чрезвычайно радовали свору исступленных негров.

Наконец появился Небид. Это был черный жеребец с непомерной грудью; казалось, что у его вздрагивающего затылка были незримые, трепещущие крылья, которые должны были в любую секунду унести коня в открытое небо.

Он неистово скакал, несмотря на удвоенные усилия двух атлетических негров, которые были принуждены бегать, держа лошадь под уздцы с двух сторон. Они старались опустить его громадную шею, но было видно, как они ежеминутно висли всей тяжестью, чтобы животное не подняло их на воздух.

Всему лагерю было известно, что одного ржания Небида достаточно для того, чтобы все лошади четырех великих армий бросились в битву. Поэтому огромная толпа воинов спешила посмотреть на предстоящий спектакль. Танцовщицы сели, теснясь, как ласточки, у порога королевской палатки, в которой запыхался хоровод.

– Ну, – вскричал Брафан-эль-Кибир. – Живо!.. Ты слишком много говорил сегодня нам о лошадях!.. Живо на коня!.. Нужно, чтобы ты воскресил свое прежнее мастерство!.. Ну, смелее!..

И Мафарка плакал горючими слезами и дрожал всем телом, умоляя негров избавить его от верной смерти.

Но негры, подбодряли его пинками и бранью; они уже подняли его на руки и посадили в седло. Мафарка уселся, как жокей, обнимая скрюченными от страха руками шею Небида… Это продолжалось только момент, потому что его ноги уже искали стремена, а руки исподтишка схватили поводья. Вдруг он укусил лошадь в шею; Небид прыгнул, как громадная волна, берущая приступом утес. Моментально Мафарка освободился от своих тяжелых лохмотьев и, сжав голыми коленями нервные бока лошади, бросил ее, как стрелу.

Брафан-эль-Кибир прирос к месту от удивления и испуга; он стоял, развесив руки и следя глазами чудесный прыжок неожиданного бегства. Потом горе резко прояснило ему ум и он издал ужасный рев. Все вожди ответили ему яростным криком, тряся своими хлопьевидными головами и руками ветряных мельниц. И гул усилился, разросся, охватил мало-помалу весь лагерь, поднимая пыль криков и колыша обширную щетину копий, в дыму котлов, скорчившемся, как огромные змеи, которым заживо содрали кожу. Заходящее солнце продырявило дым длинными стрелами, увеличивая смятение воинов, бегавших там и сям в поисках за лошадьми.

Брафан-эль-Кибир, наконец отрезвившийся, схватил под узды наудачу гнедую лошадь; одним прыжком он вскочил на нее и, нагнувшись вперед, раздув свою грудную клетку, загремел:

– На коней!.. На коней!.. Бейте в барабаны, стучите в трещотки, играйте на дербуках, бенджо!.. Стройтесь!.. Стройтесь по прямой линии!.. Копье в руке! Ближе друг к другу, как братья!.. Держите ногами крепче своих коней!.. Мы окружим со всех сторон лошадь с открытым брюхом, проклятую лошадь демона, до того, как она обойдет лагерь!.. Я видел ее, видел!.. И демона тоже!.. Демон был в моей палатке!.. Он нарядился нищим!.. Это он украл у меня Небида!.. Вот он!.. Там… Этот золотой водоворот на небе это его дыхание!..

Мулла!.. Рузум!.. Тулам!.. Дайте сигнал седлать лошадей!.. Разместите наших солдат в три ряда, чтобы они образовали огромный фронт кавалерии, который с двух сторон доходил бы до горизонта!.. Знайте, что владычество над миром будет принадлежать тому, кто сумеет схватить это проклятое и зловредное животное за гриву!..

Видно было как вожди, украшенные огненными перьями, неслись вскачь вдоль линии знамен, ревя во все горло свои хриплые приказы с зловещим треском в голосе; они старались заставить услышать себя, несмотря на шумную зыбь оружий и неистовое ржание лошадей, пляшущих от нетерпения между коленами негров, которые сами еле сдерживались, чтобы не броситься вперед.

Тогда дико вторглась военная музыка. Там-тамы, продолговатые барабаны, гулкие сосуды, дно которых обтянуто ослиной шкурой, скрипки с брюхом и нервами из бамбука, флейты и трещотки приступили к массивной и зернистой пыли.

Наконец, Брафан-эль-Кибир, стоя в стременах, очень высоко поднял свое копье к свежей розе зенита и открыл громадный рот, издавая могучее львиное рычание:

– Вперед!.. Вперед!..

Тогда фронт трех армий, соединенных край с краем, дрогнул во всю свою длину ста тысяч локтей и ринулся с криками, копьями и зазубренными саблями. Дрогнул над писком кур, детей и женщин.

Рысь скоро сменилась галопом.

Правое крыло, предводительствуемое Муллой, состояло из белых лошадей, тонких, как антилопы, сверкающих под водопадом хвостов и грив. Это крыло бросилось вперед, как большая горизонтальная струя.

Левое крыло, под командой Рузума, все состоявшее из черных лошадей, заклокотало в своем первом порыве, как колоссальный смоляной дым, закругленные крупы и шеи которого образовывали катящиеся и сжатые шары.

Проскакав тысячу локтей, Мафарка свернул направо, таким образом приближаясь к фронту кавалерии.

Внезапно узнав гривы своих друзей, Небид громко заржал.

Так как все лошади Брафана, Рузума и Тулама отвечали на этот призыв лихорадочными и пламенными приветствиями, Мафарка-эль-Бар снова повернул Небида и направил его к высокому мысу Фульгама, куда он надеялся увлечь все три армии.

Но он изменил намерение, видя, как сзади него оба крыла до такой степени удвоили скорость, что начали вертеться, отступая к своему центру. Эскадрон, который там находился, должен был замедлить галоп и вертелся на месте, как стержень понемногу закрываемого веера.

Мафарка подумал, что эти две массы воинов могли просто-напросто перерезать друг друга.

Поэтому он продолжал галопировать перед центром, все ускоряя аллюр своего жеребца, сходившего с ума от хруста сухих трав. У Небида были скачки и движения пантеры, особенно когда он описывал желтые росчерки и арабески из поднятой пыли.

Мафарка зачастую должен был закрывать глаза, чтобы не быть ослепленным, и, наклонившись над загривком, он слушал монотонный и безжизненный хруст кустарника, который топтал Небид, и вдалеке шум обвалов, производимых песчаными откосами, которые рассыпались под тяжестью.

Иногда, оборачиваясь направо или налево, он видел, как движется профиль этой фантастической кавалькады, точно волнистая вершина леса, наполовину погруженного в океан золотых песков.

Затем фронт кавалерии негров спустился по склону долины; оба крыла, казалось, топтались на месте, подобно волнорезам спокойной гавани под яростью волн, забежавших с простора.

Но можно было угадать их возрастающую быстроту по шуму, наполнявшему горизонт. Ураган дыханий, хриплые крики вождей, шум сталкивающихся щитов и лязг копий, грохот земли хрипевшей, как при трагическом распарывании живота.

Чистокровные лошади увлекали за собой загнанных норовистых кляч, потому что все, и люди и животные, чувствовали над собой зловещую тень Гогору, черной богини битв, которая двигалась длинными прыжками, топча фиолетовые горы Баб-эль-Футука.

И негритянские всадники, в своих траекториях потерянных молний, робко поворачивали глаза, чтобы увидеть, как далеко за ними поднимается желтый и прямой, как торс обелиска, торс богини, под огромным и угловатым кубом головы.

Ибо она не могла согнуть ни спины, ни одеревенелой шеи, и богиня бежала со всех ног, согнув колени, тряся многочисленными обвислыми грудями, подобными колоссальным тыквам на темно-красном сверкании облаков.

Гогору, прижав локти к бокам, с распростертыми руками, мягко качала своими тяжелыми песчаными кистями в такт мерным движениям своих тяжелых коленей.

Мафарке не было до нее никакого дела, так как он был занят вычислением угла, который образовывался двумя крыльями ужасной кавалькады. Этот угол был еще тупой, но он все более приближался к прямому. Мафарка говорил себе, что когда наконец угол станет острым, он сам легко может оказаться в западне, построенной только что собственной хитростью.

Тогда он бросил в ухо Небида целый шквал раздирающих криков и со всех сил укусил коня в шею; после погрузил руку в кровоточащую рану и потер кровью щеки Небида.

Чудное животное опьянившись, метнулось, подобно рессоре, но слишком сильно и потому нырнуло в илистую почву трясины, куда глубоко погрузились передние ноги.

Мафарка тотчас же высвободил из стремян свои ноги и постарался поднять Небида, лаская его трепещущую шею. Потом он бросил пригоршни песку по ветру, и ветер тотчас схватил песок, раздул и забавно завертел его вдали словно гигантский волчок.

Кружась, он бежал к рядам негров, которые все поглощали в неистовом беге. Долго видел Мафарка, как черные генералы с огненными султанами неслись галопом на краю массы. Потом они исчезли в спирали кавалькады, которая поглотила их прожорливым клокотаньем быстроты, обладавшей хищным и кругообразным жестом циклонов.

Наконец Мафарка смог снова сесть верхом и пустить в галоп Небида, сильно пришпоривая его. Но было поздно: он почувствовал, что погиб!..

В самом деле, оба крыла, и черное, и белое, которые в настоящую минуту кидались друг на друга, с неопределенным побуждением, были на расстоянии какой-нибудь тысячи локтей.

Негры Рузума, внезапно галлюцинированные, зарычали: – Эль-Бар!.. Эль-Бар!.. Море!.. Море!.. – они приняли негров Муллы, на их белоснежных лошадях, за черные утесы, торчащие из покрытого пеною моря, воображаемый запах которого уже опьянял всадников и лошадей.

Потом обе бурные массы, будто во сне, стали бросаться, как слепой колосс, на сумятицу криков, которые, как им казалось, неслись издалека. Всадники лежали на шеях лошадей. Туловище рвотой голоса было устремлено вперед, к голове лошади; безумие, втекая в ноздри, влекло лошадей к роковой скотобойне.

Обе колонны неслись, как два чудовищных обломка в океане пыли, и их зловещая щетина копий была похожа на сломанные мачты.

Мафарка слышал, как вокруг него хлопают и разрываются голоса, словно паруса во время кораблекрушения.

Все-таки у него еще оставался выход. И он ухватился за него.

Когда строй первого эскадрона рассыпался во вращательном разбеге, стараясь миновать бугристый гребень одного холма, Мафарка заметил за неровностью почвы пространство локтей в сто, усаженное кустарником; там ехали только три всадника.

Повернув Небида к этому месту, Мафарка пустил коня, как стрелу под градом взметенной пыли и камней.

Нельзя было терять ни мгновения, чтобы пройти между ними!..

К несчастью, через двадцать шагов эта последняя надежда исчезла при громком крике ярости, потому что три всадника инстинктивно прижались друг к другу.

Где пройти?.. Мафарка наклонил туловище вперед, сунул голову в гриву лошади, шею которой он резко сгибал, и ринулся на живот самого большого из трех негров. Горизонтальное копье последнего прошло над спиной Мафарки, который, схватив пояс негра в тиски правой рукой, выбил противника из седла.

С грохотом, как большой мешок с камнями, негритянский кавалерист упал.

Свобода и победа!..

Мафарка-эль-Бар сразу остановил Небида и завертел его на месте.

И тогда сердце короля от торжествующего восторга встало на дыбы вместе с великолепным черным жеребцом, который стоял, подняв передние ноги к небу, и уже вдыхал горячее безумие неминуемой резни.

Мгновения, предшествующие ужасному столкновению, показались бесконечными и удушливыми Мафарке, который, наконец, наконец!.. вздохнул всей грудью.

Его глаза были полны радостных слез и наслаждались этой трагедией, в которой было сто тысяч действующих лиц.

Оба крыла бесчисленной кавалерии сомкнулись одно с другим, оглушительно шумя.

Сначала это было качание ночного океана, в котором чудесным образом рождались среди толчков и завываний бурунов вулканические острова. Видно было, как, там и сям, кипели кучи крупов, подпрыгивающих под мрачным покачиванием обезглавленных всадников, которые протянув руки, плавали в водовороте на лошадях.

Потом образовалось чудовищное нагромождение лап и грив, которое долго билось в безвыходной тесноте копий и вдруг рухнуло от усталости, как большая постройка рушится в озеро смолы.

Но так как африканская ночь опускала на пустыню свои крылья серого ужаса, гигантские и слепые могильщики с лицом в саже бросились рысью со всех мест горизонта.

Их мантии из серой и желтой шерсти зловеще хлюпали, пока все бежали на очертания гекатомбы, изрыгая на умирающих проклятия и плевки. Иногда, словно для мрачного напоминания, они конвульсивно трясли подбородками и железными бородами: тогда огромными пригоршнями они поднимали красный песок последних сумерек и кидали его на эту неизмеримую падаль.

Тем временем, там, далеко, перед темными горами Баб-эль-Футука, дым котлов с ядом корчился, весь розовый, как баснословная змея, открывая очень широко свои глаза наивных звезд.

Собаки солнца

В полдень следующего дня Мафарка болтал со своим братом Магамалом на внешней террасе цитадели; оба лежали, вытянувшись на животе, на пурпуровых подушках, упираясь подбородками на ладони. Их взгляды были устремлены отвесно на шелка моря, где парусные корабли, накренившись на бок, парус по ветру, казались неподвижными на цветущих волнах, словно бабочки, впитывающие цветочную пыльцу света.

– Мы подобны этим парусным кораблям, стремительное движение которых не обнаруживается ничем, только слегка пеной, которую они тихонько отодвигают носом. Я должен бы быть доволен собой и горд своим могуществом, в один день уничтожившим две огромные армии Брафан-эль-Кибира и Тулама… Но, увы! Разве солнце видит толпу, лежащую в пыли, которую поднимают наши шаги, и города, сметенные нашими руками??.. А мы забываем любовь и благословенные губы женщин! Мы забываем пиры, освеженные спокойными улыбками, для хриплого восторга власти. Что останется от нас после того, как солнце поглотит нас, как дождевые лужи?

– О, ничего, брат, но я нахожу, что ничто не сравнимо с радостью рассечь сердце наших врагов, как спелый гранат, и смаковать его зерна одно за другим! Поцелуи приторны…

– Ты прав! Но не будет ли у тебя когда-нибудь тоски по мирной молодости, протекшей под веером музык и ароматов?.. Посмотри! Там, в том дворе, видишь, негритянка на корточках чистит апельсин… Как красна кожица в ее руках!.. Там, там, возле этой сверкающей воды, прыгающей в маленьких каналах, которые выложены голубым фаянсом, среди лиловых ирисов! Да, это ирисы и дикие миндальные деревья!.. Мои ноздри представляют себе их кислый, розоватый и чистый аромат!..

Как раз в то время, когда он произносил эти слова, в конце города поднялся страшный шум, который мало-помалу овладевал всеми укреплениями и вздымал тысячи рук смутным движением белья, сохнущего на веревке, когда ветер дует и крутит пыль голосов…

Рога караульных бесконечно длили свои громкие звуки труб, сверлившие атмосферу, раскаленную, как зола.

– Это оставшаяся в живых армия Фарас-Магаллы!.. – сказал Магамал, который, держа руку в виде абажура, рассматривал желтый горизонт за пылающей геометрией окрестности.

– Да, я видел… – молвил Мафарка, всползая, как обезьяна, на верхнюю террасу.

Стоя там и протянув руки к небу, он крикнул голубым голосом:

– Мафарка, Аллах!..

Тотчас же рога ответили глухим и сырым голосом. А между тем меловая белизна укреплений начала чернеть от темноватого муравейника, из которого от времени до времени поднимались таинственные рычания, отражая сигнал сбора.

Город был готов к сражению и гордость власти над ним, как властвуют над прирученным телом любовницы, сверкала в глазах Мафарки в то время, как он большими шагами спускался с братом к укреплениям.

Направо и налево он видел во дворе казарм толпу солдат, смутно движущуюся и струящуюся с криками на террасы башен, подобно тому, как вода в кадке прыгает и проливается через край.

– Мафарка! Мафарка! Посмотри-ка! – сказал Магамал, наклоняясь к бойнице. – Посмотри-ка туда! Ведь это приближается стадо коз!

– Ну, вот, козы!.. Не может быть!..

– Да, это животные, это большая волна, у которой края колышутся и увеличиваются, как жирное пятно!

Но братьям пришлось лечь ничком, потому что шквал самума прошел над их головами, взъерошивая шерсть моря, которое начало выгибать спину дугой.

Весь город задрапировался в беспорядочные складки большого плаща поднятого песка, фалды которого сильно хлопали по бронзовым дверям, дрожавшим на петлях.

Согнув спину и опустив голову, братья подвигались, закрыв глаза, цепляясь за зубцы; им приходилось то ползти на коленях, то падать ниц под галопом самума, удвоившего силу.

Моментами можно было предположить, что ураган катает по небу пылающий, с корнем вырванный лес; катает как попало, со сворой скачущих демонов, жонглирующих красными головешками.

Самум все увеличивал свои фантастические образы, которые беспрестанно чередовались. Так случилось, что стадо облаков, рогатых, как волы, низвергло демонов, обратившихся в беспорядочное бегство. Видно было, как бьются их жарящиеся тела, воткнутые, как на вертел, на блестящие рога, словно на полумесяц. И ничто не противостояло ярости этих неумолимых облаков, перелистывавших крыши, как книги, шелестящих стенами, как бумагой.

Прыжок – и вот они вертятся уже в открытом небе! Одни жираффы войны оставались непоколебимыми; они были выстроены в ряд на валах и стояли на своих свинцовых лапах, выгибая дугой дубовые спины и закинув назад длинные головы с блоками из гранита между крючковатыми зубцами.

Угрожающие и ужасные, они всплывали на качающемся океане огня, ожидая приказа выгнуть поясницы и напрячь страшные мускулы шей.

Великолепен был их пример героизма и силы, когда они сопротивлялись лавинам песка и брыканию небесных единорогов.

Когда самум прошел, Мафарка и Магамал подняли головы и увидали себя утонувшими в шуме, среди приливов и отливов тысячи возбужденно жестикулирующих тел.

Это было на самой высокой верхушке укрепления, на площади крепости Ники-Алофа, стены которой, вышиною в двести локтей, имели в толщину три человеческих роста и вдавались в окрестность, образуя контрфорс с гранитным слоем. Все капитаны армий Телль-эль-Кибира были тут; они собрались, ожесточенно споря с дозорными, которые утверждали, что во время пауз самума они видели бесчисленные стада псов, несущихся к городу. Новость казалось невероятной и нелепой.

Мафарка с минуту послушал их; потом внезапно покинул их для того, чтобы подойти к военным жираффам, построенным в полном боевом порядке.

И его шаги гордо увеличивались с величавым ритмом по мере того, как он подвигался вперед.

В его глазах сияло гордое опьянение изобретателя, когда он заботливо осматривал эти большие машины, грубо сделанные в виде животных.

Он пустил в ход рычаги, чтобы привести в движение вращающиеся головы, которые должны были бросать далеко, подобно праще, огромные кожаные мешки, полные кипящей воды или смолы.

Но не все жираффы были заряжены. Мафарка немедленно позвал одного из служащих при машинах и осведомился о количестве боевых припасов. Потом он медленно осмотрел пружины метательных мешков, снабженных автоматическими крыльями.

На секунду он нахмурил брови, заметив, что одна ступица не гибко зацепляет зубьями из-за недостатка масла.

– Ты отлично знаешь, болван, что крылья должны открываться автоматически под давлением воздуха, чтобы мешки-ядра планировали, как птицы, быстро улетая далеко-далеко!

Он сейчас же перешел к другой жираффе, у которой лапы были на пружинах, что позволяло ей гнуться, не ломаясь под сильными ударами неприятеля.

– Ну, живо! Приведите в движение головы на пружинах!

Тревога была быстра. И почти сейчас же жираффы стали медленно качаться на месте при помощи системы блоков и пружин.

Их поднимали на канатах, которые тащили те самые буйволы, на которых жираффы были вывезены из глубин казарм.

Чтобы лучше наблюдать за ними, Мафарка вскарабкался на зубцы крепостного вала и, стоя, со скрещенными руками, созерцал ход быков, которые спускались по откосу, влача металлические поводья.

В известный момент поводья отрезывали и они с силой удалялись, заставляя большую воинственную шею вертеться во всю прыть. Голова вертелась как праща, до пружины, которая, наконец, выпускала ядро.

Вдруг страшный шум привлек внимание Мафарки в сторону поля. Большой привскок приподнял его фигуру и почти тотчас же, не говоря ни слова, он бросился между жираффами войны, которых он приостановил резким жестом.

Огромными шагами он подошел к капитанам, которые шумно спорили, толкая караульных. В группе образовалась брешь, и все склонились перед жестким и гневным голосом верховного вождя:

– Да, да!.. Это правда!.. Сторожевые не ошиблись!.. Мы будем сражаться с собаками!.. Фарас-Магалла двинул на город всех голодных собак пустыни!.. Посмотрите-ка на это желтовато-черное вспениванье волн!.. Это не люди!.. Вон там дальше, там негры верхом, вооруженные пиками, подстрекают псов!.. Вы, значит, боитесь этих собак?.. Вы думаете, что они все бешеные? Может быть!.. Во всяком случае засуха, которая продолжается два месяца, вероятно, выдолбила их желудки, и их языки вытягиваются, когда они лижут землю, больше, чем хвост!.. Посмотрите на эту беловатую струю, сзади них!.. Это их пена, которая блестит, как слизь улиток на песке!.. Я уверен, что все эти псы бешеные!.. В самом деле, их головы вровень с землей, их хвосты поджаты под живот, их лай слишком слаб… Ведь они бесчисленны!.. От их укуса умираешь неизбежно!.. И в этой смерти ад!.. Ну, что же? Вы побледнели от этих слов?.. Значит, вы сомневаетесь в том, что мы сможем перебить их всех? Эй, капитаны, слушайте меня, как следует!.. Не меняйте положение ваших жирафф! Они отлично поставлены!.. Знайте, что бешеные собаки идут всегда напрямик, влекомые таинственным инстинктом!.. Но они ничего не видят, так как их глаза парализованы!..

Так говорил он с поспешностью лавины камней и ему пришлось перевести дыхание. Потом, подняв к небу свои зрачки, намагниченные славой, Мафарка запел:

– Клянусь Аллахом, что я сброшу за вал всякого, кто отступит!.. Вперед, первая военная жираффа!

Все бросились, чтобы схватить рычаги ворота, ось которого заскрежетала, хрипя, как умирающее животное, в то время, как большая шея гигантской машины опускалась до самой земли. Огромная глыба вкатилась в глотку, диаметром в три локтя.

– Мы похороним собак под кусками гор! – крикнул Магамал, управляя передвижением.

Глыба прыгнула через головы, как будто ее изрыгнул вулкан, и упала на равнину. Все перевесились, чтобы следить за ее параболой. Это было ужасное дробление, где распространились кругообразные водовороты и концентрические круги, которые отлетали до контрфорса крепости.

– Магамал! Магамал! – крикнул Мафарка. – Вели притащить сюда остальные восемь военных жирафф!.. Пусть запрягут двести зебу!.. Только в этом месте проклятое стадо может проникнуть в город!..

И, наклонившись вперед, он следил за возрастающим шквалом этого моря грязной шерсти, просеянного белыми дырками морд с розовыми языками. Животные от ярости душили друг друга, страшно прыгая, как обезьяны, и остервенело цепенея вокруг мрачных пастухов. Это были огромные негры сплошь закутанные в толстые кожи каштанового цвета, от головы украшенной яркокрасными перьями до ног широких, как ноги верблюдов.

Одни были верхом на высоких лошадях, чьи ноги, крепко стянутые кожей, мучительно застревали в смоле почвы. Похожие на дубы, разбитые молнией, они колебались на конях, как на чудовищных живых корнях. Казалось, на этих странных всадниках растительной формы растут зеленые мхи, а это была жирная смесь, вонючая сырость которой отталкивала бешеных псов.

Мафарка посмотрел на город. По крутому откосу явились военные жираффы, мучительно качаясь сзади больших зебу, тащивших металлические поводья среди вертлявого полета кнутов, подобных хищным птицам.

Горбы зебу были круглы и волосаты, как человеческие головы; их неимоверно увеличенные рога сталкивались, как бокалы на банкете; бестолковая и пьяная от солнца, над рогами покачивалась военная жираффа. Раздирающий скрежет колес и визг металлических связок сверлили жгучий воздух с мрачной монотонностью, перебиваемой от времени до времени грохотом пружинной головы, которая напрягалась. Затем, страшный гром у подножия стены… Огромная глыба разражалась под выступами контрфорса. Она сталкивала сплющенных и расплавленных животных в огромный котел. Брызги пены подскакивали иногда, как струя воды, до верха укреплений.

Вдруг Мафарка вздрогнул при одной мысли: он вычислил продолжительный рост этой собачьей армии, которая яростно старалась влезть по трещинам покатой стены.

Удастся ли выстроить все военные жираффы на площади до осады собак?.. Кто знает?.. И раздражение Мафарки усиливалось, когда он слышал, как Магамал во все горло выкрикивал приказания; его кнут летал в рыжем воздухе, изборожденном летящими параболами камней. Как медлительны эти буйволы!..

Вдруг, как будто одновременно ледяное и жгучее дыхание укусило Мафарку за голые ноги. Он обернулся и увидел между двумя зубцами собаку с развороченной глоткой; желтая, она дышала всей своей пеной и напрягала непомерно силы, чтобы вспрыгнуть.

Мафарка вонзил саблю прямо в глотку псу и погрузил сталь до конца. Он почувствовал, как жар живота животного поднялся по стали и смертельно охватил его руку!.. Немыслимо освободить лезвие и оттолкнуть собаку… Он сбросил все вместе в пропасть! Проклятие! Он лишился своей победной сабли! Не было ли это мрачным предзнаменованием?..

Он не остановился на этой мрачной мысли и, перевесившись наружу, констатировал, вдыхая радость полной грудью, что собаки достигли только первых рядов стены, где они скучивались.

Потом он прошел через кипящий прибой солдат, наблюдая за маневрами военных машин, контролируя вес метательных снарядов и давая точные приказания одним движением бровей. Внезапно он остановился, подняв руки:

– Довольно! Они слишком близко! Теперь надо их раздавить камнями! Пусть каждый схватит глыбу гранита!.. Остановите военных жирафф!.. Они больше не пригодны!.. Идите!.. Идите!.. И поступайте, как я!..

Все капитаны вооружились камнями большими, как они сами, и образовали цепь, чтобы передавать камни друг другу. Некоторые поднялись к Мафарке, который быстро шагал, прыгая с бойницы на бойницу и держа в руках огромные глыбы.

Он целился прямо в рычащий клубок желтых с черными пятнами собак, блестящих от пены, позолоченных солнцем. Сейчас же послышался мрачный лай и шумные кувыркания нежданных гостей, которые падали вверх тормашками. Одни были проткнуты и изливали из открытого живота кучи песку, камней и мусора, которыми они наглотались по дороге. Другие, приклеенные к выступам тестом внутренностей, грызли лапы соседей, в бешенстве отчаянно прыгавших, словно желая хапнуть на лету кусок мяса.

И Мафарка смотрел между золочеными сетями солнца на эти желтые пятна, падающие одно за другим в открытые волокнистые и сжатые пасти, которые рычали смерти у подножия стен. Зыбь крупов и щетина шерсти вызывали в памяти обугленный, вязкий и липкий кустарник горящего сада, который тушат открывая шлюзы. Все стены крепости были обрызганы мертвыми и ранеными собаками. Живые цепляясь за висящие трупы расплющивались в изгибах, опираясь одна на другую, с предусмотрительной медлительностью, и мало-помалу покрывали стены чудовищными плющами и ужасной проказой, которая хотела выесть глаза города, блестящие от солнца.

Вдруг Мафарка отступил, опустив голову перед летящим прыжком черноватой собаки, которая плашмя упала на террасу.

Она была огромна. Все мгновенно отодвинулись в кружок, образуя корону ужаса вокруг неподвижного пса, опиравшегося на рычаги лап.

– Она моя, она моя! – закричал Магамал, бежавший вверх по тропинке и тащивший за рога буйвола, запряженного с двадцатью другими в жираффу войны, остов которой выступал над пылью летевшей над городом.

Магамал взвертел кнут, и ремень стегнул пса прямо по животу.

Животное уже придушенное сделало в воздухе пируэт и тяжело рухнуло, но оно дотащило свою прыгающую агонию до ног убийцы, который трясся от радости.

– Отодвинься! – крикнул Мафарка.

Но было слишком поздно, так как умирающая собака тихонько положила слюнявые зубы в щиколотку юноши.

– О, это пустяки! Брат, она не укусила меня!

– Ложись! – крикнул Мафарка, – Покажи рану!

– Это не рана! – отвечал Магамал, садясь на землю и протягивая стоящему на коленях возле него брату ногу.

И его лицо улыбалось; оно было розово от упоения победой под медленными и невольными слезами, кристалл которых золотился на солнце.

Мафарка, склонив свое помрачневшее лицо, медленно поковырял острием кинжала рану, потом вытащил из-за пазухи амулет нищего и приложил к ране.

– Теперь вперед! – вскричал он, поднимаясь. – Живо, Магамал!.. Нельзя терять времени!.. Надо выстроить и привести в движение военных жирафф!.. Вели солдатам стрелять без отдыха, беспрерывно, ускоряя движения!.. Надо, чтобы лавина не прерывалась ни на одну секунду! Понимаешь?.. Надо чтобы солдаты работали до потери сознания! Где воза?..

– Нагруженные гранитными глыбами, они поднимаются.

– Отлично… А вы что делаете? – крикнул Мафарка прочим капитанам. – Образуйте же длинную цепь, чтобы передавать камни тем, кто должен их бросать! Камней!.. Дайте мне камней!.. Еще!.. Еще!..

И, стоя перед амбразурой, он топтался перед нею, протягивая руки, как голодный нищий. Временами он влезал на кучу ядер, чтобы осмотреть горизонт, и вертелся между солнечными лучами, как хищное животное в золотой клетке. Наконец, он решился и, сжав между мускулистыми руками зубец – как душат врага, как выкорчевывают вековые пни, – он изо всех сил тряхнул его, чтобы отломить.

Потом подняв его страстными руками, как поднимают ребенка, он проворно пошел, с гибкостью эквилибриста, прыгая через кучи камней; встав во весь рост, он нацелился прямо в барашки шерсти и пастей, которые скучивались, как попало, путаясь окровавленными лапами на бугре, на шесть локтей ниже.

Он крикнул: «Мафарка! Аллах!» и энтузиазм его победной силы и отважной смелости заставил звучать его голос из пустых легких!.. Вдали бронзовые эхо, присевшие подобно колоссальным кошкам, от радости промурлыкали об этом бесконечности.

Медленно согнул Мафарка колено, чтобы не быть увлеченным вперед, и потом, качнув три раза зубец над головой, бросил его вниз.

– Назад! Назад! – закричал Магамал, видя, что Мафарка проворно прыгает.

И оба брата очутились рядом в то время, как снаружи тысячи лап и тысячи пастей царапали и кусали стекловидные поверхности стен, рушась в пропасть.

Потом Мафарка начал скакать по остриям зубцов, отбросив всякую осторожность, отдавая приказания и требуя ядра.

Вновь образовали цепь и глыбы покатились из рук в руки вплоть до Мафарки.

Все отличало в нем ясное господство над своими силами: звучная ясность его приказаний, живая смелость поступков, элегантная разнообразность и уверенность жестов. Они точно отражали буйный, беспорядочный и методичный ритм его сердца с пунктуальностью и аккуратностью, восхищавшими взгляд.

Это был настоящий арабский самец, кровь которого текла в его гармоническом теле, обладавшем непогрешимыми движениями и управляемом самой мудрой экономией усилий.

В самом деле, могучее дыхание битвы было в это время скандировано непринужденным и отчетливым автоматизмом Мафарки, который ловил на лету большие глыбы камней и могуче бросал их против прилива шерсти.

Несомненно, в тот момент, когда Мафарка отдал приказ о движении жирафф, вся армия арабов была уверена, что их ведет к победе какой-то бог. В их глазах этим богом являлся Мафарка, который, благодаря совершенству своего организма, почти сверхъестественно господствовал и сдерживал судьбу.

Разве его правая рука, с логическими и здоровыми движениями, казалось, не держала в руках солнце, этого прыгающего льва?..

Вот тогда-то военные жираффы, выстроенные на платформе, снова начали опустошать небо огромными шеями, покрытыми канатными мускулами.

Магамал стоял на стене, чтобы управлять маневрами. Он плясал от радости, обореоленный храбростью, и огромные глыбы прыгали одна за другой, по две и по три, описывая распыленные параболы, как кометы вокруг сияющего лица живого солнца. И он хлопал в ладоши, следя насмешливым взглядом за их тяжелым паданием, там, в глубинах, когда они трескались в каше ревущей боли. И он презрительно относился к рыданиям, несущимся вдаль, до горизонта, распухшего от нескончаемого лая, который был сжат судорогами тоски.

Восхищались ли вы непринужденным порывом этого юного воина, который избегал полета камней, пролетавших вровень с его плечами? Который скользил между слугами военных жираф грациозными прыжками кошки?.. Казалось, что ветерок одолжил ему бархатные трамплины.

– Эй, братья!.. Смело вперед!.. Воды на этот ремень!.. Туда налево!.. Выбирайте глыбы, живо!.. Вперед, славная жираффа!.. Еще одно усилие!.. Ты устала?.. Я догадываюсь об этом по катаральному хрипу твоих легких!.. Браво!.. Хвалю тебя за то, что ты так разминаешь это славное собачье крошево, приправленное медом и лавровым листом, крошево, которое отлично сварится в печи солнца!.. Ура, неутомимая кухарка!..

Внезапно пронзительный шум железа заставил все головы подняться вверх.

– Они кидают в нас бамбуковыми пращами собак!.. Проклятое изобретение!.. Берегись! Посторонись!..

Страшный шум обрушился на площадь; упала бесформенная масса, образованная из сотни сплетенных веревками и кричащих собак. Ужасная бомба, края которой из жеваного и кровянистого мяса предохраняли середину. Она разбилась, как яйцо, и растеклась рычащими собаками.

Муктар первый кинулся с палашом на это кипение крупов.

Он свирепо, как занятой мясник, рубил кучи. Но его последний удар был мимо и пес, у которого он только перерубил лапы, прыгнул прямо на лицо воину со своей раскрытой пастью. Большим прыжком Муктар освободился от пса и, небрежно бросив взгляд на умирающее у его ног животное, обратился к Мафарке:

– Господин, моя судьба решена!.. Позволь мне перед смертью спуститься туда вниз и убить черного вождя, который ведет это стадо собак!..

