Кирилл Рябов

Пес

Пёс

1

Первые три дня после похорон Бобровский в основном спал. Сон был поверхностный, тревожный. Иногда Бобровский вставал, шёл в туалет и мочился, не поднимая стульчак унитаза. Теперь в этом не было необходимости. Потом возвращался в кровать и ложился на сбитое в кучу постельное бельё. Подушка была влажная. Заканчивался июль. Стояла невыносимая жара. Бобровский снова засыпал, весь мокрый от пота. Время от времени звонил телефон. Он ни разу не снял трубку.

На четвёртый день Бобровский сел на кровати и закурил. Кружилась голова. У сигареты был вкус картона. Он не знал, утро сейчас или вечер. Часы показывали начало десятого. За окном было пасмурно. Он прислушался. В соседней квартире кто-то разговаривал, но слова не различались. Говорили на повышенных тонах. Опасных. Потом раздался выстрел. Бобровский выпрямил спину и замер. Заиграла трагическая музыка. Соседи смотрели кино.

Бобровский затушил сигарету и вышел на кухню. На столе стояла чашка с чуть заметным отпечатком губной помады на ободке. В чашке плесневели остатки чая. Он взял её, поднёс к раковине, немного помедлил и поставил чашку обратно на стол. Ему стало нечем дышать. Бобровский распахнул окно и высунулся наружу. Облегчения это не принесло. На улице было душно. Под окнами мелкими шажками передвигался дворник и вяло подметал тротуар. Сначала Бобровский хотел спросить его, утро сейчас или вечер и какой сегодня день, но потом передумал. Он жил на шестом этаже. Ему не хотелось орать этот бред на весь двор. Его бы приняли за сумасшедшего. Или алкаша, который очухался после запоя.

Зазвонил телефон. Бобровский побрёл в прихожую. Он подумал, что это кто-то из родственников жены решил посочувствовать. На похоронах их собралась целая толпа. Большую часть Бобровский видел в первый раз. Они подходили, что-то говорили, жали руку, хлопали по спине, потом наливали водку. А после поминок все вдруг разом исчезли, оставив его одного. Но вот, похоже, решили узнать, как дела. Наверняка все эти дни кто-то из них и названивал.

Бобровский снял трубку. Он услышал незнакомый мужской голос. Уверенный и вальяжный.

— Анастасию Валерьевну пригласите, пожалуйста.

— Куда пригласить? — спросил Бобровский.

— К телефону. Пригласите Анастасию Валерьевну к телефону.

— Её нет.

— А когда она будет?

— Никогда.

Бобровский повесил трубку. И опять стал задыхаться. Он открыл ящик тумбочки, на которой стоял телефон. В ящике лежали старая губка для обуви, карамелька и спичечный коробок. Бобровский развернул фантик и сунул карамельку в рот. Она почти не имела вкуса. Что-то сладковато-мыльное. Телефон опять зазвонил. Тот же голос.

— Слушайте, это важно, — сказал мужик. — Мне очень важно поговорить с Анастасией Валерьевной.

— Она умерла, — сказал Бобровский. — Несколько дней назад.

В то утро жена, как обычно, собиралась на работу. Допивала чай на кухне. Бобровский курил в комнате. Они поругались. Конечно, из-за денег. Он сидел без работы. Сбережения таяли. На бирже труда платили копейки и грозили снять с учёта. Ничего хорошего Бобровскому не светило. В его возрасте с его образованием он мог устроиться лишь в какой-нибудь ЧОП. Сидеть на вахте в вонючих ботинках без шнурков и проверять пропуска сотрудников. Или прохаживаться за кассами в супермаркете. Бобровский думал, что лучше повесится, чем согласится на такое. Время от времени он звонил по объявлениям. Несколько раз сходил на собеседования. В основном для успокоения совести. Ему было стыдно, что жена работает, а он сидит у неё на шее. Но апатия заглушала чувство стыда. Бобровский старался не думать, что будет завтра. Или через месяц. А жена только об этом и думала. Скандалы случались всё чаще. Пару раз Бобровский уходил из дома. Но деваться было некуда, и он быстро возвращался. Сам, без уговоров Анастасии. В то утро не было сильной ругани. Она спросила, поедет ли он на собеседование. Он ответил, что у него нет денег ездить на собеседования. «Ходи пешком, — сказала она. — Бросай курить. На сигареты деньги у тебя откуда-то есть». Он ответил, что курит самые дешёвые, которые только можно найти. Анастасия сказала, что ей пора на работу. И ушла на кухню допивать свой чай. Бобровский закурил и подумал, что скоро она начнёт ему изменять. А потом выгонит. Квартира принадлежит ей. Даже странно, что этого до сих пор не случилось. Ведь любая женщина хочет, чтобы рядом с ней был настоящий мужик, ну или хотя бы работающий мужик, а не бесполезное, старое туловище, которое сидит целыми днями дома и курит вонючие белорусские сигареты. На кухне что-то упало. Бобровский выглянул из комнаты. Жена лежала на боку, уткнувшись лицом в пол. Бобровский перевернул её на спину. Она не дышала. Он попытался сделать искусственное дыхание, рот в рот. Как в кино. Вдувал ей в легкие табачную вонь, пока у самого не потемнело в глазах. Потом побежал к телефону, набрал «03». Скорая приехала минут через пять. Врач сказал, что это, похоже, обширный инфаркт. Быстрая и лёгкая смерть. Мёртвая Анастасия лежала под ногами. Бобровский заметил, что глаза её немножко приоткрыты. «Подглядывает», — мелькнула в голове идиотская мысль.

Ничего этого, конечно, звонившему он не рассказал.

— Я вам не верю, — сказал тот неожиданно. — Наверняка, она жива. Прячется? Это глупо. Но такое бывает. Сталкивался.

— Съезди на кладбище, мудила, — перебил Бобровский и бросил трубку.

Телефон пока молчал.

2

Но через несколько часов снова зазвонил. Бобровский ответил. Перед этим он просто лежал на кровати и пялился в экран телевизора. Показывали какой-то дешёвый фильм, главную героиню, аппетитную пионерку, изнасиловал Сталин. Потом её отправили в лагерь. Но началась война, и эту бабу взяли на фронт снайпером. Она лихо мочила нацистов и берегла один патрон для усатого злодея.

— Алексей Иванович? — Это был мудила, которого Бобровский послал на кладбище. — Я навёл справки. Примите соболезнования.

— Спасибо. Извините, что назвал вас мудилой.

— Ничего страшного. Я привык. Вы ведь муж Анастасии Валерьевны?

— Вдовец, — сказал Бобровский.

— Да, конечно.

Мудила немного помолчал.

— Дело очень важное. Нужно поговорить.

— Валяйте, — сказал Бобровский. — Я тут.

— Некоторое время тому назад Анастасия Валерьевна взяла в кредит некую сумму денег. Два дня назад должен был поступить первый платёж. Но не поступил. Вы меня слушаете?

Бобровский слушал. Про кредит он ничего не знал.

— Ага.

— Так вот. Надо бы обсудить варианты погашения долга.

— Сколько? — спросил Бобровский.

— Сто пятьдесят тысяч рублей. Под пятнадцать процентов.

— Я первый раз про это слышу, — сказал Бобровский. У него было сорок восемь рублей мелочью.

— Понимаю, — вздохнул мудила. — Ситуация сложная. И разговор не телефонный. Давайте поступим так. Я вам через пару дней перезвоню. Вы пока что всё узнаете. Проверите счета. Возможно, деньги ещё даже не потрачены. А потом нам, видимо, придётся всё-таки встретиться лично.

Бобровский молчал. И тут его осенило.

— Знаешь, — сказал он. — Я не идиот. Думаешь, у меня от горя голова не соображает? Жена никогда в жизни не брала никаких кредитов.

Он бросил трубку и вернулся в комнату. Снайперша в этот момент застрелила мордатого энкавэдэшника, который хотел изнасиловать маленькую девочку. Но Бобровского это не волновало. Он тяжело дышал. Какие суки! И ведь чуть не поверил. Но откуда они узнали про смерть Насти? Врачи слили? Может, ритуальное агентство? Или кто-то из родственников? Вон сколько их припёрлось на похороны. Сплошь незнакомые рожи. Седьмая вода на киселе. Жрали водку. Кто-то тихо смеялся. Бобровский сам слышал.

Незаметно он задремал, с пультом в руке. Сон был зыбкий, нездоровый. Ему приснилась Настя. Но жена мелькнула и сразу исчезла. Бобровский даже не успел ничего толком понять. Потом ему снилось, что он пытается изнасиловать снайпершу, но никак не может содрать с неё галифе. Она вывернулась, схватила свою винтовку системы Мосина и выстрелила в него. Но вместо выстрела раздалась длинная звонкая трель. Бобровский вздрогнул и проснулся. Во рту была горечь. По телевизору шли новости. Путин разговаривал с мэром Москвы. Казалось, им невыносимо скучно и вот-вот они оба заснут. Снова раздалась трель. Но это был не телефон. Звонили в дверь. Бобровский открыл. На пороге стоял тощий морщинистый старик с измождённым лицом. Он был одет в серый короткий плащ и маленькую чёрную шляпу.

— Здравствуй, Алексей, — сказал старик.

Тесть приехал. Он был похож на больного и усталого члена политбюро на трибуне Мавзолея, встречающего последний парад.

— Здравствуйте, Валерий Кузьмич, — ответил Бобровский и посторонился.

Старик вошёл. Повесил на крючок плащ, положил шляпу на тумбочку. Вздохнул.

— Вот, Алексей, приехал тебя проведать, — сказал тесть.

Они с тёщей жили в деревне. Около часа езды на электричке. Бобровский редко их навещал. Отношения с роднёй жены не сложились. Ни капли тепла за десять с лишним лет. Каждый год старики присылали поздравительные открытки к Новому году. Поздравляли только дочь. Про Бобровского ни слова. Он и сам старался как можно реже с ними контактировать.

— Я рад, — соврал Бобровский. — Проходите, садитесь. Можем чаю попить.

Тесть заглянул в комнату и внимательно осмотрел.

— Я особо не прибирался, — сказал Бобровский. — Сами понимаете.

Они вышли на кухню. Бобровский взял чашку с недопитым плесневым чаем и убрал в холодильник. Включил чайник.

— Как Лариса Ивановна себя чувствует? — спросил Бобровский. Из вежливости.

— Ну, тяжко ей, давление. Плачет.

— А вы?

— Да тоже тяжко, что тут скажешь, — вздохнул тесть.

Он скривился, будто пытался побороть отрыжку. Достал платок и вытер лоб.

— Духота-то какая стоит, а?

Бобровский кинул в чашки по пакетику «Гринфилда».

— Вам сколько сахара?

— Три, — ответил тесть. — Алексей, я не просто так приехал.

— Да, вы сказали, хотели проведать меня.

— Это тоже. Но не только. У меня особая миссия.

Бобровский посмотрел на деда внимательно. Может, старик свихнулся от горя? Какая ещё миссия?

— Я слушаю.

— Так вот какое дело у меня, Алексей, — начал тесть и громко длинно икнул. — Ох! У тебя нет ли соды случайно?

— Вроде была где-то.

Бобровский достал из шкафчика пачку соды. В голове мелькнула дурацкая мысль, что ради этого тесть и приехал. Сейчас погасит изжогу и откланяется. Тесть насыпал половину чайной ложки в стакан, разбавил водой и выпил, тараща слезящиеся глаза.

— Получше? — спросил Бобровский.

— Погоди. Отдышусь.

Закипел чайник. Бобровский разлил кипяток по чашкам. Поискал сахар, но не нашёл. Тесть сидел прикрыв глаза, прислушивался к происходящему у него в желудке. Бобровский заметил в мусорном ведре пустую коробочку «Русского сахара». И вспомнил, как Настя в то утро кинула в чашку два последних кубика, а потом выбросила коробочку в ведро. И попросила его, Бобровского, купить сахар, потому что у неё вечером не будет сил и времени тащиться в магазин. Минут через десять она умерла.

— Алексей, — позвал тесть.

Прозвучало так, будто старик и сам собрался сейчас тут умереть.

— Что? — повернулся Бобровский. — Плохо?

— Нет, нет. У меня, значит, вот разговор к тебе.

— А, ну да, миссия, я помню.

Бобровский поставил на стол чашки с чаем. И понял, что тесть готовится сказать ему что-то очень неприятное.

— Сахара нет, — сказал Бобровский.

— Это ничего, — ответил тесть. — Я так, давай.

Он схватил чашку и стал шумно цедить горячий чай.

— Ладно, скажите уже, что хотели сказать. Не тяните.

Тесть поставил чашку.

— Алексей, ты должен съехать с этой квартиры.

Бобровский посмотрел в окно. На водостоке сидел голубь и внимательно наблюдал за происходящим в кухне.

— Слышишь? — сказал тесть.

— Слышу, — ответил Бобровский и повернулся к старику. — Куда?

— Что куда?

— Куда мне съехать?

— Ну, это… знаешь… Дело-то в чём… — замямлил старик. — Мы ведь купили эту квартиру с Ларисой Ивановной, когда Настя школу кончала. Я сам пороги обивал. Титову письмо писал.

— Какому Титову? — спросил Бобровский.

— Космонавту. Герману Титову. Я же сам лётчик. Хоть и гражданский. Потом поставили на очередь. Когда Настя поженилась…

— Вышла замуж, — поправил Бобровский.

— Мы вам квартиру отдали. Потому что, ну надо же жить где-то, да? Ты сам без угла был. А Настя тоже после учёбы к нам бы вернулась.

— Я понял, — махнул рукой Бобровский. — Квартира не моя. Делать мне тут нехрен.

— Ну зачем ты так-то? — обиделся тесть.

— А как? Ну если называть вещи своими именами.

Бобровский снова посмотрел в окно. Голубь был на месте.

— Алексей, ты сам должен понять, — сказал тесть. — У нас вот сын ещё. Трое внуков. Им помогать надо. Мы собираемся продать квартиру.

— А мне куда идти? — спросил Бобровский.

— Если в суд, то смысла нет, точно тебе говорю, — ответил тесть торопливо. — Квартиру мы на Настю не записывали. Просто вот дали вам тут жить. Думали, может, внуки будут. Всё как у людей.

— Я не про суд, — сказал Бобровский. — Жить-то мне где?

— Ну ты уж сам подумай, снять ведь можно жильё. У тебя есть родственники? Родители?

— Нет. И я нигде не работаю. Денег у меня нет. Идти мне некуда.

«А зачем я ему это говорю? — подумал Бобровский. — Смысл-то какой?»

Тесть нервно барабанил пальцами по столу. Бобровскому захотелось взять нож и отсечь их. Он посмотрел на старика. Тот суетливо прятал взгляд. Глаза его блуждали по кухне, но старательно обходили сидящего напротив Бобровского. В кармане стариковского пиджака запиликал и завибрировал мобильник. Тесть торопливо достал старенькую кнопочную «нокию», прищурился и указательным пальцем нажал клавишу вызова. Бобровский услышал доносящийся из трубки крикливый голос тёщи, но слов разобрать не смог.

— Да, — сказал тесть, глядя перед собой. — Ну, вот как раз сидим, разговариваем. Что? Да ну, перестань. Без этого обойдёмся.

Кажется, тёща сказала что-то про милицию.

— Лара, послушай, мы сейчас поговорим, я тебе потом перезвоню. Всё. Всё. Целую, — добавил старик стеснительно и убрал телефон в карман.

После этого он наконец посмотрел на Бобровского. Похоже, звонок супруги добавил ему смелости.

— Такие вот дела, Алексей, — пробормотал тесть. — Уж извини.

Бобровский молчал. Ему опять не хватало воздуха. Он не хотел задыхаться на глазах у тестя и ушёл в комнату.

По телевизору шло ток-шоу. Один дед трахнул свою внучку, и она родила ребёнка. Ведущий спрашивал внучку, почему она не сделала аборт. Зрительный зал свистел и выл. Ведущий спрашивал деда, как он себя чувствует, будучи прадедом своего сына. Дед кричал, что это не его ребёнок. Он всё делал указательным пальцем. Зал взорвался от криков.

Бобровский сел на диван и отключился.

3

Минут через пять он очнулся. Ничего не изменилось. Телевизор продолжал транслировать безумие.

Бобровский вернулся на кухню. Тесть сидел за столом и, шкрябая дном, нервно крутил чашку против часовой стрелки.

— Ну что? — спросил старик.

— Что?

Бобровский сел и медленно выпил свой остывший чай.

— Ты подумал, Алексей?

— Да.

Он подумал: «К чёртовой матери вас всех!» — И что ты скажешь?

— Ладно, я съеду, — сказал Бобровский. — Квартира и правда ваша. А Настя умерла.

— Ну вот и решили. — Тесть потёр ладонями тощие коленки. — Хорошо.

Потом они некоторое время неловко молчали. Бобровский подумал: «Вот бы атомная бомба сейчас упала». Он даже посмотрел в окно, с некоторой надеждой.

А тесть, выполнив миссию, похоже, не знал, что делать дальше. Он сопел, кряхтел, покашливал, почёсывался, игрался с пустой чашкой, но не двигался с места. «Наверно, мы так можем просидеть хоть всю неделю, пока не умрём от обезвоживания».

— Какой сегодня день? — спросил Бобровский.

— Тридцать первое июля, вторник, — ответил тесть. — Фильм такой был.

— Какой? «Тридцать первое июля, вторник»? — спросил Бобровский.

— Нет. Просто «Тридцать первое июля», — ответил тесть.

— Про что?

— Фильм-то? Ой, я не помню. Что-то революционное. А почему ты спрашиваешь?

«Действительно, — подумал Бобровский. — Бред какой-то. Причём тут фильм? Сейчас важно другое».

— Когда съезжать? — спросил он.

Тесть посмотрел на часы, и Бобровскому стало не по себе. Он представил, что уже сегодня ночью может оказаться на вокзале. Куда ещё можно пойти, он понятия не имел. Близких друзей у него не было. Да и неблизких тоже. Бобровский вдруг отчётливо понял, что остался совсем один, никому ненужный. Но как так получилось?

— Недели тебе хватит, Алексей? Собраться, потом устроиться где-то.

— Не знаю, — ответил Бобровский. — Понятия не имею. Хватит или не хватит.

— Давай будем ориентироваться так: через неделю тебе надо будет уже куда-то переехать, — сказал тесть. — Мы тут ремонт хотели начать…

Он посмотрел наверх.

— Потолок побелить.

Затем посмотрел вниз.

— Линолеум постелить.

Огляделся.

— Обои поклеить.

— Вы же продавать собирались, — сказал Бобровский.

— Конечно. Только после ремонта цена поднимется, сам понимаешь.

Тесть встал.

— Ну вот, значит, решили, неделя. Там и встретимся, да, Алексей?

Бобровский вышел вслед за ним в прихожую. Старик надел шляпу, посмотрел по сторонам, будто вспоминая, не забыл ли что-то важное.

— Ты не держи на меня зла, Алёша. Я не так уж много решал. Просто донёс информацию, так сказать.

«Да, донёс, не расплескал», — подумал Бобровский.

— Ну я пойду, — сказал тесть. — Будь здоров, Алексей!

И ушёл вниз по лестнице, по-стариковски громко шаркая.

Бобровский вернулся в комнату и попытался обдумать случившееся. Получалось плохо. Голова была пуста. В телевизоре какие-то люди швырялись друг в друга едой и громко матерились. Бобровский лёг и закрыл глаза. Прислушался к себе. Ничего. Разве что сердце билось чуть быстрее обычного. Дыхание с хрипотцой от многочисленных дешёвых сигарет. В животе странно булькает, наверно, оттого, что не ел уже несколько дней. И больше ничего.

Он открыл глаза и уставился в телевизор. Люди барахтались в еде. Бобровский переключил канал. На экране мужик лет сорока в деловом костюме, стройный и загорелый, орал прямо в камеру: «Почему ты такой вялый неудачник? Где твоя сила? Встань, оторви зад от стула, встань в позу победителя. Скажи себе: я хочу, могу и сделаю!» Бобровский медленно моргнул. Настя умерла неделю назад. А он даже не смог ни разу заплакать. Теперь ему говорят, чтобы уходил из квартиры, где прожил десять лет. А он не нашёл в себе сил и желания схватить гадкого старика за шиворот и выкинуть за дверь. Хотя слезами ведь ничего не изменишь. А тесть бы всё равно вернулся, и не один, а с тёщей, тупым сыном и нарядом милиции.

«И что мне теперь делать?» — подумал Бобровский.

Мужик в телевизоре улыбался и показывал большие пальцы. Это была реклама какого-то тренинга успешности. Мужик обещал изменить жизнь каждого, кто придёт на его выступление.

— Билетов почти не осталось, — сказал он. — Не упусти свой шанс.

И подмигнул.

Бобровский выключил телевизор. Хотелось пить. Он вышел на кухню. Напился тёплой воды из-под крана. Под окнами завопила сигнализация на одной из машин. На водостоке сидел голубь и смотрел в окно. Бобровский постучал пальцем по стеклу. Но голубь не сдвинулся с места. «Подглядывает», — подумал Бобровский и заплакал.

4

Сигнализация верещала весь вечер, то завывая, как сирена реанимации, то крякая уткой, то выдавая музыкальные трели. Иногда на короткое время она замолкала, но почти сразу начинала орать снова.

Бобровский поплакал и почувствовал себя чуть лучше. Будто скинул несколько килограммов лишнего веса. Он попытался обдумать своё положение. Получалось плохо. Сигнализация отвлекала и раздражала. «Мне сорок два года, — подумал Бобровский, — и я в глубокой жопе».

Больше ничего в голову не приходило. Из-за уличного воя у него ужасно ломило виски. Он порылся в аптечке, нашёл цитрамон и проглотил сразу три таблетки. С улицы послышались крики, глухие удары, звон разбитого стекла. Сигнализация тут же замолчала. Бобровский выглянул в окно. Во дворе толстый мужик в шортах колошматил кувалдой старенькую красную «девятку». Он выбил все стекла, смял капот и теперь лупил по крыше, вбивая её в салон. Бобровскому вдруг стало жалко эту машину. Как будто она была живая. И звала на помощь, вопя сигнализацией. Но пришёл этот толстяк и убил её.

Бобровский открыл окно, высунулся и крикнул:

— Эй!

Мужик опустил кувалду и вытер пот со лба.

— Я сейчас позову хозяина, — сказал Бобровский.

— Дурак, я и есть хозяин, — ответил толстяк и пошёл прочь, волоча за собой кувалду.

Бобровский смотрел на раздолбанную машину. Он вспомнил, как пытался бомбить лет десять назад. Правда, у него была не красная «девятка», а старенький «Москвич-2141». Бледно-голубой, как детский ночной горшок. Бобровский купил его очень дёшево у знакомого спившегося ветерана. Сначала дела шли неплохо. За пару недель Бобровский «отбомбил» потраченные деньги. Потом пошла чистая прибыль. Он поехал на рынок и купил себе хорошую кожаную куртку и ботинки. Пригласил в ресторан знакомую кассиршу из супермаркета. Они хорошо посидели, выпили белого вина. Бобровский заплатил музыкантам, и те сыграли песню Пугачёвой «Позови меня с собой». Благодарная кассирша сделала Бобровскому минет в салоне москвича. Он тяжело дышал и думал, можно ли будет кончить в этот мокрый горячий рот без предупреждения. За окнами чернел осенний вечер. На лобовое стекло упал кленовый лист. Кассиршу дома ждали престарелые родители и двое детей от предыдущих браков. Бобровского — десятиметровая комната в заводском общежитии.

А потом удача от него отвернулась. Через несколько дней Бобровского избили трое абхазцев. Он сглупил, сунулся на их территорию у вокзала. Поколотили его не сильно. Всё обошлось ушибами, фингалом под левым глазом и сломанным безымянным пальцем. Но с того момента начались проблемы. Машина стала барахлить. Сломался глушитель, потом полетело сцепление. Пришлось вкладывать сбережения в ремонт. Потом наступила зима, и клиентов поубавилось. Стояли ломоносные морозы. Люди без особой нужды старались не выходить на улицу. Бобровский и сам насквозь промёрз, разъезжая по городу в поисках пассажиров. Он заболел и слёг с пневмонией. Две недели пролежал в больничной палате с облупившимся потолком и ужасной кормёжкой. Соседи по палате без конца играли в шахматы, болтали о бабах и футболе. Стояла невыносимая скука. Незадолго до выписки Бобровского навестил приятель с завода, прессовщик по фамилии Марченко. Он был поддатый и принёс с собой чекушку.

— Лёха, беда, — сказал Марченко. — Угнали твою феррари.

— Как угнали? — спросил Бобровский. — Когда? Кто?

Больше всего его удивило, что эта колымага могла кому-то понадобиться.

— Откуда мне знать? — пожал плечами Марченко. — На днях стояла. А теперь не стоит. Давай по граммулечке, а?

Бобровский выпил пятьдесят и задремал. Его разбудили крики. Марченко сцепился с соседями по палате. Он с трудом стоял на ногах, но грозил пустой чекушкой.

— Иди отсюда, алкаш, ноги помой, — кричали соседи. — Нашёл где бухать, подлюка!

— Сожгу, как гнид, — ответил Марченко.

Его вывел толстый мужик с рябым лицом, бывший десантник.

Выписавшись из больницы, Бобровский пошёл в милицию. На него там смотрели как на идиота, с удивлением и неприязнью.

— Мужик, какой ещё москвич? — сказал усатый пожилой лейтенант. — Ну зачем ты сюда пришёл, а? Ты что, думаешь, у нас других дел нет, как искать твоё ржавое корыто?

Бобровский молчал.

— У тебя сколько есть денег? — спросил лейтенант.

— С собой? Или вообще?

— В принципе.

Бобровский порылся в карманах. У него было меньше сотни мятыми чириками и мелочью. Лейтенант устало потёр переносицу.

— Раз так, слушай бесплатный совет. Наверняка тарантас твой какие-то малолетние пиздюки взяли погонять. Походи по окрестным дворам, наверняка сам найдёшь. Ферштейн?

Бобровский так и сделал. Во дворах лежал снег. Окна панельных домов напоминали пустые глазницы. Прохожие, у которых Бобровский спрашивал про машину, на ходу пожимали плечами. Он наивно расклеил объявления, не обещая вознаграждение. Денег почти не осталось. Зарплату постоянно задерживали. Ходили слухи, что завод скоро закроется. В советское время здесь делали запчасти для танков и бронемашин. А теперь велосипеды и хозяйственные тележки для дачников. Бобровский думал: «Мне тридцать лет, и я в глубокой жопе. Что же дальше?»

Как-то вечером в дверь его комнаты постучали. Бобровский открыл. Это был Марченко. Как всегда, поддатый и злой.

— Тебя там баба ждёт внизу, — сказал Марченко.

— Что за баба? — спросил Бобровский.

Он вспомнил кассиршу из супермаркета. Её тёплый затылок и усердный рот. Правда, она не знала, где Бобровский живёт. Он соврал ей про двухкомнатную квартиру в центре города и ремонт, из-за которого не может приглашать гостей.

— Обычная баба, — ответил Марченко. — В шапке.

Бобровский спустился на первый этаж. Рядом с будкой вахтёра стояла незнакомая девушка лет двадцати пяти. Она была высокая, стройная, в болоньевой куртке, джинсах и вязаной шапочке.

— Вы меня спрашивали? — спросил Бобровский.

— Вы из двадцать шестой комнаты? Вот, я прочитала.

Девушка достала из кармана мятую бумажку — его объявление.

— Тут написано, что надо обратиться в двадцать шестую комнату, — сказала она.

— Всё верно, — ответил Бобровский.

— Да, он из двадцать шестой, — подтвердил вахтёр, угловатый старик с костистым лицом и металлическими коронками на передних зубах. — А тебя как зовут, красавица?

Девушка занервничала, опустила голову и сказала:

— Идёмте скорее. Это недалеко.

Время было позднее, начало одиннадцатого. На улице давно стемнело. Мороз быстро стал щипать ноздри. Бобровский был в спортивных штанах, старых кроссовках и застиранной футболке. Выходя из комнаты, он накинул только куртку. И сразу стал мёрзнуть. Девушка молча шагала вдоль здания общаги. Потом свернула за угол и пошла через проходные дворы.

— А вы уверены насчет машины? — спросил Бобровский. — Номер правильный?

— Да, да, всё правильно, — быстро ответила девица.

Бобровский присмотрелся. У неё было узкое бледное лицо и прыщи на подбородке. Из-под шапки торчали космы.

— Вы сказали, тут рядом. Я уже замёрз. И денег у меня нет, — добавил он на всякий случай.

Девица остановилась и посмотрела на него.

— Гадина, — сказала она.

— В смысле? — удивился Бобровский.

Они стояли во дворе хрущёвской пятиэтажки.

— Тварь, — сказала девица и пошла прямо на него.

Бобровский попятился.

— Ты меня хотел изнасиловать. Помнишь?

— Кто? Кого?

У неё был безумный взгляд.

— Помнишь, как затащил меня в машину? — заорала девица. — Я записала номер.

Она попыталась схватить Бобровского за волосы, но он был стрижен под машинку и без труда вывернулся. Девица ткнула его кулаком в висок.

— Хочешь опять меня изнасиловать?

Бобровский забыл про холод. У него слегка поплыло перед глазами от её тычка. Надо было бежать. Но эта чокнутая крепко вцепилась в его куртку и тянула к себе. Девица оказалась очень сильной. Он никак не мог освободиться от её захвата.

— Гадина, никто меня не тронет, только король! — выдала она и попыталась расцарапать Бобровскому лицо.

Первый и последний раз в жизни он ударил женщину. И побежал. Удар был слабый. Она что-то выла, потом стала плакать. На секунду Бобровскому стало жаль её. Обыкновенная сумасшедшая.

Он добежал до общаги и остановился у вахты отдышаться. Его трясло. Правый бок отзывался тупой болью. Перед глазами вспыхивали салютики.

— Ты что, Лёха, выеб её на холоде? — спросил Марченко.

Он почему-то сидел на месте вахтёра.

Бобровский только дышал и таращил глаза. Потом спросил:

— А ты чего здесь?

— Петрович в туалет отошёл, — сказал Марченко. — У тебя деньги есть? Нет? А выпить? Плохо дело. Я, наверно, к матери уеду. Завод к лету закроется.

— Плохо, да, — пробормотал Бобровский. Ему некуда было уехать.

А в конце зимы, уже отчаявшись от одиночества и бедности, он познакомился с Настей. К лету они стали жить вместе. Завод закрылся. Бобровского это не волновало. Он устроился в автосервис. Марченко повесился в своей комнате утром восьмого марта. Сделал подарок бабам, пошутил кто-то.

5

Половину ночи Бобровский без сна провалялся на диване. Он равнодушно таращился в экран телевизора. Там показывали танки и бомбардировщики, ракеты, комплексы залпового огня, артиллерийские установки, марширующих солдат. Голос за кадром говорил: «Мы уже окружены вдоль всей протяженности границы. Только сильная армия спасёт наши природные ресурсы от захвата. Враг гораздо ближе, чем мы думаем».

Бобровский пытался придумать план действий. У него была неделя. Или меньше? Тесть не уточнил, нужно ли считать прошедший день. Мысли путались. Не могли толком сформироваться. Он постоянно отвлекался на воспоминания. Например, как лет пять назад они с Настей катались на велосипедах по парку. Ничего особенного тогда не произошло. Велосипеды взяли напрокат. И Насте достался бракованный. Через каждую сотню метров цепь слетала, приходилось останавливаться. Бобровский предложил поменяться велосипедами. Настя сопротивлялась, и они чуть не поругались. Но в целом это был очень хороший день, в конце которого Бобровский подарил жене букетик полевых цветов.

Голос всё талдычил о нависшей угрозе, заговорах, провокациях и новом биологическом оружии. Бобровский не заметил, как уснул. Ему приснилась война. Кругом всё горело и взрывалось. Пришёл командир и сказал: «Ситуация весьма говённая. Отбиваться нечем. Бобровский, мы решили выстрелить тобой из пушки по врагу. Отдай-ка автомат. А впрочем, оставь». Бобровского засунули в широкое дуло, почему-то вниз головой. Он увидел прямо перед собой огромный ударник, который должен был долбануть его по макушке, чтобы вытолкнуть наружу из ствола. Стало нечем дышать. Он слышал, как рядом суетятся артиллеристы, готовясь к выстрелу. Бобровский застонал, попытался закричать и проснулся.

Пришло утро. Работал телевизор. Бобровский лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку. Наволочка была влажная. «Я что, плакал? — подумал он. — Или это слюни?»

На пару минут телевизор приковал его внимание. Хотя там не было ничего нового. Российские ВКС нанесли удары по боевикам в окрестностях Пальмиры. Украина обвинила Россию в переброске армейских частей к границе Луганской области. Рубль опять подешевел. Бобровский вытащил из-под живота пульт и погасил экран. Казалось, в голову ему влили жидкий кисель. Настя почти не смотрела телевизор. Большую часть времени она сидела в интернете. Бобровский наоборот. У него даже не было своего компьютера. Настин ноутбук так и стоял на столе, с открытым экраном. В то утро она, как обычно, заходила проверить почту и социальные сети. Потом ушла пить чай. Бобровский смотрел новости по телевизору. Они вяло переругивались. Потом всплыла тема денег. И ругань стала уже не такой вялой. Бобровский разнервничался, закурил контрабандный «Минск». Настя ушла на кухню, разгоняя рукой дым…

Зазвонил телефон. Бобровский слез с дивана, вышел в прихожую и снял трубку. Он подумал, что это тесть или тёща. Но ошибся. Голос был тихий и дружелюбный. Бобровский даже немножко улыбнулся.

— Привет, — сказал голос. — Не разбудил?

— Нет.

— Хорошо. Не хотел тебя будить. Я же всё понимаю. Такое горе. Надо прийти в себя.

— А кто это? — спросил Бобровский, стараясь звучать так же дружелюбно, как и собеседник.

— Это Герман. Имя у меня такое, Герман. Я по поводу долга. Тебе вчера звонили, но ты был не в себе. Это объяснимо. Сейчас получше? Опомнился?

— Эй, какой долг? — сказал Бобровский.

— Сто пятьдесят тысяч рублей, — ответил Герман почти ласково. — Твоя покойная супруга, Царство ей небесное, взяла кредит. Надо вернуть.

— А, вот оно что. Опять, значит? Слушайте, моя жена никогда не брала кредиты. Ни разу. Я ни про какие сто пятьдесят тысяч ничего не знаю.

— Надо вернуть, — повторил Герман. — По-хорошему, не понимаешь, старина? Это не шутки. Не разводка. Есть договор. Сделать вид, что тебя это не касается, не выйдет.

Бобровский почувствовал лёгкую тошноту.

— Это не такие уж и большие деньги, — добавил Герман. — Я почти уверен, у тебя они есть.

— Нет, — сказал Бобровский. — Ни денег, ни договора.

В трубке послышался шум и неразборчивая ругань, потом раздалось отчетливое: «Дай-ка я этому пидору объясню».

