Джули Кавана

Рудольф Нуреев. Жизнь

Россу – за всё

Глава 1

Заблудшая душа

Проснувшись рано утром, шестилетняя Роза Колесникова сразу вспомнила, что она в поезде. Напротив нее сидели три сестры Нуреевы. Младшая хныкала, а восьмилетняя старшая ее успокаивала. Роза разозлилась, заметив, что Лиля, подруга и ровесница, прижимает к груди ее игрушку. Мамы сестер нигде не было видно. Что-то случилось. Пассажиры бегали по вагону, взволнованно переговаривались, но никто не объяснял, что происходит. Потом Роза заметила, что соседнее купе, в котором ехали Нуреевы, завешено простынями. Туда постоянно заходили доктора в белых халатах. Наверное, тетя Фарида заболела. Все утро Роза и другие дети под какими-нибудь предлогами старались заглянуть в щель между простынями, но ее мать звала их назад и старалась отвлечь.

– Смотрите, Байкал! Озеро Байкал! Какая красота! – восклицала она.

Утро было холодным и ясным, и озеро, настоящий океан, покрытый сверкающим на солнце льдом, как будто сливался с далекими заснеженными вершинами горной цепи Хамар-Дабан. Почти весь день они двигались по юго-западному берегу Байкала, под крутыми лесистыми утесами; когда поезд выходил из очередного туннеля, пассажиры ахали: от красоты открывавшихся перед ними видов захватывало дух. Детям озеро казалось волшебным – им рассказали легенду о мстительном старике Байкале, который швырнул огромную гору в свою дочь-беглянку. Размеры озера поражали воображение: 636 километров в длину, глубина в середине достигает более 1600 метров. Однако к вечеру интерес притупился, и все радовались, когда поезд приехал в Улан-Удэ, столицу Бурят-Монгольской АССР, где объявили стоянку на несколько часов.

Почти все пассажиры отправились за покупками в торговый пассаж и на обсаженную тополями главную улицу, носившую имя Ленина. Когда они вернулись, две женщины из соседних купе показали детям большую коробку. В коробке лежал туго запеленутый младенец.

– Мы купили его в Улан-Удэ, – смеясь, объяснили соседки. – Это маленький татарский братик для девочек Нуреевых!

Роза Колесникова не поверила соседкам. Трудно было представить, чтобы в таком месте, где живут люди с такой необычной внешностью – большелобые, с раскосыми глазами, – продавался татарский ребенок. Кроме того, еще до того, как поезд пришел в Улан-Удэ, она подслушала, как взрослые говорили о новорожденном. У самой Розы был шестимесячный брат. И все же она очень разволновалась и завидовала сестрам Нуреевым.

«Мы все ликовали, весь вагон радовался! Как будто наступил праздник – все были счастливы и хотели поделиться радостью».

Известие о событии распространилось быстро, и до конца дня пассажиры толпились возле купе. Всем хотелось посмотреть на новорожденного! С самого рождения Рудольфа Нуреева окружали зрители. Позже он скажет, что появление на свет стало самым романтическим событием в его жизни, символом будущего без гражданства и бродячего существования. Он действительно в основном провел жизнь в пути, стремясь в разные места, куда влекла его, как он ее называл, «заблудшая душа». Для Розы он так и не стал ни Рудольфом, ни даже Рудиком. Она называла его «мальчик, который родился в поезде».

Семьи военных переезжали на место службы мужей по приказу; ждать его пришлось долго, и приказ пришел неожиданно. Фарида Нуреева понимала, что сильно рискует, отправляясь в путь на позднем сроке беременности, но выбора у нее не было. Предыдущие два месяца Фарида и Екатерина, мама Розы, регулярно ходили к командованию, чтобы узнать, когда им разрешат поехать к мужьям, служившим в Особой Краснознаменной Дальневосточной армии РККА (позже преобразована в Дальневосточный фронт РККА). Одна отсрочка следовала за другой, и вот наконец, в начале марта 1938 г., женам сказали, что военный эшелон отходит вечером.

К тому времени, как пришли грузовики, чтобы везти семьи военных на вокзал, дети уже спали; разбудив их и закутав в одеяла, Фарида покинула казарму в Алкино, где провела последние девять месяцев. Они поехали за сорок километров, в Уфу. Там на вокзале стоял состав. Один вагон отвели семьям военных, а другой – для их вещей. Вагон был плацкартным: купе не отделялись от общего коридора. Впрочем, в поезде было чисто и достаточно удобно; боковые места были свободны, и дети, ехавшие в поезде, тут же превратили их в игровую площадку. «Для нас наступило лучшее время! Мы все были взволнованы и ждали приключений».

Почти все жены были молодыми; они успели подружиться и радовались, что едут к мужьям, которых не видели несколько месяцев. В пути все заботились о Фариде, следили, чтобы у нее было все необходимое. Каждый день ее навещал и осматривал один из двух врачей, приписанных к поезду.

Состав двигался с разной скоростью: иногда мчался вперед, иногда стоял по нескольку часов, пока меняли паровозы. На станциях обычно поезд встречали местные старушки, предлагавшие продукты – пучки зеленого лука, соленые огурцы, творог, копченую рыбу. Правда, жены военных почти ничего не покупали сами. Продукты им приносили приставленные к ним солдаты. Они же набирали на станциях горячую воду для чая и мытья. Детям, конечно, хотелось выйти и побегать по платформе, но матери не хотели их выпускать: никто не знал, когда поезд тронется. Путь занял почти две недели, и дети все больше капризничали. «Дальний Восток еще далеко?» – то и дело спрашивали они. «Вот почему мне так запомнился тот день, когда родился мальчик. Дорога была такой однообразной и скучной, мы так устали ждать – а это событие я запомнила на всю жизнь».

Рудольфа Нуреева «вытряхнуло из матки», когда поезд шел по берегу Байкала, около полудня 17 марта 1938 г. Фарида очень радовалась. Роды прошли благополучно, но самое главное – она наконец-то родила мальчика, о котором так мечтал ее муж. Когда поезд остановился в Улан-Удэ, она попросила одну из попутчиц проводить старшую дочь, восьмилетнюю Розу, ответственную, спокойную девочку, на телеграф. Оттуда отправили телеграмму мужу Фариды, Хамету. Правда, Фарида считала, что муж ей не поверит. После рождения второй дочери, Лилии, Фарида уже сообщила мужу, что родила мальчика. «Она солгала ему, потому что хотела сделать его счастливым», – написал Рудольф в своей автобиографии. Однако, скорее всего, дело было в другом. Так как Хамета часто и подолгу не бывало дома, Фарида, наверное, хотела вернуть мужа в родную деревню. Что ж, это у нее получилось. «Вне себя от радости, отец примчался домой в отпуск, как только смог, и узнал, что «мальчиком» была Лида [Лиля]. От горя он лишился дара речи».

К 1938 г. Фарида и Хамет были женаты почти девять лет, хотя большую часть времени они проводили врозь. Они познакомились в Казани в конце 1920-х гг. Хамет учился на двухгодичных курсах «Реализация татарского языка», где вместе с татарской филологией курсантам преподавали и новую коммунистическую идеологию. Тогда он еще был не тем несгибаемым военным, каким стал позже, а обходительным и честолюбивым молодым идеалистом. Сохранился портрет двадцатипятилетнего Хамета, сделанный в фотостудии. Одетый в полосатые брюки, белую рубашку и галстук-бабочку, он сидит за столиком кафе рядом с таким же нарядным другом; оба держат в руках сигареты и напоминают парижских фланеров. Фарида была на два года моложе Хамета, тоже невысокая и очень симпатичная. Свои длинные черные волосы она расчесывала на прямой пробор; на лице выделялись большие черные глаза. Хотя смеялась она редко, чаще улыбалась одними губами, она обладала своеобразным чувством юмора: «Оно шло изнутри, как на картине Рембрандта». Хотя Фарида окончила только начальную школу, она была умной и, как Хамет, уверенной в себе и гордой. В их семьях считали, что они оба «зазнаются», считают себя выше родни.

Хамет и Фарида часто гуляли по Казани – очень романтичному городу с изящными аркадами, парками и силуэтами минаретов на фоне неба. В городе был летний театр с эстрадой для оркестра и стульями для зрителей, Лядский сад с красивым фонтаном, окруженным березами. На холме, с которого открывался вид на реку Казанку и корабли, стоял белый кремль. Они оба сохранили ностальгию по этому городу и много лет спустя часто пели дуэтом грустную народную песню о татарской княжне, которая, чтобы не покидать родной город, прыгнула с самой верхней террасы башни Сююмбике и разбилась насмерть. До революции в Казани было более 90 культовых сооружений – монастырей, мечетей, соборов, – но в 1928 г., когда там жили Хамет и Фарида, почти все их снесли, а в каких-то по указанию новой власти разместили административные здания и склады. Хотя Хамет и Фарида выросли в мусульманских семьях – отец Хамета был муллой, – оба вступили в партию и охотно променяли свои религиозные убеждения на веру в коммунизм. Для них, по словам Рудольфа, революция стала «чудом», открыла перед ними новые невиданные возможности. Теперь они могли и сами получить образование, и своих детей послать в университет – прежде крестьянские семьи не могли и мечтать ни о чем подобном.

Фарида родилась в 1905 г. в татарской деревне Тюгульбаево неподалеку от Казани. Деревня считалась сравнительно богатой: почти во всех домах имелись коровы. Правда, семья Аглиулловых, родителей Фариды, была бедной: в семье было четыре дочери и только один сын, который мог обрабатывать землю. Брат Фариды, Валиулла, был на пятнадцать лет ее старше. После того как эпидемия тифа унесла обоих родителей, он увез всех сестер – Фариду, Гафию, Гандалип и Шариде – в город и поселил со своей семьей. Вторая жена Валиуллы, которая была гораздо моложе мужа, не обрадовалась появлению четырех лишних ртов и сразу же загрузила девочек домашней работой. Зато брат был добрым и заботливым; он старался порадовать сестренок. У Валиуллы был фонограф; он поощрял сестер петь и танцевать. Он отправил их в школу. Фарида умела читать и писать арабской вязью (но не на русском). Особых склонностей у нее не было. Сначала она присматривала за племянниками, но потом поругалась с невесткой. В начале 1920-х гг., в годы нэпа – новой экономической политики, когда поощрялось частное предпринимательство, – Валиулла открыл пекарню-ресторан возле сада имени Кирова, где работали все сестры. Семья не голодала. Впрочем, иногда за столиками сидело столько родственников, что для обычных посетителей не оставалось места. Фарида стала прекрасной поварихой; она готовила кабартму (жареные круглые пирожки) из соленого теста и овладевала приемами приготовления пельменей. Как уверяют ее родственники, она «прекрасно умела привлекать покупателей». Бывало, она стояла с лотком у входа в ресторан и нараспев расхваливала прохожим свои товары. Возможно, одним из них был 25-летний Хамет Нуреев, который утверждал, что влюбился в Фариду «за ее красоту и приятный музыкальный голос».

В родной деревне Асаново Хамета звали Нурахметом Нурахметовичем Фазлиевым; его отца звали Нурахметом Фазлиевичем Фазлиевым. Сказав, что он «хотел стать другим», он сократил имя «Нурахмет» до «Хамета», первую часть имени отца («Нур») взял в качестве фамилии, а фамилию сохранил в виде отчества. Перед отъездом в город он стал Хаметом Фазлиевичем Нуреевым. В детстве он и его брат Нурислам ходили в местную медресе, но в 1917 г. большевики ее закрыли. Следующие четыре года 14-летний Хамет учился в деревенской школе. Местные по-прежнему считали его отца муллой, хотя ему больше не разрешали служить, и он вынужден был работать в поле. Большинство местных жителей по-прежнему соблюдали мусульманские обряды и традиции.

Фазлиевы, у которых было два сына и три дочери – Саима, Фатима и Джамиля, – жили в длинной узкой деревянной избе на краю деревни. У них был самый большой дом в Асаново. Все было под рукой – скотина в хлеву, огород на заднем дворе. Через дорогу текла река Кармасан, где дети проводили много времени – все лето они купались и ловили рыбу на излучине, где вода была глубокой и чистой. Зимой, когда река замерзала, они катались по льду на коньках. Долгими темными вечерами в семье пели народные песни и танцевали; Хамет аккомпанировал на аккордеоне или гармонике. Иногда в погожий день он садился на лавку возле дома и играл для соседей. Другие дети танцевали вокруг него или сидели рядом по-турецки.

В отличие от соседей, многие из которых были неграмотными, Фазлиевы считались одной из самых образованных семей в деревне. Братьев и сестер учили усердно трудиться, а про Хамета говорили: «Учение было его страстью». В 1921 г. начался голод. Школу закрыли, и главным занятием стал поиск пропитания. Смертность в Асаново росла день за днем; многие жили на одной каше из лебеды. Чтобы не умереть с голоду, Хамету пришлось работать в поле. В 1925 г. он работал избачом в деревенском клубе: читал лекции по политграмоте, собрал небольшую библиотеку с пропагандистской литературой, устраивал вечера с танцами, показывал кино. И все же ему хотелось чего-то большего. В двадцать два года он понимал, что в Асаново для него нет будущего. И по сей день Асаново остается отсталой деревней, застроенной простыми деревянными домами. Хамет решил уехать. В то время многие молодые люди перебирались из деревень в города, где была работа. Так же поступил и Хамет. Его выбор пал на Казань – столицу Автономной Татарской Социалистической Советской Республики, центр науки, культуры, промышленности и торговли. Затем его призвали в армию, и Хамет решил связать будущее с военной службой. Два года он ухаживал за лошадьми, но после поступил на курсы «Реализация татарского языка».

Фарида, которая познакомилась с ним в то время, хотела учиться в педагогическом училище, которое находилось на Грузинской улице. В мае 1929 г., перед свадьбой, Хамет обещал: когда он доучится, она тоже пойдет учиться. Однако к концу года Фарида забеременела, а следующим летом они навсегда уехали из Казани. На первый взгляд город не оправдал их ожиданий. После ареста в 1928 г. М. Х. Султан-Галиева, основателя и руководителя Российской мусульманской коммунистической партии, начались гонения на татарскую интеллигенцию – учителей, писателей. Татарская автономия была под угрозой. Не зная, чем все закончится, Хамет решил на всякий случай увезти молодую жену назад, в свою деревню. Тогда на съезде ВКП(б) был провозглашен курс на коллективизацию сельского хозяйства. Усмотрев в переменах возможность для выдвижения, Хамет вызвался стать старшим рабочим в Кармасанском колхозе в Асаново.

Как пишет Роберт Конквест в книге «Жатва скорби», невозможно отделить коллективизацию от бесчеловечной политики раскулачивания, которое происходило в то время. Тех, кто усердно работал и кому удалось купить лошадь или корову, заклеймили «кулаками», они стали враждебным элементом, который Сталин намеревался ликвидировать (63 процента таких семей были либо расстреляны, либо посажены в тюрьму, либо депортированы). В Асаново, бедной деревне, никого не арестовали, хотя местные помнят одного богатого землевладельца – «последнего капиталиста», по словам 85-летнего Хамзы Усманова. На «капиталиста» работали наемные работники, а потом он вдруг исчез. Хамза, «сын Сталина», как он себя называет, помнит возвращение Хамета и то, как он убеждал односельчан в преимуществах коллективизации. Крестьяне не понимали, зачем нужно отдавать государству свою землю, скотину и всю утварь. Единственным способом сопротивления было насилие. По всей стране происходили убийства и теракты. Многие предпочитали уничтожить скотину и урожай, но не вступать в колхозы. И хотя в Асаново было очень мало коммунистов, Хамет, которого вместе с еще двумя односельчанами назначили пропагандистом, не встречал серьезного сопротивления. «Люди его любили, – сказал Хамза. – Он был умный и умел разговаривать с народом».

Осенью 1930 г. Фарида снова ждала ребенка; ее обучение закончилось, даже не начавшись. Зато Хамет не собирался останавливаться. Прослужив полтора месяца в районной страховой конторе, чтобы заработать деньги на содержание семьи, он поехал в Уфу, за 60 километров от деревни, учиться на агронома. Курс продолжался три года; его выбрали старостой группы. Так как по работе Хамету часто приходилось ездить по всему району, Фарида растила детей одна. Хамета не оказалось рядом и в тот ужасный день, когда новорожденная Лиля заболела менингитом и оглохла, потому что Фарида не успела вовремя отвезти ее к врачу. «Был март или апрель, дороги раскисли. Как она могла пройти десять километров от Асаново до Кушнаренково с двумя маленькими девочками? – сказала Альфия, дочь Лилии. – Это Хамет виноват… Фарида так и не простила его за это». Как будто признавая свою вину, Хамет всегда был особенно нежен с Лилей, своей любимицей, которую он никогда не наказывал. Он был хорошим мужем и отцом, любил жену и детей, но семья никогда не стояла для него на первом месте. Решив добиться успеха, он все больше участвовал в местной политической жизни. В 1935–1937 гг. работал в партийной организации Нуримановского района.

Тем временем террор усиливался. Массовые репрессии коснулись не только ведущих писателей и ученых, но и лучших представителей Красной армии. В годы Большого террора погибли десятки тысяч командиров и комиссаров. Выдвинулась «вторая волна» новых командиров, в их числе был и Хамет. После того как каждый десятый представитель военного командования был расстрелян или отправлен в лагеря, на их место пришли люди, получившие самую примитивную военную подготовку. Хамет стал политруком, он должен был внушать солдатам основы новой идеологии. Преданный член партии, способный работник, Хамет идеально подходил для такой работы. Он пользовался популярностью среди солдат. Возможно, кое-что он почерпнул из своего религиозного воспитания. «Мы были как священники, – объясняет один бывший политрук. – Цели были те же самые. Нужно было беседовать, вдохновлять, проводить духовное воспитание». Вначале Хамет служил в артиллерийском подразделении, а через год его повысили до старшего политрука и послали на советско-маньчжурскую границу. Особая Дальневосточная армия, также пострадавшая от чисток, укреплялась после ухудшения отношений с Японией.