– Таким храбрецам, Муктар, как ты, – все позволено!.. Иди!

Тогда гигант стал на колени и, подняв руки к небу, произнес молитву. Потом он поклонился Мафарке и перешагнул через вал. Все наклонились между просветами зубцов.

Рыжий ужас тек потоками лавы с боков солнца, затопляя площадь. И солдаты чувствовали, как он скользит и струится ледяным потом по их спинам.

– Брат! Брат! – кричал Магамал, крючковатые пальцы которого заливались кровью, так крепко он схватился за зубец.

– Что с тобой, Магамал?.. Говори!.. Почему ты так дрожишь?

– Мафарка, я хочу пойти за этим человеком!

– Нет, ты должен остаться здесь, подле меня!

– Мафарка, мои ногти горят от желания разорвать щеки этих негров!.. Надо, надо мне спуститься!.. Я хочу идти туда!.. Все мои внутренности влекут меня туда!.. Мое сердце, свободное от любви, наполняется до краев, свирепой храбростью!..

– Нет, нет, мой брат! Ты уже во власти бреда! Надо увеличить в стократ ценность твоей храбрости, обуздав его мудрым расчетом! Твой час еще не пробил. Дай уйти этому человеку, которому осталось жить только несколько дней. Он спешит к смерти!..

– Но, видишь ли, Мафарка, я тот, каким ты был когда-то, скажи! Разве ты не нашел ничего другого, кроме отвратительной любви к опасности?.. Значит, только мертвые могут выполнять славные деяния?!..

Тем временем ужас наклонял все торсы поверх вала. Все хотели видеть Муктара. Но бугры стены еще прятали его. Все топтались от тоски, задыхаясь в страшном беспокойстве. Наконец тот появился, роковой и нагой, более величавый, чем последняя колонна рушащегося храма среди вертящейся толпы пламени и дыма. Утес, о который бьется пенистая волна псов.

Вдруг Муктар ринулся к негритянскому вождю. Тот ждал, застыв на огромной лошади, покрытой попоной из зеленых и вонючих кож. Походка Муктара была горда и благородно ритмична. С поднятой головой, с глазами, устремленными на ослепительное солнце, он равнодушно потряхивал сероватой собакой, приклеенной к его спине, подобно огромной улитке.

Черная собака повисла на правой руке вместо щита. Моментами, корчи этого отвратительного животного придавали Муктару вид сокольничьего.

Ужас и смятение все больше и больше волновали воинов-арабов, склоненных над валом по мере того, как уменьшалось пространство между двумя грозными противниками.

Когда Муктар достиг тени большой лошади, он одним движением поясницы стряхнул псов, которых нес на себе, согнул колени и прыжком бросился на негритянского вождя. Прыжок был так стремителен, что тот был сброшен с лошади под тяжестью нападающего. И они оба исчезли под новым приливом лающих псов.

В это время Мафарка поднял свою правую руку, крича:

– Магамал!.. Стой, Магамал!.. Победа за нами!..

Когда последняя голова жираффы согнулась, дрожа всеми мускулами, – у подножья крепости было только большое желтоватое и грязное озеро, откуда торчали конвульсивные морды.

Вдали, в облаке пыли, продолжительный лай…

Стоя в амбразуре, Мафарка, голый до пояса, задыхался от победной радости между гигантскими военными жираффами, как адмирал среди высоких мачт флота. Смотря с тоской за гавань на великолепие заката, он грезил о том, чтобы задремать на пышных облаках, пурпурных подушках, наваленных в кучу на ковре моря.

И он протягивал руку, чтобы взвесить на могучей ладони чудесное солнце массивного золота; солнце, которое какой-то невидимый бог предлагал ему, как награду за победу.

Потом, возвысив голос, он пропел молитву:

– Ты здесь возле меня, я в этом уверен!.. Ты покровительствуешь мне, летящий бог, бог быстроты и неистового спазма!.. Бог пота, хрипа и агонии!.. Бог в форме X, молниеносный волчок, жужжащий на верхушке времени! Зрачок с поволокой! Детский рот, который лепечет бледные истины!.. Окровавленная колесница войны, увлеченная на склоны твоим весом, который топчет крупы твоих голубых кобыл! Бог в кровавой колыбели, которого душат вонючие сосцы кормилицы!.. Я чувствую, я чувствую твою руку, твою отеческую руку из свинца, расплавляющегося от доброты на моем плече. Это ты даровал мне победу! Я благодарю тебя!

«Аллах! Вот, я становлюсь на колени и обнимаю твои ноги! Где они? Везде! Они везде на кривой мира! Я прячу лицо мое во прах и я лижу эти зубцы, ибо твои ноги без сомнения в этот момент покоятся на них!

«Я умоляю тебя принять горячий и сладкий запах, который поднимается ото всех этих трупов! Ласкай и пекись твоими большими золотыми руками об их гниющих животах, чтобы ускорить освобождение их душ! Вдыхай ядовитый пот этих пылающих тел, которые открылись для крепких поцелуев смерти, чтобы обрадовать белые глаза родины! Это их последняя жгучая и осипшая просьба, их последнее бешеное хрипение героического отчаяния, поднимающегося к тебе!

«А вы, воины, татуированные ящерицами, простите мне, что я вас пережил, собирая, как зеркало, все лучи славы!.. О, неведомые мертвецы, простите мне, что я таким образом обогатился вашими усилиями, укрепляя мои легкие вашим великим и смелым дыханием!..

«О, не сердитесь на меня за то, что я – такой недостойный наследник всего божественного света, чье будущее вы соткали своими яростными жестами! Я вас всех похоронил в своем сердце, всех, великих, знаменитых и скромных, всех, чтобы моя сторукая, стоустая память навсегда вас приветствовала, воспевала и благословляла!.. Аллах! Аллах! Аллах!»

Награда за победу

Тем временем слух о победе уже полетел с вечерним ветерком, овевая восхитительной прохладой ревущие внутренности и легкие города.

Отовсюду, по идущим вверх тропинкам и улицам, пьяный от радости, взволнованный, потрясенный безумными надеждами и растерянный город растекался в счастливой болтовне, придвигаясь к валу, чтобы приветствовать защитника Телль-эль Кибира.

Мафарка ждал граждан, стоя рядом с братом своим, Магамалом, на внешней террасе цитадели, в час, когда солнце наклоняется, чтобы пить из свежих источников моря.

У розового вечернего света была тяжелая и мягкая прозрачность ароматного масла, которое прохлада выставляла своими женскими руками на большом теле города, этого уставшего бойца.

Мелодический вечер, вечер телесной усталости и опасности, которая медленно успокаивала грозную мускулатуру крепостей, еще сокращенных от буйности, и привскакивающий валовой остов.

Все жители, опьяненные пышностью праздничных нарядов, собрались на площади Файум, чтобы торжественно вручить победителю королевскую корону.

В этом приливе всепоглощающего энтузиазма было решено, что молодые девушки города должны были явиться в тот же вечер к Мафарке во главе процессии и отдаться его желаниям, будь это хотя бы минутный каприз.

Они уже приближались, одетые в платья желто-кенареечного цвета, отлично сидевшие на фигуре и оставлявшие шею свободно-открытой. Девушки несли ветви цветущей вербы, но скорее их голоса опьяняли атмосферу нежной, сладкой и пленительной мелодии, в которой, казалось, все певчие птицы расплавили свои вокализы, чтобы привести в восторг возбуждающую и божественную теплоту этого летнего вечера.

Самые богатые из девушек ехали замысловатой и скачущей рысью на ослах, украшенных черными попонами с длинными разноцветными косичками и тесемками и c хомутом из голубых жемчугов. А отцы девушек, c длинными кольчатыми бородами, в тюрбанах из голубого газа, смотрели на них издали, сидя на высоких верблюдах, покрытых зелеными шелковыми тканями, сплошь вышитыми раковинами. Точно утесы, покрытые водорослями в текучей радости зари.

И Мафарка смотрел издали на эту волну, осыпанную лепестками, которая колыхалась между оранжевыми стенами поднимающихся передников и, казалось, извлекал из них звон лиры и влажные аккорды бенджо…

Его грудь наполнялась мучительным и кислым ароматом славы.

– Не покидай еще меня, суровое солнце, солнце энергии и жестокой силы! Вот ты отрываешь от моего тела, один за другим, клыки воли, которые были вделаны в мою плоть… Это твои лучи красной лавы текут в моих жилах…

«О, море огня, не убегай же от меня далеко!.. Иначе я буду только гавань, засыпанная песком, я буду ничто, если ты выйдешь из моей груди, о, солнце!..

«Ибо ведь видишь ты: моя душа боязлива… Она не умеет приять эту подавляющую радость, и я чувствую, что задыхаюсь под наплывом восхитительного сладострастья!»

Когда молодые девушки были собраны в пестрые букеты на ступеньках террасы, Мафарка почувствовал на своем лице переменчивую ласку томного веера из перьев, колеблемого невидимой рукой.

Они мерно качали цветущей вербой, словно желая отогнать дурные сны от уснувшего ребенка. Их волосы, окрашенные в цвет лавзонии, были заплетены в тугие косы, которые поддерживались монистами, сделанными из маленьких золотых монет, чей кристаллический звук сопровождал небрежные движения девушек, похожие на движения пловца. Сладкий прилив и отлив желания смущает и пугает их черные зрачки газелей и качает их гибкие станы.

Мафарка вдыхал их девственный аромат, который проникал в его душу через тенистый портик воспоминаний и бежал по коридорам вен и по натянутым канатам нервов. Веер их голосов и жестов ласкал короля идеальной свежестью. Он ощущал в глубине своего сердца женскую руку с грациозными и острыми пальцами, которые понемногу сжимались.

– Магамал! Магамал! Где ты?

И Мафарка с радостью почувствовал под своей рукой лихорадочный жар лица брата, в то время, как он наклонился вперед над расцветшей и трепещущей жатвой весенних девственниц.

Они поднимались поспешным и тесным, но робким потоком, прячась одна за другую. Каждая выталкивала вперед соседку, выталкивала с гримасами и ловкими кривляниями, которые давали возможность оценить упругость и эластичность ее грудей. Потом, вдруг они прятали глаза в безумных травах волос, смеясь ароматным смехом.

Так изгибаются от радости полевые цветы под игрой солнца и ветра, которые скачут весной, как прекрасные школьники, отпущенные на волю.

Над грандиозной свитой Мафарки распускались в вышине неправдоподобные минареты, профиль которых усложнялся галереями, колоколенками, арабесками и колонками. Они походили на гигантские голубые ирисы, касающиеся облаков своей золотистой гусеницей, которая воспевает кисловатый запах любовного пота и знойного целомудрия.

– Мы пришли к тебе по капризу и безумию, ничего не зная и ничего не желая!.. Наши щеки порозовели от испуга, ибо мы никогда бы не осмелились прийти к тебе… О, нас ведет не любовь и не любопытство! Но вечерний ветер толкает нас друг за дружкой к твоим ногам, словно маленькие волны на морском берегу… Не брани нас! Ведь это наши родители приказали нам, а мы послушны!..

В самом деле, их томный жест производил чудеса, потому что там и сям в голубом небе, украшенные ромбовидными изображениями, острия зеленых минаретов покрывались живыми и мелодическими венчиками, а купола мечетей в пурпуровых пятнах, казались рассеченными, как свежие арбузы.

– У нас есть плоды, сорванные для тебя, и груды цветов, чтобы оживить твои ноздри, сожженные ветром битвы, ибо ты освободил город. Ты умеешь побеждать лучше, чем всякий другой воин, твоя сила ужасна, твоя грудь крепче вала!.. Мы не знаем этого… Нам так сказали… Мы никогда не видали тебя… Ты всегда был на самых высоких башнях!.. Конечно, ты презираешь нас за то, что мы такие хрупкие, бесполезные и робкие!.. Твои большие глаза пугают нас!.. Но, если ты хочешь взять нас в свои объятия, всех, одну за другой, и поднести нас, как розы, к своим губам, мы позволим это… И это будет приятно нашим родителям… И нам тоже… немножко…

Вдали, голубая толпа передников колыхалась бесчисленной и сжатой массой вокруг домов, которые словно качались от их толчков; качались своими террасами отягченными народом, как дагабиэ во время нильских праздников.

Там и сям большие минареты, неся высоко-высоко на своих кругообразных балкончиках гроздья живых фруктов, колебались, как мачты, и рядом с ними купола мечетей надувались, румянясь, как паруса между последними лучами, этими красными канатами, протянутыми великим бурлаком-солнцем.

И, казалось, весь город тихо скользил в большом райском Ниле, под лазурью, пропитанной фиолетовой прохладой… О, великолепие вечера, изумленного своей собственной красотой и обреченного умереть!..

Мафарка с восхищением чувствовал, как этот голос, колеблющийся по прихоти света, входил в его сердце с качанием колыбели, жалобным кваканием руля и стонами блоков.

Высоко, в небе, голоса хлопали крыльями с улетевшим отрядом огненных журавлей и c гибкостью голубей, летящих и держащих розу в клюве.

Вдруг Мафарка испытал тягостное чувство, заметив, как дрожит под его рукой лицо Магамала.

– Магамал, что с тобой?.. Почему ты дрожишь?..

– Брат, не беспокойся об этом… Это летний вечер леденит мне спину. Но пение этих девушек мне приятно.

– Почему же ты так побледнел?.. Магамал, мой возлюбленный Магамал, час твоего счастья пробил только что… Иди к своей супруге и подольше отдохни на ее сердце!.. Вот авгурский поцелуй, который дает тебе во имя Аллаха, Мафарка!

Не отвечая, Магамал позволил поцеловать себя. Он медленно прижал губы к щеке брата. Мафарка вздрогнул от ожога этого поцелуя и грустным взором следил за любимым юношей, который удалялся, побледневший, и исчез, как легкая тень.

Потом взгляд короля замедлился на чудовищных крупах жирафф войны, выделявшихся на меди заката, принимавшего мало-помалу бронзовый оттенок.

Зенит казался жестким и выпуклым, как огромный свинцовый щит, в то время, как на востоке, у последнего предела песков, горы драпировались в светящийся порошок: воинственную и летающую душу пустыни. Мафарка пристально разбирался в своих честолюбивых замыслах, очерченных ясно, как эти верхушки цвета жженного кофе, которые резко выдавались на бледном западном небе. Мало-помалу небо повсюду смягчалось, переходя от оттенка желтой меди к желтой влажности бананов, чьи желтые ветки с плодами качались над его головой; кадило, в котором горел чудесный сахар.

Тогда чувственное желание вечера, коснувшись сначала ноздрей, а после губ короля, напомнило ему о лакомых молодых девушках. Кротким жестом он велел им приблизиться; но они пели, от всего сердца, без памяти, забывшись, запрокинув назад голову, полузакрыв глаза, чтобы лучше впивать дикий запах торжествующего и победного самца-властелина.

– Приблизитесь и придите в мои объятия, чтобы я мог вкусить вашу ароматную девственность!..

В этот миг, благодаря волшебству африканских вечеров, небо вновь зажглось, точно солнце делало вид, что возвращается. Скрытная, розовая и синеющая окраска украсила пейзаж, который кричал от наивной радости.

Молодые девушки сейчас же замолчали, чтобы послушать голос света, являя свои зубы, белые и мелкие, как чешуя сосновой шишки.

Тогда Мафарка заговорил вкрадчивым и бархатным голосом, который, казалось, был еще смочен идеальной кротостью материнского молока.

Летящий ветерок иногда срывал с губ короля, жестких и грубых, мелодические лепестки. Вокруг Мафарки девушки склонились, прижавшись стройными выгнутыми телами, причем, задние старались просунуть голову через передний ряд, и, словно висели, подобно бананам, на вкусном стебле его голоса.

– О, я беру вас всех!.. И я охотно буду ласкать умело и сладостно ваши тела, освободив их от шелковистой коры. Я предугадываю, что они жгучи и хорошо предназначены для тонких и буйных любовных драк. И мое тоже, несмотря на то, что оно вынесло столько ударов сабель, несмотря на столько ночей, скорее раздавленных, чем проспанных, на камнях… О, я знаю, я знаю, как надо любить и ласкать…

Он ходил, говоря это. Просторный и гибкий ритм его шагов очаровывал молодых девушек, которые кудахтали от удовольствия, следя за образными жестами, которыми Мафарка очерчивал контур своих идей. Это был неизреченный рай, который они видели цветущим на губах короля, среди пожара его взглядов; они грезили растянуться под заманчивой тенью его длинных ресниц.

– Я знаю, что для того, чтобы заставить вас извиваться от удовольствия надо щекотать вас повсюду, повсюду… пятки и пахучие гроты ваших подмышек, которые зовут любовь криком, как псы при апрельской луне. И шутки тоже! Я знаю массу шуток!.. И забавных историй, которые заставят вас запрокинуть головы на подушки!.. Да, да! Когда я вам их расскажу, вы схватитесь обеими руками за круглый живот и обнажите ноги и замашете ими, как при прощании перед отъездом; и они замкнутся, как клешни краба над своей добычей! В августе, когда в окна врывается желтый цвет и острый запах тоски; когда жар жужжит вам в уши мушиным голосом! Жужжит: – Слишком мало, слишком мало быть голой! Надо освободиться от жгучего шелка и материй, которые покрывают ваши, распухшие от нестерпимого зуда, груди… О, я знаю, что надо делать!..[52]

«Как видите, я вас не презираю… Я вас люблю и понимаю вас всей культурной жаждой плоти, которая вскопана глубокими, высохшими и черными колодцами… Но вы будете несчастны потом! Ибо высшее, чего я жажду, это желание убить вас!.. Что вы можете требовать от живого кинжала, каким являюсь я?!.. Ах, лишиться сегодня вас до первой ласки, после первого беспомощного состояния ваших страстных и растопившихся зрачков!.. Ах, лишиться вас таких, каковы вы есть, целиком закрытых корою стыда!.. Но я мечтаю, увы! о неизбежном удовольствии сорвать эту кору с вас длинными полосами, как обнажают огромный тропический плод!..

«Остановиться здесь: вот мучительное опьянение! Вот мед моего желания!. Но предрешено, что вы будете разорваны моей свирепой силой, оцарапаны и вспаханы, как колеи, зубчатыми колесами моего огненного, эгоистичного и хищного сладострастия!..

«Я хочу вас всех, о, сочные девушки моей победы!. Девственницы с глазами спелой жатвы! Девственницы с глазами выигранной битвы! Награда за пролитую кровь! Великолепный дар моего любимого города!..»

В этот момент дурашливый старик приближался, c трудом протискиваясь сквозь шумящий водоворот толпы, которая раздвигалась при его проходе. У него была походка гиппопотама. Его нос, на котором возвышался фиолетовый рог, и его широкая каштановая одежда, отягченная драгоценностями, делали его похожим на носорога.

Не вздрогнув, Мафарка тотчас же узнал Биобудана, верховного шейха и главного советника Бубассы. Чего ему бояться этого подлого и раболепствующего льстеца?

И большими мягкими шагами ягуара Мафарка приблизился, среди опьяняющего расцветания девушек, и поклонился с непринужденной элегантностью, приняв среди тишины скипетр, который ему протянул дрожавший старик.

И стоя на террасе, Мафарка скрестил на своей голой груди могучие руки, под нажимом которых задрожали его нагрудные звучные щиты.

– Аллах! Аллах! Аллах! – пропел он. Я благодарю, великий народ Телль-эль-Кибира, за предложенный мне скипетр и за живые, благоухающие цветы!.. Слава умирающего солнца возрождается в моей триумфальной заре. Вы будете тенями, брошенными моей; бронзовою волею перед лицо раскаленного солнца!..

«Вы будете отныне повиноваться мне без принуждений, как тени повинуются солнцу!.. Во имя Аллаха, я приглашаю всех великих города на праздник коронования, в Чрево Кита!.. Весь народ в этот вечер будет есть за моим столом, который продолжится от залы, где буду я, до вала укреплений и повсюду на улицах города!»

Белые дома окрасились в лиловый цвет под небом чайных роз, где муэдзины замолчали, оставив голубые дыры. А между тем финиковые пальмы, наполовину окунутые в полумрак дворов, качали в вышине свои ослепленные султаны, плававшие в счастии.

Чрево кита

Уж наступал вечер, когда Мафарка достиг галопом переулка, который бежит зигзагом по спине высокого мыса до крепости Газр-эль-Гузан, чья меловая масса возвышается там, в красноватых сумерках, как гигантская улитка, высоко неся голову маяка с его проворными рогами света.

Последние лучи солнца укрылись на небе и на море; небо и море имели влажную и звучную глубину раковины, потому что негр, лежавший там, играл на флейте, чтобы убаюкать и рассеять дрему рассыпанных эхо.

Казалось, он выдувает из своей трубочки слезы, наполненные воздухом, которые отрываются одна за другой и поднимаются вверх, отливая в пространстве цветами радуги. И жалобная мелодия склонялась в лазури, иногда укладываясь на ложе жары или качаясь на качелях ветерка. Но нежность вечера не могла смягчить сердце Мафарки, который, сидя в седле, ускорял ударами шпор галоп своего коня. Мостовая была так липка и грязна, что Мафарке приходилось изо всех сил натягивать поводья, чтобы, конь не проскользнулся между угрюмыми коленями кубических домишек.

Они опирались друг на друга, опустив ноги в пенистую волну и подбоченясь, как рыбаки, которые тащат из воды сети. Казалось, что черноватый переулок вибрировал, танцуя, как канат, протянутый под шумными телами домов.

Их усилие было неутомимо, потому что они, может быть, чувствовали на конце каната нечто широкое, обширное и богатое, как море.

Мафарка двигался между тоскливыми ожиданиями стольких жалких дверей, уханье которых удваивалось с трепетанием первых отраженных звезд, которые создали иллюзию чудесной рыбной ловли.

А тем временем от низа стен отделялись тени, ползущие, к Мафарке, как предательские черепахи, о которые Эфрит чуть было не споткнулся пару раз; так клейки и скользки от рыб, чешуи и водорослей были их щиты.

Кислая и приторная вонь отвратительно смешивалась в его носу с идеальным ветерком, бредущим с моря. Так катаральный хрип бессильного старика портит дыхание девственницы.

Таинственное беспокойство овладело понемногу Мафаркой, усиливаясь по мере того, как он входил в почтенную крепость Газр-эль-Гузана, работы его отца Раз-эль-Кибира, короля африканских королей.

Грозные ряды стен дразнили море вечным прибоем пены, под верховной волей ночного маяка, который раздирал дальнюю темноту светящимися ножницами, навеки свидетельствуя гений своего созидателя.

Мафарка почувствовал, как содрогаются его внутренности, когда он узнал земную печать этого полубога, который зародил его самого когда-то, может быть, в вечер победы над соединенными королями пустыни.

Это его отец задумал план этих изумительных подземелий, вырытых в граните мыса. Он сам руководил постройкой этого фантастического Чрева Кита, созданного для того, чтобы приглашать туда вассалов и предлагать им насладиться зрелищем агонии королевских врагов, гибнущих под зубами голодных рыб.

Радостная жестокость господствующего разума, которая равняла свою молниеносную волю с точностью оплодотворяющего солнца.

Что касается его, сына, не смог бы ли и он когда-нибудь возобновить над Африкой равновесие этой могущественной души? Какие предсказания читал он в форме облаков, плавающих над морем?

Мафарка не остановился на этих изысканиях и, оставив направо спиральный путь, который поднимался к маяку, и, не поджидая свиту факелоносцев, он устремился влево, в закрытую дорогу, спускающуюся уступами и скачками к подземелью.

Мафарка и его конь почувствовали себя поглощенными огромным ртом горнила. Треск невидимого пожара долго вел их коридорами более запутанными, чем вены человеческого тела, к темной воронке, где Эфрит вдруг остановился, запутав ноги. Мафарка не мог ничего разобрать в дымящемся полумраке. Но могучие руки схватили Эфрита под уздцы, и Мафарка сошел с седла.

Почва дышала и мягко уходила под ногами. Значит, победителю приготовили королевски импровизированный ковер из сжатых, прессованных тел негритянских пленников? Огромная радость наполнила грудь Мафарки в то время, как он проходил под заостренными сталактитами свода, столь же угрожающими, как тройной ряд зубов кита. И Мафарка вошел среди пылающего красноречия факелов, жестикулирующих в вышине, как ораторы на воздухе.

Он чувствовал себя легче лепестка на дышащей волне закованных тел. Все гости поджидали его, стоя, воздев руки к небу и обратив лицо к входу. При его появлении на дороге все склонили спины с мягкой элегантностью леса водорослей, пригнутых течением.

Не ступал ли он по гладкому песку морских глубин? Могучая и нежная сила увлекала Мафарку вперед с ловкостью легкой барки. Он чувствовал, как его тело плывет в зеленоватом дрожании теплой и почти что жидкой атмосферы. Он вообразил огромные массы воды, мягко нежащиеся над головой, и ощущение было бы подавляющим, если бы не рывки арф, крики неутешных дудок, прыжки тамбуринов и мяукание бенджо.

Шум был усилен во сто крат сводами, которые округляли свои мраморные бока, образуя могучий скелет чудовищного кита.

Там и сям, ряды сложенных знамен вздувались, как колоссальные жабры. Направо и налево кривые стены зала были сделаны из кристального стекла, ясная прозрачность которого выходила на колоссальный аквариум, замысловатыми трапами сообщающийся с морем. Этот причудливый бассейн был наполнен странными рыбами, которые подались на приманку, плавая вдоль мыса. Было видно, как они, изголодавшись накануне, яростно двигались.

Большинство гостей собравшихся в зал смотрели на чудесный аквариум, который бросал на столы мрачное отражение лат, копий и лоснящихся на солнце борцов.

От времени до времени было видно, как кровавые приманки скользили на железных прутьях под каждым из отверстий и как кучи громадных рыб бросались к соблазнительным кускам мяса, чтобы хапнуть их и наивно преследовать их до глубины аквариума. Спрятанные рабы мгновенно и внезапно закрывали трапы бассейна и брали в плен этих водяных чудовищ.

Мафарка крикнул:

– Я хочу музыки! Живо! Эй, флейтисты, лютнисты и цитаристы!.. Что вы спите?! Пусть наполнят смолою железные клетки, – прибавил он, протискиваясь ударами локтей сквозь колыхание нагроможденной массы, чьи пышные и отягченные драгоценностями платья издавали скрежет маиса под жерновом.

И когда невидимые музыканты начали тузить и щипать мелодические бока и груди арф, которые корчились от смеха или плакали под развевающимися одеждами аккордов, – Мафарка, встав на кучу подушек, выпрямился. Он улыбался, говоря с милыми гримасами:

– Приглашаю вас, мои возлюбленные сыны, сесть вокруг аквариума, чтобы полюбоваться изумительным разнообразием моих ядовитых рыб!

Торжествующими жестами он показывал разнообразные породы рыб, печень которых наполнена ядом.

– Смотрите, вот тетродонт. Не следует прикасаться к нему, – прибавил смеясь, король, – потому, что он выпускает яд органами размножения. Вот его самка… Некрасива, не так ли?.. Тем лучше, потому что ее поцелуи опаснее поцелуев самца.

В этот момент в аквариуме образовался желтый водоворот, откуда отделились мюрэны, длиною в два метра. Их гладкая кожа пестра и покрыта липкой слизью.

За ними приближались угрожающие и мрачные рыбы отталкивающего вида, похожие на огромные черноватые ножницы.

– Это синанкеа, большие крысы Красного Моря.

Шайка синанкеа нырнула в глубины аквариума, где самые большие старались зарыться в песок. Медленно они исчезли одна за другой, оставив наружи торчать лишь шипы.

– Вы можете следить за игрой этих негодяев. Они никогда не нападают несмотря на силу своих остриев. Нужна внешняя сила, чтобы другая рыба была брошена на канал острия. Рыбаки, раненые синанкеа, сейчас же чувствуют ужасную боль, которая охватывает все тело и вызывает исступленные конвульсии. Я видел, как один пораженный бился головой о прибрежные камни и умолял прохожих отрезать ему отравленную ногу.

Было видно, как прошла разновидность скорпёна. У всех них была большая голова, слегка приплюснутая, покрытая колючками с остриями на спине.

Гости приветствовали криками восхищения процессию скорпёна, которые сбились в кучу, дрожащую в глубине аквариума. Мало-помалу беспокойство рыб росло: они спутали плавники и колючки в виде рычагов, бечевок, и ремней, безумно волнуясь, и это делало их похожими на механизм огромных стенных часов или систему зубчатых колес катапульты.

Но когда огромный артемат Тихого океана с внушительным видом приблизился, подымая плавники, вооруженные непомерными колючками, все скорпёна зарылись в песок.

– Эта рыба похожа на галеру. У нее на спине мачты, а на боках весла. Смотрите, вот самка!.. Она машет большими плавниками вокруг живота. Точно танцовщица с мягкими газовыми юбочками в воде.

Послышалось ворчание. Рыбы гарпунировали Антилльских батракус грюнеус. Видно было подергивание их розовых плавников, которые щелкали о темные грудные мускулы на коричневых спинах и на желто-черномраморных боках.

– Но я вижу по вашим лицам, что аппетит начинает вас развлекать! – сказал Мафарка. – Позже у вас будет, чем порадовать взоры. Раз это собрание рыб вас интересует, вы скоро увидите их за работой! Сейчас я вам предложу, чем позабавить нёбо и напичкать брюхо…

Шагая, с богатым взглядом и расточительными жестами, Мафарка перечислял чудесные кушания, которые были поставлены среди зала.

– Это не все. Есть еще восхитительный пилав, за варкой которого наблюдали особенно; фисташковые и ванильные шербеты, долго сохранявшиеся среди роз. Есть пироги из рисовой муки и меду, есть галагуа, сиропы, карамендин, испанские и французские вина, коньяк и ром в больших кувшинах с отверстиями, украшенными драгоценными камнями!.. Все будет подаваться вам в любое время и не по порядку. Пусть каждый следует фантазии желудка!

Все сели на корточки, скрестив ноги, вокруг скатертей, усыпанных нарциссами и акацией. Гости жадно ели, с томным покачиванием, которое они скандировали редкими словами и довольным сопением.

Моментами их руки с покрасневшими ногтями погружались в поднос, как курицы, клюющие из одной миски.

Потом, время от времени, гости откидывались, чтобы дать нежной и сладкой музыке протечь в горло, орошая глотки обсосанными вздохами; все это проделывалось с гримасами счастья, которые были смешны Мафарке.

И, улыбаясь, он сказал громко:

– Дорогие гости, я избавляю вас от обязанности хвалить мой пир традиционными отрыжками, потому что мы кончим тем, что задохнемся в этом зале без окон.

Потом король мало-помалу нахмурился. Мысли его невольно были привлечены всплесками рыб, которые, казалось, пламенели за чудесными стеклами.

– Рабы! Раскидайте лепестки роз по залу! В воздухе носится довольно неприятный запах: не правда ли, Абдалла?

И Мафарка жестом призвал юношу с гибким станом, перетянутым поясом из гиппопотамовой кожи. Этот капитан гордо обращал к Мафарке свое лицо оливкового цвета; и большие глаза юноши, казалось, поглощали весь свет, как два зеркала.

– Да, господин. Я об этом подумал. Они сейчас придут.

И он указал на кристальные стекла потолка, сквозь которые были видны светлые ноги рабынь, гуськом выходящих из верхних кухонь; каждая рабыня несла корзинку сбоку; и все они спускались по внутренней лестнице в зал.

Они медленно подвигались между гостями, усыпая пол розами и сиренью. Их выбрали изо всех рабынь за красоту тела и элегантную гибкость походки. Но гости не обращали никакого внимания на рабынь, утонув на раздавленных грудах винограда из Смирны, в котором застревали их руки. Некоторые пичкали себя бананами и засахаренными финиками, следя взором за тем, как проносили золотые, отделанные серебром, кувшины и большие вазы, у которых на боках были вылеплены горы и города с многочисленным населением.

Вдруг сильный шум заставил гостей выпрямиться и повернуть красные лица с округленными глазами по направлению к выходу зала, где какой-то человек отчаянно вырывался из рук рабов.

– Это Сабаттан, молодой племянник Бубассы. Он хочет войти, – крикнул один из рабов.

– Ну так что ж, – ответил Мафарка, кусая банан. – Дай ему дорогу!

– Берегись; это враг! Он утверждает, что у него есть важные вести, которые он хочет тебе передать. Не прикажешь ли обезоружить его?

– Нет! Нет! Добро пожаловать ему, и его спрятанному кинжалу! Во имя Аллаха! Стол накрыт… Пусть он насытится в полное удовольствие!

Потом медленно повернувшись к новому гостю, Мафарка прибавил:

– У тебя был отличный аппетит, когда-то, когда мы обедали за одним столом!

– Спасибо, Мафарка! Я охотно сяду, около тебя, чтобы отпраздновать твое коронование. Я опоздал. Извини, что я так долго блуждал по внутренностям этого Кита прежде чем дойти до тебя.

Сейчас же заклинатели змей вытащили из мешков опасных гадин, которые изумили гостей. Но заклинателей отослали прочь, потому что их одежды были зловонны. Среди всеобщего веселия ввели шута-негра; этот был дряхл; весь в морщинах и казалось, что пальцами смерти сложены складки на его лице. Несмотря на свой возраст, шут проявил неправдоподобную ловкость в подражании хищным животным, охотящимся в лесу, гимнастической ловкости обезьян на ветвях и размашистому бегу жирафф.

Наконец, шут уселся, скрестив ноги и, держа их руками, качаясь взад и вперед, начал:

– Два кортика, которые сталкиваются в подземелии. Что это такое?

Полупьяные от хмеля гости немедленно поддались традиционной игре и, вытянув вперед лица, на которых была написана вопросительно-недоуменная глупость, ждали ответа.

Тогда шут с торжественным жестом пояснил:

– Это значит, что два брата пришли в гости к одной и той же женщине.

Все удовлетворенно откинулись назад, длительно бормоча.

– Человек каждое утро носит в свой дворец сокровища и нагромождает их на террасе, а вечером появляется орел и похищает их. Что это такое?

И когда гости повторили ту же комедию изумленного удивления, шут прибавил:

– Это значит – неверная жена.

Потом была очередь приклеенной булавкой к пергаменту бабочки, которая походила на поэта, жертву своего тщеславия. Но так как рассеянность начала овладевать частью гостей, покорных вину или сонливости, то странный шут, заметив, что все валяются на столе, закончил, лукаво, заявив с таинственным жестом птицелова, что он предложил самый трудный вопрос.

Произошла толкотня. Одни проснулись с суматохой сталкивающихся ваз, из которых стекали плоды и компоты; другие, сваленные хмелем, жаловались, что их топчут. Кружок слушателей сжался.