— Не вешай трубку, — сказал другой голос, громкий и злой. — С тобой Аслан говорит. Если повесишь трубку сейчас, я тебе выколю левый глаз. Будешь со мной спорить, псина, я тебе выколю правый глаз. Ты нам должен сто пятьдесят кусков, рвань. Хорошо подумай, как нам их вернуть в ближайшее время.

Бобровский молчал. Ему не было страшно. Скорей, любопытно.

— Я про тебя всё знаю, — рычал Аслан. — Прятаться тебе некуда, мудила. Я хоть прямо сейчас приеду и засуну тебе кол в жопу. Готовь бабки, говноед. Прямо сейчас.

Снова послышались шум и возня, какие-то пререкания, а потом в эфир вернулся дружелюбный Герман.

— Алексей, — сказал он. — Ты извини, просто мой коллега очень нервный. Он не любит, когда его хотят обжулить. И я не люблю. Правда, я стараюсь всегда всё решать мирным путём, без эксцессов. Ты слушаешь?

— Слушаю, — сказал Бобровский.

— Прекрасно. Давай встретимся через пару часов. Всё обговорим. Я один приеду, без Аслана…

Бобровский услышал отдалённый выкрик: «Я его, суку, за яйца повешу на струне». А Герман ответил: «Не кипятись. Мы всё мирно решим».

— Короче, через пару часов подгоняй в центр. Сможешь?

Бобровский молча смотрел в пол. На полу был постелен старый, скрипучий, уютный паркет. Но, видимо, скоро его выломают и постелют линолеум. Стены поклеят моющимися обоями. И потолок. Что там тесть говорил про потолок?

— Не молчи, старичок, — сказал Герман. — Либо через два часа ты встречаешься со мной в центре, либо через час к тебе приедет Аслан. Но с ним у вас разговора не получится. Точно говорю. Потому что с выбитыми зубами тебе будет сложно разговаривать.

«Урою нахуй!» — крикнул вдалеке Аслан.

— Я не угрожаю. Просто поясняю положение вещей. — Герман вздохнул. — Кстати, ты, наверно, думаешь о том, что надо в полицию позвонить? Или как она теперь называется? Росгвардия? Не важно. Смысла в этом нет никакого, потому что Аслан действующий сотрудник в звании майора. И в отношении тебя им будет проведена разработка по факту мошенничества. Такие вот дела.

Было слышно, как Герман прикурил сигарету. Затянулся, закашлялся и пробормотал: «Ебёна мать».

— Ладно, — сказал Бобровский. Хотел добавить что-нибудь бесстрашное и даже снисходительное. Пусть не думают, будто он испугался. Но в голову ничего не пришло. И он лишь повторил: «Ладно».

— Знаешь ТЦ «Нежная королева»?

— Знаю.

Пару лет назад Бобровский работал там продавцом в табачном павильоне на третьем этаже.

— Тогда жду у центрального входа. Только не делай глупостей. И не опаздывай.

Герман повесил трубку. Бобровский послушал короткие гудки. В голове у него крутилось: «Что за фигня, Настя? Какие сто пятьдесят тысяч?» Потом тоже повесил трубку, вернее, очень медленно и осторожно положил.

Он зашёл в ванную и умылся. Впервые за последние четыре дня. Лицо обросло колючей щетиной. Она приятно колола ладони. Бобровский посмотрелся в зеркало. Выглядел он страшновато: худой, небритый, бледный, под глазами синие круги, грязные волосы. Почти мёртвый. Настя в гробу выглядела и то гораздо лучше. Правда, была не похожа на себя. Будто вместо неё положили манекен.

На подставке в углу Бобровский увидел её шампуни, гели, бальзамы и пенки. Он залез под душ и вымыл тело её гелем, голову её шампунем, лицо её пенкой. Немного поплакал, смыл с себя целый сугроб из пены и вышел из ванной.

6

На улице было душно и пасмурно. Разбитая «девятка» стояла на своём месте. И выглядела мёртвой. Дворовый чёрный кот сидел на крыше и напряжённо вылизывал заднюю лапу, вытянутую в нацистском приветствии. Возможно, машина уже стала его жилищем. Бобровский немного постоял у двери подъезда, покурил, рассеянно глядя по сторонам. Последний раз он выходил из дома для того, чтобы поехать на кладбище. На прошлой неделе, правильно? Или миллион лет назад? Как бы то ни было, тот день тоже оказался душным и пасмурным. Бобровский всё ждал, что прольётся дождь. Казалось, вот-вот. Особенно когда ехал в похоронном автобусе, рядом с гробом. Небо совсем потемнело. Но нет. Дождь не пролился. Только духота стала совершенно невыносимой. Когда приехали на кладбище и вытащили гроб, Бобровский почувствовал, что не может дышать. Перед глазами всё плыло, а ноги вдруг размякли. Он сел на землю у заднего колеса. Кто-то спросил его: «Ты что, не понесешь гроб?» Кажется, это был брат жены. Бобровский встал и понёс, но сознание болталось на тонкой ниточке и в любой момент могло улететь. Всё-таки он смог дойти до свежей могилы. Гроб поставили на табуретки. Бригадир землекопов спросил, нужно ли открывать крышку…

Кот спустился с крыши на капот, а оттуда спрыгнул на землю. Бобровский бросил в урну окурок и вышел со двора. Он был одет в тот же чёрный дешёвый костюм, который надевал на похороны. Сразу за домом была остановка общественного транспорта. Сначала Бобровский собирался идти в центр пешком. Дорога занимала около получаса быстрым шагом. Пройдя сотню метров, он понял, что не осилит весь путь. Просто свалится в обморок от духоты и слабости.

Трамвай подошёл минут через пять, старенький, полупустой вагончик. Бобровский поднялся в салон и заплатил за билет. Он чувствовал, что некоторые пассажиры его рассматривают. Наверное, он был похож на покойника, сбежавшего с собственных похорон. Поскрипывая ботинками, он прошёл в конец вагона и сел на заднее сиденье. Вагон потряхивало, под полом что-то дребезжало. Бобровский проехал восемь остановок и вышел на девятой, прямо напротив торгового центра. У главного входа стояли несколько человек, каждый сам по себе. Кто-то курил, кто-то был занят своим смартфоном. Вышел пожилой охранник, подтянул неопрятного вида штаны и тоже закурил. Бобровский достал сигареты и посмотрел на часы. До встречи оставалось пять минут. Он не успел закурить. Герман подошёл со спины. Он был похож на успешного молодого чиновника. Холёный, стройный, в узких брючках и дорогих ботинках, с бородкой и стрижкой, над которыми поработали в барбершопе.

— Это я звонил, — сказал он. — Хорошо, что ты пришёл, не стал бегать, прятаться, прикидываться ветошью. От этого всем лишние нервы. А мне вредно нервничать, например. У меня проблемы с ЖКТ. Аслан вообще на взводе. Ты же не один в такой ситуации. Но другие ведут себя как бараны, как ослы и кретины. Никакой цивилизованности, никакой интеллигентности. Можно подумать, их пытаются ограбить. А ведь всего лишь — вернуть долг.

Мимо них пролетел голубь и длинно испражнился на землю.

— Пойдём, в машине поговорим, — продолжил Герман. — Выглядишь ты, конечно… Но я понимаю, ужасное горе. Поэтому и хочется всё решить по-людски, сечёшь? С уважением друг к другу.

Бобровский подумал, что этот Герман мог бы говорить, говорить и говорить, не умолкая. При этом ни разу не сбившись.

Они обошли здание торгового центра. С другой стороны была парковка. Герман достал брелок, нажал кнопочку. Откликнулась чёрная «Тойота Камри». Бобровский подумал, что у этой машины хищная, злая морда, как у голодной акулы. В салоне было прохладно, и Бобровский впервые за последнее время испытал удовольствие. Герман достал с заднего сиденья файлик с документами.

— Копия договора. Почитай. Чтобы ты не думал, что это какой-то кидок.

Бобровский почитал. Полтора месяца назад Настя взяла кредит. Сто пятьдесят тысяч рублей. Он узнал её подпись.

— Убедился? — сказал Герман. — Можешь оставить себе. Хотя дома у тебя наверняка такой же лежит где-то в документах. Жена тебе правда ничего не сказала? Это часто бывает. Слушай, а почему ты молчишь?

— Не знаю, — ответил Бобровский. — А как вы меня узнали?

— Что в этом сложного? — пожал плечами Герман. — Поскольку долг перешёл к тебе по наследству, мы сразу навели все справки. Ничего примечательного. Не обижайся. Одно странно. Тебя нет в социальных сетях. Или есть? Левые страницы?

— Я не пользуюсь, — сказал Бобровский.

— Правда? Ладно. Теперь к делу. Долг нужно вернуть очень быстро. Это ясно? Я уверен, что деньги есть. Проверь счета. Я дам тебе три дня. Потом с тобой будет разговаривать Аслан. Не кривись. Это мы сейчас в положении терпил, а не ты. Наши деньги болтаются не пойми где.

— Три дня мне не хватит, — сказал Бобровский. — У меня тяжёлое положение.

— У всех тяжёлое положение. У нас тоже тяжёлое положение. Вся страна в тяжёлом положении. Мы под санкциями. Мы окружены. И поэтому должны сплотиться. Помочь друг другу. Иначе всем пизда. Понимаешь? К тому же есть принципы. Ты веришь в принципы? А в долг чести веришь?

У Бобровского разболелась голова. Ему захотелось стукнуться головой в оконное стекло и потерять сознание. Герман сказал:

— Ладно. Думаю, мы решим вопрос без эксцессов. Правда? Я вечером позвоню, вдруг уже будут новости. Ты же возьмёшь трубку? Конечно, возьмёшь. Вижу, что возьмёшь. Ну, если что, твой мобильный номер у меня тоже есть. Всё. Я тебя больше не задерживаю.

Бобровский вылез из прохладного салона в душный полдень. Герман его окликнул.

— Мне кажется, мы очень хорошо поговорили, — сказал он.

И улыбнулся.

7

На самом деле Германа звали иначе. Когда-то он был талантливым молодым юристом и даже послужил в следственном комитете. Герман рассчитывал сделать карьеру, но все надежды сгубил кокаин. Потом он немного поработал адвокатом в городской коллегии. Там никого не смущали его слабости. Даже наоборот. Например, глава коллегии, служивший когда-то в Госнаркоконтроле, и сам был не дурак занюхать пару длинных дорожек после очередного трудового дня. Поработав пару лет, Герман заскучал. Резонансных дел ему не поручали, не хватало нужных связей. Он уволился и организовал небольшую контору по выбиванию долгов.

Герману нравилось его новое занятие, к тому же оно приносило прибыль. Он взял себе в напарники бывшего омоновца Игнатьева, который стал работать под псевдонимом Аслан. А иногда Шамиль или Расул. Игнатьев занимался грязной работой: запугивал, бил, поджигал, заливал дверные замки монтажной пеной, оставлял надписи на стенах домов, в которых жили заёмщики.

Без работы они не сидели.

Выпроводив Бобровского, Герман позвонил партнёру.

— Что у тебя? — спросил Герман.

— Нормально всё, ем сижу, — ответил Игнатьев. — А у тебя? Что этот мудак говорил?

— Ничего не говорил почти, квёлый он какой-то, страшный, явно не в себе.

Герман говорил это и смотрел на Бобровского. Тот брёл по парковке в сторону ТЦ. Того и гляди свалится замертво. Бобровский вдруг остановился, достал из кармана мобильник, что-то прочитал с экрана и двинул дальше заметно бодрее.

— Так, это, давай я ему рандеву сделаю, — сказал Игнатьев.

— С кем? — спросил Герман.

— Что с кем?

— Рандеву.

— Ну расшевелю его. Палец можно сломать. Или бровь оторвать. Я же умею.

— Ешь, — сказал Герман. — Я ему вечером ещё позвоню, если не ответит или будет мямлить хуйню, завтра и займёшься.

— Рандеву ему сделаю, — повторил Игнатьев.

Иногда он казался немного слабоумным.

— А с врачихой ты когда встречаешься? — спросил Герман.

— Да вот сейчас, доем и поеду, как раз у неё смена закончится.

Медсестра районной больницы должна была микрокредиторам почти полмиллиона. В основном за счет процентов. Герман звонил ей несколько раз. Договориться не получалось. Когда звонил «Аслан», она сразу бросала трубку. Пару дней назад Игнатьев изрезал ножом дверь её квартиры и оставил на стене надпись: «Верни долг, мразь уродливая». А теперь собирался, как он сам говорил, «войти в контакт». Бывший омоновец приготовил литровую банку с мочой. Он собирался вылить мочу медсестре на голову.

— Хорошо, — сказал Герман. — Отзвонись потом.

— На связи, — ответил Игнатьев, жуя.

Герман сунул смартфон в карман рубашки и дал задний ход.

Бобровский зашёл в ТЦ через главный вход. Там стояли банкоматы. Ему пришло эсэмэс: на карту начислили пособие по безработице. Четыре тысячи с мелочью. Он вспомнил свой последний визит на биржу труда. Это было на прошлой неделе. Настя ещё не умерла. В коридоре толпился народ. Пахло краской. За дверями кабинетов то и дело звонили телефоны. Бобровский почувствовал тошноту и слабость. Хотелось сбежать оттуда. Но он не сбежал. Сотрудница биржи, очень тощая женщина лет пятидесяти, дала ему список вакансий и сказала:

— Обратите внимание, подсобный рабочий в туберкулёзную больницу. Недалеко от вашего дома.

— Ага, — сказал Бобровский.

— Пора уже определиться.

— Пора.

— Устраивает вас такой вариант?

— Да, спасибо.

Тощая женщина поджала губы: ага, так я тебе и поверила.

Спускаясь потом по лестнице, Бобровский увидел маляра, красящего стену в бледно-жёлтый цвет. Что происходило дальше, он помнил смутно. Кажется, вечером он всё-таки позвонил в диспансер, но трубку никто не снял. Или ему показалось, и он никуда не звонил? Теперь это было не важно. Он больше не собирался появляться на бирже.

Бобровский снял в банкомате все деньги. И что делать дальше, не знал. Ехать домой, лечь на диван, включить телевизор и уснуть под трансляцию очередного бреда? Или изловчиться, дать себе пинка и начать решать проблемы? С жилищем, с работой, с Настиным долгом? Первый вариант выглядел гораздо заманчивее. В конце концов, Герман позвонит только вечером. Можно и не отвечать. А выселять его будут только через шесть дней. За это время можно, наверно, слетать на Луну и вернуться обратно. Или остаться там.

Подошла девица лет семнадцати и сунула ему в руку рекламку. Бобровский прочитал: «Психологическая помощь, первая консультация бесплатно». Третий этаж. Секция триста семнадцать. Рядом с павильоном нижнего белья. Кто-то громко чихнул поблизости. Бобровский сунул листовку в карман брюк и поднялся на эскалаторе на третий этаж. Здесь ему сунули ещё одну рекламку. Бесплатная проверка зрения в магазине оптики. Он разыскал секцию триста семнадцать. Когда-то здесь продавали рыболовные принадлежности, вспомнил Бобровский. Теперь тут был оборудован кабинет с прозрачными панелями из стеклопластика. За столом сидела девушка лет двадцати пяти в строгом костюме и очках. Кажется, ей было скучно и жарко. Она равнодушно смотрела на экран макбука. Бобровский разглядывал её сквозь панель. Девушка подняла глаза. Некоторое время они друг друга рассматривали. Потом Бобровский вошёл и протянул рекламку.

— Это не здесь, — сказала девушка, поправив очки. — Оптика в самом конце крыла.

Он смутился и достал из кармана другую рекламку.

— Ага, присаживайтесь. — Она как будто обрадовалась.

Бобровский сел.

— Меня зовут Васнецова Дарья Андреевна. А вас?

— Алексей, — сказал Бобровский.

— Очень приятно. Вы хотите поговорить?

Он пожал плечами.

— Не знаю. Я вообще не собирался сюда приходить. Как-то случайно вышло. Я тут раньше работал.

— Прямо тут? — спросила Дарья.

— Нет. Рядом. А здесь продавали рыболовные крючки, наживку, мотыля, знаете.

— Нет, насчет мотыля я не в курсе. У вас что-то случилось? Проблемы в семье?

— Вроде того, — ответил Бобровский. — Я в тупике. Надо что-то делать. Но нет ни сил, ни желания. А что будет, если я ничего не сделаю? Просто подожду. Только ведь само всё не рассосётся.

— У вас есть семья? — спросила Дарья.

— Нет. Никого нет.

— Работа?

— То же самое.

— Жильё?

Бобровский вздохнул.

— Вы бездомный? — спросила психологиня.

Бобровскому показалось, что она осторожно к нему принюхивается.

— Пока нет. Но скоро им стану.

— Как думаете, эту ситуацию можно изменить?

— Наверно. Только я не знаю, что делать. У меня нет плана.

Дарья немного отодвинулась от стола и закинула ногу на ногу. Бобровский посмотрел на её колени и отвёл взгляд.

— С финансами у вас тоже проблемы, видимо? — сказала она.

— Как сказать. Кое-какие деньги у меня есть, — ответил Бобровский, чтобы не выглядеть совсем жалким.

— Вы знаете, Алексей, выход есть. Когда-то я была в таком же примерно положении, как и вы. Но одно грандиозное событие перевернуло всю мою жизнь.

— Вот как? — Бобровскому стало интересно.

— Да. Мне казалось, я обречена. Это всё было буквально полгода назад. Но кое-что случилось. И моя жизнь перевернулась.

— Грандиозное событие, — напомнил Бобровский.

— Верно. Хотите всё изменить? Глупый вопрос, конечно, хотите. Иначе вы бы сюда не пришли. Очевидно, что вам нужна помощь.

— Знаете, — сказал Бобровский. — Мне немного неловко.

— Я понимаю. Расслабьтесь.

— Хорошо.

Он тоже закинул ногу на ногу и, кажется, услышал, как треснули штаны на заднице. Дарья достала из ящика стола глянцевый буклет и протянула Бобровскому.

— Вот, — сказала она. — Решение всех ваших проблем.

— Что это? — спросил Бобровский.

На первой странице была фотография мужика. Белозубо улыбаясь, он показывал большие пальцы.

— А вы почитайте, — сказала психологиня. — Там всё написано.

— Правда?

— Зачем мне вас обманывать?

— Хорошо, спасибо, — пробормотал Бобровский и начал разворачивать буклет.

— Моя жизнь перевернулась, — напомнила психологиня.

Мужика звали Лев Козырев. Бизнес-тренер, мотиватор личностного роста, миллионер и филантроп. Бобровский вспомнил, что видел его в рекламе по телевизору. Сам буклет напоминал предвыборную агитку. Филантроп обещал изменить жизнь каждого, кому это необходимо.

— Прочитали? — спросила Дарья.

— Пробежался, — ответил Бобровский.

— Дома прочтите всё вдумчиво и внимательно, — сказала она. — Поищите отзывы в интернете.

— Ладно. А как мне это всё поможет?

— Сходите на его выступление. Оно на следующей неделе. Билеты ещё есть. Но осталось мало.

— Билеты? — спросил Бобровский.

— Да, билеты. Есть во всех кассах. Можно также купить электронный билет в интернете. Всё просто.

— Всё просто?

— Проще простого, — сказала Дарья.

Кажется, она немного разозлилась. И спрятала ноги под стол.

— Алексей, время нашей консультации подошло к концу. Я была рада вам помочь. Если у вас есть ещё какие-то вопросы…

— Нет, — сказал Бобровский.

— Тогда всего вам доброго! И помните, всё можно изменить.

Бобровский попрощался и боком вышел.

8

Он спустился этажом ниже и зашёл в табачный павильон, где работал продавцом пару лет назад. Тут ничего не поменялось. И даже за кассой сидела его бывшая сменщица Рита, тридцатилетняя мать-одиночка. Она читала книжку в мягкой обложке.

— Привет, — сказал Бобровский.

— Здрасьте, — ответила Рита, скользнув по нему взглядом. — Что вам?

— Белорусская контрабанда есть?

— Нет, — ответила Рита.

— Раньше была.

— Я об этом ничего не знаю.

Рита уткнулась в книгу.

— Есть дешёвые крымские сигареты, если хотите.

— Нет, не хочу.

Она его не узнавала. Ему хотелось сказать: «Рита, я Бобровский». Но он не знал, зачем это нужно. Они мало общались, когда вместе работали. Иногда Рита звонила и просила подменить её. Бобровский всегда подменял. Правда, однажды во время переучёта Рита достала бутылку дешёвого белого вина. Был её день рождения. Вино оказалось неплохим. Они распили бутылку. Ничем особым это не закончилось. Лишь немного милой и откровенной болтовни. Рита жаловалась, что бывший муж не платит алименты, а ребёнок часто болеет. Бобровский утешал её бесполезными словами и чувствовал небольшую неловкость оттого, что он тоже мужчина. Как её бывший муж. А это значит, что в её глазах он тоже непорядочный шмат говна с яйцами. Так он подумал. Потом они оказались как-то очень близко друг к другу, возникла пауза, и казалось, что можно поцеловаться. Но они не поцеловались, а продолжили болтать и заниматься переучётом. Потом Бобровский забрал с собой пустую бутылку и выбросил в урну у входа в ТЦ. Через месяц он уволился и стал работать сборщиком мебели. Риту больше не видел. И даже ни разу не вспомнил о ней.

Бобровский двинулся к выходу, но Рита вдруг окликнула его:

— Лёша, это ты, что ли?

Он смущённо развёл руками.

— А что не признаёшься? — Рита отложила книжку. — Я вижу, вроде знакомое лицо. Но я постоянных покупателей всех помню. Какими судьбами?

— Ну вот, решил зайти, — сказал он.

— Хочешь вернуться? Но нам никто, блин, не требуется. Несколько точек закрылись по городу. А что это у тебя в руке?

Бобровский показал ей буклет.

— А, это говно! — Рита махнула рукой. — Ну, я рада тебя видеть. Чего ты мнёшься? Что это с тобой? Ты болеешь, что ли?

— Здоров, кажется, — ответил Бобровский. — Так что, нет белорусских?

— Нет, говорю же. Больше не берём. Слушай, ты чего так выглядишь плохо? Тощий, бледный. Как из Бухенвальда освободился.

Рита вышла из-за прилавка и оглядела его внимательно.

— Лёш, у тебя рак, что ли?

— Нет. Не думаю, — сказал он.

— Ты сходи в поликлинику, проверься. Мало ли. У меня отец так умер. Болело, болело, ходил, ходил, пошёл в больницу, а там уже четвёртая стадия. Упустил время.

— Сочувствую, — сказал Бобровский.

— Спасибо, конечно. Но это было двенадцать лет назад. Я ещё в универе училась.

— А, ясно. Как твой ребёнок?

Бобровский не помнил, сын у неё или дочка.

— Спасибо, всё хорошо, — ответила Рита. — У бабушки сейчас в деревне. Знаешь что, пойдём наверх, посидим. Я как раз на обед собиралась.

— Ладно, — сказал Бобровский.

Поесть и правда было нужно. Сколько дней он не ел?

Рита заперла стеклянную дверь павильона. Они поднялись на последний этаж, в «Ресторанный дворик». Там было полтора десятка небольших закусочных и зал, заставленный пластиковыми столами и стульями.

— У меня есть скидочная карта, — сказала Рита. — Можно взять любой обед за сто рублей. Кроме «Макдоналдса», «Бургер Кинга» и «КFC». Да, в «Теремке» тоже карта не действует. Это нам хозяин выдал. Помнишь его?

Алишер. Интересно, мне по ней дадут два обеда? Давай сначала я возьму что-нибудь, а потом отдам тебе карту.

— Можно и так, — ответил Бобровский и сел за столик. — Я тут подожду.

Рита взяла себе полноценный обед: куриный суп, пюре с котлетами и чай. Отдала Бобровскому скидочную карту.

— Давай к окну пересядем, — сказала Рита.

— Как скажешь.

Он купил тарелку борща и стакан чая, всё в пластиковой посуде. Вид из окна открывался на автостоянку. Бобровский рассеянно поискал машину Германа. Её уже не было.

— Что потерял? — спросила Рита.

— Просто смотрю на машины, — ответил Бобровский.

— Терпеть их не могу. Дышать совсем нечем. Я бы в деревню уехала жить, но там работы никакой нет.

Потом они молча ели. Бобровскому не понравился борщ, слишком водянистый. Рита расправилась со своим обедом и расслабленно откинулась на спинку стула.

— Теперь передохнём, — сказала она. — Рассказывай.

И тут же, будто дала себе команду, стала рассказывать.

— Я ведь замуж вышла полгода назад. За водителя троллейбуса.

— Поздравляю.

— Да мы уже разошлись. Он неплохой мужик и непьющий. С ребёнком подружился. Но всё время таскал домой всякий хлам с улицы. То какие-то старые одеяла припёр, которые у подъезда валялись. Потом целый мешок старых ботинок, все драные. Говорила ему, что это нам не надо. Без толку. Газовый баллон принёс, пустой. У нас уже тараканы завелись. Он мне говорит, я его притесняю. Ну, ага. А превращать жильё в помойку — нормально? Правда, не пил. А ты ведь тоже непьющий, Лёша?

— Да, почти не пью, — сказал Бобровский.

Рита ещё что-то рассказывала, но он особо не слушал, только делал вид. Ему хотелось поскорее вернуться домой. Они спустились на улицу и покурили у пожарного выхода. Рита рассказывала про первого мужа. Тот всё ещё бегал от алиментов. А ребёнка нужно готовить к школе на следующий год. Может, оставить его у бабушки? В деревне есть школа. Хотя бы на несколько лет. Бобровский тоскливо смотрел на проходившие мимо трамваи.

— Я ведь ещё не старая, — сказала Рита. — Но это ненадолго. Понимаешь? Очень сложно найти нормального мужика. Ко мне заходит один клиент, покупает сигары, очень приличный. Но мне кажется, он педрила. Не знаешь, как это можно выяснить?

Бобровский пожал плечами.

— Спроси его прямо.

— Ахаха! Скажешь тоже! Даже если не педрила. Какое ему дело до продавщицы табачного киоска? Он покупает сигары по полторы тысячи за штуку.

— Всё как-нибудь наладится, — пробормотал Бобровский и почувствовал стыд и отвращение. Столько в этих словах было фальши.

— Да, конечно, — ответила Рита. — Мне пора, Лёша. Слушай, у тебя нельзя занять денег на недельку? Тысячу или две. Я тебе оставлю свой номер. Хотя он не изменился. У тебя должен быть. Позвони. Или заходи сюда прямо. Алишер обещал до десятого зарплату.

Бобровский отдал ей половину своего пособия. Рита его обняла и поцеловала в щёку.

— Побрейся, — сказала она. — Колючка ты!

9

Трюк с мочой у Игнатьева не получился. Медсестра оказалась проворной стервой. Увидев мужика с банкой, она стала орать и яростно отбиваться сумкой. Похоже, решила, что Игнатьев собрался окатить её кислотой. В итоге часть мочи пролилась на асфальт, а остальное попало Игнатьеву на штаны и футболку. Он взбесился и хотел врезать этой бабе «с вертушки», но её крики привлекли слишком много внимания. Из здания больницы выбежал охранник. Довольно молодой и крепкий парень. К тому же наверняка с «тревожной кнопкой» в кармане униформы. Пора было сваливать. Крикнув медсестре, что она, сука, будет кровавыми слезами плакать, Игнатьев залез в машину и сорвался с места. Через квартал он немного сбросил скорость. От него воняло мочой. В груди клокотало от злости и адреналина. Будто проглотил живую птичку и она рвалась наружу. Хотелось быстрого и убедительного реванша. Он представил, как сжимает медсестре горло и размеренно бьёт кулаком в ухо. Где деньги, сука? Где деньги? Игнатьев решил, что так и сделает. Позже. Она уже наверняка позвонила ментам. Никакого толку от этого не будет. Но лучше переждать несколько дней. Пусть успокоится. Потом снова «сделать ей рандеву». Уже не с мочой. Можно и кислотой. Не в лицо, конечно, а на ноги — самое то.

Игнатьев заехал на заправку. Залил в бак десять литров. Потом позвонил знакомой проститутке по имени Кристина. Она была индивидуалкой, принимала клиентов на съемной квартире. Игнатьев её крышевал, а плату в основном брал натурой. Кристина была старовата. На животе появились растяжки после родов. Зато она многое умела и позволяла делать с собой всё что угодно.

— Ты дома? — спросил Игнатьев.

— Я работаю, — ответила Кристина.

Это означало, что она дома, но не одна.

— До скольки? Я хочу заехать.

— Ещё два часа, но я потом к массажисту записана. И вечером работа.

Игнатьев нажал отбой. И опять стал злиться. Кристина хорошо снимала стресс. Особенно когда он стегал её ремнём, прикованную к батарее. А бывало, и она его. День не задался. Да и жизнь, если подумать. Когда-то Игнатьев мечтал служить в ФСБ. Но провалил психологический тест. Ему удалось устроиться в ОМОН. Всё равно что мечтать быть летчиком, а стать таксистом. Однажды на стрельбищах Игнатьев чуть не застрелил комбата. Забыл проверить патрон в стволе. Комбат сломал ему нос. Пришлось делать операцию, вправлять перегородку. Пока был на больничном, отряд уехал в Чечню. Вернулся без потерь, зато с наградами и премиями. А он стал похож на неумелого боксёра со своим перебитым носом. Да и отношение к Игнатьеву стало каким-то снисходительным. Будто он специально откосил от командировки. За восемь лет дослужился лишь до звания старшего сержанта. Из-за постоянных пьянок заработал выговор и проблемы с печенью. Потом провалил аттестацию, и злопамятный комбат слил его, как воду из бачка унитаза. Игнатьев попробовал устроиться в центр по борьбе с экстремизмом, но опять завалил тест. Он прикидывал варианты: что дальше? Пойти работать в ЧОП? Покончить с собой? Изнасиловать бабу ночью в парке? В итоге понемногу попробовал всё. Полгода поработал охранником ТЦ. Пытался повеситься на старом шарфе, но тот растянулся так, что Игнатьев достал ногами до пола. Избил пьяную девицу на ночном пустыре. Насиловать не решился. Было слишком холодно. Вскоре после этого он познакомился с Германом. И к чему это привело? Вот он стоит на душной автозаправке, облитый собственной мочой и отвергнутый стареющей проституткой.

«Я какой-то лузер», — подумал Игнатьев и достал сигареты. Чиркнул зажигалкой. К нему тут же подбежал работник в комбинезоне, смуглый и тощий, как ветка.

— Нельзя курить, нельзя, друг, — сказал он с сильным акцентом и замахал руками.

Игнатьев убрал сигареты, пнул этого чурку в мошонку и забрался в машину. Проехав пару кварталов, он достал смартфон и набрал номер Германа.

— Как прошло? — спросил тот.

— Плохо. Я ранен. Эта сука как кобра отбивалась.

— Но ты всё сделал?

— Сделал. Но не доделал. Надо пожёстче ею заняться.

— Ну, займись, — сказал Герман равнодушно.

— И мне нужна прибавка.

— Ладно, слушай, потом обсудим. Я сейчас занят немного.

— Потом ты забудешь.

— Хорошо. Разберёшься с этой бабой, получишь процент больше обычного.

— А ещё этот задрот, с мёртвой женой.

— Что с ним-то такое? — спросил Герман.

— Я сейчас поеду к нему. Какой смысл нам ждать? Надо его расшевелить. Ты сам сказал, он плохо отдупляет ситуацию.

— Ладно, смотри сам.

— Я его расшевелю, — сказал Игнатьев.

— Хорошо, хорошо. Отзвонись потом.

Они отключились одновременно. Герман бросил смартфон на кровать и погладил по голове сопящую Кристину.

— Ладно, всё, вставай, поворачивайся.

Она встала и повернулась.

Игнатьев притормозил у обочины и стал искать в смартфоне адрес Бобровского. Оказалось, он живёт рядом.

10

Бобровский зашёл в аптеку. От борща у него началась изжога. Он купил несколько пакетиков фосфалюгеля, один тут же надорвал, выдавил в рот и, морщась, проглотил. Захотелось пить. Бобровский наклонился к аптечному окошку и попросил стакан воды.

— Простите, у нас нет, — ответила фармацевт, симпатичная девушка, и натянуто улыбнулась.

— Ладно, — сказал Бобровский. И пробормотал: — Вы тут, наверно, от жажды умираете.

— Стойте! — окликнула девушка. — Мужчина!

— Да? Что?

— У вас сзади брюки порваны.

Бобровский заглянул через плечо, но ничего не смог увидеть. Он вышел на улицу. Духота стала совсем невыносимой. Мимо медленно прошла женщина с пустой детской коляской. Она покачивала коляску и что-то напевала. Бобровский достал мобильник и набрал номер тестя. Тот ответил после первого гудка. Голос был встревоженный.

— Да, Алексей, слушаю тебя, здравствуй.

— Добрый день, — сказал Бобровский. — У меня к вам небольшое дело.

— Да, что-то случилось? — Тесть затаил дыхание.

— Вы что-нибудь знаете про Настин кредит?

— Какой такой кредит, Алексей? Ты о чём?

— Мне вчера звонили коллекторы. Сегодня я встречался с одним из них. Настя взяла в банке кредит. Я про это был не в курсе.

Тесть молчал. Бобровскому почудилось, что старик с кем-то перешёптывается. С кем-то? С тёщей, конечно. А может, он просто сопел.

— Вы что-то знаете? — спросил Бобровский.

— Нет, — ответил тесть. — Нет, Алексей. Первый раз слышу. Уж если ты ничего не знал, то мы и подавно. Настя, Царство небесное, ничего не говорила.

— Ясно, — сказал Бобровский.

Женщина с коляской свернула за угол.

— Алексей, — позвал тесть.

— Да?

— Это жульё! Жульё тебе звонит. Вот что я думаю. Настя никогда не брала никакие кредиты. Она даже у нас деньги не брала.

— А вы давали?

— Ну, конечно! О чём ты? Постоянно. Ты в милицию обратись, — сказал тесть. — Это мошенники. Легко сказать, брала кредит, а где доказательства? У мёртвого-то не спросишь.

— Мне показали договор.

— Подделка, — сказал тесть. — Они что угодно на своих ксероксах напечатают, не отличишь.

— Понятно. Вы ничего не знаете. А кто может знать точно?

— Так если она тебе не сказала ничего. И нам не сказала. То уж вряд ли кому-то сказала. Алексей, напиши в милицию заявление. Вот что я думаю.

— Ладно, — сказал Бобровский.

— Как у тебя дела вообще? — спросил Валерий Кузьмич. Его, конечно, интересовало одно — не передумал ли зять освобождать квартиру по-хорошему.

— Изжога, — ответил Бобровский. — Все дела.

— Соды выпей, — успел сказать тесть.

Бобровский нажал кнопку отбоя, сунул телефон в карман и поплёлся по улице.