На российском Дальнем Востоке находилось много лагерей. Туда в битком набитых «столыпинских» вагонах отправляли многочисленных «врагов народа». Составы шли во Владивосток. Той же дорогой, что и Рудольф, ехала Евгения Гинзбург, описавшая свою жизнь в книге «Крутой маршрут». Женщинам-заключенным обривали головы; они страдали от дизентерии, цинги и голода. Им полагалась одна кружка воды в день… В месте назначения их встречали грубые охранники, строили в колонну по пять человек и гнали в лагерь. Фарида и другие жены и дети военных путешествовали в относительном комфорте. Они высадились в Раздольном, небольшом городке неподалеку от китайской границы. На платформе их ждали военные – радостные мужья и отцы.

Недалеко от станции находился военный городок, где разместили Нуреевых. Вместе с несколькими другими семьями они жили в длинном одноэтажном бараке, который почему-то называли «Под крышами Парижа» (по фильму и одноименной песне, Sous les Toits de Paris). Детям в Раздольном нравилось. Там был парк, где в теплые ночи можно было спать в гамаках. Был кинотеатр под открытым небом, где часто показывали кино. У нескольких семей имелись патефоны. Летом, когда окна открывались нараспашку, в каждом углу военного городка звучали популярные мелодии – наверное, первая музыка, которую услышал маленький Рудик. Жизнь была удобной, защищенной; они чувствовали только намек на окружающие их ужасы. «Арестовывали очередного музыканта или певца, и больше нельзя было ставить его пластинки». Летом того же года, когда Фарида возила дочек во Владивосток, где купила им кукол, совсем недалеко от них в пересыльном лагере умирал от голода поэт Осип Мандельштам.

В то время осложнились отношения между Россией и Японией. В июле Хамет на два месяца оставил семью – вместе со своим батальоном он участвовал в боях на озере Хасан. Боевыми действиями против японцев руководил маршал В. К. Блюхер, командующий Дальневосточным фронтом. Вскоре после окончания вооруженного конфликта его арестовали; он скончался в ходе следствия. Сразу после смерти его обвинили в шпионаже в пользу Японии. Жизнь тогда была в высшей степени непредсказуемой. Хотя Хамет прослужил в своем артиллерийском полку еще год, он подал рапорт о переводе в Москву. «Он хотел, чтобы семья поехала в Москву. Он хотел этого ради Лили». В Раздольном был детский сад, где Лиля участвовала в играх и общалась с другими детьми на своеобразном языке жестов, но на Дальнем Востоке не было школы, куда принимали бы «особенных детей»; единственным специализированным учреждением была школа для глухих в Москве. Позже Фарида признавалась Рудольфу: мечтала, чтобы ее дети получили образование в столице: «Она хотела, чтобы мы ходили в лучшие школы, а потом поступили в университет…» И позже она очень радовалась, когда рапорт Хамета удовлетворили: «Моя мать хотела, чтобы мы получили образование на русском языке. Она даже отцу запрещала говорить с нами по-татарски. Вот как вышло, что мы, татары по отцу и по матери, говорили исключительно по-русски».

В августе 1939 г. семья, на этот раз вместе с отцом, снова отправилась в долгое путешествие по железной дороге. Они ехали на запад, в Москву. Хамет получил должность политрука в артиллерийском училище на Хорошевской улице. Семье выделили маленькую комнату на втором этаже дома напротив училища. Следующие два года – самый стабильный период в раннем детстве Рудольфа – ребенок засыпал под звуки поездов: железная дорога проходила совсем рядом, за домом. Так как Хамет работал близко к дому, курсанты часто заходили к Нуреевым. Иногда они даже проводили сестер в кино, спрятав их под шинелями. Но спокойная жизнь быстро закончилась. В июне 1941 г., когда Гитлер напал на Россию, Хамета отправили на фронт, а семьям военных приказали немедленно эвакуироваться. Его дивизия участвовала в обороне Москвы, за которую Хамета, несмотря на отсутствие военного опыта, наградили медалью «За отвагу».

Хотя семьям разрешалось брать с собой только самое необходимое, Фариде, которая превратила металлическую ванну в самодельный сундук, удалось увезти с собой даже самовар. Сначала их эвакуировали в деревню Щучье, у подножия Уральских гор, где они жили в одной комнате с двумя русскими стариками-староверами. Первые воспоминания Рудольфа – как его мягко будит на рассвете старик или его жена и ставят на колени перед иконой Богоматери, перед которой постоянно горела лампада: «Старики давали мне картошку, если я молился с ними, сладкую мороженую картошку. Моя бедная мама страдала, когда видела меня… Ей, воспитанной в мусульманской вере, приходилось смотреть, как ее сын, чтобы получить еду, молится перед иконой».

Те годы Рудольф назвал «картофельным периодом». Время было холодное, голодное и одинокое. Зима 1941 г. считается одной из самых холодных в истории; огромные сугробы высились по обе стороны деревенской улицы, «узкой, страшной тропинки», где Рудик играл один, без друзей и игрушек. Почти все игрушки оставили в Москве; у мальчика не было ничего, кроме коробки цветных карандашей и бумажных зверей, купленных Фаридой, чтобы утешить его после того, как он опрокинул на себя горячий примус. Этого чувства лишения он не забыл.

В 1942 г. Хамет, который стал комиссаром саперного батальона, устроил переезд семьи в Уфу, в квартиру его брата Нурислама. Прежде небольшой промышленный город, Уфа, столица Башкирии, тогда начинала расти: на время войны туда переводили заводы из Москвы и Ленинграда; в основном на заводах производили оружие и боеприпасы. В наши дни город сильно разросся во все стороны от старого центра, вобрав в себя бывший поселок Черниковку и деревню Глумилино. Когда в Уфу приехала семья Нуреевых, на улицах почти не было машин, а асфальт можно было увидеть только в центре. Улица Свердлова, где они жили вначале, была грязной, наполовину мощенной брусчаткой. По обе стороны лепились одно- и двухэтажные деревянные избы с задними дворами.

Хотя избы живописно выглядели снаружи благодаря резным голубым деревянным ставням, жить в них было не очень удобно: они были темными и переполненными. Нуреевым выделили комнату на втором этаже площадью 9 квадратных метров. И они считали, что им повезло, потому что они жили в комнате одни: Нурислам был на фронте, а его семья жила в другом месте. Однако вскоре Фариде удалось найти комнату попросторнее и посветлее, с двумя окнами на улицу и двумя, выходившими во двор. Рудольф с ужасом вспоминал общую кухню на девять семей и туалет во дворе: «Шесть человек и собака – и все в одной комнате. По ночам я никогда не мог вытянуться в полный рост, а днем часами притворялся, будто читаю, но я не мог читать, потому что все на меня смотрели». Между тем коммунальное жилье было привычным для многих, и у него имелись свои преимущества. «Сейчас никто не знает, как зовут соседа, а раньше мы жили одной семьей. Если кому-то что-то было нужно, просили у соседей; если в одной семье было горе, горевали все; если приходило письмо с фронта, радовался весь дом».

Все тогда жили бедно, но Нуреевы – беднее всех: «Когда семья только въехала, у них не было ничего. Только старая деревянная кровать с покрывалом и одним одеялом. Кто-то из соседей, желая помочь, сделал им матрас, набив ткань соломой». Фарида была прекрасной хозяйкой, очень придирчивой; несмотря на то что тогда ценилась каждая крошка еды, она срезала корки с хлеба и выбрасывала их, по опыту зная, какая антисанитария царит в пекарнях. Позже они добыли стол, сколоченный из досок; он стал центром их жизни. Однако для Рудольфа в тех днях не было ничего уютного, а только тяготы и постоянный голод: «Я помню бесконечные зимы в Уфе, которые длились по полгода, без света и почти без еды. Я помню, как мама пробирается в снегу, чтобы принести немного картошки, на которой мы жили неделю… Когда мама уходила в тяжелые походы за едой… мы с сестрами забирались в постель и старались уснуть. Мы продали все, что у нас было, и все, что можно, обменивали на еду: гражданскую одежду отца, его ремни, подтяжки, сапоги».

Фарида регулярно ходила пешком в Асаново; хотя путь был неблизким, она проходила по 60 километров, но походы того стоили, потому что Фазлиевы щедро делились мясом и овощами; иногда Фарида меняла еду на военные карточки. Она выходила из дому в пять утра, волоча за собой пустые санки. Обратно привозила мешок с продуктами – в основном картошку, но часто муку, молоко, яйца, а один раз даже гуся. Пейзаж, особенно зимой, был тусклым и скучным: бесконечный горизонт иногда нарушался хуторами из ярко раскрашенных изб за деревянными заборами. Добравшись до пользовавшегося дурной славой Подымаловского леса, где на прохожих часто нападали бандиты, Фарида ждала на опушке попутчиков и вместе с ними преодолевала лес. Однажды ночью в лесу рядом с деревней Фарида заметила огоньки и вначале приняла их за светлячков, но потом поняла, что ее окружают волки. Их желто-синие глаза светились в темноте. Фарида сорвала одеяло, которым укрывала картошку, и подожгла его. Ей удалось отпугнуть волков.

Добравшись наконец до дороги, которая вела в Асаново, она считала телеграфные столбы, чтобы узнать, сколько еще осталось пройти, – их ставили с расчетом двадцать на километр. Подходя к родительскому дому, она видела лица племянниц и племянников, которые ждали у окна. «Фарида-апа пришла! Ура!» – кричали они и выбегали ей навстречу. Летом с Фаридой часто ходили Рудольф и его сестры – других развлечений в каникулы у них не было. Мадим, мать Хамета, готовилась к их приходу; она мыла полы, чтобы в доме было чисто и прохладно, и кормила детей до отвала, даже делала шашлык из мяса. Дети спали на большой веранде или на сеновале, на душистом сене, и целыми днями играли на речке. Они загорали до черноты, купались и ловили на кусочки хлеба рыбу, которую приносили к ужину.

В 1943 г. пятилетний Рудик пошел в детский сад. После этого Фарида могла устроиться на работу. Ей приходилось носить сына на закорках, потому что у него не было сапог. Другие дети обзывали его «нищим». Фарида устроилась на местный молокозавод, в цех по производству мороженого. В обеденный перерыв она приходила домой и готовила еду для семьи; она прибегала в форменной одежде, в синем халате, белой косынке и резиновых сапогах (пол в цеху всегда был мокрым. Там она заработала артрит, от которого страдала всю жизнь). Единственным достоинством такой работы была возможность доставать вафли из-под мороженого: работницы просовывали их между решетками на окнах своим детям. «Если бы контролер их поймал, они получили бы пять лет тюрьмы», – говорит Федерат Мусин, который помнит, как ждал под окном вместе с Рудиком.

Фариде приходилось рисковать, потому что еды по-прежнему не хватало. «Перед концом войны нам в самом деле нечего было есть», – вспоминал Рудольф. Однажды он прямо в школе упал в голодный обморок. Чтобы заработать лишние деньги, он собирал макулатуру и бутылки; бутылки он мыл и сдавал в магазин. Как-то Хамет прислал им с фронта трофейный шоколад. Фарида смолола его в пудру и продала на рынке. Им приходилось бороться за жизнь, но Фарида старалась, чтобы дети получали все самое лучшее. «Даже в большой бедности возникало ощущение роскоши. Мама говорила, что в детстве я был очень чувствительным. Она не хотела, чтобы я видел неприятные вещи. Она видела, что я тяжело реагирую на что-то уродливое», – вспоминал Рудольф.

В канун Нового года Фарида купила один билет на балет, надеясь, что ей удастся незаметно провести в зрительный зал всех детей. У входа в здание Уфимского оперного театра стояла огромная толпа; их буквально втолкнули внутрь. Так они попали на спектакль. Еще до того, как заиграли увертюру, Рудольф был очарован: чудесные хрустальные люстры, лепнина, фрески, бархатные занавесы, на которых плясали разноцветные огоньки, сразу же унесли его из серого мира, который он знал. «А потом вышли танцующие боги». «Журавлиная песня», трехактный балет, поставленный по народной сказке о женщине-птице, преследуемой охотником, – башкирское «Лебединое озеро». Звездой в тот вечер была Зайтуна Насретдинова, уфимская прима-балерина. Ее женственные, плавные движения резко контрастировали с мужественным главным охотником, который исполнил размашистую сольную партию, осушил бутылку и швырнул ее со сцены. Семилетний мальчик был совершенно поглощен происходившим на сцене. Его как будто «позвали». «Я понял. Вот оно, вот моя жизнь, вот в чем будет моя роль. Я хотел стать на сцене – всем».

В мае 1945 г. закончилась война; фронтовики стали возвращаться домой. Взволнованные Фарида и ее дети пошли на вокзал встречать первый эшелон с фронта; они разглядывали лица людей в форме, но Хамета среди них не оказалось. Каждый день они возвращались на вокзал, все больше отчаиваясь. Наконец Хамет прислал письмо, в котором сообщал, что его оставили служить в Германии и скоро он за ними пришлет. Хамету поручили заниматься репатриацией советских граждан; он получил передышку от того, чем приходилось заниматься раньше. Его стрелковая дивизия вошла в состав Второго Белорусского фронта. Хамет форсировал Одер, прошел всю Польшу и Германию. Его наградили двумя медалями «За боевые заслуги».

Хамет, батальонный политрук, был прирожденным лидером. «Бежишь впереди солдат с криком: «За Родину! За Сталина!» – а в душе молишься Богу, когда вокруг рвутся снаряды». Солдаты его любили; он не только не трусил в бою, но и был надежным товарищем, которому они доверяли. Сохранился снимок, на котором он сидит в поле, окруженный улыбающимися товарищами. Один из них, совсем мальчик, играет на аккордеоне. На другой фотографии мальчик аккомпанирует комично скованным вальсирующим солдатам в форме – наверное, Хамет, фотограф-любитель, не только сам заснял их на пленку, но и выступил в роли хореографа, потому что в его задачу входила и организация самодеятельности.

Именно потому, что он не отделял себя от подчиненных, в Польше Хамет согласился пойти на вечеринку, которая плохо закончилась. Получив мусульманское воспитание, он не пил спиртного. Несмотря на это, во всем обвинили его и вынесли строгий выговор. Братание с польскими солдатами – «общение с иностранцами» (то, в чем позже, в 1961 г., обвинят его сына на гастролях в Париже) – привело к тому, что его разжаловали из майоров. В августе 1946 г., прослужив год старшим инструктором в политотделе «разведбригады», Хамет узнал, что его отправили в отставку. В досье было написано: «Получил общее образование, но нет специального военного образования, что негативно отражается на его работе. Кроме того, плохо говорит по-русски». Внезапная отставка после понижения в должности стала для Хамета унизительным ударом, который полностью противоречил полученным им медалям. Летом в Уфу вернулся разочарованный, изверившийся человек, который казался семье практически чужим.

Если не считать открытки, присланной с фронта – «Мой милый сын Рудик! Передай привет Розе, Резеде, Лиле и маме. Я жив и здоров. Твой отец Нуреев», – Рудольф с Хаметом не общался; у него не сохранилось детских воспоминаний об отце. Его первое впечатление было о «суровом, очень властном человеке с волевым подбородком и тяжелой нижней челюстью – неизвестная сила. Он редко улыбался, редко говорил и пугал меня».

В жизни Рудольфа, с рождения окруженного женщинами, до тех пор не было мужчины: оба его деда умерли, дядя был на фронте, как и почти все мужчины вокруг. Внезапно он оказался не единственным мужчиной в доме и вынужден был подчиняться новым правилам.

Рудольфу было трудно уважать человека, который позволил своей семье голодать; в военной педантичности отца он находил что-то комичное и вместе с тем устрашающее. Каждый вечер, возвращаясь с работы (Хамет устроился на завод охранником), отец левой рукой снимал фуражку, а правой приглаживал волосы, глядя прямо перед собой и никогда не улыбаясь. Ритуал всегда был одним и тем же. В то же время Рудольф, как и его сестры, невольно благоговел перед Хаметом и боялся смотреть ему прямо в глаза. Дети обращались к отцу на «вы», а не на «ты», что, конечно, больно ранило его. «Я объяснила: все потому, что мы не видели его восемь лет», – сказала Резеда.

Очень гордясь тем, что у него есть сын, Хамет вернулся с фронта, «надеясь найти друга». Вскоре он взял Рудика с собой на охоту, намереваясь поразить его воображение бельгийским ружьем – подарком от командования. «Он очень гордился своим ружьем и никому его не давал», – вспоминал знакомый охотник. Видя, что мальчик отстает, Хамет пошел вперед, а сыну велел ждать его и караулить снаряжение. Так как раньше его никогда не оставляли одного в лесу, Рудольф пришел в ужас. «Я испугался дятла; вокруг летали утки… Я заплакал и стал звать: «Папа, папа, мама, мама». Хамет вскоре вернулся, но только посмеялся над сыном-плаксой – он считал, что восьмилетнего мальчишку нужно закалять. Но Фарида очень разозлилась, когда узнала о происшествии. Она хорошо помнила, как ее в лесу окружили волки.