– Однажды умиравший с голоду волчонок был взят пастухом, который долго кормил его и заботился об нем. И вот волк съедает своего благодетеля. Что это такое?

Молчание в зале стало значительным. Все смотрели в глаза друг другу с возрастающим удивлением, принимая во внимание легкость задачи, которую они, однако, не могли решить. Потом более старые начали шептать на ухо соседям и странное беспокойство понемногу охватило гостей, сидевших возле Сабаттана, который медленно поднялся и, показывая лихорадочным жестом на Мафарку, сидящего на другом краю стола, проговорил:

– Я оглашу имя пастуха и, в особенности, имя волка.

При этих словах Мафарка прыгнул вперед, опрокинув рукой кувшины и блюда, которые подносил ему раб, и выпрямился на столе, как колонна:

– Ты лжешь, паршивый пес! Я не съел своего благодетеля! Я – сын короля и единственный законный наследник короны Телль-эль-Кибира. Бубасса любил меня, сказал ты? Да, да!.. Он любил меня, как ярмо любит быка, как удочка рыбу. Но, впрочем, на что ты жалуешься? Разве я его убил? О, моя доброта была слишком велика, и вы имеете право упрекать меня за это, вы, мои гости, вы, великие граждане Телль-эль-Кибира. Потому что ведь это Бубасса поставил отечество в опасность. Я ограничусь тем, что изгоню его!

– В живот твоих рыб! – пробормотал Сабаттан, которого друзья удерживали за пояс.

– Да, в живот моих рыб! А почему бы и не так?.. Разве я сам не был изгнан в живот Бубассы в продолжении всей моей юности? К счастью, я вышел оттуда, как прекрасный проглоченный бриллиант. Я вышел оттуда с ночными испражнениями, которые теряет его ослабленный и дряблый кишечник. Надо сказать, что он от этого немного прихворнул. Ха, ха!

И Мафаркой овладел сильный взрыв веселости, которая встряхнула всех гостей, разгоряченных вином и пищей.

Самые молодые опрокидывались на спину, чтобы лучше хохотать и держали обеими руками подпрыгивающий живот.

Тем временем вокруг Сабаттана образовалась группа с церемонными и официальными манерами, которая смотрела с враждебной и угрожающей почтительностью на Мафарку. А он тем не менее непринужденно занимался сменой монументальных блюд прислушиваясь к прыгающему и отрывочному разговору, подкарауливая заглушенные полуслова.

Но так как злоба сдавила ему горло столь мучительно, что он не мог более сохранять беспристрастия, он схватил за руки Абдаллу, своего главного капитана:

– Передай мои приказания! – изрыгнул король.

После этого, снова просияв свежей улыбкой, Мафарка, начал спокойно:

– Воистину я вижу, что веселость начинает слабеть. Да не будет сказано, что за моим столом можно скучать! Будьте добры все повернуться к аквариуму и хорошенько вытаращить глаза, потому что спектакль будет достоин ваших знаменитых пищеварений! Сабаттан! Садись сюда, рядом со мной! И подними, как следует веки, окаймленные бахромой, как платье куртизанки!.. Эй, факелоносцы! Выстройтесь справа и слева, чтобы осветить рыб!

В этот момент три чудовищные акулы вышли из черных глубин и, не двигая хвостом, подплыли и ткнулись мордой в стекло.

Все подскочили от страха. Наступила мучительная тишина, прерываемая быстрыми шагами рабов, которые таинственно спешили на верхний этаж. Потом послышался страшный шум в аквариуме, вода которого замутилась.

Все гости воззрились на стекло, но нельзя было ничего различить сквозь газообразный водоворот и красноватые волны, которые эластично колыхались.

Музыканты задыхались от ужаса, держа в руках свои умершие инструменты. И вот, мало-помалу, при свете факелов, вода прояснилась и можно было видеть в глубине большой моток пурпуровых тел, вперемежку со сверкающими спинами рыб. Внезапно, два человеческих тела отделились оттуда, бешено выплывая на поверхность. Это и в самом деле были двое мужчин; в этом не было сомнения.

Оба были голы; один – бледный, гибкий, безусый и безбородый, обладатель женского, хрупкого тела; другой, который медленно следовал за юношей, был толст и на его поношенном лице борода приклеивалась, как морская трава. Ноги пловцов продолжались кровяными шарфами. Они уже достигли поверхности и держались там, лихорадочно дрыгая ногами и стараясь сильными ударами рук держать голову над водой.

Но отделявшее их от потолка пространство, в котором можно было дышать, было лишь в четверть локтя и пловцы каждую секунду хлебали большие глотки воды. На что могли еще надеяться эти несчастные? Куда бежать?.. Но это была по крайней мере отсрочка, временное спасение от беспощадных и неукротимых врагов.

Вероятно, акулы потеряли пловцов из виду, потому что они теперь искали в глубине аквариума, шаря острой мордой по всем углам и ударяя о стены металлическими хвостами, образующими громадные водовороты.

Волнение акул все возрастало; прибой воды ускорял понемногу трагический лет качелей, высоко подкалывая оба тела и стукая их о потолок аквариума. Ужасная альтернатива сжала горло зрителей тоской.

– Ты видишь, Сабаттан? Умереть, утонув, или умереть с раздробленным черепом!.. У твоих двух товарищей есть выбор!.. Ты их узнаешь, не правда ли? Один это Ибраим-Гандакатале, благочестивый советник Бубассы… Надо же было отплатить ему за обед, которым он хотел угостить меня в прошлом году!.. О, этот знаменитый отравленный пилав, которого я, к счастью, сумел избежать! Другой, его сын, Асиака, такой же кретин и преступник, как и старший. Ага! Ты молчишь!.. Абдалла! Позабавься и взгляни на голову Сабаттана!.. Он дрожит!.. Слышишь ли ты, как стучат от ужаса его зубы?

Тогда Абдалла был охвачен порывом бешеной веселости.

– Ну да! Он боится, что и ему уготован такой же конец!.. Это девчонка!.. Ха-ха!

И его широкий взрыв смеха мрачно прозвучал, продолжаясь с перерывом в притворной радости всех остальных гостей.

В этот момент акулы вдруг обнаружили своих жертв и бросились на них с открытыми пастями.

Самая могучая из трех неистовствовала около Гандакатала; она так свирепо бросилась на его огромный живот, что на миг была затоплена потоком внутренностей, в которых ее морда запуталась, как в сетях.

Опустошенный и опавший труп сложился вдвое и упал головой вперед в глубину, протяжно трепыхаясь и подергиваясь, как угорь.

Мафарка следил за ним, бормоча:

– Это именно то, что заслужил прогнивший от зависти предатель, вроде тебя! Надувайся горькой водой, бочонок помета, покрытого медом!

Асиака последовал за своим отцом. Видно было, как он лег на бок и нырял, с открытым ртом, с ногами проглоченными второй акулой; она трясла хвостом и толкала к стенам аквариума эту фантастическую и кровавую тачку. Бесшумно лопнул череп Асиака, как яйцо, о стекло, и его руки открылись, как будто для того, чтобы обнять гостей; а правая рука словно намечала вещее прощание.

Мафарка вздрогнул против своей воли, схватился за пояс и не нашел там амулетов. Но он сейчас же забыл об этом и закричал, что было духу:

– Клянусь Аллахом, мои дорогие гости, это зрелище становится скучным, в конце концов!.. Мы посмотрим великолепных танцовщиц… Надо, чтобы маленький Сабаттан немного позабавился, потому что я вижу: он совсем не интересуется битвами акул, и трупы оставляют его довольно спокойным!.. Даже трупы его родственников!

Абдалла появился из глубины двери.

– Господин – сказал он, – привести ли танцовщиц?

– Достаточно двух… Но они должны быть прекрасней ясной луны, отраженной в воде моего аквариума!

– Господин! Вот две, чьей сверхчеловеческой красоты достаточно было бы для того, чтобы наполнить благоуханием рай!

– Как их зовут?

– Либабана и Бабилла.

– О, я их хорошо знаю!.. Это были любимые танцовщицы моего дяди Бубассы!.. Абдалла приведи же их сюда!.. Выставь за дверь музыкантов! Я хочу абсолютного молчания… Песни портят вкус кушаний и кружат голову женщин. На их губах довольно яда, чтобы прибавлять туда еще музыку!

Все гости легли ничком, среди обвала фруктов, среди бряцания опрокинутых блюд и ваз. И столбняк пригвоздил всех, опершихся на локти, подбородок в руках, потому что сверхчеловеческая дрожь вошла в зал.

– Во имя Аллаха! – крикнул Мафарка. – Пусть уберут лампы. Я не хочу видеть вокруг себя лица, искаженные похотью. Надо покрывать мраком лицо самца, когда желание треплет и корчит его, как мокрое белье.

Факелы и жаровни исчезли. Но все-таки было достаточно светло, потому что две клетки со смолой были забыты и их красноватые отсветы дрожали на гостях, как на окаменевших волнах.

В этот час луна должно быть была довольно высоко над морем, потому что она расстилала свой свет, как зеленоватый газ, затканный в воде аквариума бериллами. И это образовало полосу опьяняющего полумрака во всю длинь стекла. Остальная часть зала была в темноте. И ничто не выдавало бы присутствия гостей, если бы не дрожь и храп от удовольствия, которыми они приветствовали лунные лучи; эти лучи дробились шелковистыми драгоценностями на спинах рыб, когда они мягко проплывали, отбрасывая вычурные тени на пол.

Храп мало-помалу усиливался, по мере того, как две танцовщицы приближались, скользя со скрытною ленью ветерка в листве. Материя, затканная золотыми нитями, живо и гибко облегала их тела; открытыми оставались только живот, груди и руки, которые блестели, так как были намазаны фосфорическою мазью.

Пальцы были украшены наперстками, имевшими форму золотых когтей. У обеих танцовщиц были черные волосы, а лбы повязаны ярко-красной материей. Овальные лица удивительной чистоты, казалось, были медленно высечены ласками моря. Бледность щек была целомудренна и жгуча, но бурные зрачки цвета голубой смолы являли свежесть, которая была наэлектризована тоской деревень, посещенных молнией. И моментами это были колодцы, драгоценная вода которых блестит под группою банановых деревьев.

Ту, что повыше, звали Либабаной. Мраморная и презрительная холодность ее улыбки словно перечисляла мертвых вокруг нее.

Бабилла, более хрупкая и молодая, протягивала руки, чтобы схватить воздух, подобно кошке; так шутливо и ужасно было ее красивое движение. Начнет ли она вдруг мяукать от удовольствия, опьяненная укусами и убийством?

Они медленно скользили воровскими шагами между гостями, лежавшими, как в ночном лагере!

Вдруг Бабилла вытянулась около Мафарки и медленно, с бесконечной ленью, расстегнула свое платье и освободилась от него, как от золотой коры; и тело юной брызнуло оттуда с дивным блеском плода, свежая мякоть которого должна была гореть.

Ее сестра Либабана наклонилась над нею, симулируя медлительные ласки. Она вновь и вновь водила руками над бедрами и круглым животом Бабиллы, не дотрагиваясь до них. Потом медленно ее пальцы продвинулись к остроконечным грудям, блестящим от фосфора; и бархатистая кожа лежавшей молодой танцовщицы рябилась под этой лаской, как море под вечерним ветерком.

Долго дрожала Бабилла от наслаждения… Наконец, Мафарка, приподнявшись на локтях, воскликнул:

– Абдалла, дай же танцовщицам опьяняющий напиток! Мы устроим преинтересную игру. Но для нее нужен полный мрак! Пусть потушат эти два красных факела!

Тот послушался. Смоляные факелы мало-помалу умирали.

– Либабана и ты, Бабилла, двигайтесь между нами и выбирайте самых сильных и самых красивых самцов!

– Но мы ничего не видим, – ответила легким, как фиолетовый дым, голосом Либабана.

– В этом-то и состоит игра! Вы будете избирать, подчиняясь только вашему инстинкту, так как ваши глаза могут обмануть вас, и вы рискуете попасться на удочку моей пестрой одежды.

Во мраке бурно и глубоко свистело дыхание гостей, сходное со слюнявым кудахтанием и икотой водосточных труб; а танцовщицы пробирались тем временем ощупью.

Вдруг Мафарка почувствовал в своих руках скольжение женского тела, жгучего и ледяного в одно и то же время. Не был ли это чешуйчатый живот одной из акул, исчезнувшей при ущербе луны?

Но незнакомый рот, покоившийся на его рте, был нежен и извилист, и все внутри Мафарки шевельнулось от блаженства и ужаса. Одним прыжком он выпрямился и, оттолкнув тело женщины, прорычал:

– Довольно! Довольно! Убирайся! Прочь! Эй, рабы! Зажгите факелы! Заковать этих женщин! Пусть их бросят рыбам!

Ужасный рев в зале послышался в ответ. Все вскочили во мраке; прижатые один к другому, нос к носу, гости кричали в страшной давке, как птицы в клетке в трюме во время бури.

Сильно работая в суматохе локтями, Мафарка пробил себе дорогу, рыча и прорываясь, как хищник.

– Да! Да! Пусть их бросят рыбам! Вы полюбите их еще больше, когда они будут мертвы!.. Но живыми, нет, нет!.. они не должны остаться среди нас живыми!

Потом, обращаясь к танцовщицам, он жестоко обрушился на них с бранью:

– Проклятие! Проклятие!.. У вас, как у бабочек и у мух, есть невидимые хоботы для того, чтобы впитывать силу самца!.. Как пауки, вы румянитесь до такой степени, что делаетесь похожими на бутоны роз, и вы даже испускаете опьяняющее благоухание, чтобы привлекать насекомых, вроде нас, лакомых на цветы!.. Вы покрываетесь чешуей, чтобы походить на море, блесткое от солнца, и жажда свежести делает из нас ваши жертвы!.. Вы покрываетесь бренчащими вещами, потому что ведь и тигров укрощают при помощи колокольчика!.. Весь яд ада в ваших глазах и слюна на ваших губах имеет отблеск, который убивает… да, убивает так же и даже лучше, чем кинжалы!

Голоса прорычали во мраке:

– Нет! Нет! Их жизнь принадлежит нам!.. Они чисты и невиновны!.. Это священные танцовщицы!

– Вот еще! – кричал в ответ Мафарка. – Я хочу, чтобы бросили в аквариум этих девок, взгляд которых портит мне кровь!..

И когда стали вновь зажигать факелы, Абдалла исчез, влача обеих танцовщиц среди оглушительной давки.

В этот момент один раб подошел к Мафарке и шепнул ему на ухо несколько слов. Король страшно побледнел, и скача через гостей, как вихрь, выбежал, из залы.

Уарабелли-Шаршар и Магамал

Когда они вышли из-под сводов, Мафарка остановился, чтобы перевести дыхание; потом, словно его укусила ядовитая мысль, он крикнул вестнику:

– Я плохо понял! Повтори то, что ты слышал!

Мафарка схватил слугу за горло и тряс его, как мешок, наполненный пресмыкающимися, в то же время говоря с конвульсивной поспешностью.

– О, господин!.. Ты задушишь меня!.. Я невиновен!..

Мафарка опустил раба, который упал на землю.

– Я знаю… знаю, что ты невиновен! Но правду… я хочу знать правду!.. Ты скрываешь от меня ее!

– Нет, господин… я ничего не утаил от тебя!

И рыдая, раб повторил свой рассказ:

– Во дворе было много народу!.. Было темно, потому что забыли зажечь лампы. Все женщины рычали, как львицы… Я ходил направо, налево, спрашивая, что случилось. Никто мне не отвечал. Вдруг Фатма подошла ко мне и сказала:

– Беги скорее в крепость Газр-эль-Гусана и скажи Мафарке, чтобы он немедленно пришел сюда, потому что его брат Магамал очень болен.

– Болен! Что это значит? Она ничего не сказала, кроме этого? Болен!.. Это немыслимо!.. Он так хорошо чувствовал себя вчера!..

И так как бред тоски хватал его за душу, Мафарка топтался от гнева, осыпая бранью раба:

– Что ты стоишь с открытым ртом?.. У тебя нет коня… коня… коня!.. Иначе я доберусь туда только завтра!.. Это так далеко! На краю города! Зови же! Стучи в эти двери и проси коня для короля!

Но дома не отвечали, немые, как могилы без мертвецов, под звездами, умиравшими в растущем блеске луны.

Мафарка с яростью показал им кулак, и глаза короля с ужасом увидели, что маяк повторяет тот же жест и выпрямляется, как огромная рука с горстью светящихся драгоценностей.

Но это был лишь сон, и король сильно протер глаза, чтобы прогнать тени, омрачавшие мозг.

– Идем скорее! – крикнул Мафарка. – Идем! Надо бежать!

Король с рабом проходили теперь по кварталу рыбаков. В лабиринте переулков, которые извивались и шли, переваливаясь, по собственному капризу, липкая мостовая принудила их замедлить бег. От времени до времени, раб стучал у какой-нибудь двери. Но никто не отвечал. Все мужчины были на рыбной ловле в море.

Видны были черные, изнуренные барки, идущие по морю между проворными молниями, которые бежали со всех своих ног, голых и фосфорических, по черным обломкам волн, подоткнув передники.

– В бурную ночь много рыбы! – сказал раб.

– Пусть крушение поглотит их всех! – крикнул Мафарка, чувствуя, что его сердце твердеет, как узел, и орошает грудь слезами.

Щемящая боль растопляла его волю и это бесило его.

– Неужели я гнил от рождения, если простого, незначительного известия достаточно для того, чтобы сделать из меня тряпку, смоченную слезами?

Моментами он останавливался после безумного бега и тотчас же вся горечь моря наполняла его грудь. Ночной ужас гнался за ним по пятам, хлеща его сердце, путающееся в развалинах грусти, подобно большим облакам с шумными крупами, которые обваливаются и оседают под ударами дубины ветра, удваивающего свою силу.

Пришлось остановиться и уцепиться за стены, чтобы не быть сброшенными на поворотах переулков, которые скатывались к гавани; туда, где на неисчислимом расстоянии можно было различить на палубе парусных судов, покрасневших от фонарей, черные и острые силуэты моряков, похожие на волшебных и зачарованных бабочек.

Таким образом, держась за руки, прислонившись к стене под выступающими балконами, обнесенными проволочными решетками тонкой работы, двое мужчин прислушивались к шуму ветра, который порой приседал, как рабочий и, разостлав вокруг себя инструменты, старался снять двери с петель.

Долгий мучительный лай оледенил спину. Они достигли квартала ткачей. Сплетение переулков становилось безвыходным, подобным ниткам ткацкого станка. Пришлось купить факел; но ветер задул его.

Во дворе казарм они нашли лошадь и факел из махалажа: это была маленькая железная клетка, надетая на длинную палку. Когда клетка была наполнена пылающей смолой, Мафарка вспрыгнул в седло и пришпорил коня. А раб бежал около стремян, тряся огненной гривой факела и неся запас дров в переднике, вздутом на спине как горб.

Лай снова послышался на расстоянии; это были яростные и злобные скачки, раздирающие душу мрака.

– Это бешеные собаки! – сказал раб.

С поникшим сердцем остановился Мафарка.

– Они вошли сотнями сквозь трещины вала и искусали женщин и детей!..

– Так надо же убить всех, и собак, и искусанных! – сказал Мафарка.

Когда он приносил эти слова, клуб хриплых голосов и пронзительных криков обрушился на них. Они были на повороте улицы оружейников. Навстречу переулком, ныряющим в площадь, ввалившуюся, как воронка, катился под белыми, посеребренными лапами луны, хоровод оборванных женщин, чудовищный клубок рук.

– Ты видишь, господин… Они охотятся на собак.

Мафарка пришпорил коня, менявшего ежесекундно аллюр, как и таинственная тревога короля. Иногда лошадь поднимала уши, видя, как по обмазанным лунным молоком стенам бежит ее тень, ставшая фантастичной, и тень раба, который, казалось, кусал ее, как пес, за копыта. О, этот посеребренный и липкий свет на стене!

Не был ли он слюной бешеной собаки?..

Мафарка почувствовал, что его тело навсегда срослось с седлом; у короля было ощущение, что он разбивает свою собственную трусость, когда вонзает шпоры в бока животного.

Оно удвоило галоп и быстро проносилось мимо входа в переулки гавани. В бесконечной глубине, пенящееся море корчилось, ощетинив шерсть и тявкая, как собака!.. Как собака!.. Как собака, он подвергался ужасу этой мрачной ночи, которая грубо травила его, плюя в спину ледяными шквалами.

Его жалкая душа, внушала ему отвращение; при каждом отдаленном лае, Мафарка чувствовал, как сердце бежит вон из груди, подобно тому, как вода уходит из треснувшей вазы.

А разве у звезд не было остроконечных морд и острых глаз собак, озлобленных на шумливое море; собак, раненых насмерть, преследуемых со всех сторон, прижатых галопирующим ветром к скалам?

Лошадь вдруг присела на задние ноги, съеживаясь, чтобы избежать укуса, дрожа, как мулы, когда они чуют в пустыне хищников кошачьей породы.

Галлюцинация возросла. Не укусит ли его вдруг эта луна, с чьей белой собачьей головы текла липкая и меловая пена сквозь облака?.. Этот раб, не укусит ли и он его, как собака?.. Что же иное, как не неукротимая жажда зажигала эти белые зрачки, смачивала желтою слюною зубы в этом задыхающемся рте! Иначе почему бы раб бежал так, изрывая такие мягкие, как трупы раздавленных собак, тела?.. Почему он держался так близко к правой ноге, мало-помалу замерзавшей?

И по временам, образ брата витал в его глазах, в его объятиях… И он задыхался под дорогой тяжестью. Он чувствовал, как к его лицу прильнуло лицо брата с большими глазами, задремавшими в тени век и открывавшихся лишь для того, чтобы плакать…

О, почему он так плакал?.. О, слезы, обожаемые слезы, слезы драгоценные, как чудные и священные драгоценные камни, найденные в недрах земли, после того, как вырвали с корнем гору!.. Слезы, которые ему хотелось бы собрать в пригоршни рук, и которые без конца падали на его сердце и на загривок лошади, наводняя мир!..

Но что сделать, чтобы остановить эти слезы? Как закрыть эти веки? Ибо он чувствовал, что вся кровь, вся жизнь его брата вместе с его, Мафаркиной, жизнью непоправимо вытекали в этих слезах!

Тогда со страшным вниманием он протягивал вперед губы, чтобы дотронуться до губ брата… Он протягивал к брату поцелуи, и его руки становились пустыми и легкими, чтобы лучше ласкать дорогие щеки… И он открывал глаза, в которые входили, как поток скорбей и страданий, взгляд и слезы брата!

– Ты болен, Магамал… мой обожаемый брат!.. Где же болит? Скажи мне!.. Ты слабеешь?.. Нет, это неправда!.. Кто, о, кто причинил тебе зло?.. Ведь невозможно, чтобы ты должен был умереть!..

Вдруг отдаленное воспоминание детства захватило мысли. Он увидал себя в кирпичной хижине на высоком берегу Лимана в Мензабу… И он смаковал ванилевые ароматы, кислые и поперченные, которые шли от загороженных фруктовых садов. Магамал был с ним; ужасный ребенок вел на пляже жизнь молодого дикаря и играл с пастухами, у которых воровал масло и молоко…

Иногда они вместе подстерегали пастушек в бане, чтобы спрятать их передники… И Мафарка видел брата, цепляющегося за скалу и прыскающего от смеху при щекочущих и мяукающих криках голых женщин!

Однажды вечером, шафрановое солнце с каймой красного перца, вытягивалось над морем. Магамал бросился вплавь за большой черепахой, позабыв о кайманах, которыми кишело здесь море, здесь, где пресная вода смешивалась с соленой. Мафарка смотрел на брата, тело которого блестело, быстро удаляясь под сводами зелени. Внезапно какая-то масса подпрыгнула между камышами, серая, мягкая масса, танцующая на коротких лапах, и – трах! Внезапный нырок, взмутивший мягкую ювелирню просвечивающей скатерти. Магамал не обращал на это внимания, счастливый тем, что может побарахтаться в сапфирной свежести глубокой воды. Мафарка крикнул ему, чтобы он поостерегся, но ребенок принялся снова равнодушно плавать длинными ленивыми взмахами. Вдруг кайман чуть-чуть не схватил его… Мафарка так ясно пережил этот трагический момент, что вскрикнул:

– Магамал! Магамал!

Король и раб теперь вступили в богатый квартал. Направо и налево были лавки, где на помосте, доходящем до груди, дремал торговец, сидя как починщик обуви, с телом ослепленным беспорядочными лампами. Издали эти лавчонки походили на пасти фокусников-негров, глотающих огонь. Толпа пестро наряженных торговцев сновала в греческих кофейнях, под низкими лампами, скученными, острыми, как зубы, полускрытыми закрученной зеленью фигового дерева, походящего на большие усы. И Мафарка подумал о чудовищных кусках мяса растертых могучими челюстями. Снаружи луна смазывала лица домов маслом экстатической грусти, в то время, как посреди улиц неутомимые гуляки ели, присев на корточках в кружок, или лежа на животе вокруг больших костров, где жарились барашки. Гуляки вставали, не узнавая Мафарку; их щеки покраснели от отражавшегося огня, с губ стекали беловатые соуса; гуляки вызывающе обращались к королю с хриплыми, скрипучими и пронзительными криками, которые, казалось, продолжали отдаленный лай.

Да! Да! Это был тот же звук!.. И Мафарка смотрел на корчи барашков, прыгающих на вертеле, и на лица евших… И ужасный, страшный облик собак входил через глаза, расширенные от ужаса, наводняя душу отвратительным ядом.

Но мало-помалу лавки, залитые светом, исчезли. На некотором расстоянии одна от другой, зевали бедные, темные таверны, потухшие, как рты стариков с желтым и мрачным зубом единственной лампы и выставками гнилых фруктов, слюны и пены, за дверью…

Мафарка пришпорил лошадь, чтобы удрать от дыхания асфальта и паленой шерсти.

Они обогнули гущу гигантских кактусов, чьи мрачные сплетения заставляли вспоминать о казненных неграх, с головой всунутой в негашеную известь и большими толстыми ногами, качающимися в воздухе. Страшный гам, бурун спин, – и они наконец остановились во дворе дома Уарабелли-Шаршар.

Внезапно Мафарка почувствовал, как смутный страх переворачивает его внутренности в то время, как он пробивался сквозь толкотню занятых слуг под красноватым, коричневым оком луны, взобравшейся на край террасы.

Перед Мафаркой катилась черноватая волна стонущих женщин. Одна за другой, гуськом, они образовали хоровод, который проходил через дом из одной двери в другую, женщины протягивали вперед руки, и изо ртов выходили жалобные молитвы, перемешанные с монотонным гу! гу!:

Гу! Гу! Рыдайте!..

Плачьте белые паруса!

Менее прекрасные, чем его передник

При ветре бега!..

Рыдайте, птицы,

Менее быстрые, чем его мысль!..

Рыдайте, цветы, менее ароматные,

Чем его дыхание!..

Плачьте, молодые девушки, потерявшие

Поцелуи Магамала!..

Куда его унесли?..

Вернется ль он?.. И когда?..

На его могиле посадим мы

Розовый куст, чьи корни

Вглубятся до сердца умершего!..

И когда заходящее солнце

Прижмет свои пылкие губы

К распустившимся розам,

Кровью умершего Магамала

Оно опьянится!..

В средине круга плакальщиц, высокая и величественная женщина, от времени до времени быстрым движением бедер встряхивала развевающиеся лохмотья черного, разорванного передника. Она поднимала палочку из слоновой кости, указывая ритм хороводу, делавшемуся более быстрым; он входил в дом, как ветер при буре, и с трудом выходил с другой стороны, стелясь, как жирный дым… без сомнения для того, чтобы накормить колдовской огонь.

Мы ни разу не ослушались тебя!..

Мы ни разу не изменили тебе!..

Не покидай любящих тебя!..

Почему, о зачем ты желаешь бродить

Наудачу?

Возвратись же в свой дом!..

Мы заботливо его подметем

И мы здесь

Собрались, чтоб принять тебя…

Мы приготовили пилав!..

Хочешь карамендину?

Мы наполнили вазы

Сирийским вином, что надушено сладким жасмином,

Чтобы горькая жажда твоя

Обратилась в твое сладострастье!..

На пороге большой негр. Это был Гассан, верный слуга Магамала. Он скандировал криками разгневанного шакала мелопею плакальщиц, браня тех, которые слишком торопились войти в дом. Порою им точно овладевало бешенство, он неистово тряс головою и кричал до хрипоты, почти свертывая челюсть быстротой языка, которым он конвульсивно двигал между губами, подобно ядовитым пресмыкающимся.

– Войте, войте громче!.. Ну же, громче, громче!.. Устали вы что ли, ленивые животные?.. Тьфу!.. Вы хотите, чтоб я вас разбудил ударами моего гипопотамового нерва?.. Нет! Нет! Нет! Не так! Что вы поете? Это ложь! Это ложь, то что вы говорите! Нет, Магамал не умер!.. Замолчите!.. Собачье отродье!.. Перестаньте мерно раскачивать туловищем, как ящерицы!.. Стойте!..

Гассан бегал взад и вперед, грозя плакальщицам и плюя им в лицо. Они на минуту умолкали, приседая перед Гассаном и пряча голову, потом снова, боязливо начинали мелопею, как только негр отходил, чтобы броситься на других.

Мы посадили на его могиле

Самый прекрасный розовый куст

Самой лучшей весны…

Вдруг Гассан схватил кадило, которое трижды качнул в воздухе, потом бросил в угол и побежал за большим мечом.

Тогда выпрямившись во весь свой рост и размахивая ужасным орудием, он приблизился к самому большому из деревьев, которое покрывало своею тенью сад и начал рубить его со всей мочи.

Сильно-пряный запах распространился от растительной раны. Гассан воскликнул:

– Знай же, злой гений, что я хочу отравить твое морщинистое лицо девственным лезвием этого чудного меча! Ну-ка, выходи из дома! Я требую, чтобы ты вселился в ствол этого дерева!

Немедленно чудесным образам дерево оживилось, скорчилось, как будто терзаемое странной истерией, и рухнуло со страшным шумом.

– Бегите со мною! Вон, вон демон! Демон убил дерево и бьется теперь в бассейне!

Все засуетились возле мрачной воды, полной лунных драгоценностей. И женщины отчаянно вопили:

– Гассан! Гассан!.. Ударь его!.. Убей его!.. Убей его!..

Гассан схватил шест, который изо всех сил обрушил на воду.

– Клянусь Аллахом! Я убил этого проклятого демона!

И повернувшись он пристально посмотрел на Мафарку, не узнавая последнего. Его голова еще колыхалась в блевоте проклятий против злого гения, только что им убитого.

Он остановился только тогда, когда почувствовал на своем лице губы короля; когда услыхал голос короля, тащившего его к дому.

Под высоким сводом, голубой свет ночи мало-помалу удалялся, как церемонная женщина, которая пятясь входит через террасу, низко кланяясь и в такт опуская руки, на которых висят отрепья. Но где же была Уарабелли, молодая невеста Магамала?..

Мафарка в темноте подвигался к брачной комнате. Всюду вокруг, на колоннах, неподвижно бесились, гранитные сфинксы и химеры, запутавшись в своих бородах. И Мафарке показалось будто он слышит грозное «ух!» их расширенных усилием легких, потому, что эти изваянные чудовища поднимались на рычагах крючковатых лап, стараясь ударами бедер освободиться от своих уз и прыгнуть вперед.

Мафарка поскользнулся на мягком тесте и не понял. Но теплый и приторный запах человеческого пота и гнили ударил ему в нос, и глаза короля, понемногу привыкшие к полсумраку, угадали обрывки женского трупа, всюду вокруг него, лежавшие мрачными грудами, как после бичевания.

Тогда вздрогнув от тревоги, Мафарка громко позвал раба, который приблизился, держа клетку с пылающей смолой.

Ложе предстало их очам; оно было все испачкано красной грязью и как будто вспахано дьявольской борьбой. Из углубления, залитого кровью, беспорядочно торчали волосы, позвонки и кости, словно изжеванные зубами тигра.

И Мафарка с бьющимся сердцем, как бы во сне, долго и пристально смотрел на эти жалкие остатки, которые издавали черный запах похоти. Да, это были жалкие остатки божественной Уарабелли-Шаршар!..

Ужаснувшиеся глаза Мафарки были привлечены огромным коричневым пятном. Он приблизился. Наверху, под самым потолком находилась странная масса, прижатая и приклеенная к капители одной из колонн; черноватое чудовище, похожее на гигантскую улитку и в то же время на колоссальную птицу. Но его конвульсии напоминали гориллу, висящую на ветке, съежившую тело и втянувшую голову в плечи.

Струя беловатой слюны спускалась по колонне и капала на плиты, скандируя мелопею плакальщиц, которая тоскливо слабела, как будто охваченная сном. Ее резко прервал отдаленный лай, красный и неистовый.

Тогда Мафарка вдруг узнал в массе на капители скорченное тело Магамала и рухнул на землю, ломая в отчаянии руки.

Глубокие и отдаленные рыдания мучительно отрывались от груди Мафарки и выпрыгивали через горло, между зубами, отчаянно стучавшими. А сердце билось, билось до безумия между ребрами вправо, влево, сжимаясь и ища выхода, подобно пленнику между прутьями решетки.

– Ах, брат мой! Мой любимый! Ты не узнаешь меня и умираешь! Твоя кровь была отравлена укусом собаки, и вот ты только что четвертовал объект твоей любви, бедную Уарабелли, твою дорогую невесту!.. О, не ожесточайся против меня, как статуя угрызений совести! О, я тоже хочу умереть!

Обернись! Поцелуй меня еще… И укуси меня, если это может облегчить твои страдания; хоть немного!.. Я протягиваю к тебе руки, чтобы прижать тебя к моему сердцу! Что мне жизнь без твоей улыбки?.. Как перенести мне вспоминание о твоей отчаянной агонии?.. О, твои руки! Твои бедные, белые руки!.. Не кусай их так! Не раздирай свою грудь, корчась, как змея… Я здесь, чтобы дать тебе покой, чтоб утолить твой голод и жажду!.. Вот мои щеки для неистовых зубов твоих!.. Что мне до славы, до короны; ведь я хотел завоевать их только для того, чтобы подарить их тебе, как игрушки!.. А ты умрешь, не охранив меня твоим последним взглядом, не излив мне всю твою грусть в последнем поцелуе. Не будучи в состоянии вручить мне, как сокровище, последние слезы!

И вдруг тело Магамала отделилось и рухнуло к подножью колонны. Мафарка с воем бежал.

Все женщины, присев вдоль стены двора, спали, спрятав голову в скрещенных руках, поддерживаемых симметричными коленями. Все было мертво. Все было уничтожено. Город, стены, армии сметены прочь. Осталось только булькание этой земной крови, которая пела посреди двора!