Валерий Кузьмич ещё некоторое время держал трубку у уха. Потом положил телефон на стол между тарелок. Они с женой как раз обедали. Ели гороховый суп с копчёностями на первое, рис с курицей на второе и чай с бубликами на третье.

— Чего он? — спросила Лариса Ивановна.

— Спрашивал про Настин кредит, — сказал Валерий Кузьмич.

— А ты?

— Ну ты же слышала. Откуда мне знать? Говорю же, жульё какое-то.

— Ты ему не говорил, что Настя у нас просила в долг?

— Нет. Да я и думать забыл про это.

— А квартира? — спросила Лариса Ивановна, жуя копчёности.

— Что квартира?

— Он ничего не сказал? Собирается съезжать?

— Ну мы же договорились. В конце недели съедет.

— Ох, не нравится мне это всё! Не к добру! Что-то он воду мутит. Вот сдаст сейчас квартиру чёрным каким-нибудь на год и свалит потихоньку с деньгами. А ты их выгони потом.

— Ну вряд ли, — сказал Валерий Кузьмич, глядя в тарелку. — Он-то? Он же лапоть. Тетёха. Кому он там сдаст? Нет, сомневаюсь.

— Надо было сразу гнать его, с милицией, — сказала Лариса Ивановна. — Чего мусолить.

— Не по-людски так сразу гнать, — ответил Валерий Кузьмич. — Всё-таки жена умерла. И он бездомный.

— Ай! — махнула рукой Лариса Ивановна.

— Чего ай?

— Они с Настей уже и не жили путём. Разошлись бы не сегодня-завтра. А квартира наша. Мы покупали.

— Мы покупали, — кивнул Валерий Кузьмич. — Помнишь, я Титову писал?

— Какому Титову?

— Космонавту Герману Титову.

— Да какому Герману Титову! Ты Леонову писал. Забыл, что ли?

— Разве?

— Ну. Вот маразматик-то!

— Я не маразматик, — ответил Валерий Кузьмич и отодвинул тарелку. — Упомнишь их всех.

— Ты знаешь что? — сказала Лариса Ивановна. — Позвони Никите. Пусть он поедет туда и проверит всё.

Никита был их сын. Брат Насти.

— Ладно, — сказал Валерий Кузьмич. — Правильно. Квартира ему достанется, а морочимся мы. Пусть поедет. А когда позвонить?

— Ну поешь и позвони, — ответила Лариса Ивановна.

Валерий Кузьмич подвинул тарелку.

11

Изжога немного отступила. Бобровский вылил в рот ещё один пакетик фосфалюгеля. Хотелось поскорее лечь на кровать и подумать. Или просто лечь. Он ужасно устал. Тесть наверняка соврал про кредит. Но, может быть, и правда ничего не знает. У Насти были сложные отношения с родителями. Бывало, она ездила к ним в гости, а возвращалась в слезах. Они ей весь мозг выдолбили по поводу неудачного замужества. Про деньги тесть точно соврал. Никогда они не давали ей денег. Бобровский точно знал. Пару раз Настя занимала у них небольшие суммы. И всегда это сопровождалось упрёками. Странно, что квартиру отдали ей, а не брату. Может быть, потому что она успела раньше Никиты найти себе пару. И до определённого момента родители не считали её замужество неудачным. Первые два года Бобровский неплохо зарабатывал. Правда, уже не в автосервисе. Он к тому времени выучился на монтажника и прокладывал клиентам интернет. Потом контору купил более крупный провайдер, и почти всех сотрудников сократили. Бобровский четыре месяца просидел без работы. А тесть и тёща стали выговаривать Насте, что с мужем непорядок. Зато у него были сбережения. И часть он потратил, чтобы свозить Настю на море. Две недели в Таиланде. Настя шутила, что Бобровский «приехал в Тулу со своим самоваром».

Бобровский улыбнулся, вспомнив, как они целовались, лёжа на берегу. Как катались на слоне. У слона были проблемы с пищеварением. Он то и дело останавливался и наваливал кучу. Но это было смешно. А погонщик что-то причитал на птичьем языке и гладил слона по морщинистой морде. Наверное, боялся, что белые туристы потребуют возврата денег за такую поездку. И пытался разжалобить. Но они были всем довольны.

Бобровский зашёл в подъезд, поднялся на свой этаж. По лестничной площадке нервно расхаживал какой-то алкаш. Он был опухший, весь растрёпанный, в драных джинсах и застиранной футболке. К тому же вонял мочой. Бобровский поискал в карманах ключи от квартиры. Алкаш преградил дорогу.

— Наконец-то, блядь! Час тут торчу! Ты где шляешься?

От удивления Бобровский приоткрыл рот и сказал:

— Эээ…

Игнатьев резво всадил кулак ему в живот и добавил коленом в лицо. У Бобровского всё закружилось перед глазами, ни вздохнуть, ни выдохнуть. Он стоял враскорячку, ухватившись слабой рукой за перила, чтобы не покатиться с лестницы. В голову ему пришла идиотская мысль, что это любовник Насти, который решил, что Бобровский загнал её в гроб, и пришёл отомстить. Но почему такой уродливый и вонючий?

— Кто ты такой? — простонал Бобровский.

Обычно Игнатьев на этот вопрос отвечал какой-нибудь крутой фразой, услышанной в голливудском боевике. Например, «твой самый страшный кошмар» или «последнее, что ты увидишь в жизни». Но сейчас у него не было настроения. Он прождал этого полудохлого мудака сорок минут. Какая-то бабка, спускаясь по лестнице, наорала на него, обозвала козлом вонючим и олигофреном. Было жарко. Кристина еблась где-то с кем-то. И от него действительно воняло. А сейчас ко всему прочему он ушиб колено, врезав Бобровскому прямо в лоб. Игнатьев умело заломил ему руку и потащил вниз по лестнице. Бобровский едва успевал переставлять ноги. Болел живот, а лоб наливался тяжестью. Казалось, вот-вот в глаза хлынет кровь.

— Молчи, тихо! — сказал Игнатьев. — Руки переломаю. Будешь запястьями надрачивать.

Они выбрались на улицу. Бобровский икнул, изо рта у него выплеснулась кислая пена. Прямо на New Balance вонючего урода. Но тот не заметил. Он распахнул дверь машины и втолкнул Бобровского на заднее сиденье. Сам сел за руль, поправил зеркало и немного отдышался.

— Сейчас поедем в одно место и поговорим, — сказал Игнатьев. — И учти, у меня отличная реакция. Попробуешь меня схватить, пристрелю. У меня пистолет.

Бобровский лежал на сиденье. Живот потихоньку отпускало. Но на лбу выросло что-то больное и упругое. А вывернутая рука вообще не шевелилась.

Игнатьев дал по газам, с визгом выкатил со двора. Но потом немного сбавил. Настроение стало лучше. Он даже начал напевать:

— На века, на века, мы запомним ЧВК… тарарарурам… На века, на века, мы запомним ЧВК…

Бобровский наконец смог нормально дышать и сел, придерживая руку. В машине тоже ужасно воняло. На полу валялись пустые банки из-под пива, сигаретные пачки, упаковки от орешков и чипсов. Он посмотрел на водителя. Стриженый затылок и грязь за ушами.

— Ты кто такой? — повторил Бобровский.

— Твой самый страшный кошмар, — ответил Игнатьев.

— Очень сильно сомневаюсь.

— Правда? Сейчас приедем, убедишься.

Бобровский не чувствовал ни страха, ни злости. Только скуку, усталость, небольшое любопытство. Кто этот вонючий мужик с грязными ушами? Может, это какая-то ошибка? Сейчас его застрелят, с кем-то перепутав. Не такой уж плохой вариант, если вспомнить о грядущих перспективах. Здоровой рукой Бобровский достал из кармана пачку сигарет, зажигалку и закурил. Игнатьев оглянулся, но ничего не сказал. Потом ещё раз оглянулся и внимательно посмотрел на Бобровского. Тот с безразличным видом курил потрескивающую сигарету. Кажется, даже шишка на лбу его не волновала. Игнатьев вдруг понял, что этот хмырь его не боится. И это было плохо. Бывший омоновец не отличался выдающимся умом. Но твердо знал, что главная движущая сила его деятельности — страх. Ради этого он оставлял оскорбительные надписи на стенах должников, резал двери ножом, звонил по ночам и, имитируя кавказский акцент, угрожал выебать мать, дочь, сестру, отрезать голову и выпотрошить живот. Ради этого он поджигал машины, бил людей и обливал их мочой. Вовсе не из садистских наклонностей. Хотя они тоже имелись. Главное — чем сильнее был запуган должник, тем быстрее и охотнее он возвращал долг, с любыми немыслимыми процентами. Лишь бы перестать бояться. А некоторые от страха лезли в петлю, вскрывали вены, глотали смертельные дозы снотворных таблеток. Бывало и такое.

Бобровский докурил и сунул окурок в пивную банку. Игнатьев опять оглянулся.

— Ты чего там шуршишь, падла? Нож достаёшь?

— У меня нет ножа, — сказал Бобровский.

«А если бы был? Смог бы я воткнуть ему в шею?» — подумал он.

— Хорошо, — сказал Игнатьев. — У меня есть. Могу показать.

Бобровский закрыл глаза. Его укачало. И стало тошнить.

12

Они приехали в промзону.

На большом пустыре стояли корпуса предприятий, складских помещений, заводских цехов. Торчала кирпичная труба котельной. Некоторые предприятия были заброшены и огорожены высокими заборами. Кто-то разрисовал их уродливыми граффити.

Игнатьев, не доезжая сотню метров, свернул с трассы на грунтовку. Под шинами зашуршало. Бобровский открыл глаза, потрогал распухший лоб. Наверно, есть лёгкое сотрясение. Зато рука болела гораздо меньше. Бобровский уже мог спокойно ею двигать. Они остановились рядом с ржавой и заросшей сорняком узкоколейкой.

— Всё, вылезай, — сказал Игнатьев.

Бобровский выбрался из салона. На земле лежал небольшой булыжник. Бобровский пошевелил его ботинком. Тут же вылез Игнатьев, обошёл машину спереди. В руке он держал пистолет. Стволом вниз. Пистолет был пневматический, к тому же с пустым баллончиком. Но выглядел грозно. Если не показывать узенькое дуло.

— Боишься? — спросил бывший омоновец.

— Кого?

На секунду Игнатьев пожалел, что вообще вышел сегодня из дома. Он мог сидеть в «ВК» и клеить понравившихся баб, попивая пиво. Или смотреть на порношлюх, которые дрочат за деньги перед веб-камерой. А что вместо этого? Сначала чокнутая медсестра. А теперь этот полудохлый осёл, которому на всё плевать.

Послышались далёкие раскаты грома.

— Дождь будет, — сказал Бобровский. — Наконец-то.

Игнатьев подбежал к нему и со всей дури пнул в голень. Когда он служил в ОМОНе и носил килограммовые берцы, этот приём получался гораздо эффективнее. Но и сейчас вышло неплохо. Бобровский запрыгал на одной ноге, потерял равновесие и повалился на колючий грунт. Тут же получил ногой по рёбрам и рукояткой пистолета по затылку. На несколько секунд Бобровский лишился сознания, а когда очнулся, обнаружил, что лежит лицом в мелких камешках. И сразу стало больно. Он застонал и попытался ползти.

— Лежать, скотина! — донёсся сверху голос. — Ты что, не понял, с кем связался?

— Понятия даже не имею, — ответил Бобровский, выплевывая песок. — Что ты за мудила…

Посыпались удары. Игнатьев колотил по очереди руками и ногами, несколько раз он сильно ткнул Бобровского пистолетным стволом. Остановился, когда тот перестал шевелиться. Гром гремел гораздо ближе. Игнатьев немного отдышался, сунул пистолет в карман и подобрал булыжник. Голова Бобровского выглядела очень заманчиво. Но Игнатьев не рискнул. Так и долг некому будет возвращать. Он отбросил булыжник и перевернул тело на спину. Бобровский хрипло дышал. И смотрел. Глаза были пустые. Игнатьев быстро обшарил его карманы, нашёл немного денег и забрал себе.

— Это за проезд. Лежи, думай, как долг будешь возвращать.

Напоследок он ещё пару раз пнул Бобровского по рёбрам, сел в машину и рванул в сторону города. На лобовое стекло упали первые капли дождя. Игнатьев достал смартфон и набрал номер Кристины.

— Ты где сейчас? — спросил он.

— Дома, — ответила Кристина. — Отдыхаю.

— Одна? Отлично. Я еду.

— Но послушай, я так устала сегодня…

Игнатьев нажал отбой. У него было странное чувство. Он хорошо разобрался с этим козлом, растоптал, как говно. И всё прошло вполне гладко. Но почему не было удовлетворения от проделанной работы? Может, потому, что этот дохляк не плакал, не просил прощения, не целовал ноги, не обещал продать детей и родителей на органы и в зубах принести деньги? Он просто смотрел на Игнатьева как на пустое место.

Дождь прекратился, так толком и не начавшись. В небе ещё немного погромыхало и стихло. Игнатьев подъехал к дому Кристины. Оставил машину на газоне и зашёл в подъезд. Его тянуло вернуться в промзону, ещё раз посмотреть на Бобровского. Но это было глупо. Он позвонил в дверь. Кристина открыла. У неё был измученный вид.

— Не волнуйся, я ненадолго, — сказал Игнатьев. — Ходила к массажисту?

— Не успела, — ответила она. — А чем от тебя пахнет?

— Что? Чем от меня может пахнуть? Я вкалываю весь день, как конь, бегаю по жаре.

Он стащил кроссовки, схватил Кристину и стал целовать и мять ей ягодицы. Потом попытался уложить на пол. Она вывернулась.

— Слушай, ради бога, сходи в душ. Ну правда.

— Блядь, все такие чувствительные и шибко умные! — сказал Игнатьев.

Но пошёл в ванную. Минут через пять он вышел. Кристина сидела на кухне и курила.

— Ты чего тут? — спросил он. — Иди, ложись.

— Я так устала.

— Тьфу, твою мать! А я тебя что, заставляю вагоны разгружать?

— У меня уже сил нет.

— Брось, на тебе пахать можно.

— Вот вы и пашете.

— Ладно, ладно, докуривай и пойдём.

Кристина затушила сигарету.

— Давай поговорим кое о чём.

— О чём?

— Вот ты приезжаешь и имеешь меня как хочешь.

— Тебе же нравится, — сказал Игнатьев.

— Денег ты не платишь.

— Я тебя охраняю.

— От кого?

— От всяких уродов и извращенцев, которые могут тебя на ремни порезать.

Кристина закрыла лицо руками. Потом посмотрела на Игнатьева одним глазом, сквозь растопыренные пальцы.

— Саш.

— Чего?

— Сделай вазэктомию.

— Это что за хреновина?

— Такая процедура. Ты не хочешь предохраняться. А я не хочу больше рожать. И аборты тоже не хочу делать. Последний раз было очень тяжело. Я чуть не умерла.

— Ладно, посмотрим, сделаю. Узнаю только, что это такое. Идём.

Он отвёл её в комнату, положил на кровать и взгромоздился сверху. Кристина не отвечала. Лежала, как мёртвая. Голова её слегка покачивалась. Она смотрела в одну точку. Игнатьеву было всё равно. Потом она вдруг заговорила.

— Я боюсь сойти с ума.

— Что? Что ты мелешь?

— Моя мать сошла с ума.

— Слушай, давай потом. Сожми лучше. Ты вся раздолбанная.

— Мне было двенадцать лет, — продолжала Кристина. — Мама родила братика. Потом братик умер в полгода. И мама свихнулась от горя. Она билась головой о стену. Била меня.

— Замолчи.

— Потом пошла на кладбище, выкопала тело и принесла домой. Это было ужасно.

— Заткнись, сука чокнутая!

— Её отправили в психушку. Меня в интернат. Отец нас бросил. Мне всё это снилось. И сейчас опять стало сниться. Я очень боюсь сойти с ума. Двух детей я сдала в детдом. Потом два аборта. Это какое-то проклятие.

Игнатьев заорал и спрыгнул с кровати. Стал бить кулаками в стены. Схватил Кристину за горло. Она не сопротивлялась. Смотрела на него пустыми глазами. Он разжал пальцы.

— Ты меня боишься? — спросил Игнатьев.

Кристина отвернулась и обхватила голову руками.

— Я так устала. Ничего не хочу.

— Ты уже сто раз это повторила. Устала — отдохни. Возьми пару выходных. Сходи в баню.

— Почему такая жизнь? — спросила Кристина. — За что? Кому я что сделала плохого?

— Да нет. Ты всем хорошо делаешь. Могла бы и мне сделать.

— Я очень боюсь сойти с ума.

— Слышал.

Игнатьев натянул штаны.

— Ты, похоже, уже сошла. Надо же такую собачатину пороть!

Уходя, он не удержался и крепко шлёпнул её по мягкой заднице.

13

Бобровский шёл вдоль узкоколейки. Всё тело болело, но кости, кажется, были целы. Хотя рёбра этот урод ему наверняка отбил. Дышать было тяжело. К шишке на лбу добавились синяки и ссадины. Бобровский чувствовал болезненный зуд на подбородке и скулах. Этот гад мог его убить. Легко. Но не убил. И даже не покалечил. Бобровский уже догадался, что это был один из коллекторов. Наверно, у них такая киношная тактика:

«хороший коп» и «плохой коп». Но какой смысл? Денег у него всё равно нет и, скорей всего, не будет. К тому же вонючий садист забрал остатки пособия. Бобровский немножко пожалел, что не вломил ему булыжником.

На макушку ему упала крупная капля воды, сползла по шее за воротник и растворилась на спине. Это было прекрасно. Бобровский посмотрел на небо. Ему хотелось, чтобы пролился ливень и омыл его. Упало ещё несколько капель. И на этом всё прекратилось. Он прошёл около километра и остановился у высоких железных ворот. За ними торчало трехэтажное кирпичное здание с выбитыми окнами. Как гнилой зуб. Ещё одно заброшенное предприятие. Вокруг было тихо. Бобровский закурил помятую и кривую сигарету. До трассы было километра два.

Он обошёл здание и двинулся по тропинке через промзону. Пройдя пару километров, Бобровский остановился. Никакой трассы не было. Только бесконечные здания предприятий на большом расстоянии друг от друга. И все они были наглухо огорожены. По сути — большой лабиринт с широкими проходами. Указатели отсутствовали. Бобровский стал задыхаться. Болела поясница. Он прислонился к одному из заборов и шёл очень медленно, держась за него рукой. Сознание снова болталось на тонкой ниточке, как тогда, на похоронах. Через сотню метров он почувствовал странный запах — что-то вроде мокрого жареного лука. С каждым шагом запах усиливался и становился всё отвратительнее. Бобровский дошёл до конца забора и увидел открытые ворота. За ними находился небольшой ангар. Рядом стоял японский грузовичок с малюсенькой квадратной кабиной и рулём справа. Вонь шла оттуда. Бобровский заглянул внутрь. Всё помещение было завалено бумажным мусором, в основном картоном, свободны были лишь небольшие проходы. У стен горы бумажного хлама достигали потолка. Несколько человек копались в этом мусоре, перетаскивали с одного места на другое. Чуть в стороне стоял невысокий мужчина лет пятидесяти в чёрных брюках и белой рубашке с короткими рукавами. Он держал тетрадку, сверялся с ней и отдавал команды.

— Всё глянцевое несите в самый конец. И книги. Сколько там килограммов? Книги отдельно. Отдирайте обложки. Мокрый и сухой картон не сваливайте вместе, ядрёна вошь. Мокрый — на просушку.

Его подручные были похожи на бомжей; неопрятные, суетливые мужики в грязной одежде. Среди них Бобровский заметил одну женщину. Она была в спортивном костюме, стриженая под машинку. Начальник свернул тетрадку в трубочку и сунул в задний карман брюк.

— Работайте тщательно, среди этой макулатуры можно деньги найти.

Бомжи засуетились ещё больше.

Начальник развернулся к выходу и увидел Бобровского.

— Ты на сортировку? Из конторы? Давай, начинай, ребята тебе всё покажут.

Бобровский оглядел свой изгвазданный костюм. Представил своё лицо. Он, пожалуй, выглядел не лучше местных работяг.

— Нет, — сказал Бобровский. — Меня тут избили.

— Тут? — спросил начальник. — Эти, что ли?

Он кивнул на подручных.

— Да ты брось, я здесь весь день провёл. И они безобидные.

— Нет, у железной дороги. Я не знаю, как отсюда выбраться в город.

— А, ясно, — сказал начальник. — У железки, говоришь?

— Да.

— Там цементный завод. Закрылся в прошлом году. Идём.

— Туда? — спросил Бобровский.

— Нет, конечно. Что там делать. Я в город еду. Подвезу тебя.

Они залезли в грузовичок. Начальник вырулил за ворота.

— Я думал, не выйду отсюда, — сказал Бобровский.

— Ограбили? Ну вышел бы рано или поздно. Отметелили-то не очень сильно? Может, у больницы высадить?

— Нет, всё нормально. Дома отлежусь.

Грузовичок подскакивал на гравийной дороге.

— Но ты точно не на сортировку приехал?

— Нет, с чего бы?

— Нам требуются люди. А то мало ли, посмотрел и передумал.

— А чем там так пахнет? — спросил Бобровский.

— Не знаю, я ничего не чувствую.

— Ужасная вонь.

— Ты голову проверь. Может, сотрясение. Вот тебе и мерещится вонь.

— Может быть, — сказал Бобровский.

Они выехали на трассу.

— А у вас что, правда среди мусора деньги можно найти? — спросил Бобровский.

Начальник засмеялся.

— Это была фигура речи. Метафора, ёлки-палки. Будешь усердно работать, будут деньги. Понял?

— Понял, — сказал Бобровский. — Спасибо, что помогли.

— Чем помог-то? Подвёз? Да это ерунда. По пути же.

Бобровский вышел за несколько кварталов от дома. Дальше было не по пути.

14

У подъезда его ждал Никита, брат жены. Это был высокий широкоплечий мужчина с дурацкой причёской. Никита рано облысел, но, чтобы скрыть это, отращивал по бокам головы длинные волосы и часть зачёсывал наверх. Маскировка получалась так себе. Никита сидел на лавочке и лопал чипсы.

— Здорово, зять! — закричал Никита. У него изо рта полетели крошки.

— Привет, — ответил Бобровский и сел рядом.

У него гудели ноги. Раскалывалась голова. И болело всё тело. Дышать по-прежнему было тяжело.

— Решил навестить тебя, — сказал Никита. — Сижу вот, жду. Хочешь?

Он протянул пакет.

Бобровский покачал головой.

— В дверь звоню, звоню, никто не открывает. Думаю, ты по делам ушёл. Набрал твой номер — абонент недоступен, блин горелый.

— Меня избили, — сказал Бобровский.

— Да ты что! Хрум-хрум-хрум. Телефон спиздили?

Бобровский порылся в карманах. Мобильник был на месте. Но в хлам разбит.

— Беда, беда, — сказал Никита. — Я и смотрю, видок у тебя…

— Какой?

— Не товарный, старина, не товарный. Пойдём, что ли?

Никита смял пакет и сунул в урну.

Они поднялись в квартиру. Бобровский долго возился с замком, сначала никак не мог попасть ключом в щель, потом не мог сообразить, сколько оборотов нужно сделать. Над ухом сопел Никита. От него пахло зелёным луком.

— Заходи. — Бобровский открыл дверь. — Квартира-то твоя теперь. Правильно?

Никита на это ничего не ответил. Зашёл в прихожую и снял кроссовки. Пока Бобровский стаскивал свои похоронные ботинки, Никита шустро обошёл квартиру, осмотрел добычу.

— Тебе батя про ремонт говорил? — крикнул Никита с кухни.

Бобровский услышал, как открылась дверь холодильника.

— Говорил.

Дверь холодильника закрылась. Никита вышел с кухни.

— Ну ты не возражаешь, если я завтра привезу бригадира?

— Какого бригадира?

— По ремонту, старина, по ремонту. Мой приятель. Гена. Белорус. Посмотрит фронт работ и по деньгам прикинет.

— Квартира твоя, — повторил Бобровский и зашёл в ванную.

Шишка на лбу оказалась не такой уж и страшной. Размером с маленькую сливу. Но было много ссадин и мелких царапин на лице. Бобровский долго умывался, намыливая руки, лицо и шею. Потом сунул голову под кран и держал несколько минут под прохладной водой. Стало получше. На одну сотую.

Никита ждал его в комнате. Он сидел на диване и смотрел телевизор. Шёл сериал про парализованного следователя, который раскрывал преступления, не вставая с кровати. У него было несколько придурковатых помощников, выполнявших различные задания. Минут пять Бобровский и Никита сидели рядом и молча пялились в экран.

— На девять дней поедешь к Насте? — спросил Никита, не отрываясь от телевизора.

— Да, наверно, — ответил Бобровский. — Это когда? Воскресенье?

— Кажется. Надо посчитать.

Следователь в это время звонил своему помощнику и давал указания: «Нужно проникнуть в квартиру подозреваемого и произвести выемку улик».

— Никита, — позвал Бобровский. — Ты про Настин кредит что-нибудь знаешь?

— Какой кредит?

— Значит, не знаешь?

— Первый раз слышу, старина, первый раз слышу. — Никита посмотрел на Бобровского ясными голубыми глазами. — Я Настю очень любил, ты знаешь.

Бобровский в этом сомневался.

— Но общались мы мало, старина, мало общались. У меня семеро по лавкам, работа, то, сё, пятое, десятое. Да и у вас своя жизнь. Глянь-ка, что творят!

Помощник следователя проник в квартиру, но угодил в ловушку. Полуголая баба приковала его к батарее наручниками. Стащила с него штаны.

— Мне звонили коллекторы, — сказал Бобровский. — Это они меня избили. Я не знаю, что делать.

— В милицию иди, — сказал Никита. — Это рэкетёры. Побои надо снять. И заявление в ментовку. Ты прям как маленький.

Полуголая баба била помощника следователя плетью.

— Ладно. Посмотрим.

— Ты в понедельник съезжаешь? — спросил Никита между делом.

— Получается, так, — пробормотал Бобровский.

— Нашёл, где устроиться? Вообще какие планы?

— Не нашёл. И планов нет.

— Я тебе помогу. Есть вариант.

— Правда?

— У меня есть подвязки.

— Подвязки? — переспросил Бобровский.

— Ну подвязки, завязки, связи. Запиши адрес. Это то, что тебе надо.

— Серьёзно?

— А с чего бы мне шутить, старик? Ручка есть?

Бобровский взял со стола авторучку. Это была Настина авторучка. Она лежала всегда рядом с ноутбуком. Никита продиктовал адрес. Бобровский записал на титульной странице книжки. Настиной книжки. Она тоже лежала рядом с ноутбуком. И называлась «Ты можешь!». Бредовое какое-то название, подумал Бобровский.

— Съезди туда обязательно, — сказал Никита.

— А что мне сказать?

— Кому?

— Тому, кто там будет.

— Сам всё поймёшь. Это же не загадка и не шутка, старина. Там тебе помогут.

Никита встал.

— Время позднее, пойду.

— Хорошо.

— У тебя в холодильнике шаром покати.

— Куплю что-нибудь, — сказал Бобровский.

— Правильно. А то ты тощий, как палка.

Никита надел кроссовки.

— Знаешь, в чём сила?

— В правде? — спросил Бобровский.

— В еде. Это топливо, старина, топливо для тела. Для сильного тела. Посмотри на меня. Кто меня остановит?

— Пуля?

— Какая ещё пуля?

— Дура, — ответил Бобровский. — А штык — молодец.

Никита осторожно, чтобы не разрушить своё хлипкое гнездо, почесал макушку.

— Сходи в травму, сними побои. И голову проверь. Наверняка сотрясение. Вон какой фуфел над бровью.

Бобровский дотронулся до лба.

— Чао-какао! — сказал Никита и вышел.

На улице он достал мобильник и набрал номер мамы.

— Чего там? — спросила Лариса Ивановна.

— Нормально всё. В понедельник съезжает. Я завтра Гену хочу привезти.

— А про кредит спрашивал?

— Он сам и спрашивал. А я что? Иди в ментовку, говорю.

— И?

— Не знаю. Его избили.

— Кто?

— Да чёрт его знает. Может, асфальтная болезнь. Может, гонит он всё.

— Ой, неспокойно мне, зайчик, — сказала Лариса Ивановна.

— Не волнуйся, мама. Если что, я ему нашёл место, где устроиться.

— Ты очень добрый мальчик.

— Мне тридцать семь, мам.

— Для меня ты всё равно мальчик. Завтра позвони.

Никита нажал отбой и порылся в контактах. Долго никто не отвечал. Потом раздался сонный голос.

— Слушаю.

— Кри-кри, милая, ты что, спишь?

— Кто это? — спросила Кристина.

— Твой одуванчик. Ты свободна сейчас? Я недалеко.

— Я ужасно устала.

— Ну, пирожочек мой, я так соскучился!

— У меня нет сил.

— На других они у тебя есть.

Кристина отключилась.

Никита сел в машину. И поехал домой. Он злился. По пути Никита зашёл в супермаркет и купил пельмени, чипсы, копченую колбасу, ведёрко майонеза и киевский торт. Еда утешила его.

15

Над входом в отделение висел большой, немного грязный российский флаг. Белая полоса от пыли стала серого цвета. «Интересно, — подумал Бобровский, — его стирают иногда? Или он просто висит и висит? Может, флаг снимают по расписанию и вывешивают новый? А этот куда? Списывают в утиль?»

Бобровский нервничал. В голову лезли глупые мысли. Он почти не спал прошлой ночью. Думал о Насте, о деньгах, о коллекторах, о Никите. Тот перезвонил через пару часов после того как ушёл. Сказал, что привезёт своего бригадира завтра вечером. А перед этим звонил Герман и поинтересовался успехами. Бобровский молчал.

— Я вас не слышу, Алексей, — сказал Герман. — Мы же договорились. Зачем мобильник отключили? Вы что, всё-таки решили в прятки поиграть? Глупо, очень глупо.

Бобровский повесил трубку, ничего не сказав. И отключил телефон. Он вспомнил совет Никиты. Не такой уж и глупый. Тесть ведь тоже говорил про милицию. Тогда Бобровский не придал этому значения. Теперь появился хороший повод. Синяки продолжали болеть. И обида голодной крысой грызла изнутри.

Под утро Бобровский немного подремал и даже увидел сон. Он стоял на берегу пруда и кормил хлебом уток. Потом хлеб закончился. А утки крякали. Они были голодные. Бобровский заметил, что некоторые утки дохлые, плавают вверх боком, свесив головы на коротких шеях под воду.

Бобровский проснулся. По телевизору шла передача о серийных убийцах. Рассказывали о пожилом слесаре, который отрезал своим жертвам уши. Оперативники уголовного розыска прозвали его Вьетконгом. Бобровский выкурил последнюю сигарету, скомкал пачку и забросил в угол.

Сначала он поехал в травматологию. Там была очередь. Люди с переломами рук и ног, разбитыми головами и лицами ждали у кабинета врача. Стояла невыносимая духота. У одного человека лицо было замотано окровавленным полотенцем. Хныкала пожилая женщина со сломанной челюстью. Бобровский чувствовал запах свежей крови. Ему стало дурно. Он вышел на улицу и минут пять сидел на скамеечке у входа, стараясь дышать ровно и глубоко. «Почему так много народу? — подумал он. — Не война же. И даже не пятница».

Назад Бобровский решил не возвращаться. Было два варианта — пойти домой или в милицию. Он выбрал милицию. Отделение находилось в десяти минутах ходьбы. Бобровский дошёл за пятнадцать. И остановился у входа, разглядывая триколор. Последний раз он приходил в милицию десять лет назад, когда пропал москвич. После этого не имел с ними никаких дел. В общем, и необходимости такой не возникало. Каким-то образом ему удалось прожить эти годы очень тихо и мирно. Даже не дрался ни разу. Однажды видел, как задерживают «закладчика». Парня несколько раз ударили лицом о землю. Он обмяк. Его поволокли за руки к машине. Было много крови.

«Ладно», — подумал Бобровский, открыл дверь и переступил порог. У окошка дежурной части стоял пожилой мужчина в старомодных широких брюках.

— Вы передайте, — говорил мужчина дежурному.

— Передам, передам, — отвечал молодой рыжий лейтенант.

— Передайте, передайте.

— Передам, передам.

Бобровский ждал, пока они закончат.

— Ничего вы не передадите, — сказал мужчина, подтягивая штаны.

— Почему же не передам? Передам.

— Как же, конечно!

— Не задерживайте очередь.

Бобровский наклонился к окошку. Мужчина встал у него за спиной. От него попахивало мокрой собачьей шерстью. Возможно, из-за этих штанов времён первых пятилеток.

— Я хочу написать заявление, — сказал Бобровский. — Подать, вернее.

Ему не нравилось, что за спиной кто-то стоит.

— Что случилось? — спросил рыжий лейтенант.

— Меня ограбили. И избили.

— А я что говорил? — подал голос псих за спиной.

Бобровский повернулся к нему.

— Что вам надо?

— Мне? От вас? Вы о себе слишком большого мнения. Я просто жду свою очередь.

— Поднимитесь на второй этаж, двенадцатый кабинет, — сказал дежурный. — Там всё расскажете.

Бобровский пошёл на второй этаж. Псих вернулся к окошку и стал что-то быстро говорить. «Тут теперь везде стоят камеры наблюдения, — подумал Бобровский, — иначе этот рыжий давно бы отлупил его и скинул с лестницы».

У двенадцатого кабинета никого не было. Бобровский постучался. Где-то поблизости шумела вода в унитазе. Он заглянул в кабинет. Там за столом сидел здоровый небритый мужик в чёрной футболке с надписью «Вы из ГРУ?». Он был похож на борца, употребляющего анаболики.

— Дежурный внизу сказал…

— Заходите, — перебил мужик и провёл указательным пальцем по краю стола. Сдул с пальца пыль. — Присаживайтесь.

Бобровский сел.

— Митин Иван Владимирович, — представился «гэрэушник». — Капитан.

— Бобровский Алексей Иванович, рядовой запаса.

— Прекрасно. Излагайте, что у вас случилось. По лицу вижу, ничего хорошего, да? Но могло быть хуже?

Сначала Бобровский рассказал про смерть Насти. Правда, его рассказ уместился в три слова:

— Моя жена умерла.

— Сочувствую, — сказал Митин, гоняя пальцем пыль со стола.

— Оказалось, она должна кредиторам. Теперь на меня насели, требуют долг.

— По закону они правы. Вы наследник первой очереди. И по долгам спрос с вас.

— Ладно. Речь не об этом. Хотя об этом. Вчера один из них вывез меня за город, избил и ограбил.

— Много взял?

— Тысячи две с копейками.

— Так.

— Что делать? — спросил Бобровский.

— Слышите, вода бежит? — спросил Митин. — Уже третий день ждём водопроводчика. Если сесть на унитаз, брызги прямо в жопу брызжут.

Бобровский молчал.