Представления Хамета о мужской дружбе были традиционными для Башкирии: охота, совместные посиделки у костра, истории. От всего этого Рудольфу «делалось не по себе». Резеда больше брата интересовалась рассказами отца о войне. Он был человеком немногословным – тогда разговорчивость вообще была опасной, особенно для офицера, – но иногда все же вспоминал, как он перебросил гранату через Одер или как в него целился немецкий танк, кружа снова и снова. Наверное, Хамету неприятно было сознавать, что он не может завоевать доверие сына. Вместо Рудольфа он начал брать на охоту племянника Раиса. Тогда Хамет еще не знал, что балет, который уже стал идеей-фикс для Рудольфа, еще больше расширит пропасть между ними.

В детском саду Рудольфа, как и других детей, учили азам народных танцев. Он сразу схватывал все нужные для башкирских танцев движения и танцевал лучше всех – на утренниках ему всегда поручали сольные партии. «С ранних лет я не боялся сцены и мог владеть ею», – сказал он. Иногда дети выступали в госпиталях перед ранеными. Об этом живо написано в романе Колума Маккана о Нурееве «Танцовщик»: «Дети выступали в проходах между койками… они падали на колени, вскакивали, кричали, хлопали в ладоши… Когда мы решили, что уже конец, вперед вышел маленький светловолосый мальчик. Ему было лет пять или шесть. Он вытянул ногу и подбоченился… солдаты сели на койках. Те, кто лежали у окон, прикрыли глаза от солнца, чтобы было лучше видно. Мальчик начал танцевать… Когда он закончил, палата разразилась аплодисментами. Кто-то протянул мальчику кубик сахара. Он покраснел и сунул его в носок… Когда он закончил, его носки раздувались от сахара. Солдаты начали его поддразнивать: похоже, у него больные ноги. Ему давали картофельные очистки и хлеб, отложенный солдатами; он все складывал в бумажный пакетик, чтобы отнести домой».

По-настоящему о способностях Рудольфа заговорили в школе. За год до возвращения отца он поступил в уфимскую школу № 2. Школьный танцевальный кружок вела солистка местного театра; увидев Рудольфа, она поставила для него матросский танец и велела пойти в Дом учителя на окраине Уфы, где преподавала «бывшая дягилевская балерина», которую Рудольф позже назовет «почти настоящим балетмейстером».

Студия Анны Ивановны Удальцовой на окраине Уфы представляла собой большой зал без зеркал, со станком, сделанным из ряда соединенных вместе стульев, и возвышением вдоль одной стены. Именно там Рудольф проходил отбор. Он исполнял украинский гопак, выразительно двигая руками, высоко подпрыгивая, выбрасывая ноги. За гопаком последовала лезгинка, которую на Кавказе мужчины в тонких сапогах по традиции танцуют на суставах пальцев ног, сжав руки в кулаки. Восьмилетний Рудольф совершенно потряс Удальцову, особенно в кульминации, когда пришлось делать много оборотов и падать на одно колено. Удальцова сказала ему своим характерным фальцетом, что он просто обязан заниматься классическим балетом и стремиться к тому, чтобы поступить в санкт-петербургский Мариинский театр (тогда Ленинградский театр оперы и балета имени Кирова).

Она начала давать ему уроки балета дважды в неделю, и эти уроки сразу же стали смыслом его существования. «Урок превращался в необычайный ритуал. Все неприятности исчезали». Взяв Рудольфа под свое крыло, Удальцова заодно приучала его к аккуратности, заставляла перед занятиями у станка мыть руки и приглаживать взъерошенные волосы. Вскоре она начала ставить его солистом на концертах. Даже на том этапе его движениям была свойственна женственная мягкость, отчего несколько родителей заметили: если бы не костюм, они бы не поверили, что он мальчик. Тем не менее его горячо хвалили за талант, а иногда чья-нибудь бабушка угощала конфетой. Удальцова часто ставила Рудольфа в пару с десятилетней девочкой по имени Валя, хотя они оба стеснялись танцевать друг с другом.

«Обучение в школах тогда было раздельным, поэтому мальчикам было неловко появляться на людях с девочками, но Рудольф так любил танцевать, что с радостью делал все, что хотела Анна Ивановна. Мы иногда задерживались, чтобы отработать дуэт, но никогда не разговаривали друг с другом, выходили из Дома учителя молча и сразу же расходились в разные стороны».

Тем не менее другие девочки часто дразнили их «женихом и невестой». Они завидовали Рудольфу и Вале, потому что им уделяли особое внимание. Они поджидали Рудольфа перед занятиями, спрятавшись за сугробами, забрасывали его снежками и валяли в снегу, визжа от смеха. «Анна Ивановна знала, что происходит, и ругала девочек, но это повторялось снова и снова». Тогда Удальцова решила направить энергию детей в танец. Она придумала дуэт, в котором Рудольф и Валя перебрасывались мячом и прыгали через скакалку, что помогло им преодолеть неловкость в общении. В другой сценке она воссоздала сцену во дворе. Рудольфа окружали озорные девочки, от которых он должен был убежать. Для этой сценки, «Танец в сабо», Удальцова где-то раздобыла для всей группы настоящие деревянные башмаки. «Балет служил для нее источником вдохновения; она так любила Рудольфа, что сама шила ему все костюмы». Для пастушеского танца Удальцова сшила Рудольфу бриджи, куртку в обтяжку и парик, как в XVIII в., а в романтической «Зимней сказке», поставленной ею по мотивам «Щелкунчика», он играл принца, который выбирает себе в пару Валю, самую красивую снежинку. В конце он оставался на сцене один, открывал глаза и понимал, что все было лишь прекрасным видением, – такое чувство испытывал Рудольф всякий раз, когда возвращался из студии домой.

Сначала Рудольфу нравилась «настоящая школа». Благодаря прекрасной памяти в первые годы учебы он был одним из лучших учеников. «Не помню, чтобы он озорничал, как другие мальчишки. Он выделялся своим послушанием. Если ему нужно было куда-то пойти, в чем-то участвовать, он вначале всегда спрашивал разрешения». Его любимыми предметами были география, литература и физика. Кроме того, ему нравились уроки английского – их учительница когда-то училась в Кембридже. Но после того как Рудольфа захватил балет, успеваемость снизилась, он стал рассеянным и задумчивым. «Бывали дни, когда он сидел… внимательно глядя на учителя, но сам находился в своем внутреннем мире и о чем-то мечтал. Одноклассникам его поведение казалось странным; сосед по парте исподтишка бил его. Когда Рудольф оборачивался к нему, другой бил его с другой стороны, а когда Рудольф поворачивался ко второму обидчику, третий толкал его в плечо».

По словам одного одноклассника, детям Рудольф казался «каким-то другим… белой вороной». Но, как бы его ни дразнили за чудачества, он никогда не подчинялся. На уроках физкультуры, когда ученикам велели делать «руки в стороны», он изгибал руки в классическом пор-де-бра. Почти все свободное время дома он слушал «ужасный маленький радиоприемник», который всегда был включен. Он с нетерпением ждал, когда умрет кто-нибудь из членов правительства, потому что тогда по радио исполняли только классику: Бетховена, Чайковского и Шумана. Почти каждый день он взбирался на вершину холма над городом и часами сидел один, глядя, как мимо идут поезда. Перестук колес – первые уроки ритма, которые он впитал с рождения, – вызывал у него подсознательный трепет, который он позже научился использовать»[1].

Рудольф нелегко сходился с ровесниками, хотя ему нравился мальчик во дворе по имени Костя Словохотов, который всегда его защищал. Это Костя положил конец засадам, когда девочки забрасывали его снежками у Дома учителя. «Он пользовался у нас большим авторитетом, и девочки не смели ничего делать, когда он был с Рудольфом, – вспоминает Валя. – Много раз Костя приходил, как телохранитель, и смотрел, как Рудольф танцует. Он сидел на занятии, а потом они уходили вместе».

Сам Костя хорошо помнит, каким бездеятельным казался Рудольф по сравнению с остальными дворовыми мальчишками. Однажды его уговорили пойти на рыбалку; надо было перейти железнодорожные пути, для чего приходилось запрыгивать в проходящий поезд. Это было нетрудно, потому что поезда на том участке всегда снижали скорость, но Рудольф вдруг развернулся и убежал домой. В другой раз несколько мальчишек решили переплыть широкую реку Белая, а Рудольф остался на берегу. Две девочки нырнули в воду и хотели поплыть за ними, но их подхватило быстрое течение. Рудольф кричал мальчишкам, чтобы они помогли, но сам не пытался спасти: «Он подпрыгивал на месте, как обезьянка, и громко кричал». Тогда Рудольф уже понимал, что не имеет права рисковать.

Он начал дружить с девочками, «потому что не любил драться», – вспоминает Азалия Кучимова, к которой Рудольф часто приходил в гости. В основном его привлекала музыка, которую они слушали на проигрывателе (ее мама была певицей оперного театра). Кроме того, он испытывал слабость к Кларе Бикчевой, которая жила через дорогу, и, когда он приходил, ее сестры кричали: «Клара, Клара, твой жених пришел!» Но ближе всех была ему старшая сестра Роза, которая тогда училась в Уфимском педагогическом училище. Роза, хорошенькая девочка с короткими кудрявыми волосами, черными, как у отца, бровями и большими и лучистыми, как у матери, глазами, была сообразительнее многих подруг и считалась в семье умницей. Она называла Рудольфа «чертенком», но дома только она поощряла его страсть. В педагогическом училище давали уроки танцев и фортепиано; Роза рассказывала Рудольфу историю балета, иногда брала его с собой на занятия, а как-то раз принесла домой настоящую балетную пачку. «Для меня это было раем. Я разложил пачку на кровати и любовался ею – смотрел так пристально, что мне казалось, будто я в ней танцую. Я долго гладил ее, перебирал в руках, нюхал. Нет такого слова, чтобы описать мое состояние, – я был как наркоман».

Хамет всерьез взялся за воспитание Рудольфа, решив выковать из него мужчину. «Он делал все, что, по мнению отца, должен был делать мальчик, – вспоминает Резеда. – Носил воду, пилил дрова, собирал хворост, копал картошку, ходил за хлебом». Его положение придало ему непреходящее ощущение собственного превосходства. Позже, поступив в труппу Кировского балета, он стал единственным молодым танцовщиком, который отказался поливать пол водой перед занятиями у станка (это необходимо было делать, чтобы не поскользнуться), потому что считал себя выше этого. И склонность позволять близким женщинам идти ради него на жертвы он также унаследовал от отца, который по татарской традиции считал, что долг женщины – служить мужчине. «Дома она должна работать усерднее, чем ее муж, а когда он отдыхает, она не должна бросать работу». Однажды, когда Фарида готовила обед, она попросила Рудольфа сходить в магазин за чем-то нужным, но это услышал Хамет и взорвался: «Ты что?! В доме три бабы, а ты сына посылаешь!»

Хотя много лет спустя Рудольф уверял, что отец поднимал руку на мать, его родственникам в такое не верится. Возможно, Хамет, который еще долго после войны ходил в военной форме и выглядел устрашающе и даже иногда пугал дворовых детей («Он выходил, сверкая глазами, и мы замирали, как кролики»), Резеда клянется, что отец никогда не был жестоким. «Он был вспыльчивым, но отходчивым, и я никогда не видела, чтобы он хоть пальцем трогал маму». «Хамет был военным, с армейским характером, но он умел быть мягким и добрым», – вспоминает Амина, двоюродная сестра Рудольфа, которая переехала к Нуреевым после того, как умерла ее мать Джамиля, сестра Хамета. В шестнадцатиметровой комнатке жили уже шестеро Нуреевых; дети теснились на матрасе на полу, родители спали за занавеской. Амина уверяет, что Хамет и Фарида жили хорошо; по ее словам, вечерами они часто пели дуэтом или выходили гулять с Пальмой, шоколадной охотничьей собакой Хамета. «Обстановка дома была такой спокойной, такой мирной. Утром перед тем, как уйти на работу, Хамет опускался на колени перед нами, спящими детьми, и по очереди прикасался к каждому из нас, говоря «до свидания».

Тем не менее Рудольф всю жизнь считал, что ненавидит отца, – он называл его «сталинистом». Хамет действительно был сталинистом, но то же самое можно сказать и про его мать, да и почти про всех в то время. У Рудольфа имелся всего один веский повод для ненависти к отцу: Хамету претило его увлечение балетом. Так как школьные оценки Рудольфа становились все хуже, стало ясно, что балет мешает учебе. Хамет хотел, чтобы Рудик выучился на врача или инженера; он возлагал на сына большие надежды, а сын отвергал все, ради чего они с Фаридой трудились. Так как разумные доводы до Рудольфа не доходили, Хамет попросил о помощи его классную руководительницу, Таисию Ильчинову.

«Его отец дважды приходил ко мне в школу. Он просил меня употребить мой авторитет, повлиять на Рудика… «Мальчик – будущий глава семьи. Танцами семью не прокормишь». Вот что его огорчало… Я знала Хамета… он не был ни злым, ни слепым… [но] я виновата, потому что так и не поговорила с Рудиком. Я понимала всю бесполезность таких разговоров».

Рудольф, как поняла Ильчинова, был «очень упрямым». В то время оказать на него влияние могла только Удальцова, его педагог, в высшей степени образованная женщина, которая каждое лето ездила к родственникам в Ленинград и была в курсе всех новинок в мире искусства. Она начала знакомить Рудольфа с литературой и музыкой, рассказывала ему о танцовщиках, которых она видела в Японии и Индии. «Она рассказывала мне о Дягилеве, Мясине и «Легенде об Иосифе», о том, как все они терпеть не могли танцевать босиком… и как она работала с молодым Баланчивадзе [Джорджем Баланчиным], который всегда предпочитал длинноногих девушек». Удальцова, которая видела, как танцует великая Анна Павлова, рассказывала Рудольфу, как балерина пользовалась своим магнетизмом и буквально ослепляла зрителей, которые не замечали технических огрехов, – так же впоследствии поступал и сам Рудольф. «Постигая это, я трепетал. Искусство прятать искусство: конечно, в этом и заключается разгадка величия артиста».

Подобно многим русским, Удальцова испытывала инстинктивное предубеждение против татар; видимо, в глубине души она считала любого татарина носителем байронической горячей крови, только в сочетании с грязью и дикостью. Она называла Рудольфа «татарчонком, дикарем, пострелом» и решила научить его петербургским этикету и культуре. После «дела Кирова» ее мужа, офицера царской армии, сослали в Сибирь; позже они поселились в Уфе. Супруги считались неблагонадежными. Возможно, именно поэтому Удальцову не принимали в театр на постоянную работу. Когда руководство Дома учителя сделало ей выговор за то, что она выделяет Рудольфа и дает ему бесплатные уроки, она так возмутилась, что прекратила работу своего кружка. При этом Анна Ивановна заверила своего «дорогого мальчика», «что она его не бросает, а отправит к подруге, тоже петербурженке, которая училась в Императорской балетной школе и танцевала в Мариинке».

Высокая и смуглая богемного вида дама, в цыганской пестрой шали, с низким хриплым голосом от дешевых папирос, которые она курила одну за другой, Елена Константиновна Войтович работала балетмейстером в Уфимском театре, а в свободное время давала уроки во Дворце пионеров. Стараясь приучить своих учеников к серьезной работе, она иногда бывала крайне суровой (даже при встрече на улице ученицы должны были сделать глубокий реверанс). Однако были у нее любимцы. Одним из них стал Рудольф.

«Ему она прощала все. Он был обидчивым мальчиком, и иногда, если она говорила с ним резко, он отходил от станка, подходил к окну и молча стоял там. Елена Константиновна звала его назад, но он ее как будто не слышал. Поэтому она подходила к нему и тихо говорила: «Рудольф, все в порядке. Пошли… Почему ты не возвращаешься?» Только тогда он снова присоединялся к нам. Мы удивлялись, потому что Елена Константиновна, очень строгая с остальными, спускала ему такое поведение. Когда нам дарили подарки после выступления на новогодней елке, мы замечали, что она всегда устраивала так, чтобы у Рудольфа подарок был самый лучший. Мы не обижались, потому что знали, что он из бедной семьи и она хочет ему помочь».

На том этапе Войтович считала, что десятилетний Нуреев всего лишь одарен от природы: его отличали гибкость, естественная музыкальность и поистине неотразимая внешность. Рудольфу нелегко давалась классическая техника; он не обладал врожденной выворотностью, очень важной для артистов балета. И его пропорции были далеки от идеала. Всю жизнь он жалел, что у него не такие длинные ноги. Но в то время всех поражала его упорная преданность балету. «Он воспринимал все серьезно, как профессионал, – вспоминает одна его соученица по Дворцу пионеров. – По сравнению с ним мы, остальные, были просто детьми». «Он был настолько сосредоточен на том, что делал, что по-настоящему производил на меня впечатление и вдохновлял меня, – признавалась Наталья Акимова, которая не забыла, как он был ее партнером в полонезе и стоял рядом с ней, надменно задрав подбородок. – Иногда он вдруг громко чихал – он часто простужался, – но по-прежнему выглядел высокомерно». У Войтович как у танцовщицы была сильная техника с мощным прыжком; она умела очень точно показать, чего хочет. Скорее всего, именно она научила Рудольфа элевации (высокому прыжку), а также преподала азы метода Вагановой, которым сама научилась в Санкт-Петербурге[2]. «Елена Константиновна научила его быть профессионалом, исполнять элементы чисто и красиво, – сказала уфимская балерина-ветеран Зайтуна Насретдинова, с которой Войтович регулярно репетировала. Ставя «Волшебную куклу», дуэт для Рудольфа и хорошенькой 13-летней Светы Баишевой, Войтович объясняла им основы этикета в паре, показывала, как приветствовать друг друга и как двигаться в унисон. «Она говорила нам, что сцена – место особое. «Сцена – это ренгтен, – говорила она. – Зрители видят, кто вы на самом деле».