Порою плакальщицы во сне принимались за свои погребальные «гу! гу», вскрикивая по привычке и по обязанности; это было похоже на собак, преследующих криками дичь, которую они видят во сне.

Мафарка бросился вон со двора, чтобы достичь полей. Он бежал, задыхаясь, между заброшенными могилами и кучами развалин, как будто его преследовали привидения, и от времени до времени он останавливался. И кидался в пыльные колеи, и катался в них, пачкая в пыли голову и бороду, раздирая одежду и до крови хлеща себя по лицу.

Усталость повергла его на холмик у подножия финиковой пальмы. Мафарка снял обувь и погрузил пылающие ноги в свежий песок. Он сделал это медленно, с машинальным усилием, не имея сил поднять глаза до зеленых пальм, хрупкие тени которых ползали вокруг него.

Там, в бесконечности, изумрудные и пыльные равнины, постепенно розовевшие. Дальше – желтая, неизмеримая пустыня, позолоченная безжизненность и зной которой, казалось, отливали цветами радуги под султанами увядших, болезненных и голубых отблесков…

Мафарке снилось, что он кусает приторную помаду чересчур спелых бананов, и странный смешанный запах чернозема, ванили, мускуса и теплой шерсти убаюкал и усыпил Мафарку.

Ночная прогулка

С высоты цитадели, Мафарка, облокотясь на парапет, следил тревожным взором мятежный закат пурпура и желчи, по которому солнце, как поджарая кляча, шла, охая, под тяжестью облаков. Терраса была пуста. В одном углу лежала темная и смутная масса, похожая на мешок, содержащий человеческое тело.

От времени до времени взгляд Мафарки погружался в спутанные мачты гаваней, которая напоминала ему нагромождение лошадей негров и лес их ног. Можно, действительно, было ошибиться: потому что крики пьяниц раздирали воздух, подобные крикам умирающих на поле битвы. Великолепный вчерашний праздник еще продолжался пьяным шумом: веселие пьющих целый день под крышею, – теперь стекало на набережную и площадь. Приятно было видеть это освобождение рук и горл, онемевших от знойного дня, отделанного жарой и посаженного на песчаную отмель самумом. Ветер пустыни подул с рассвета, и летучая, желтая душа города распространяла в бледном небе ореол улетевшей пыли.

На мгновение Мафарка охватил желанием всю необъятную корону остроконечных и мрачных зубцов, окружавших шелушившиеся животы мечетей и террас похожих на пышные выставки.

Но он страдал при виде того, как волшебные палочки солнца-чародея оторвались от них, уменьшая их ценность. Он почувствовал, что его сердце обесцвечивается вместе с небом, и взгляд, вновь погрузившись в тихий город, скользнул по ослепительным сокровищам вод, по сторонам, обшарил маленькие улицы, которые роняла в гавань цитадель, словно длинные ленты.

Вдруг он привскочил; он увидел перед набережной, где пристают корабли, большое, черное и вилообразное парусное судно с наполовину спущенными парусами, которые казались пропитанными пурпуром. Потому что солнце, сплющенное там, под раздавливающими облаками, усиленно поливало паруса большими струями крови, которые снопом падали на берег.

Потом небо позеленело и жалостливо испортилось. Тогда Мафарка схватил таинственный черный мешок и взвалил его на спину. Это была тяжелая гиппопотамовая кожа, имевшая форму человеческого трупа.

Мафарка стал спускаться к валу. Несмотря на огромную тяжесть ноши, он прибавлял ходу, с тревогой бросая направо и налево беглые взгляды и иногда оборачиваясь назад, словно он боялся, что за ним следят. Надо было скорее достичь спускающихся переулков, пользуясь всеобщим пьянством.

Но никто не узнавал его, потому что его одежда и лицо были в пыли. Внезапно мостовая провалилась у него под ногами и сейчас же его сердце сжалось от тоски: он почувствовал, что мешок движется у него за плечами!..

Ну вот! Что за галлюцинация!

Он искал и не находил в голове ни одной мысли. Он был в поту, так он бежал. Руки его были, как лед. И он плюнул, чтобы избавиться от подступавшей к горлу тошноты.

– Ах, если бы я мог сделать тоже самое с моим сердцем! Этим зловонным сердцем, которое, оторвавшись, пляшет у меня в груди, как бочонок в трюме!

Морской берег был пуст.

Мафарка прошел вдоль рыбачьих лачуг, таких низких, что курицы прыгали с террасы вниз в переулок. В открытую дверь он увидел застывшую на циновке, как обугленная и гнилая доска, старую женщину желто-сомового цвета, навсегда уснувшую между двумя лампами, которые с двух сторон щеголяли на уровне лба и бросали легкую тень под ее ноздри.

Вдруг парусное судно, выпрямилось, протянув кулак к небу. Три черных силуэта стояли на боне и выделялись на гибком золоте воды. Самый высокий из них подошел к Мафарке и почтительно согнулся. Это был Массабенара, владелец парусного судна, гигантский негр с белым смехом.

– Да благословит луна мои паруса и да будет попутно ее дыхание твоему путешествию, господин!

Мафарка ответил:

– Да воздаст тебе Аллах счастьем за твое усталое бдительное око и за запыхавшуюся твою грудь гребца!

Потом прибавил шепотом:

– Это твои люди, те двое?

– Да, господин!

Оба матроса поклонились в то время, как Мафарка, с мешком на спине, поднимался на борт.

Мафарка прошел по палубе, положил мешок на носу лодки и присел рядом с ним.

Тотчас же начались трудные и тяжелые маневры, чтобы сняться с якоря: грузная лодка, отяжелевшая от сна, казалось, не хотела покидать подстилку. Чего ждала она от горизонта, несчастное животное, как не удара дубины?

Оба матроса спустились в маленький челнок, который отделился от носа, быстро удаляясь со всех своих длинных весел, насекомое с чудовищными лапками.

На корме лодки был свернутый канат, один конец которого был привязан к бушприту судна. Канат натянулся и тотчас же оба негра богатырски выгнулись на веслах, чтобы вытащить в открытое море тяжелое судно.

Мафарка смотрел на них и легкая свежесть дала ему понять, что судно пошло. Он лежал на животе возле бочонков с пресной водой и коробов, наполненных фруктами, устремив глаза на красную мрачность заката, в котором смутно и неясно кипели силуэты двух задыхающихся, неистовых гребцов.

Но Массабенара был недоволен их усилиями и кричал им хриплым голосом:

– Спите вы что ли на своей телеге? Ганда, Ралей! Грязные земледельцы!.. Гребите сильнее!

Затем капитан исчез между деками, где зловеще сгущался мрак. Мафарка повернулся, чтобы следить за душой, летевшей во весь дух к Тэлль-эль-Кибиру, мало-помалу исчезавшему.

Пестрый амфитеатр громоздящихся друг на друга домов закрывался, как книга, которую равнодушно покинул взгляд солнца.

На секунду город показался весь, сооруженный на витых колоннах и крутых лестницах, образованных в воде ныряющими отблесками фонарей.

Мафарка слышал над собою хлопание парусов и кипение их чудовищных грудей. Его глаза пристально смотрели на изрезанные очертания их огромной тени, тянущейся за кормой в борозде, как разорванная мантия.

Это его прошлое, так жалобно отрепавшееся.

Нагнувшись над бушпритом, Мафарка увидал, что кривая образовывала с его тенью черные ножницы, с трудом надрезывавшие сверкающую, гладкую сталь вод. О, бедная воля, ожесточающаяся на металл своей судьбы!

Вдруг шум заставил Мафарку вскочить. Обернувшись он увидал, как из трюма поднимается черный ребенок с бенджо под мышкой и маленькой флейтой в руке. Не говоря ни слова, ребенок подошел, лег на носу возле короля, на кучу канатов, и начал дуть в хрупкую трубочку, испустившую тонкий и очень нежный звук. И Мафарка вспомнил, что он однажды слышал этот жалобный мотив в летний вечер на пустой площади, старческой и пораженной солнцем, там, в Дербише, в день обручения Магамала.

Его сердце следило за ходом мелодии, вылетавшей из флейты, грациозно съеживаясь, шумя среди великолепия расплавленных металлов в закрытой звучности залива, который ночь закрывала со всех сторон; и при этом были слышны звуки пронзительных засовов.

Но это был лишь звук весел, идущий от челнока, который полз там, на металлической бледности волн.

Два черных силуэта сгибались широким и одновременным движением, задыхаясь на черном скрещивании весел, точно собирая и принимая сокровища заката. Сонливые блоки на реях жаловались во сне, и их рыдания примешивались к задушенным голосам волн, которые сговаривались под килем.

Судно послушно следовало скрипучим и резким толчкам веревки, привязывавшей его к преданному челноку и медленными шагами двигалось в кознях волн, высоко поднимая свои глаза белого полотна, как слепой нищий, ведомый верным псом.

И ребенок снова взялся за мелодию под парусами, которые, с мягкими телами осели между мачт и по временам вздрагивали в горькой тоске сумерек. Иногда парусные материи извивались вдруг над другом, стараясь поцеловаться, страстно ища губы в черном желании безнадежной нежности.

Лихорадочные и усталые зараз, они скучали ждать грубых порывов ветров. Но тщетно они предлагались с порывом поблекших женщин, которых самцы не удостаивают даже взглядом.

Некоторые, казалось, уже смирились; у других была еще отчаянная судорога, устремленная к небу, и их руки, как разбитые крылья, вновь падали вниз, в стоячее оцепенение вечера.

Зловещий мир и смертельный сон капали с их мрачных движений.

И сердце Мафарки говорило:

– Я покинул борьбу! О, паруса моих желаний, о, мои вампиры, разве вы усыпите меня, навсегда?

Он действительно чувствовал, как его тело рушилось под дождем мелодического песка, такого тонкого и мелкого, поднимавшегося от флейты и вновь скрытно падавшего вниз, с целью погрести его.

Вечернее затишье было кротко разрешающее. Судно шло теперь вдоль высоких скал маяка, касаясь больших сигнальных фонарей, спокойных и ясных лбов мудрецов, склоненных к своим отражениям, кротким, как послушные и внимательные ученики.

И Мафарка спрашивал их:

– Что вы слушаете? Почему вы дрожите?.. Подчиниться? Кому? Чему?.. Судьба? Нужно ли строить ее?.. Что делать, если плох материал? Уничтожиться?

Там, город, вровень с морем образовал теперь брус ржавого железа, увеличивавшийся по мере того, как уничтожался свет. Но флейта негра вновь зажгла блуждающие огоньки похоронных нот, увлекавших душу Мафарки к отблескам волн. Он чувствовал, что медленно скользит с этим розовым светом в прозрачности вод.

Он входил в эти жидкие домики, в интимный кружок семейных ламп, среди мечтаний спокойных, скромных и религиозных отблесков, чтобы уйти от прозы, крутившей снаружи ветви его мыслей.

И то, что он слушал было улыбающимся и кротким уроком самоубийства. Волны звали его гибким и продолжительным движением, таким убедительным!..

– Там, говорили они, – видишь ли ты волшебное головокружение водоворотов? Ты найдешь медленную и верную смерть. Ну же, ты можешь броситься в наши объятия и исчезнуть там, как отсвет, как отблеск, как отражение!

Внезапно ум Мафарки прыгнул вперед, пролаяв:

– Зачем, зачем, Мафарка, ты позволяешь мечтательным и жалобным образам и видениям вскарабкиваться на неукротимую и непреклонную твердыню твоей ясной воли? Не любовь и не самоубийство должен ты культивировать, а плодотворную и мужественную скорбь!.. Прими грусть и горечь, которыми вечер наполняет пространство. Питай сердце тоскою! Давай ему в еду все облака и звезды… Пусть он жует их и пережевывает, но с жестокостью этих скал, грызущих раздирающие душу отблески неба! Берегись советов сумерек!.. Ты есть и ты будешь рабом этого доброго покойника, рабом твоей скорби! Ты жертва жертвы собак солнца!.. Нужно, нужно увековечить в твоей душе эхо их похороненного рычания! Надо скрепить блоки твоего будущего их посеребренной и вонючей слюною!

Но меланхолическая флейта ответствовала:

– О, ступай же, бедная душа, на качели болтунов-ветров, ветров-метельщиков бесполезных истин!

Когда судно проходило мимо последнего выступа мыса, легкий ветерок начал надувать паруса, захлопавшие от радости, делая выпуклыми живот и щеки, жирные от мрака. Челнок немедленно причалил и оба матроса влезли на борт, подняв лодку.

Молодой негритянский юнга выпрямился, стоя на бушприте, весь голый, с передником из шумящих ракушек. Его силуэт поднимался и опускался на горизонте по воле судна, которое катилось, пробуя свои силы и непринужденно рассекая обширное, белое дыхание пространства. Видно было, что вдали огромный свет потерпел крушение. Он был зарыт, навсегда погребен под рушащейся ночью.

Юнга бросил флейту; он держал в рунах маленькую бенджо, чьи нежные мяуканья заставляли плакать от любви в огромном вечере морей.

Вдруг он стал на цыпочки, прижав инструмент к плечу, и медленно начал ласкать сухими пальцами струны, умирающие от нежности. Потом склонив курчавую голову, он стал сторожить эту маленькую музыку, жалобную и испуганную, которая высовывала тонкую мордочку и пряталась, как раненая кошечка.

Ветер разбрасывал брызгами грустный, слезливый голос. А тем временем звезды начали показываться и бенджо рыдала над каждой звездой, по мере того, как та рождалась. Можно было сказать, что они брызгали, как переменчивые, непостоянные и тихие искорки из бурных струн бенджо, между пальцами ребенка.

У него было эбеновое лицо с чудесной белой выемкой улыбки. Он сидел теперь в углублении кучи снастей, грустно устремляя свои глаза горькой ночи на струны бенджо, точно подкарауливая ее нежные жалобы.

И Мафарка слушал, чувствуя, что его дух, отяжелевший от наследственных идей болезни и смерти, постепенно отделяется от тела и поднимается, поднимается очень высоко на медленных мелодических клубах в атмосфере свободы и идеальной легкости.

Это ощущение стало столь соблазнительным, что он вдруг выпрямился, воскликнув:

– О, мысль!.. Перестань же стеречь мое тело, как сторож! Ты видишь, что ему нет больше дела до страданий и угрызений совести! Ты видишь, что оно презирает и преодолевает боль, витая в возвышенных облаках счастливой бессознательности!.. А ты душа, в отпуску, качайся же, как облако, на воздушных и голубых высотах музыки!..

Скоро я буду подобен птицам, ибо из моего сердца родится высиженный солнцем сын с мелодическими крыльями!..

Когда я спускаюсь из воздушного жилища, где мечтает моя божественная повелительница, Музыка, я безгрустно возвращаюсь в конуру моей внешней совести, счастливый тем, что нахожу его очищенным… Вовремя, в моем небесном путешествии, я открыл, что страдания и боль не имеют абсолютной власти над нами. Способность подниматься так над страданием уничтожает во мне веру, которая была у меня прежде, в господствующее могущество. Я чувствую себя гордым оттого, что могу их победить. Я приобрел запас лазури, которую я берегу возле себя в моем телесном доме для часов прокравшейся тайком дисгармонии… Играй еще, милое дитя, ибо я верю в целительное свойство музыкального звука. Повторяющийся вибрационный период действует на беспорядочный ум, как масло на воду… Здоровье – это канал музыки с регулярными и периодическими волнами. Болезнь – это рытвина, в которой бежит поток шума, с его прыгающими и скачущими водоворотами…

Как только Мафарка замолк, юнга встал, перевернулся и приподнял бенджо высоко над головой, дергая лихорадочные струны. Потом он опустил ее вровень с палубой и сейчас же опять взмахнул ею по направлению к зениту, приветствуя луну, которая вдруг брызнула молоком, как кокосовый орех.

Молодой юнга влюбленно смотрел на нее, качаясь на одном месте с жеманными манерами, с полузакрытыми глазами, с экстатическим и церемонным лицом.

Тогда три негра последовали его примеру и все сплели руки и запели, громко ударяя пятками о пол, потом томно закачались на месте, соединив ноги. Музыка то замедлялась, то воодушевлялась, как похотливая ласка, полная убийства и любви. И слушая ее, Мафарка чувствовал, как в его сердце словно в узкой и темной конуре, возникает кровавый спор…

Вдали прошло парусное судно, как гигантское привидение. Неутешный голос лился с кормы:

Из лазури в лазурь я безумьем качаем;

Я утратил свой путь, не твердите о нем!..

И мой груз утонул и мой парус разодран…

Только ветер соленый случайного люб мне

Да огромные звезды, что от ужаса треснут, подобно ракете!..

Я утратил свой путь, не твердите о нем!..

Это был пьяный или сумасшедший лоцман, который распевал во все горло для того, чтобы узнать: сколько отчаяния он может выдержать в огромной звездной ночи.

Голос сладострастно коснулся волн, потом ринулся в ночное безмолвие и оно заплакало от этого.

Неподвижные и важные моряки присели, захватив в руки колени, и пристально смотрели на бенджо. Она замолчала, чтобы дать место мяуканию бурных звезд, щиплющих гребни волн…

Вдруг нежный колокольчик прозвучал в бесконечной пустыне. Маленькая металлическая нота покачалась на ветерке и двинулась прямо на левый борт.

Облокотясь, Мафарка слушал, позабывшись. Это был один из пробковых поплавков, которые плавают над сетями и к которым привешен колокольчик, обнаруживающий присутствие рыб, звеня при малейшем их дергании. Колокольчик жаловался, что он один среди неизмеримого стада волн.

Его звон скандировал большие усталые движения леса мачт. Смутное оцепенение снисходило на Мафарку; он чувствовал, как его сердце колышется в груди, следуя качанию красных фонарей на снастях.

Мало-помалу голова его опрокинулась и достигла дна волны в океане забвения. Сейчас же все ночи земли прибежали, чтобы наброситься на его разбитое тело. Он спал, головой на мешке, на этой мрачной подушке.

А тем временем, по мере того, как фок-мачта старалась проткнуть лунный кокосовый орех, Массабенара и двое моряков глухо ползли и приближались к Мафарке. По временам они останавливались, чтобы прислушаться к беспокойному королевскому сну. Мафарке в этот момент снилось, что его дробят зубы гигантского льва… Нужно ли ему проснуться? Ах, вот еще! Надо же отдать свою плоть на съедение Неведомому!.. В конце концов, боль и ужас это именно то, что должно течь в жилах сильных людей вперемежку с огнем мужества!

И он все более и более, вполне сознательно, погружался в сон… Он подумал: – Ведь не в первый раз мне приходится спать, положив голову на львиную гриву! Право, я не знал, что и у ночей есть грива!

На палубе было темно, потому что судно шло теперь по проливу, который разделял два каменистых островка, покрывавших своею тенью весь морской рукав. Массабенара воспользовался этим обстоятельством и еще больше приблизился к ногам Мафарки…

Он полз на четвереньках, с кинжалом в зубах и с веревкой в руках. Ралей следовал за ним слева. Третий моряк держал перекладину руля и был настороже, прислушиваясь к шуму волн, чтобы различить в их булькании невидимые рифы; он был похож на музыканта, настраивающего свою дербуку. Юнга спал в углублении канатов.

Меж тем, луна лила меж белых зубов Мафарки молоко, которое отзывалось прогорклостью склепа! Тьфу! Он сильно скорчился, вздрогнул и вдруг сел, выпрямившись и открыв глаза.

– О, вот и объяснение скверного сна!.. Негодяи!.. Предатели!.. Паршивые псы! – Одним скачком он встал и схватив мешок завертел его над головой и со всего размаха опустил на капитана, который рухнул на спину.

Тогда оставив свою зловещую дубину, Мафарка встал коленями на живот упавшему; потом ударом кулака раздробил тому нос, а левой рукой отнял кинжал.

Сладострастно он обработал лезвием горло Массабенара, ища нить жизни, подобно тому, как копошатся, вынимая внутренности из цыплят… Когда он почувствовал между коленями неподвижное тело, он поднялся, чтобы напасть на второго моряка.

Сначала он сделал вид, что кидает ему в лицо тяжелый мешок, который он сейчас же выпустил. Потом с молниеносной быстротой кинулся в ноги негру; он произвел это нападение столь стремительно, что тот упал на палубу. Мафарка был уже на нем.

Медленно он задушил негра, оглушив ударами колена.

Наконец, Мафарка поднялся и увидел в десяти шагах, около руля, высокого и сильного человека, который поджидал его, стоя под луной.

– Вот как! Сабаттан!..

И Мафарка засмеялся от радости. Так, значит, Сабаттан подготовил этот удар в открытом море!

– Не везет, мой милый!.. Потому что ты последуешь за твоими товарищами!.. Право, если дрожь не охватывает тебя до мозга костей, то ты храбр и можешь не бояться меня! Моя сила и ловкость приносят хорошие результаты. Ты это видишь!..

И он показал ему на оба трупа, лежащие па полном свету на палубе…

– Вперед! Ну!..

И так как Сабаттан медлил:

– Ах, так! Давай покончим! Вот что, ты погрызешь вот это, вот эту гиппопотамовую кожу!..

Он поднял обеими руками тело брата, ставшим более компактным и плотным, чем кусок гранита.

– Магамал, Магамал, вот кто разобьет тебе, Сабаттан, нос!.. Магамал… Мой любимый брат! Прости, что я так трясу твое несчастное тело, изнуренное скорбью… Но надо же мне раздробить наших врагов!.. Приди же мне на помощь! Бок о бок с тобой, как на валу, мы сражаемся!.. И ты помогаешь мне всей тяжестью твоего тела!.. Твой гнев!.. Я чувствую, как он растет вместе с моим! Спасибо, спасибо, брат!..

Но произнося эти слова, Мафарка нечаянно запутался в незамеченной им веревке и упал на палубу… Момент был ужасен. Сабаттан бросился на короля.

Но сделав из вытянутых ног рычаг, Мафарка далеко отбросил от себя противника, потом схватил его за горло и прижал к перилам.

Тогда Сабаттан исподтишка начал увлекать Мафарку к краю борта, пользуясь креном судна.

Он устал меньше Мафарки и напрягал все силы, приготовляясь сбросить короля ударом плеча в море.

В этот момент приблизившийся юнга-негр закричал:

– Господин!.. Господин!.. Берегись!.. Он хочет дать тебе подножку и столкнуть тебя в воду!..

– Я упаду вместе с ним! – ответил Мафарка, кусая врага в щеку. – Вот тебе, животное!

Они упали оба вместе, обнимаясь. Но Мафарка немедленно освободился из рук Сабаттана и приподнялся над ним, давя ему плечи.

Стройный Сабаттан нырнул. Но Мафарка последовал за ним в кипящую пену.

Юнга-негр увидел, как он быстро удалялся, весь окрашенный серебристыми лучами, постепенно делавшимися зелеными и черными, по мере того, как Мафарка нырял с ловкостью дельфина.

Потом описанная кривая выкинула на поверхность Мафарку одного; из воды торчала его голова с волосами сплющенными, как бахрома, на лбу.

Сабаттан больше не показывался.

Когда Мафарка взобрался на палубу, он освободился; от своей одежды и ногой столкнул оба трупа в море…

Вокруг, в бесконечности, были облегченно вздохнувшие волны, счастливые тем, что, наконец, они освободились от надоевшей ночи. Огромная радость вздувала грудь Мафарки в то время, как весь голый, стоя на носу, он пристально смотрел туда, на восток, постепенно белевший.

Из-под скрещенных рук выступали грудные мускулы; волосатые борозды на груди были причесаны и склеены водой. Мускулы ясно обрисовывались под тонким руном, покрывавшим Мафарку с головы до ног.

Подземелья

Мафарка не мог сдержать крика радости, когда увидел, что вдали, из глубины пропасти поднимаются первые лучи солнца, окрашивающие в розовый цвет зенит и опускающиеся к королю на голову, чтобы благословить его. Точно татуированные охрой, пурпуром и индиго руки огромного идола с вертящимся, огненным животом, медленно освобождавшимся от раздвоенных облаков, спутанных, как крыши пагод.

Мафарка тотчас же опустился на колени и, подняв голову к небу, всей своей плотью и кровью начал молиться солнцу, похожий на струю воды в порфировом бассейне, усаженном олеандрами.

Молодой юнга взялся за руль и судно, убаюкиваемое хлюпанием парусов, теперь касалось острова Баламболы, холмы которого, одутловатые от зелени, были окаймлены темными лесами, с разорванным контуром, вырисовывавшимся пробойником на бледном небе.

Этажами расположенные сады мягко свисали с террас, чтобы коснуться волн склоненными ветвями, подобно женщинам, лежащим на корме и предоставляющим руки с кольцами на пальцах течению воды.

Мафарку окутал ароматный и сладкий запах острова, огромный профиль которого странно отражался в море. Видно было, как в водоворотах гибко танцевал призрачный храм с черноватым фасадом, с флорой подвижного мрамора и с лихорадочными колоннами.

Скользя по этим эфемерным картинам, король вдруг был схвачен детской гордостью молодого наивного артиста. Не для того ли, чтобы понравиться ему, били ключом голоса́ невидимых селений, как поющие источники с едкой свежестью?

Новый свет входил в его глаза гибкими и ясными струями, которые омывали его душу и постепенно погружали его изнуренное тело в ванну сна, ледяную, голубоватую и чистую.

И король предался ему, как мертвый. Но его ноги шли во сне, неся сердце из долины в долину под чудным солнцем, тяжелым и низким, таким низким, что приходилось нагибаться, чтобы не удариться лбом об его золотые колючки.

Таким образом, король достиг поля ржи, бархатистого от зеленых и кислых лучей. Его охватило желание повалиться там, подобно ослу, задрав ноги кверху; он так и сделал, с наслаждением, потому что усталость и тошнота сморщили его горло, легкие, желудок и кишки.

Лежа на спине, с голой грудью, он без страха смотрел, как на него быстро спускалось солнце. Быстрота светила была такова, что Мафарка едва успел заметить, как изменилась форма диска. Теперь это была колоссальная курица из массивной меди, простиравшая горизонту крылья света. Когда она была совсем близко от него, она затряслась и упала к нему на грудь.

Мафарка закричал от восторга, сильно задыхаясь:

– О, солнце! О, курица, несущаяся большими, волшебными и золотыми яйцами!.. Вот яйцо моего сердца… Согрей же его, обожги его, высиди его!..

И так как он все еще спал, то ему снилось, что он задремал в глубокой ржи. Боль в груди заставила его подскочить. Это были, конечно, неистовые удары клюва, снизу вверх, о скорлупу его сердца.

– Мой сын! Мой сын! Это ты хочешь родиться!.. – вскричал он. – Мой сын, чудная небесная птица с мелодичными крыльями!

Когда он проснулся, солнце уже исчезло и вечерняя: свежесть распускалась, как огромная влажная роза. Мафарка выпрямился и его рот возжелал испробовать богатую выставку апельсинов, перевозимую облаками, подобно раскаленным телегам, в пышных колеях заката, на вздрагивающих ослепительных колесах.

Теперь судно скользило между черными барками, косматыми и просмоленными мраком, который медленно надвигался, толкаемый невидимыми гребцами. Тяжелые носы барок враждебные и угрюмые двигались по серебру вод. Узкий канал открылся перед бушпритом и судно извивалось среди полузатопленных земель, мягких и набитых травой, откуда поднимались хрустящими взлетами огромные голубые птицы.

Они были столь великолепны, что юнга долго в экстазе смотрел на них, забыв о руле. Судно село на мель.

Резким движением Мафарка схватился за руль: он узнал опасный пролив Гандаборру. Перед ними море, выпуклое от движущихся теней и утесов, было непроницаемо. Испугавшись, маленький юнга начал плакать. Мафарка медленно спустил челнок и скользнул в него. Потом, отвязав канат, он стал грести, чуя невидимые рифы, и устремил взор к неясным далям пролива.

Над его головой сине-черное небо, бесконечно далекое, украшалось мириадами звезд. Внезапно король обернулся: парусное судно исчезло. На западе не было ничего, кроме тонкого облака желтого плюша, мягкого от пальцев ветра и похожего на чижа, приглаживающего золотым клювом шелковые крылья.

Мафарка снова взялся за весла, все более и более погружаясь душою в безграничную печаль. Перед ним вырастали высокие утесы и их фасады сказочных храмов выдалбливались сверху до низу гневными тенями, отделенными друг от друга сероватыми колоннами, которые поддерживали фронтон базальтовой горы.

Это были Подземелья Каталеторо. Когда Мафарка стал приближаться к ним, его глаза увидали, как постепенно двигаются между колоннами мягкие и волнистые призраки! Можно было подумать, что это профиль толпы, мерно склоняющейся в молитве. Но его грудь, на секунду в тревоге сжавшаяся, расширилась от удовольствия. Он заметил, букеты коренастых пальм и банановых деревьев, наполовину скрывавших вход в Подземелья. Вдруг король остановился; его горло было ущемлено раздирающим рыданием, идущим от глубины тела и обдирающим стенки легких.

Он хотел закричать, но страх сковал его. Глаза же удвоили силу, чтобы различить что-нибудь в темных пустотах, роющих огромный и священный фасад.

Да, да! Это не было галлюцинацией чувств. В этих двух теневых ядрах два очень кротких, несмотря на темноту, профиля выделялись на окрестной черноте еще более черным. Казалось, что они были изваяны из сердцевины самой плотной ночи черного дерева.

Это были образы самые дорогие и священные из всех земных и небесных образов!.. Образы его отца и матери, измененные вечным ожиданием, пригнанные в самое сердце Бога; образы, которые Мафарка хотел бы оросить и омыть потоком слез!

Ах, почему его лодка не слушалась напряженных мускулов? К чему эти зловещие медлительность и ощупь в жирных травах и на остриях камней?..

Ему хотелось бы броситься на берег и бежать, задыхаясь, и броситься к их ногам, чтобы целовать следы их шагов и спрятать лицо в поднятой ими пыли.

Наконец, не выдержав он выскочил из лодки, и, по пояс в воде, схватил свою гиппопотамовую кожу и взвалил ее на спину.

Несмотря на нежное коварство бегущих песков, он подвигался большими шагами, и голос его вырывался изо рта. Это были смутные слова, убегающие сквозь зубы, как женщины, обезумевшие от пожара, задыхающиеся у дверей.

– О, отец мой! О, моя мать! Вот я! Вот я!.. Ради Бога, не гоните меня!.. Я иду к вам!.. Я иду и несу на спине брата, погибшего в борьбе возле меня!..

«О, не обвиняйте меня в братоубийстве! Вы знаете, что я тысячу раз отдал бы свою жизнь, лишь бы защитить его от смерти на один день, на один час! О, ничто не сможет утешить меня! Ах, видите ли?.. О, злосчастная судьба!.. Почему его укусили в ногу? И я был бессилен против яда зловещих псов! Может быть, я плохо поступил, что увлек его за собой на вал! Я уже слышу твои, о, мать, упреки… твой прерываемый рыданиями голос. О, твоя бедная, скорбящая грудь! Как она должна страдать, когда ты говоришь!.. Ветер ли это плачет с такою разбитою и хрипящею грустью нищенки!.. Нет! Нет! Это ты, моя мать!..

«О, почему ты так плачешь? Ты уже не смеешь кричать на меня, чтобы не огорчить меня! И это увеличивает твои страдания!.. Почему?.. Почему?.. Да, это я виноват!.. Крикни мне это!.. Выбрани меня, чтобы тебе стало легче!.. Но ради Бога, не плачь так, не плачь, молча!.. Вот, вот я пришел с бедным братом на спине, чтобы отдать его вам, и еще, знайте это, чтобы искупить мое преступление!.. Какое преступление?.. В чем я виноват?.. Нет! Нет! Не слушайте меня, не подумайте, что это я его убил!.. Не моя вина, что он умер!.. Мое честолюбие, величие, мое желание господствовать?.. Нет, он на валу сражался не за меня!.. О, мать! Ты не веришь этому!.. Потому что ты знаешь жестокость моих честолюбивых замыслов и желаний!.. Ну, вот, вот, я чувствую, чувствую твои упреки, но я их не слышу!.. О, сердце, успокойся же! Ты душишь меня!.. Ты разрываешься между моими зубами!.. Ты хочешь умереть! Ты сгораешь от желания убежать!.. Дай мне объяснить все матери, чтобы она меня не проклинала!..»

Истощенный, он остановился и почувствовал, коленопреклоненный, как песок поддается под двойною тяжестью: его тела и тела мертвого брата! Потом он сразу выпрямился и, приближаясь к огромному теневому вееру, опущенному Подземельями на морской берег, снова начал свою мрачную молитву;

– Мать, о, мать! И ты, отец! Твой взгляд давит меня, как надгробный камень! Выслушайте меня! Я вам все объясню! Знайте, что он всегда презирал смерть!.. Ваша кровь, ваша кровь, моя кровь – вот виноватый!.. Это ваша кровь толкала его играть со смертью, как некогда он играл в прятки со мною! А между тем, я боюсь, я боюсь, о, мать, что услышу, как ты вдруг возопишь: – Что сделал ты со своим братом?.. Разве не тебе я поручила его жизнь при последнем дыхании моем в агонии?.. Разве не я сказала тебе: Мафарка! смотри за Магамалом! Держи его всегда под прикрытием, подобно сердцу, скрытому боками! Держи его всегда между страшным валом твоих рук!.. Да, да! Я помню это, и я любил брата всей огромной любовью, которую ты питала к нему, о, моя уважаемая мать!.. Я любил его за то, что он был так хрупок, кроток и смел! Но здесь его поджидала смерть, смерть засевшая, как охотник, в кустарники его мужества!..

«Но вы правы!.. Я должен был запереть его и его честолюбие, его и его смелость, лицом к лицу, чтобы они задушили друг друга в Подземелье! О, не проклинайте меня!.. Ради Бога, ради Бога, примите в ваши объятия его труп! Я знаю, знаю дорогая мать, что ты не хочешь…»

Голос Лангурамы: – Я дала его тебе живого и прекрасного, и вот он – мертвой и сгнивший!.. Что буду я делать с ним?.. Возьми назад твоего брата и унеси его!.. Я не хочу его… (голос слабеет и стонет). Ах, мое бедное, возлюбленное дитя!.. Магамал!.. Твои руки не будут больше ласкать мои морщинистые щеки и твои ноги не оставят больше милого следа на сырой земле, окружающей мою хижину!.. Магамал! Магамал!.. Слушай, не торопись так убегать!.. В страну, куда ты идешь, есть две дороги!.. Одна усажена сиренью и смородиной и ведет в счастливую землю юга, за подпрыгивающий живот моря!.. Там ты найдешь меня!.. Другая дорога усажена колючим кустарником и ведет к темному лабиринту, устланному коврами из страшных змей и ядовитых растений, сплетенных вместе… Если ты пойдешь по этой дороге, ты заблудишься и будешь без конца блуждать, и твои рыдания будут многочисленнее волн морских!..