— Но я понял вашу ситуацию. Первое. Отбить ваш долг мы не можем, разумеется. Там ведь всё по закону? Договор? Хорошо. Значит, претензий к кредиторам у нас нет. Деньги всё равно придётся отдать. Они с вас не слезут. Второе. Этот пидор, который вас избил. Хотя он вряд ли пидор, не в прямом смысле, но кто знает. Так вот. Если мы его найдём, если отыщутся свидетели, доказательства, что это он вас бил, а не кто-то другой…

— Я могу его опознать, — сказал Бобровский.

— Ладно, ладно, допустим. Можно привлечь его по статье «побои». Грабёж под вопросом. Доказать будет сложно. И ваши проблемы с долгом от этого никуда не исчезнут. Даже наоборот. Вам ещё могут накинуть проценты или штраф какой-нибудь. Кстати, вы побои фиксировали?

— Нет.

— Почему?

— Я был в травме. Там огромная очередь.

— Так себе аргумент. Что остаётся? Ваше слово против слова этого пидора или не пидора. Это если удастся его найти. Его имя вы знаете? Нет? Номер машины запомнили? Тоже нет? Видите, как всё зыбко.

— Ясно.

— Так уж обстоят дела, — сказал Митин. — Хотя ситуация скверная. И я вам правда очень сочувствую. Но…

— Но заявление вы не примете?

— Вы даже побои не зафиксировали. О чём разговор?

Бобровский встал. Он ожидал, что этим всё закончится. Хотя и надеялся на какое-то необъяснимое чудо.

— Погодите, — сказал Митин.

Он записал на листке номер телефона.

— Хорошо подумайте, а потом позвоните.

Бобровский взял листок.

— А что это?

— Там помогут решить ваши проблемы. С долгом, со всем. То есть не со всем, конечно. Жену вашу не воскресят, но вот с этой кредитной хернёй точно разберутся.

— Серьёзно?

— Без шуток, — сказал Митин. — Всего доброго.

Бобровский положил листок в карман и вышел в коридор. Вода продолжала шуметь, и, кажется, её напор стал сильнее.

16

Игнатьев зашёл в магазин садового инвентаря, когда позвонил Герман.

— Этот баран вчера бросил трубку и отключил телефоны, — сказал Герман.

Игнатьев понял, о каком баране идёт речь.

— Он псих. Ненормальный. Я это в его глазах увидел, — ответил бывший омоновец, разглядывая грабли, тяпки и вилы.

— А что ещё ты там увидел? — спросил Герман.

— Где? В глазах? Не знаю. Вроде ничего больше.

— Ты сильно его испиздил?

— Почти не пиздил. Так, слегка поучил.

— Мало. Надо больше. Вывези его на речку, утопи слегка, но не насмерть. Окна разбей. Пальцы сломай. Мне это всё не нравится. Какие-то заторы пошли. Сначала тот дед…

— Какой?

— Который повесился.

— А.

— Потом медсестра. Теперь этот вдовец хуев.

— Я разберусь, — сказал Игнатьев. — Не волнуйся.

— Я не волнуюсь. Пусть эти гниды волнуются. Это твоя задача, между прочим, чтобы они волновались.

— Ага. Устрою им Содом и Гоморру.

— Что устроишь?

— Содом. И Хиросиму с Нагасаки.

— Ты уж постарайся.

— Я всегда стараюсь.

Он нажал отбой. Подозвал продавца, старика в зелёном фартуке.

— Где у вас лопаты? — спросил Игнатьев.

— В соседнем отделе, идёмте, — сказал старик. Он был высокий, костистый, с длинными тонкими руками.

У Игнатьева руки были обезьяньи.

— Вам для каких целей лопаточка? — спросил продавец.

— Огород копать.

— О, понятно. Картошка?

— Да, да, картошка.

Игнатьев выбрал штыковую лопату с деревянным черенком. Подержал, примерился, представил, как сносит старику голову размашистым ударом.

— Перчатки понадобятся? — спросил тот.

— Да, давай, — ответил Игнатьев. — И кислота ещё нужна.

— Что? Кислота? Какая кислота?

— Ну какая бывает? Серная? Соляная?

— Зачем?

— Бороться с вредителями. Ясно?

— У нас нет кислоты. Но от вредителей есть хорошие пестициды.

— Ладно, не надо. Я возьму лопату и перчатки.

— А как же вредители? — спросил старик.

Игнатьев приблизился к нему вплотную.

— Дед, ты чего пристал, а? Зачем лопата? Зачем кислота? Что это за вопросы ебучие?

Старик моргал, приоткрыв рот. Он был похож на богомола. Но не хищного, а трусливого и безобидного. Игнатьеву захотелось смять его мошонку и оставить тут корчиться на полу. Представив это, он почувствовал отвращение.

— Где касса? — спросил Игнатьев.

Старик мотнул головой.

— Не бойся, дед, доживай спокойно. Просто рот поменьше открывай, когда не просят.

— Хорошо, как скажете.

Расплатившись, Игнатьев вышел на улицу, кинул лопату в багажник машины и сел за руль. Набрал номер Бобровского. Абонент был недоступен. Он и не ждал, что тот ответит. Но решил попытаться.

— Ладно, гад, сам прибежишь, — сказал Игнатьев.

Ему понравилось, как это прозвучало.

17

Бобровский вернулся домой. Впереди был целый день. И другие дни. Он не знал, что делать. Поход в милицию был глупой, унизительной затеей. Но что оставалось? Стоило попробовать и это тоже. Вот, попробовал. И что получил? Что получил? Бобровский пошарил в карманах и достал листок, на котором Митин записал номер телефона. У этого борца оказался красивый каллиграфический почерк. У Бобровского почерк был корявый, как у троечника из средней образовательной школы. Он вспомнил, что есть ещё адрес, который дал Никита. Бобровский записал его в книжку, лежащую рядом с Настиным ноутбуком. Вот два варианта. Но очень сомнительные. Бобровский сунул листок в книжку. Потом включил ноутбук. Может, там есть ответы? Но там был нужен пароль. Бобровский попробовал день рождения Насти. Не получилось. Больше ему ничего в голову не пришло. Он выключил ноутбук и выглянул в окно. Побитая машина стояла на своём месте. Кто-то написал на капоте неприличное слово краской из баллончика.

Стало жарко. Бобровский разделся до трусов. Снял с кровати помятую простыню и попытался разорвать. Не вышло. Он принёс с кухни филейный нож и распорол простыню на длинные узкие лоскуты. Получилась целая куча цветастых ленточек. Бобровский включил телевизор, сел на пол и начал плести. По телевизору показывали политическое ток-шоу. Дело там дошло до драки. Ведущий пытался пнуть ботинком какого-то венгра и кричал:

— Закрой рот, мадьяр! Заткни пасть! Забыл сорок пятый? Можем повторить!

Бобровский сплёл удавку, подёргал, получилось прочно. Потом сделал петлю. Он решил, что повесится в комнате. Вместо потолочной лампы. Там прочный крюк, он выдержит. Нужно было только снять плафон. Бобровский залез на табурет, заглянул под чашку, закрывавшую крюк: всё замотано проводами. Бобровский не разбирался в электропроводке. Хотя и работал на стройке лет пятнадцать назад. Он был чернорабочим, таскал тяжести, клал кирпичи, месил цемент. Электропроводкой занимались люди более высокого ранга.

Бобровский сунул пальцы под чашку и попытался выдернуть провода. Ничего не получилось. По спине потекли ручейки пота, жирные и горячие, как растительное масло. Он отыскал нож, запихал лезвие в сплетение проводов и попробовал пилить. «Отрежу их на хрен», — подумал Бобровский, ковыряя.

В этот момент его тряхануло. Показалось, что волосы на голове встали дыбом. Бобровский слетел с табуретки и повалился на кровать. Рука пульсировала от боли. Он пошевелил пальцами. На секунду показалось, что кончики пальцев светятся голубым сиянием. Сердце долбило как пулемёт. Но вскоре вернулось в привычный ритм. Немного полежав, Бобровский пошёл на кухню. Рука немного болела. Он надел на шею петлю, вскарабкался на стол, отодвинул занавеску и привязал конец удавки к карнизу. С улицы, наверно, будет видно. Да плевать. Как-то по телевизору показывали сюжет об одной актрисе, которая надела петлю на шею и выбросилась в окно. Потом висела весь день на фасаде дома. А соседи с нижнего этажа, должно быть, вволю насмотрелись на её мёртвые ноги.

По двору проехал мусоровоз. Бобровский шагнул со стола. Удавка схватила за горло. Кровь хлынула к голове, залила глаза и уши. Потом раздался хруст, но это были не его шейные позвонки. Бобровский грохнулся на пол, сверху на него упал карниз и накрыл занавеской. Сердце снова стучало как пулемёт, но удары были какие-то пустые и болезненные, не хватало крови и кислорода. Бобровский выбрался из-под занавески и на четвереньках двинулся в комнату, волоча за собой карниз. Ему просто хотелось залезть на кровать и лежать до скончания времён. Карниз застрял в дверном проёме и снова стиснул шею удавкой. Бобровский стал тянуть. Кровь опять залила голову. Но он понял, что не сможет себя убить. Вся решительность куда-то пропала. Он освободился от удавки, засунул карниз в кладовку, где был свален всякий хлам, вернулся в комнату и лёг на кровать. По телевизору шла мелодрама. Главная героиня изменяла мужу с приёмным сыном. Приёмный сын в свободное время потрахивал молодую соседку. Муж в это же время крутил интрижку с толстожопой адвокатшей, которая защищала его по делу о мошенничестве. Непонятно было, что им всем в конечном итоге надо кроме порева на стороне. К тому же актеры были очень плохи. Сплошная фальшь, ни капли жизни. И пустые глаза во весь экран телевизора. Оператор перебарщивал с крупными планами.

В дверь позвонили. Бобровский слез с кровати и открыл. Это был Никита. Из-за его плеча выглядывал мужичок, похожий на камбалу.

— Здорово, — сказал Никита и сунул руку через порог. — Это Гена.

— Здравствуйте! — сказал камбала.

Бобровский пустил их в квартиру. Гена тоже протянул руку. Она оказалась вялой и тёплой.

— Геннадий.

— Алексей.

— А ты чего в труселях? — спросил Никита. — С бабой, что ли? То-то я не могу тебе дозвониться.

— Жарко, — сказал Бобровский и ушёл в комнату.

— Мы кухню осмотрим, — сказал Никита из коридора. — Ген, ты рулетку взял?

Бобровский надел джинсы и чёрную футболку с надписью «Metallica», купленную в секонд-хенде пару лет назад.

— А занавеска где? — услышал он голос шурина с кухни. — И карниз?

— Я не знаю, — ответил Геннадий.

— Ладно. Делай замеры. Я с зятем покалякаю пока.

18

— Тук-тук! — сказал Никита, заглядывая в комнату.

— Ты чего? — спросил Бобровский.

— Ну вдруг ты правда с тёлкой? Нет, я без осуждения, всё понимаю.

Бобровский посмотрел на его плоское добродушное лицо и спросил:

— Никита, ты дурак, что ли?

— Почему? — Тот дотронулся до волос. — Я же говорю, не дозвониться до тебя. Прихожу, ты мне дверь голый открываешь.

— Я был в трусах, — сказал Бобровский.

— И шея вся в засосах, — сказал Никита и самодовольно улыбнулся.

Бобровский немного втянул голову в плечи.

— Это аллергия. Что ты хотел?

— Ну как…

Никита сел рядом.

— Дела надо делать, понимаешь? В паспортный стол сходить.

— Выписаться?

— Да, сняться с регистрации. Но там всё быстро.

Бобровский посмотрел на экран телевизора. Толстожопая адвокатша как раз перепихнулась с пасынком главной героини. Они лежали укрытые по горло одеялом, голова к голове, и несли ахинею.

— Я тебя люблю.

— И я тебя люблю.

— Но ты и Жанну любишь.

— Как маму, да, люблю.

— Ты ведь с ней спишь.

— Ах, это так сложно и запутанно!

— Я ухожу от тебя, бросаю тебя.

— Нет, не смей этого делать. Я не буду с ней спать никогда больше.

— Ты врёшь, врёшь!

Бобровский совсем забыл, что ему надо выписаться из квартиры. Но куда?

— Куда? — спросил он.

— Паспортный стол в соседнем дворе. Но сегодня уже поздновато. Завтра сходим, — сказал Никита.

— Куда мне выписываться? — спросил Бобровский. — Я даже не знаю, где буду жить.

— Ну ты даёшь! — сказал Никита. Он встал и прошёлся по комнате. — Лёха, ты чего?

— Чего?

— Вот и я говорю. Что с тобой? Я же дал тебе адрес. Куда ты его записал?

Никита вдруг начал выдвигать ящики комода и рыться в вещах.

— Я думал, ты съездил уже и всё обсосал.

— Что сделал?

— Где эта бумажка? Куда ты записывал?

— В книжку, — сказал Бобровский. — Вон, на столе лежит.

Никита достал из верхнего ящика смартфон.

— Твой? — спросил он.

— Настин.

— А он тебе нужен? — Никита повозил пальцем по экрану. — Разряжен. Или сломан?

— Понятия не имею.

— А зарядка где? А, вот…

Никита достал из ящика зарядку, подключил к смартфону и воткнул в розетку.

— Так, заряд пошёл. Хорошо.

— Настя хотела новый купить, — вспомнил Бобровский. — Хотела айфон. Денег не было.

Никита отложил смартфон.

— Да, старенький аппаратик-то. Скол вон сбоку на экране. А у тебя же телефон спиздили?

— Он разбился, когда меня избивали.

— А, ну вот и пользуйся. Без связи жизнь — не жизнь. Правильно?

Бобровский промолчал. В телевизоре вся компания трахальщиков и трахальщиц собралась вместе и выясняла отношения. Кому с кем трахаться дальше. Бобровскому даже стало интересно, как это всё разрешится.

— А где книжка, ты говоришь? — сказал Никита. — Ага, вижу.

В комнату заглянул Геннадий.

— Значит, на кухне я сделал замеры, — сказал он.

Никита листал книгу.

— Это вещь! — сказал он. — Мне подруга рассказывала. Тут чувак учит, как правильно жить. Мы все — лошьё, жить не умеем. А чувак этот знает, как надо. Кстати, у него концерты скоро. Я рекламу видел.

— Никит, — позвал Геннадий. — Надо коридор и комнату замерить.

— Ну, пока коридор давай. Ты читал книгу?

— Я? Нет. У меня что, время есть книжки читать? — сказал Геннадий. — Можно в туалет зайти?

— Можно, — сказал Никита. — И заодно там тоже замеры сделай.

Трахальщики и трахальщицы выбрали себе пары. Но соседка пасынка осталась одна. Играла трагическая музыка. Крупный план держал её лицо, по которому катились фальшивые слёзы. Потом закадровый голос сообщил, что «у Насти в итоге всё сложится хорошо, она успешно вышла замуж и родила двойню». Бобровский взял пульт и погасил экран.

— Зятёк, — сказал Никита. — Ну чего мы время будем попусту тратить? Съезди туда сейчас. Глядишь, уже к вечеру все твои проблемы решатся.

Он посмотрел на часы. В туалете шумно смыли воду. Бобровский взял книгу и заглянул на титульную страницу.

— Нижний проезд — где это?

— В промзоне, — ответил Никита. — Рядом. На маршрутке десять минут.

19

У Бобровского не было денег на маршрутку, и Никита, поджав губы, отсыпал ему мелочи.

— Вариант что надо! — сказал он.

— Посмотрим.

— Паспорт захвати.

Бобровский сменил футболку на синюю рубашку, подаренную Настей пару лет назад на 23 февраля, и вышел из квартиры. С маршруткой ему повезло. Почти сразу к остановке подрулил серый от пыли микроавтобус нужного маршрута. В салоне было душно, пахло подмышками и несвежей едой. Бобровский положил в лоток горсть мелочи и сел рядом с симпатичной женщиной в облегающем бежевом платье. Он обратил внимание на её ноги, очень длинные, гладкие и крепкие. Идеальные. Они слегка блестели от пота. Он почувствовал жар её напряжённого тела, услышал её ровное дыхание. Пару раз на поворотах соседка слегка прижималась к нему. Бобровский поднял взгляд на её лицо. Прекрасный римский профиль и стрижка каре. На кончике носа висела маленькая капля пота. Женщина подняла руку и смахнула каплю указательным пальцем. Бобровскому показалось, что капля упала ему на штаны. Он стал смотреть через лобовое стекло на дорогу. Он ничего не чувствовал. Эта женщина его не волновала. Её ноги, длинные, как у волейболистки. Её тело, жаркое и упругое под этим влажным от жары платьем. С тем же успехом рядом мог сидеть кашляющий старик. Или мент. Бобровскому было всё равно. «Видишь, Настя, получается, мне никто не нужен, кроме тебя. Может, когда-нибудь это пройдёт, конечно, но, наверно, я раньше сойду с ума», — подумал Бобровский.

Через пару остановок соседка вышла. Кто-то в салоне вздохнул и пробормотал: «Ох ты, ебливая кобыла».

Маршрутка въехала в промзону. Бобровский попросил остановить и вышел. Огляделся, ища место, где его избил обоссанный коллектор. Отсюда было не видно. Промзона большая, а этот урод завёз его куда-то на заброшенную окраину. «И что мне тут ловить?» — подумал Бобровский.

Побродив, он разыскал Нижний проезд и увидел двухэтажное строение с нужным номером. На стене висело объявление, написанное крупным шрифтом. Бобровскому всё стало ясно. «Работа. Питание. Проживание. Зарплата». А что ещё мог предложить Никита? Над входом была табличка «ЗАО ПЕРБУМОТ». Бобровский открыл дверь и вошёл. В тамбуре на табуретке сидел пожилой охранник и читал потрёпанную книжку в мягкой обложке. Казалось, этот охранник просидел тут безвылазно несколько лет. У него было одутловатое лицо, красные глаза, кожа болезненного цвета. От него пахло пылью.

— Что вам? — спросил он.

— Я по объявлению, — сказал Бобровский. — Там, у вас висит.

Охранник кашлянул и вдруг заорал в потолок:

— Виктор Михалыч, тут по объявлению!

Кто-то ответил ему.

— Поднимайтесь наверх, — сказал охранник и вернулся к чтению.

За тамбуром был небольшой коридорчик и лестница на второй этаж. Бобровский поднялся прямо к двери кабинета. Постучался и вошёл. За столом сидел всклокоченный мужик лет сорока пяти и разговаривал по телефону:

— Слушай… Нет, стой, я же объяснил, как добираться. Где ты вылезла? А кто тебя просил там вылезать? Никто?

Он посмотрел на Бобровского.

— Ладно, садись на маршрутку и езжай до конечной, понятно? Да, твою мать, я бы выслал машину, но у меня карбюратор, ты знаешь… Что, Гусев? Гусев в разъездах весь день. Так, у меня посетитель. Конец связи.

— Я по объявлению, — сказал Бобровский.

— Уверены?

— Ну, уверен, да. А что?

Хозяин кабинета пробежался по нему взглядом сверху вниз и снизу вверх.

— Ладно. Паспорт есть? Или военный билет? Какие-нибудь документы?

Бобровский дал ему паспорт. Посмотрел в окно. По трассе полз «КамАЗ», волоча за собой облако жёлтой пыли.

— Бобровский? — сказал хозяин кабинета. — Бобровский?

— Да, написано же.

— Нет, стой, погоди. Бобровский?

— А что не так?

— А я Телегин.

— Рад познакомиться, — сказал Бобровский.

— Какой, нахуй, рад познакомиться? — Телегин встал из-за стола. — Мы с тобой знакомы. Ядрёна мать, а!

Он вдруг засмеялся.

— Ну вообще! Так. Ты не помнишь?

— Смотря что, — сказал Бобровский. — Вы с завода? С автомастерской? С мебельного магазина? Может, из ВОХРа?

— Какой ещё вохра-мохра?! Смотри на меня. Узнаёшь?

Бобровский смотрел. Но не узнавал. У Телегина была заурядная внешность. Совершенно не запоминающаяся.

— Так, ладно, блядь. Что ты стоишь? Садись. Самовар помнишь? Бабку ту помнишь? Как подвалы проверяли, помнишь? А молдаванина помнишь?

Бобровскому стало не по себе. Воспоминания были смутные. Телегин не отставал.

— Февраль девяносто пятого, — сказал Телегин. — Грозный. Мы с тобой и молдаванином проверяли подвалы. У него ещё кличка была Ротару.

Телегин засмеялся.

— Помнишь, как мы бабку вынесли из подвала? У неё был самовар советскими рублями набит.

Бобровский потёр виски.

— Погоди, стой, ты же не отсюда. Ты откуда-то из Оренбурга был.

— Из Тобольска, — сказал Бобровский.

— Правильно! — заорал Телегин. — Ну и? Чего ты смотришь? Забыл всё? А Савченко?

— Лётчица? — пробормотал Бобровский.

— Какая лётчица, к хуям? Танкист из Самары. Ну?

Бобровский поискал сигареты в карманах, заметил на столе пачку и взял без спроса.

— Плохо помню, — сказал Бобровский. — Там такое дело…

— Какое?

— Мы же потом попали под наши минометы недалеко от рынка, меня контузило очень сильно.

— И что? Память отшибло?

— Не то чтобы отшибло… Но всё, что до этого было, очень смутно помню. Даже забыл тогда, что родители умерли. Очень сильно контузило, — повторил Бобровский.

— Ясно, — сказал Телегин. — Чёрт, вот это неожиданно, конечно. Я про то, что ты тут сидишь. Как ты вообще сюда попал?

— На маршрутке, — сказал Бобровский.

Телегин тоже закурил.

— Ну вижу, да. Сильно тебя контузило. Двадцать лет прошло, а ты до сих пор как стукнутый мешком.

Бобровский промолчал.

— У меня тут нет нихера, — сказал Телегин. — Я вообще в своё время не слабо так попил. Сейчас стараюсь не гнать. Чаю выпьем?

— Можно.

— Есть баранки.

Телегин открыл шкафчик и достал пакет с баранками.

20

— Ну после госпиталя комиссовали, — рассказывал Бобровский. — Домой вернулся. Я с бабушкой жил. Домик свой, огородик. Там ещё в больнице полежал пару раз.

— Психиатрической? — спросил Телегин.

— Нет, обычной. Потом бабушка умерла. Домик сгорел. Мешал застройке. Я уехал. Сюда приехал.

— А потом?

— Ну работал на заводе, в общаге жил. Потом завод закрылся. Я женился. Такие вот дела.

Бобровский допил чай.

— А сейчас? — спросил Телегин. — Опять домик сгорел? Фигурально говоря. А?

— Вроде того, — ответил Бобровский.

— Ты, Лёха, как в том анекдоте про одноглазого бесхвостого трёхлапого пса.

— Не знаю.

— Точно! Так и есть. Вся жизнь по пизде? Ну не по пизде, но и не особо хорошо, а?

— По-всякому бывало, — сказал Бобровский.

— Вот сейчас. Ты сюда приехал на маршрутке для чего? Чтобы устроиться на работу с жильём и питанием. Так? Так. Но для тебя это будет совсем дно. Я тебя не возьму. Знаешь, чем мы занимаемся? Перерабатываем бумажные отходы. Ну то есть я нанимаю бомжатину всякую, и они сортируют картон, затычки и так далее. Мне город платит за это. Тут рядом есть заброшенный барак без света, без воды. Вот там они и живут. И ты будешь, если я тебя возьму. Насчёт питания. Мне со складов привозят просрочку. Это они жрут. И ты будешь, если я тебя возьму. Насчёт зарплаты. Работа сдельная. Но там ты можешь хоть жопу разодрать на немецкий крест, но больше чем на бутылку бормотухи в день не заработаешь.

Бобровский взял ещё одну сигарету из пачки бывшего сослуживца и закурил.

— Понимаешь, Лёха? Я когда тебя увидел, не узнал сначала, но удивился. Слишком прилично выглядишь для этого места. Как тебя вообще угораздило сюда приехать? Ясно же, что тут полная жопа. Это тебе не стройки коммунизма, не квартира в подведомственном доме.

Заиграл смартфон. Телегин ответил.

— Что? Где? А ты в какую сторону поехала? Ох, ты ж, твою мать! Какой ещё заводской район? Это не то совсем. Так, слушай! Лови таксёра и говори ему адрес. Я плачу, я, кто же ещё-то? Всё, жду.

Бобровский спросил:

— А какие есть варианты?

— Тут? У меня? Извини, братан, но я даже не знаю, чем помочь. Зама я не могу выгнать и взять тебя. Ты не справишься. Да и зам со связями. Охранником тоже не могу взять. Это из ЧОПа, по договору.

Телегин подошёл к окну.

— Где же эта сука? — пробормотал он. — Сейчас, стой, я подумаю.

— Сортировать совсем не вариант? — спросил Бобровский.

— Я же объяснил, — повернулся Телегин. — Я тебя лучше застрелю из жалости. Шучу. Но ты погоди…

Он вернулся за стол.

— Слушай про меня теперь. Ты тогда был черпак? А я на сверхсрочной. Потом ещё по контракту служил. Вернулся. Спутался с бандитами. Пару лет с ними крутился. Там кого посадили, кого пристрелили, хуйня, не важно. На вторую Чечню тоже поехал по контракту. Ты тогда чем занимался?

Бобровский почесал затылок.

— На заводе работал, кажется.

— На заводе, — повторил Телегин. — Я вернулся, значит, боевые кое-как получил половину. Женился. Начал тоже бухать, как свинья и дегенерат.

— Я почти не пил и не пью, — сказал Бобровский. — После контузии…

— Ну не важно, не о тебе речь. В общем, бухал я, бухал, очнулся однажды, бабы нет, хаты нет, нихуя нет. Вот как ты почти. «Что делать-то?» — думаю. Ну хорошо, мать помогла, подшила, приютила. Но у меня даже чистых трусов не было на смену. А теперь смотри…

Бобровский подумал, что Телегин сейчас снимет штаны и покажет, что с трусами порядок. Но тот лишь обвёл рукой вокруг.

— У меня офис. Хуеватый, но офис. У меня контракт с городом. У меня доход. Я, блядь, натуральный бизнесмен. А знаешь как?

— Как? — спросил Бобровский.

— Вопрос на миллион.

— У меня нет миллиона.

— Да шучу я, шучу. Я хочу тебе помочь. И помогу. Ты спрашиваешь как? Встань.

Бобровский встал.

— Расслабься. Вытяни руки вверх, подними, вытяни их.

Бобровский не мог расслабиться, но руки поднял. Это выглядело как сдача в плен.

— Выше. Голову назад. Откинь. Ноги на ширине плеч.

— Слушай.

— Что?

— Зачем это всё надо? — спросил Бобровский.

— Это специальная поза. Называется, э-э-э, блядь, забыл, как называется. Короче, ты подставляешься для космической энергии.

— Витя.

— Что, Лёша?

— Это бредятина какая-то.

— Никакая не бредятина, — сказал Телегин. — Там есть ещё поза силы, поза знаний, ещё какая-то поебота, точнее, не поебота, а дельная штука. Мне это помогло. Вот!

Он достал из ящика стола книгу и положил на стол. Бобровский сразу её узнал.

— Тут всё, — сказал Телегин. — Все секреты, как надо жить. Очень дельная книжка. Она мне глаза открыла. Я слепой был, понимаешь? Фигурально выражаясь. Я стал тем, кто я есть. Там и позы эти описаны. Они важны. И задания всякие. Короче, бери и читай.

Телегин подвинул книгу.

— Дарю. У меня дома ещё такая есть. Это настоящая магия, еби её мать.

Бобровский взял книгу.

— Я почитаю, Витя, спасибо.

— Только с чувством! С пониманием. Что всё это не хуйня какая-то. Это работает, если верить, а если веришь, то будешь делать. Потому что можешь. Это, кстати, цитата из книги. Мужик этот, писатель, волшебник просто. Я бы на концерт его сходил. Но дорого, сука, дорогие билеты. Да и мне вроде незачем уже. Я чего-то добился, а?

— Спасибо, — повторил Бобровский.

— Я тебе свой номер запишу. Не пропадай, звони, делись успехами. Они будут, не сомневайся.

— Ага.

Дверь распахнулась, и вошла женщина в бежевом платье. Она была на взводе.

— Сорок минут, сука! — сказала она.

— Да вроде быстро доехала, — ответил Телегин. Глаза его замаслились.

— Это уже на такси. Кстати, отстегни трёхсоточку сверху.

— Кристина, это мой товарищ Алексей, — сказал Телегин. — Алексей, это Кристина.

Они молча посмотрели друг на друга.

— Он тоже будет? — спросила Кристина.

— С ума сошла? Он уходит. Лёха, мы договорились!

Телегин протянул руку. Бобровский пожал её. Витя не записал ему номер телефона. Но Бобровскому было всё равно. Он спустился, прошёл мимо охранника и зашагал по жаре.

21

Дома его ждал Никита. Он лежал на диване и смотрел телевизор, поедая чипсы из пакета. Его тёмно-синяя футболка была усыпана крошками. По телевизору шло ток-шоу для домохозяек. Ведущий спрашивал у миловидной женщины: «Готовы ли вы к тому, что этот человек, отбывший срок за изнасилование несовершеннолетнего, ныне живущий на теплотрассе, окажется вашим сыном? Готовы? Хотите ли вы, чтобы он оказался вашим сыном? И вы готовы будете его спасти?» Женщина беззвучно открывала рот, как рыба, выброшенная на берег, и таращила глаза.

— Я пришёл, — сказал Бобровский.

— Погоди, стой, — ответил Никита. — Сейчас результаты ДНК объявят.

Бобровский ждал. Никита занял весь диван, раскинул ноги, сесть было некуда. На кресло Насти Бобровский не хотел садиться. Он вышел на кухню, напился воды из-под крана и умылся. Заметил на столе кисет сигаретного табака и упаковку с бумажками. Свернув самокрутку, он прикурил от спички и затянулся кисловатым дымом.

Из комнаты раздался вопль и крики Никиты:

— Получай, сука! Так тебе! Воспитывай его теперь, ха-ха-ха-ха!

Бобровский взял кухонный нож, большим пальцем потрогал лезвие.

— Лёха! — крикнул Никита. — Ты где там торчишь?

Он вышел из комнаты, светясь от счастья.

— Совпала ДНК, этот образина её сыном оказался. Вот пусть теперь с ним возится. А он её ещё и выебет, ха-ха-ха!

Никита умолк.

— Погоди, Лёха, это Гена забыл табак. А ты его куришь…

Бобровский затянулся и выпустил густую струю дыма.

— Тебе жалко, что ли?

— Нет, зятёк, неудобно, понимаешь? Ладно. Они завтра часов в семь утра придут.

— Кто?

— Ну кто! Генкины работяги. Ремонт начинаем!

Никита сунул кисет в карман штанов и хлопнул Бобровского по плечу.

— Делись, как съездил!

Бобровский положил нож и заглянул в холодильник. Там было пусто. Стояла только чашка с чем-то плесневым. Он вспомнил. Последний Настин чай. Опять стало тяжело дышать. Бобровский закрыл дверцу.

— Никак.

— В смысле? — моргнул Никита. — То есть?

— Меня не взяли туда, на эту свалку, — сказал Бобровский.

— Погоди. Как не взяли? Не может быть такого! Там всех берут. Даже детоубийц и зоофилов. Я точно знаю, там два бывших зека работают. Но почему тебя-то не взяли?

Бобровский снял указательным пальцем столбик пепла с самокрутки.

— Видишь ли, я слишком приличный для этого места. Начальник так и сказал. А, и вот, подарил.

Бобровский достал книгу из заднего кармана.

— Да, хорошая книга, — пробормотал Никита. — У тебя вон на столе такая же лежит. Что же делать? Что делать?

Он походил по кухне.

— Зятёк, старина, но я для тебя постарался, согласись! Теперь сам. Вот книжку почитай, реально всё, что там написано, работает. Должно помочь. Я тебя ещё не гоню. Несколько дней есть. Потом ещё выписка-хуиписка. Но ремонт начнётся завтра. Ты уж парняг утром пусти. Они тебе не помешают. Тем более будут кухню делать пока что.

— Не волнуйся, — сказал Бобровский. — Ты случайно не помнишь анекдот про трёхлапого и одноглазого пса?

— Нет. Расскажи.

— Я сам не помню. Хотел послушать.

— Надо будет погуглить, — сказал Никита.

Потом он надел кроссовки и ушёл. Бобровский сел на диван и уставился в телевизор. Шла реклама выступлений этого мужика по фамилии Козырев, мотиватора и бизнес-тренера. Бобровский повертел в руках книжку, полистал и швырнул в угол. Взял со стола Настин экземпляр и вытащил из него листок с номером телефона. Последний маленький шанс. Почти невидимый. Как рыболовная леска, брошенная утопающему. Он сунул в Настин смартфон свою сим-карту и включил. Заряд был стопроцентным. Смартфон долго загружался. С кнопочным старьём таких проблем не было. Бобровский повертел аппарат в руках, понюхал. Слегка пахло старой пластмассой. Пароля не оказалось. Как только обнаружилась сеть, пришло несколько эсэмэс, каждый раз смартфон издавал короткое бурчание. Бобровский набрал номер. Ответили после первого же гудка. Мужской голос.

— Мне дали ваш номер, — сказал Бобровский.

— Ясно. Есть проблемы?

— Есть.

— Сегодня уже поздно, и у меня ещё дела. Встретимся завтра. В десять утра. У центрального входа ТЦ.

— А почему там? — удивился Бобровский.

— Что не так-то? Почему не там?

— Да нет, всё нормально.

— Значит, договорились. Не опаздывайте. Я вас ждать не буду.

— Я вас тоже, — сказал Бобровский.

Мужик вдруг рассмеялся.

— Справедливо.

И отключился.

Бобровский открыл приложения с эсэмэсками. Непринятые вызовы от Германа и его напарника-садиста. Потом он стал смотреть сообщения для Насти. Несколько было из банка насчет кредита. Целый чат от мобильного оператора. Промоакции из интернет-магазинов. Настя там что-то покупала иногда. Бобровский не помнил, что именно. Одежду? Парфюм? Однажды на Восьмое марта он сам ей подарил духи. Но ей не понравились. Слишком сладкие. Он в этом ничего не понимал. Настя сказала, что такие запахи — для старух. А вот сообщение с её работы: «Настя, отпишись, куда ты пропала?» Это в день её смерти. Бобровскому стало не по себе. Потом он открыл ещё один чат и долго перечитывал сообщения, хотя их там было всего два. Первое: «Заказ на сумму 150 000 рублей оплачен. Чек по ссылке». Второе: «Ваш электронный билет расположен по ссылке». Бобровский нажал, вместо чата открылось окно браузера. Там было написано: «Скачайте и распечатайте ваш билет, либо предъявите его изображение на экране телефона для контроля». Чуть ниже — изображение билета. Бобровский положил смартфон и обхватил голову руками.

В телевизоре известный актер кричал так, будто его разделывали двуручной пилой: «Тарифище! Тарифище! Тарифище!»