В интервью, которое он дал на Западе в 1960-х гг., Рудольф уверял, что годы ученичества в Уфе на самом деле повредили ему как танцовщику. «У меня неправильная форма, неправильный размер. Когда я начал танцевать, мне недоставало настоящей подготовки, поэтому я изуродовал и тело, и мышцы». На фотографиях, где он стоит у станка в уфимской студии, видны его мускулистые икры, более подходящие спортсмену, чем танцовщику, но трудно сказать, получилось ли так в силу природных данных или начальной подготовки. Войтович, несомненно, была ответственным преподавателем; она заложила у Рудольфа прочные основы классики. В то же время ее упражнения были рассчитаны скорее на общее развитие, чем на растяжку ножных мышц. «Все идет от современного танца; Рудольфу лучше было бы изучить это позже. Елена Константиновна сохраняла старые классические традиции, требовала четкости и чистоты, но почти не уделяла внимания максимальной растяжке».

При этом Войтович, как заметила одна из ее учениц, «давала нам не только уроки балета, она развивала нас духовно». Недавно овдовевшая интеллигентная петербурженка, она начала приглашать Рудольфа к себе на чай – жила она неподалеку со старушкой-матерью, бывшей фрейлиной, которая всегда была безупречно одета и причесана. Хотя у них была всего одна комнатка в коммунальной квартире, в ней стояло много изящной мебели и царила особая атмосфера – ученики по сей день вспоминают ее. «Елена Константиновна ставила очень высокую, особенную планку. Она считала, что мальчиков надо учить быть джентльменами, потому что, по ее словам, это сразу становилось видно, когда они начинали танцевать». Пока ее мать заваривала чай и накладывала варенье, Войтович развлекала Рудольфа рассказами о своей юности. Она вспоминала, как во время белых ночей ее и других учениц Императорского балетного училища одевали в меховые накидки и возили в каретах на спектакли в Мариинский театр. Она показывала фотографии, которые хранила в старом альбоме. Вместе с Удальцовой и еще одной ссыльной из Санкт-Петербурга, Ириной Александровной Ворониной, пианисткой во Дворце пионеров и концертмейстером в Уфимском театре оперы и балета, они образовали триумвират наставниц. Вскоре Воронина стала самой преданной поклонницей Рудольфа. Полная, по-матерински добрая, Ирина Александровна была, как назвал ее один уфимский танцовщик, «человеком-оркестром», в исполнении которой фортепианная пьеса звучала как симфония. Зимой в студии бывало так холодно, что она надевала перчатки – и все равно прекрасно играла. На репетициях она сидела на табурете с сигаретой в углу рта и иногда поправляла учеников. Ее внимание сразу же привлекла музыкальность Рудольфа; стремясь ее развить, она начала у себя дома давать ему уроки игры на фортепиано. «Она обожала Рудольфа и готова была поделиться с ним всем, чем владела сама».

Однажды, когда музыка стала для него почти такой же страстью, как и балет, Рудольф попросил отца купить ему пианино. Хамет отнесся к просьбе сына сочувственно. Он тоже любил музыку, но ни о каком пианино не могло быть и речи. Как они могли его себе позволить? И даже если бы могли, куда бы его поставили? Он предложил сыну аккордеон или губную гармошку, сказав, что он может выступать на вечеринках и развлекать друзей. «[Пианино] на плечах не потащишь». Рудольф отказался. «Даже тогда я понимал, что это уродство». Играть на аккордеоне Рудольф так и не научился, хотя ближе к концу жизни он иногда приукрашивал действительность, желая развлечь слушателей. Так, во время сбора средств на благотворительные цели в Сан-Франциско он поведал, что Хамет на самом деле купил ему аккордеон, «чтобы я мог ходить из одной пивной в другую и зарабатывать деньги». И добавил: он так ловко играл на аккордеоне и кружил по комнате, прижимая к себе инструмент, словно партнершу, что отец воскликнул: «Ты умеешь танцевать, мальчик мой! Я отвезу тебя в Ленинград, и ты будешь учиться в Кировском училище!» Все присутствующие ему поверили.

Рудольф считал Хамета своим врагом; отец вынуждал его к неискренности и лживости в бесконечных попытках преодолеть препятствия, стоявшие между ним и его страстью к балету. Ему нравилось думать, что мать была на его стороне, но Фарида тоже считала, что балет – неподходящее занятие для мужчины. «Роза, моя единственная союзница, уже уехала в Ленинград. Я становился все более подавленным и скрытным». Он часто вызывался сходить за хлебом или керосином, чтобы получить возможность выйти из дома и побежать на урок балета. Правда, о покупках он часто забывал, и ему приходилось бегом возвращаться за пустым бидоном, который он оставлял в углу студии. Он уверял, что отец избивал его всякий раз, как ловил, но Альберт Асланов, который знал Рудольфа с детского сада, придерживается иной точки зрения: «Я никогда не видел, чтобы он бил Рудольфа или ругал его. Правда, он часто заставлял Рудольфа катать гильзы, которые были нужны ему для охоты, и я частенько помогал… Иногда Рудольф не доводил работу до конца, и Хамет очень злился и шлепал его по заду, но так поступали все отцы. Это было несерьезно».

Отец самого Альберта гораздо терпимее относился к тому, что сын занимается танцами: лучше танцевать, чем болтаться на улице. Мальчишки из их двора часто попадали в неприятности. Двое стали карманными воришками, и почти все воровали овощи с огородов. «Рудольф стоял на стреме, – вспоминает Федерат Мусин. – Его ставили у лаза, который мы делали в заборе. Нас нечасто ловили, потому что мы никогда не ходили в одно и то же место дважды, но однажды в нас выстрелили солью».

Их дворовая ватага «немного напоминала волчью стаю»; участвовать во всех проделках было обязательно, хотя Рудольф избегал самых рискованных трюков – например, прыжков с крыши избы, – которые могли повредить его танцам. «Ему не очень нравилось слоняться с нами, – вспоминает Костя. – Он всегда держался в стороне. Он предпочитал Дворец пионеров».

Над Рудольфом никогда не смеялись за его увлечение балетом. Наоборот, ему удалось убедить нескольких мальчишек со двора тоже прийти в балетный класс, потому что по правилам никого из «своих» нельзя было дразнить: «Мы были один за всех и все за одного». Кроме того, он старался участвовать в общих развлечениях, чтобы его не считали чужаком. Летним вечером, если он видел, что мальчишки во дворе играют с мячом, он ставил в угол бидон с купленным керосином и вступал в игру. Мальчишки играли в лапту или в футбол – самодельным мячом, набитым соломой.

«Когда мяч рвался, все по очереди должны были обтягивать и сшивать его. Из-за того, что душа в доме не было, после матча мы – человек двенадцать или пятнадцать – бежали купаться на реку. Трусы у всех были дырявые; мы скидывали их и ныряли в воду. Девчонок мы не брали. Плавать умели все; торчали в воде, пока губы не синели».

Даже зимой Рудольф любил гулять на реке. После школы мальчишки часто сбегали с обрыва, чтобы посмотреть на ледокол. Однажды ледокол врезался в какие-то полуразрушенные строения на берегу, и они увидели, как по воде плывут целые дома, а их обитатели вылезают на крыши из рифленого железа. Но больше всего Рудольфу нравилось ходить в кинотеатр «Родина», здание с классическим фасадом, даже величественнее, чем оперный театр, где показывали американские «трофейные» фильмы. Именно в Уфе Рудольф увидел Чарли Чаплина, который на всю жизнь станет для него кумиром, повлиявшим на его подход к комедии. Позже он описал сценаристу Жану-Клоду Карьеру фильмы, которые он видел в Уфе. «Я помню фильмы с Диной Дурбин, особенно тот, в котором на ней как будто тысяча юбок. В России она была настоящей знаменитостью. Среди первых увиденных мною фильмов были «Леди Гамильтон» с Вивьен Ли, «Мост Ватерлоо» и фильм, который, по-моему, назывался «Балерина». Многие шли без дубляжа, с субтитрами. Для нас, как и для всех детей на свете в конце сороковых годов, кино было настоящей страстью».

Настоящим катализатором стал «Тарзан, человек-обезьяна». Бродский однажды сказал, что этот фильм сыграл более важную роль для свободомыслия в России, чем «Один день Ивана Денисовича». «Это было первое кино, в котором мы увидели естественную жизнь. И длинные волосы. И этот замечательный крик Тарзана, который стоял, как вы помните, над всеми русскими городами. Мы бросились подражать Тарзану. Вот с чего все пошло. И с этим государство боролось в гораздо большей степени, чем позднее с Солженицыным».

В Уфе было почти невозможно достать билеты в кино; в толпу втискивались всей ватагой и проталкивали Костю, «шагая по головам», чтобы пробраться в начало очереди. «Тарзан», безусловно, был для мальчишек главным событием года, хотя Альберт Асланов отрицает глубинный смысл фильма, о котором говорил Бродский: «Там были приключения, а мы были мальчишками… Тогда мы не понимали, что мы несвободны: большей свободы нам и не было нужно». Всем, кроме Рудольфа.

Дома он чувствовал себя как в тюрьме. После ужина Хамет часто засыпал, и Рудольф, пользуясь случаем, сбегал в студию народных танцев при школе рабочей молодежи, которая работала два раза в неделю. Правда, Хамет, наверное, устал бороться с сыном, потому что Рудольф отсутствовал подолгу. Он даже гастролировал вместе с любительской труппой по соседним деревням. Они давали свои спектакли – «такие же дикие… и примитивные импровизации, как в то время, когда театр в России только зарождался» – перед публикой, которая сидела на грубых скамьях, окруженных висячими керосиновыми лампами. Сценой служил деревянный помост, положенный на два поставленных рядом грузовика; задники шили из красно-синего ситца в цветочек – «таким в каждой татарской избе обиты подушки, кровати и альковы; при одном взгляде на эту ткань становится жарко». Впечатления были настолько незабываемыми, что Рудольф воссоздал ту атмосферу в 1966 г. во втором акте своего «Дон Кихота». Деревенские обычаи и традиции русских, украинских, молдавских и казачьих народных танцев оказали на Рудольфа важнейшее влияние; он понял, как они могут зажигать зрителей, и эта сила стоит за его собственным динамизмом на сцене. Так, в исполненном внутренней агрессии башкирском танце он изображает мужчину-охотника; зрители живо представляют и туго натянутый лук, и лошадиные копыта, и бешеную скачку. Многие и сейчас помнят, каким магнетизмом насыщен танец Рудольфа в сцене охоты из «Спящей красавицы» в постановке Кировского театра: можно сказать, что он по-своему интерпретировал любимое занятие отца.

Временами Хамет почти смирялся с тем, что его сын станет танцовщиком. Когда Рудольф узнал, что группу местных детей посылают в Ленинград на прослушивание в хореографическое училище, Хамет пошел с ним в театр, чтобы разузнать побольше. «Он был настроен благосклонно», – признавал позже Рудольф. Они спросили, как попасть на прослушивание, но оказалось, что группа уже уехала. «Понадобилось несколько дней, чтобы я вылез из самого черного отчаяния. После того случая отец еще долго смущенно косился на меня». Причина отцовского смущения стала ясна Рудольфу гораздо позже: у Хамета просто не было двухсот рублей, чтобы купить билет на поезд от Уфы до Ленинграда.

Вступив в переходный возраст, Рудольф редко участвовал в обычных занятиях для подростков – «Он ни о чем не думал, кроме балета», – хотя однажды он пошел с Костей на танцы, «просто посмотреть». Никто не помнит за ним склонности к гомосексуальным отношениям, хотя и девушками он особо не интересовался, кроме, может быть, Светы, его стройной партнерши по Дворцу пионеров. В перерывах он всегда садился с ней рядом, хотя и знал, что он ей не слишком нравится. По словам Светы, «он всегда одевался очень бедно, ходил в дырявых носках и черном бархатном пиджаке, который выглядел ужасно старым в первый раз, когда я его увидела, а он после этого носил пиджак еще много лет».

Постепенно он отдалялся от Кости и дворовых приятелей и почти все время проводил в обществе Альберта, также преданного ученика Войтович. Они оба были так увлечены балетом, что на уроках рисовали в учебниках ноги балерин. Альберт был редактором школьной стенгазеты, в которую Рудольф писал заметки; однажды он не спал всю ночь, но нарисовал портрет Михаила Ломоносова. Они часто ходили в Уфимскую картинную галерею имени Нестерова, названную в честь художника XIX в., который провел в Уфе ранние годы. Мальчики собирали открытки с изображением картин любимых художников – в том числе Репина и Серова – и мечтали о том дне, когда они поедут в Москву и увидят лучшие образцы их работ.

5 марта 1953 г. умер Сталин. Рядом с оперным театром стояла его восьмиметровая статуя, к которой выстроилась огромная очередь уфимцев; они клали цветы к постаменту. В Москве, где в тот же день умер Сергей Прокофьев, улицы были перекрыты, не ходил транспорт, а цветочные магазины опустели. «Все цветочные оранжереи и магазины были опустошены для вождя и учителя всех времен и народов. Не удалось купить хоть немного цветов на гроб великого русского композитора. В газетах не нашлось места для некролога. Все принадлежало только Сталину – даже прах затравленного им Прокофьева».

Для Рудольфа, которому через две недели исполнялось пятнадцать, единственным важным событием в том году стало открытие балетной студии при местном театре. Наконец-то у него появилась возможность получить профессиональную подготовку. «Раньше у нас была только Войтович, но не было настоящей школы». Уфа славилась своим театром оперы и балета, центром культурной жизни. Он всегда был переполнен народом. Там дебютировал великий бас Федор Шаляпин, а с 1941 г., когда группа студентов из Уфы окончила курс в Ленинградском хореографическом училище и образовала ядро труппы, местный балет поддерживал тесные связи с Ленинградом. Нескольких солистов обучал Александр Пушкин, оказавший важнейшее влияние на Рудольфа, а десять лет спустя – на Михаила Барышникова. Но, в отличие от Барышникова, который с двенадцати лет занимался в Латвии, в вечерней школе, где преподавали по методу Вагановой, Рудольф вынужден был украдкой и урывками заниматься в студии Дворца пионеров. И даже после того, как он перешел учиться в школу рабочей молодежи, где расписание было более гибким, ему все равно приходилось прибегать к прежней уловке и вызываться выполнять поручения, чтобы бежать в студию. «Он, бывало, приходил с большой хозяйственной сумкой, как будто шел за хлебом». А из-за того, что не мог выйти из дому до того, как Хамет уходил на работу, он часто опаздывал, приводя в ярость новую преподавательницу. Поскольку Войтович преподавала только участникам труппы, первые занятия Рудольфа вела Зайтуна Бахтиярова, миниатюрная, безупречно выглядящая женщина, которая, впрочем, прощала ему растрепанный вид. «Он приходил взъерошенный, в не слишком чистой футболке. У него не было ничего яркого или белого». Если Рудольф огрызался, когда она бранила его за опоздание, Бахтиярова называла его хулиганом и угрожала послать «на Матросова», в колонию для малолетних преступников. Но, как она говорила одной ученице, «я критикую только тех, у кого, по моему мнению, есть будущее». И какими бы обидными ни казались ему ее замечания, Рудольфа ничто не могло отвлечь: он работал как одержимый. Если другие занимались один раз в день, он занимался три раза, а между занятиями отрабатывал балетные па с Альбертом и Памирой Сулейменовой, еще одной бывшей соученицей по Дворцу пионеров, которая ему очень нравилась. «Его больше привлекало то, что у него не получалось, чем то, что давалось ему легко». Они вместе отрабатывали сложные поддержки, и, хотя Рудольф часто ворчал на Памиру, что она слишком тяжелая, она в его руках чувствовала себя в полной безопасности; ей нравилось с ним работать. «Он выделялся, потому что в нем был какой-то огонь. Он жил в танце. Все, что он делал, он делал с радостью».

Скоро Рудольфа стали приглашать в театр на эпизодические роли. Ему платили по десять рублей за спектакль. Представляясь «артистом Уфимского оперного театра» в рабочих коллективах, он немного пополнял свой доход, давая уроки танцев за двести рублей в месяц. Теперь он зарабатывал столько же, сколько и Хамет, который вынужден был признать, что занятие сына по крайней мере неплохо оплачивается. А сестре Розе, вернувшейся в Уфу, «удалось убедить родителей позволить Рудольфу и дальше заниматься любимой профессией». Теперь его жизнь вращалась вокруг театра; когда он не был занят на уроках, репетициях и спектаклях, он ходил смотреть все балеты и оперы, какие имелись в репертуаре.

Летом он поехал с уфимской балетной труппой на месячные гастроли в Рязань. В гостиницах они жили в номере с Альбертом, которого тоже взяли в театр статистом. Хотя они зарабатывали очень мало и жили почти на одном чае и бутербродах с рыбным паштетом, им удавалось на сэкономленные деньги покупать подарки родным. «Рудик послал маме деньги, чтобы она купила сестрам туфли. Он был такой добрый». Так как днем они были свободны, после завтрака они садились на троллейбус и ехали к реке, где загорали и купались. В тот период они с Альбертом очень сблизились: «Мы мечтали об одном и том же». Если Рудольф в подростковом возрасте и испытывал какие-то эротические фантазии, то он держал их в тайне; много лет спустя, узнав о том, что его друг гей, Альберт был ошеломлен. «Он никогда не вел себя странно. Я знал, что некоторые танцовщики гомосексуалы, и старался держаться от них подальше. Так же поступал и Рудольф».