Мафарка: – Я тебя больше не слышу!.. Мать, мать! Говори немного громче!.. Ах, если бы я мог тебя слышать!.. Наклонись, чтобы твой тихий голос достиг меня! Сделай еще усилие! О, мамочка!.. Ты очень слаба, как во время твоей агонии!.. Да, да, я вспоминаю, что ты иногда вздымала грудь и живот, чтобы дотолкнуть до горла твой побежденный и усталый голос!.. И твоя исхудавшая рука царапала твои бедные высохшие груди, чтобы вырвать тяжелое слово, которое ты не могла мне кинуть!.. Ты хотела высказать мне твою боль, страдание и указать точное место, где прятался ужасный, черный скорпион, чтобы я мог его схватить!.. А теперь ты не можешь, ты не хочешь вытащить из глубины твоих внутренностей ужасную, скорбь, чтобы бросить ее мне! Говори! Говори! Говори!.. Облегчи свою грудь!.. Твои губы движутся. Я это вижу! Но твой голос так бледен и далек! (Мафарка бросается, рыдая, на землю). Нет, нет! ты разбиваешь мое сердце! Я не заслужил этого упрека! (Потом сразу выпрямляется, высоко поднимая голову). Но, если ты, мать, мать, не хочешь, у меня есть для тебя нечто другое!.. Да, чтобы утешить твое сердце и рассеять твое одиночество, я несу тебе сына, о, мать моя, слышишь ли ты?.. Сына твоего сына, сына моего чрева!..

Лангурама: – Где он? Где он?

Мафарка: – Это ты меня спрашиваешь «где он»? Разве ты мне уже больше не доверяешь? Увы, ты никого не любишь, кроме него! Ах, будь у тебя хоть одно слово любви, ты бы все-таки могла мне его сказать! Но имей терпение, мать! Ты его увидишь, ты его скоро увидишь! Он тут, на моих руках! Его голос звучит в моем голосе! О, это не слова, не символы! От меня родится сын, сын от плоти и крови. Но бессмертный, знай это, мать! И из глубины вечности ты сможешь видеть его всегда живым перед собой, всегда блистающим молодостью! Осуши же твои слезы! Ты больше не должна плакать! Прибереги слезы ко дню моей смерти, которая уже приближается.

Лангурама: – Что говоришь ты? Что говоришь ты, сын мой?..

Мафарка: – О, мать, благодарю! Твое беспокойство утешает мою агонию. Так, значит, я не потерял твоего сердца!..

Лангурама: – О, оно всегда охраняет тебя! Из очень далека, увы! оно следит за тобой! И я была близ тебя! Ночью я вдруг просыпалась от блеска твоей сабли, там, в пыли вала!.. И я долго не засыпала в глубине своего саркофага, сотрясенного твоим воинственным дыханием!.. Каждое утро, до того, как совсем проснуться, я говорила себе: Придет ли он сегодня? Потом я молилась. Я столько молилась, что ты должен же был придти!..

Мафарка: – Но, увы! Я прихожу для того, чтобы умереть у твоих ног!..

Лангурама: – Мафарка, покажи мне твоего сына! Или ты хочешь позабавиться над бедным сердцем твоей матери?..

Мафарка: – Нет, я не издеваюсь! Я больше не умею играть! Я покорен и склоняю свой лоб ниже твоих священных колен! Я скоро умру, чтобы возродиться в теле моего сына. Я вновь начну мою жизнь в его могучем теле, сверкающая молодость которого убьет всех, удивленных и восхищенных, взглянувших на нее! Я возрождаюсь в нем без угрызений, без тяжелых заблуждений, без первых оскорбительных неудач! Я снова обрету надежду моих двадцати лет в его жилах. Я воскресну в его новом сердце. У моего сына будут мелодичные крылья, чтобы летать по кривой земли. К черту корабли, ползающие по морю! Я хочу, чтобы он летал, касаясь мачт парусных судов, и пел, как птица. Как собираются молчаливые вожди в палатке верховного вождя в утро решительной битвы, – так соберутся небесные ветры под огромными крылами моего сына…

«Что касается меня, я навсегда покинул борьбу!.. Но, о, мать, не считай меня недостойным твоей утробы. Ты видала меня на валу. В пять дней я овладел своей судьбой, вознеся свое имя к звездам. Но я потерял десять лет, топчась в животе Бубассы. И я ношу свое тело, как старый, уже проношенный на локтях и коленях передник. Я – король Африки!.. Ну, и что же?.. Я жаждал иного!.. Ты видишь вот тут, передо мной, мой брат, сердце моего сердца, кровь моей крови, мой брат, скорчившийся от бешенства, весь в язвах и уже сгнивший. И слезы ослабили силу моих молниеносных глаз, на которые мои враги некогда не могли пристально посмотреть!..»

Тут Мафарка почувствовал, как его внезапно подхватил темный порыв ветра и унес вперед. Он стремительно бросился в галерею Подземелья. Сила ветра была такова, что он должен был твердо держаться, чтобы не быть опрокинутым. И так он бежал на неукротимом дыхании, врывавшемся в недра горы. Напор ветра заставил его несколько раз перевернуться под гигантскими сводами, ревущими, как огромный хлев, когда весенние грозы хлещут молниями стада.

Толкаемый вперед призрачными ударами рогов и крупов, Мафарка стукался о грани и шипы стен, скользя по липкой земле, поднимавшейся и опускавшейся непрерывными и продолжительными оползнями и открытыми ямами.

Порой шаги вырывали у земли жалобы и свисты, точно Мафарка ходил по циновкам, сделанным из сплетенных змей.

– О, отец мой! О, мать, с глазами благодетельного дождя, пощадите священную ношу мою!

Внезапно, невидимые руки схватили его мрачный мешок. Мафарка дал ему скользнуть вдоль спины и упасть на широкие плиты, глубоко прозвучавшие, как живая земная грудь.

Тотчас же темный шквал подхватил короля и толкнул его вперед, с ужасающей быстротой, в смоляную черноту, более ощущаемую ртом, чем ослепленными глазами.

Там, под вихрем, бешеной скачки мрак, раздробляясь, рассеивался… Мало-помалу он образовал дымный диск, толщина которого утончилась до того, что стала прозрачной.

Сероватые краски постепенно раздвинулись под струей розовой и зеленой свежести. Это было море, иссеченное самым молодым и самым сильным солнцем.

Потому что Подземелья проходили насквозь горы Тум-Тума и шли вдоль мыса, так что огромная галерея могил выходила с двух сторон на море.

Мафарка очутился в амфитеатре высоких скал, расположенных ступенями в самой глубине залива Агагароха; жадным взглядом король смаковал зеленую поверхность, замазанную маслом желтых лучей, которую ветерок беспрестанно осыпал сахаром. Заманчивый и соблазнительный пирог для дикого голода короля!

Футуристическая речь

– Мафарка! Мафарка!

Мафарка внезапно проснулся под текущей лавой африканского заката. Он долго спал в выбоине неприступных скал, в глубине маленькой бухты, соединенной узким каналом с морем. Алое вскипание валов, которые пылали от сумасшедшего бешенства, сдерживаемые и придавляемые глыбами оцепенения. Прыгающая в открытом море буря.

– Мафарка!.. Мафарка!.. Господин!.. Господин!..

Одним прыжком он вскочил на ноги.

– Эй, кто это зовет меня? Кто там, за мысом?.. Эй, кто зовет меня среди хрипящего воя валов?..

Парусное судно из пурпура и эбена возникло в проходе. Три другие следовали за ним и ныряли носом; они были набиты чернокожими моряками, как бочки, полные виноградом. Человеческие гроздья с тысячами шевелящихся рук. Столкновение голосов и хлопанье валов в красном, дымящемся чане залива. Моряки вопили все сразу, как бесноватые, стараясь перекричать шум моря:

– Господин! Мы, твои братья, твои сыны, твои боевые товарищи, мы пришли предложить тебе… О, нет!.. Умолять тебя принять верховную власть!..

Мафарка неподвижно стоял и, плюнув в море, крикнул:

– Тьфу! Тьфу!.. Прочь, племя прибитых рабов и собак! У меня нет времени спорить со скотами и трусами!.. Ведь у вас самих нет ни мыслей, ни воли!.. вы, которых я всегда видел суетящимися вокруг меня, с деловитой и торжественной торопливостью индюков!.. Прочь!.. Довольно с меня вашей презренной жизни, о, люди, полные недостатков, пороков и медленной проказы, люди, обреченные дряхлости и старости! Я хочу превзойти самого себя, одним усилием моего сердца создав юность более лучезарную, чем моя, бессмертную юность!.. Но к чему я говорю это вам?.. В самом деле, вы виноваты и я сержусь на вас за то, что вы пришли мешать мне здесь, в моем одиночестве!.. И вот я должен бросить мой редкий ум в море, как кота в мешке. Чего вы хотите?.. Моей силы и моего гения?.. Абдалла, ты, право, мог бы избавить себя от этого труда! Ты, да, ты, мой собрат по оружию, ты, молодой и храбрый вождь, которого я любил больше всех!.. Неужели ты не знаешь: кто я?.. Неужели ты думаешь, что я способен услышать ваши просьбы и последовать вашим советам. О, что же тогда у тебя в жилах?.. Да из чего же ты, наконец, создан?.. Из чего, если ты почувствовал необходимость схватиться за меня, словно ребенок за юбку матери!.. Что за душа у тебя, если в ней не появилось желание убить меня для того, чтобы самому занять мое место?.. Разве жизнь уж так длинна, что ты хочешь половину ее бросить к моим ногам? Воистину, я бежал, ибо я боялся состариться, с этим несчастным скипетром в руках!.. У меня был страх перед всепримиряющей старостью и будущей трусостью. Я чувствовал зависть и ревность к тебе, да, к тебе, к твоей ликующей юности, которая рано или поздно превзошла бы меня!..

«Ты меня убеждаешь снова принять скипетр! Скажи лучше: – посох!.. Недурное занятие!.. Пристало ли такому, как я, герою, контролировать упражнения солдат!.. После одержанной победы мое присутствие не имело больше никакого смысла!.. Я гордился, что арабы были моими солдатами, но, чтоб они стали моим стадом!.. Жалкая участь, одна возможность которой навсегда запятнала бы их и мою кровь!.. Нелегко говорить это, Абдалла; их отчаянное мужество я взвесил хладнокровно!.. Вот поэтому-то я и отдаю плоды победы тем, чьи души корыстолюбивы и неповоротливы, тем, кто любит присутствовать при последнем издыхании.

«Я знаю, что меня упрекают за то, что я бросил вас без защиты близ неприятеля, бросил после того, как использовал вас для создания моего величия… Не для того во всяком случае, чтобы хвастаться им, так как я возвращаю вам завоеванный скипетр! Но после того, как я использовал его! Ну, так что ж?.. Я им тотчас же пресытился!

«Или ты хочешь, Абдалла, чтобы я, для укрепления моей воли в сердце моего народа, стал подражать тем глупым татуировщикам, которые терпеливо делают на коже символические изображения после того, как тщательно надрезали контур куском зазубренной в виде пилы раковины? Ты хочешь… Неужели ты хочешь, чтобы я проводил свои дни, изо всех сил стуча жесткой колотушкой по грубым принципам?.. Нет, нет, я не татуировщик, я не резчик по дереву!.. Я люблю, чтобы брызгала кровь под многократными ударами моей секиры, но я не умею вводить в рану маленькой кисточки краску натертых и разведенных идей!

«У меня нет лукавой мудрости бухгалтеров… Я могу овладеть властью, но для того лишь, чтобы передать ее немедленно терпеливым рукам… Мои пальцы борца сломали бы вашу корону. И я не хочу проводить время в раскрытии и в разоблачении измен!»

Один голос крикнул:

– Господин!.. Господин!.. Нет больше изменников, нет больше врагов у тебя!.. Сторонники Бубассы исчезли!.. Сабаттан тоже!..

– О, это я отлично знаю. Ведь я же сам убил его на палубе того корабля, где он устроил мне последнюю западню!

– Слава тебе, Мафарка! Слава твоей непобедимой силе! Мы требуем твоих всемогущих рук!..

– К чему они вам, ведь война уже кончилась!.. А, впрочем, вы можете разгласить повсюду, что я стал созидателем механических птиц! Вы смеетесь!.. Ага, вы даже не понимаете!.. Я создаю и рождаю мое дитя, непобедимую и гигантскую птицу с огромными гибкими крыльями, созданными для того, чтобы охватить звезды!

«Ничто не в силах бороться с ним, ни лягания бури, ни хлыст молнии!.. Он там, в глубине залива, и вы можете его увидать! В те тридцать дней, что я работаю, я ни разу не усомнился в том, что я создам сына, достойного моего духа. Ему принадлежит бесконечность! Вы думаете, что это чудо невозможно!.. Это потому, что вы не верите своим силам самцов! Надо со всей радостью, со всей силой воли отдаваться, отдавать себя целиком этому чуду, как отдает себя морю самоубийца! Собственными руками я создал моего сына из древесины молодого дуба… Я нашел состав, который превращает растительные ткани дерева в живое мясо и в могучие мышцы. Его лицо прекрасно и могущественно; но никто еще не любовался им. И я работаю моим резцом в течении ночи, при свете звезд.

«Днем я завешиваю его шкурами тигров для того, чтобы рабочие не загрязнили его скотскими взглядами. Кузнецы Мильмиллаха по моим указаниям сооружает огромную клетку из дуба и железа, которая должна ограждать моего сына от алчности ветра. Их две тысячи; они согнаны ударами хлыста из поселков и покорены моим голосом. Тем временем, ткачи из Лагахурзо приготовляют прочную и легкую ткань, которая должна покрыть огромные крылья из китового уса. Это неразрушимое полотно, сотканное из пальмовых волокон. Под лучами солнца, оно окрашивается в различные оттенки золота, крови и ржавчины…»

Он ходил по вершине утесов большими взлетными шагами. Его тело казалось настолько освобожденным от человеческой неуклюжести, что, по временам, он кидался, свободный и окрыленный, на трепыхание парусов и выклики матросов, как огромная орлица, защищающая свой выводок.

И Абдалла кричал, вскарабкавшись на мачту корабля:

– Мафарка! Мафарка! Мы предлагаем тебе наши силы, наши руки готовы служить тебе в этой божественной работе!..

– Нет, нет! Я благодарю вас, жители Телль-эль-Кибира!.. Абдалла! Ведь тебе досталась власть над народом!… А кроме того, это не те подданные, которых я хотел бы: это – рабы!

Вдруг над морем грянул гром. Молния, как гигант, вниз головой, соединив вокруг нее руки, блестя золотом ног, метнулась справа электрическим, фиолетовым броском, с трамплина одного облака и нырнула в морскую глубину. Табун валов, словно буйволов с дымящимися рогами, галопировал в открытом море, перед заливом, подстерегая добычу, состоявшую из барок и людей, столпившихся в заливе, и предназначенную ему.

– Уходи, Абдалла! Уходи!.. Ты видишь: там буря подкарауливает вас. И я не могу вас охранить!.. Немыслимо взобраться по этим скользким утесам!..

Прекрасный, воздушный голос Мафарки соответствовал грому. Король быстро шагал, говоря, по высоким, крутым утесам, и рот, раздутый от брызг, кидал могучие слова, рубившие, подобно топору, шквалы.

– Уходи! Я не хочу смотреть, как вы все утонете в этой воронке.

Но Абдалла отвечал:

– Нет, нет!.. Что нам буря и смерть?.. Мы жаждем еще и еще созерцать твое лицо!.. Мы хотим, чтобы наши глаза, обреченные смерти, упились твоим могучим обликом…

Тут Мафарка выпрямился во весь рост и вскричал:

– Аллах! Аллах! Благодарю тебя! Вот оно: мои уроки наконец принесли сумасшедшие плоды. Да, да, Абдалла!.. Да, да, мои братья!.. К вам простираю я свои объятия, прижимаю вас к своему сердцу, ибо вы достойны выслушивать таинственные глаголы моей религии. Я учу вас презирать смерть, насыщаться опасностью, играть жизнью, что вы и делаете ради идеи, ради взгляда, ради зрелища!

«Ваши глаза светлее и могучее, чем когда либо! Ваши уши могут слышать голос солнца и рыдание звезд в этот миг, когда буря рушит на вас громадные вращающиеся хлысты пены, которые хлещут волны! Я учу вас излучать из мускулов, изо рта волю, как красное дыхание печи, как сверхъестественную силу, такую волю, чтоб она покоряла, превращала и вздымала дерево, железо, гранит и все металлы.

«Так я освобождаю ныне мою волю, еще молодую и могучую, от тела, которое уже истаскалось в бесполезных усилиях… Так я вдыхаю мою волю в новое тело моего сына. Он будет могуч во всей своей красоте, которую никогда не корчило зрелище смерти! Я передаю ему в поцелуе мою душу, я буду жить в его сердце, в его легких и за оконницами его глаз… Я нагнусь над красными террасами его губ… Он прекраснее всех мужчин и женщин на земле. Его гигантское изваяние имеет двадцать локтей в вышину, и всесильные руки его могут махать целый день крыльями более широкими, чем шатры бедуинов и крыши ваших хижин. О, знайте, что я родил моего сына без помощи самки!.. Вы не понимаете меня!.. Послушайте же!.. Однажды вечером я внезапно спросил самого себя: – Необходимы ли гномы, бегающие, подобно матросам, по капитанскому мостику моей груди, для того, чтобы поднять мои руки?.. Необходим ли капитан на юте моего лба, чтобы открыть мои глаза, как два компаса?.. На эти два вопроса мой непогрешимый инстинкт ответил: «нет!» Из этого я вывел заключение, что возможно выделить из моей плоти, без зловонной помощи самки, бессмертного гиганта с непогрешимыми крылами!

«Вы должны поверить в абсолютное и окончательное могущество воли, долженствующей воспитываться и усиливаться по суровой дисциплине вплоть до того момента, пока она не вырвется из нервных центров и не бросится за пределы наших мускулов, с неизъяснимой силой и быстротой!

«Наша воля должна выйти из нас, чтобы овладеть веществом и обработать его по нашему капризу. Таким образом, мы можем переработать все то, что нас окружает, и возобновлять без конца лик мира. О, скоро, если вы обратитесь к своей воле, вы станете рожать, не прибегая к помощи самок!..

«Вот так я убил любовь, заменив ее высоким сладострастьем героизма. Для того, чтобы испробовать это новое блаженство вы должны обострить до спазма радость выполненной задачи и постепенно увеличить для этого ваше усилие, отдаляя его цель. Следует довести до самого чрезвычайного восторга сожаление об утраченных ласках. Следует владычествовать непоколебимым взглядом над томными, завлекательными и меланхолическими пейзажами, над всеми сумерками, над лунными светами земли. Надо приготовить и воспитывать опасности, чтобы подчинить дисциплине острое удовольствие избегать их!..

«Вот новое сладострастие, которое освободит мир от любви, когда я положу основание учению выявленной воли и ежедневного героизма!

«Но где же ваша воля?.. Где ваш героизм??.. Ведь у вас нет недостатка в храбрости… ибо вы долго ласкали чрево смерти, там, на валах. Но ваше хотение было слишком ничтожно!.. Поэтому смерть не сочла вас достойными своего ложа, усыпанного бриллиантами червей. Вы еще все не понимаете?.. О, скоты! Не надейтесь, что я вдуну в вас принципы моей философии, подобно тому, как игроки в зоммарак, постепенно надувающие щеки!.. Нет, моя мысль стиснута, как мой кулак. Подобно тому, как существуют бесчисленные осколки органического вещества, кружащиеся возле солнца, от которого они получают свет и к которому они остаются прикованы незримыми, но неразрушимыми узами и сыновьей верностью, – подобно этому, каждый из нас получает от мира беспрестанный свет и подчас обогащается воспоминаниями и представлениями, собранными во время его паломничества, во время его бесконечных преображений, которые принимало его бессмертное вещество!..

«Наш разум, являющийся наивысшим проявлением органического и живого вещества, сопровождает во всех превращениях самое вещество, сохраняя в новых формах ощущения своего прошлого, тонкие дрожания своей энергии, упражнявшейся прежде. Божественность и индивидуальность беспрерывного свободного и всемогущего разума, который следует выявлять, чтобы изменить мир. Вот единственная религия!..

«Устремим к великолепию все минуты жизни деятельностью бушующей воли, от рискованного к рискованному, без отдыха ухаживая за смертью, которая обессмертит грубым поцелуем осколки нашего вспоминающего вещества, во всей их красоте!..

«Так, да украсятся будущие существования, где новые жизненные формы заживут радостью удвоенной нашими чудовищными жизнями.

«Я славлю насильницу – Смерть на краю юности, Смерть, которая срывает нас, когда мы становимся достойными ее обожествленных сладострастий!.. Горе тому, кто позволяет стареть своему телу и дрябнуть своему разуму!..»

При этих словах, сын Муктара выпрямился во весь рост на бушприте корабля и пропел:

– Я верю в тебя, Мафарка! Ты увидишь сию минуту, как я умру в ликующем великолепии моей юности!..

После, с высоты качающегося корабельного носа, он бросился, раскинув руки, на острие утеса и пронзил себе им живот; и повис на острие, как на вертеле, кроваво трепеща, как скумбрия, пригвожденная шквалом.

Ревом ответили на его последний, раздирающий вопль.

– Молчать! – крикнул Мафарка. – Я возвышаю голос, ибо сама смерть не имеет права и силы лишить меня слова!

Он стоял против ветра, который окружал его со всех сторон буйными порывами, подобно тому, как толпа поднимает на руки тирана или освободителя. И его голос парил над хлопаньем мачт и сталкивающихся рей, над хлопьями летящей пены, которую цепы молотящего ветра крошили на току этого трагического залива.

– Созерцайте мою закаленную душу, мои нервы, гибкие и вибрирующие под неумолимой и ясной волей!.. Мой, уподобившийся металлу, мозг всюду видит острые углы суровых симметричных систем. Вот передо мной, они, грядущие дни, дни определенные, прямые и параллельные, как военные дороги, отлично проложенные для армий моих желаний!.. О, что касается далекого прошлого моей юности, то оно уничтожено, уничтожено!.. Да и у меня бывали вечера, в которые я любил закрывать мои глаза свежими руками девственницы… И я прятал голову между благоухающими грудями, чтобы не видеть многообразных угрызений совести, возникающих, подобно облакам, на горизонте. Да, любовь, женщина… Это может на миг закрыть небо и наполнить колодец пространства… Но я вычеркнул их из моей памяти! А между тем у меня на родине были тихие, тенистые уголки, где свет в сумерках бывал ласков и интимен!.. Звезды казались столь родственными, что хотелось протянуть им пригоршню проса, как посеребренным воробьям… А ночь покровительствовала моей низменности. В объятиях женщин я чувствовал воспоминание о слабостях дня, которое карабкалось по ногам, охватывало сердце, нащупывая расстроенные и лихорадочные нервы, в то время, как в воображении были сладостные и золотистые прыжки, при быстрой смене ощущений… Все это яд жизни!.. Тогда я мечтал и страдал от всего: оттого что жил и желал, что мечтал и вслушивался в мои страдания в тени!.. Поэзия!.. Поэзия!.. О, возвышенное гниение души!.. И вот наконец-то я таков, каким я желал быть!.. Обреченный самоубийству и готовый к рождению бога, которого каждый из нас носит в себе самом! Моя смерть необходима для его жизни! Тем лучше! О, как сладостно разбиться, как скорлупа яйца, откуда вылупится идеальный цыпленок!.. Весы жизни и смерти, мгновенней взвесьте мои дни!.. Я держу свою судьбу в руке, как гриву верного коня, готового нести меня туда, куда улетает орел моей воли!..

Море скандировало голос Мафарки волнами грохочущими о прибрежные камни. В такт каждой из этих фраз подхватываемых ветром, прибой, казалось, бросал тысячами трупы в глотку утесов.

Барки сумасшедше качались, тряся качающиеся тени матросов, которые, подобно оводам на ногах павшей лошади, облепили мачты.

Мафарка крикнул им:

– Я прощаюсь с вами и благословляю вас!.. Примите этот поцелуй вашего господина и вождя!.. Плывите, я вам приказываю!.. Осторожней, осторожней!.. Стойте! Поворачивайтесь же! Внимание, Абдалла! Прикажи каждой барке по отдельности проскочить по заливу, отдавая фок, дабы воспользоваться течением. Подобрать весла, иначе вы их переломаете!.. Не отдавайте верхних парусов, не то шквал, выше утесов взвихрившийся, закрутит вас в водовороте!.. Пошли! Вперед!.. Один за другим, скользите по зыби!.. Храните равновесие, матросы на борту: двое на нос и двое на корму!.. Так, так! Браво, Абдалла!.. Вот так!.. И пусть те из вас, что останутся живы, возвестят городу Телль-эль-Кибиру, что Мафарка скоро передаст свою душу в уста сыну Газурмаху, непобедимому владыке пространств, гиганту с колоссальными оранжевыми крыльями!

В то время, как он произносил эти слова, ревущее стадо морских буйволов ринулось на побережье, с ужасающей сутолокой дымящихся крупов и рогов, опрокидывая толпящиеся в бухте барки. Только две проскочили на всех парусах по заливу, словно воры.

– Прощайте, прощайте, мои собратья! Смерть держит вас в синеватых губах и сосет вашу кровь; ее ласки покрывает пятнами ваши тела, ее поцелуи сладострастно обдирают вас!.. Наслаждайся, наслаждайся же, Абдалла!.. Наслаждайся мой друг среди задыхающегося хрипения бессильных, сломанных весел, среди столкновений мачт и могучего, душу раздирающего хохота истерических парусов, сгорающих от желания обнажиться… обнажиться и облиться любовным потом в острых объятиях смерти…

Мафарка бегал вправо и влево по гребню утесов, возбуждая к сладострастью смерти все эти истоптанные, исковерканные, размолотые в кашу на скалах, тела, все эти жизни, корчащие от наслаждения на дрожащем теле черной богини.

– Умри! – кричал Мафарка. – Умри от наслаждения, человеческая плоть! Умри от сладострастия!..

Голос Мафарки стал хриплым и прерывистым, подобным голосу любовника, который силою ласк доводит тело своей обожаемой любовницы до ужасающих судорог, шепча ей: – Наслаждайся!.. Наслаждайся, о, моя возлюбленная!.. Насладись всем!.. В твоих грудях и в твоих красных губах… Ты страдаешь от удовольствия, не так ли?.. О, страдай еще!..

Там, две сохранившиеся барки плыли черные, пляшущие и величавые в вихре бурунов, и линия их вспененного следа смеялась на эбеновых волнах, как рот негра.

Кузнецы из Мильмиллаха

Солнце отдавалось морю, как пловец, когда Габиби и Люба достигали банановых деревьев Подземелий. Это были две таинственные феллашки, хрупкие и миленькие, обе светлые, цвета срубленного дерева, отлакированного солнцем. Они были задрапированы в темные и мягкие материи. Видны были только их большие черные глаза с синевой, блестевшие под бахромой ресниц, и сладострастный контур их голых загоревших рук, поддерживавших на голове корзину, наполненную фруктами. Их черные волосы, заплетенные в косы и сложенные в виде красивых фиг, увеличивали дикое очарование девушек. Они задыхались и поспешность грациозно приводила в беспорядок их гордую и размеренную походку. Они скользнули легкими шагами под темные своды, чтоб спрятаться за колоннами.

Беспокойным взглядом они исследовали пляж, где огромная железная клетка воздвигалась на бледной застени, возвышаясь на бесчисленных сваях, около прилива и отлива голых мужчин, которые мерно сгибались вдоль черной оправы под обширным верчением замахнувшихся молотков.

– Он еще здесь. Видишь его, Габиби! Мафарка это тот человек, что стоит на скале с огромным кнутом, который вертится и напоминает при этом лет ночных птиц!

– Лишь бы Гута и Гамела не увидали нас!

– О, мы опередили их намного… наступит ночь, а их еще не будет здесь.

– О, Габиби, дорогая моя! Придет ли он?

– Да, да!.. Скоро!.. Поцелуй меня скорее!.. Я так же счастлива, как и ты, если Мафарка любит нас обеих… Я не страдаю, когда он ласкает тебя…

– Он предпочитает нас другим! О, я в этом уверена!.. Он принимает все наши подарки! А у меня есть чудесные!

– Что ты несешь ему?

– Бананы, пироги, надушенные розой, и варенье из фиников.

– А я сирийское вино, миндаль и толченые фисташки… Это очень вкусно!.. Попробуй немножко!..

– Да. Это очень вкусно… Но ему всегда некогда налакомиться этими вкусными вещами!.. Он быстро сует все в рот, словно это яд, от которого надо поскорей отделаться!

– Ты смотрела когда-нибудь на его глаза?.. Когда он целует нас, голых, он напоминает волка, раздирающего ягненка!.. Вчера, вечером я оставалась с ним одна; он в это время работал… Я спряталась за утесом… Вдруг он заметил меня и, бросив топор, кинулся ко мне… Я не противилась… Потом он перешагнул через мое голое тело и опять принялся за работу, не посмотрев на меня больше ни разу… Но все-таки так сладко, что я согласилась бы провести так всю жизнь, любя его такого, каждый вечер отдаваясь ему и лежа перед ним… Только мне грустно, когда он берет других женщин.

В этот момент плеск свежих голосов известил их о подоспевших подругах. Это были шесть арабских женщин, одетых в голубые шелка. Одни поддерживали на плечах ребятишек, другие ловко, раскачивали высокие глиняные кувшины на точеной голове. Некоторые шли, тихо вздрагивая и неся сбоку корзинку; груди идущих тихо вздрагивали. Их бедра углублялись в начале спины, так что грациозное движение головы спускалось сверху вниз и терялось в волнообразном движении красиво округленных бедер.

Тотчас же их пересекающиеся голоса, запрыгали, как птицы на ветках, и доскакали до глубин Подземелий, ища вдали незнакомых и сонливых эхо, которые простонали, как во сне, мелодичные имена феллашек: Гуна, Гамела, Галгалаи, Деллалоа, Лабалла…

Они сели на корточки, прислонившись к основанию колонн. Их разговор понижался и возвышалось огромное ворчание моря, которое разбрасывало обширным и равномерным движением по пляжу волны, напоминая утомленного сеятеля.

И волна приоткрывала пену, веер драгоценностей, который она брала назад, когда он был испуганно закрыт, чтобы снова начать эту игру томной любви и тоски перед солнцем, сидевшим на скалах; оно уперло локти в колени, а подбородок на руки и напоминало пловца, который только что переплыл море.

Гармонический шепот женщин примешивался к шороху моря, и отсюда возникала задыхающаяся жалоба; а там раздавалось в это время упоенное и восторженное пение людей, запряженных в кабестан… Крики рабочих падали тяжеловесно, как злобные блоки с их молотками, и поднимались к небу, улетая хлопьями пены. Когда пение смолкло, Габиби снова зашептала:

– О, моя дорогая! Сегодня мне очень хочется его поцелуев… А тебе?.. Увы! Может быть, он предпочтет одну из этих дурочек, которые его не любят! У меня горят груди… Посмотри, какие они!..

– Да… А мои?.. Посмотри вот тут, под рубашкою… Видишь?.. Поцелуй меня, Люба, потому что я боюсь, что услышу его шаги, его тяжелые шаги… О, если бы ты знала, как я его боюсь!.. В деревне говорят, что он демон, добрый демон, и что его надо слушаться…

– Мне сказали, что это всемогущий король, который владычествует над всей Африкой!.. Говорят, что он хочет построить из железа и пальмовой коры огромные крылья, чтобы взлететь в небо и там сразиться с врагами, которые спрятаны за облаками!

– Неизвестно почему, но его слушаются все!.. Стоит ему заговорить, – и все кидаются к его ногам!.. Тут есть дряхлые старики, которые работают, как молодые… И больше ста уже умерли от усталости!..

– Но почему ему приходится так торопиться?

– О, я право не понимаю!.. И все что он говорит, так таинственно… Когда он ходит, так словно топчет трупы; а голос его заставляет звучать своды домов!

Вдруг они, внезапно удивленные безмолвием подруг, сразу, как по волшебству, замолчали. И, застыв в оцепенении, с бьющимся сердцем, они тревожно ждали.

Тогда появился Мафарка. Он чернел на фоне пылающего ныряния солнца и брызгов облаков в султанах розовой воды.

Его фигура казалась огромной в раме высоких столбов.

Он посмотрел в глубину Подземелий; потом, повернувшись спиной к женщинам, долго и пристально смотрел на большую клетку, заключавшую крылья его сына; потом он оглядел темные приливы и отливы рабочих, копошившихся около клетки, подобно осьминогам на остове кита.

Как только Мафарка заметил женщин, он крикнул им:

– Что вы делаете тут?.. Пошли вон! Разве я вам не говорил тысячу раз, что не надо садиться под эти священные своды!.. Вон!.. Там потолок трещит и трескается с тех пор как я велел снять верхнюю галерею, служившую опорой для сводов… Вон!.. Или вы хотите, чтобы я надавал вам тумаков, маленькие дурочки!

Габиби не тронулась с места и без страха ответила голосом робкой и жалобной флейты:

– Господин! Мы всюду, где ты можешь возжаждать наших напитков, пирогов и наших губ!.. Мы хотели устроить с тобою отдельный стол!..

Резким жестом Мафарка отстранил других женщин:

– Уйдите! – сказал он.

Потом повернувшись к Габиби:

– Ты и твоя подруга! Подойдите!.. Как тебя зовут?

– Габиби.

– А меня Люба!

– Что вы принесли, девчурки?

– О, вот, вот!.. Великий Мафарка!.. Ты можешь выбрать сам!

– Бананы!.. Это вкусно!.. Это очень вкусно!..

Он сел между молодыми девушками, скрестив ноги.

– Мне хочется есть… есть!.. И пить!.. Мое горло полно горького песку, но мое сердце довольно, потому что мой сын, мой могучий и бессмертный сын рожден!.. Его зовут Газурмахом. Сегодня вечером мы прикрепили его крылья цвета солнца, а завтра… завтра… Ну, Габиби! Дай мне поскорее еду!.. О, если бы вы знали, как мое сердце прыгает, скачет и бьется от радости, как ребенок, как тысяча ребят на воле!.. Ибо он, мой сын, прекрасен!.. Прекрасен во всех, ужасающих силою и изумительных по совершенству, членах. О, я сегодня счастлив, счастлив оттого, что я выполнил свою задачу!.. О, и надо же мне вознаградить себя вашими лакомствами!.. Дай мне эти вкусные вещи!..