22

Кристина с трудом проснулась и долго не могла понять, что её разбудило. Перед тем как лечь, она проглотила таблетку фенобарбитала. В комнате было темно. По прикроватной тумбочке, светя экраном, ползал смартфон. Кристина сдвинула вправо зелёный значок и поднесла трубку к уху.

— Я слушаю, — сказала она.

Таблетка всё ещё действовала.

Никто не отвечал.

— Говорите, я слушаю… Сука!

Она вытащила из уха резиновую затычку и тут же услышала ор Игнатьева.

— Ты где, блядь, шляешься, долбаная сука?

— Я дома, — сказала Кристина.

— У кого дома?

— Здесь, у себя.

— Я уже час стою под дверью и звоню, — сказал Игнатьев.

— А, я спала, не слышала.

— Ой, блядь, как мило! И что дальше?

— Что?

— Ты мне дверь откроешь, твою мать? Или как?

Кристина выпуталась из влажной простыни и, держась за стену, вышла в прихожую. Перед глазами всё плыло. Однажды она выпила подряд три бутылки брюта. Ощущения были схожие. Она открыла дверь. Игнатьев вошёл, волоча за собой баул высотой метра полтора. Горловина была туго затянута. Кристина вспомнила, что такие же баулы носят с собой хоккеисты. Лет пять назад её возили на базу хоккейной команды. Ночью. Игроки отмечали какую-то победу и заказали шлюх. Двадцать хоккеистов с тренерским штабом против семи проституток. Казалось, ночь будет длиться вечно. На следующее утро её трясло. А потом Кристина обнаружила, что её тело разрисовано чёрным маркером. Игроки оставляли свои ценные автографы.

Игнатьев закрыл дверь и выдохнул. От него опять воняло. На этот раз не мочой. Но чем-то отвратным.

— Ты в помойке рылся, что ли? — спросила Кристина.

— Заткнись!

Он открыл дверь кладовки и затолкал туда баул.

— Пусть у тебя полежит несколько дней, — сказал Игнатьев.

— А что там?

— Моё шмотьё. Ничего ценного. Я в душ.

Кристина вышла на кухню, села на табуретку и закурила. Голова закружилась сильнее. Её стало тошнить. Она потрогала живот. Этого только не хватало! Надо бы сходить к врачу. И не затягивать с этим. Как же она устала от абортов. Закончится всё это когда-нибудь?

Игнатьев вышел из ванной, напевая песенку.

— Здорово, начальник, у нас тут котлетки, с макарошками и пюре-е-ешко-о-ой…

— Я очень устала, — сказала Кристина.

— Да ты это всё время повторяешь. Не волнуйся. Я ухожу уже. Отдыхай.

— Правда?

— Правда, правда. Только обсохну чуток. Сделай чаю пока.

Он сел, достал смартфон и улыбнулся так широко, что, казалось, рожа сейчас треснет посередине.

— Прекрасно, — сказал Игнатьев. — Абонент снова в сети.

Кристина налила воду в чайник, поставила его на конфорку.

— Что это у тебя в ухе вставлено? — спросил Игнатьев.

— Ой, это беруша…

— Слушай, ты не торчишь?

— В смысле?

— Покажи-ка вены.

Кристина показала.

— Но чем-то закинулась точно, — прищурился Игнатьев.

— Я успокоительное приняла. Немного валерьянки.

Он встал.

— Ладно. Вот что. Дня три-четыре сможешь не работать? Или не здесь.

Кристина пожала плечами.

— Да, я как раз хотела к врачу пойти.

— Вот, правильно, сходи, полечись. Голову проверь. Обследуйся вообще. Я отъеду по делам, может, до конца недели. Но ты будь на связи. Поняла? Не пропадай.

— Я поняла, — сказала Кристина.

— Прелесть! Я пошёл. Не пропадай, говорю.

— А чай?

— Сама пей.

Игнатьев вышел. Кристина выключила чайник. Добрела до кровати и повалилась, с одной затычкой в ухе.

23

Работяги явились не в семь, а в восемь утра. Двое парней лет по двадцать пять — двадцать восемь. Бобровский впустил их.

— Мы от Гены, — сказал один из них.

— Да, я в курсе, — ответил Бобровский.

— Я Игорь, а это Виталий. Я из Витебска, а Виталий из Могилёва.

— Хорошо.

— А вас как звать?

— Алексей. Только это не важно. Я скоро съезжаю.

— Ладно. Где переодеться?

— Можно здесь. Или на кухне, — сказал Бобровский.

— А нет отдельного помещения? Для отдыха и прочего?

— Есть комната. Но там я.

— Хорошо, — сказал Игорь. — Пока осмотримся. У вас есть стремянка?

— Нет.

Работяги переглянулись: «Ну начинается!»

Бобровский вернулся в комнату и лёг на диван. Ночью он мало спал. Около трёх задремал, в начале седьмого проснулся. Снов не было. Вечером Бобровский позвонил Рите. Ему вдруг захотелось с кем-то поговорить, поделиться. Она долго не отвечала. Потом раздался её сонный голос.

— Извини, — сказал Бобровский. — Я тут в таком положении… Не знаю, с кем поговорить. А получается, что, кроме тебя, и не с кем. Моя жена умерла недавно. Мне нужно выплатить её долг. Или не нужно? Даже не знаю. Завтра у меня насчет этого будет встреча с одним человеком. Ещё меня из квартиры выселяют. Хотя я тут прожил десять лет, но квартира и правда не моя. Так что деваться некуда. А знаешь, для чего моя жена взяла деньги в долг? Чтобы сходить на выступление этого мудака. Она прочитала его книжку, но этого ей показалось мало. Я даже не знал. Но вот что я думаю, она со мной была несчастлива, наверно, хотела свою жизнь изменить. А иначе бы не собралась на это выступление. Да ещё от меня тайком. Сегодня я встретил своего сослуживца. Даже он помешался на этом говне. Ты сама сказала, что это говно, помнишь? Я уже даже думаю: может, продать этот билет и отдать долг? Но можно ли его продать? Нужно выяснить, а времени мало… Ты не слышала, есть такой анекдот про трёхлапого бесхвостого пса. Не помнишь, как он звучит?

Телефон был глух. Рита давно повесила трубку. Бобровский посмотрел на темный экран, нажал кнопку сбоку. Было два часа ночи.

В комнату заглянул один из работяг.

— Я, конечно, извиняюсь. Можно инструмент перенести в кладовку к вам?

— Валяйте, — ответил Бобровский. — Мне всё равно.

Спустя пару минут он услышал, как работяги копаются в кладовке.

— Смотри, карниз.

— Ага.

— Может, Гена снял?

— Да он выдран с мясом.

— И занавеска.

Настин смартфон заиграл песню «The Mamas & the Papas» — «California Dreamin’». Номер был незнакомый. Бобровский ответил. И сразу узнал звонившего.

— Привет, выкидыш! — сказал Игнатьев. — Как оно? Не ложи трубку. Я быстро кое-что скажу, и всё. Твоя баба тебе передаёт привет и переживает, что ты её на кладбище не навещаешь. Сгоняй, проведай, а потом перезвони по этому номеру.

На кухне что-то упало, и послышался мат. Игнатьев отключился. Но Бобровский продолжал держать смартфон рядом с ухом. На могиле Насти стоял временный крест из древесины. На поминках зашёл разговор, что надо бы поставить мраморную надгробную плиту. Или гранитный крест. Что-то основательное. Настины родители стали подсчитывать возможные расходы. Валерий Кузьмич что-то записывал в блокнотике.

— Надо в складчину наверно, да? — сказал он.

— Ну потом видно будет, — ответила Лариса Ивановна и хлопнула рюмку.

Бобровский стал одеваться. Кладбище было за городом. Часа полтора езды. Что он там увидит? Сломанный крест? Или надпись на нём краской из баллончика: «Верни долг, сучара»?

Смартфон снова заиграл. Бобровский схватил его так сильно, что корпус слегка затрещал.

— Нужно немного перенести встречу.

— Встречу? Какую встречу?

— Вы что, пьяный?

— Нет, извините. Я не сразу узнал.

— Ладно. Давайте в половине десятого. Это через час. Успеете?

— Я совсем забыл, — сказал Бобровский.

— Плохо. Вам, получается, это без надобности.

— Нет. Наоборот. Просто кое-что случилось. Сбило меня с толку.

— А что случилось?

— Ну я пока что и сам не знаю.

Собеседник вздохнул.

— Возьмите себя в руки. И будем делать делюгу.

— Делюгу?

— Да, блин, делюгу! Ваши проблемы решать. Жду вас через час.

Бобровский выглянул на кухню. Работяги курили, сидя за столом.

— Составляем план действий, — сказал Игорь.

— Я ухожу, — ответил Бобровский.

— Насовсем? — спросил Виталий.

— Нет. Ещё вернусь.

— Возвращайтесь, — сказал Игорь. — Будем рады вас видеть.

24

У входа в ТЦ Бобровского ждал капитан Митин. На его чёрной футболке был изображён ревущий медведь с окровавленной пастью. Под рисунком было написано «Welcome to Russia».

— Опаздываете, — сказал Митин.

Бобровский посмотрел на часы.

— Девять двадцать восемь. Ещё две минуты в запасе.

— Ладно, ладно. Идёмте, тут кафе рядом со стоянкой.

— Значит, это вы мои проблемы можете решить? — спросил Бобровский.

— А кто же ещё? — ответил Митин. — Во внеслужебное время я много чего делаю. Помогаю людям вроде вас, например.

— Странно, прошлый раз мне коллектор тоже здесь назначил встречу.

— Тут такое место. Все друг с другом встречаются. За стоянкой, скажем, встречаются гомики, а потом идут в туалет ТЦ и сосут друг у друга.

— Надо же.

— Вы сказали, у вас что-то случилось.

— Да, утром. Мне позвонили…

— Сейчас всё расскажете, — перебил Митин.

Они зашли в кофейню. Капитан заказал большую чашку кофе с миндальным сиропом и кусок шоколадного торта. Бобровский попросил стакан воды. Сели за столик у окна. Отсюда открывался вид на автостоянку. Машин было мало. ТЦ открывался в десять.

— Прежде чем перейти к делу, обговорим условия, — глядя на свой торт, сказал Митин.

— Давайте, — ответил Бобровский.

— Напомните, сколько вам заломили.

— Сто пятьдесят.

— Без процентов?

— Про проценты я ничего не слышал, — сказал Бобровский.

— Ещё услышите. Как только вы отдадите им сто пятьдесят, они загрузят вас процентами. Думаю, это ещё сто пятьдесят штук. Или больше. Какой вкусный торт. В общем, они с вас не слезут, пока не выдрочат без остатка.

— Что сделают?

— Выдоят. Разденут вас до трусов. А если трусы хорошие, то их тоже заберут. Я это точно знаю. И кофе хороший. Мои условия такие. Я беру сто тысяч. Цена фиксированная. Никаких доплат, ничего. Платите мне и живёте, в ус не дуете. Этих пидоров я скручиваю в бараний рог. В принципе, можно сделать так, чтобы они даже извинились перед вами. Посмотрим по ходу дела.

Бобровский помалкивал. Остатки мелочи, что дал Никита, он потратил, чтобы приехать сюда. Больше денег не было. А ещё предстояло как-то добраться до кладбища.

— Обдумываете? — спросил Митин. — Между прочим, я вам, когда записывал номер телефона, сказал, чтобы вы очень хорошо подумали заранее.

— Да, я подумал.

— Оно и видно. Деньги можете перевести на карточку.

Бобровский поднял стакан и выпил воду. Потом сказал:

— У меня вообще нет денег.

Митин отодвинул тарелку с таким выражением на лице, будто внутри торта обнаружился запечённый таракан.

— Ага. Нет денег?

— Нет.

— А для чего вы тогда мне позвонили? Я вам записал номер телефона. Но я разве подписался «Робин Гуд»? Или «мать Тереза»? Ну-ка, скажите.

— Нет, — сказал Бобровский. — Я даже не знал, что это окажетесь вы.

— Но кто бы ни был. Вы думали, тут благотворительное общество?

— Не знаю. Я в беде. Хватаюсь за любую соломинку. А это была последняя.

— В беде, в беде, — задумчиво повторил Митин. — Помните, у Петросяна была такая шутка? Друг познается в бидэ?

— Нет, не помню. А вы не помните анекдот про трёхлапого пса без хвоста?

— Не слышал такой анекдот. У нас в прошлом месяце дознаватель изнасиловал свидетеля. Прямо в кабинете. Вот это покруче любого анекдота.

Митин запихал в рот большой кусок торта и, жуя, уставился на Бобровского.

— Что вы сидите? Идите и решайте свои проблемы сами. По большому счёту, любой мужик должен уметь это делать.

— Согласен, — сказал Бобровский. — Прощайте.

Он обошёл здание ТЦ и у входа увидел Риту. Она курила сигарету, дожидаясь, когда откроют двери. Рита его заметила и помахала рукой. Он подошёл.

— Привет, — сказала Рита. — Ты чего тут? В гости решил зайти?

— А, нет. Встречался кое с кем. Извини за звонок. Глупо было. К тому же поздно ночью.

Рита посмотрела на него.

— Так это ты звонил, что ли? А я спросонок решила, что это просто какой-то пьяный мудак из бывших. Некоторые иногда звонят. Не часто, но случается.

— Нет. Это я был. Поговорить хотелось.

— Напился?

— Трезвый был.

— А что случилось? Слушай, я про долг помню. Верну на следующей неделе, обещаю.

Бобровский махнул рукой.

— Это особо не бери в голову.

— Блин, неудобно, — сказала Рита. — Ты бы позвонил вечерком, пораньше, поболтали бы.

— Ну, может, позвоню. Мне сейчас надо идти уже. Слушай, у тебя не найдётся сотки?

— Сотки?

— Да, рублей сто. На проезд. Я должен съездить в одно место, но денег нет ни копейки.

— Конечно, сейчас.

Рита порылась в сумочке. Достала зелёную банкноту — двести рублей.

— Спасибо. — Бобровский сунул деньги в карман.

— Лёш, ты позвони, когда захочется, — сказала Рита. — Но только не совсем ночью.

25

Автобус ехал долго, со всеми остановками и задержками у светофора, когда горел красный свет. В салоне стояла жара, открытые окна и люки не спасали. Бобровского укачало, и он задремал. Приснился короткий сон, будто он поселился жить в лифте. Кабина была тесна. Бобровский кое-как устроился в углу, поджал ноги. То и дело заходили люди, чтобы подняться или спуститься. Они брезгливо, с недоверием смотрели на Бобровского. Потом вдруг зашёл его заводской приятель Марченко, повесившийся десять лет назад. Посмотрел сверху вниз и сказал:

— Что эта моча тут делает?

Бобровский проснулся и увидел перед собой кондуктора, костлявого, седого и сутулого старика.

— Проездной? — спросил тот.

Бобровский протянул двухсотрублевую банкноту. Старик проверил её на свет, потёр пальцами и начал отсчитывать сдачу. Начислил пачку сотенных.

— Это много, — сказал Бобровский. — Я вам дал двести, а не две тысячи.

— А? Что? — Старик посмотрел на банкноту. — Точно, етить! И правда. Спасибо, дорогой.

Потом Бобровский снова задремал. На этот раз без сновидений. Проснулся от голосов. Рядом болтали два пожилых дядьки. Оба поддатые.

— Государству невыгодно, чтобы ты болел, — говорил один. — Ты нужен государству здоровым. Чтобы пахать, пока не сдохнешь.

— А где пахать? — отвечал второй. — Где, Семён? Всё производство стоит. Наш шарикоподшипниковый закрылся в девяносто четвертом, я с тех пор только в охране работал.

Семён махнул рукой, достал ноль двадцать пять. Они выпили по глотку и расцеловались.

— Возьму ружьё и в лес уйду, — сказал Семён.

Бобровский уставился в окно. Задремать в третий раз у него не получилось. «Какой сегодня день?» — подумал он.

Автобус остановился у кладбищенских ворот. Бобровский вышел из салона. Кондуктор помахал ему. Кладбище было большое и потихоньку расширялось. Настю похоронили на другом конце, рядом с забором. Почти впритык. Бобровский подумал, что через год-другой забор перенесут дальше и положат кого-то ещё в новую землю. Может быть, его? Но это вряд ли. Скорей всего, его кинут в безымянную могилу, рядом с другими бездомными.

Бобровский вдруг вспомнил, как сидел на ящике из-под патронов рядом с обрушенной стеной дома. Из-под груды кирпичей торчала грязная, обнажённая ступня. Неподалёку тарахтел БПМ. На броне сидел механик-водитель и разглядывал свой дырявый кирзовый сапог. Его собственная голая ступня болталась над разъезженной траками землёй. Подошёл небритый рыжеватый парень, почесал щетину и сказал:

— Ну чего, пошли подвалы проверим?

Бобровский поднялся, закинул на плечо автомат и показал на торчавшую ступню.

— Смотри.

— Чего? — сказал парень, Витя Телегин.

— Нога.

— Ну нога.

— Надо бы откопать.

— А что там откапывать? Идём, без нас откопают.

Что было дальше, он плохо помнил. Всё как во сне — обрывочно, смутно и не реально. Кто-то плакал, кто-то ругался. Кого-то они выносили на руках. Бабку с самоваром? Через несколько дней Бобровского самого точно так же несли на руках, и он слышал голоса издалека:

— А сапог где?

— Хуй его знает, сорвало сапог.

— Стой, головой его разверни.

— Ай, да какая разница!

Его засунули в транспорт вперёд ногами и захлопнули дверь. Всё происходило будто бы в гигантском облаке ваты.

Бобровского стало мутить от воспоминаний.

Он прошёл через кладбище по главной аллее, потом свернул на дорожку между участками. В ветвях тополя прокаркала ворона. «Наверно, таскает еду с могил», — подумал Бобровский. Через сотню метров он увидел Настину могилу. Крест стоял на месте, целый и невредимый. Под ним лежали дешёвые пластиковые венки. Бобровский стал задыхаться. Он услышал тонкий писк и не сразу сообразил, что этот звук сам издаёт горлом. Вместо могилы теперь была яма глубиной метра полтора. Гроб лежал на дне, он был пуст. Внутрь насыпали горку земли, и Бобровский заметил на ней след от ботинка. Он несколько раз обошёл вокруг ямы. Посмотрел вверх и по сторонам. Вокруг ни души. По пути Бобровскому встретились лишь два человека — поддатый землекоп с тележкой, загруженной лопатами, и маленькая морщинистая старушка в белом платочке, прибиравшаяся у могилы.

Он оступился и чуть не рухнул в яму.

26

Игнатьев ответил сразу.

— Ты где?

— На кладбище, — сказал Бобровский.

— Отлично, отлично! Ну так что, пробрало тебя? А?

— Зачем ты её выкопал? — спросил Бобровский.

Игнатьев, кажется, сладко потянулся.

— Послушай, говнюк. Я всё могу, я профи, мастер своего дела. Для меня не существует неразрешимых задач. Ты решил, что долг за свою бабу можно не возвращать, раз она умерла, а я подумал, что так не годится. Теперь вот что. Ты перечисляешь бабки плюс проценты. Сейчас это триста тысяч.

— Триста? — повторил Бобровский.

— Ага. Отсоси у тракториста. Как только ты перечисляешь баблишко, получаешь свою бабу назад. Побежишь к ментам, я её суркам скормлю. Да и менты тебе не помогут. Никто тебе не поможет. Только ты сам. Ищи деньги. И поспеши.

— Сука, — сказал Бобровский.

— Жду звонка, — ответил Игнатьев. — Но долго ждать не буду.

Он отключился.

Бобровский сел на землю и обхватил голову руками. «Надо подниматься», — подумал он, продолжая сидеть. За спиной что-то шлёпнулось. Бобровский вздрогнул. Жирная ворона проскакала рядом и остановилась на краю ямы. Сначала заглянула в могилу, потом посмотрела на него, будто сложила пазл.

— Лети, нахер! — Бобровский лягнул ногой жаркий воздух. — Я туда не собираюсь.

Ворона взлетела, устроилась в ветвях и прокаркала. «Она всё видела, — подумал Бобровский, — как выкопали могилу, достали Настю, доволокли до забора, перекинули… Это просто, забор не высокий… А там, наверно, сунули тело в багажник… Эти двое… Или один справился? Тут нет никакой охраны, нет сигнализации, любой может утащить себе тело, какое захочет…» Потом Бобровский вспомнил, что вороны, кажется, умеют разговаривать. Может, если её прикормить, приласкать, она расскажет, как всё это произошло?

Бобровский встал и задрал голову.

— Эй, ты! Как тебя там? Спускайся, не бойся!

Ворона молчала.

«Хитрая тварь, — подумал он. — Так просто с ней не договоришься».

Раз — кирпич, два — кирпич, три — кирпич. Лёха, ты что делаешь? Что делаешь, спрашиваю? Слушай, я же говорю, без нас откопают. Пойдём, темнеет уже. Оглох, что ли? Эй, мудак! Ты чокнулся? Нет, Вить, надо откопать. Тут немного. Я сам справлюсь. Ты иди, я скоро. Лёха, ты чокнулся? Может, спирту хлопнешь? Не, Вить, сейчас, погоди. Раз — кирпич, два — кирпич, три — кирпич… Вот уже ногу откопал. Витя, ты где? Это девушка, кажется, там кусок зелёного халата торчит…

All the leaves are brown and the sky is gray. I’ve been for a walk on a winter’s day. I’d be safe and warm if I was in L.A.; California dreamin’ on such a winter’s day…

Бобровский достал смартфон и сдвинул значок вправо.

— Алё, алё, Лёха, ты где? — закричал Никита. — Я приехал, тебя нет.

— Я тут, — ответил Бобровский. — Тут стою.

— Где? На лестнице? Во дворе? Ты гуляешь? Чего делаешь? Нам бы надо в паспортный стол сходить, а, Лёха?

Бобровский нажал отбой. Отстань, мудак! Он поискал в журнале вызовов номер Митина. Тот ответил после седьмого гудка. Бобровский посчитал. Раз — гудок, два — гудок, три — гудок.

— Почему вы звоните? — спросил Митин. — Мы, кажется, всё решили. Или… У вас для меня что-то есть?

— Да, — сказал Бобровский. — Есть.

— Ну-ка, поведайте мне.

— Есть электрический билет на концерт одного человека. Этот билет купила моя жена за сто пятьдесят тысяч. Она не успела сходить. Я ума не приложу, зачем ей это вообще понадобилось. Я отдам вам билет. Даже вместе с телефоном отдам…

— Стоп! — перебил Митин. — Вы знаете, что такое гильотина?

— Да, конечно, — сказал Бобровский. Он подошёл к забору. Но перелезать, разговаривая, было неудобно. — Это огромный нож, которым французы отрубали головы друг другу.

— Ага. А ещё это приём из дзюдо. Весьма зверский. Я им хорошо владею. Ещё раз мне позвоните с какой-нибудь хуйнёй, я вам сделаю гильотину.

Митин отключился. Бобровский убрал телефон в карман и попытался перелезть через забор. Никак не получалось подтянуться и перекинуть тело. Бобровский висел на нём и шевелил ногами в воздухе. Как майский жук, насаженный на булавку. Каркнула ворона. Потом смартфон снова заиграл песню о Калифорнии. Бобровский обессиленно свалился на землю.

— Зятёк, так что? Связь пропала. Когда тебя ждать?

— Никита, подмышка ты вонючая…

— Эй, старик, ты что ругаешься?

— Готовь триста тысяч, — сказал Бобровский. — Сегодня. Иначе я никогда не выпишусь из квартиры. И никуда не уйду. Вы меня оттуда пулемётами будете выгонять, миномётами выстреливать.

— Ты что городишь? — спросил Никита.

— А ещё я твоих строителей вышвырну.

— Но я им забашлял уже аванс! — крикнул Никита. — Это не честно. Зятёк, сука! Ты что творишь?!

— Триста тысяч. Триста тысяч. Сегодня. Триста тысяч. Дошло до тебя?

— Кто? Какая блядь тебя этому подучила? — спросил Никита.

Бобровский нажал отбой. Встал, подпрыгнул, подтянулся и ловко перемахнул забор. С этой стороны был парк. Он зашагал по грунтовой дорожке. На ней были заметны следы автомобильных шин. Здесь они ехали. Наверняка у них была при себе лестница. Ворона всё видела. Но ничего не скажет, мразь. Может, её подкормили? Бобровский оглянулся и отчетливо разглядел серую пернатую тушку среди ветвей. «Вот, ладно, обойдусь без тебя, — подумал он. — Ты мне не помощница. Деньги возьму у Никиты. Верну Настю. Потерпи, милая, скоро всё будет хорошо, опять ляжешь в землю, никто тебя не потревожит».

Раз — кирпич, два — кирпич, три — кирпич. Точно, девушка. Вот и халат уже хорошо видно. Много навалило на спину и голову. Надо разгребать. Темно. Витя, ты где? Ладно, не надо, я сам справлюсь, сам откопаю. Сам откопаю. Сам её откопаю. Вить, это ты? Подожди, помоги мне. Вить, ты не понимаешь, надо ее похоронить по-человечески, Витя…

…Кто-то осторожно шлёпал его по щекам. Потом на голову и за шиворот полилась вода. Бобровский открыл глаза и увидел грязный асфальт прямо перед носом.

— Очнулся, — сказал кто-то тихо.

Бобровский попытался встать, но смог только сесть. Сильно кружилась голова. Он был на автобусной остановке. Женщина лет пятидесяти в сарафане протянула бутылочку воды.

— Попейте, — сказала она. — У вас тепловой удар. Обезвоживание. Я медсестра.

— Может, ему мятную жвачку пожевать? — спросил какой-то парень.

— Пейте воду.

— Спасибо, — сказал Бобровский и поднялся. Покачнулся, но не упал.

Он отпил из бутылки теплую негазированную воду. Последнее, что запомнилось — как перелез через забор кладбища и двинул по парку. Дальше темнота. Если смерть такая же, это не страшно.

— Вы подошли и сразу упали, — сказала женщина в сарафане. — На кладбище были?

Бобровский чуть заметно кивнул.

— Я тоже с кладбища. Ой, вон автобус едет, — сказала она.

27

Никита расхаживал по комнате и чесал голову. Кожа на ней всё время зудела от жары, от лаков для волос, от нервов. Его хилая прическа растрепалась и встала торчком. Никита не обращал внимания. Случилось нехорошее. Всё это время сраный зятёк находился будто в полусонном состоянии. Лишних вопросов не задавал. Не кочевряжился. Никита подозревал, что Бобровский закидывается какими-то колесами, может, антидепрессантами. Но вот он проснулся и загавкал. Триста тысяч! С ума сошёл, что ли?

Он набрал номер мамы.

— Да, маленький? — ответила Лариса Ивановна.

Никита на выдохе ей всё рассказал.

— Хм, — сказала она. — Хм.

— Что делать, мать? — спросил Никита. — Башлять ему? Или что? Так-то его хуй отсюда выгонишь, с пропиской. Даже через суд.

— Хуй? Что это за слова мой сын говорит?

— Прости, мама. Зачем, зачем его вообще тут прописали?

Лариса Ивановна молчала.

— Мама? У меня нет столько денег, — соврал Никита. — Половину соберу. Но половину придется вам давать. Ты слышишь? Мама? Мамуля?

— Мама думает, — сказала Лариса Ивановна. — Хотя что тут думать. Ты сейчас где?

— Ну в квартире у этого козла вонючего.

— Кого?

— Да у Алексея, блин, уродского.

— Это не его квартира, запомни.

— Хорошо.

— Бегом в милицию!

— В смысле? — спросил Никита.

— Что непонятного? Он у тебя вымогает деньги. Живо в милицию, пиши заявление. Пусть они его возьмут за жопу.

— Не ругайся, мама.

— Мама злится. Что за люди? Откуда столько наглости и мерзотности? Ты меня понял, малыш?

— Понял, мама. Бегу в милицию.

— Умница.

Он положил телефон в карман. Настроение стало лучше. Выглянул на кухню. Игорь и Виталий, стоя на табуретках, скоблили потолок.

— Парни, я ухожу по делам. Скоро буду.

— Ясно, — сказал Игорь.

— Ещё. Появится мой зять… Короче, если он начнет вас гнать, сразу мне звоните. И никуда ни шагу.

— А чего ему нас гнать? — сказал Виталий. — Вроде нормальный мужик.

— Змея он, — ответил Никита. — Предатель. А ещё воевал!

— С кем? — спросил Игорь.

Никита не ответил. Он вышел из квартиры, спустился по лестнице, сел в машину и рванул через двор. Держись, зятёк, гнида!

В дежурной части старуха что-то канючила у рыжего лейтенанта, сидящего по другую сторону окна. Никита мягко отодвинул её плечом.

— Я хочу подать заявление. Дело срочное. Мне угрожают. В смысле вымогают деньги. Но и угрожают тоже.

— Двенадцатый кабинет, в порядке очереди, — вяло ответил рыжий лейтенант. — Второй этаж.

Никита поднялся на второй этаж. У двери кабинета никого не было. Он подергал ручку. Заперто. Никита постучался. Приложил ухо. Тишина. Почему всё так медленно? Мусора не хотят работать.

По коридору прошёл мужик в форме, с погонами майора. Он чему-то улыбался.

— Вы из двенадцатого? — спросил Никита. — Я с заявлением.

— Нет, ждите. Он в туалете, — ответил майор.

От него, кажется, попахивало марихуаной. Никита сел под стендом «Наши ветераны». Прошло пять минут. Мимо ходили люди в форме, не обращая на Никиту внимания. Прошло еще десять минут. От скуки он достал смартфон, просмотрел банковские приложения. Всего на картах у него было почти восемьсот тысяч. Потом открыл «Pornhub» и стал смотреть порнографические картинки. Псевдошкольницы, закованные в цепи, горловое траханье гламурных баб, групповуха с неграми. Никита возбудился и вспотел. «Может, быстро передёрнуть в ментовском сортире?» — подумал он.

В этот момент появился хозяин двенадцатого кабинета. Накачанный мужик в чёрной футболке с надписью «Мне за это ничего не будет». У него было недовольное лицо. «Наверно, запор, — подумал Никита. — Хорошо, злой мусор с запором мне поможет».

— Вы ко мне?

— Да, хочу подать заявление.

— Посмотрим.

Они зашли в кабинет.

— Присаживайтесь.

Никита сел у стола.

— Капитан Митин Иван Владимирович, — сказал хозяин кабинета, выдвинул ящик стола, достал пузырёк с какими-то таблетками и потряс им рядом с ухом.

— Значит, у меня вымогают, — сказал Никита. Он вдруг занервничал. К тому же перед глазами до сих пор крутились порнографические сцены.

Митин, казалось, разглядывает его причёску. От этого Никита засмущался сильнее.

— Деньги? — спросил Митин.

— Да. Триста тысяч. И немедленно. Сегодня.

— Коллекторы?

— Что? Кто? Нет. Мой зять.

Митин закинул в рот пару таблеток.

— Угу. Зять, говорите?

— Да, брат моей сестры. Она умерла, недавно, — сказал Никита и попытался придать лицу плаксивое выражение. Но получилось плохо. Выглядело так, будто он унюхал чей-то пердёж.

— А как вашего зятя зовут, вы говорите?

— Бобровский Алексей… Отчество не помню. Отчество надо?

Митин откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу и скрестил руки на груди.

— За что же он с вас трясёт бабло? — спросил капитан.

— А это важно?

— Конечно. Может, вы ему должны. Знаете, так бывает. Люди занимают в долг, отдавать не хотят и бегут к нам, строчат заявление, что у них вымогают.

— Нет. Я ему не должен.

— Но не просто же так?

Никита пожал плечами.

— Семейные разборки, понимаете?

Митин улыбнулся.

— Уверены?

— Ещё бы!

Митин перестал улыбаться.

— Скажите, но с какого хера вы бежите в полицию решать семейные разборки? Вы видели над входом табличку «Решение семейных проблем»? Видели?

— Но триста тысяч! Зять, падла, с меня трясёт.

— Ещё раз. За что? Если скажете, что просто так, я вас прямо отсюда отправлю на десять суток, в камеру к бомжам и чуркам.

У Никиты открылся рот.

— Правда?

Митин снял трубку телефона. Для вида.

— Ладно, слушайте. Там такое дело. Он должен был съехать из квартиры нашей семьи. Но сейчас упёрся. И требует отступные. Хотя мы давно обо всем договорились. Кто-то его науськал, какая-то подлюга.

— А он прописан там?

— Да, но мы договорились, что он выпишется, — сказал Никита.

— И?

— А он теперь деньги за это требует, скотобаза.

Митин покивал.

— Так в чём он не прав? Смотрите, какая ситуация. Вы со своим родственником договорились, что он свалит из квартиры, где прописан. Просто так. Вы, конечно, довольны. Доволен ли он? Не думаю. Он решает, что ситуация складывается не совсем справедливо, даже говённо. Правильно? Он вполне разумно требует отступные. Причём сумма далеко не космическая. Смех, а не деньги. А иначе он останется в квартире. На законных основаниях, кстати. Вам это не нравится. Но жизнь так устроена, всегда кому-то что-то не нравится. В такой ситуации, как ваша, у меня для вас только один совет.

— Какой? — спросил Никита.

— Договориться с родственником.

— А заявление?

— А про заявление забудьте, — сказал Митин. — Это ваши фантазии. Никто у вас не примет заявление. Потому что вы клоп.

— Кто?!

— Наглый, жадный клоп и кровосос. Без стыда и совести. Хотите своей жопой усидеть на двух стульях, и чтобы полиция вам в этом помогла?

— Нет, — сказал Никита. — Всё не так. Просто мы с ним договорились. Он сказал, что съедет. Теперь он говорит, чтобы я ему башлял. Это же беспредел.

— Прощайте, — сказал Митин.

— Как это?

— Дверь у вас за спиной.

— Но…

— Знаете, что такое гильотина?

— Нет.

— Ай, ладно, не важно. Просто идите вон отсюда и решайте свои семейные проблемы сами.

Никита продолжал сидеть и таращиться на Митина. Тот достал из ящика стола небольшой чёрный шокер. Нажал на кнопку. Шокер затрещал, выстрелив маленькой синей молнией.

— Это ускоритель, — сказал Митин. — Могу помочь.

Никита выскочил из кабинета, спустился в дежурную часть.

— Я хочу подать заявление.

— Двенадцатый кабинет, — ответил рыжий лейтенант. — А, это вы? Там нет никого, что ли?

— Есть. Но заявление не принимают.

Рыжий лейтенант достал откуда-то снизу пластиковую чашечку с чаем и немного отпил.

— Ну. Тогда. Боюсь. Что…

Он замолчал. Немного подумал и сказал:

— Очистите помещение. Очистите. Вы оглохли?

Митин тем временем написал Бобровскому эсэмэску: «Мои условия те же, что и раньше». Почти сразу его смартфон заиграл песню «Белый лебедь на пруду». Но это был не Бобровский.