Во время тех гастролей Альберт и Рудольф съездили на автобусе в Москву. В столице они очутились в середине августа, когда все театры и концертные залы были закрыты. Они решили обойти город пешком. Побывали в Кремле, зашли в златоглавые соборы, заполненные настоящими сокровищами, осмотрели ГУМ и Красную площадь, полюбовались собором Василия Блаженного, а всю вторую половину дня провели в Третьяковской галерее. В последний вечер спустились в метро – просто покататься – и как-то разминулись. Встретились они лишь на следующее утро, в заранее оговоренном месте, у памятника Горькому на станции Белорусская. Альберт ночевал в дешевой гостинице, а Рудольф бродил всю ночь, ошеломленный красивыми видами и космополитической столичной атмосферой. «Я никогда не встречал на улицах столько разных рас, столько разных типов людей». Уфа казалась другим миром.

Осенью 1953 г. Рудольфа приняли в кордебалет; он начал заниматься с балетмейстером и продолжал уроки у Войтович. Хотя коллеги вспоминают, что он был хорошо подготовлен – «Никто не презирал его за отсутствие профессиональной школы», – сам он чувствовал, что по сравнению с другими у него нет «абсолютно никакой классической подготовки». В то же время оказалось, что ему без труда удается подражать другим танцовщикам. Его главным образцом для подражания стал Халяф Сафиулин, бывший ученик Пушкина, муж и партнер Зайтуны Насретдиновой, – они были звездами труппы. Хотя годы его расцвета уже миновали и у него появлялся животик, Сафиулин по-прежнему оставался большим виртуозом. Он делал тройные кабриоли, крутил пируэты, высоко прыгал и мягко, по-кошачьи, приземлялся. Но самое большое впечатление на Рудольфа производила харизма премьера. Он перенял у Сафиулина манеру вызывающе вскидывать голову и «удлинять» фигуру, компенсируя невысокий рост. Тогдашняя коллега заметила: «Позже, когда я смотрела видеозаписи выступлений Рудольфа на Западе, я узнавала в нем дух и пластику Сафиулина».

Надменность, из-за которой Рудольфа не любили некоторые ученики в студии Дворца пионеров, стала еще более выраженной после того, как он стал танцевать в труппе. Он уже тогда начал проявлять свой взрывной темперамент, из-за которого позже пользовался такой дурной славой. «Если ему не нравился костюм, он в гневе швырял им в кого-нибудь. «Какая тебе разница? – смеялись другие. – Ты все равно в заднем ряду; тебя никто не увидит». Однажды директор вызвал его к себе в кабинет и сообщил, что получил на него одиннадцать жалоб за плохое поведение; но, вместо того чтобы уволить Рудольфа, ему предложили поступить в труппу на полную ставку. «В моем возрасте, учитывая высокий стандарт занятий и труппы в целом, я должен был радоваться… Конечно, я обрадовался. Но я мечтал только о Ленинграде. Поэтому я отказался».

Пианистка Ирина Воронина, обладавшая широкими связями в музыкальной среде, была на стороне Рудольфа. Она убеждала своих друзей написать о Рудольфе в Министерство культуры Башкирии и рекомендовать его к обучению в Ленинградском хореографическом училище. Когда приехавший министр спросил мнения Зайтуны Насретдиновой, она ответила, что Рудольфа надо отпустить, хотя тогда она считала его всего лишь способным новичком. «Он не был выдающимся. Главным было его желание танцевать». Примерно в то же время Рудольф узнал, что республика отбирает танцоров для участия в важном событии – Декаде башкирской литературы и искусства, которая проходила в Москве в конце весны 1955 г. Его не пригласили на прослушивание, но во время репетиции «Журавлиной песни», спектакля, который участвовал в Декаде, неожиданно получил травму один из исполнителей, и режиссер спросил, может ли кто-то занять его место. Рудольф тут же вызвался его заменить: он не только обладал фотографической памятью, но мысленно уже выучил все партии в балете. Роль глашатая и небольшая сольная партия с жезлом, увитым лентами, наверняка дала бы Рудольфу возможность блеснуть, но уже в Москве он сильно ударился ногой на репетиции и не смог выйти на сцену.

Решив провести время с толком, он снова принялся открывать для себя столицу, радуясь, что может бесплатно ходить на все спектакли, иногда на три в день – студентам выдавали пропуска во все театры. Заметив, что его приятельницу Памиру пугает огромный многолюдный город, Рудольф взял ее за руку, радуясь возможности похвастать своими знаниями. И все же он огорчался из-за того, что не танцует: Декада должна была стать его первым шансом показать, на что он способен. Москва на той неделе была переполнена преподавателями, танцовщиками и режиссерами со всего Советского Союза; они приехали на смотр молодых талантов. «Наконец что-то щелкнуло у меня в голове: никто не возьмет меня за руку и ничего мне не покажет. Я должен был все сделать сам».

Теплым майским вечером Алик Бикчурин, уроженец Уфы, который тогда учился в Ленинградском хореографическом училище, стоял перед московской гостиницей «Европейская» и от скуки пинал жестяную крышку. Вдруг стройный молодой человек остановил крышку ногой и с кривой улыбкой спросил: «Что, провинциальная депрессия?» Алик не ответил, но молодой человек продолжал: «Привет! Я Рудик Нуреев из нашего Оперного театра. Я видел твое па-де-де в «Жизели» в Зале Чайковского. Ты был хорош. Слушай, я слышал, что здесь с тобой Балтачеева и Кумысников. Можешь познакомить меня с ними?» Для подстраховки Рудольф обратился еще к одному уроженцу Уфы, студенту Вагановского училища Эльдусу Хабирову, который, как и Алик, поговорил о Рудольфе с двумя преподавателями. Абдурахман Кумысников и его жена Наима Балтачеева переехали из Уфы в Ленинград, когда Рудольф только поступил в труппу, и находились теперь в числе самых выдающихся балетных персон города. На следующий день устроили прослушивание прямо в номере отеля. Вместо станка Рудольф опирался на металлическую спинку кровати. Больше впечатленные его «безумной преданностью балету», чем его природными способностями, они приняли его, велев в сентябре приехать в Ленинград.

Тем временем Ирина Воронина, которая приехала в Москву как аккомпаниатор уфимской балетной труппы, по своим каналам организовала для Рудольфа прослушивание в училище Большого театра. Туда его тоже приняли, но, поскольку в московском училище не предоставляли ни общежития, ни стипендий для студентов из других республик, Рудольф вынужден был отказаться. Вернувшись в Уфу, он однажды подошел к Памире и группе студентов, сидевших на диване после занятий, и сказал: «Свершилось. Я еду учиться в Ленинград!» Памира расплакалась. «Я так удивилась – сама не знаю почему, мне стало грустно. Я и сейчас не понимаю, почему тогда заревела. Может быть, потому, что я тоже хотела учиться, может, мне было жаль, что он уезжает».

В тот день, когда сын уезжал в Ленинград, не выдержал и Хамет. «Это было ужасно… Я никогда раньше не видел, чтобы он плакал». Но никто уже не мог удержать Рудольфа. В середине августа он отправился в путь, который столько раз проделывал в уме, сидя на горе Салават и слушая перестук вагонных колес. «Они звали, манили куда-то уехать». После того как поезд пересек реку Белая, проехал мимо полуразвалившихся домишек, которые тряслись от вибрации, когда мимо проезжал очередной состав, Рудольф наконец покинул Уфу.

Глава 2

«Совсем как в голливудском фильме»

Едва сойдя с поезда и еще не зная, где он проведет свою первую ночь в Ленинграде, Рудольф отправился к хореографическому училищу на улице Зодчего Росси, одной из самых красивых улиц города.

Улица ведет от Александринского театра (тогда театра Пушкина) к площади Ломоносова и состоит из зданий в неоклассическом стиле, построенных по единому проекту с одинаковыми фасадами, так что создается впечатление, что на каждой стороне улицы по одному зданию. Улица уникальна своим точным следованием античным канонам – ее ширина равна высоте образующих ее зданий. «Знаете ли вы, – заметил хореограф Федор Лопухов, – что, когда идешь по этой улице к театру, колонны зданий буквально начинают танцевать?» Карло Росси, создатель улицы, которая до 1923 г. называлась Театральной, был сыном итальянской балерины, и его строгая линейность отражена в собственной эстетике Санкт-Петербургского Императорского театрального училища (в те годы – Ленинградского хореографического училища, ныне Академии русского балета имени А. Я. Вагановой). «В московской архитектуре нет порядка, в ней нет стиля, – сказал однажды Рудольф. – В Ленинграде все время видишь красоту. Как в Италии. Даже когда дворник подметает улицы, он видит всю красоту вокруг».

Войдя в двойные деревянные двери, Рудольф с благоговением смотрел на черно-белые снимки великих советских хореографов, Рудольф сам не знал, что ожидал увидеть – может быть, венки Павловой, Карсавиной и Нижинского? В конце концов, все они именно там начинали свой жизненный путь. Но он увидел только уборщиц и маляров: здание ремонтировали перед новым учебным годом. Разыскав директора, «товарища Шелкова», он высокопарно представился: «Рудольф Нуреев, артист Уфимского театра оперы и балета. Я хотел бы здесь учиться». Шелков сообщил, что он приехал слишком рано; пусть возвращается через неделю, и его экзаменуют.

Узнав о неожиданной отсрочке, Рудольф отправился в гости к Анне Удальцовой, своей преподавательнице из Уфы, которая приехала в Ленинград на лето. Ее дочь, врач-психиатр, жила в большой квартире на Огородниковом проспекте, и хотя казалось, что родни там больше, чем комнат, семья предоставила Рудольфу отдельное пространство – детскую кроватку, в ногах которой поставили стул, чтобы можно было вытянуть ноги. Он наслаждался домашним уютом; его баловали и хорошо кормили. Сестра Удальцовой в свое время была замужем за процветающим московским купцом, и в квартире еще сохранились остатки прежнего богатства: роскошная мебель и картины европейских мастеров, которые семье удалось сохранить. Рудольфу рассказали, что в годы революции Елена Ивановна прятала драгоценности под платьем: «Куда бы она ни шла, муж следовал за ней с пистолетом и никогда не выпускал ее из виду». Семья оставалась очень религиозной; в каждой комнате стояли старинные иконы. «Рудольф наслаждался атмосферой, хотя никогда не ходил с нами в церковь и сам не был верующим». Больше всего ему понравилось, что в квартире есть пианино; дочь Удальцовой вызвалась давать ему уроки. Кроме того, он поддерживал форму, делая упражнения на большой кухне под зорким присмотром Анны Ивановны.

После обеда она водила его на прогулки вдоль канала Грибоедова и по набережной Фонтанки, вспоминая танцоров, которых она видела, и жизнь до революции. Однако большую часть той недели Рудольф провел в одиночестве. Он с утра до ночи смотрел достопримечательности. Ничто, даже величие московской Красной площади и сокровища Московского Кремля, не подготовило его к красоте Ленинграда. Санкт-Петербург стал мечтой, воплощенной в жизнь Петром Великим, который приказал возвести город там, где прежде были одни болота, над которыми летали птицы. Волшебство города напоминает театральную декорацию – лепные фасады выкрашены в голубой, розовый и желтый цвета; мерцают золотые шпили, купола и орлы; мосты в стиле модерн и резные решетки; изысканная лепнина и херувимы в итальянском стиле, которых можно увидеть даже на стенах самых ветхих, полуразвалившихся домов. В музее Эрмитаж, который разместился в Зимнем дворце работы Растрелли, самом по себе произведении искусства, Рудольф впервые открыл для себя французских импрессионистов и итальянскую живопись эпохи Возрождения – «это стало для меня настоящим откровением». Жадно желая большего, он сел на электричку и поехал в Петродворец (Петергоф), русский Версаль. Дворцовый ансамбль стоит в парке, красивее которого он в жизни не видел. Позже он влюбился в английские ландшафтные сады Павловска, дворцового комплекса к югу от города, который Екатерина II приказала построить для своего сына.

25 августа Рудольф снова пришел в училище, где его ждал экзамен. Экзамен принимала Вера Костровицкая, лучший, по его мнению, педагог в России, которая развила и усовершенствовала систему Вагановой. Она, с большими глазами и крючковатым носом, напоминала ему Павлову. Танцуя, Рудольф чувствовал на себе ее пристальный взгляд. Когда он закончил последний аншенман (комбинацию движений), она подошла к нему и громко объявила: «Молодой человек, вы можете стать блестящим танцовщиком, а можете и никем не стать». Позже она повторила свое предсказание в группе студентов: «Это очень талантливый мальчик. Он либо станет великим танцовщиком, либо вернется в Сибирь». Его приняли, но Рудольф прекрасно понял, что имела в виду Костровицкая: его спонтанный, неповторимый стиль шел от сердца, но ему недоставало четкости и внутренней сосредоточенности. «Я должен работать, работать и работать – больше, чем все остальные».

В первый день учебного года, 7 сентября 1955 г., бледному 17-летнему юноше в тонком свитере, туго подпоясанном большим ремнем, подчеркивавшим его узкую талию, который уместил все свои пожитки в небольшой сумке, показали его жилье – большую и светлую комнату в общежитии, которую предстояло делить с девятнадцатью другими студентами. Соседей Рудольф предпочел игнорировать. «Он не поздоровался, не спросил, как дела. Он вообще не смотрел на нас, а сразу прошел к своей кровати». Утром, чтобы не завтракать с соседями по комнате, Рудольф полчаса прятал голову под одеялом, пока остальные вставали. Дни были долгими; иногда учеба заканчивалась в семь вечера. Помимо классического и народного танца студенты изучали и общеобразовательные дисциплины. Первые уроки балета вселяли в него ужас, но стали облегчением. Он столько слышал в Уфе о гениальном Александре Пушкине, который учил Халяфа Сафиулина и первую группу башкирских танцовщиков! Теперь он был руководителем восьмого класса. «Они говорили: «Там есть Пушкин, и учиться нужно только у него». Однако, к его разочарованию, Рудольф узнал, что его записали в шестой класс к Валентину Ивановичу Шелкову, тому самому приземистому директору, с которым он познакомился в свой первый день в Ленинграде. Хотя Шелков сам учился у Пушкина, ему не передались навыки маэстро, умевшего тактично направлять, а не подталкивать студентов, а его сухость и официальность превращали даже самые лиричные упражнения в военную муштру. Стараясь скомпенсировать свои недостатки, Шелков набирал в свой класс самых талантливых студентов. Вот почему Рудольф оказался у него. Но, как бы ни старался талантливый юноша, он не мог угодить педагогу. «Шелков очень третировал меня. Бывало, он говорил [Никите] Долгушину, Саше Минцу и другим: «Вот молодец!» – а мне говорил: «Ты провинциальный дурак!» Это было очень грубо». Кроме того, Шелков был ханжой, поскольку сам приехал в Ленинград из маленького уральского городка. И хотя именно он добился для Рудольфа полной стипендии от башкирского Министерства культуры, им двигал не альтруизм, а своекорыстие: больше всего на свете он любил коллекционировать почетные звания из разных регионов. Хитрый и скользкий, как и предполагала его фамилия, Шелков был «совершенным советским продуктом». Рудольф прозвал его «Аракчеевым» (жестокий и льстивый политик эпохи Александра I). Когда он не издевался над скромным происхождением Рудольфа, он напоминал, что Рудольф оказался в школе только благодаря его милосердию и милосердию государства.

Таким же разочарованием оказались общеобразовательные предметы. В последние годы в Уфе Рудольф учился в школе рабочей молодежи, и его образование не могло сравниться с тем, которое получили его одногруппники из Ленинграда. Он совершенно терялся на уроках математики и естествознания; он плохо знал грамматику и орфографию русского языка. С диктантами ему обычно помогала миниатюрная блондинка по имени Марина Васильева; она стучала себя по плечу один раз, когда нужно было ставить запятую, дважды для точки с запятой и так далее. Если девушка, сидевшая между ними, загораживала Марину, Рудольф шипел на нее: «Инна Скидельская, ну-ка, подвинься!» Зато в тех предметах, которые его интересовали, он добивался лучших оценок. Музыку у них, среди прочих, преподавала сестра Шостаковича, педагог по живописи был куратором Эрмитажа, а литературу преподавали на университетском уровне. Ее вела большая ленинградская любительница балета, которая всегда носила длинные, до пола, юбки. «Она идеально читала по-английски и рассказывала нам о Дюма и Гете. Слова лились из нее потоком».

Но в то время Рудольфа интересовали только герои-одиночки и крайние эмоции Достоевского. Как он признавался позже, «я всегда склонен был отвергать в жизни все, что не обогащало или прямо не влияло на мою единственную главную страсть». Он считал, что важнее впитать все, что можно, из тех видов искусства, которые способны обогатить его исполнение. Своеобразные взгляды отразились в его табеле за первый год обучения. Рудольф получил две пятерки по истории музыки и истории балета; по исполнительскому мастерству, классическому и народному танцу ему поставили четверки, как и по геометрии, английскому, химии и физике; по литературе, истории и географии он получил тройки.

«Когда Рудольф приехал в Ленинград, на уме у него было только одно: усовершенствовать свой танец, – сказал Серджиу Стефанеску, живой круглолицый румын, чья койка стояла рядом с койкой Рудольфа. – Мы разговорились, и оказалось, что у нас много общего: мы оба только начинали, наши однокурсники продвинулись гораздо дальше. Он знал, что я хожу на дополнительные занятия; бывало, он возвращается в общежитие и говорит: «Ну, что ты делал? Давай, рассказывай!» – и я рассказывал. Мы как будто вели деловой разговор. После 23.30, когда нам положено было ложиться спать, он говорил: «Давай потренируем пируэты». Мы ждали, пока бабушка обойдет все комнаты, – мы терпеть ее не могли, она была аппаратчицей, как Шелков, – и начинали танцевать. Я обожал балет, и он обожал балет. Ни о чем другом мы не говорили».