Обе молодые девушки хохотали, отдаваясь свежим волнам веселости. Они обнимали Мафарку, за талию и подносили к его губам плоды, пироги и цветы.

– Пей! – говорила Габиби. – Пей, мой возлюбленный!..

Она наклоняла к Мафарке бутылку сирийского вина, которое понемногу переливалось в его могучие губы; а Габиби все выше и выше поднимала свой голый локоть, который вечер окрасил в розовое.

– Ах, какую свежесть и какой сад роз ты влила мне в горло!.. Это, право, так же сладко… нет, не так, как твои губы, моя маленькая Габиби!.. И твои, Люба!.. Вы не ревнуете?.. Браво! Так и надо!.. Совсем не ревнуете?.. И обе меня любите?.. Тогда нужно меня разделить… Да!.. Только это утомительно!.. Хотя, что же?.. Я молод, я достаточно молод, чтобы целовать сегодня вас обеих!.. Потому что я хочу наслаждаться, наслаждаться вовсю!.. Завтра меня не будет!..

Его лицо затуманилось… Он почувствовал, что его сердце рычит и скачет в груди, как тигр, выпустивший когти. И каждый коготь проводил по его телу надушенную борозду, как телеги на земле, возбужденной весною.

Прошлая жизнь возвращалась к нему, толкая перед собой подробные и точные радости… Казалось, что она говорила, как покинутая мать своему супругу: – Ты видишь детей, которых я тебе дала?.. Разве они не прекрасны?.. Почему ты меня покидаешь?.. Я дам тебе еще более прекрасных и могучих, чем эти!

Вся терпкая сладкость его юности поднималась из его горла, как со школьного двора поднимаются крики детей к их старым учителям, которые наклонились над парапетами террас, с которых видны суда, бегущие по морю.

Потом вдруг слезы подступили к его глазам и пролились, как восхитительный ликер, на щеки.

– О, Магамал! Магамал! Мой возлюбленный брат!.. Ты все еще здесь, съежившийся в гиппопотамовой коже!.. Но глаза твои закрыты и печальна улыбка!.. Никогда, никогда я не услышу больше твой голос, устилавший воздух коврами жасминов!.. Габиби!.. Люба!.. Маленькие, счастливые девчурки!.. Почему вы вдруг стали грустными?.. Около меня всегда должно смеяться, смеяться!.. Твои груди, Габиби, прямые и твердые, словно говорящие дерзости всему миру, пылают и смеются!.. Ты тоже разденься, Люба!.. Открой свой красивый живот!.. Нет, подожди!.. Я хочу сам раздеть тебя!.. Не мешай!.. [Я люблю скользить рукой меж твоих бёдер, тёплых и гладких… О! Твой живот под моей открытой рукой, какой он славненький, детский, скромный и верный как служанка, как вкусный теплый хлеб, как солнце в руке Бога! И твоя маленькая вульва! О! Она прячется, крошка, как маленький зверек, который хочет и не хочет одновременно! Как крабы, когда волна схлынет… схлынет, и после быстро шлёп! в воду, или тсс! в отверстие! Я хочу тебя! Я поймаю тебя, маленькая вульва!]

И смеясь сквозь слезы, он схватил Габиби за талию.

[53]

[Он набросился на нее и повалил на скалу сильными ударами чресел… И его голова, появляясь из-за плеча девушки, погружалась в рассыпавшиеся из корзины фрукты.

При этом Люба облизывала его чресла сверху вниз с искусным изяществом и скрупулезностью.

Габиби, лежащая под Мафаркой, временами улыбалась, чтобы ему нравиться, потом становилась вновь серьезной, ее лицо делалось отрешенным, искажалось порывистыми спазмами, умытым мучительной и грубой негой. Ее рот тяжело дышал, забитый сочным удовольствием, что рассылало волны теплого блаженства по всем ее членам. Наконец Мафарка поднялся, держа во рту банан, улыбаясь глазами и влажными губами.

– Теперь ты, Люба, – сказал он, схватив ее за талию.

И они покатились друг через дружку. Мафарка вновь провалился в удовольствие, скрученный неистовством бесконечного спаривания, и вдруг его голова, сдавленная мощным спазмом, рухнула на плечо женщины.]

Но, сразу вскочив, он усмирил свои нервы и, выпрямившись во весь рост, закричал:

– Довольно!.. Вон!.. Уходите!.. Довольно с меня!.. Нет, нет, маленькая, вот ты уже плачешь!.. Почему ты такая грустная?.. Ты меня любишь?.. О, зачем так любить меня?.. Это безумие – любить меня?.. Ты же знала, что не можешь дать мне радость!.. Да и кроме того, что мне делать с этой радостью, если у меня в сердце всегда его лицо!.. Лицо моего любимого брата! Я не могу позабыть его!.. Я всегда вижу его голубую улыбку!.. И потом его тело, внезапно съежившееся в клубке и ставшее более отвратительным, чем труп обезьяны!.. Ах, нет, нет. Это ужасно! Уходите!.. Ваша страсть, как гамен, старается потрясти ствол моей души, чтобы достать плоды!.. Но у меня нет фруктов для вас!.. Уходите!.. Я хочу все свои соки и силы сберечь для сына, который расцвел на высокой ветке моего духа!.. Он отделится от меня только с моею смертью!.. Ваши губы слишком любят меня!.. Вы слишком жаждете моего тела!.. Уходите!.. Или нет!.. Лучше оставайтесь здесь и будьте паиньками; а я расскажу вам сказку…

Я знавал некогда строителя кораблей, который потратил всю свою жизнь на то, чтобы построить огромный и великолепный корабль. И каждый вечер женщины приходили и предлагали ему губы, чтобы скрасить его одиночество… Но понемногу он старел, а корабль еще был далеко не окончен!.. Страх умереть раньше окончания работы нападал на строителя. Однажды, в теплую лунную ночь, предавшись меланхолическому сладострастью, он внезапно был разбужен тем, что его длинная белая борода была защемлена телом последней любовницы. Он хотел высвободиться, но любовница спала, как убитая. Строитель в отчаянии и в отвращении пресыщения, внезапным прыжком, вскочил на ноги, разрывая щеки и оставляя оторванную бороду под туловищем женщины… С его подбородка струилась кровь, но, посмотревши в перламутровую от луны воду, строитель вскрикнул от изумления: он увидал себя в воде помолодевшим на тридцать лет и пьяным от весны и мощи. Его тело снова зацветало. Одного взгляда было достаточно, чтобы окончить постройку корабля…

Но зачем я рассказываю вам эти глупости?.. Пошли вон!.. Я больше не хочу ни пить, ни есть!.. Довольно!.. Довольно!.. Я хочу умереть!..

Он поднял голову. Девушки ушли и он был один.

– Умереть?.. Завтра! Завтра!.. Да, завтра я умру!.. Он потер себе лицо, отгоняя мошек сна.

В темноте продолжался беспрестанный стук молотков рабочих между розовыми и прозрачными облаками, рассыпавшими острые ароматы и фиолетовую свежесть на море. Под охровыми пластинками заходящего солнца высокие утесы чернели, рождаясь во сне, как колоссальные мумии.

Вдруг страшный шум разбитых и хмельных голосов потряс их мрачные фасады. Это было там, вокруг больших крыльев Газурмаха. Что же случилось.

Но море отняло у земли и неба весь их свет, чтобы обогатить свои разноцветные гамаки, развешенные вдоль уже потемневшего морского берега.

И Мафарка мог только различить сильную и кругообразную жестикуляцию вокруг огромной клетки. Словно тысячи обезьян старались влезть на сплетение леса из лиан, или пленники, с отчаянием повисшие на окнах темницы. Мафарка с ужасом подумал о непредвиденном действии прилива, который мог затопить скалы бассейна, приподнять и унести сваи…

Нет, нет! Тут было нечто другое! И гораздо худшее! Продвигаясь среди бури раздирающих криков, Мафарка увидал, что между строившими рабочими возникла ужасная драка.

Попав в самую толчею рукопашной, Мафарка почувствовал, что его приподняли на воздух, что он закружился во власти протянутых кулаков, под свистящим полетом топоров, косивших людей, как колосья. Ветер гнева и злости валил вокруг людей с геркулесовским видом, и они перегибалась вдвое под грозной, разящей молнией лезвия.

Смерть циркулировала в этой фантастической оргии, где было около тысячи чаш крови, переливающейся через край. Легкая смерть проходила эластичной походкой негритянского виночерпия, покачивая черной головой, пронзенной белым смехом, который расплывается, и курчавым париком, оперенным блуждающими огоньками, словно кладбище ночью.

Она поочередно проливала во все глаза черное масло ненависти, чтобы снова зажечь их; а в уста, как в пиршественные вазы, вливала потоки хриплого вина мести.

Мафарка схватил кнут, могуче завертел его над головой и стегнул толпу, как круп строптивой, норовистой клячи. Толпа кинула вскрики, как брыкания, к небу и упала на передние ноги, кусая сваи.

– Перестаньте же, канальи!.. Скоты!.. Вы думаете, что мне интересно смотреть на вашу гнусную резню?.. Так-то вы благодарите меня за то, что я допустил вас к великому, чудному делу?.. Вы хотите окрасить вашей кровью чудные крылья моего сына?.. Брр!.. А я не хочу!.. Замолчите!.. Я знаю, знаю про вашу ненависть, разделяющую вас на два лагеря. Вы, кузнецы из Мильмиллаха, труженики, с руками могучими, как рычаги, с бычачьей грудью, с ногами, похожими на колонны, вам грустно от того, что я допустил к работе ткачей из Лагахурзо, которых вы презираете со всей силою своих мускулов, со всей слабостью вашего разума!.. То, что сделали вы, никто не мог бы сделать лучше вас!.. Я знаю это и благодарю вас за то, что вы выковали прутья клетки, где спит мой сын!.. Это ваше творение!.. И слава навсегда озарит раздувальные меха ваших грудей!..

Глубокое сопение удовольствия прервало Мафарку, который с ловкостью тигра вертелся среди шума столпившихся кузнецов:

– Слава Мафарке! Мы целуем твои колени и образуем у ног твоих ковер твоего безопасного сна… Но, Мафарка, Мафарка! избавь нас от этих посторонних!..

– Нет, нет! – вскричал Мафарка. – Это не посторонние. Вы должны признать их братьями.

– Они не похожи на нас. У них тела изнеженных самок!.. Позволь нам прогнать их подальше!..

– Нет, нет! – крикнул еще раз Мафарка. – Я хвалю методическую работу их разума, которая изничтожила их мускулы и утончила их бессильные пальцы! Они лучше вашего умеют сжимать пальмовые волокна, сшивать ткань и прикреплять ее на гибких китовых усах огромных крыльев… Это они приготовили кошачьи кишки, которые управляют уклонением! У них есть тонкая изобретательность, которой нет у вас!.. Они так же полезны, как и вы!.. Идите!.. Успокойтесь!.. И пейте вместе!.. А затем спите… потому что завтра, на заре, я приглашало вас на великолепный спектакль отлета!..

Все кузнецы притихли, как укрощенные хищники, потом медленно зажгли красноватые огни между неизмеримыми тенями скал.

Некоторые уже растягивались вдоль огромной клетки. Другие еще злопамятно топтались, показывая кулаки ткачам из Лагахурзо. Эти собрались там, налево и молились вокруг своих мертвых.

Их бормочущие голоса примешивались к усталым жалобам моря, которое плакало и кудахтало во всех жилах и порах скал, словно в человеческом теле.

От времени до времени раздавался страшный смех. Это кузнецы издевались и осмеивали наивными шутками невзрачных и дрожащих ткачей. Эти, прижавшись друг к другу, ворчали при грубых взрывах смеха и хохота своих грозных врагов, чуя в то время ледяное дыхание смерти.

Распятые корабли

Мафарка медленно вернулся к Подземельям, но душа его скользила меж ребер, как мелкий песок, и воля улетела, как ласточка, далеко, за облака.

Открытое море сверкало всеми своими плитами, отшлифованными, как паперть храма, и корабли проходили по нему, от времени до времени наклоняя мантии из пестрого полотна; эти мантии отражались в зеркальной поверхности.

Мафарка ощущал вокруг себя и над собой святой полумрак мечети с неизмеримыми сводами, каждая оконница которых, сделанная из светящегося облака, сверкала, как драгоценность.

Фиолетовый дым отдаленных деревьев поднимался огромными колоннами, чтобы держать купол вызвездившегося небосвода; но они были на таком расстоянии одна от другой, что храм зенита, казалось, держался чудом.

Вдруг последний жест заходящего солнца в приотворенном горизонте расстелил темно-красные ковры, по которым были вышиты чудовищные птицы и трепещущая листва, покрывшие всю мостовую моря.

В старательно отделанных сводах неба только темно-синее и золотое. На грозной черноте запада грядка золотых розеток и больших золотых кружев, положенных бордюром на горизонте.

Сверху спускались лучи звезд, как тысячи золотых звенящих цепочек, которые колыхали на уровне воды дрожащие отблески, бесчисленные светильни.

Там и сям белые дома молились. Одни стоя, другие на коленях или распластавшись ничком, маленькими группами, в голубых платьях и светлых тюрбанах, рассеянные в беспорядке на потемневшем красном морских ковров и слегка затерянные среди этого пышного безмолвия.

Мафарка шел медленными молитвенными шагами с похолодевшим сердцем, плывущим по воле волн молитв, охватившей спокойную мечеть вечера.

Вдруг он почувствовал за собой тихие шаги, крадущиеся с ловкостью леопарда, идущего по следам, колыша зеленый и прерывающийся запах дикой мяты.

Мафарка обернулся. Нет! Нет! Это был не ветер и не ночное животное. Черная тень вырисовывалась около него! Человеческий образ, который дышал. Женщина, и у нее только лицо выступало из ночи, лицо перламутровое, точно ослепленное, омытое воспоминаниями о лунном свете, которым Мафарка некогда в детстве наслаждался. Черная и страстная шевелюра сбилась на затылке и спускалась вдоль стройной мускулистой спины. Женщина открыла большие, блестящие глаза фиолетового шелка и распространила вокруг себя теплую нежность детского взгляда. Ее полузакрытые губы тоскливо вздыхали:

– Мафарка! Мафарка!

Тут произошло нечто сверхъестественное. Слушая ее, душа Мафарки потеряла познание молчания, став неожиданно необычайной. Мир, века, свет, – все начиналось этим голосом, который сладостно, как руки любовницы, ласкающей могучего самца, ощупывал короля. Женщина слегка наклонила вперед тело, но его очертания были почти неуловимы в охватывающем полумраке. Почти дымок, гибкий и повинующийся невидимым ветеркам. Но ее маленькие, голые руки подсказывали пылающую наготу тела. Мафарка уже чувствовал на себе, в себе это притягивающее тело; эти белые ноги, исчезающие под темным платьем, были на вид так мягки, так нежны, что он хотел бы иметь их на своем лице, во рту. Под шелковистым плащом брошенного на него взгляда, Мафарка почувствовал себя на миг взятым, захваченным, плененным навсегда… Ему ничего больше не хотелось на свете; быть с радостью, с радостью радостей в руках, как с сокровищем!.. И он позволял вознести себя тонким запахом этой женщины высоко, высоко, как некогда его поднимали руки матери.

Он увидел себя маленьким, не больше, чем плод во рту женщины, на ее зубах, которые она вдруг показала; так вытаскивают кинжал из ножен. И было похоже, что она вдруг показала один из самых тайных и сладких уголков своего тела…

Невыносимая тревога мучительно сдавила горло Мафарки пред свежей сладостью этих кротких губ, раздвигающихся над белым сладострастьем. Сок райских плодов!.. И в то же время внутренность раны, которую она жалобно показала бы матери, для того, чтобы та излечила…

Вот почему Мафарку охватило смутное желание плакать.

– Откуда ты, божественное томление?.. Роза вырванная из небесных садов бурей моего сердца!..

– Я пришла из голубых глубин твоей юности, и в моих глазах вздымают пыль твои забытые дороги веселого школьника!.. Меня зовут Колубби!.. Ты меня очень любил в вечера твоих мрачных дней!..

– Мне не надо тебя, потому что вот вечер чудного дня ликований!..

– Я пришла надушить твои губы для поцелуя той, которая ждет тебя!..

– Значит, ты знаешь мою тайну! Ты хочешь приготовить меня к смерти!.. Ага! твои ноздри уже почувствовали божественное разложение моего тела?!..

Одним прыжком Мафарка бросился на женщину и схватил ее в объятия так грубо, что ее тяжелые косы расплелись, стекая; но она не обратила на это внимания и становилась под насилием гибкой; медленно и обаятельно прижималась к Мафарке всем телом, которое словно расплавлялось, оставаясь в то же время гладким и крепким.

Мафарка чувствовал его возродившимся, брызжущим и трепещущим, как струя воды, в своих объятиях, внутри себя… Разве ее груди не собирались взлететь кверху?..

Он был упоен тоской:

– Ах, нет!.. Удались!.. Уходи!.. – воскликнул он, отталкивая ее. – О, что, что в тебе есть такого, что потрясает меня всего, вплоть до корней!..

Она стояла перед ним, слегка наклонясь вперед. Ее тело неуловимо двигалось в такт с полетом ее то остроумных, то легких, окутанных грустью, взглядов. Ее глаза порой таили улыбку палаша, как будто для того, чтобы защитить незримое великолепие ее, дрожащего под беспокойными складками фиолетового платья, тела. Туманные водовороты оживляли линии ее бедер, подобно тому, как невидимые течения и небесные отсверки оживляют поверхность моря.

Вся пылающая, роковая нагота Колубби буйно кричала под строгим и целомудренным платьем, и ее чувственность была тем более покоряюща, что движения женщины, казалось, хотели заставить позабыть про эту чувственность.

Ее груди сердились и умоляли, то идя навстречу, то противясь, не двигаясь при неуловимых изменениях выражения; также и ее лицо теплого перламутра, также и ее глаза, где поочередно проходили томная теплота весенних дождей, острие жестокой мысли, обморок бездн и далеких небес.

Она улыбалась оттененной улыбкой, которая открывалась постепенно, как веер, отливая цветами радуги в отблеске умирающего солнца.

Мафарка чувствовал, как очарование волшебницы поднимается к нему, словно волна приторных и нежных духов, которые расстроенный и жалобный ветерок опускает на него, с жестами нежными и одновременно могучими, но неутомимыми, непрестанными, повторенными; опускает сладостно, слишком сладостно, настолько сладостно, что Мафарка закричал от боли:

– Ах! Нет! Приди! Уйди! Приблизься! Еще ближе! Ко мне, в объятия! Ибо ветер желания трясет мою душу, как ставни покинутого дома!.. Мне холодно!.. Приди ко мне на грудь!.. О, твое тело так грациозно, что умеет сделать в моем сердце, как в постели, ямку!.. Нет! Нет! Отодвинь свой рот! Отодвинь свой рот!.. Улыбайся, улыбайся медленно, с медлительностью, с которой снимают абажур с лампы!..

Я хочу знать, почему… почему, ты входишь сразу во все двери моей души, как победная армия в завоеванный город! Почему твое сладострастье бросается на меня, как толпа голодных на кусок черствого хлеба? Почему ты бросаешься в мою душу, как река с тысячью рукавов, ручьев и каналов, разделяя лес моего разума, который упивается, упивается тобой без конца, с жаждой тысячи вулканов, с жаждой тысячи пустынь…

О, скажи мне свою тайну!.. Я не хочу твоих поцелуев!.. Нет, нет!.. Я не хочу еще умирать!.. Только завтра, завтра я должен умереть!..

Она отдавалась с тоскою, с радостными вздрагиваниями; так лодка скользит по морю, которое берет ее, ласкает, целует и уносит в синеву, к меняющейся свежести горизонта.

Женщина была согнута в могучих руках героя, и ее белое лицо покоилось на левой руке, которая обнимала шею возлюбленного. Казалось, Колубби заснула в сладком восторге; однако, она старалась исподтишка, тихим движением привлечь этот чувственный и обожаемый рот к цветку своих грудей, которые издавали аромат акаций, смешанный с запахом левкоя; но может быть, этот запах шел от привлекательных подмышек…

Но Мафарка избег этой опьяняющей западни и, приподнявшись на локте, любовно посмотрел в глаза Колубби.

– О, под твоим прекрасным телом мое сердце сгибается, как диван!.. Все звезды неба утонули в твоих всепоглощающих глазах!.. И, вероятно, их радость необычайна, потому что они, все эти звезды, кричат от радости!.. А твой взгляд все ходит, как бархат газа, волнуемого ветерком, по твоим зрачкам, где горят все факелы королевского банкета!.. О, почему я не могу тоже войти, как султан, в ослепительные залы твоих глаз и сесть за твоим лбом под опахалом твоих ресниц, оттеняемых ниспадающими волосами, подобными ночной листве!.. Но я безумен, что я так говорю с тобой!.. Ничего, ничего!.. Нет абсолютно ничего за ставнями твоих глаз!.. Я знаю это!.. И тем не менее, ты можешь постепенно разложить плотную ткань, которую я ношу в моей голове!..

Теперь Мафарка говорил яростно, выплевывая изо рта слова, как грецкие орехи. И понемногу его голос пел, спутывая и распутывая непредвиденные строфы, как шелковые шарфы в солнечных лучах.

– Освежающая красота! Растительный родник, сладко опьяняющий! Вот, совсем около меня, под моими губами твое тело, как чашка, твое тело более желанное, чем плоды Явских островов!.. Вот, наконец-то, я нашел тебя после десяти лет, в течение которых я бродил по кривой пустыни и обжигал себе ноги всеми горящими песками!.. В поисках за тобой я переходил от одной пальмы к другой, стремительно бросаясь в их тень, как загнанный зверь, чтобы избежать раскаленных зубов солнца и его пыльного, огненного дыхания. Позволь мне исцеловать твое тело все, от корней до верхних ветвей!.. Позволь мне искусать твои пылающие груди камеди и твои руки, которые, подобно лианам, заплетаются на моем сердце!.. О, лианы! Я хочу пить из ваших ран, которые утоляют жажду лучше, чем красные апельсины!.. Поток времени остановился у твоих ног, у твоих белых ног: он образовал вокруг твоей юбки неподвижное озеро, в котором я могу бесконечно рассматривать свою мощь!.. О, я не боюсь отныне безобразной дряхлости! Старость не касается того, что любимо тобой!..

В этот момент мягким движением шелковистых и ужасных рук, Колубби еще более приблизила свои груди к губам Мафарки… Тот неожиданно привскочил от ужаса и вскричал:

– О, не делай этого движения моей матери!.. Да будут прокляты твои высохшие груди!.. Прочь!..

И Мафарка молниеносно бросился на женщину, которая с гибкостью дыма высвободилась из его рук.

– Мафарка! Мафарка! Зачем ты так пугаешь меня твоим голосом и жестоким взглядом?.. Люби меня! Меня зовут Колубби, и я не могу дать ничего другого, кроме поцелуев; подобно тому, как растения дают только цветы, а облака – дождь… Ненависть и блаженство скрещиваются в твоих глазах!.. О, ты безумно страдаешь, мой любимый!..

Но огромный шум отдаленных голосов вырвал Мафарку из женского очарования. Он взмахнул руками, чтобы стряхнуть утомленные розы и бабочек, и потом, не повернув головы, крикнул:

– Иду!..

И бросился по направлению к неистовым голосам.

Он бежал со всех ног, легкими прыжками, со скалы на скалу, туда, к громадным крыльям Газурмаха, которые, как ему казалось, хлопали и скрипели, качаясь во тьме. Сильный шум ссоры сдавил грудь Мафарки, и его сердце сразу остановилось. Что же это такое?.. Что за невидимая тяжесть так придавила его?.. И эта сумятица разбитых голосов?!. Что это за волнение грудей, мощный прибой которых волнует ночной воздух?!.

Мафарка оказался во взбешенном кругу, среди тысячи сталкивающихся рук, среди тысячи белесоватых издевок… Он узнал ткачей из Лагахурзо, которые плясали… Но почему же профиль огромной клетки был так странно наклонен в рассеивающейся бледности звездного неба?.. Крылья, прекрасные крылья?.. Исчезли!..

Мафарка почувствовал, что его сердце рушится в едкую тоску… И все стало ясно… Сооружение лежало на боку, как чудовищная лошадь, дрыгающая ногами в воздухе, окруженная бьющими кнутом!..

Ага! О, гнусная порода скотов и предателей, эти злопамятные рабочие!.. Это была месть ткачей из Лагахурзо, которые, исподтишка, под покровом темноты, сняли левый ряд свай, и тогда тяжелая клетка, опрокинувшись на бок, раздавила спящих кузнецов!.. Ужасный ковер из человеческих тел с раздробленными бедрами, на котором хилые артисты с насмешливыми и дрожащими песнями плясали дьявольский танец.

Мафарка снова поднял свой кнут и стегнул толпу:

– Прочь! Вы дорогой ценой искупите вашу вину!.. Ударами кнута!.. Ударами кнута!.. Сила заставит вас слушаться меня, низкое племя клопов и кротов!.. Да, ваши лица достаточны белы и бледны для того, чтобы я мог сделать из них мишень!.. О, я заставлю вас покраснеть!.. Ну, за работу!.. Клянусь, что я истреблю вас всех, если вы не поднимете на плечах и не водрузите на прежнее место леса!.. Ваши ноги слишком немощны?..

«О, я не посмотрю на это!.. Гисса-гуу!.. Ну, еще усилие! Напрягите ваши мускулы! О, вы недостаточно сильны! Так будьте хитры… Выгадывайте силы, как будто вы поднимаете мачту! Пусть одни отдыхают, а другие в это время из своих выгнутых бедер сделают подпорку для клетки, чтобы удержать ее на той высоте, на которую ее уже подняли!.. Ну, старайтесь, пресмыкающиеся твари!.. Еще усилие, или я со всей силы стегну вас прямо по роже!..»

И кнут хлестал по бедрам упрямцев, которые, надрываясь в усилиях, теснились друг подле друга.

– О, я отлично вижу все!.. Я не позволю смеяться надо мной!.. Ну! Гисса-гуу!..

И гигантская клетка медленно поднималась, бороздя небо и расчесывая облака торчащей оправой, щелкавшей, как куча воинских копий.

Когда она была установлена на большом основании бархатистых скал, поддерживаемая многочисленными лесами, Мафарка вспрыгнул на утес и с большой высоты набросился на ткачей с ударами брани, более жестокими, чем камни:

– А теперь убирайтесь!.. Чего ждете вы?.. Вознаграждения за труд?.. Вот оно!.. Вы, вероятно, хотите, чтобы я его увеличил вдвое, по случаю того, что те умерли?.. Нате! Нате!.. Ударов кнута, сколько вам угодно!.. Это месть за ваши жертвы, которых вы презираете и которые, однако, сумели своими трупами создать матрац под клеткой моего сына!.. О, да будут они благословенны за то, что таким образом помешали крыльям поломаться!.. Что же касается вас, то все мои плевки не могут смыть ваше преступление!..

«Убирайтесь!.. И не попадайтесь мне больше на глаза!.. Отродье зловонных и паршивых псов!.. Тьфу!..»

Он соскользнул в пролет и бегал направо и налево, прогоняя ткачей взмахами грозного кнута, который нескончаемо был повторяем эхом в огромном амфитеатре, затопленном мраком.

Потом Мафарка бросился к тропинке, ползущей по скале. Его ноги, ставшие ясновидящими и пророческими, прыгали с глыбы на глыбу, с борозды на борозду, несмотря на густые тени, расстилавшие всюду козни, сети и ловушки.

И Колубби покорно шла за ним порхающими и точными шагами, которые едва касались земли. Она протягивала свое нежное лицо, истомленное страстью; на нем блестели глаза, полные детской тревоги. Ее взлетающая походка казалась неудовлетворенной от желания и мольбы; по временам Колубби останавливалась для того, чтобы перевести дыхание; грациозным движением хрупких рук она ласкала свои выпуклые виски и приподнимала густые волосы, которые оттеняли жгучую бледность щек.

Мафарка чувствовал за собою Колубби, как тень своей собственной молодости. Да, это было его прошлое, следовавшее за ним с гибкой фигурой молодой девушки и голосом небрежной музыки. Этот герой, закаленный в боях, нервно вздрагивал, видя, как она издали идет со смеющимся тамбурином и едкими дудками безудержной и скачущей жизни мальчишки. Ему чудилось, что он слышит шаги своих товарищей, еще играющих на гимбаре, среди душистых тропинок, которые ведут к родной деревне, милые косматые террасы которой должны были показаться вскоре после холма.

Он вдыхал сады, задушенные банановыми деревьями, широкая и сжатая листва которых образовывала сырой и низкий потолок. Белые цветы акации еще изливали запах горячих от любви и свежих от молока сосцов. Розы распространяли запах любовного пота, и Мафарка еще слышал крик аромата, который, через решетку, издают крыжовник и белая бархатистая смородина, словно подмышки восточных женщин.

О, сколько раз он ложился в траве у подножья фиговых деревьев, чтобы подкараулить хамелеона, который поднимал голову и изгибал спину на ветке, где был запутан его хвост!

Он не увидит больше их, изменчивых хамелеонов своей молодости, хамелеонов, пьющих солнце, шатающихся с вещим видом на заре в фруктовых садах, где видна пыль падающих звезд. Воспоминание, способное тоскливо разбить душу!..

Но шаги молодой женщины исторгали из земли величественные ноты лиры; словно она ходила по груди сумасшедшего. Мафарка стряхнул мечты, поднял угрозно голову и вскинул факел своей воли выше патетического сердца. Когда Мафарка достиг вершины скалы, он невзначай обернулся и удивился, сжав трепещущее женское тело в руках; он удивился потому, что привык чувствовать сзади себя только умоляющую тень…

– О, да! Я чувствую, что это была ты, моя молодость, та прекрасная молодость, случайные шаги которой еще умеют бегать по дырам моего сердца, как по отверстиям флейты, полной стонущей лазури!.. Я узнаю тебя по аромату рта, более нежного, чем сады моего отца, с густыми кустами роз, которые окровавливаются между прутьями решетки, как пленники, помешанные на свободе!.. Вы распространяли аромат, сады моей молодости, как любовник кричит о своем счастии, потому что слишком розово и благоуханно в его сердце!.. Колубби, Колубби! Твои губы отдаются моей жажде, как маленькие кадки, которые имамы наполняют нильской водой для небесных птиц во дворах мечетей!.. Колубби! Колубби! Я знаю, что ты можешь завести меня во дворцы, где мрамор, более белый и гибкий, чем тело молодой девушки, наклоняется чтобы расслышать, что говорит девственная лилия фонтанной струи!..

«Колубби! Ты даешь сон моим усталым мускулам, сон лагеря в кругу огня и стоящих воинов, сон замерзший на устах воды, сон ног, раскинутых под, веерами, на подушках зеленого и муарового щелка!.. Я знаю, что вышивки, отделанные золотом, и бахрома с желудями драгоценностей звучат, как музыка от твоих трепещущих в веселии и радости бедер магнолий!..

«Ты предлагаешь мне бронзовый балдахин, инкрустированный слоновьей костью, трон, поддерживаемый мумиями моих врагов!.. И ты хочешь провезти меня в паланкине на спине шести львов, малоприрученных, чтобы совместить удовольствие с беспокойным шагом опасности!…

«О, жгучие ароматы твоих курильниц и бархатных ковров, края которых обогащены жемчугом, перемешанным с изумрудами! Твои обои, украшенные разноцветными фигурами сидящих птиц и бегающих животных! О, все это не стоит улыбки моего сына!..

«Во мне поднимается желание моих предков, то сильное, темное желание, которое заставило моего отца высоко вознести мою жизнь на огромной струе, орошающей зенит, мою жизнь с длинным стеблем, пурпуровый цветок которого опьяняет солнце!

«Колубби! О, моя божественная юность! Да, я люблю тебя каждой каплей моей крови… Но, увы! Я не принадлежу больше себе! Я могу обожать только моего сына. Ты видишь, как выпрямляется все больше и больше мой стан! Ты видишь, как ныряет в облака и дырявит их моя голова, словно пловец, который, ныряя, продырявливает волны!..

«Мои руки… О, Колубби, мои руки тоже увеличиваются!.. Если б я обнял тебя, между нами была бы пустота, был бы огромный круг горизонта между моими гигантскими руками, если я не оберну их, как змей, несколько раз на наших расплавленных любовью телах!..

«О, нет!.. Отстрани свои губы от моих, и пойдем со мною готовить августейший дом для моего сына!.. Помоги мне смести облака, заграждающие небо! Работай, как я!.. Но твои руки так хрупки, так коротки, и так скоро устают! Раскрой же их и прогони облака, как прогоняют дым в праздничном зале. Мне необходим свет луны для того, чтобы изваять лицо моего сына и исследовать полный угроз горизонт!..»

И стоя на вершине скалы, Мафарка вытягивался, махая руками, как огромными цепами в летучей конопле облаков, крошащихся в вихре. И раз за разом он наполнял легкие, чтобы кинуть в пространство буйные и зычные бури. Небо прояснилось, и луна, как газель, шаловливо запрыгала.

– Газурмах! О, мой сын! Предсказания зловещи!.. Я не доверяю этому горизонту, чистому, и прозрачному, как водоем из нефрита… Вот поэтому-то я и принесу жертвы Урагану, чтобы утишить его!.. Я зажгу на всех мысах высоких скалистых выступов громадные костры; там, где утес возвышается над невидимыми рифами почти в уровень с водою и с опасными течениями, там я зажгу костры!.. Я обагрю огромным пламенем ночь и оно привлечет корабли, все корабли на сто верст вокруг, и завлечет капитанов, как зеркала завлекают жаворонков, и убедят их причалить прямо в объятия смерти!..

И Мафарка бросился к еловому лесу, покрывавшему скалы. Огромными руками Мафарка вырвал триста гигантских деревьев и расположил их кучами, в ста локтях одна от другой. Потом, столкнув две гранитные глыбы, он высек огонь и поджег эти мрачные костры.

Хрустящая эссенция вечного желания двигалась длинными языками, облизывая лозы, нервы, корчащиеся от наслаждения. Первая Огненная Струя грубо разделась и, вдруг появившись голой из дымного платья, прильнула к стволу, осыпая его ласками.

Другая Огненная Струя, более могучая, выступила торжествующе, держа в объятиях трех густолиственных самцов. Свое безумное сладострастие, свою лютую жестокость она кидала через голову красными криками, прической искр, брошенных к безднам, падавших розовыми отблесками на гладкую стену скал, вплоть до нетерпеливых волн моря.

А Мафарка без устали бегал туда и сюда, как мрачный сводник, уготавливая сладострастные постели для любовных утех красных богинь. Он укладывал на матрацы листьев молодые стволы и стволы вековые, уже парализованные, изъеденные червями, с гноящимися глазами и зелеными язвами…

Целый лес, целое племя гигантских деревьев было таким образом, принесено в жертву, чтобы намазать и надушить смолою проворные ляжки ветра.