— Слушаю, — сказал Митин. — Здравствуйте, Таня.

28

Бобровский зашёл в квартиру. С кухни раздавались голоса. Он снял ботинки. Голова уже не кружилась. Но чувствовал себя Бобровский неважно. Его тошнило. Тело было слабым и вялым. Никита куда-то пропал. Бобровский решил, что подождёт до вечера и сам ему позвонит. Пришло странное эсэмэс от Митина. Но отвечать ему Бобровский не стал.

Он выглянул на кухню. Игорь и Виталий сидели за столом и ели из пластиковых контейнеров лапшу быстрого приготовления.

— Где Никита? — спросил Бобровский.

— Убежал куда-то, — ответил Игорь. — Говорит, вы нас выгонять станете. Станете?

Виталий перестал жевать и шмыгнул носом.

— Пока нет, — сказал Бобровский.

— Мы холодильник отключили, — сказал Игорь. — Но там ничего нет. Только чашка с какой-то жижей.

— Чага, наверно? — спросил Виталий. — Батяня мой онкологию чагой лечил.

— Вылечил?

— Ну нет, конечно. Ты чего? Это же бред.

— А я читал, помогает.

Бобровский открыл холодильник, забрал чашку и ушёл в комнату. Плесени стало больше. Холодильник последние несколько месяцев плохо морозил. Продукты всё время были мокрые, быстро портились. Настя говорила, что надо купить новый холодильник. Бобровский отвечал, что дешевле вызвать мастера. Так ничего и не сделали.

В комнату зашёл Никита. Вид у него был потрёпанный и несчастный. Волосня на голове разметалась.

— Предлагаю переговоры, — сказал Никита. — Парни работают?

— У них обед.

— Хорошо. Я тебе предлагаю пятьдесят тысяч.

Бобровский молчал.

— Ну что? Согласен? Согласен же? Двадцать пять даю сразу. И двадцать пять после выписки.

— Если ты будешь торговаться, я задеру до пятисот, — ответил Бобровский.

— Стой. Я сейчас вернусь.

Никита вышел в коридор. Потоптался там и закрылся в туалете. Бобровский поднёс к губам чашку, тем местом, где остался след от помады, и медленно выпил чай. «За тебя, дорогая», — подумал он. Во рту стало кисло.

Никита сидел на краешке унитаза и разговаривал по телефону.

— Мама, просто переведи мне сейчас хотя бы двести, а лучше триста, и я от него отделаюсь. Отдам, и пусть валит отсюда. Сразу же. Забудем о нём, как о пожаре.

— Каком ещё пожаре? — спросила Лариса Ивановна.

— Не знаю. Просто выражение.

— Господи, как я устала от всего!

— Послушай, мамуля, этот клещ, этот таракан, он не идёт на уступки. Я предложил ему сто. И двести. Он просит пятьсот. Точка.

— Бедная наша семья, столько горя свалилось! Сынок.

— Да, мама?

— Может, ещё раз в милицию попробовать?

— Менты не хотят ничего делать. И если подумать, они тут ничего сделать не смогут. Если только им забашлять.

— Так, может, лучше им заплатить?

— Но не факт, что они не кинут. И потом, сто лет пройдёт.

— Значит, платить этому мерзавцу?

— Выхода нет, похоже, — вздохнул Никита.

— Погоди, отец что-то хочет сказать.

В трубке раздался голос Валерия Кузьмича:

— Сынок, морду ему набей!

— Ой, папа, если бы это помогло как-то, я бы его порвал на тряпки. Дай маму.

— Никит, только пусть он сразу же уходит, — сказала Лариса Ивановна. — Немедленно. Даже вещи ему не отдавай. В чем есть, в том пусть и идёт.

— Нам ещё надо в паспортный стол. Заявление писать.

— Но его точно выпишут?

— Конечно. Даже адрес есть — куда. Я нашёл.

— Что за адрес? Ты жильё, что ли, нашёл этому гнусному сморчку?

— Да это какая-то халупа в области, там наверняка уже куча таджиков прописана, — сказал Никита. — Просто адрес.

— Ладно. Мне надо подумать. Сколько, ты говоришь, надо перевести?

— Хотя бы триста. Прямо мне на карту. А я ему переведу. Но лучше бы пятьсот. Я, мама, совсем на мели. А ещё ремонт же.

Мама взвыла.

— Чёрт, да лучше бы его в Чечне убили, прости господи! Такие траты на эту тварь, пса подзаборного!

— Ты номер моей карты помнишь? — спросил осторожно Никита.

— Записано где-то в тетрадке. Сейчас. Хорошо. Сейчас. Пусть подавится.

Никита нажал отбой, сунул телефон в карман и смыл воду в унитазе, хотя в этом не было необходимости. Потом он вернулся в комнату. Бобровский полулежал на диване с закрытыми глазами. И, кажется, не дышал. У Никиты заколотилось сердце. Он тронул зятя за плечо. Потом потряс. Бобровский открыл глаза.

— Дрыхнешь? — сказал Никита. — Вымогатель. Значит, условия такие. Сейчас я тебе перекину бабло. Стой, у тебя же карта есть? Хорошо. Я скидываю тебе бабло на карту, потом мы идём в паспортный стол, ты пишешь писульку… Нет, сначала идём в паспортный стол.

— Сначала деньги, — сказал Бобровский.

— Ты обманешь, обманешь! — замахал рукой Никита.

— А ты?

— Нет уж, я не обману.

Никита достал телефон, проверил счёт в приложении. Деньги ещё не пришли. «Можно было и миллион загнуть, — подумал он. — У матери их шесть, лежат дохлым грузом».

— Так вот, получаешь деньги и сразу уходишь, — сказал Никита. — Сразу же. Без вещей.

Бобровский закрыл глаза.

— Слышь, зять? Алё!

«Да он же не в себе, сука!» — подумал Никита.

У него вдруг прихватило живот.

— Ладно, сейчас придут баблишки, и всё разрулим, — сказал Никита и ушёл в сортир.

29

Бобровский дремал. И ему снился сон. Будто бы он едет в поезде, почему-то через город, за окном проносятся дома, дома, дома. Потом он почувствовал, что кто-то сидит рядом, касается его ногой. Но посмотреть, кто это, было страшно. Откуда-то выплыл иррациональный тёмный ужас. Вот они въехали в промзону. У железнодорожной насыпи показался проржавевший остов сгоревшей давным-давно машины. Бобровский скосил глаза на соседа и сразу увидел голую грязную ступню, край зелёного шёлкового халата…

— Вставай, бывший зять, — громко сказал Никита.

Бобровский открыл глаза.

— Деньги пришли. Сейчас будем рулить, как и что сделаем.

— Кошмар приснился, — ответил Бобровский и потёр лицо ладонями.

— Так тебе и надо, — сказал Никита. — Заслужил.

— Ширинку застегни.

— А? Что? Едри твою мать!

Никита застегнул ширинку на своих светло-голубых джинсах. Сел рядом.

— Давай думать, Лёха. Как нам друг друга не кинуть?

Бобровский достал из кармана бумажник, показал Никите банковскую карточку.

— Вот на этот номер.

— Ну конечно, ага…

— Давай, — сказал Бобровский.

Никита поёрзал, почесал голову.

— Не знаю, не знаю даже.

— Ну, сходи в туалет ещё, посоветуйся с мамой, — сказал Бобровский.

Он встал и прошёлся по комнате. Немного размялся.

— Не надо мне ни с кем советоваться! — выкрикнул Никита. — Давай свой блядский номер.

Бобровский продиктовал. Никита возился со смартфоном.

— Держись, сука, зятёк, — сказал он. — Сейчас на тебя свалится гора денег. И попробуй только кинуть меня!

— Ну прямо гора! — ответил Бобровский.

— Давай, проверяй счёт. Деньги ушли.

Тут Бобровский сообразил, что не знает, как проверить счёт. В Настином смартфоне были её собственные банковские приложения. Он ими не пользовался.

— Так, — сказал Бобровский. — Чего тут? Где?

Никита подскочил.

— Что, началось? Мозги мне ебёшь?

— Погоди, сейчас соображу.

— Тьфу, мудак, дай сюда. Где тут сбербанк-онлайн? А какой пароль?

— Не знаю. Это Насти.

— Ебёна мать! Симка твоя? Давай, регистрируйся живо. Не в банкомат же нам переться. Двадцать первый век! Зятёк, старина, ты что, в лесу живёшь?

Минут десять они возились с приложением.

— Удали это говно, — сказал Никита. — Теперь вот эту иконку. Пиши сюда: сбербанк-онл… А, вот вылезло само, ткни пальцем. Теперь скачай. Сюда ткни. Так, чего оно не скачивается? О, вот, пошло. Так, блядь, что так долго?! Ну и телефон! Это ты его Насте купил? А батарея, сколько миллиампер в час? Так, тихо, номер телефона свой. Номер карты. У тебя хоть к этому номеру привязано?

— Да.

— Слава богу! — заорал Никита.

В комнату заглянул Игорь.

— Я извиняюсь, конечно. Нам надо в магазин отлучиться.

— Пиздуйте, чего спрашивать-то? Так, чего оно не шевелится? Ну, сука, тупой Сбербанк! А, вот: «Добрый день, Алексей Иванович». Ну добрый день, пидорасы.

— Заткнись ты, — сказал Бобровский.

Никита ткнул пальцем в экран.

— Вот, смотри, зятёк, твои триста кусков.

Бобровский смотрел на экран. На его карте теперь было триста тысяч. Ему вдруг и правда показалось, что это гора денег.

— Понял? Всё, пошли в паспортный стол.

— Погоди-ка. Покажи, как ты перекинул мне деньги.

— Ты, твою мать, точно из леса. Вот здесь, видишь? Переводы. А тут просто номер карты вводишь и перекидываешь. А, ещё эсэмска придёт с кодом. Понял?

— Да.

Бобровский сунул телефон в карман.

— Всё, пошли в паспортный стол, — повторил Никита. — Сейчас, скажу парням, что мы уходим.

Он вышел из комнаты. Бобровский огляделся. Заметил нож, торчащий из потолочной лампы. Хотелось взять что-нибудь на память. Он не собирался сюда возвращаться. Вернулся Никита.

— Парни же в магазин свалили, я забыл. Идём.

Бобровский взял чашку из-под чая и сунул в передний карман штанов. Стало неудобно. Карман оттопырился. Но Бобровский оставил всё, как есть.

— Что там у тебя? — спросил Никита.

— Чашка.

— Хорошая? Ценная? Что это? Фарфор? Лёха, мы договорились, ты уходишь пустой.

Они спустились во двор. Бобровский подошёл к раздолбанной «девятке» и заглянул в салон. Внутри всё было обсыпано битым стеклом. Валялись банки из-под пива, сигаретные пачки, засохшая мандариновая кожура.

— Нравится тачка? — спросил Никита.

— Да, хорошая, — ответил Бобровский. — У меня тоже была машина раньше.

— Такое же ведро?

— Тоже хорошая.

Никита пнул мелкий камешек.

— Может, пойдём уже, зятёк? Или ты у каждой выгребной ямы будешь останавливаться? Времени мало. Что за манеры у тебя?

— Времени мало, — согласился Бобровский.

30

Никита сильно нервничал. В какой-то момент он взял Бобровского за руку.

— Ты чего? — спросил тот. — Думаешь, я сейчас сбегу?

— Нет, нет. — Никита убрал руку и стал чесать голову. — Слушай, вытащи чашку из кармана. Она так торчит. Ты похож на ебанько.

— Ладно.

Бобровский кое-как вытащил чашку и понёс в руке.

— Нет, спрячь назад, убери, так ещё хуже.

— Хорошо.

Бобровский засунул чашку в карман.

— Нахер она тебе вообще? Я-то думал, что-то ценное, а это стекляшка дешёвая.

Никита раскраснелся. От жары. От нервов. Бобровский задумался, что будет делать, если этот его бывший полуродственник сейчас свалится с инфарктом. Он даже представил, как Никита корчится на асфальте, держась за грудь; хлипкие волосы растрепались, лицо расползлось, глаза испуганные, к щеке прилип окурок. Зятёк, помоги! Бобровскому стало жалко его.

К ним пристал алкаш и чуть не довёл Никиту до истерики. Сначала он просто волочился следом и просил немного мелочи. Потом обогнал и зашёл спереди.

— Мужики, ну рублей семь, десять есть же? Я нассал на пол в квартире. Но я убрал за собой.

Никита заорал. И врезал ему пендаль. Алкаш побежал прочь. Никита погнался за ним, но опомнился и остановился.

— Я бы их отстреливал, — сказал он, тяжело дыша. — Ездил бы по городу и бамс, бамс прямо в башку. Зачем они живут? Какой от них толк? Вообще много бесполезного в мире, ты замечал, зятёк? Коты, например. Ну ладно, коты пусть мышей ловят. Но их много. Половину смело можно утилизировать. Я про людей вообще молчу. Например, татуированные бабы. Я бы их под шлифовальный станок укладывал.

Бобровский его толком не слушал. Он думал, что будет делать, если коллектор обманет его, хапнет деньги, но не скажет, где Настя. Получалось, что сделать он ничего не может. И ещё он не мог избавиться от засевшего в голове образа — грязной лодыжки, торчащей из-под груды кирпичей. Никак не получалось вспомнить. Откопал он её? Или нет?

Они пришли в паспортный стол. Очередь была небольшая. Никита стал нервничать ещё сильнее. Он расхаживал по коридорчику, останавливался у информационных стендов, быстро читал, снова расхаживал, громко вздыхая. Когда Бобровский заполнял форму, он выглядывал из-за плеча и сопел прямо в ухо. На бумагу упало несколько капель его пота.

— Запиши новый адрес, — сказал Никита. — Поселок Марово, улица Песчаная, дом восемь.

— А там есть дом? — спросил Бобровский.

— Конечно, можешь даже жить там, — улыбнулся Никита. — Только пол надо постелить. И крышу поменять. Но стены довольно прочные.

Его начало отпускать. Бобровский отдал заявление и паспорт. И тут Никита успокоился окончательно. Они вышли на улицу.

— Давай прощаться, зятёк? Ой, а ключи, ключи от квартиры?

— В прихожей, на тумбочке, — сказал Бобровский.

И пошёл прочь. Свернул за угол дома, достал телефон и набрал номер. Долго никто не отвечал. Бобровский посмотрел, правильный ли номер. В этот момент Игнатьев ответил.

— Что тебе, марамой?

Кажется, он был за рулём.

— Деньги у меня, — сказал Бобровский.

— Нихера себе, ты скоростной! Вот видишь, как жопу припекло, так и баблишко всплыло. Перезвони через пять минут.

Игнатьев бросил телефон на сиденье и заехал во двор. Остановился напротив подъезда. В соседнем жила медсестра. На третьем этаже. Игнатьеву были видны её окна. Можно было добросить камнем. Но он придумал кое-что получше. Через «Авито» Игнатьев купил пятилитровую канистру серной кислоты. Осторожно отлил в банку ёмкостью ноль семьдесят пять. Этого должно было хватить. Примерно через полчаса медсестра выйдет из дома. Сегодня по расписанию у неё ночная смена. Она пойдёт через двор по грунтовой дорожке, проложенной между кустами шиповника. Игнатьев там её и уделает. Пока всё складывалось очень удачно.

Он набрал номер вдовца. Тот ответил мгновенно.

— Значит, так, — сказал Игнатьев. — Сейчас я тебе скидываю номер карты. На неё перечисляешь баблишко. Потом я тебе отсылаю адрес, где твоя баба лежит. Едешь, забираешь. Все довольны.

— Обманешь, — ответил Бобровский.

Прозвучало жалко. Игнатьеву вдруг и правда захотелось его кинуть. Но тогда пришлось бы самому избавляться от трупа.

— Мне твоя баба без надобности. Была бы хоть живая. Конец связи.

Игнатьев нажал отбой. Потом отправил эсэмэс с номером карты. И стал ждать, поглядывая на дверь соседнего подъезда. Банка с кислотой стояла на заднем сиденье. Она была плотно закрыта стеклянной крышкой с металлическими зажимами. Медсестра должна была скоро выйти. Мимо машины прошёл крепыш с мрачной рожей, глянул в салон. Игнатьев хотел показать ему средний палец, но тут пришло эсэмэс: деньги поступили на счёт. «Я мастер, настоящий профи, кто со мной свяжется, тот будет сосать у старого коня, — подумал Игнатьев. — Главное — творческий подход. Любого можно прижучить. Неприкасаемых нет. Это только в кино про гангстеров были неприкасаемые, да и тех половину поубивали».

Он написал Бобровскому адрес. А потом набрал номер Кристины.

— Ты занята? — спросил Игнатьев.

— Я была у врача. Случилось кое-что очень плохое. Надо поговорить.

— Потом, потом. Я работаю. Слушай, к тебе сейчас один мудак приедет, отдашь ему мои вещи.

— Какие вещи?

— Ты дура, что ли? Я у тебя в кладовке оставил мешок. Забыла?

— Вспомнила, — сказала Кристина.

— Ты в него заглядывала?

— А надо было?

— Нет. Там ничего интересного.

Игнатьев увидел, как из подъезда вышла медсестра. Сначала она осторожно выглянула, осмотрелась, постояла у двери и припустила быстрым шагом через двор.

— Всё! — рявкнул Игнатьев. — Мне пора.

Он нажал отбой, взял банку и вылез из машины. Медсестра уже шла по дорожке. «Сука, вышла раньше! И как рванула!» — Игнатьев побежал догонять. Он приблизился к ней. Оставалось метров десять. Игнатьев осторожно снял крышку и сунул в карман, из банки пошёл легкий дымок. От возбуждения его слегка затрясло. И тут сзади окликнули:

— Эй, гной!

Замедляя шаг, Игнатьев оглянулся и успел увидеть мрачного крепыша в чёрной футболке с какой-то надписью. Крепыш выбросил прямой короткий удар в подбородок Игнатьеву. Бывший омоновец успел услышать хруст своей челюсти и почувствовать резкую боль, расколовшую лицо на две части. Он попятился, оступился и вылил себе на голову всё, что было в банке. Медсестра завизжала. А что происходило дальше, Игнатьев не видел и не слышал. Ослепший и оглохший, с горящей головой, он побежал, не разбирая дороги. Промчался через двор и упал рядом с мусорными баками у распределительной будки.

«Нихуя себе, — подумал Митин. — Ну ни хуя ж себе!»

31

Дверь открыл неопрятный толстяк лет сорока. От него несло перегаром, табаком и чем-то вроде протухшей квашеной капусты. Белая футболка была обляпана пятнами кетчупа и горчицы. В руке толстяк держал ножку табуретки.

— Ты кто? — спросил толстяк. — Ты что, не видел объявление на двери?

— Нет здесь никакого объявления, — ответил Бобровский.

Толстяк выглянул и осмотрел дверь.

— Было. Кто-то содрал. Ладно, хер с ним.

— Я живу в соседнем подъезде, — сказал Бобровский.

— И что?

— Хочу одолжить твою машину до завтра.

Толстяк осмотрел обувь Бобровского. Потом лицо.

— Зайди.

Бобровский зашёл в прихожую. На коврике лежал рыжий кот. Ещё один кот, белый, с чёрными пятнами, вытянулся рядом с вешалкой.

— За мной, — сказал толстяк.

Они прошли на кухню. Здесь тоже были коты. Двое лежали на стуле, в обнимку, белый и чёрный. Ещё один рыжий лежал на столе. Толстяк подвёл Бобровского к окну.

— Смотри! — Он показал пальцем на разбитую красную «девятку», стоявшую во дворе. С надписью «хуй» на капоте.

— Что?

— Вот моя машина, — сказал толстяк. — Я её тут недавно отрихтовал.

— Я видел.

— Ладно. А то я решил, что ты меня с кем-то спутал.

Он отложил ножку табуретки, заглянул в холодильник, долго там что-то выбирал, но так и не выбрал.

— Одолжишь до завтра? — спросил Бобровский.

Толстяк взял со стола кота и прижал к груди. Потом поцеловал.

— Забирай хоть совсем. Нам с Мотей она не нужна. Правда, Мотя?

Кот резко вырвался и убежал.

— Тьфу, пидор! Никакой благодарности у этих гадов. Ссут все в раковину.

Он снова заглянул в холодильник, достал банку морской капусты и начал есть пальцами. Бобровского замутило.

— На двери висело объявление, — сказал толстяк, жуя. — Знаешь, что там было написано?

— Что? Оставь надежду, всяк сюда входящий? — сказал Бобровский.

Толстяк задумался.

— Нет. Но звучит неплохо. Это из кино?

— Не знаю. В одном городе видел, написано на въезде.

— А я вот написал, что прежде чем нажать звонок, хорошенько подумай, действительно ли тебе это нужно.

Бобровский покивал.

— Да, да, мне нужно. Очень нужно.

Толстяк убрал капусту в холодильник. Выглянул в окно.

— Ну, забирай, забирай, говорю. Это мёртвый хлам.

— Мне только на вечер.

— Побомбить, что ли, решил?

— Раньше я бомбил, — сказал Бобровский. — Лет десять назад. А потом машину угнали.

— Кто?

— Не знаю. Правда, была одна девушка.

— Красивая?

— Не помню. Сумасшедшая. Она говорила, что я её изнасиловал в той машине.

— Так, — сказал толстяк. — Продолжай. Это ты был?

— Конечно нет. Наверно, угонщики. А может быть, это ей всё почудилось.

Бобровский не знал, зачем это всё рассказывает. Он умолк. Достал из кармана чашку и стал вертеть в руках.

— У тебя чашка в кармане, — сказал толстяк и начал смеяться.

Он долго смеялся, закрыв лицо руками. Потом успокоился, смахнул набежавшие слёзы.

— Ох, вот так номер! Говоришь, девица была сумасшедшая? А ты сам-то не сумасшедший?

Прибежал рыжий кот и запрыгнул на стол. Толстяк показал на него пальцем.

— Вот смотри. Эти коты как бабы. Я его хотел приласкать. Он меня оцарапал. Но виноватым себя чувствую опять же я. Ты любишь котов?

— Да, — сказал Бобровский. — Коты мне нравятся.

— А у тебя есть кот?

— Нет.

— Почему?

— У жены была аллергия.

— Я свою выгнал, — сказал толстяк. — Гнал по улице и бил ремнём по жопе.

Бобровский молчал.

— Как тебя зовут?

— Алексей.

— Надо же. Меня тоже.

Толстяк протянул руку. Бобровский пожал.

— Говоришь, в соседнем подъезде живёшь?

— Да.

— А я тебя не помню. С другой стороны, я даже не всех соседей помню. Забирай машину.

Он отвернулся к окну.

— Ключи дашь? — спросил Бобровский.

— Там ключи не нужны. В бардачке лежит отвертка, воткнёшь её в замок зажигания и ехай.

Бобровский вышел из квартиры, спустился по лестнице. У двери подъезда стоял дворник.

— Ну что, открыл? — спросил дворник.

— Открыл.

— А в драку полез?

— Нет, — сказал Бобровский. — У него там коты.

— И машину отдал?

— Отдал.

— Только, я прошу, вы её назад не пригоняйте.

Бобровский пожал плечами.

— Не знаю. Посмотрим.

— Да этот хлам только место занимает. Она ему не нужна. Люди жалуются. Эвакуатор не забирает. Бросьте её где-нибудь, и всё.

Дворник посмотрел на Бобровского внимательнее.

— Это же у вас супруга скончалась недавно?

— Моя, да.

Бобровский прошёл мимо дворника, залез в машину. Он заметил, что этот толстяк, Алексей, стоит у окна и смотрит. В бардачке было свалено много хлама — несколько пустых одноразовых зажигалок, несколько пачек из-под сигарет, батарейки, пустые блистеры от таблеток: андипал, цитрамон, панкреатин. Нашлась отвертка с резиновой ручкой. Бобровский воткнул её в раздолбанный замок зажигания и покрутил. Машина вздрогнула и завелась. Толстяк Алексей отошёл от окна.

32

Кристина больше не принимала клиентов. Она зашла на проститутский сайт и удалила свою анкету. Потом сделала то же самое на нескольких сайтах знакомств. Но звонить ей не перестали. Новым клиентам Кристина отвечала, что ошиблись номером. Старым говорила, что уехала, вернулась в свой город. Она не знала, что будет дальше делать. Ехать на родину не имело смысла. Там её никто не ждал. Кристина посчитала деньги — несколько заначек наличными и три счёта на разных картах. Этого должно было хватить на то, чтобы ещё примерно полгода снимать квартиру. Не считая еды, одежды и прочих мелочей. Самое главное, не считая лечения. Врач сказал, что при правильной терапии можно спокойно дожить до старости.

Нужно было составить план. Для начала Кристина решила сменить квартиру. Обрубить все связи. Может, переехать в область. Хотя этот вариант ей не нравился. Много суеты и лишняя трата денег. Пока что она сидела в кровати с ноутбуком на коленях и выбирала варианты аренды жилья. Её смартфон заиграл мелодию из фильма «Профессионал». Кристина ответила.

— Это я, — сказал Герман. — Не разбудил?

— Нет, я не спала. Но я никого не принимаю. Я приболела.

— Это ладно, — ответил он. — Ты Сашу не видела сегодня? Он не у тебя случайно?

— Нет.

— Точно?

— Его здесь нет, — сказала Кристина.

— Он пропал куда-то. Странно. Телефон не отвечает.

— Появится, наверно.

— Он не приходил сегодня? Ничего не говорил? — спросил Герман.

— Нет, — ответила Кристина. Потом вспомнила. — А, он же звонил, сказал, что кто-то приедет его вещи забрать.

— Когда звонил? Какие вещи? Он у тебя вещи свои хранит?

— Часа два назад. Он оставил какой-то мешок недавно.

— Ты смотрела, что там?

— Нет.

— Может, ограбил кого?

— Я не знаю, — сказала Кристина. — Это не моё дело. У меня своя жизнь. И сейчас у меня проблемы.

— Так, что он сказал? — спросил Герман.

— Когда?

— Когда звонил. Что он сказал?

— Ну ничего. Что кто-то сегодня приедет и заберёт его вещи. И всё.

— Совсем всё?

— Да, он сказал, что ему пора идти.

— Может, он покончил с собой?

— Это ещё с чего? — удивилась Кристина.

— Мало ли. Работа нервная. Такое бывает. Один мой знакомый вот всё шутил, смеялся, а потом повесился.

— Вряд ли, — сказала Кристина.

— В общем, если он появится, пусть сразу со мной свяжется. Хотя я ему сообщение оставил. Но, может, он телефон проебал. Не знаю.

— Я поняла, — сказала Кристина. — Герман.

— Чего?

— Я, наверно, скоро уеду.

— Зачем?

— Я заболела. Придётся бросить работу.

Герман молчал. Казалось, он её не слушал. Потом сказал:

— Ага. Ладно. Ты к врачу лучше сходи. Варенья поешь. Чего там ещё?

— Ничего, — сказала Кристина и нажала отбой.

Нужно будет сменить номер. Никому до неё нет дела. Уроды. Какое варенье? Кристина кинула телефон на кровать. Вообще-то, по-хорошему, следовало бы предупредить Германа и остальных, чтобы сходили срочно сдали анализы. Но после этого её, скорей всего, просто убьют. Или посадят. Хотя она ни в чём не виновата. Никто их сюда силой не тащил.

В дверь позвонили. Кристина посмотрела на часы. Начало двенадцатого. За окном уже стемнело. Она не хотела открывать. Но надо было поскорее избавиться от чужих вещей и многих своих, чтобы быстро и спокойно сменить квартиру.

Кристина открыла. На пороге стоял бледный, тощий небритый мужик с ввалившимися красными глазами. Он был похож на смертельно больного человека. Кристине стало жутко.

— Вы за вещами? — спросила она.

Мужик неуверенно пожал плечами. Он странно таращился на Кристину. Потом сказал, медленно подбирая слова:

— Мой знакомый. Кое-что оставил здесь.

— Ну да, я знаю. Вещи. Он меня предупредил, что вы зайдёте, забрать. Правильно?

— Да. Но я что-то не ожидал…

— Слушайте, — сказала Кристина. — Забирайте и уходите. Мне некогда.

Бобровский зашёл в квартиру. Неприятного запаха не было. Всё как-то странно складывалось. Он думал, тут будет какой-нибудь заброшенный дом под снос, с пустыми квартирами. Но дом оказался жилой. И встретила его баба, которую он видел у Вити Телегина.

— Мешок в кладовке, — сказала Кристина. — Забирайте сами.

Бобровский открыл дверь и зажёг свет. Баул стоял в углу. Он подтащил его к себе. Не очень тяжёлый.

— А Витя в курсе всего этого? — спросил Бобровский.

— Какой ещё Витя? В курсе чего? Я ничего не понимаю.

— Витя Телегин. Мы с вами виделись у него в офисе.

— Разве? Это в промзоне, что ли?

Она присмотрелась. И удивилась.

— Надо же, точно! Я вспомнила.

Бобровский вытащил баул и поставил перед собой.

— Так что?

— Что?

— Он знает?

— О чем знает? — спросила Кристина.

«Ебанутый», — подумала она.

— Про это. — Бобровский шевельнул баул.

— Он тут вообще причём?

— Не знаю. Вот и спрашиваю.

— Слушайте, — сказала Кристина. — Я очень устала. Уходите, пожалуйста.

— А вы?

— Я?

— Знаете, что здесь?

— Приблизительно, — ответила Кристина. — Сашины вещи. Если это что-то ворованное, если он ограбил кого, меня это не интересует. Он попросил у себя подержать, я сделала. На этом всё. Я вообще уезжаю скоро. И до всех вас, мудаков, мне не будет уже никакого дела. Хоть провалитесь вы. И Саша, и Герман, и вы.

Бобровскому показалось, что она сейчас расплачется. Он потащил баул к выходу. Тот чуть слышно шуршал.

— Извините, — сказал Бобровский. — Что расстроил вас.

— Ладно, ничего.

— В этом мешке моя жена.

— Что? — сказала Кристина.

— Моя мёртвая жена, — ответил Бобровский и выволок баул за дверь.

33

Настя была похожа на сломанную куклу. Бобровский осторожно вытащил её из баула и положил в гроб. Закрыл крышку и выбрался из могилы. Немного отдышался. Сил осталось мало. Хотелось лечь на краю ямы и уснуть. Он решил, что так и поступит. Но сначала закончит своё дело. Бобровский стал сгребать землю руками и сбрасывать в могилу. Она с легким стуком падала на крышку гроба. Земля пахла землёй. А от Насти не было никакого запаха.

По парку проехал велосипедист, освещая дорогу светодиодным фонариком. Потом где-то наверху, в ветвях, прочирикала ночная птица. Бобровский снова вспомнил, как в разрушенном городе разгребал кирпичный завал, из-под которого торчала голая грязная ступня. И приговаривал: «Раз — кирпич, два — кирпич, три — кирпич». Кажется, разгребать было легче, чем закапывать. Кто-то его окликнул. Потом оттащил за шиворот. Витя Телегин. Он не дал Бобровскому закончить. Несколько раз несильно дал по морде, потом увёл в палатку и стал поить водкой из фляжки. У водки был привкус керосина.

— Давай раскопаем, — сказал Бобровский.

— У тебя крыша едет, сука, — ответил Телегин. — Ещё раз туда сунешься, я тебя застрелю.

— Это женщина. Там краешек халата.

— Застрелю как взбесившегося пса, — сказал Витя без злобы.

К утру Бобровский совсем выдохся. Он не заметил, как взошло солнце. Фонари в парке погасли. По дорожке прошла старушка с карликовым пуделем на поводке. Она глядела на происходящее за кладбищенским забором, открыв рот. Бобровский тяжело дышал. Воздуха не хватало. Перед глазами вспыхивали маленькие молнии. Руки и одежда перепачкались землёй. Лицо, наверно, тоже. Но могилу он зарыл. И поставил на холмик чашку. «Вот и всё, моя милая, — подумал Бобровский, — я всё сделал. А что дальше?»

Он поплёлся к забору, перелез его с четвёртой попытки и забрался в салон «девятки». Бензина осталось мало. Можно было вернуться в город. Или поехать в другую сторону. Потом бросить машину, когда бензин закончится, и идти пешком. Просто идти, идти, идти. Бобровский подумал о Тобольске, городе, в котором он родился. Там его никто не ждал. Там ничего не было. Только могилы родственников на кладбище. Не густо, совсем не густо.

Бобровский посмотрел на себя в зеркальце. Он был похож на шахтёра, отпахавшего смену в забое. Надо бы помыться. Когда он последний раз мылся? А ел? Курил? На крышу что-то шлёпнулось. Потом на капот спрыгнула ворона и медленно прошлась по надписи «хуй». Когда он ехал на этом драндулете по городу, ему без конца сигналили, то ли приветственно, то ли возмущённо. Стоя у светофора, Бобровский заметил, что водитель соседней машины снимает его на камеру смартфона. На кладбище он возвращался в потёмках. Машин на улице было мало. У выезда из города Бобровский проехал мимо поста ГИБДД. Настя лежала на заднем сиденье. Тормозить его почему-то не стали.

Ворона взмахнула крыльями и перелетела на забор. Немного посидела, снова расправила крылья и исчезла среди ветвей. Бобровский сдал назад, кое-как развернулся, смял кусты и по грунтовой дорожке выехал к шоссе. Голова кружилась от недосыпа, от усталости и от всего, что с ним происходило. Выруливая на главную дорогу, Бобровский чуть не угодил под самосвал. Тот проскочил на расстоянии вытянутой руки, вопя клаксоном. «Наверно, назвал меня мудаком и пидорасом», — подумал Бобровский.

Он проехал через мост и остановился на обочине. Вылез из салона. На берёзе висел поблекший пластиковый венок. Бобровский подошёл ближе. На коре кто-то тщательно вырезал ножом «За что?». Надпись была старая, едва видимая. Бобровский спустился к реке. Берег был пологий, течение воды медленное. И сама река неширокая. Он попытался вспомнить название. Что-то короткое. Настя любила воду. Всё время летом ездила купаться. Не сюда. Куда-то на озеро. И тогда, в Таиланде, не вылезала из моря.

Бобровский разделся догола и зашёл в реку. Вода была холодная. Он поплыл, сначала брассом, потом кролем. Доплыл до противоположного берега, вылез. Утреннее солнце не грело. Жара наконец-то спала. Небо потихоньку затягивало тучами. Бобровский немного постоял, замёрз и переплыл назад, несколько раз нырнув с головой, смывая с себя кладбищенскую грязь. Потом он надел прилипающую к телу одежду и вернулся в машину. Воткнул отвёртку, покрутил. Проехав пару километров, Бобровский снова свернул на обочину. Глаза закрылись сами. Он откинулся на спинку и уснул без снов.

34

Заехать на стоянку не получилось. Шлагбаум не подняли. Бобровский нажал клаксон, и тот выдал приглушённый звук, похожий на стон умирающего льва. Из будки вышел охранник и сунул руки в карманы штанов.

— Что это за безобразие? — он пнул бампер. — На говне въезд запрещён.