По одежде Рудольфа – брюки были ему коротки – Серджиу понял, что он не из привилегированной семьи. Когда он поддразнивал Рудольфа, тот тут же вспыхивал и обзывал Серджиу «богатым буржуем». «Чтобы позлить его, когда он хотел танцевать, я с головой укрывался одеялом и говорил: «Оставь меня в покое, башкирская свинья». Рудик тут же превращался в бешеного быка; он кусался и сбрасывал меня на пол».

Такие вспышки лишь усиливали благоговение Серджиу перед молодым бунтарем: «Обычно я держался немного позади Рудика. Я был его эхом». Серджиу, которого один коллега назвал «более падким на приключения, чем все остальные», охотно участвовал во всех проделках; их с Рудольфом объединяли такие же отношения, какие в Уфе связывали его с Альбертом Аслановым – они были как братья-близнецы, апостолы культуры и красоты. «Мы считали, что главное в жизни – искусство, драматургия, музыка… Мы постоянно испытывали культурный голод». Они ходили на концерты в филармонию; смотрели постановки Шекспира в Театре имени Горького; и, чтобы изучить другие театральные техники, даже сидели на посредственных пропагандистских спектаклях в Театре имени Пушкина, поставленные тамошним худруком, который «продал душу дьяволу».

Через вечер они ходили на балет. «Нужно было быть в списке, чтобы пройти, но мы как-то умудрялись пробираться в зал; иногда назывались вымышленными именами». Позже бабушки, которые дежурили в коридорах Театра имени Кирова – они вязали или штопали пуанты балеринам, – стали узнавать их в лицо и пропускали на спектакли. На следующее утро они часто обсуждали тот или иной спектакль с Мариэттой Франгопуло, хранительницей музея училища. Дверь в музей всегда была открыта, и Франгопуло, по-матерински добрая женщина, гречанка по происхождению, преображавшая свою массивную фигуру с помощью шикарной европейской одежды и украшений в стиле модерн, сидела в окружении галереи балетных фотографий и витрин с реликвиями. «Она была нашей богиней. Она была очень эрудированной и видела на сцене абсолютно всех!» Именно Франгопуло передала Рудольфу культ Баланчина, своего одноклассника, который продлился у него всю жизнь. «С глазу на глаз, никогда не перед всем классом», она делилась своими воспоминаниями о первых попытках юного Георгия Баланчивадзе стать хореографом. Но Франгопуло, которая в годы Большого террора сидела в лагере, остерегалась говорить при всех об артисте, чье имя в те годы (Сталин умер лишь несколько лет назад) можно было произносить лишь шепотом.

К тому времени Рудольф уже открыл для себя небольшой нотный магазинчик на Невском проспекте, напротив Казанского собора. В углу стояло пианино, на котором покупатели могли проиграть произведение, прежде чем приобрести ноты. Иногда за пианино садилась директор магазина, сама выдающаяся пианистка, бывало, она ставила пластинку. Рудольфу сразу понравилась Елизавета Пажи, невысокая, пухлая веселая женщина с тугими седыми кудряшками. Она оказалась отличным товарищем – добрая, культурная, с чувством юмора – и у него вошло в привычку болтаться вокруг магазина до закрытия, а потом провожать ее до трамвайной остановки и нести ее сумки. Обвороженная этим энергичным юным студентом с лучезарной улыбкой и в поношенном гоголевском пальто, Елизавета Михайловна обещала найти ему преподавателя, который будет давать ему уроки игры на фортепиано бесплатно. Ее близкая подруга Марина Савва, концертирующая пианистка из Малого оперного театра, была еще одной доброй, интеллигентной, бездетной женщиной, разменявшей шестой десяток. Она и ее муж, скрипач в оркестре, пригласили Рудольфа к себе домой, и за четыре недели благодаря мягкому упорству Марины Петровны Рудольф сделал мощный рывок. Если раньше его высшим достижением был подбор по слуху одним пальцем мелодий из «Спящей красавицы», то теперь он исполнял элегию Рахманинова.

Он начал читать ноты ради удовольствия; иногда он затевал игру со своей одноклассницей Мариной, пряча фамилию на обложке и заставляя ее угадывать композитора по нотам. Он хранил растущую коллекцию нот под матрасом и зорко охранял ее. «Кто-нибудь их трогал?» – приставал он, бывало, к Серджиу, возвращаясь в общежитие. Шелков сильно ругал Серджиу за ночные прогулки и предупреждал его: «Если будешь как Рудольф Нуреев, то живо вылетишь из училища». И теперь все чаще Рудольф уходил один. Считая посещение спектаклей важной частью своего образования, он решил посмотреть обновленную версию «Тараса Бульбы», балета в трех действиях по Гоголю. Вернувшись в школу около полуночи, он увидел, что с его кровати сняли матрас, а со стола забрали продукты. Остаток ночи он провел на подоконнике, а на следующее утро пошел на Огородников проспект завтракать с семьей Анны Удальцовой, пропустив первый урок. О его отсутствии и последующей грубости учителю, который требовал объяснить, почему его не было на уроке, донесли руководству, и вскоре Шелков вызвал его к себе и устроил выговор. Требуя назвать фамилию друзей Рудольфа, Шелков выхватил у него записную книжку, из-за чего Нуреев бегом вернулся в общежитие, «как дикий зверь», взбешенный таким покушением на его личную жизнь. «Вот сволочь! – крикнул он Серджиу. – Он фашист! Ну почему он не может быть человеком?»

Приблизительно через неделю после этого случая Рудольф пришел на прием к художественному руководителю училища Николаю Ивановскому и, не жалуясь напрямую на Шелкова, сказал: «Знаете, мне уже семнадцать. Если я пробуду в классе Шелкова еще три года, после выпуска меня сразу призовут в армию. Можно мне перейти в класс Пушкина?»[3]

Утонченный, как будто из романов Пруста, персонаж, который носил элегантные костюмы и бархатные туфли, Ивановский читал лекции по истории балета и считался одним из самых почитаемых и любимых преподавателей училища. «Никто еще не обращался к нему с подобной просьбой, – вспоминает бывшая студентка Марина Вивьен. – Никто раньше не просил поменять педагога. Но Ивановский был человеком великодушным и интеллигентным. Должно быть, он разглядел талант Нуреева и не позволил Шелкову сделать то, что тот хотел – исключить юношу. Он одержал верх над Валентином Ивановичем, и Пушкин забрал ученика своего ученика».

С того мгновения, как Рудольф вошел в студию в мансарде, куда через огромные круглые окна проникали косые лучи солнца, он стал относиться к занятиям у Пушкина как к «двум священным часам». Невозмутимый, похожий на жреца, маэстро говорил тихо и по существу, не давая сложных словесных распоряжений, хотя ученики приучились различать, когда тому что-то не нравилось, по румянцу, который медленно заливал его лицо снизу, от шеи. «У него изменялся цвет лица, но голос – никогда». Повесив пиджак на спинку стула, оставшись в обычных белой рубашке и галстуке, лысеющий 48-летний Пушкин демонстрировал элементарные, но великолепно смотрящиеся комбинации, в которых казалось, будто каждое движение органично перетекает в следующее. И пусть он наполовину поседел и спина у него сгорбилась; он демонстрировал ту самую технику рубато, когда исполнение отклонялось от заданного темпа, и гармоничную координацию всего тела, которой он научился у своего учителя, Владимира Пономарева. «Он работал в русле великой традиции, которая передавалась от одного мастера к другому», – сказал Михаил Барышников, который всегда утверждал, что своими достижениями он обязан Пушкину.

Многие новички в его классе не находили ничего особенного в методике Пушкина, не понимая, что его тайна – в простоте, что в ней разгадка внутренней логики и естественных комбинаций танцевальных па. Для Рудольфа, который прошел через холодные конфигурации Шелкова, каждый урок Пушкина казался опьяняющим, как спектакль: «По-своему неотразимый. Очень со вкусом, очень вкусный». Считая, что надо дать новичку возможность освоиться и понять азы того, что он делает, Пушкин первые несколько недель почти не смотрел на Рудольфа, но, несмотря на то, что на него как будто не обращали внимания, Рудольф с первого занятия понял, что принял правильное решение. Много лет спустя он признавался знакомой: если бы он не перешел в класс Пушкина, он бросил бы балет, «потому что Шелков все во мне подавлял».

Вне училища Рудольф очень сблизился с Елизаветой Пажи, которая регулярно приглашала его к себе домой ужинать после того, как закрывала магазин. Ее муж, Вениамин Михайлович, был инженером, тихим бородатым человеком, любившим стихи Серебряного века, которые он обычно читал Рудольфу после ужина. Юноша ощущал сладость запретного плода: он открывал для себя русских символистов XIX в., которых не проходили в школе, а только высмеивали как эмигрантов и считали декоративными и неглубокими. Любимыми поэтами Рудольфа стали звучный, доступный Константин Бальмонт и более витиеватый Валерий Брюсов. Их объединял космополитизм. Именно эти качества, вместе с технической виртуозностью, музыкальностью и отношению к искусству как своего рода божественному откровению, высоко ценил молодой танцовщик.

Рудольф старался не пропускать вечера у новых друзей, и супруги Пажи очень привязались к нему, но он начал замечать, насколько Елизавета Михайловна зависела от его визитов в магазин, как она расстраивалась, если ему не удавалось прийти. Он угадывал «что-то достоевское» в силе ее чувств, которые начинали его душить. «Наверное, Лиленька немного влюбилась в Рудика. Она была так очарована им». Неожиданно для себя он понял, что ему недостает общества сверстников, и написал открытку своему уфимскому другу Альберту («В честь нашей дружбы. Прошло 12 лет с тех пор, как мы познакомились»). Кроме того, он отправил несколько «нежных» писем Памире (после того, как она вышла замуж, родственники их уничтожили). В них Рудольф описывал спектакли, которые видел, прогулки по Ленинграду и музеи, которые он посетил. Памира помнит одно длинное письмо, посвященное Эрмитажу. «В другом он рассказывал о своей страсти к музыке Прокофьева. Я сразу поняла, что он довольно одинок».

Во время коротких осенних каникул Рудольф решил на несколько дней съездить в Уфу. Дома, на улице Зенцова, он увидел, что семья живет так же стесненно, как раньше, хотя качество жизни немного улучшилось. Хамета повысили, и он стал начальником охраны на заводе, а Роза была уже самостоятельной; она работала воспитательницей детского сада в маленьком башкирском городке. В семью вошел молодой муж Лили; они оба отдавали зарплату родителям. Лиля работала портнихой, а Фанель, тоже слабослышащий, был носильщиком и разнорабочим. Только Резеда еще училась. Она хотела стать геологом, но на сей раз Фарида отговорила ее от неподходящей профессии («лазить по горам» – не та профессия, которой можно хорошо зарабатывать, настаивала она). Резеда решила поступать в Уфимский технический институт, и отец одобрил ее планы: «Он сказал, что это, должно быть, мое призвание. Он знал, что я с детства была сорванцом и всегда любила механические игрушки». Когда неожиданно приехал Рудольф, Фарида встретила его с радостью – она не ожидала так скоро увидеть сына дома. Зато Хамет казался таким же бесстрастным, как всегда: «Отец не любил демонстрировать свои чувства. Он держал внутри и хорошее, и плохое. Его отношение к отъезду Рудольфа в Ленинград было таким: «Ну, уехал, и ладно. Еще посмотрим, что из этого выйдет». На самом деле Хамет значительно сдал с тех пор, как Рудольф видел его в последний раз, и очень помягчел. Он знал, что на работе его уважают, и, поскольку работа не требовала больших усилий, он увлекся садоводством. Жадно читал любую подходящую литературу и, перейдя от теории к практике, разбил небольшой садик на окраине старой Уфы, где выращивал овощи и фрукты, в том числе более двадцати сортов яблок.

По воскресеньям все должны были работать в саду, но Рудольфу удалось сбежать. Он пошел навестить Алика Бикчурина, который так помог ему во время Декады литературы и искусства Башкирии. Алик, закончив обучение в Ленинграде, вернулся домой: «Вся семья копала картошку, а Рудольфу хотелось поговорить о балете». Он старался как можно больше времени проводить с Альбертом, которого недавно приняли в балетную труппу Уфимского театра, и они вместе ходили навещать Ирину Воронину, по которой Рудольф очень скучал.

«Он сыграл одну пьесу, что стало сюрпризом для всех нас», – вспоминает Альберт. «Ты играешь лучше, чем те, кто прозанимался целый год», – сказала ему Ирина Александровна.

И после возвращения в Ленинград однокурсники продолжали считать Рудольфа чужеродным телом; он вел другое существование и интересовался только музеями, театрами, филармонией, книгами по искусству и нотами. «Он казался всем каким-то фанатиком, – сказал Александр Минц. – Никто не знал, как с ним себя вести. Поэтому от него держались подальше». Он уже был окружен дурной славой. Один молодой сотрудник театрального музея слышал от своей начальницы, критика Веры Красовской, что «в классе Пушкина появился один ученик – татарин, который ест только конину. Он фантастически талантлив, но у него тяжелый характер и поэтому его ждет трудная судьба». Соученики не могли поверить, что, даже перейдя в класс Пушкина, Рудольф часто действовал вопреки наставнику. Серджиу вспоминал: «Пушкин ставил адажио у станка, а Рудик часто не слушался и делал только то, что хотел. Остальные заканчивали, а он держал ногу на тридцать два счета впереди и тридцать два счета вбок». «Почему ты не делаешь то, что ставит Александр Иванович?» – спрашивал его я. «Не будь дураком, – отвечал он. – Я не такой сильный, как другие ребята. Я должен нарастить мускулатуру».

Пушкин никогда не делал Рудольфу выговоров; он старался научить танцовщиков распознавать свои достоинства и свои границы – дать им то, что Барышников называет «мыслью о самообразовании»: «В его классе можно было видеть мальчиков, даже подростков, которые выполняют индивидуальные упражнения… Разные люди говорят по-разному, со своими особенностями. В балете то же самое: нужно найти эту индивидуальность, внутреннее понимание фразы. Пушкин учил ребят самих принимать решение: он творил думающих танцовщиков».

Раз за разом Рудольф возвращался в пустой класс и выполнял элементы, которые у него не получались, до тех пор, пока все не выходило идеально. Досада была самой частой причиной его вспышек, и успокоить его мог только Пушкин. Другие преподаватели в отчаянии обращались к нему со словами: «Саша, сделай что-нибудь!» – и Александр Иванович шел и говорил: «Рудик, нельзя так себя вести. Попробуй пируэты… это тебя успокоит». Тогда Рудик затихал и продолжал репетицию». Он часто становился худшим на отработке па-де-де – «настоящей пытке для него», – потому что ему еще не хватало силы и координации, необходимых для парного танца. Кроме того, почти никто из девушек не хотел вставать с ним в пару, потому что он был худым, не особенно симпатичным в то время, зато обладал большим самомнением. Чаще всего его партнершей оказывалась одна из самых легких девушек, Марина Васильева. Однажды, после того как он безуспешно пытался выполнить поддержку, Рудольф бросил партнершу на пол, схватил полотенце и выбежал из класса. «Костровицкая пришла в ярость и велела ему больше не приходить. Он часто ругался во время уроков, а мы делали вид, что ничего не замечаем. Позже он старался сдерживаться, особенно когда рядом были девушки. Вначале он был более необузданным. Мало-помалу он совершенствовался».

С точки зрения техники Рудольф прогрессировал так стремительно, что коллеги видели его успехи со дня на день. Тем не менее Пушкин решил не включать его в студенческий концерт, считая, что он еще не готов. Придя в отчаяние, Рудольф упрашивал преподавателя позволить исполнить для него динамическую мужскую партию из па-де-де Дианы и Актеона (балет «Эсмеральда»), над которым он работал один, надеясь, что это поможет ему переубедить Пушкина. Это вариация в героическом советском стиле, которую в 1930-х гг. заново поставил премьер Кировского балета Вахтанг Чабукиани, чтобы продемонстрировать свои виртуозность и динамизм. И в тот вечер в студии, глядя, как Рудольф в финале совершает диагональные прыжки, как он исполняет сложные комбинации, изогнувшись и запрокинув голову, Пушкин невольно подумал, что перед ним – реинкарнация самого молодого Чабукиани. Все было решено: Пушкин согласился выпустить Рудольфа на сцену, и весь 1956 г. Рудольф продолжал выступать с сольными партиями и в дуэтах на студенческих концертах.

В январе того же года Хамет прислал в училище письмо, в котором просил отпустить Рудольфа на каникулы в Уфу: «Если можно, позвольте ему задержаться на каникулах». После последнего приезда Рудольфа домой отношения с отцом заметно улучшились. Через несколько недель Рудольф постарался найти поздравительную открытку с собакой, очень похожей на Пальму, и, судя по надписи, очень старался угодить: «Надеюсь, ты доволен своим садом, хорошо отдыхаешь и летом поедешь на охоту». Хамет намеренно адресовал просьбу наставнице сына, Евгении Леонтьевой, спокойной женщине с мягким характером, которая, наверное, и согласилась бы, если бы не была обязана спросить разрешения у Шелкова, который поперек просьбы начертал: «Отказать!» «Директор так и не простил меня, – сказал Рудольф. – Я был нужен ему в любое время».