– О, перелетные ветры!.. Вот опьяняющие благовония и бальзамы для ваших дерзающих жонглерских ног!.. Успокойте вашу нелепую злобу и пощадите моего сына!.. Он опасный борец, но он молод, так молод, что было бы преступлением и подлостью предательски напасть на него!..

«О, придите же, корабли, вы, чудные ночные бабочки, обжечь крылья о мои костры! О, придите!..»

Вдруг гром, одетый в пламя, задыхающийся, с дождевыми волосами, застывшими от ужаса, кубарем скатился с зенита и, падая по железным ступенькам, сплющился в подземельях горизонта.

Вдали засверкали меловые топоры, которые невидимые руки точили на жестком и черном камне облаков. Вдруг голова грома была начисто срезана молнией.

Моментально за нее ухватились титаны и стали без конца катать ее в непроницаемых погребах, где ночь пучила в родах живот.

Какой мир она родит?.. И ветры суетились, чтобы услужить ей, бегали направо и налево, сверху вниз, по скалам, толкали матрацы облаков, приоткрывали драпри тумана, которые проворно открывали усталые, сейчас же теряющиеся вдалеке, лампы звезд.

Крики, резкие крики достигли вдруг Мафарки. Это буря кидала ему прямо в лицо разъяренных кошек.

А он оставался невозмутимым, поддерживая в душе усилия шквала и шум дерущихся ветров, ползущих снова и снова, как на башенку. Его лоб напоминал непобедимый белый парапет под волосами, стоявшими как дротики часовых.

Крики еще раз зацепились за живой гребень скалы… Тогда Мафарка отошел от пламени, чтобы осмотреть необъятный мрак, и не мог удержать рычания торжества, потому, что он был, наконец, услышан!.. О, Ураган был так любезен, что кидал направо и налево молнии, напоминавшие огромные голые руки, с которых стекала фиолетовая вода!.. Ураган открывал Мафарке зрелище из зрелищ!.. У его ног, в трехстах локтях, эта кипящая масса, эта битва огромных черных петухов, раздирающих ударами клюва друг друга на скале…

– Наконец-то ты утолено, мое обжорливое сердце! – воскликнул Мафарка. – А вы, великие Огненные Струи с руками, бренчащими от кораллов и рубинов, вы довольны вашей работой!..

Отвесно, под скалами, враждебные и молчаливые утесы, как негры, свернувшиеся клубком в плащах, топырящихся под очень длинными, прямыми копьями, смотрели на мрачное фланирование прибоя. Он углублялся, как передник, полный серебристой, розовой и желтоватой лавы, и в его углублении поднимавшемся, качающемся и встряхивающемся был виден клубок мачт с пронзенными животами парусов и гневными гроздьями утопающих…

И почти тотчас же Ураган убрал свою неистовую руку в глубины горизонта. Потом трижды он ударил свинцовым кулаком прямо в качающуюся и дымящуюся воронку залива. Ярость загромождала мрачным катаром его бронзовое горло, и он раздражался, может быть, от желания быть понятым.

А Мафарка издевался:

– Что с этой скотиной?.. Не собирается ли этот морской волк звать на помощь?.. Чего он вмешивается?.. И почему он идет, освещая агонию этой тартаны?.. Ах, пусть деловые морские течения без конца будут качать в грохоте прибоя эту кучу обломков и разодранных раскрашивающихся тел! О, идеальная мука, от которой загустеет море, чтобы кормить вас, старые, присевшие на часах, утесы!

Тем временем, четвертованные облака вытягивали свои чудовищные птичьи шеи, трепеща под гневом Урагана, который выдирал у них из зоба плеву и совал живые, перламутровые пальцы в их расплывающиеся, мягкие и железистые кишки.

Мафарка кричал:

– Хвалю тебя, прекрасный Ураган, за то, что ты так гневаешься! Я хвалю твой мрачный и грубый жест чистильщика! Я хвалю твои пальцы с огненными ногтями, насквозь пропитанные божественными нечистотами! Ты облегчаешь небо!..

Порою Мафарка свешивался, чтобы лучше разглядеть волнующиеся качели прибоя, где качалась тартана, обнажаясь, как изнуренная жарою женщина, освобождается от одежд.

И голая, совсем голая, тартана выставляла то зад, то живот; она срывала железные браслеты и колье цепей, все время качаясь вниз и вверх, взад и вперед, вправо, влево, чтобы проветрить свою ужасную похоть и развлечь свое одиночество.

Она уже потеряла якоря, свои тяжелые драгоценные амулеты. И свою шевелюру она отдала бешеному сосанию моря. Потому что было жарко на этой отмели.

Тартана легла на спину, и ее спина подскакивала, чтобы усилить размах качелей волн. И по временам она стряхивала с плеч темных червей.

– Сильнее! Скорее! Еще скорее!

Медленно, отяжелевшая от огромных жгутов и канатов, голова тартаны увлекла ее разодранное тело.

Но она совсем не тревожилась под тумаками урагана, который со всей яростью своих темно-красных молний неутомимо обтирал, бил и щипал ее бедра. Вдруг, тартана скользнула вперед, перекувырнулась от тяжести своей прически из канатов и несмоленых снастей и исчезла.

– О, проклятие! – вскрикнули Огненные Струи костра, склоняясь над головой Мафарки.

Он чувствовал их почти на спине, прижатых друг к дружке, возбужденных жаждой зрелища.

– Однако, куда же скрылась прекрасная тартана?

Поднявшись на цыпочки, с растрепанными огнедышащими волосами, они свешивались через край утесов. Каждая выгибалась, упираясь в плечи соседки, чтобы стать выше и лучше видеть.

Их заживо ободранные любопытством тела потрескивали там и сям, беспрестанно орошаясь яростью и кровью, срываясь с цепи, в искрах и криках…

У их ног обугливались черные, усталые и разбитые стволы старых растительных любовников, в пепле бород.

И Мафарка издевался над голыми Огненными Струями:

– А, вы огорчаетесь оттого, что ваше новое удовольствие испорчено?.. Вы хотели бы съесть поцелуями каркас этого медленно идущего ко дну корабля!.. Радуйтесь же!.. Это ваша работа!.. И другие гордо натолкнутся и разорвут плоть парусов о грозный барьер, который охраняет ваш притон любви!.. Обнимайтесь же, радостные, топчите надорванные стволы; их предсмертный хрип заставит выпрямиться в необъятной ночи бушприты кораблей!.. Посмотрите туда, туда, при золоченом жесте молнии, в глубину залива!..

И гигантские голые Огненные Струи наклонялись вперед с видом женщин, возбужденных добычей. Их надежды не были обмануты.

Действительно, пред дебелым огромным мысом, под зеленоватыми пощечинами больших жестикулирующих молний, появились три черных корабля, гарцующих, как три воина.

Они подвигались красивой, быстрой и размеренной походкой, напоминая всадников, устремив глаза на рифы, быстро появляющиеся и исчезающие в волнах, которые, готовясь к атаке, симулировали защитные маневры.

– О, эти корабли прекрасны! Так прекрасны, что хочется вечно их целовать!.. И их мужество возбуждает нас!..

Огненные Струи тряслись от наслаждения и так теснились на вершине, что рисковали упасть в пропасть, и аплодировали руками, с которых капала кровь.

– О, надо бы было побежать туда! Я бы хотела обнять первого, этого черного всадника и всего зацеловать его!

Вдруг первый корабль встал на дыбы, но следовавший за ним толкнул его бушпритом, и первый, делая невероятные усилия, чтобы повернуться на месте, плюхнулся животом, проколотым острием скалы.

Страшные крики пронзили мрак, сгустившийся после бегства молний.

Мафарка тотчас же подпрыгнул в ужасе, так как увидал необъяснимое зрелище. Лиловая тень бежала по берегу, вдоль волн. Это была женщина. У нее была свита животных, которые скользили в уровень с землей, и кричали и скрежетали. Мафарка обернулся. Нет, нет! Это была не галлюцинация. Огненные Струи, как и он, видели, что прошла странная женщина.

Они взбесились, конвульсивно жестикулируя, корчась от беспокойства. Ах, проклятые дымные шевелюры! С гневом откидывали они их назад, чтобы рассмотреть то, что делается в темной пропасти. Что там происходило? Вытянувшись вперед, Огненные Струи лихорадочно спорили, задыхаясь от досады, при виде того, как там дальше, на вершинах скал, их кровавые сестры тоже наклонялись и, наверное, тоже различали что-нибудь в глубине этого трагического залива.

Но Ураган, махая ослепительно блестящей рукой, обрадовал их. Женщина и звери исчезли. Видно было, как первый корабль медленно тонул, лапами вверх под двумя другими, которые лезли на тонущего, яростно кусая и топча его.

Дымный ветер прыгал повсюду, бесясь, что ничего не видит. Ветер со всей мочи взметал в заливах и рейдах безумные души утопленников, крутил их, как орлов, посаженных в железные клетки. Он поднимал их очень высоко, вертя их на конце вытянутых кулаков наподобие пращи и кидал их в голову Мафарке. И последний чувствовал, как проходили эти отягченные кричащими и бешеными душами буруны.

– Я завидую вам, тонущие, вам, матросы, которые только что в последнем усилии отдали душу!.. Я завидую вам всем, кто зубами защищал от смерти свою шкуру!.. Что касается меня, я жалко умру, как женщина, давая жизнь моему сыну… Я завидую вашим искривленным, скорченным лицам, смятым сладострастной лаской смерти!.. Ваши руки уцепились за сетку, как клещи краба за скалы… Вы вонзили зубы в теплую, горячую и соленую утробу парусов!.. И вы умерли как герои на поле битвы. Великолепная жертва!.. Сто, тысяча!.. Десять тысяч!.. Кто может исчислить жертвы?.. Вот выкуп, предложенный Урагану, чтобы усмирить его гнев, о, мой сын, и расположить его к кротости для тебя!..

Внезапно образ Газурмаха вспыхнул в мозгу Мафарки. Был ли его сын жив и здоров, в безопасности на сваях, вбитых в расщелины? Не последовал ли он приглашениям изменников-ветерков?.. Не выпрыгнет ли он из утробы скал преждевременно, как жалкий недоносок?..

Мафарка тревожно ускорил свой бег к верхушке скалы; наконец-то он смог узнать профиль могучих крыльев, свесясь над краем бездны, и радость разлилась тысячью потоков лавы в его застывших жилах. В бешеном галопе Мафарка перепрыгивал, как гимнаст, через большие костры, Огненные Струи которых складывались одна на другую, плача на агонии чудных головней, которых они покрывали мягким шарфом дыма.

Мафарка танцевал и издевался над Огненными Струями:

– Ну, ну! не надо плакать!.. Ибо близок божественный час, который остановит землю, как сердце, застывшее от радости… Ах, запляшем вместе!.. Выпрямьтесь, Огненные Струи, и подайте мне руку!.. Устроим хоровод, чтобы отпраздновать рождение Газурмаха!..

И он изливал неразборчивые слова:

– К небу! К небу! Выше! Еще выше! Скачи, мое сердце!.. Ты не знаешь? Я кидаю тебя изо всех сил моего голоса далеко, очень далеко, и для этого раздуваю легкие!.. Ах, ах, мое возлюбленное сердце, резиновый мяч, скачи вновь и вновь!.. Будем веселиться!.. Что же делать, как не играть у колыбели моего сына?!.. Он скоро, скоро родится!.. О, мое сердце! Скачи! Ты устало?.. Нет! Я отрываю тебя и бросаю высоко, как бедуин, который бросает в небо заряженное ружье и живого перепела, а потом, поймав оружие, стреляет по птице и никогда не промахнется!..

Мафарка высоко прыгал и падал на корточки. Кидался в огонь, бил ногами золу и снова прыгал вперед. И кричал ожогам, трясясь, как ребенок:

– Нужно же мне поджарить тело для зубов гиен и шакалов!..

При этих словах, он вдруг застыл и насторожился, прислушиваясь к отдаленному зловещему вою. Потом, отбросив прочь подозрение и стоя перед костром, медленно произнес:

– Ах, как хорошо вертеться подобно быку на твердом вертеле великолепной идеи, среди облизывающихся языков огня!.. В сущности, это чудное упражнение для воли, претерпеть без крика умелую варку, освежая лоб и осушая пот!.. После такого упражнения я воистину буду достоин передать сыну душу!.. О, как будут мне благодарны шакалы за то, что я проварил до конца мою смачную падаль!..

«О, шакалы!.. О, гиены!.. О, свиные морды, чующие падаль! Подождите же!.. Вот вам мое тело, в котором течет богатая кровь! Завтра вы будете грызться над моим разорванным животом, выгибая косматые спины цвета серой грязи!.. Я уже вижу как блестят надо мною подобно плевкам ваши беспокойные глаза; я уже слышу как ваши катаральные голоса омерзительных стариков скрипят, словно блоки над иссохшими колодцами!.. Подождите же!..»

И Мафарка бросился вихрем к маленькой бухте. Он бежал по извилистым и скрытым тропинкам скал; и его ноги делали невероятные прыжки и ударялись о гранит, звучавший в музыкальных глубинах своих:

– Газурмах! Газурмах! Я иду к тебе отовсюду! Тысячью дорог, как богатая и щедрая кровь устремляется по бесчисленным венам к сердцу, как поток лавы устремляется через кратер вулкана!..

Мафарка увидел перед собою гигантский профиль клетки и крылья сына, подобные шипам колоссального цветка, чей мрачный чернозем обрабатывали волны, эти странные ночные садовники.

Но внимание Мафарки было привлечено нежным и бархатистым мерцанием, и король последовал за ним вдоль скал.

Когда он очутился под лесами с позвонками из несмоленых снастей, он узнал Колубби, стоявшую неподвижно, как лиловый дым, среди нагроможденного стада спящих, сытых гиен.

Мгновенно охваченный глухою яростью Мафарка бросился на нее, но с легким шелестом оторванного листка она соскользнула со скалы и была вне достижимости. Тогда он начал бранить ее:

– Назад, мрачный сторож гиен!.. Уходи со своим стадом подальше отсюда! Я тебе не позволю увидеть моего сына!.. Он принадлежит только мне!.. Это я сформировал его тело. Это я его рожаю одним усилием моей воли!.. И я не звал тебя на помощь!.. Для того, чтобы мой сын увидел свет, мне надо быть одному! Уходи!.. Я не хочу, чтобы ты запачкала взглядами его буйную молодость! Уходи прочь!.. Закрой лицо и не раздевайся!.. Спрячь от меня груди!.. Твоя кожа так прозрачна, что я вижу, как в твоих сосках бьются две змеи, бьются, как в маленьких шелковых мешочках!.. Ты сердишься? Ты досадуешь?.. Скоро ты заплачешь?.. А что мне за дело до слез! Они не кровь твоего скрюченного сердца! О, нет! Это слезы оплодотворяемых растений!

И его грубый голос толкался о резкие шквалы ужаса, потрясенного нагроможденными в заливе волнами. Точно огромный караван верблюдов, кипящий в горном проходе. Крупы были тесно сжаты, и верблюдовожатые цвета пены там и сям спрыгивали в толкотне, среди гортанного рева и хруста растаптываемых тел и писка птиц, которых трясло в клетках!

– О, вонючее и шумное море, загроможденное человеческой жизнью, потеющее и кричащее о торгашестве и скряжничестве людей!.. Море, раздавленное скрытным тщеславием мореходцев!.. Я желаю, чтобы ты было вскоре осушено жадностью их торгашеских душ!.. Я не вручу тебе сына, как тюк хлопка или мешок муки!.. Нет, он будет смеяться над тобою, летя во весь дух, с устами обращенными к звездам!..

Колубби исчезла, там, среди давки орущих валов и их движений бурнусов, торчащих на ярмарке.

Рождение Газурмаха, героя без сна

Мафарка тотчас же поднялся по веревочной лестнице и достиг края каменного основания, на котором покоилась железная клетка. Потом он влез между прутьями до уровня головы Газурмаха. И долго висел Мафарка, держась руками за кольца сваи, смотря с улыбкой сверхчеловеческой радости на гигантскую мускулатуру сына, который, казалось, спал под тяжелыми тигровыми шкурами. Только два крыла выступали, широко расстилаясь над стальной решеткою, сплетенной из бамбука и нервов гиппопотамов. Эта ткань, имевшая на солнце оранжевый блеск, казалась в полумраке потухшей и охровой. Вдруг Мафарка с удивлением почувствовал, что непреодолимая тревога щиплет его руки и, позабыв про бездну, над которой он висел, он чуть-чуть не разжал их, чтобы дотронуться до сына. И Мафарка подумал:

– Его лицо жестко, но не будет ли и оно страдать от пощечин бури?

Он прогнал этот коварный страх, шепча:

– О, мой сын! Прости мне эту, недостойную тебя, слабость!.. Вот наконец я освобождало тебя от коры, прекрасный плод моей воли!..

Сильным движением он сорвал тигровые шкуры и тотчас же произошло чудо. Ветры, более гибкие и ловкие, чем рабы на пиру, сняли с моря мрак, как пустую маску, и прогнали далеко, за ворота горизонта тяжелые облака, шатающихся пьяниц. Возбуждающая и истерическая нежность убедительной музыки обласкала тогда дрожащими перстами атмосферу, пришедшую в экстаз.

Мафарка с распростертыми объятиями, глядя на сына, слушал музыку. Луна, точно соловей с перламутровым оперением, прыгала по легким тучам, и пела со сладкими переливами и руладами голубых жалоб. А под ней, море в большом заливе, казалось, состояло из неизмеримого леса, деревья которого были одной высоты.

Это была фантастическая мостовая, образованная из ветвей, вздрагивавших от беглых взглядов ветерка!.. Можно было догадаться, что она полна птиц, поющих хором, соперничавших в легкости и в веселии; их музыкальные лапки мелодично бегали сверху вниз по звучным ступеням безмолвия.

– О, сын мой! – воскликнул Мафарка. – Ты могуч и прекрасен!.. Я благодарю мою священную Гордость, потому что моя рука не отступила перед выполнением поставленной задачи!.. Я боялся, что не сумею придать своему лицу черты идеальной гармонии. Я задыхался от волнения, смотря тебе в лицо, и кончил тем, что стал сомневаться в моем творении!.. Я смог нарисовать твои широко рассеченные ресницы, твой прямой нос, широкие и проворные ноздри, твои толстые и дерзкие губы и ширину твоих челюстей. Наконец, я сумел построить твои огромные крылья цвета охры и ржавчины, могущие укрыть сто воинов!.. Ты, без сомнения, прекраснее, чем что бы то ни было на свете!.. Ты одним великолепием тела только что успокоил, и усмирил ярость моря, и обратил в бегство этот торф грязных и липких облаков!.. Посмотри на луну, как она опьяняется, глядя на тебя, в то же время распевая в хрупких ветвях облаков во весь свой сверкающий голос, струящийся серебристым каскадом!..

«Ты будешь питаться змеями, потому что они содержат ферменты очень продолжительной жизни!.. Ты будешь питаться водными гидрами, потому что их тело обладает удивительной способностью воспроизводиться!.. Газурмах! Вот ты и непобедим!.. Ты не будешь знать неизлечимых ран и ты находишься в безопасности от козней, потому что я избавил тебя от темной болезни полного сна!.. Газурмах! У твоего разума нет упрощенных и грубых лепестков, которые запутывают капустные листья и тупоумные мозги!.. Так что сон никогда не сможет всецело овладеть тобою!.. Он придет и дрожащими бархатными пальцами закроет дверь твоего высшего духа. Он скользнет в твою голову тихими, однообразными, размерными шагами!.. Его ласковые, светящиеся руки, звучащие, как арфы, потушат один за другим огни твоей ясновидящей воли. Но он внезапно заблудится в лабиринте твоего черепа и остановится, задыхаясь, слишком слабый для того, чтобы двинуться дальше, и удовольствуется тем, что распространит свое дыхание вокруг изолированных очагов твоей мысли. Об эту невидимую преграду будут толкаться голоса, свет и воспоминания!.. Так легкий туман, родившийся с первыми проблесками дня, покрывает равнину, прячет луч выходящего солнца и подбивает ватой колокольчики стад!..

«Твои мускулы не ослабнут! Ты не упадешь, как сидящие люди, которые вдруг засыпают. Я достроил твои руки так, что они могут действовать автоматически, как руки обезьян-тихоходов и лапы рукокрылых летучих мышей, которые все крепче цепляются за ветку по мере того, как их охватывает сон. Чем крепче ты заснешь, тем точнее ты будешь отвечать на внезапные предательские перемены ветра ударами крыльев, о герой без сна!..

«Ты познаешь таким образом новое сладострастье, которое я изобрел для тебя; сладострастье довести до восхитительной судороги наслаждение всего твоего тела, когда оно погружается в сон. Ты сможешь размерять по своему желанию это наслаждение мускульной усталости и ты всегда, днем и ночью, будешь защищен своим сознанием!

«Этим будут удвоены твоя жизнь и твоя завоевательная сила. Ты не будешь делать вид, что ежевечерно умираешь, а твое тело, не ведающее ежедневной идеи смерти, не будет стариться! При заходе солнца ты почувствуешь, что твои руки медленно цепенеют. Тогда ты приспособишь твою волю в каждом из твоих членов так, в такой последовательности, что они будут передавать друг другу бодрствующее сознание, как воины, которые передают друг другу грозное оружие по мере того, как одни сменяют других для караула.

«Я так хорошо построил кулуары твоих вен, что сон будет скользить под сводами мускулов, начиная с левой ноги, пытаясь охватить затем бедра, грудь и голову. И голова немедленно заселится пестрыми сновидениями, но сон не сможет сесть на твоем лбу, высоком плоскогорье твоей жизни. Он только пройдет мимо, этот демонстратор картин, этот странствующий рассказчик, этот гадальщик, Сон, этот хищник с бархатистыми шагами, этот бессвязный бенджоист! Он тотчас же вернется по правой стороне твоего тела к твоей правой ноге, где побежденный, заснет до завтра…

«О, как радостно родить тебя таким прекрасным и чистым от всех пороков зловредной самки, которые предрасполагают к дряхлости и смерти!.. Да, ты бессмертен! О, мой сын! О, герой без сна!.. Чтобы ты мог рассечь могущественное дыхание самума, как осетр поднимается по большим рекам против течения, я округлил твои грудные мускулы, как два щита из гиппопотамовой кожи. Они будут оказывать сопротивление давлению твоих легких, как две бронзовые двери сопротивляются ударам и толчкам возмутившейся толпы!.. И ничто не сможет их переступить!.. Твоя грудная кость настолько крепка, что будет лишь слабо вибрировать под ударами крупов и морд львов твоего сердца, ворочающегося между железными ребрами… Но не доверяй безмолвию моря и его летаргическому сну крокодила, блаженно погрузившегося в тине ущелий… Знай, что море внезапно проснется при твоем воздушном пролете и раз! ударом молниеносного хвоста оно, огромное, кинется в небо с открытыми челюстями!..

«Для того, чтобы ты мог сделать запасы еды в себе самом и не охотился за рыбами, я построил твой живот, в виде купола над обширными амбарами твоих внутренностей и многочисленными правильно расположенными проходами. И я закончил свое произведение тем, что сцепил в одну гибкую колонну твои позвонки!..»

Когда Мафарка произнес эти слова, то точно волна жизни пробежала с головы до ног гигантского новорожденного, задвигав его мускулами, которые выступили под грубой кожей. Газурмах сделал чувственное движение и его глаза метнули дикий взгляд к невидимой точке, туда за скалы.

Мафарка, ужаленный странной ревностью, обернулся. В полумраке между двумя рифами, он узнал большие темные глаза Колубби, блестевшие, как драгоценные камни. Она исподтишка выслеживала вылупливание Газурмаха.

Король почувствовал, что все внутри него закипело от нестерпимой злобы. И, взяв камень, он швырнул его в лицо женщины, но она ловко уклонилась и, отдаваясь волне, как качелям серебряного света, удалялась, плывя на боку и насмешливо распевая песенку:

– О, я прощаю тебе, Мафарка, то, что ты хотел раздавить камнями мать твоего сына!.. Это мой сын, ты ведь понимаешь это, раз его первый взгляд был брошен на меня. Я таяла от наслаждения под грубой лаской его глаз!.. Это также мой возлюбленный и я отдавалась всем его прихотям в этом первом взгляде!..

И она по-своему объяснила первое движение Газурмаха. Мафарка с ужасом и с отвращением увидел, что Колубби лежала на волнах, на спине, с запрокинутой головой, и ее щеки были судорожно искривлены и отражали пожар страсти. Ее порозовевшие ноздри трепетали, а грудь задыхалась! Только руки ее плыли, отбрасывая далеко отяжелевшие от наслаждения волны.

И пронзительным голосом, то горестным, то бархатным, как пение флейты в лесу, она опять начала:

– Да! Я вкусила божественную радость, которой издавна и всегда жаждала моя душа!.. Я видела того, кто одновременно и мой сын и мой любовник!.. Его первый жизненный жест я выпила, как пьют из самого вымени коровы, для того, чтобы навеки освежить душу!.. Я хочу облегчить от тяжести его силы! Я его мать и его любовница!.. Это также мой сын, как и твой!.. Мафарка! Мафарка!.. Поговорим о нашем сыне!..

– Замолчи, жадное животное!.. Что ты хочешь знать?.. О, ты не могла бы услышать меня твоими тонкими ушами, подобными бедным раковинам, оглушенными ужасным криком похоти… У твоего тела есть только голодные рты!.. Если я предложу тебе героическую идею, признайся, тебе захочется пососать ее, как сахарный тростник!..

Но Колубби не слушала его и Мафарка замолчал, видя что она плывет среди скал, лежа на боку и расталкивая воду томным движением ног.

В эластичной прозрачности волн она грациозно расстилала свое блистающее фосфорическим светом тело; ее стан был стройным стебелем цветка; это лицо, чудесно оттененное розовым светом, в распростертой листве ее шевелюры. Издалека, ее голос и, быть может, руки роняли, как листву, слова:

– Ты знаешь, что мои глаза близки к идеалу!.. Ты знаешь, что мои ласки порождают сладострастье в кусте нервов, как запах порождает воспоминание, как мрак питает горький вкус мести… Если ты убьешь меня, я возрожусь, буду возрождаться непрестанно в сердце твоего сына, как нечистый яд ужаса и любви!..

Эти слабые слова грубо ударили по лицу Мафарку.

Все закачалось вокруг него и закрыв глаза он почувствовал, что его ноги поднимаются выше головы; потом земля разверзлась и ускользнула из-под ног, как будто он после обеда накурился гашиша.

Когда Мафарка снова взял вожжи своей воли и сознания, его глаза, помимо его воли, плакали, и все внутри его дрожало от восхитительной горечи и нежности, потому что радость и страдание сжигали и леденили его жилы. Неподвижно, опустив усталые руки, смотрел он на сына, который тянулся вперед, с глазами, устремленными туда, на рифы, за которыми только что исчез силуэт Колубби.

Потрясающие завывания гиен заставили короля подскочить. Эти завывания, казалось, исходили из глубины Подземелий. Это был едкий и металлический, замогильный крик, как будто выходивший из-под земли.

Монотонный лай, усиленный мраком, порою погасал, расплавляясь, в гуле черных эхо; потом он трагически вздымался и надувался как будто для того, чтобы наполнить пустоту звучных галерей. Вдруг свежий взрыв серебристого смеха успокоил лай и был слышен только красивый смех женщины. Это была опять Колубби! Мафарка, вздрогнув, узнал ее голос… Что делала в Подземелье эта хранительница шакалов?..

Он ответил сам себе, прыгнув вперед и бросившись по коварному следу лая, вновь начавшего мрачные рулады. Злоба и страх поднимали ноги Мафарки, которые так яростно спешили что он почти мгновенно очутился под большими прохладными сводами. Жалобный ветер толкал его из прохода в проход, и вдруг топорщившиеся крики остановили короля. Да, да! Безобразные животные, возбужденные опьяняющим запахом смерти, были действительно в священных Подземельях. Без сомнения, они душили друг друга от ярости, стараясь в то же время взломать крышки саркофагов.

Мафарка решил, что жесткое дерево должно было непременно уступить их усилиям и его сердце в слезах увидело в страшном отчаянном видении кроткое каштановое лицо мумии матери, разодранное свиною мордою гиены.

О, бедные! Священные повязки, с их ржавчиной соли и слез, развязанные на смиренном и покорном теле матери!.. Видение предстало так отчетливо, что Мафарка не мог удержаться и, несмотря на слабость ног, бросился во мрак, собрал свои силы и, ощупывая, карабкаясь и ползя на четвереньках, шатался, как пьяный, каждую секунду чувствуя, что его голова, тяжелая от страдания, влекла и толкала его вперед.

Его ноги натолкнулись на кричащую кучу вонючей шерсти… Уж не заблудился ли он?.. Он топтался в зловещей чаще мастиковых деревьев и карликовых пальм. Но сердце увлекало его вперед и сверхъестественная ловкость удерживала его тело от падения, несмотря на то, что оно страшно скользило по грибовидной темноте, шатаясь между живыми кудлами корней, плывя и гребя в густом, тяжелом и безмолвном мраке.

Мафарка без страха нащупал чудовищных жаб, покрытых светящимися волдырями и вдруг когти расцарапали ему лицо. Он сразу выпрямился и замахал руками, раскидывая могучие удары ног в скрежет невидимых челюстей. Злоба обновляла его силы и инстинктивно ориентируясь во мраке, он бросился против скрипящего стада безобразных животных, которые удирали, жуя сажу мрака и уплетая за обе щеки лакомые икры быстроты.

Бред, невидимая сила охватили вдруг Мафарку и подняли ему голову, чтобы заставить его остановиться.

Его руки машинально шарили повсюду, наудачу, по стенам и по земле.

Он нашел; наконец он нашел. Это было как раз вовремя, потому что волнение душило его.

– О, хоть бы мог, я крепко прижать к сердцу кроткую мумию матери!..

Форма саркофага тихо скользнула к нему на грудь и он крепко сжал ее руками. Потом, подняв почетный груз, на вытянутых руках, над головой, он бросился вперед, ища света.

Там в глубине галереи, он заметил первый проблеск света. Это была едкая заря, смутно улыбавшаяся вдали. Робкая краска смущения молодой девушки, купающейся голою под прикрытием скал и вздрагивающей от опасения быть внезапно застигнутой нескромными глазами и потому бегло осматривающейся!

Мафарка почувствовал себя легче листка на ветре энтузиазма, влекущего его по длинным кулуарам к черным пещерам.

Когда несколько минут спустя Мафарка вышел из Подземелий, он медленно двигался, выпрямляя стан и дыша полной грудью.

Ослепительное счастье озаряло его лицо, между поднятыми руками, высоко несущими черный саркофаг; так несут корзинку, переполненную безумными розами!

И он пел:

– Лангурама!.. Лангурама!.. Иди скорей и посмотри на моего сына!.. Он прекрасен, он прекраснее и сильнее Магамала!.. Ты плачешь от радости!.. О, твои слезы отныне наполнят твое сердце прохладой!..

О, не бойся, мамочка!.. Ветры не смогут ничего ему сделать!.. Небо будет только спокойным озером под его спокойными ногами, несмотря на предательские теченья, которые карабкаются под облаками с длинными веревками, чтобы мешать полету орлов!.. Газурмах одним своим взглядом обратит их в бегство!.. Вот он!.. О, его крылья!.. Его огромные крылья!

И Мафарка спустившийся до шаловливого мерцания волн, качал пальмы своего мечтательного, томного голоса.

Но его окутал исподтишка вздох, вздох такой же смутный, нежный и меланхолический, как воспоминание о былом аромате среди сегодняшних задорных зловоний.

Это его мать жалобно шептала:

– Укачай меня, дитя мое, как некогда я укачивала тебя!.. При этих словах Мафарка почувствовал, что у него подкашиваются ноги:

– Да, да! Любимая мама!.. Я буду укачивать тебя без конца, чтобы усыпить тебя! Я вторично закрою долгими поцелуями твои глаза!.. Ибо час настал!.. О, мать моя, поцелуй меня в лоб, как когда-то, когда ты приходила и садилась между моей постелью и постелью брата… И ты сидела, затаив дыхание, чтобы не разбудить нас!.. Я совсем маленький, о, мама!.. И мне страшно, как ребенку, когда ветер пустыни в грозовые ночи вдруг открывает для смерти дверь!.. Будь счастлива! Забудь меня!..

– О, Мафарка!.. Я протягиваю губы сквозь дерево саркофага!.. Да, да! Я чувствую теплоту твоих губ!..

– Мать, мать!.. Я люблю тебя больше, чем свою молодость!..

– Мафарка! Поцелуй и за меня твоего сына прямо в губы!.. О, не забудь это исполнить!..

Крик радости потряс грудь Мафарки. Он бросился вперед, туда, к сыну, как струя фонтана, запев:

– Газурмах! Газурмах! Вот близ тебя священное лицо моей матери!.. Моя мать, моя мать здесь на берегу и смотрит на тебя!.. Вот доблесть твоей крови! Вот чистая сила, которая уравновесит твои энергии, когда ты будешь летать над прыгающим животом моря-балерины, не поранив себя о красные кинжалы ее грудей, не запутавшись в ее шевелюре из водорослей, не упав в ее хриплое горло куртизанки!..

Но он заторопился, видя как скользит со скалы на скалу дрожащая тревога зари.

Вскарабкавшись до вершины огромной клетки, он почувствовал себя легче мыльного пузыря и словно невидимое дыхание уносило его к небу.

– О, ласковое дыхание моей матери, ты толкаешь меня в объятия к моему сыну!.. Я повинуюсь!.. Я спешу!.. Ты велишь мне уничтожить мое тело, давая жизнь сыну!..

Я повинуюсь!.. Я спешу!..

Потом усевшись на узел протянутых канатов, привязывавших два огромных охровых крыла, он в последний раз обратился к Газурмаху:

– О, мой сын! О, мой господин! Я все отдал тебе! Постами, кровавыми жертвами я предохранил свою волю от того, чтобы она зависела от напитка, от ослепительной краски или от женского аромата!..

«Я вновь ухватил свои нервы, волочившиеся как вожжи во мраке бури… Я прибил свою душу и поверг ее во прах… Потом я потащил ее за волосы, как воровку, по всем темным и отчаянным дорогам, в ужасные пустыни, под свет звезд, приводящих в уныние и внушающих мысль о самоубийстве!