Бобровский вылез из салона.

— Я на концерт.

— Серьёзно? — спросил охранник, разглядывая капот. — А билет-то у тебя есть?

— Есть, — ответил Бобровский. — Электрический.

Он проспал в салоне почти весь день и проснулся от странных звуков. Сначала Бобровский решил, что кто-то ему сигналит. Но рядом никого не оказалось. Мимо проезжали машины. Бобровский порылся в карманах и достал смартфон. Сработала напоминалка. Он прочитал сообщение: «Выступление К. Начало в 20.00. Приехать за полтора часа». Настя часто делала себе напоминания. Когда не было смартфона, она оставляла повсюду маленькие записки. Лепила листочки на холодильник и зеркало в ванной. Когда накапливалось много, Настя срывала все напоминалки, складывала в полиэтиленовый пакет и выбрасывала.

Бобровский посмотрел на часы. Было семь минут седьмого. Он воткнул отвёртку и поехал к концертному залу. Гаишники снова его не тормознули. Некоторые придурочные водители опять ему сигналили. А один покрутил пальцем у виска.

Над входом в концертный зал висел баннер; мужик с пустыми глазами широко улыбался и показывал большие пальцы. Бобровский вырулил к стоянке.

— Слушай, — сказал охранник. — Я тебя не пущу. Меня уволят. Оставь её где-нибудь. Никто это корыто не тронет. Вон, через дорогу, загони во двор.

Сзади посигналили. Бобровский оглянулся. Там стоял чёрный BMWx6. Охранник занервничал.

— Всё, уезжай, нахуй, блядь, умоляю.

— Есть сигареты? — спросил Бобровский.

Из салона вылез лысый мужик в дорогом костюме.

— Что там за ебанина приключилась? — заорал он. — Мы опаздываем.

Охранник вытащил пачку папирос «Путина», рассыпал и убежал в будку. Бобровский подобрал пару штук. Лысый мужик смотрел на него, открыв рот.

— Вы тоже на концерт? — спросил Бобровский.

— Какой концерт ещё? Это тренинг. Ясно? Лучший в стране. А может, даже на всём евразийском пространстве.

Бобровский забрался в машину, развернулся, освободив въезд, проехал к входу и оставил «девятку» под знаком «Для служебного транспорта». Рядом стояли иномарки. Из одной выглянул усатый водила.

— А, — сказал он. — Э-э-э.

Бобровский закурил и поднялся по ступенькам. От папиросы закружилась голова, он споткнулся и чуть не покатился вниз. Вышел ещё один охранник и схватился за голову.

— Что это? Кто тут корыто поставил? Какой мудак это сделал?! Эй, дядя, нельзя здесь курить, нельзя!

— На концерт сюда? — Бобровский показал пальцами с папиросой на дверь.

— Что? Да. Только выброси бычок, говорю. Я эвакуатор вызываю.

На контроле была небольшая очередь. Бобровский достал смартфон, нашёл билет. Люди проходили через рамку металлоискателя, у которой стояли ещё один охранник и контролёрша, толстуха лет пятидесяти, с листками в руках. Бобровский показал ей экран.

— Что вы мне суёте? — спросила толстуха. — Номер и фамилия?

Он назвал.

— Что такое? Странно. Тут женская фамилия. Бобровский? А здесь Бобровская. — Толстуха смотрела на листок в руке. — Может, опечатка?

Бобровский вдруг понял, что не помнит девичью фамилию Насти. Хотя это и не важно. Особенно теперь. А что на могиле? Да, на могиле фамилия «Бобровская», конечно. Как в паспорте. Она же сменила фамилию, когда вышла за него замуж.

— Ну что вы стоите? — спросила толстуха. — Люди же ждут.

— Металлическое на лоток, — подал голос охранник.

Бобровский прошёл через рамку, поднялся по ступенькам, свернул в коридор. На стенах висели афиши каких-то артистов. Лет семь или восемь назад он был тут вместе с Настей на каком-то сборном эстрадном концерте. Ей это было интересно. А он через пару песен ненадолго уснул в мягком кресле. Публика оказалась спокойная, никто не орал и не прыгал. Только в проходе две поддатые бабы лет по сорок пять танцевали и хлопали друг друга по задницам и ляжкам. Потом что-то случилось с фонограммой, звук стал как на зажёванной кассетной плёнке. Но это никого не смутило.

Бобровский разыскал зал. Он был уже почти заполнен. Его место оказалось с краю, в средних рядах. Соседка, девушка лет двадцати пяти с мальчишеской стрижкой и в больших очках, посмотрела на Бобровского.

— Вы знаете, что он вылечился от СПИДа? — спросила она.

— Кто?

— Лев Козырев. Он был нищий. Потом заболел СПИДом. Но вылечился и стал миллионером. Уникум.

— Правда? — сказал Бобровский.

— Конечно. Все про это пишут.

— А у вас тоже СПИД?

— С ума сошли? — сказала девушка. Очки съехали на кончик носа. — У меня стартап. Но я в тупике. Нужен толчок. Поэтому я тут.

— Ясно.

— А вы?

Бобровский пожал плечами.

— Мне особо пойти некуда. Вот я и решил…

— Что?

— Не знаю. Время скоротать.

— Шутите? Да? Шутите? — сказала девушка.

— Нет. А вы?

Свет в зале приглушили. А на сцене зажгли.

— Сейчас начнется. Ни слова! А то я вас покусаю, — сказала девушка.

— Вообще-то, есть один адрес, — сказал Бобровский, вспомнив, куда его выселил Никита. — Там стены…

Соседка зашипела, как кобра.

Под бой барабанов вышел Козырев. На двух больших экранах по краям сцены его лицо было величиной с избу. Он схватил микрофон, метнулся сначала в одну, потом в другую сторону и яростно заорал в микрофон:

— Вы что думаете, вы все неудачники?! Нет, нет и нет! Я вам это покажу и докажу.

— Бля, — тихо сказал Бобровский. От этих воплей у него заложило уши.

— Слушайте! Слушайте меня! Сегодня вечер, который изменит вашу жизнь! Встаньте все! Все встаньте!

И все шумно встали. Кроме Бобровского. Он сидел, закрыв глаза.

— Руки вдоль тела! Расслаблены! Да выпрямите же вы спину, бездельники! Вы что там, груз тащите на хребте? Это что за рабская осанка?! Вы хозяева жизни! Вы всем управляете! Всё в вашей голове! Всё в ваших руках! Напрягите мускулы и поцелуйте свой бицепс. Делайте как я!

Голос его отдалялся. Бобровский чувствовал, как рядом двигается соседка.

— Не смейте сгибать спину! Даже просто так! Это должна быть ваша привычная осанка! Никакой сутулости. Сядьте. Сейчас я покажу вам один фокус. Где мои теннисные мячики?

Бобровский встал и пошёл к выходу.

35

Он шагал по обочине трассы. Снова за городом. Сколько было до поселка? Километров тридцать? Пятьдесят? Или сто? Бобровский не знал. Это не имело значения. Главное, он шёл в правильном направлении. Бобровский в этом не сомневался.

Его обогнала чёрная машина и остановилась. Дверь с пассажирской стороны приоткрылась, в салоне зажёгся тусклый свет. Бобровский заглянул внутрь. За рулём сидел крепкий дедок, похожий на старого хиппана, с седой бородой, в жёлто-синей клетчатой рубашке.

— Залезай, — сказал дедок. — Подвезу.

Бобровский сел на пассажирское сиденье.

— Спасибо. Посёлок Марово знаете? Это по пути?

— Угу. Знаю, знаю, — сказал дедок. — Довезу.

— Далеко?

— Ну прилично. Пешком бы ты шёл очень долго.

— Спасибо, — повторил Бобровский.

— У тебя есть чего? — спросил дедок.

— В каком смысле? А, деньги? Нет, денег нет.

Бобровский подумал, что старик его сейчас высадит. Он порылся в карманах, нашёл папиросу.

— Больше ничего нет.

— Ага, отлично, — сказал старик. — Давай сюда.

И тут же закурил. Выпустил из бороды облако дыма.

— Табак, — сказал он.

За окном стемнело. Бобровский пытался разглядеть обочину трассы, но видел только сплошную черноту. «Как в Марианской впадине», — подумал он. И тут сообразил, что они едут через ночь с выключенными фарами. Дед ничуть не беспокоился. Он спокойно рулил, попыхивая папиросой.

— А-а, — сказал Бобровский. Потом кашлянул. — Вам что-нибудь видно?

— Всё путём, — ответил старик. — Боишься, что на нас из тьмы выплывет гигантский светящийся глаз?

— Боюсь, врежемся.

— Не врежемся. Дорога свободна. Я её как облупленную знаю. Каждый сантиметр и миллиметр. А то вот, помню, подвозил одного танкиста бывшего. Так он глазами бредил. Все нервы мне вымотал, пока доехали. Пришлось даже стукнуть его пару раз. Но всё равно скулил. Страшно ему было.

— Может, сумасшедший? — сказал Бобровский.

— Конечно, сумасшедший. Не соображал ничего.

— Зачем же везли?

— Ну так уж вышло, — ответил дед. — А ещё подвозил я раз одну пьяную бабу с тыквой. Так вот она всю дорогу норовила мне эту тыкву на голову надеть.

— Тоже стукнули? — спросил Бобровский.

— Нет, нет. Женщин я никогда не обижал. На заднем сиденье не дрючил. Можешь посмотреть. Всё чисто.

Он докурил папиросу и положил окурок в пепельницу. Потом включил ближний свет. Фары осветили пустое шоссе.

— Спасибо, — сказал Бобровский. — Так спокойнее.

Старик хмыкнул и не ответил. Дальше долго ехали, не говоря друг другу ни слова. Кажется, обоих это устраивало. Дорога летела навстречу. Бобровский равнодушно смотрел на неё, уткнувшись затылком в подголовник.

— И правда, — сказал он. — Вот едем и едем. А так бы шёл и шёл.

— А я про что?!

— Спасибо.

— Ты уже третий раз это говоришь. Хотя я не против.

— Часто, получается, людей подвозите?

— Бывает. Если вижу, что нужно подвезти.

— Раньше я тоже возил, — сказал Бобровский.

— Бомбил?

— Ага. У меня был москвич.

— Разбил?

— Угнали. С концами. Кому он только понадобился?

Старик пожал плечами.

— Я как-то вёз одного, а он нож достал. «Выматывайся из машины», — говорит.

— А вы?

— Я-то? Вылез. Он сел за руль. Но не уехал.

— Почему?

— С этой машиной могу только я управиться. Капризная. Как женщина. Но если к ней подход найти, вывезет из любой передряги.

— Марианской впадины, — сказал Бобровский зачем-то.

Дед засмеялся.

— Точно.

— А что потом было?

— Когда? С кем?

— Ну, с мужиком этим, который ножом угрожал?

— А ничего. Сам вылез и убежал.

— У меня недавно машина была, она обычной отвёрткой заводилась, — сказал Бобровский.

— Вот и такие бабы тоже есть, — ответил старик. — А мужики — вообще чуть ли не каждый встречный. Фигурально выражаясь, правильно?

— Да, правильно.

— Ты женат? — спросил старик.

— Да, был. Десять лет.

— Разошлись?

— Умерла, — сказал Бобровский.

— Давно?

— На днях.

— Бывает, — сказал старик.

— Грустно.

— Ну, что же поделать? Как писал один умный мужичок — мы все приговорены к смерти.

— Кто?

— Да был один. Умер уже. Ну-ка, погоди!

Старик затормозил у обочины.

— Приехали.

— Куда?

— А куда тебе надо было? Туда и приехали.

Бобровский огляделся. Вокруг была кромешная тьма.

— Ничего не вижу.

— Смотри. — Старик показал пальцем на лобовое стекло. — Вон, видишь огонёк?

Что-то тускло светилось вдали, будто одинокая звезда в дальнем космосе.

— Тебе туда надо идти. Будешь на месте.

— А вы уверены? — спросил Бобровский.

— Уверен. Что сидишь?! — закричал вдруг старик. — Иди давай! Думаешь, у меня время казённое? Вылезай, живо!

— Ладно, ладно.

Он выбрался из салона. Дверь тут же захлопнулась, и машина, шурша колесами, укатила. Бобровский огляделся, поднял голову. Небо тоже было чёрным. А бледный огонёк продолжал светить. Бобровский пошёл на него, высоко поднимая ноги, чтобы не зацепиться за какую-нибудь проволоку, торчащую из земли. Или не споткнуться о кочку.

Шёл он недолго. Огонёк светил из окна домика, стоявшего посреди поля. Бобровский разглядел дверь, открыл и зажмурился от яркого света. Он сразу почувствовал присутствие человека. Кто-то взял его за руку.

— Вот и Лёша пришёл, — сказала Настя.

36

Лев Козырев сидел в гримёрке и пил дрянной виски, оперативно купленный тур-менеджером в ближайшей «Пятерочке». Купить запивон тот не догадался. Приходилось глушить в чистом виде. У вискаря был привкус ацетона. Козырев чувствовал приближающуюся изжогу. Но делать было нечего. Без алкоголя он не смог бы уснуть ночью.

В дверь коротко постучали, и сразу вошёл тур-менеджер, толстый коротышка с кудрявой головой. Его звали Женя Феоктистов.

— Ну, ты как? — спросил он.

— Говно, — ответил Козырев, поднимая стакан. — Не мог ничего получше взять?

— Это самый дорогой, что был, — сказал Феоктистов.

— Ладно, хуй с ним, по пути в гостиницу что-нибудь возьмём. Тут есть приличные магазины?

— Сейчас проверю.

Феоктистов достал из кармана широких брюк смартфон размером с плитку шоколада.

— Потом посмотришь, — махнул рукой Козырев. — Говори, что там? Увезли жмурика?

— Ну неотложка его не стала забирать. Сказали ждать труповозку.

— Так что, он так и сидит в кресле?

— Не, его в подсобку куда-то отнесли. У кого-то обморок ещё случился. Но ничего страшного.

— А менты приехали? — спросил Козырев.

— Приехал один. Протокол составляет.

— Ладно. Меня будет допрашивать?

Тур-менеджер пожал плечами.

— Вот этого не знаю.

— Узнай. Не хочу тут торчать.

— Хорошо, Лев. Сейчас всё узнаю. Есть одно дело.

— Какое дело? — Козырев допил из стакана и кислотно рыгнул.

— Короче, одна тёлка хочет с тобой встретиться.

— Женя, срань, ты с глузду съехал?

— Стой, не кричи. Я бы её выпнул. Но она очень хороша. И без трусов.

— В смысле?

— В прямом. Я ей под юбку заглянул, когда по лестнице поднимались. Может, она тебе стресс снимет?

Феоктистов вытер взмокший лоб рукавом светлого пиджака.

— Не знаю. Хороша, говоришь? Ладно, пригласи. А сам сгоняй к менту, спроси, будет ли он со мной разговаривать.

— Ага, хорошо. Мне сразу возвращаться или погулять полчасика?

— Сразу. Тёлку возьмем в гостиницу, если что. Дам тебе её за баребуху пощупать.

Феоктистов вытер шею.

— Лев, это слово означает не то, что ты думаешь. Не совсем то.

— Не важно. Сходи, разнюхай.

Тур-менеджер вышел. Козырев плеснул в стакан отравы, но смог сделать только один маленький глоток. В гримёрку вошла высокая стройная девушка с короткой стрижкой и в больших очках на кончике носа. Козыреву очки не понравились. Но понравились короткая юбка и длинные ноги.

— Лев Сергеевич, — сказала девушка. — Как же я рада вас видеть. Это такая честь.

— Выпить хотите? — спросил Козырев.

— Ох, не знаю. Пожалуй. Меня это так потрясло всё. Этот человек. Он сидел в соседнем кресле. Мы разговаривали, общались. Я ему рассказывала про вас. И тут смотрю, он уже рот открыл. Я сначала думала, от восторга.

— Хорошо, что вы сразу не стали поднимать шум.

— Но тогда бы прервалось выступление. Я ужасно перенервничала.

— Выпейте, успокойтесь, — сказал Козырев и налил ей больше половины стакана.

— Это многовато.

— Сегодня можно. Давайте залпом.

Девица выпила в три захода и села напротив.

— У меня стартап, — сказала она. — Но мне необходим хороший толчок.

— Толчок, говорите? — спросил Козырев, глядя на её колени. — Думаю, смогу вам помочь.

— Ой, правда? Лев Сергеевич, вы такой милый!

— Зовите меня Лев. Я и по гороскопу лев. А родился в год тигра.

— А я весы. Родилась в год крысы.

Женя Феоктистов разыскал подсобку. Там всё было заставлено коробками. Тело лежало на полу у входа, накрытое старым покрывалом. Рядом на стуле сидел мужик, похожий на борца, в чёрной футболке с надписью «Беги от меня». Он что-то писал на листе А4, подложив папку.

— Я менеджер Козырева, — сказал Феоктистов.

— И? — ответил борец.

— Хотел узнать, будут ли у вас вопросы к нему.

Митин погрыз кончик шариковой ручки, глядя в одну точку. Потом продолжил писать.

— Сейчас закончу протокол. Потом поедем в отдел. Вопросы есть. Много вопросов.

— И это надолго?

— Как получится. Возможно, до утра.

— Но послушайте, — сказал Феоктистов. — Утром самолёт. Лев Сергеевич должен отдохнуть. Выступление было очень тяжёлым. А ещё это…

— Сочувствую, — пробормотал Митин, расписываясь. — И готов пойти вам навстречу. Криминала, похоже, никакого нет. А артист ваш наверняка ничего не видел.

— Он не артист. Он этот… как его… Чёрт, я уже слова забываю от нервов!

— Так что, по большому счету, нет никакой нужды его допрашивать. Мы же не формалисты. А прогрессивные люди.

Феоктистов достал бумажник. Наличности было несколько сотен.

— Можно на карту, — сказал Митин и протянул листок с номером.

Потом они оба достали смартфоны. Тур-менеджер сделал несколько манипуляций. Капитан проверил поступившую сумму и выпятил нижнюю губу.

— Боюсь, половину ночи всё-таки придётся провести в отделе, — сказал Митин.

Феоктистов снова достал смартфон. Митин проверил.

— Отдыхайте, — сказал он. — Тяжёлый же был вечерок?

— Да уж, да уж.

Женя вернулся в гримёрку. Девица сидела у Козырева на коленях, а тот гладил её ноги.

— Всё нормально, можем ехать, — сказал Феоктистов. — Пришлось мусору отстегнуть за это.

— Звони водиле, пусть к чёрному ходу подъезжает, — ответил Козырев. — И пойди, встреть его.

— Хорошо, сделаю.

Митин, переступив через ноги покойника, вышел из подсобки. У главного входа под табличкой «No smoking» курил сержант из патрульно-постовой службы, пуская дым в ночное небо.

— Труповозка приехала? — спросил Митин.

— Неа, — ответил сержант. — Смотрите, какая луна сегодня. Прям хоть вой.

Безумный, безумный, безумный день

(рассказ)

Снотворное подействовало быстро. Веки отяжелели, и Вернер поймал себя на мысли, что последние пять минут он беспрерывно зевает, совершенно утратив интерес к происходящему на экране телевизора. Часы показывали четверть одиннадцатого. Он редко ложился спать позднее полуночи, а в семь утра, как правило, был уже на ногах. Это не зависело от того, выходной день или рабочий. Вернер с детства привык к такому распорядку. Но в последнее время в его биологических часах случился необъяснимый сбой.

Всё началось несколько дней назад, когда он поссорился с Эльвирой. Ей хотелось сходить вечером в ресторан, а он жутко вымотался на работе, предложил заказать пиццу и провести вечер дома.

— Но я уже сделала причёску, — сказала Эльвира. — У меня новый маникюр.

Она показала Вернеру ногти. Бледно-розовый цвет ему не понравился. Но он промолчал.

— Я ужасно устал, с ног валюсь, — сказал Вернер. — Сегодня было четыре контрольных, потом школьный совет…

Вернер работал учителем в гимназии.

— Ладно, — сказала Эльвира. — Ты прав. Надеюсь, когда-нибудь ты станешь хотя бы директором.

Ему не понравился снисходительный тон.

— Обязательно надо стать директором? — спросил Вернер. — Обычный учитель…

Он так и не смог придумать: обычный учитель — что? Это его разозлило. Вернер стал бормотать какую-то невнятную чушь, скорее даже издавать возмущённые, нечленораздельные звуки. А Эльвира сказала, что рано утром ей надо снимать репортаж на автобусной станции, куда привезут новую партию беженцев. Поскольку это рядом с её квартирой, она переночует сегодня там. И она уехала, чмокнув Вернера в щёку прохладными губами. Уснуть он смог лишь под утро. «Миленькая буржуазная ссора», — думал Вернер, раздражённо ворочаясь в кровати. Ссора холодная, как айсберг. Бессмысленная, как «Чёрный квадрат» Малевича. Бесстрастная, как норвежский игрок в кёрлинг. Эти дурацкие образы и сравнения маршировали у него в голове парадным строем, мешая уснуть. Вернер вспомнил, как пару месяцев назад стал случайным свидетелем ругани супружеской пары, то ли из Польши, то ли с Украины. Всё происходило в соседнем супермаркете. Они орали друг на друга на непонятном рычащешипящем языке, потом стали плеваться, а под конец муженёк схватил свою бабу за волосы и попытался приложить головой о холодильник с пивом. Но баба оказалась не промах и обрушила на благоверного серию прицельных ударов. Охранники с трудом смогли их разнять. А Вернер подумал, что, вернувшись домой, эти поляки или украинцы наверняка сладенько потрахались.

С Эльвирой Вернер, конечно, помирился. Через день она ему позвонила и сказала, что зайдёт вечером, посмотреть вместе с ним её репортаж в выпуске новостей. И он, разумеется, обрадовался, что всё закончилось так мирно и скучно. Но сон нарушился. Теперь Вернер засыпал лишь после трёх часов, а в семь утра просыпался и, чувствуя себя разбитым, шёл в гимназию. Он пожаловался Эльвире, припомнив заодно и перепалку насчёт ресторана. О перепалке она не вспомнила или сделала вид. Но посоветовала обратиться к врачу. Вернер записался на приём к своему терапевту и сходил к нему сегодня после занятий.

— Это не совсем бессонница, — сказал доктор Аппель, разглядывая какой-то волосок у себя на ладони. Потом сдул его на пол. — Всего лишь позднее засыпание. Я пропишу вам лёгкое снотворное, это должно помочь.

— Может быть, что-то более сильное? — спросил Вернер.

— Более сильное может выключить вас на сутки, учитывая, что организм измотан малым количеством сна, — сказал врач.

— Завтра у меня всё равно выходной, так что можно спать сколько угодно, — сказал Вернер. При слове «спать» он с трудом подавил зевок.

— Лёгкое снотворное вам поможет, — произнёс твёрдо доктор Аппель. — А если нет, вы знаете, как снова записаться ко мне на приём.

По дороге домой Вернер зашёл в аптеку и купил снотворное. Шагая по улице, он читал инструкцию. Моросил прохладный октябрьский дождь. Нужно было рассосать несколько драже и ждать, когда сон свалит с ног. «Какое-то чертово плацебо наверняка», — подумал Вернер раздражённо. Он стал засовывать инструкцию в карманчик рюкзака и чуть не врезался в прохожего.

— Извините, — оборонил рассеянно Вернер.

Перед ним стоял молодой араб в дешёвом китайском пуховике и армейских штанах. Он смерил Вернера взглядом, полным презрения, и ответил что-то на своём языке. Тон был неприязненно-высокомерный, как плевок в лицо. Смутившись, Вернер обогнул его и ускорил шаг. Придя домой, он засунул в микроволновку замороженные тефтели, открыл бутылку безалкогольного пива, выпил стаканчик и позвонил Эльвире. Рано утром она уехала делать репортаж о лагере для беженцев где-то в Саксонии. Вернер хотел узнать, всё ли у неё в порядке и когда она вернётся. Телефон Эльвиры долго не отвечал. Вернер расхаживал по кухне, слушал длинные гудки и хмурил брови. Микроволновка мягко жужжала. «Слушай, успокойся, просто она занята сейчас, — сказал внутренний голос. И добавил: — Её насилует какой-нибудь грязный араб, а оператор лежит с перерезанным горлом». — «Заткнись, чёрт возьми!» — подумал Вернер. Он набирал номер Эльвиры ещё несколько раз, но ничего, кроме длинных гудков, не услышал. Вернер положил телефон в карман и одним махом допил пиво прямо из бутылки. В конце концов, она и правда может быть сейчас занята. Она ведь делает репортаж.

Вернер достал пачку American Spirit, закурил и выглянул в окно. Дождь сменился редким, мокрым снегом. По улице проехал катафалк. Спустя полминуты в противоположную сторону проехала карета скорой помощи. А потом Вернер увидел араба в китайском пуховике. Он не спеша шёл по тротуару, с вальяжным видом осматривая окрестности. Вернер отошёл от окна и задёрнул занавеску. Он жил на втором этаже. Араб мог увидеть его, и не просто увидеть, но и узнать. «Так, и что? — снова раздался противный внутренний голос. — Боишься, что он ворвётся сюда, как только тебя увидит, и изнасилует?» — «Заткнись, пожалуйста!» — подумал Вернер устало.

Без особого аппетита он съел две тефтели, выпил еще одну бутылку безалкогольного пива и вспомнил про снотворное. Было начало десятого. Самое время попробовать, что там ему прописал доктор Аппель.

Вернер закинул в рот целую горсть драже, развалился в кресле и включил телевизор. Стал переключать бесчисленные каналы, не задерживаясь ни на одном дольше чем на полминуты. Добравшись до «Hustler TV», Вернер отложил пульт. Показывали американский порнофильм с сюжетом, в котором снялась дамочка, выигравшая несколько лет назад конкурс «Мисс США». Было любопытно посмотреть, как её кто-нибудь натянет, и лучше всего в задницу. Но в фильме почему-то никто никого не спешил натягивать. Персонажи только беспрерывно болтали, демонстрируя ужасную актёрскую игру. А больше всех старалась бывшая «Мисс США». Вернер зевал и ждал. Наконец, что-то стало происходить. Она показала хорошие титьки. Но на этом всё прервалось. Опять пошла болтовня, к которой Вернер не испытывал ни малейшего интереса. Он клевал носом. Часы показывали четверть одиннадцатого. Вернер выключил телевизор и направился в спальню. Быстро переоделся в пижаму и нырнул под одеяло. Он уже засыпал и даже начал видеть зыбкий сон, с участием «мисс США», когда зазвонил его айфон. Ощущение было такое, будто за шиворот плеснули ледяной воды. Вернер сел на кровати, чувствуя тошноту и головокружение. Его яблочный гаджет, звоня и вибрируя, ползал по прикроватной тумбочке. «Тупая сволочь!» — подумал Вернер. И тут снова вмешался внутренний голос: «Сам ты тупая сволочь! Кто ещё это может звонить, как не Эльвира?!» Вернер схватил трубку. Это была Эльвира.

— Да, милая, я здесь, — сказал он с некоторым трудом. Язык заплетался. Прозвучало как «Та мивая, я тесь».

— Господи, Вернер, какой ужас, ты не представляешь! — вздохнула Эльвира. — Я только сейчас смогла позвонить тебе.

— Что случилось, любовь моя? — «Сто флутиоф нюбоф моя».

— В этом вонючем лагере были беспорядки… Когда мы делали репортаж… А что у тебя с голосом? Вернер, это ты?

— Конечно, кто же ещё?

— Ты пьяный?

— Боже, нет! Я принял слабительное, ты же знаешь, какие проблемы у меня со сном.

— Слабительное? Что? Причём тут слабительное?!

— Ох, я хотел сказать, снотворное. Я принял снотворное и стал засыпать. Вообще-то, я думал, это плацебо. Доктор Аппель, помнишь его? Он похож на индюка, которого накачали через задницу…

— Вернер! Что ты несёшь? Ты точно не принимал наркотики?

— Какие наркотики?! Раньше я покуривал травку, когда жил с Ингрид…

Вернер умолк и мысленно обругал себя безмозглым ослом. Об Ингрид лучше не упоминать. Эльвира всегда злилась из-за этого.

— Послушай, — сказала она. — Были беспорядки в лагере. Эти чумазые дикари устроили пожар. Наш автобус сгорел.

— Ты не пострадала, дорогая?

— Нет, я в порядке. Полиция их приструнила. Я сейчас в гостинице. Приеду завтра поездом. Ты сможешь меня встретить?

— О чём разговор? Конечно!

— Я приеду дрезденским поездом.

— Во сколько?

— Так, дай сообразить! Прибытие в два часа. Я ужасно вымотана. Не представляешь, как я испугалась.

— Страшно даже подумать, — ответил Вернер.

— В общем, сейчас я приму душ и лягу спать. С ног валюсь. До завтра. Целую!

— Целую! — сказал Вернер.

Некоторое время он стоял посреди спальни и тупо смотрел на телефон в своей руке. Мысли путались. Эльвира могла погибнуть. Её могли изнасиловать. Изнасиловать всем лагерем. А потом отрезать голову и изнасиловать отрезанную голову.

Вернер бросил телефон на кровать и отвесил себе неслабую оплеуху. Идиот! Что за мысли тебе в голову лезут?! Он вышел на кухню, открыл форточку и закурил. В пачке оставалось две сигареты. Вернер выкурил обе.

Он так и не смог нормально уснуть. Это был не сон, а какое-то лихорадочное полузабытьё, как при высокой температуре. Вернер балансировал на границе сна и реальности. С одной стороны, он вроде бы спал и даже видел какие-то размытые сны, а с другой стороны, осознавал, что лежит в кровати, отстранённо думает об Эльвире и слышит приглушённые звуки, доносящиеся с улицы. В одиннадцать утра он проснулся окончательно и некоторое время лежал, глядя в потолок опухшими глазами. В голове шумело, как с похмелья. Во рту ощущалась горечь — последствие выкуренных перед сном сигарет. Перед сном?!

Пошатываясь, Вернер вышел на кухню и выглянул в окно. На улице было пасмурно. На тротуаре лежали небольшие островки подтаявшего снега. Вернер заглянул в сигаретную пачку, скомкал её и бросил в мусорное ведро.

Он принял прохладный душ, выпил чашку кофе и почувствовал себя чуть лучше. Не хватало лишь сигареты. Выходить из дома раньше времени не хотелось. Вернер перерыл ящики стола, обшарил карманы всей имеющейся одежды, заглянул на полку в стенном шкафу, где хранился разный хлам, надеясь найти табачную заначку. Но обнаружил лишь несколько пустых пачек из-под сигарет, а также окурок косячка, спрятанный в спичечный коробок. Должно быть, остался от Ингрид. Сколько он там пролежал? Они расстались полтора года назад. А за восемь месяцев до расставания Вернер прекратил курить травку.

Он выбросил коробок вместе с содержимым в мусорное ведро и стал одеваться. В соседнем переулке был небольшой табачный магазинчик, которым владел старик по имени Вилли. Вернер прожил в этой квартире двенадцать лет и все эти годы покупал сигареты только у Вилли. Их вполне можно было назвать приятелями, хотя общались они лишь тогда, когда Вернер заходил за очередной покупкой. Вилли, судя по всему, было далеко за восемьдесят, а табак он продавал, как сам говорил, с начала семидесятых. Вилли был одновременно и владельцем, и продавцом. Он жил в квартирке над магазинчиком и всё свободное время проводил за прилавком, почитывая газету или раскладывая на полках пачки сигарет и кисеты с самокруточным и трубочным табаком.

Вернер сунул в карман несколько банкнот (Вилли признавал только наличность) и вышел из квартиры. На улице он полной грудью вдохнул свежий, влажный воздух и зашагал в сторону магазинчика. Пахло приближающейся зимой: снегом и дымком. Подходя к переулку, Вернер услышал ругань. И первый, кого увидел, свернув туда, был знакомый молодой араб в китайском пуховике. Он сидел на корточках посреди улицы, спустив свои военные штаны и опершись руками о колени. Неподалёку от него стояла фрау Кляйбер, соседка Вернера, худенькая, морщинистая старушка в фетровой шляпке. На руках фрау Кляйбер держала своего миниатюрного йоркширского терьера, который визгливо лаял.

— Животное, животное, животное! — как заведённая повторяла старушка и грозила арабу кулаком. — Так сложно найти туалет? Свинья!

Араб, не думая прерываться, что-то кричал в ответ на своём языке. Судя по тону, он мог кричать следующее: «Закрой пасть, уродская бабка! Сейчас я закончу и оторву твою сушёную башку!»

Вернер подошёл к старушке.

— Фрау Кляйбер, успокойтесь, вы же видите…

— Я иду звонить в полицию! — перебила старушка и посмотрела на Вернера. — А вы? Почему вы ничего не делаете?

— Что я должен сделать? — удивился Вернер. — Убрать за ним?

— Дать ему пинка под зад, вот что! — сказала фрау Кляйбер. — Завтра он нагадит вам под дверь. Послезавтра в кровать.

«Получив пинок под зад, он наверняка достанет нож», — подумал Вернер.

— Я иду звонить в полицию, — повторила старушка и поспешила прочь.

Вернер посмотрел ей вслед, потом взглянул на араба, который спокойно продолжал своё занятие, и зашагал дальше.

Магазинчик Вилли оказался закрыт. Впервые за всё время, что Вернер сюда ходил. Это было странно. Он постучался, дёрнул ручку, потом заглянул через витрину, приложив к лицу раскрытые ладони. Свет в магазине был выключен. Вернер увидел разбросанные по полу сигаретные пачки, осколки стекла и бумажные обрывки. Он полез в карман за телефоном и мысленно придумывал, что скажет дежурному полицейскому, но вдруг увидел самого Вилли. Тот сидел, сгорбившись, за прилавком, на своем привычном месте, и смотрел прямо перед собой. «Старик помер, — сказал внутренний голос. — Инфаркт или инсульт. А может, что-то старческое». — «А дверь почему заперта? — подумал Вернер. И этот беспорядок…»

Он сильно постучал в витрину, так что стекло задрожало. Старик встрепенулся и посмотрел на Вернера. Некоторое время они молча пялились друг на друга. Потом Вернер помахал рукой. Вилли встал и медленно двинулся к двери. Невысокий, сутулый старик с седой головой на короткой шее. Когда он открыл, Вернеру стало ясно, что случилось. На правой скуле Вилли расцвёл ярко-красный кровоподтёк. Ворот клетчатой рубашки Fred Perry был надорван и болтался, как собачий язык.

— Ты вызвал полицию? — спросил Вернер.

Вилли посмотрел на него взглядом побитой дворняги.

— Сегодня я закрыт, — сказал он. — Надо прибраться. Пожалуй, милый Вернер, тебе придётся воспользоваться сигаретным автоматом в супермаркете.

— Полиция. Ты вызвал их?

— Полиция! — злобно фыркнул Вилли, развернулся и двинулся шаркающей походкой назад к прилавку.

Вернер зашёл в магазин.