«Каждый день мы узнавали об очередной «выходке» Рудольфа. О том, как он одевался, что говорил, что ему нравилось». Но, что бы Шелков ни делал, ему не удавалось сломить Рудольфа. Так, он отказался вступать в комсомол, где состояли почти все его соученики; он нарушал бесчисленные правила внутреннего распорядка. Студентам положено было носить балетные костюмы в специальном чемодане; свои костюмы Рудольф всегда носил в руках, а в конце дня кидал их на койку. Шелков фанатично следил за тем, чтобы соблюдались старые традиции Императорского училища: воротнички должны быть белыми и застегиваться до шеи; ученики должны останавливаться и кланяться, если встречают в коридоре кого-либо из преподавателей. Однажды, когда Рудольф прошел мимо него без традиционного поклона, директор подозвал его к себе и, схватив за волосы, снова и снова пригибал ему голову, крича: «Поклон! Поклон! Поклон!» «Шелков был настоящим садистом. Мы все считали, что он гомосексуал», – сказал Эгон Бишофф, ровесник Рудольфа, который считает, что суровость Шелкова по отношению к молодому татарину, возможно, объясняется подавленным чувством вины, вызванным физическим влечением к юноше, что подтверждали и другие студенты. «Шелков любил вызывать его к себе в кабинет и вести с ним долгие разговоры о сексе, – вспоминает Александр Минц. – При этом он испытывал какое-то садистское удовольствие».

Весной 1957 г. Рудольф переехал из большой комнаты в другую, поменьше. Его соседями были Серджиу Стефанеску и еще три сокурсника: Эгон Бишофф из ГДР, Лео Ахонен из Финляндии и Григоре Винтила из Румынии. Рудольф, студент из Башкирии, казался чужаком и выходцам из Восточной Европы. «Я был захватчиком. Чужаком из провинции». Их новая комната находилась на первом этаже, и во время белых ночей в начале лета, когда главную дверь запирали «большими тюремными ключами», они часто вылезали в окно и шли на улицу Росси. «Мы любили танцевать на улице», – говорит Серджиу, описывая радостные гран жете и вращения, которые исполнял Рудольф вокруг Александровской колонны на огромном, пустом пространстве Дворцовой площади.

Напротив в коридоре находилась маленькая коммунальная кухня, которую они делили с девочками, но Рудольф никогда не покупал еду и не готовил, как другие: он питался в столовой, потому что там кормили бесплатно. Не ходил он и к девочкам послушать граммофон, где игрались пластинки Билла Хейли, которые Лео привез в Ленинград, – «Рудольф не интересовался этим, он предпочитал филармонию». Часто, вместо того чтобы пойти на спектакль в Кировский театр, как другие, Рудольф вел себя избирательно: смотрел один акт, а потом уходил и успевал на второе отделение какого-нибудь концерта. Уже в училище он был гиперактивным «ветряком», каким он оставался всю жизнь. «Когда мы играли, он работал. Для него только одно было важно: учиться классическому балету. Он понимал, как мало времени у него есть, чтобы попасть туда, где он должен был находиться, и запаливал свечу с обоих концов. Что бы он ни учил днем, ему хотелось все обдумать ночью. В комнате он всегда тренировался. Это было его домашнее задание». Поскольку почти каждый вечер он смотрел спектакли, Рудольф жил в другом ритме по сравнению с остальными. Как в первое утро, он лежал, с головой укрывшись тяжелым одеялом, и отказывался вставать к завтраку, а перед уходом в класс только пил чай прямо из носика старого чайника, стоявшего на кухне. «Сон для него был важнее еды». Пять соседей в комнате никогда не рассказывали друг другу о своей прошлой жизни. Григоре Винтила вырос в румынском сиротском приюте и «чувствовал себя таким же одиноким, как Рудольф», однако ни один из них не знал о прошлом другого. Единственный раз все поняли, что у Рудольфа есть родственники, когда однажды в училище пришла его сестра Роза и попросила позвать Рудика. Когда позже он вернулся в комнату и увидел, что у него на койке сидит сестра, он не скрывал раздражения. «Таких сюрпризов он не любил».

У соседей по комнате Рудольф пользовался таким авторитетом, что им казалось, будто он гораздо старше. «Когда он говорил, что пора спать, все засыпали, – говорит Лео, который однажды написал письмо своему кумиру, напоминая о совместных днях в общежитии: «Твой разум был тогда лет на десять более развитым, чем у всех нас, остальных… Каждый из нас имел свое глупое, детское мнение обо всем. Но, когда ты, наконец, высказывал свою точку зрения, все с ней соглашались, и разговор заканчивался… Я приехал с «Запада» и все понимал по-другому, не так, как остальные. Я всегда думал: как жаль, что многие считали тебя в школе «проблемой»… Когда твои ноги отдыхали на кровати (соседней с моей), руки у тебя работали над очередным пор-де-бра».

«Мы считали его невероятным, – соглашается Григоре, вспоминая, как однажды он разбудил Рудольфа среди ночи, чтобы попросить помочь со сложной связкой. – И вот мы репетировали в коридоре – в пижамах, без музыки». Даже лежа в постели, Рудольф часто репетировал движения с кастаньетами для роли. «Мы были не против: мы уважали его за трудолюбие. Он не хотел фальшивить». И хотя в училище не преподавали танцы народов России, Рудольф старался не забывать о своих корнях. Мурлыча себе под нос народные песни, которые он помнил по дому, он убеждал кого-нибудь из соседей сымпровизировать на пианино во время перемен, а он тогда «танцевал, как сумасшедший». Сочетая огненную страсть башкирского танца с восточной пластикой, он считал своими все знаменитые классические роли.

Даже когда поведение Рудольфа становилось невыносимым, ему все равно удавалось сохранить уважение соседей. Однажды ночью Рудольф вернулся в комнату в дурном настроении, которое еще больше ухудшилось, когда он увидел, что на соседней койке сидит Эгон и ест картошку, которую он только что пожарил. «Что ты делаешь?» – спросил Рудольф. «Неужели не видишь? Я ем». – «Что ты ешь?!» – воскликнул Рудольф и вдруг наклонился и плюнул Эгону в тарелку. «С ума сошел?» – крикнул Григоре, бросаясь Эгону на защиту, но Рудольф, все больше распаляясь, снял с ноги туфлю и швырнул ее в потолок. Он разбил лампу, и в комнате стало темно. Через несколько секунд они втроем катались по полу, дрались в темноте. Правда, вскоре они поняли всю нелепость ситуации и расхохотались.

В хорошем настроении Рудольф был приятным товарищем. Лео Ахонен увлекался фотографией, и однажды вечером они все позировали ему, натянув одеяло на стену в качестве задника.

Рудольф, обожавший фотографироваться, подражал Чабукиани из «Корсара», приняв знаменитую позу с голым торсом; он напряг бицепсы. Еще два мальчика спрятались у него за спиной; они втроем изображали шестирукое мифологическое существо. В другой серии фотографий Эгон, похожий на Ноэля Кауарда в полосатом халате и как будто с сигаретой, лежал на кровати поперек коленей Рудольфа. Когда Эгон для одного снимка взмахнул своими длинными голыми ногами, Рудольф заглянул ему в глаза и сжал ему щеки в «киношном» захвате, который выглядел более многозначительно, чем на самом деле. «На фото они только изображают гомосексуальность. На самом деле они были очень невинными». Через тридцать лет, отвечая на вопрос знакомого об одной фотографии, которую он по-прежнему хранил в бумажнике, Рудольф ответил: «Так мы представляли себе Запад». (Вполне возможно, подобные мысли навеял им немецкий фильм под названием «Петер», фарсовая комедия с переодеванием. «Для нас он стал большой сенсацией, потому что мы впервые увидели на киноэкране, как женщины курят и с нежностью смотрят друг на друга».) Все четверо настаивают, что в их спальне не велись обычные подростковые разговоры о сексе. «Может быть, нам добавляли что-нибудь в воду, как в армии. Девяносто процентов мыслей у нас было о балете». Почти все студенты знали, что в Екатерининском сквере перед Театром имени Пушкина по вечерам встречаются гомосексуалисты, но Рудольф не интересовался обсуждением этой темы. Однажды вечером, когда Серджиу срезал путь по скверу по пути назад, в училище, он увидел, как какой-то мужчина распахнул плащ и демонстрировал свое достоинство. «А тогда за подобные вещи сажали в тюрьму». В балетном мире, где о подобной стороне было хорошо известно – так, нетрадиционную ориентацию имел, среди прочих, и Чабукиани, – существовала некоторая вольность в отношениях. В 1957 г., когда танцовщик вернулся в Театр имени Кирова, чтобы выступить в «Отелло», он назначил своего любовника Яго, и почти все зрители заметили гомоэротическую сцену, когда мавр полз, как змея, к Яго, который пленил его, поставив ногу на грудь. «Я почувствовал, как сидящий сзади мужчина склонился надо мной, – вспоминал Серджиу. – Он был очень-очень привлекательным и очень возбужденным. В антракте он пригласил меня выпить».

Серджиу был одним из нескольких студентов, которые в училище экспериментировали с однополой любовью; он позволил Александру Минцу, который тогда тоже открывал собственные склонности, соблазнить себя в пустой гримерке. Товарищи Рудольфа убеждены: если он и испытывал влечение к кому-то из мальчиков, он ничего с этим не делал: «Он был слишком занят, потому что впитывал информацию, как губка». Даже Григоре Винтила, признанный красавец, не чувствовал особого внимания со стороны Рудольфа, который тогда, наоборот, больше интересовался девушками, чем другие. Лео вспоминает, что ему понравилась одна солистка «Финского национального балета», когда он приезжал на гастроли в Ленинград. «Танцевала она не блестяще, так что ему, наверное, понравилось хорошенькое личико». И, как почти всех в училище, его завораживала одна кубинка, соблазнительная, как молодая Джина Лоллобриджида, которой суждено было стать его первой и единственной юношеской любовью.

Мения Мартинес училась в Гаване, была ученицей Фернандо Алонсо, мужа знаменитой балерины Алисии Алонсо. Однажды она вдруг появилась в училище, как радуга под свинцовым ленинградским небом. Была середина зимы, однако на ней были тончайшие летние одеяния – безумные наряды 1950-х, вроде платья-трубы в «зебровую» полоску, водолазки, туфли на шпильке с открытым мыском и огромные серьги-кольца. Соседкам по комнате в общежитии она казалась яркой, как поп-звезда; они учились у нее краситься, слушали рассказы о жизни на Кубе; она пела хрипловатым голосом латиноамериканские песни. «Бывало, она сидела на скамейке у нас на кухне, поставив между ног перевернутый таз, и била в него, как в тамтам».

Хотя эта «экзотическая птичка» буквально притягивала к себе других студентов, некоторых преподавателей она шокировала. «Такому не место в нашем традиционном учреждении, – говорили они, по словам Урсулы Коллейн из ГДР, которая подружилась с Менией. – Надеюсь, Мения этого не узнала, но мы не раз слышали, как ее называли проституткой. Она нам всем ужасно нравилась, хотя ей не было свойственно наше прусское усердие – если в какие-то дни ей не хотелось заниматься, она просто не вставала с постели… Но она была такой обаятельной, что никто не мог ее долго критиковать».

Никто, кроме Шелкова. Однажды он вызвал Мению к себе в кабинет и сделал выговор, заявив, что в училище есть правила, связанные с одеждой и макияжем. Бросив испепеляющий взгляд на ее длинные, густо накрашенные ресницы, он язвительно спросил, свои ли они у нее. Мения, которая тогда знала по-русски всего несколько слов и на протяжении всей беседы хранила полную невозмутимость, кокетливо рассмеялась и ответила по-русски: «Нет! Магазин».

Несмотря на все свое легкомыслие, Мения серьезно относилась к политике. «Она была настоящей коммунисткой; очень большое влияние на нее оказали ее родители». Ее отец, бывший дипломат, стал преподавателем, который славился своим прогрессивным мышлением. Ее старшая сестра была замужем за редактором крупной коммунистической газеты. Вскоре ее муж, как и многие другие кубинские интеллигенты, представители среднего класса, оказался в числе самых влиятельных лидеров революции. Сама Мения в Ленинграде стала почти символом, красивым воплощением внешнего мира – «таким необычайным явлением в нашей серой жизни». Для того чтобы пообщаться с ней, в училище часто приходили «испанские дети», привезенные в Россию в годы гражданской войны в Испании.

Вскоре после приезда Мении в Ленинград, в конце 1955 г., ее педагог Наима Балтачеева (та самая, которая экзаменовала Рудольфа в Москве, в дни Декады литературы и искусства Башкирии), рассказала ей об «одном фантастическом танцовщике, он немного сумасшедший и еще сырой, ему нужно войти в форму». В то время Мения сама думала о том, чтобы стать педагогом. Она попросила у Пушкина разрешения присутствовать на занятиях его класса. «Потом я начала ходить туда из-за Рудольфа – а все думали, что я его девушка». Мении нравилась необузданность исполнения Рудольфа, а ему, в свою очередь, нравились афро-кубинские песни и народные танцы, которые Мения показывала на концертах в Доме культуры при училище. Какой соблазнительной она выглядела босиком, в развевающейся юбке! Сквозь тонкую черную майку в обтяжку просвечивал белый бюстгальтер. Полузакрыв глаза, она покачивала в такт стройными бедрами. А как хорошо она умела в одиночку держать сцену! «После он как-то признался: «Когда я танцую, я хочу ощущать то же самое, что и ты, когда ты поешь».

Приняв Рудольфа за «очередного глупого мальчишку», Мения вначале не испытывала к нему никаких романтических чувств. Еще на Кубе у нее был роман с женатым мужчиной, видным деятелем культуры; она тогда предпочитала мужчин постарше. «У них в доме постоянно бывали друзья ее отца, интересные люди, – говорит Белла Кургина, ближайшая подруга Мении в Ленинграде, с которой Мения делилась «тысячей шоколадных конфет», которыми ее одаривали поклонники. – Достаточно было взглянуть в ее огромные глаза, чтобы влюбиться». Примерно в начале 1957 г. они с Рудольфом начали привязываться друг к другу. Оказалось, что они – родственные души. Их смешило одно и то же – Рудольф часто высмеивал Шелкова, стоя неподвижно в «сталинской» позе и указывая на оскорбляющий его обрывок бумаги в коридоре, – и они любили слушать музыку и обсуждать прочитанные книги. «Я поражалась, откуда у него такая культура, такая восприимчивость? Откуда все это у провинциального мальчика из простой семьи?»

Мения и Рудольф никогда не говорили о политике – он ею просто не интересовался, – хотя тот период на Кубе можно назвать одним из самых бурных в истории острова: именно тогда повстанцы под руководством Ф. Кастро свергли режим Ф. Батисты. Зато Мения много рассказывала о своей семье и в свою очередь расспрашивала Рудольфа о его родных. Впервые Рудольф рассказывал кому-то из однокурсников о своем детстве. Он говорил о настоящем мужестве своей матери, вспоминал, как отец уговаривал его учиться играть не на пианино, а на аккордеоне. Мения тоже рассказывала о своих «ленинградских родителях», супружеской чете, которая практически удочерила ее. Стелла Иосифовна Аленикова-Волькенштейн, участница гражданской войны в Испании (она была переводчицей в интербригаде), преподавала испанский язык в Ленинградском университете. Услышав, что в Ленинград приехала девочка с Кубы, она сразу же связалась с Менией и предложила быть ее переводчицей и учить ее русскому. Ее муж, Михаил Владимирович, видный советский биофизик, был одной из ярчайших фигур в Ленинграде. «Разговоры с Волькенштейнами всегда велись о высоких материях – об искусстве, о книгах, о философии… среди прочего Рудольфа изумляло в Мении то, что она дружила с такой блестящей парой».

Вскоре и он подпал под их обаяние. Волькенштейны приглашали его на концерты и на ужины к себе домой (на фотографии того периода он сидит и не сводит взгляда с Михаила Владимировича, впитывая каждое слово). Именно с помощью Волькенштейнов они с Менией раздобыли билеты на концерт канадского пианиста Гленна Гульда, когда тот в 1957 г. приезжал с гастролями в Советский Союз. Признав в нем такого же независимого человека, как он сам, который жил музыкой, как он сам жил балетом, Рудольф получил неизгладимое впечатление. «Он [Гленн Гульд] интерпретирует Баха довольно странно; его исполнение не нравится многим критикам, – говорил он нью-йоркскому критику Уолтеру Терри двадцать лет спустя. – Но, боже мой! Какой титанический талант! Какой талант и врожденный динамизм!»

Дружба Рудольфа с Менией и увлечение Гленном Гульдом лишь подпитывали его интерес к внешнему миру: «Западное искусство, западная хореография, люди… он хотел путешествовать и все увидеть. Путешествовать и смотреть».

Он, бывало, разглядывал в календаре фотографии Марго Фонтейн и других артистов «Королевского балета», а также в номерах журнала The Dancing Times, которые присылала Мении ее английская знакомая. «Он хотел танцевать со всеми этими звездами. Он уже тогда решил уехать».

В самом деле, он строил такие планы. У Лео Ахонена тогда было два паспорта, так как срок первого скоро истекал; зная это, Рудольф как-то отвел соседа по комнате в сторону и попросил отдать ему тот паспорт, срок действия которого скоро истекал – Лео собирался его выбросить. «Он сказал: «Переклеим фото. Все сойдет хорошо, если мы будем держать язык за зубами», а я испугался и решил, что нас обоих отправят в Сибирь. Но я еще тогда понял, что он собирается сбежать. Когда он в самом деле сбежал, я не удивился».

В июне 1957 г. в студенческом спектакле Рудольф исполнял па-де-де Дианы и Актеона с необычайно одаренной Аллой Сизовой. Их танец не привлек особого внимания поклонников или критиков, зато знаменовал собой начало интенсивного сотрудничества с Пушкиным: «Я не мог терять ни секунды времени. Я должен был слышать все. Я должен был извлекать из него знания. Тогда по вечерам я готовил много партий самостоятельно. Я показывал их в классе и спрашивал: «Как мне делать тот или этот элемент, так или так?»