«Наконец, я увидел, что в ней не бьется ни сожаление о потерянном, ни мечта о желанном. Вот тогда я почувствовал, как ты, о, сын мой, возникаешь в моем сердце!.. Я создал тебя со всей силой моего отчаяния, потому что интенсивность созидающей энергии измеряется величиною отчаяния, которое ее порождает!.. Так моя воля, охватив всю мою душу, оплодотворила ее и освободила от зародыша…

«Помни, что ты должен любить себя самого больше всего на свете!.. Сохрани навсегда свое великолепие не для будущих радостей, но для блеска настоящего момента!.. Люби себя настолько глубоко, чтобы быть в состоянии отдаться смерти, чтобы быть в состоянии одним движением окраситься в более яркую краску!.. Люби себя так, чтобы ты был в состоянии отдаться первому попавшемуся спазму и убить прошлое и сделать бесполезным ожидание будущего, которое ты должен превзойти!.. Сделай так, чтобы реальность сегодняшнего дня была бы прекрасней реализованной мечты завтрашнего!..»

Мафарка умолк. Кто же кусал его в затылок зубами скоротечной лавы?

Он обернулся. Далеко, там, на крайней линии горизонта, солнце, раскаленная змея, протыкало ядовитым золотым языком белое пространство.

Тогда в полукруге грандиозных скал, под охватывавшей их солнечной лаской трепетавших, ярость из яростей сжала горло Мафарки, и он трижды вскричал:

– Газурмах! Газурмах! Газурмах! Вот моя душа!.. Протяни мне губы и открой уста для моего поцелуя!..

Он бросился на шею к сыну и прильнул ртом к изваянным устам.

Огромное тело Газурмаха тотчас же сильно отпрыгнуло, и могучие крылья затрепыхались, разбивая перегородки клетки. Как боевая лошадь стряхивает стрелы, засевшие в ее круп, как мнимый хромой далеко отбрасывает, выйдя из города, костыли, – так прекраснейшая в мире птица освободилась от заключавшей ее клетки. Но Газурмах не мог ринуться вперед, потому что отец висел у него на шее, как тяжелое ожерелье нежности.

Наконец Мафарка оторвал губы от губ сына. И он смеялся от радости при виде того, как смягчаются и трепещут прекрасные губы из дерева, окрашиваясь багряной кровью. Он чувствовал, как грудь сына могуче вздымается под его грудью, как волна под животом пловца.

– О, мой сын! Еще один поцелуй, чтобы я весь перелился в тебя!.. Ах, не отталкивай меня так! Разве я надоел тебе, как узкая одежда, которую сбрасывают, собираясь нырнуть!..

Помни о моих советах! Но поскорее забудь черты моего лица!.. Придет день, увы! когда ты будешь тщетно стараться вызвать в памяти очертание моего тела, мой любимый жест, цвет моих глаз!.. И ты будешь страдать оттого, что недостаточно любил меня и недостаточно целовал мое лицо!.. О, не плачь тогда!.. Или по крайней мере скорее осуши слезы, вырвавшиеся из-под твоих век!.. Ты должен сохранить твое неиссякающее веселие!.. Но твоя красота оскорбляет, давит и ослепляет меня. Ты убиваешь меня, дитя мое, ты меня убиваешь и я умираю от ревности!..

Подлый ужас зазмеился внутри Мафарки. Зачем он должен покинуть свое любимое произведение, отдавая таким образом его темному будущему?

– Остаться с тобою, мое любимое дитя, еще минутку!.. Нет, нет!..

И вдруг желание убийства заставило его открыть челюсти, чтобы укусить Газурмаха в щеку!.. Воля отца поколебалась!.. Он продолжал неподвижно висеть на шее сына, которого он омывал мучительным и нежным поцелуем, увековечившим безграничную нежность. Но Газурмах не сдерживал больше возмутившегося сердца, нетерпеливо скакавшего в обширной груди. Внезапно он качнулся туда-сюда, и далеко отбросил отца, подобно тому, как яростный бык сбрасывает ярмо.

Мафарка неподвижно упал на скалы, сплющившись, как мокрое белье.

Тогда огромные оранжевые крылья шумно раскрылись, как двери храма, в огромном полукруге скал. Газурмах бросился вперед между лопнувшими челюстями клетки. Его могучие ноги топтали покрытые водорослями края огромного каменного основания; потом его грудь резко прорвала волнистый и переменчивый шелк моря. Большой всплеск пены обрызгал ему лицо, и он одним прыжком унесся в пространство.

Вдали, в заливе, блестящем от разноцветных отблесков, как громадный амфитеатр, битком набитый пышными зрителями, черные корабли, распятые и дрожащие на остриях скал, умирали во власти сонливых волн, машинально кусавших их ноги.

Когда Газурмах достиг Южного мыса, он увидел разбитый бриг, килем кверху; бриг еще хрипел подпрыгивая и треща; передние ноги его попали в его внутренности, и он напоминал оленя с разорванным животом. Он протягивал к заре угрожающие и бесполезные рога бушприта, стряхивая с боков утопающих, зеленоватых и кусающихся, как мухи; его хвост из пловучих снастей не мог больше прогнать этих мух. Некоторые утопающие цеплялись за спасательную сетку, и подводную часть руками, скорченными смертью.

Большой белый полет жалобных чаек, вертевшихся гибким венком на ленивых качелях, качаемых морем, темной кормилицей!.. кормилицей!

При перемене ветра трупы подняли зараз ноги и руки, столкнувшиеся чтоб зааплодировать.

И Газурмах подвигался среди этих зловещих аплодисментов. Вдруг ветры-жонглеры с безумными глазами бросились в вихрь светлых волос, карабкаясь с ловкостью обезьян к зениту, с луга на луг, как по желтым ступеням. Видно было, как они трясли разноцветные отблески и с радостными криками разворачивали их, строя радуги победы; и они высоко развалились опьяняясь светом среди суматохи серебряных облаков.

Море, шумное море вызывало королевскую толкотню чаш и ваз, в которых весело струилось вино зари. Ветры-жонглеры должно быть приручили солнце, фантастическую гремучую змею, которая свивала тяжелые кольца раскаленных углей на сверкающих кристаллах волн.

Пышной и мерной походкой скользило солнце среди волн пенящихся кружев, и его извивы, катясь в звучной прозрачности атмосферы над голубым морем к бесконечности, извлекали из вибрирующего металла воды изменчивую музыку, аккорды которой то шелковистые, то торопливые, то важные, то сонливые изнуряли чувство наслаждения и погружали душу в бездну счастья.

Тогда Газурмах стал издеваться над вероломным светилом, призывая его к послушанию:

– О, Солнце! Я иду к тебе, как повелитель, которого не может насытить владычество над миром! Я приказываю тебе провести меня к краю моря, туда, где оно углубляется между островов облаков и теряется, как река, в бесконечности!..

«Я хочу последовать за тобою, в твоем беге, чтобы пристать к огненным континентам, где ты, о, Солнце, мой раб, упьешься пламенем! Я хочу утолить, наконец, мою незапамятную жажду абсолютной силы и бессмертия!..

«О, ты можешь избавить меня от твоей презрительной улыбки, потому что я сильнейший… Я тот, кому удастся в один прекрасный день приковать тебя к высоким плоскогорьям Африки!.. Пока же, Солнце, склони свою голову передо мной, ты, которого я застал в тот момент, когда ты опустошало богатства разбитого сердца моего отца!.. Оставь эти слитки!.. На колени!.. Целуй мои ноги!.. Довольно!.. Встань!.. А теперь, Солнце, намажь мое тело раскаленным маслом, а потом ты должно будешь вулканизировать мои члены резиной для небесных битв.

«Что касается тебя, море, я презираю тебя, о, тяжелое массивное море с голубыми зазубринами твоих металлических волн, за которые цепляются и останавливаются корабли, как медленные колеса… Я охотно позабавлюсь, глядя, как ты всё дрожишь, когда буря хватает тебя и обрушивается на тебя, сжатая и массивная от яростной атаки!»

Когда Газурмах выкрикивал эти слова, в розовом тумане открылись легкие пространства лазури с ярко очерченными контурами, которые эластично, с долгим и очень нежным шепотом, меняли свою форму. Это были Ветровые Насмешницы, высвистывавшие свои насмешливые песенки:

Ветровые Насмешницы: – О! Твоя красота, Газурмах, твоя красота восхищает нас!.. Ты прекраснейший из сынов земли!.. Но ты так хрупок!.. Но ты так нежен!.. Ах, какие у тебя короткие руки!.. И ты хочешь взять нас?.. Ах, ах!.. Мы не хотим тебя!.. Мы любим только толчки бушпритов!.. Ах, ах! Мы свистим тебе все зараз, прекрасный Газурмах!.. О, не бойся!.. Мы пожалеем тебя!.. Твое тело так сочно, что мы с восторгом будем кусать его. Нас толкает к тебе не любовь, а голод!.. И напрасно ты расточаешь свои силы, чтобы обнять нас крылами!.. Мы по желанию меняем форму наших тел, расстилаясь веерами на огромных горизонтах и скользя, подобно холодным ужам, по твоей содрогающейся спине, потому что мы не больше, чем горькие вспоминания, тревожные сны и меланхолия…

Все эхо: – Меланхолия! Меланхолия!

Газурмах: – О, ваша монотонная болтовня, пастушки волн!.. Я презираю ваши мелодичные зубоскальства и не хочу замедлиться на ваших телах, натертых цветами. Вы, может быть, не знаете меня, но я вас знаю извечно. Что мне красота ваших волос, которые только голубой сон? У вас легкая голова, стройная талия, почти нет грудей, но ваши бока жирны и чувственны, а бедра сильны… Знайте, что тонкие сети ваших дыханий никогда не изменят линий моих крыльев, площадь которых равна пятидесяти саженям, а высота десяти! Я легко буду скользить по вашим текучим бокам; я буду прыгать по вашему животу, эластичному и сжимающемуся (я это знаю); и я сяду к вам на колени, которые плотнее и тверже, чем ваши неясные груди!..

Ваши тела похожи на движущиеся тела волн, которые потрошил форштевнем мой отец, Мафарка, мореплаватель из мореплавателей. Я умею плавать лучше, чем он; значит, я легко буду летать. Как рука пловца, из ударяющей волны делает себе любовницу, небрежно опирается на нее и затем толкает тело вперед, как усталый любовник соскальзывает с ложа уснувшей женщины, – вот как я полечу!..

Ветровые Насмешницы: – Ты никогда не сможешь взлететь к небу, о, прекрасный, слишком грузный возлюбленный!..

Газурмах: – Вы думаете, что я слишком грузен… Ага! Вы вероятно хотели бы катать меня по своей воле, как перышко?.. Так нет же!.. Я силой открою себе проход между вашими мягкими боками, и мой вес даст мне возможность сохранить под вашими резкими ласками равновесие!.. Я бесстрашно обопрусь на вас, ибо, чем больше увеличится моя скорость, тем теснее вы будете сжимать тела подо мною, летящим, в надежде остановить меня своим сопротивлением. Ваша сладострастная толпа будет плотнее там, где я пройду, потому что мои грубые ласки вихрем оттолкнут вас назад!.. Так поднимается впереди корабля вода, рассекаемая им. Чтобы вдохнуть мой запах, мой запах самца вы все устремитесь в пустоту, которую я оставлю за собою, рассекши вашу вожделеющую толпу. Я полечу против течения вашей, струящей блеск, наготы и ваши руки будут сжимать мое тело и толкать его вперед!

Ветровые Насмешницы: – Мы столкнем тебя в наши грозовые постели!.. Мы столкнем тебя, чтобы зацеловать всего!..

Газурмах: – Я прижмусь к вам и буду кусать ваши губы; я пылко лишу вас всех девственности, о прелестные Ветровые Насмешницы; я зацелую вас, пересекая пространство!..

Тем временем живое, голое существо приближалось к Газурмаху, тяжело плывя. Казалось, что оно разбито и умирает. Волны выгибали дугою спины, как противные кошки, со своими хвостами из пены, оспаривая друг у друга эту бедную раненую крысу, которой они позволяли слегка продвигаться к надежде освобождения.

Когда это жалкое существо взбиралось на скалу, лежавшую почти в уровень с водой, Газурмах вздрогнул от жестокой радости. Он узнал Колубби. Она вытянулась в уровень с поверхностью волн в газообразном шорохе пены и, лежа с раскинутыми руками, громкими криками призывала своего неумолимого любовника:

– Я жду смерти от тебя!.. О, мой сын, мой возлюбленный!.. Убей меня, потому что я – единственная свидетельница твоего божественного рождения!

Сильный всплеск. Мяукание волн в раздирающих душу рыданиях. Тяжелая струя крови розовым султаном разбилась о грудь Газурмаха, который могучим взмахом крыльев поднялся в высь. Поднялся так скоро, что едва услышал далеко под ногами, умирающий, хрипящий возглас Колубби:

– Ты разбил своими бронзовыми ребрами мое сердце!.. Убивая меня, ты убил Землю!.. Скоро ты услышишь ее первую предсмертную судорогу!..

Страшный треск был ответом на эти слова. Это был первый подземный толчок, распространявшийся от скалы к скале до двух больших мысов Тум-Тума, чудовищных крокодилов, которые качнули три сильных удара хвоста в белый горизонт, в огромном полете сверкающей чешуи под равнодушным взглядом царствующего над укрощенным морем Солнца. Однако, бесформенные глотки Подземелий замычали, выдыхая желтый пар, изборожденный фосфорическим светом, который поднимался колоннами, состоявшими из шорохов; поднимался, зачумляя огромное, свободное небо.

– Тьфу!.. Меня тошнит от этого запаха мумий, от этой вони мертвых веков!.. Поднимемся выше!

И сразу взвившись на сто локтей выше, Газурмах, томно вверился своим громадным оранжевым крыльям, покрытым золотым лаком утренней зари. Он был на сто лье выше извилистого прибрежия. Ах, значит, горы вышли из своего массивного сна; о, гигантские пастухи с огромными гранитными плечами, блестящими сквозь лохмотья зелени. Они спали больше шести тысяч лет, как попало, страшно разбитые от усталости, наполовину затопленные своими огромными стадами бархатных откосов, лающих гротов и холмов, этих испуганных овечек.

Вот они внезапно проснулись! Одни с трудом потягиваются, хрустя мускулами и бицепсами, усаженными кустарниками. Другие выгибают спину, чтобы потереться о густые облака с золотыми шипами, которые катятся, как гигантские ежи, сметенные лавиной снега. Но эти колоссы-пастухи слишком тесно сидят, и вот самый большой из них, утес с тяжелой базальтовой башкой, вдруг загорается гневом. Он хочет выйти из давки и двигается, оглушительно работая локтями. В своей шумной ярости он вспахивает бока соседних, зловеще ворчащих утесов.

Одна из гор храбро подставила свою желтую верхушку, которая была раздавлена без шума, как спелый кизил. Потом с оборванной и смятой растительностью отступала полосами, преклоняя колени в импровизированной бездне.

Тогда Газурмах поднимавшийся все выше был удивлен необъяснимым молчанием, окутывавшем его, несмотря на силу земной битвы, растущей под ногами.

Действительно, как раз в этот момент другая гора отбросила назад свою чудную розовую вершину, обросшую черным лесом и открыла рот вулкана, откуда, вращаясь, выходило дыхание воспламененной и пылающей золы.

– Ох, ох, ох!.. Итак, я пробуждаю голод гор!.. Я охотно плюнул бы в этот тошнотворный рот, с зубами в сто локтей!.. Но, право, дымящийся пот этих гранитных спин воняет нестерпимо!.. Я поднимусь еще выше, чтобы забыть лицо земли и ее глубокие морщины!..

Газурмах остановился над городом, истерзанным золотом, который точно спал на плоскогорье. Единственный, кто был еще неподвижен среди круговорота, толкотни и суеты этой страшной, чудовищной драки гор. Но сон города продолжался недолго. Лихорадочное движение уже начинало, колебать сверкающие башни, которые словно вязали пурпуровые петли облаков. Внезапно весь город, как корона чеканного золота, соскользнул на темный ковер, спускаясь к берегу, где плясали скалы. Чтобы лучше видеть грандиозное зрелище, Газурмах тяжело, как свинец, спустился на сто локтей ниже. Глухие раскаты и пронзительные крики достигли его ушей. Он видел, как город растет под его ногами, толкая к морю бесчисленные дома с террасами, усаженными руками и оружием, подобно боевым слонам со спинами в упряжи, из мечетей и минаретов замкнутых, как копья.

Невидимые подземные легионы сейчас же бросились, чтобы атаковать идущий город. Длинная пауза, смытая ливнем бледного света, который поразил ужасом фронт этой странной армии. Потом Газурмах понял, что вулканические силы шли на приступ. Видны были только их пыльные мантии, которые пробирались между рядами воюющих домов, хватая их поперек тела, или за ноги, и вышибая из седла всадников. Эти галопирующие воинственные дома обрушились, один за другим, с морской пеной в зубах, с окровавленными ноздрями и боками, с широкой трещиной в груди.

Тогда Газурмах снова поднялся, чтобы посмотреть на цепь новорожденных гор, голубых под тысячью своих розовых вершин, на этих покрытых попонами дромадеров огромного каравана, который вдруг взмахнул своими окровавленными мечами и потом обрушился со странным щелканьем красных паров. Сначала флаги мало-помалу разодрались в корпию над подпрыгивающей агонией горы с триумфальными ранами. Огромная, она быстро поворачивалась, выставляя вперед живот, а назад круп, следуя ритму подземного танца, тем более ужасно, что он, казалось, развивался в абсолютной тишине.

Наконец, гора застыла, мертвая, склонившая голову, а на конце мускула из зелени качалось ее вырванное сердце черного гранита.

Тогда Газурмах улетел во весь дух к очаровательному, маслянистому и спокойному морю. И, когда Газурмах перелетал через Южный мыс, он увидел, что на просторе углубляется бездна, неизмеримая дыра в блестящем жире вод.

Атмосфера была внимательна и, кроме этой огромной бездны в центре, море и его поверхность были неподвижны. Иногда Газурмах оборачивался, чтобы полюбоваться на омерзительную толкотню гор, пустившихся в галоп; и Газурмах видел дрожащее сгибание долин под конвульсивным веером лесов, вырванных с корнем, в то время как вершины эластично сходились в сладострастии и испускали длинные свисты желтого света.

Вдали море задыхалось от сдерживаемой ярости под глыбами лавы, которую бросало убегающее солнце в тревожных паузах беспорядочного своего бегства, через облака, рушившиеся от звучного голоса Газурмаха:

– Назад, Солнце, развенчанный король, царство которого я разрушил. Я не боюсь нескончаемого мрака!.. Я не карабкающийся бедняга, который старается в продолжении ночи высунуть свою жалкую черепашечью голову из огромного щита небосвода… Небосвод?.. Я его повелитель!.. Мои огромные крылья при каждом моем дыхании могут сделать сто взмахов… Мой вздох гнет леса потому что мои легкие огромны… Они приспособлены к негодным для дыхания атмосферам через которые мне придется пролететь, погружаясь в косой и красный взгляд Марса!.. Но прежде я должен завоевать столицу багряного Императора!..

Вдруг, когда он менял полет, нежная и странная мелодия очаровала его слух.

Он немедленно понял, что она исходила от его крыльев, более живых и звучных, чем две арфы; и пьяный от восторга он забавлялся тем, что модулировал эти гармонические каденции, замедляя колебания и все выше толкая их экзальтированные возвращения.

Вот каким образом великая надежда мира, великая мечта всеобъемлющей музыки осуществлялась в лете Газурмаха… Пружина всех песен Земли кончилась в больших взмахах его вдохновенных крыльев!.. Высшая надежда Поэзии! Желание текучести!.. Благородные советы дыма и пламени!..

И Газурмах поднимался. Возбуждающая и нежная мелодия его оранжевых крыльев приручила стаю кондоров с длинными тонкими шеями. И кондоры следовали в поднебесье за Газурмахом, подобно завязывающимся и развязывающимся шарфам…

Примечания

1

Самые изестные публикации Маринетти до футуристического периода: поэтические сборники La Conquête des Ètoiles («Покорение звезд», 1902) и Destruction («Разрушение», 1904), а также пьеса Le Roi Bombance («Король Кутеж», 1905).

2

Брандер – небольшое судно, нагруженное горючими или взрывчатыми веществами, предназначенное для уничтожения вражеских кораблей.

3

Ф. Ницше. Ecce Homo. Как становятся сами собою. // Ф. Ницше. Собр. соч. в 2-тт. М., 1990. Т.2, с.762.

4

Ф. Т. Маринетти. Предисловие к поэме «Разрушение». // Маринетти Ф. Т. Футуризм. СПБ., кн-во «Прометей» Н. Н. Михайлова, 1914. С. 39.

5

На раннем этапе (в 1908–1911 годах) Маринетти был близок к анархо-синдикализму и искал поддержки своим идеям не только среди парижских или итальянских интеллектуалов, не только в художественных салонах, но и в среде рабочих, в массовых анархо-синдикалистских и левых политических объединениях. «Первый манифест футуризма» буквально вслед за парижской Le Figaro («Фигаро») перепечатывает журнал La Demolizione («Разрушение»), издававшийся анархо-коммунистом Оттавио Динале. Какое-то время Маринетти числился среди основных сотрудников издания. А на его страницах появлялись произведения поэтов и художников-футуристов. Многие выступления Маринетти в эти годы проходят при поддержке социалистических и анархо-синдикалистских объединений. Так, знаменитая лекция «Красота и необходимость насилия» была впервые прочитана 28 июня в Неаполе, в Camera del Lavoro (Дворце Труда). Через несколько дней она была повторена в Милане. Это выступление было организовано Союзом революционной социалистической молодежи. Подробнее см. в кн.: Gunter Berghaus. Futurism and Politics. Oxford, 1996; Lotti Laura. Futuristi e anarchici: Dalla fondazione del futurismo all'ingresso italiano nella prima guerra mondiale (1909–1915) // Carte Italiane, 2(6), 2010.

6

Цит. по: Fascism. Ed. by Roger Griffin. Oxford University Press, 1995, p.26.

7

Mafarka il Futurista. Milan: Edizione futuriste di “Poesia”, 1910.

8

Маринетти Ф. Т. Первый манифест футуризма. // Ф. Т. Маринетти. Футуризм. с.109.

9

Блок А. Стихия и культура // Блок А. Избранное. М.:Гослитиздат, 1946. С.427.

10

Маринетти Ф. Т. Умноженный человек и царство машины. // Футуризм. С.75.

11

Концепции экстериоризованной воли или ощущений и чувств занимали центральное место в дискуссиях вокруг спиритизма и оккультизма в начале XX столетия. Книга Альберта де Роша об экстериоризации чувствствительности пользовалась огромной популярностью (A. de Rochas, L’Extériorisation de la sensibilité, 1895. Русский перевод: А. Де-Роша «Световые излучения человека и перемещение чувствительности внаружу». Петроград: Новый человек, 1915). В Италии исследования экстериоризации чувствительности увлекали Ч. Ломброзо, опубликовавшего их результаты в книге (C. Lombroso, Studi sull’ipnotismo. Con appendice sullo spiritismo, Bocca, Turin, 1886.) Защитник Маринетти на судебном процессе по поводу итальянского издания романа. Писатель и журналист Луиджи Капуана был одним из последовательных сторонников и пропагандистов спиритизма. Очевидный интерес Маринетти к этим темам и их значение для мифологии футуризма должны были бы стать предметом особого внимания исследователей. Значение спиритизма и оккультизма для живописцев-футуристов в ряде своих работ отмечала Линда Хендерсон (См., например: Linda Dalrymple Henderson. Vibratory Modernism: Boccioni, Kupka, and the Ether of Space. // From Energy to Information. Ed. by B. Clarke and L. D. Henderson. Stanford University Press, California, 2002. P. 126–149.)

12

Еще один мотив, пришедший в «африканский роман» из популярных в начале столетия научно-оккультных представлений, связан с идеей «вспоминающего вещества», о котором говорит Мафарка в своей футуристической речи: «Наш разум, являющийся наивысшим проявлением органического и живого вещества, сопровождает во всех превращениях самое вещество, сохраняя в новых формах ощущения своего прошлого, тонкие дрожания своей энергии, упражнявшейся прежде». Эти идеи отсылают к популярной концепции эфира. Эфир рассматривался как светоносная универсальная среда, посредством которой совершается перемещение энергии. Более того, весь материальный мир являет собой лишь разные степени сгущения эфира. В 1875 году в популярной книге «Невидимая Вселенная» физики Стюарт Бальфур и Питер Тейт предложили интерпретацию эфира как хранилища различных образов, ощущений, форм, чувств (B. Stewart, P. G. Tait, The Unseen Universe or Physical Speculations on a Future State, Macmillan, New York, 1875). Иными словами, эфир понимался ими как особое пространство памяти, где в световых волнах отпечатаны события, чувства, мысли и образы.

13

Salaris, Claudia, Filippo Tommaso Marinetti. Firenze: La Nuova Italia, 1988. P. 44.

14

Карра К. Живопись звуков, шумов и запахов// В кн.: Маринетти Ф. Т. Футуризм, с.228

15

Белый А. Бальмонт // Весы. 1904. № 3. С. 12.

16

Зданевич И. О футуризме // Зданевич И. Футуризм и всёчество. 1912–1914. В 2-х т. Т.1. М.: Гилея, 2014. С. 65.

17

De Maria Luciano. Introduzione // Marinetti F. T. Teoria e Invenzione Futurista. A cura di Luciano De Maria. Milano: Mondadori, I Meridiani, 2010. P.36.

18

Зонтаг С. Заметки о кэмпе. http://www.photographer.ru/forum/view_messages_htm?topic=10517

19

Там же.

20

Salaris C. Marinetti, Arte e vita futurista. Roma: Editori riuniti, 1997, pp.40–41.

21

Marinetti F. T. Alessandria d’Egitto // Marinetti F. T. Teoria e Invenzione Futurista. A cura di Luciano De Maria. Milano: Mondadori, I Meridiani, 2010. P.577.

22

Первый манифест футуризма. // Маринетти Ф. Т. Футуризм. С.103.

23

Цит. по: Z. Hanafi. The Monster in the Machine: Magic, Medicine, and the Marvelous in the Time of the Scientific Revolution. Durham: London, 2000.

24

Выражение из поэтической книги Маринетти Destruction.

25

Цит. по кн.: Саид Эдвард В. Ориентализм. Западные концепции Востока. СПБ.: Русский Мiр, 2006. С. 132.

26

Маринетти Ф. Т. Футуризм. С.107.

27

Маринетти Ф. Т. Рождение футуристской эстетики //Там же, с. 92.

28

Бергсон А. Опыт о непосредственных данных сознания // Бергсон А. Собр. соч: В 4-х т. Т.1. М.: Московский клуб, 1992. С.93

29

Инициатическое соприкосновение с опасностью во время автокатастрофы описывается в первом Манифесте как момент зарождения футуризма. Падение в канаву во время аварии превращается в мифологизированную историю перерождения: «О, материнская яма, наполовину наполненная грязной водой! Фабричная яма! Я смаковал твою крепительную грязь, которая напоминает мне святые черные сосцы моей суданской кормилицы! Когда я выпрямил свое тело, грязную и дурно-пахучую швабру, раскаленное железо радости восхитительно пронизало мне сердце». – Маринетти Ф. Т. Футуризм. С. 105.

30

Образы развороченных, гниющих тел отсылают, например, к знаменитому стихотворению Ш. Бодлера «Падаль».

31

De Maria Luciano. Introduzione // Marinetti F. T. Teoria e Invenzione Futurista. A cura di Luciano De Maria. Milano: Mondadori, I Meridiani, 2010. P.36.

32

Ф. Ницше. Так говорил Заратустра. – Ф. Ницше. Сочинения в 2-х тт. М.:Мысль, 1990, с.138.

33

Главное, на что обращают внимание все, впервые поднявшиеся над землей на летательном аппарате, – изменение сознания, утрата привычного чувства реальности. Русский футурист и авиатор Василий Каменский, вспоминая о первых полетах, пишет, что испытал «божественное ощущение», «райские галлюцинации». Такие ощущения становятся источником новой поэтики. Самая известная и программная версия авиационной поэтики была предложена Ф. Т. Маринетти в «Техническом манифесте футуристической литературы» (1912), провозгласившем создание на основе оптики полета новой структуры произведения искусства. Ее можно назвать структурой хаоса (текст без синтаксиса, без пунктуации, без прилагательных и наречий). В русском авангарде также присутствуют мотивы погружения мира в хаос, связанные с покорением неба. М. Матюшин, комментируя оперу «Победа над Солнцем», отмечает: «Футуристы хотят освободиться от этой упорядоченности мира, от этих связей, мыслимых в нем. Мир они хотят превратить в хаос».

34

Cinzia Sartini Blum The Other Modernism. F. T. Marinetti’s Futurist Fiction of Power. Los Angeles: University of California Press,1996. Barbara Spackman Mafarka and Son: Marinetti’s Homophobic Economics // Modernism/Modernity, 1.3, 1994.p.89-107. Kaplan Alice Jaeger. Bodies and Landscapes: Marinetti, Drieu la Rochelle, and Céline’ // Reproductions of Banality: Fascism, Literature and French Intellectual Life. Ed. by R. Berman. University of Minnesota Press Minneapolis, 1986.

35

Маринетти Ф. Т. Презрение к женщине. // Маринетти Ф. Т. Футуризм. с. 72.

36

Зиммель Г. Руина // Зиммель Г. Избранное. Созерцание жизни. М. – СПБ.: Центр гуманитарных инициатив Университетская книга, 2014. С.204.

37

Среди порнографических сцен романа особое внимание привлекли пассажи, описывавшие гротескно преувеличенные свойства африканского короля. 11-метровый пенис, однако, отсылал, конечно, не к порнографии, а скорее к архаичным мифологиям и изображениям, в изобилии представленным, например, в скульптурах и фресках древних Помпей. Именно на древние традиции ссылался в своей речи один из защитников Маринетти во время процесса.

38

Маринетти Ф. Т. Футуризм. С. 19.

39

Б. Лифшиц, Полутораглазый стрелец. – М.: Художественная литература», 1991., с. 133

40

Там же, с. 182

41

Любопытно, что если во французском оригинале сказано onze coudées («одиннадцать локтей»), то в итальянском переводе (очевидно, авторизованном итальянцем Маринетти) фигурируют уже «undici metri», то есть уже «одиннадцать метров», что вдвое больше (локоть – старинная мера длины, около 45 см.). Впрочем, едва ли итальянских прокуроров возмутило именно это. Стоит также отметить, что это не единственное расхождение между французской и итальянской версией романа.

42

В выходных данных фигурирует: Москва, Тверская 29, кв. 30.

43

Галагуа (Hallahua) – от арабского halāwā, т. е. «халва». Эта восточная сладость уже была известна в России, но Шершеневич, видимо, просто не узнал это слово в необычной транскрипции. Карамендины (karamendin) – пастила, листы спресованного и высушенного абрикоса. (Здесь и далее – примечание редактора)

44

Имена коней означают по-арабски "Демон" и "Воробей".

45

Фортификационный термин: узкий проход в толще крепостной стены.

46

Здесь и далее квадратными скобками и курсивом обозначаются фрагменты текста, отсутствовавшие в переводе В. Шершеневича.

47

Более точный перевод выделенного фрагмента: «Вульвы закованных женщин – вот враги, которых вы любите побеждать! Вы их одолели, распороли, разодрали! О! О! Тут и впрямь есть чем гордиться, ну давайте же!»

48

Невнимательность или «украшательство» Шершеневича: в оригинале не “simoun” («самум»), а «soleil», «солнце».

49

Вместо выделенного фрагмента в оригинале следует:

«– А его уд, каков он был? – проклокотал Брафан-эль-Кибир, покусывая свою длинную бамбуковую трубку.

Все негры затряслись от громкого хохота, и от этой тряски лежащих тел зазвенели шероховатые и сухие члены, стеклянные побрякушки и кожаные мешочки, которые они носили на поясе.

– Уд… – добавил, улыбаясь, рассказчик, – уд этого коня был пурпурный! Но конец его был инкрустирован сапфирами, наподобие тех, о которых девушки из Телль-эль-Кибира мечтают перед замужеством!»

50

Вместо выделенного фрагмента в оригинале следует:

«Нам будет лучше полностью раздеться! Раздевайся! – сказал он демону, который тотчас же послушался. Потом Мафарка схватил юных служанок, убиравших со стола, и повалил их на подушки одну за другой, смеясь как помешанный. Они тоже смеялись и кричали по очереди:

– Ай! Мой прекрасный конь, засунь лишь голову в мою маленькую кормушку! Ай! Только голову! Да! Ай! – И необузданность Мафарки постоянно росла, по мере того, как он переходил от одной к другой…»

51

Вместо выделенного курсивом фрагмента в оригинале следует:

«Мафарка с наслаждением там растянулся, но его бесконечный член, который насчитывал одиннадцать локтей, был чересчур громоздким! Поэтому он придумал аккуратно свернуть его, как канат в ногах у своего ложа: сделав это, он крепко заснул. И случилось так, что на следующее утро матрос, чьи глаза были еще затуманены сном, ошибся, приняв этот член за канат, и прочно привязал его к парусу фока. Потом перекинул всё через парапет морякам, стоявшим на носовой части парусника. Они в свою очередь начали тянуть его, чтобы убрать паруса, покрикивая в такт: «Исса-хуу! Исса-хуу!» Член сразу же затвердел, став безразмерным, поднялся очень высоко и развернул фок-парус, который наполнился ветром и зареял. Мафарка, все ещё спавший, уносился в легком полете, ведя судно по морским волнам своим членом, натянутым как вибрирующая мачта, под парусом, раздуваемым приятным бризом. Утверждают, что он довольно быстро причалил к Телль-эль-Кибиру, где король Бубасса, завлеченный его невероятными приключениями, хотел на своем собственном опыте испытать достоинства столь чудесного уда. Мафарка эль-Бар, как говорят, поусердствовал, чтобы удовлетворить короля, и воспользовавшись подчиненным положением, в котором тот оказался, заткнул ему рот, связал и завладел его скипетром!»

52

Вместо выделенной фразы в оригинале следует:

«О! Я хорошо умею браться за дело, с усилием продираясь между женских бедер, стучась в их прекрасное отверстие, чтобы прикончить сильными ударами моего жезла возбужденную киску, которая потягивается, мяукает, зевает, вылизывается и опаляет все вокруг своим дыханием!»

53

В оригинале вместо строки точек следует нижеприведенный фрагмент.

Content

Филиппо Томмазо Маринетти
Футурист Мафарка. Африканский роман

Роман-брандер

Мафарка в Москве От редактора

Предисловие

Изнасилование негритянок

Военная хитрость Мафарки

Собаки солнца

Награда за победу

Чрево кита

Уарабелли-Шаршар и Магамал

Ночная прогулка

Подземелья

Футуристическая речь

Кузнецы из Мильмиллаха

Распятые корабли

Рождение Газурмаха, героя без сна

Примечания