— Запри дверь, — сказал старик. — Не хочу никого видеть. Хочу посидеть тут, поджав хвост, будто нашкодивший пёс.

Вернер запер дверь.

— Кто это был? Ты его узнал?

— Его! — снова фыркнул Вилли. — Будь это кто-то один, я бы с ним справился. Я старый, да, но удар у меня до сих пор неплохой. В армии я был чемпионом округа…

Звучало это всё жалко и неправдоподобно. А тут ещё снова заговорил треклятый внутренний голос, принадлежащий «злому Вернеру»: «В армии, Вилли? Ты имеешь в виду, конечно, вермахт?»

— В полицию я не звонил и звонить не буду, — сказал Вилли. — Не вижу смысла. Они ничего не сделают. Но мне будет хуже.

— Что ты такое несёшь? — спросил Вернер, поднял с пола несколько пачек Camel и положил на полку.

— Они зашли сюда целой толпой, человек восемь или десять. И стали просто сгребать товар и совать в карманы. А я как будто и не существую.

— Полицейские? — спросил ошарашенно Вернер.

— Ты что, дурак? Какие полицейские?! Чёртовы арабы, вот кто! Когда я попытался их остановить, один схватил меня за шкирку и отвесил пинка. А потом подошёл и дал пощёчину. Пощёчину, понимаешь? Лучше бы он от души приложился кулаком.

— Пожалел тебя, — сказал Вернер.

— Пожалел?! Пожалел?! — завопил Вилли бабьим голосом. — Они вынесли сигарет на пятнадцать сотен, если не больше. Хозяйничали тут, как у себя дома. Один ковырялся в носу и вытирал козявки об стену. Будь у меня пистолет…

Старик замолчал, яростно сопя.

— Но почему ты всё-таки не вызовешь полицию? — повторил Вернер.

— Потому что их много. В соседнем квартале они занимают целую пятиэтажку. И таких пятиэтажек знаешь сколько по городу? Даже если полиция задержит парочку этих вонючих, грязных козлоёбов, другие вернутся и сожгут мой магазин. А мне отрежут голову и пойдут играть ею на городской площади. Потом появится какая-нибудь бестолковая пизда в телевизоре и скажет, что я бывший нацист, травивший евреев в Аушвице, а эти милые люди всего лишь блюдут свои народные традиции. Ведь это их традиции — отрезать голову старику, изнасиловать ребёнка, сжечь живьём христианина, нет? Мы ведь должны уважать традиции других народов, — добавил Вилли ехидным голосом.

— Успокойся, — попросил Вернер. — Мне кажется, ты сгущаешь…

— Вот-вот, — кивнул старик. — Только это я и слышу. Мы сгущаем. А на самом деле всё прекрасно! Может, мне застрелиться, чтобы никому не мешать? А перед этим подарить свой магазин какому-нибудь вонючему Усаме, который вытирает жопу рукавом?

Вернер вздохнул.

— Когда я шёл к тебе, видел одного, он срал прямо посреди улицы.

Вилли хмыкнул.

— А я ничего не сделал, — продолжал Вернер. — Возмутилась только фрау Кляйбер. А ведь ей лет девяносто.

— Вы размякли, молодежь! Молчите! Ни скорби, ни вопля! — сказал Вилли. Он поднял с пола пачку HB, сорвал целлофан и вытащил сигарету. — Не курил двадцать лет. Все двадцать лет терпел. Наконец-то есть повод, так что совесть будет спокойна.

Вернер поднёс огонёк зажигалки. Вилли жадно затягивался, выпуская дым через нос. Даже не кашлянул. Выкурив половину сигареты, он положил её в пепельницу.

— Порядок, — сказал старик. — Жаль, нельзя так же со шнапсом. Лёгкие гораздо добрее к человеку, чем печень. А с печенью у меня дела не очень хорошо обстоят.

— Вчера моя девушка поехала в лагерь для беженцев, — сказал Вернер. — Она репортёр. Вечером звонит мне и говорит, что там бунт, пожар. Автобус съемочной группы сожжён.

— Скоро нас всех сожгут, — пробормотал Вилли. — А твоя девушка, с ней всё нормально?

— Нормально, — ответил Вернер. — Ей повезло.

— Это та мясистая шведка, верно? — спросил Вилли. — С круглой задницей…

— Ингрид? Нет, мы расстались. Мою девушку зовут Эльвира. Мы как-то заходили вместе.

— Правда? — сказал Вилли. — Возможно. Не помню. Я ещё не в маразме, но память временами подводит. Я не помню, что ел сегодня на завтрак. Но помню, например, как британцы разбомбили в опилки мой город. Я это видел. Прятался в колодце. А мой приятель залез в пустую цистерну. И поджарился внутри. Они всё забросали зажигалками. Всё горело. Сплошной огненный смерч.

— Кошмар, — сказал Вернер. — Прости, Вилли, можно я куплю у тебя всё-таки сигарет?

— Бери так, — сказал старик. — Всё что хочешь.

— Не говори глупости.

Вернер взял несколько пачек American Spirit и положил на прилавок двадцатку.

— Так вот, бомбёжка. Я был жутко напуган. Однако страх можно пережить, поверь. Но такого унижения, как сегодня, не было никогда.

— Что же делать? — спросил Вернер.

— Хотел бы я знать, — ответил Вилли. — Сегодня я возьму выходной и обо всём подумаю. Возможно, я слишком стар. Пора продать магазин. Как ты думаешь? У меня сестра живёт в Кёльне. Тоже одинока. Всё зовет переехать к ней.

— Наверное, это неплохой выход, — сказал Вернер.

— Неплохой выход, неплохой выход, — передразнил Вилли. — Это называется сбежать, поджав хвост.

— А какие есть варианты? Они ведь и дальше могут так делать. Если это сойдёт им с рук. Они будут приходить сюда и забирать всё даром. Бить тебя, унижать.

— Хватит! — крикнул старик, закуривая вторую сигарету. — Решил поиздеваться?

— Нет, что ты. Но, боюсь, всё это очевидно. Может, тебе нанять охранника?

Вилли фыркнул.

— Охранника. Да что он может сделать против толпы? В Америке я бы купил себе штурмовую винтовку и перестрелял всё это стадо прямо здесь. И суд бы меня оправдал. А после этого ни один сукин сын не посмел бы и носа тут показать.

— Вилли, это слишком, это перебор, — сказал Вернер и тоже достал сигарету. — Некоторые из них, конечно, диковаты…

— Ты просто размазня! — сказал старик. — Либерал без яиц. Пройдёт несколько лет, я умру, умрет фрау Кляйбер, и Германия постепенно исчезнет. Вы всё просрёте! Завтра тебе придёт предписание, в котором будет сказано, что в твою квартиру заселят араба. А ты и пикнуть не посмеешь. Потом этот араб поставит твою жену раком, а ты скажешь, что ничего страшного нет и тебе как раз нужно прогуляться.

— Ты не прав, — сказал Вернер, закуривая. — Зачем, зачем ты это говоришь? Такие суждения… Это… Это как-то даже несовременно.

Вилли угрюмо хмыкнул. Вернер посмотрел на часы. До прибытия поезда оставалось сорок минут.

— Мне пора на вокзал. А ты позвони в полицию.

Старик ничего не ответил. Вернер вышел из переулка на главную улицу и стал ловить такси. Почти сразу же к нему лихо подрулил старенький Volkswagen. За рулём сидел смуглый небритый тип в кожаной куртке. Вернер уже собрался залезть в салон, но вспомнил, что взял с собой совсем мало денег.

— Я не еду, — сказал Вернер. — Извините.

— Чёртов идиот! — ответил водитель и добавил: — Свинья тупая!

Пропустив оскорбления мимо ушей, Вернер пошёл на автобусную остановку. Там стоял парень с дредами, из его увешанных железяками ушей свисали провода наушников. Он слушал рэп. Так громко, что и Вернеру пришлось слушать рэп, стоя рядом. Парень достал сигарету и посмотрел на Вернера.

— Я вас знаю, — сказал он, вытащив наушник из уха. — Вы историк.

— Это что, написано на мне? — спросил Вернер.

Парень закурил и засмеялся.

— Нет, я учусь у вас в гимназии. Моя фамилия Йост. Тринадцатый класс.

— Точно. Я тебя вспомнил.

— На вокзал собрались?

— С чего ты решил? — удивился Вернер.

— Ну а куда же. А я вот решил не ездить. Мне, конечно, всю плешь из-за этого проедят, но черт с ним. Нечего им здесь делать, вот что я думаю. Вы, само собой, не согласны, но у нас ведь свободная страна и каждый может говорить то, что вздумает. Если, конечно, это не связано с Гитлером. А?

Вернер ни слова не понял из сказанного, решив, что этот дредастый обкурился травки. Он осторожно кивнул. Показался автобус.

— Ничего не заготовили? — спросил дредастый.

— Ты о чём?

— Приветственная речь? Подарки? Плакат?

— Мой автобус, — ответил Вернер.

— Ну, желаю удачи! Но не слишком заблуждайтесь, ладно?

— Да, да, конечно.

Вернер зашёл в автобус, а этот невменяемый остался на остановке.

Кто-то окликнул его у входа на вокзал. Вернер оглянулся и увидел директора гимназии Виктора Морица. Это был высокий и тощий лысый мужчина в очках без оправы.

— Все уже в сборе, Шмидт, — сказал Мориц. — Ждут на перроне. Я вышел покурить. А вы…

Мориц посмотрел на часы.

— Вы чуть не опоздали. Впрочем, ещё двадцать минут до прибытия.

— До какого прибытия? — спросил устало Вернер.

«Безумный, безумный, безумный день», — подумал он.

— До прибытия поезда, — ответил Мориц. — Что с вами? И почему вы ничего не принесли? Фрау Нагель принесла домашние крендельки. Фишер купил целый мешок шоколадных батончиков для ребятишек. Ну и цветы все приготовили. А вы что же?

Он тащил Вернера через вестибюль, мимо павильонов, торговых автоматов и касс.

— Что-то можете купить здесь. Хотя бы цветы. Вон цветочный павильон.

Мориц потянул Вернера к павильону с цветами.

— Не жадничайте, купите побольше роз, — сказал директор.

Вернер остановился.

— Слушайте, вы можете объяснить мне, о чём вообще говорите? Я не могу понять ни слова.

— Шутите? — сказал Мориц. — Вы для чего приехали сюда?

Вернер поглядел на часы.

— Встречаю свою девушку. Поезд через пятнадцать минут.

— Вот как, — нахмурился Мориц. — Ага. Очень печально.

— Печально что? Что я встречаю свою девушку?

— То, что вы игнорируете ваш гражданский долг.

— Каким образом? — спросил Вернер.

— Ну, хватит валять дурака! — разозлился Мориц. — У вас совсем память дырявая? В среду было собрание. Наша гимназия, преподаватели и ученики, делегированы встречать беженцев, они приезжают дрезденским поездом. Конечно, это добровольное дело, но, сами понимаете, лучше не игнорировать такие важные мероприятия.

Вернер смутно вспомнил, что в середине недели было какое-то собрание. Но о чём там шла речь, из его памяти стёрлось начисто. После очередной бессонной ночи Вернер беззастенчиво дремал, пока Мориц трепался.

— Дрезденский поезд? — спохватился Вернер. — Моя девушка приезжает этим поездом.

— Вот и прекрасно, — улыбнулся Мориц. — Встретите заодно и её.

— А их зачем? Зачем их встречать? Они что, заблудятся?

— Не острите. Мы должны показать этим людям наше дружелюбие и гостеприимство. Показать, что здесь их ждут, здесь их готовы принять. Что мы готовы помочь им всем, чем можем.

Вернер вздохнул.

— Не пыхтите, лучше купите цветов, — сказал Мориц.

— У меня с собой всего десятка с мелочью.

— О господи Иисусе, да что с вами не так? Вы что, даже своей девушке не купили бы цветов?

— У неё аллергия на цветы, — сказал Вернер.

Мориц закатил глаза, взял его под руку и снова потащил за собой. Они поднялись по эскалатору, прошли через зал и вышли на перрон. Вернер увидел своих коллег по гимназии и учеников.

— Поезд будет через десять минут, — объявил Мориц. — Встаём живым коридором, как договаривались. Когда они пойдут, нужны будут аплодисменты. И приветствия, конечно. «Добро пожаловать!», «Спасибо, что приехали» и всё в таком духе.

— А крендельки? — подала голос фрау Нагель.

— Не волнуйтесь, и цветы, и крендельки будем раздавать на ходу.

«Старику Вилли бы это понравилось. И фрау Кляйбер тоже», — сообщил внутренний голос. «Ладно, понятно, заткнись», — подумал Вернер.

Вскоре показался поезд. Он подъехал к перрону и плавно остановился. Встречающие выстроились. Вернер встал с краю и решил, что, как только увидит Эльвиру, сразу же уйдёт с ней.

— Все готовы? — спросил Мориц.

Двери разъехались, и из вагонов стали выходить люди. Они выходили, выходили и выходили. Казалось, поезд был заполнен под завязку. Вернер пытался высмотреть Эльвиру, но видел лишь смуглых, черноволосых людей в плохой одежде. Они двинулись к выходу.

— Да ты посмотри, — произнёс стоящий рядом Фишер. — Там одни мужики, а дети где? Кому я шоколад покупал?

И правда, среди беженцев не было видно ни женщин, ни детей, ни стариков, а лишь мужчины разного возраста. Они проходили мимо, глядя на встречающих в лучшем случае неприязненно, но чаще враждебно. Каждый был обвешан сумками и рюкзаками. От них пахло потом, грязными ногами и дешёвым табаком. Некоторые что-то друг другу кричали и размахивали руками. Один остервенело чесал задницу через штаны.

Встречающие стали жидко аплодировать, потом фрау Нагель пискляво выкрикнула:

— Добро пожаловать! Спасибо, что приехали.

Вернер высматривал Эльвиру среди других пассажиров. Их было гораздо меньше, чем беженцев. Они медленно шли сзади, словно боясь обогнать эту толпу или смешаться с ней. Между тем фрау Нагель вылезла вперёд и протянула бородатому толстому арабу корзину, в которой лежали домашние крендельки. Араб в ответ стал орать, потом оскалился и показал гнилые зубы.

Вернер решил позвонить Эльвире, сунул руку в карман, но телефона там не оказалось. Он перерыл все карманы, но не нашёл ничего, кроме сигарет, мелких денег, шариковой ручки и складного ножа Boker Magnum.

— Фишер, у тебя есть телефон? Мне нужно срочно позвонить.

— Что? — отозвался Фишер встревоженным голосом.

— Телефон. Дай мне позвонить.

Другой араб стащил с ноги дырявый армейский ботинок и тряс им перед преподавателем этики Ленцем. При этом он показывал пальцем на новенькие Red Wings самого Ленца. Тот лишь кисло улыбался в ответ.

— Дашь ты мне телефон или нет? — закричал Вернер, схватил Фишера за рукав и увидел, что тот совершенно бледен. — Что с тобой?

— Мне страшно, — ответил Фишер шёпотом.

Вперёд вышел Мориц и, улыбаясь как идиот, начал говорить:

— Дорогие друзья, мы очень счастливы видеть вас на федеральной земле…

Гнилозубый схватил корзинку с крендельками и с размаху надел Морицу на голову. Тот, что тряс дырявым ботинком, схватил Ленца за шиворот и, кажется, требовал разуться. Но это было не самым страшным. Двое арабов схватили за руки преподавательницу биологии фрау Лам и стали тискать. Третий задрал ей юбку. Никто им не мешал. Мориц стоял с корзинкой на голове, а когда попытался снять, гнилозубый, смеясь, вернул её на место.

Вернер полез сквозь толпу навстречу плетущимся сзади пассажирам. Из этого ничего не вышло. Сначала его больно ударили в грудь, потом толкнули, и он с трудом устоял на ногах. Толпа арабов, вытесняя встречающих, ввалилась в зал. Вернер выкрикивал имя Эльвиры, но его голос растворялся в общем шуме. Появился Мориц, с таким выражением лица, будто ничего не случилось. Вернер схватил его за руку.

— У вас есть телефон? Дайте позвонить!

Мориц посмотрел на него.

— Думаю, мы свою миссию выполнили. Пора по домам.

— Моя девушка, не могу найти её. Вы видели, что они сделали с фрау Лам?

— Недоразумение, — сказал Мориц. — И фрау Лам вырядилась, будто собралась на мальчишник. Это было опрометчиво.

— Её почти изнасиловали.

— Вовсе нет. Она вырвалась. Я видел.

— Ладно, дадите мне телефон? — сказал Вернер.

Мориц сунул руку в карман, но тут прямо между ними влез бородатый мужик в вязаной грязной шапке и наставил на Вернера нож. Мориц развернулся и невозмутимо пошёл прочь. Бородач обыскал карманы Вернера, забрал сигареты, мелочь и убежал. Пару минут Вернер пытался восстановить дыхание. Потом побежал назад к перрону. Там никого уже не было. Только корзинка и растоптанные крендельки на асфальте. А ещё лужица крови. «С Эльвирой ещё в поезде расправились», — сказал внутренний голос. «А может, она выбралась на улицу, — подумал Вернер. — Сраный телефон, куда он делся?!»

Вернер пошёл назад, наступая на разбросанные цветы. Он пробежал через зал, спустился по эскалатору на нижний уровень. Арабы, собравшись в большую толпу, выбирались на улицу, грубо отталкивая любого, кто попадался на пути. Люди обескураженно глядели им вслед. Несколько павильонов было разгромлено. Вернер опустился на лавочку, чувствуя себя так, будто разгрузил вагон щебня. Рядом сидела женщина, она тихо плакала, закрыв лицо руками. Светлые волосы были растрёпаны. Вернер заметил глубокую царапину у неё на ладони. Ему дико хотелось спать. Он достал упаковку бумажных платков и протянул женщине. Она не обращала внимания. Вернер тронул её за локоть. Женщина вздрогнула и уставилась на него безумным взглядом. Это была Ингрид. Его бывшая. Любительница травки и гей-порно. Она вытащила один платок и громко в него высморкалась. Потом вытащила ещё один платок и вытерла глаза.

— Ингрид, — сказал Вернер. — Это я.

— Вижу, — ответила Ингрид. — Приехал?

— Не совсем. То есть совсем нет. Я кое-кого встречал.

«Кое-кого?» — удивился внутренний голос.

— Свою девушку, — сказал Вернер. — Я встречал свою девушку.

— Понятно, — ответила Ингрид, глядя перед собой.

— У тебя шок. Надо к врачу.

— Нет у меня никакого шока, твою мать! — сказала Ингрид злобно.

Она всегда отличалась переменчивым настроением.

— Слушай, у тебя нет телефона? Мне нужно срочно позвонить.

Ингрид махнула рукой.

— У меня вырвали сумочку. Это от застёжки. — Она показала поцарапанную ладонь. — Телефон был там. А потом…

Ингрид шмыгнула носом.

— Потом один из них зачем-то плюнул мне в лицо.

— Нужно к врачу, обязательно, — повторил Вернер. — А вдруг у него сифилис или туберкулёз?

— Почему так? Что я им плохого сделала?

— Никто из нас им ничего плохого не сделал. Сегодня моего знакомого…

— Ты не мог бы проводить меня? — перебила Ингрид. — Я боюсь идти одна.

— Я бы посадил тебя на такси, но у меня ни гроша нет, — сказал Вернер. — Ограбили.

— Можно пешком дойти, я живу недалеко. Три квартала примерно.

— Переехала? — спросил Вернер.

— Да, нашла отличную квартиру. И недорого. Из окна прекрасный вид. Две комнаты. Довольно просторные.

— Сколько платишь?

— Четыреста пятьдесят и коммуналка. Но дом небольшой, без парковки. Так что платить за неё не надо.

— А я всё там же живу, — сказал Вернер.

Ингрид молчала. Потом спросила:

— Так что, проводишь? Я могу заплатить тебе, когда придём.

— Что за вздор?! — сказал Вернер.

Они вышли на улицу. У здания вокзала стояли две полицейские машины. Но самих полицейских в салоне не было. Чуть в стороне несколько арабов что-то возбуждённо обсуждали. Вернер узнал того, что угрожал ему ножом. Другие шумно и весело грузились в двухэтажный автобус. Всего на стоянке было три автобуса.

— Идём скорее! — Ингрид схватила Вернера за руку и потащила в противоположную сторону.

Ингрид жила в пятиэтажке на тихой улице рядом с парком. Вернер довёл её до двери квартиры.

— Зайдешь ненадолго? — спросила Ингрид.

— Мне нужно разыскать кое-кого, — ответил Вернер. — Мою девушку, я хотел сказать.

— Можешь позвонить от меня.

Они зашли. Вернер стащил ботинки и тяжело опустился на диван. Сил было мало. Его клонило в сон.

— Ужасно, ужасно, — вздыхала Ингрид, расхаживая по квартире. — Выпить хочешь? Или покурить?

— Лучше дай позвонить, — ответил Вернер.

Ингрид принесла ему трубку. Пару минут Вернер тупо смотрел на телефон в своей руке, потом положил рядом с собой.

— Не помню её номер. Что за чёртов день?!

— Может, она уже дома тебя ждёт, — сказала Ингрид.

— Не знаю. Вряд ли.

— Вы вместе живете?

— А что?

— Как она вообще? Хорошенькая? Сколько ей лет?

Ингрид внимательно на него смотрела.

— Какое это вообще имеет значение? — удивился Вернер.

— Просто любопытно. Погоди-ка…

Она ушла на кухню. Вернер в очередной раз обшарил карманы. Складной нож, одинокий бумажный платок, табачные крошки… На плечо ему упало нечто чёрное и мохнатое. Вернер вскрикнул, подскочил и стряхнул это с плеча. На диван приземлился паук, величиной с яблоко.

— Что ещё за срань?! — заорал Вернер.

Вернулась Ингрид с двумя стаканами.

— О, это Фриц, мой новый дружок. Не бойся, он не кусается.

Фриц вскарабкался на подлокотник.

— Почему он так спокойно тут гуляет? — спросил Вернер.

— Ему нравится. В аквариуме он грустит.

На спине у Фрица был какой-то рисунок. Вернер присмотрелся. И правда, грустная рожица.

— Надо выпить. — Ингрид протянула стакан. — Это виски.

Вернер сделал маленький глоток и осторожно сел на диван, подальше от паука. Ингрид взяла Фрица и посадила себе на грудь. Паук пристроился в ложбинке. Казалось, он смотрит на Вернера всеми своими шестью или восемью глазами и вопрошает: «Кто ты? Зачем сюда пришёл? Она моя. И титьки эти тоже мои!»

Вернер сделал ещё глоток и закашлялся.

— Как ты думаешь, что мне делать?

— Ты о чём?

— О своей девушке. Где мне искать её? Я потерял телефон. Номер не помню. Она могла попасть в беду.

— Самое лучшее — ждать, — ответила Ингрид и загасила выпивку одним махом.

— Ожидание сводит с ума, — сказал Вернер. — Пойти в полицию? Объявить её в розыск?

— Ждать, — повторила Ингрид. — Вы вместе живёте?

— Время от времени. То да, то нет.

— Вот как? — Ингрид повернулась к нему вместе с пауком. — Значит, у вас всё не слишком серьёзно?

— Мы думали о помолвке, — сказал Вернер.

— И что надумали?

— Нужно время.

— У неё есть ключ от твоей квартиры?

— Конечно!

— А у тебя от её?

Вернер смутился.

— Какая вообще разница?

— Значит, нет. Я принесу ещё выпить.

Ингрид сходила на кухню и вернулась с бутылкой. Щедро налила себе и ему. Фриц, кажется, дремал.

— Расскажи мне о ней. Чем она занимается?

— Репортер на четвёртом канале. Местное отделение.

— Новости?

— Ага.

— Я могла её видеть? — спросила Ингрид, щурясь.

— Откуда мне знать? Наверное.

— Имя. Как её зовут?

— Эльвира. Эльвира… — Вернер забыл фамилию. Внутренний голос хохотал над ним. Казалось, даже паук хохотал над ним. — Очень крепкий виски.

Он отпил.

— У меня вторую неделю бессонница, плохо соображаю. Её фамилия Айхенвальд, — вспомнил Вернер.

— О, кажется, я её и правда видела по телевизору. Такая маленькая, без задницы, с толстыми ножками?

— Нет конечно! И близко не похожа, — сказал Вернер. — У неё прекрасная фигура. И потом, как ты могла видеть её зад и ноги, если ниже пояса их не показывают?

— Видимо, спутала. А моя фигура? Разве не прекрасная?

Ингрид подскочила с дивана и стала вертеть своим мясистым задом.

— Очень хорошая, ты же знаешь, — сказал Вернер смущённо.

— Хорошая? Но не прекрасная?

Ингрид уселась вплотную и закинула ногу на ногу. Юбка задралась, обнажив колено.

— Я была замужем, — сказала Ингрид. — Почти полгода.

— За тем… Как его… За Маркусом этим, к которому ты от меня ушла?

— Нет, с Маркусом мы не сошлись, — ответила Ингрид невозмутимо. — Он слишком набожный. Хотел меня обратить к Богу. Мои привычки его пугали.

«Выпивка, травка, нимфомания, — подсказал внутренний голос, — они даже меня пугали. А я и вовсе атеист. Всё так», — подумал Вернер.

— Это был другой мужчина. Из Ирака. Или Ирана. Не помню точно. Кажется, Ирак.

— Беженец?

Ингрид проигнорировала вопрос. Но ответ был очевиден.

— Абд его звали. Я работала волонтёром. Возила им вещи и продукты.

— Им? Беженцам?

— Мы влюбились друг в друга с первого взгляда. Он надолго поселился здесь. — Ингрид положила руку на правую грудь. — Единственный приличный араб, из тех, кого я знала близко. Мне казалось так. Но вид на жительство ему не дали. Он служил у Саддама.

— Постой, а как же вы поженились без вида на жительство?

— Нас поженили в лагере, его друзья. Это был вроде как неофициальный обряд.

— Надо же.

Вернер допил из стакана. Голова кружилась. Ему хотелось закурить, развалиться поудобнее и начать громко шутить. Он подумал об Эльвире. Надо было уходить, пока не поздно.

— И что я узнаю? — будто через вату донесся голос Ингрид. — Он уже получил гражданство Норвегии и привёз из Ирана двух своих жён.

— Ого!

— Я поехала в Вестфол. Разыскала его…

Ингрид умолкла.

— А дальше? — спросил Вернер.

— Дальше?

— Да. Ты поехала в Вестфол…

Ингрид долго не отвечала. Потом вздохнула:

— Я скучала.

— Это понятно, а он?

— Он? Да чёрт с ним! Я по тебе скучала.

— А, — сказал Вернер, разглядывая пустой стакан. — Ты немного опьянела…

— Дурак! — крикнула Ингрид. Паук вздрогнул. — Я следила за тобой.

— Вот как? — приподнял бровь Вернер. — Где?

— Везде. Я уже несколько месяцев слежу за тобой и твоей бабой. Что, ты думаешь, я делала на вокзале?

— Следила за мной, — ответил Вернер тоном послушного ученика.

— Нет!

— Нет?

— Я следила за Эльвирой. Хотела застукать её с любовником.

Вернер подскочил и чуть не упал. Ингрид разлила, выпила.

— Я думала, она поехала от тебя к любовнику. Я ехала следом. Взяла напрокат машину.

— Ты серьезно это всё? Ты же говорила, что не знаешь о ней ничего.

— Это специально, — ответила Ингрид. — Я просто решила проверить тебя, узнать, что ты о ней скажешь. Послушай, много мне не удалось увидеть.

В лагере были беспорядки. Потом твоя Эльвира с оператором уехали в гостиницу. Ночью. Думаю, они трахались.

— Думаешь?

— Она гладила ему яйца через брюки. Это я точно видела.

— Это всё дерьмо! — махнул рукой Вернер. — Я видел её оператора. Герр Мюллер. Ему шестьдесят два года, он лысый, у него вставные зубы и внуки.

Вернер отпил.

— Не знаю, у кого там зубы и внуки, но сейчас у неё новый оператор — молодой, смуглый красавец, поджарый. Ему лет тридцать на вид.

— Я тебе не верю, — сказал Вернер.

Ингрид пожала плечами и грустно вздохнула.

— Ах, Вернер!

— Что?

— Я хочу, чтобы ты был счастлив.

— Я и сам бы не отказался.

— Хочешь сигарету?

— Давай.

Ингрид принесла пачку ментоловых сигарет. Вернер закурил. В голове подул зимний ветер.

— Значит, — сказал он, — ты взяла машину напрокат. Правильно? А что ты делала на вокзале?

— Я оставила машину на стоянке и вернулась на поезде. Слишком вымоталась за рулём.

— На поезде! — подпрыгнул Вернер. — На дрезденском? Ты видела там Эльвиру?

— Не видела. Думаю, она осталась с любовником в гостинице.

— Хватит. Я же сказал, что не верю тебе.

— Как хочешь. Потом будет больнее.

— Раз она осталась в гостинице, значит, с ней всё в порядке, — рассудил Вернер, разглядывая сквозь стакан потолок. — Надо позвонить в гостиницу.

Он опять подскочил.

— Как называлась гостиница?

— Не помню, — сказала Ингрид. — Правда не помню.

Вернер сел.

— А на вокзале? Ты знала, что я там буду?

— Нет. Тут всё случайно. Не ожидала тебя увидеть. Но, видимо, судьба так распорядилась.

— А плакала ты почему?

Ингрид показала ему поцарапанную ладонь.

— Забыл? Вонючка вырвал у меня сумку.

— Да, точно.

Вернер выпил и затянулся сигаретой. Потом что-то случилось. Небольшой провал. Его вдруг окутала темнота. Перед глазами замелькали размытые образы. Оказалось, что Вернер уже не сидит в квартире бывшей любовницы, а едет на велосипеде по лесной тропинке, пытаясь догнать женскую фигуру, ускользающую вдаль. Но вот переднее колесо попадает в яму, и он летит через руль головой вперед.

Вернер вздрогнул и проснулся. Он увидел прямо перед собой раскрасневшееся лицо Ингрид. Она внимательно смотрела ему в глаза.

— Прости, — пробормотал Вернер. — Я задремал…

— Сволочь, что ты со мной делаешь?! — закричала Ингрид.

Она схватила его за голову и крепко поцеловала в губы. Её огромные титьки врезались ему в грудь.

— Трахни меня прямо на полу! — прошептала Ингрид ему в рот.

— Послушай, — начал Вернер.

И тут его грудь пронзила острая, щиплющая боль. Вернер застонал и подскочил. На нем сидел паук.

— Тупая скотина! — заорал Вернер.

Он схватил Фрица, сплющил и швырнул об стену. Ингрид ошарашенно смотрела на своего «нового дружка», дрыгающего в предсмертной агонии лапками. Вернер торопливо расстегнул рубашку. Паук укусил его чуть выше левого соска. Кожа покраснела и немного опухла.

— Ты убил Фрица! — тихо проговорила Ингрид.

— Это он меня убил! Смотри, вот укус, там его яд.

— Боже, я не могу поверить, ты убил Фрица! — Ингрид обхватила голову. — Бедный мой мальчик…

— Мне нужен врач, тарантулы смертельно опасны, — сказал Вернер. Ему показалось, что дышать стало труднее. — Вызови скорую помощь, пока не поздно.

Ингрид взяла телефонную трубку и набрала три цифры. Вернер опустился на диван, стараясь дышать медленно.

— Мне нужна полиция, — сказала Ингрид. — Произошло убийство.

— Что ты городишь, дура?!

Ингрид подскочила и побежала прочь из комнаты. Сшибла по пути торшер и журнальный столик.

— Он ещё здесь, убийца здесь! — завопила она.

«Милая Ингрид, во всей красе!» — сказал внутренний голос.

Вернер натянул ботинки. Ингрид заперлась в соседней комнате. Он слышал её голос, что-то объясняющий дежурному полицейскому.

— Я ухожу, — сказал Вернер.

Она не ответила.

— Может, я скоро умру.

Тишина.

— Я люблю Эльвиру.

Вернер вышел из квартиры и аккуратно закрыл входную дверь.

За час он дошёл до своего дома. На улице начинало темнеть. Грудь болела, Вернер чувствовал слабость и тошноту. К тому же виски вызвал изжогу. «Я на пороге смерти, как мило и глупо», — думал Вернер.

Он свернул в переулок. Возможно, Вилли ещё в магазине. Перед смертью нужно обязательно выкурить сигарету. Это непреложный закон жизни. Даже людям, приговорённым к расстрелу, во все времена давали последнюю сигарету. Свет внутри магазина не горел. А на витрине висело объявление: «Сдаётся в аренду». Вернер немного постоял, потом сплюнул и пошёл назад.

Кто-то окликнул его. Вернер оглянулся и увидел молодого араба в китайском пуховике и военных штанах. Он шёл медленно, держа прямую осанку, как барон, осматривающий охотничьи угодья. Вернер сунул руку в карман. Араб подошёл к нему, показал грязным пальцем на магазин Вилли и что-то сказал.

— Я тебя не понимаю, — ответил Вернер.

Араб презрительно скривил губы и махнул тыльной стороной ладони. Вернер достал нож и ткнул араба в грудь. Получилось слабовато. Вернер ударил ещё два раза и отступил. Несколько секунд араб удивлённо смотрел на него, потом опустил голову, заскулил и бросился бежать на заплетающихся ногах. Вернер смотрел ему вслед и ждал, когда он упадёт. Но араб так и не упал.

Когда он скрылся за углом, Вернер развернулся и пошёл в сторону своего дома.

По пути он бросил нож в мусорный бак. Тошнота усилилась. Ноги слушались плохо. Вернер словно отсидел их. Яд проник в кровь. Медленно убивал его.

Он вошёл в квартиру.

— Эльвира?

Никто не ответил.

Не снимая ботинки и куртку, Вернер упал на кровать. Что-то больно ткнулось в бок. Он просунул руку и достал из-под одеяла телефон. Снял блокировку. Шесть пропущенных вызовов от Эльвиры. Сердце забилось быстрее. Вернер нажал иконку вызова.

— Ты где?

— Ты где?

Они спросили это одновременно.

— Я ходил на вокзал, — сказал Вернер. — Встречал тебя.

— Я не смогла приехать, — вздохнула Эльвира.

— Ясно.

— У меня тут кое-что произошло.

— У меня тоже, — ответил Вернер, дотронулся до груди и закрыл глаза. — Я узнал кое-что сегодня.

— Слушай, — перебила Эльвира. — Помнишь моего оператора, герра Миллера?

— Конечно. У него вставные зубы.

— Да. Но это не важно. Он умер сегодня утром. Из-за этих беспорядков в лагере у него случился инфаркт. Прямо на ресепшене. Поэтому я не приехала. Ждала, когда заберут тело, оформят…

— Эльвира! — закричал Вернер. — Ты не представляешь, как я рад!

Через полчаса ему стало лучше, и он крепко уснул.

Content

Кирилл Рябов
Пес

Пёс

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

Безумный, безумный, безумный день (рассказ)