К тому времени его единственным соперником в училище оставался Юрий Соловьев, лучший студент из параллельного класса Бориса Шаврова, которого, благодаря его необычайно высокому прыжку, уже сравнивали с Нижинским. На Юрия Соловьева возлагали большие надежды, его обожали и преподаватели, и студенты. «Он был танцовщиком нашего типа, а у Рудольфа мы в то время учиться не могли, – вспоминает Лео. – Юрий был танцовщиком для танцовщиков – таким потом стал Миша Барышников: он танцевал как по учебнику, как было принято по методике Вагановой. Его исполнение было идеальным».

Серджиу, который не принадлежал к числу поклонников Соловьева, вспоминает, как радовался Рудольф, когда Серджиу признался, что красивое, но невыразительное лицо Юрия кажется ему «скучным, откровенно скучным». Трудно было не завидовать любимчику всего училища, однако при его мягком характере Юрия невозможно было не любить. Кроме того, и сам Рудольф безмерно восхищался техникой Соловьева. Необычайная элевация и академическая чистота исполнения были теми качествами, которые он сам так упорно стремился приобрести. Много лет спустя, в Лондоне, он говорил сентиментальным поклонникам: «Думаете, я хорош? Вы не видели Соловьева!»

Кроме Соловьева, Рудольф не благоговел ни перед кем из многочисленных ленинградских артистов балета. Константин Сергеев завершал карьеру «благородного танцовщика», а солисты, которые шли ему на смену – например, мужественный, спортивный Аскольд Макаров и Борис Брегвадзе, – по сути, были танцорами характерными. Кировский балет славился прежде всего своими балеринами – тот период был таким же богатым, как «золотой век» Ольги Спесивцевой и Анны Павловой. Тогда еще танцевали ветераны – вдохновенная Наталия Дудинская и Алла Шелест; Рудольф не пропускал ни одного спектакля с их участием. Из молодых звезд того времени можно назвать Ирину Колпакову, Аллу Осипенко и Нинель Кургапкину, а среди новых имен выпускниц училища блистали Алла Сизова и Наталья Макарова.

«В то время мужской балет в России был очень грубым: танцовщики не исполняли лирические комбинации. Считалось, что мужчина не может исполнять женские па, а я занимался именно этим. Мне не верили: мужчины в балете не должны были проявлять эмоции; они не имели права выражать негативные эмоции; мужское начало было всегда позитивным».

Если бы в труппе Театра имени Кирова еще танцевал кумир Рудольфа, Вахтанг Чабукиани, Нуреев, возможно, пошел бы по совершенно другому пути. Поскольку же он не видел образца для подражания среди мужчин, он начал сознательно перенимать технику балерин. Он делал такие откровенно женские элементы, как шпагат, высокие аттитюды, мягкие, выразительные пор-де-бра и – его самый дерзкий прием – подъем на высоких полупальцах, когда он как будто вставал на пуанты. Рудольф наверняка был на премьере «Спартака» Леонида Якобсона в 1956 г. и видел, что там балерины танцуют не на пуантах, а в сандалиях и встают на полупальцы. Традиционалисты сочли такое отступление анархией. Усвоив это новшество и введя высокое ретире в пируэтах (позже он говорил Барышникову, что видел его на снимках западных танцоров), Рудольф понял, что его ноги могут казаться гораздо длиннее, чем на самом деле. «То, что он как будто вытягивался и удлинял ноги, придавало его исполнению очень западный вид, – говорит Барышников. – В то время подобные вещи были неслыханными. Русские балетные танцовщики были массивными, крепкими, толстыми, на них очень повлияло бравурное исполнение Чабукиани. Мужчины были крупными».

«В училище среди мальчиков не принято было танцевать в женском стиле, – соглашается Маргарита Алфимова. – Рудольф учился у всех нас и стал очень пластичным. Он любил показывать женские партии, которые не сумел бы исполнить ни один другой мужчина».

Обладавший замечательной зрительной памятью, Рудольф знал репертуар балерин так же хорошо, как свой собственный. Когда десять лет спустя в училище поступил Барышников, там еще вспоминали, как Рудольф пользовался каждой возможностью, чтобы показать девушкам, как нужно исполнять вариации Петипа. Барышников вспоминал: «Перед занятиями, когда все уже были в классе и разогревались, он мог позволить себе исполнить вариацию Китри из первого акта «Дон Кихота» – всю, полностью, щегольски… И дело не в гомосексуальности… для него вариация Китри была просто еще одной возможностью танцевать; он вовсе не был мужчиной, который танцует женскую партию».

И на занятиях народным танцем с Игорем Бельским, одним из самых ярких представителей этого жанра, Рудольф тоже пробовал ломать барьеры.

«Часто ученики думают, что народные танцы в балете стоят на втором месте, но у меня сложилось впечатление, что Рудольф в самом деле хотел учиться. Для него это было очень важно. Он пытался приблизить народные танцы к чистой классической форме. Например, тандю в народном танце не должно быть вывернутым, а Рудольф стремился к большей выворотности. На уроках испанского танца Рудольф делал полный па-де-ша, когда все остальные делали лишь половинный. Он был максималистом: вот почему он часто бывал агрессивен с другими – он боялся потерять время».

Даже Пушкин, который специально стремился с раннего возраста вести своих учеников в том или ином направлении – «этого в романтически-лирическую сторону, того к виртуозности», – приходил в замешательство от «перекрестного опыления» стилей у Рудольфа. «Он, бывало, говорил: «Понятия не имею, какой ты танцовщик – характерный, классический или романтический?» Все потому, что я был хорош во всех направлениях». Но Пушкин давал ему свободу, свободу не только формировать себя, но и выбирать те роли, которые он хотел исполнять. Пушкин позволил Рудольфу остаться в училище еще на год, чтобы закрепить достигнутый им успех. Его результаты изумляли артистов, окончивших училище до него. Один из них, Анатолий Никифоров, вспоминает: «Он так изменился в 1958 г. От занятий с Пушкиным он получил в три раза больше, чем за все предыдущие годы. Когда однажды я встретил Александра Ивановича на улице Росси, я поздравил его с тем, что он добился такого успеха с Рудольфом, и он ответил: «Он талант!» – что было очень необычно. Раньше он почти никогда никого не хвалил».

Сам Рудольф к тому времени тоже знал себе цену. На новогоднем концерте 1958 г., где присутствовали Пушкин, Вера Костровицкая и многие ученики, он произнес тост в честь одной девушки, которой не удалось попасть в Театр имени Кирова, но она получила место в маленькой труппе в Сибири. «Подняв бокал за Инну Скидельскую, он сказал: «Пью за то, чтобы забрать Инну из Новосибирска», и, повернувшись к ее матери, он добавил: «Обещаю, что я помогу ей вернуться». – «Как ты собираешься это сделать?» – улыбнулась мать Инны. «Вот погодите, – ответил Рудольф. – Скоро весь мир узнает обо мне!»

В феврале, марте и апреле 1958 г. Рудольф исполнял сольные партии в студенческих спектаклях, поставленных по классике, – впервые он танцевал в костюме, перед зрителями, на сцене Театра имени Кирова. Серджиу Стефанеску до сих пор вспоминает его соло в «Щелкунчике»: «Это было технически сильно, и уже была видна разница между ним и остальными танцовщиками Кировского театра. У Рудольфа не было той пластики верхней части тела, какая была у Соловьева, движения рук, головы и торса не были такими отточенными, зато у него было гораздо больше свободы, чем у остальных, и он преодолевал больше расстояния. Он буквально летал!»

Именно его необычайная свобода ошеломила московских зрителей в апреле, во время Всесоюзного конкурса артистов балета – одного из самых серьезных смотров молодых талантов в истории балета XX в. Среди других конкурсантов можно назвать звездных выпускников училища Большого театра Владимира Васильева и Екатерину Максимову; ленинградца Юрия Соловьева, который выступал в паре с 18-летней Натальей Макаровой. Партнершей Рудольфа была Алла Сизова. Во второй вечер они произвели фурор своим па-де-де из «Корсара» (которое им пришлось исполнять на бис). Бледная, собранная Сизова – олицетворение прозрачности и ясности, свойственных Кировскому балету, – идеально оттеняла страстного, пылкого Нуреева. Как можно видеть из фильма о конкурсе, куда включили и номер Нуреева, техника и пластика у Рудольфа в то время были еще сырыми. «Он ломает привычные формы», – писали о нем тогда. Он действительно слишком размахивал руками и ногами, высоко поднимал плечи, но те, кто видел его собственными глазами, уверяют, что камера не уловила его мощи на сцене, камера не способна была передать того дикого удовольствия, какое давал ему танец.

Даже Васильев был поражен. Он тоже принадлежал к новому поколению советских танцовщиков и тоже стремился повысить роль танцовщика в балете и синтезировать в своем исполнении разные жанры. Васильев был поразительным виртуозом, способным исполнять по меньшей мере по двенадцать пируэтов за раз. В тот вечер он смотрел, как ленинградский конкурсант делает всего несколько вращений (Рудольф, по выражению Барышникова, «никогда не был пируэтчиком, как Васильев или Соловьев»), но его подъем на полупальцы ошеломил Васильева. «Я подумал: Господи! Этот парень в самом деле танцует на пуантах. Это было так красиво». С тех пор Васильев начал жертвовать количеством оборотов на низких полупуантах и копировать высокие полупальцы Рудольфа: «Он обладал совершенно другой эстетикой: гораздо красивее и чище». Поскольку сам Васильев не обладал идеальным для солиста телосложением, он с особым вниманием подметил, как положение ног Рудольфа зрительно удлиняет его ноги. «Это очень помогло Васильеву, – сказал Барышников. – Он «вытянулся» благодаря Рудольфу и никому другому».

После такого оглушительного успеха Большой театр немедленно предложил Рудольфу контракт, причем сразу на место солиста, что позволяло ему пропустить традиционное для молодых танцовщиков начало в кордебалете. Еще в одном московском театре оперы и балета, Музыкальном театре имени Станиславского и Немировича-Данченко, ему обещали даже место ведущего солиста, но некоторая «провинциальность» этого театра и плотный гастрольный график не соблазнили Нуреева. Кроме того, до выпуска в Ленинграде оставалось два месяца; он ждал предложения со стороны Кировского театра. «Поэтому я… вернулся. Чтобы закончить обучение».

В то время Рудольф во многом соответствовал бравурному стилю Большого театра, которому всегда недоставало утонченности Кировского балета (можно сказать, что, как ленинградская школа отражалась в архитектурной точности и гармонии своего города, так и Большой театр впитал характерные черты шумной, возбужденной, беспорядочной Москвы). «В Москве так не учили, – писал Баланчин. – У них, в Москве, все больше по сцене бегали голые, этаким кандибобером, мускулы показывали. В Москве было больше акробатики. Это совсем не императорский стиль». Александра Данилова соглашается с ним: «Московский стиль… там всегда… искали одобрения галерки. По-моему, ленинградский стиль гораздо достойнее. В Ленинграде просто танцуют. Не играют на публику. У них хороший вкус… В ленинградских танцорах есть что-то королевское. Спокойствие и достоинство».

С другой стороны, тогда в Большом еще танцевала легендарная Галина Уланова, вдохновившая Прокофьева на создание «Ромео и Джульетты». По мнению Рудольфа, Уланова была «первой балериной в мире». Она сочетала изысканность и лиризм своей кировской подготовки с постижением внутреннего смысла своих ролей по методу Станиславского. Но она была исключением. Полностью погруженная в действие, воплощение русской души, Уланова, как ему казалось, была «неизменно неподкупной», в то время как остальные артисты не соответствовали статусу труппы национального достояния. «В училище мы невольно испытывали превосходство благодаря утонченности артистов Кировского балета, – заметил Серджиу Стефанеску. – Смотрите, как они двигаются! Смотрите, как они работают жестами!» Однажды Рудольф сказал мне: «Не делают много шума». Даже московские балетоманы были не такими образованными, и им легче было угодить, чем балетоманам в Ленинграде. Рудольф уже все решил: возможно, он и был прирожденным танцовщиком для Большого театра, но стремился он к Кировскому. «В Кировском театре все самое лучшее: авторы, постановщики… Большой практически никогда ничего не создавал… Все просто заимствовано… В результате у них был Голейзовский, у них был Лопухов, а у нас есть Баланчин».

После выпускного спектакля 19 июня 1958 г. Галина Пальшина, «обычно очень сдержанная» поклонница Кировского балета, записала в дневнике: «Потрясающее впечатление! Первый прыжок в «Корсаре» сильный и мягкий. Вариация Армена с факелами [«Гаянэ» Хачатуряна] с яростными, вертикальными поворотами. Наверное, завтра Нуреев проснется знаменитым и весь город будет знать его имя. В конце представления он вышел взволнованный, счастливый, смущенный. Волосы падали ему на глаза. Он держал в руках чемодан без ручки, который все время открывался, и скромный букет цветов».

Через два-три дня, идя по коридору, Наталия Дудинская, прима-балерина Театра имени Кирова, увидела Рудольфа, который с мрачным видом сидел на лестнице. «Рудик, что случилось? – воскликнула она. – Спектакль прошел так хорошо!» Балерина следила за успехами талантливого студента после того, как Пушкин однажды пригласил ее в студию, чтобы она посмотрела, как он исполняет па-де-де Дианы и Актеона, которое она сама в свое время танцевала с Чабукиани. «Я удивилась тому, как этот мальчик, еще даже не выпускник, чувствует и ощущает позы». В тот день Рудольф не признался Дудинской в том, что столкнулся с дилеммой. Он получил письмо с «письменной благодарностью» от администрации; ему сообщали, что его официально приняли в труппу Театра имени Кирова с заработной платой 1800 рублей в месяц. Но его брали в кордебалет, а в Большом его приглашали на должность солиста! Оттуда тоже писали и спрашивали, придет ли он к ним в труппу. Настало время, когда он должен был решать. И хотя даже сам Нижинский начал карьеру в Императорском балете отнюдь не солистом, Рудольф собирался создать прецедент. Он хвастал одноклассникам: «Вот увидите, вот увидите!» Присев рядом с ним, Дудинская сказала: «Я слышала, ты собираешься переехать в Москву. Не будь дураком! Не выбирай Большой – оставайся здесь, и мы будем танцевать с тобой вместе».

Рудольф сразу понял, что это «замечательная мысль». Хотя Дудинская в те годы находилась на излете своей карьеры, ее с постоянным партнером, Константином Сергеевым, считали национальным достоянием: «У нас был Медный всадник, Русский музей – и Дудинская и Сергеев». Рудольф боготворил Дудинскую с самого приезда в Ленинград. Он не только смотрел все спектакли с ее участием, но и изучал, как она репетирует с другими танцорами. «Тогда я понял, что я должен взять все возможное от всех возможных учителей». Если прима-балерина труппы выбирает в качестве нового партнера недавнего выпускника училища, это такое же событие, как когда Матильда Кшесинская, звезда Императорского балета и любовница Николая II, выбрала себе в партнеры 22-летнего Нижинского. «Совсем как в голливудском фильме, правда? – говорил потом Рудольф режиссеру Линдсею Андерсону. – Я ждал чего-то подобного»[4].

На выпускном концерте в зрительном зале сидела жизнерадостная, стройная, как танцовщица, кареглазая Люба Романкова. Она очень волновалась, боясь, что Рудольф перегорит. В антракте их познакомила Е. М. Пажи, которая дружила с Любиной матерью. Ей очень хотелось, чтобы ее протеже общался со своими ровесниками за пределами училища. Поэтому Елизавета Михайловна попросила Любу пригласить Рудольфа на воскресный обед – как многие ленинградские семьи, Романковы держали открытый дом. «Наша культурная жизнь протекала дома. Но она не была похожа на салон – это была кухонная культура, когда люди сидели за столом, ели и разговаривали».

Через несколько недель, отметив многообещающий знак – Романковы жили на улице Чайковского, его любимого композитора, – Рудольф пришел в дом 63, когда-то величественное здание с высокими сводчатыми потолками, облупленными оштукатуренными стенами, украшенными белыми купидонами, и широкой кованой лестницей. В квартире Романковых на третьем этаже, с большими дровяными печами в каждой комнате, всегда толпились друзья и родственники. Три поколения семьи усаживались за большой полированный стол. Их окружали книги и фотографии; в доме всегда царила кутерьма. Рудольф тут же почувствовал себя непринужденно. «У нас были замечательные родители. Они всегда относились к нашим друзьям как к своим собственным».

Около трех подали типичный воскресный обед: щи, блины, соленые огурцы, котлеты с чесноком, вареную картошку, которую брали прямо из кастрюли, и сладкое грузинское вино.

Когда около семи гости начали расходиться, Люба и ее брат-близнец Леонид, также студент Политехнического института, пригласили Рудольфа еще посидеть и поговорить. Не менее симпатичный, чем сестра, хотя не такой общительный, Леонид отличался мягким характером, «деликатным, утонченным умом и щедрым сердцем». (Много лет спустя Рудольф признался одному общему знакомому, что Леонид, наверное, стал его первой любовью, хотя в то время он этого не понимал.) Они учились по призванию, занимались всевозможными видами спорта, посещали все последние выставки, фильмы, концерты и пьесы. Их можно назвать настоящими шестидесятниками – детьми хрущевской «оттепели». «То было опьяняющее время для российской молодежи. Перед нами была вся жизнь, и возможности казались безграничными». Застенчивый, немногословный Рудольф показался Любе и Леониду совершенно не похожим на всех, кого они знали. Они с самого начала заметили, что он не разделяет их интереса к политике: «Ни за что он не позволял вовлекать себя в политические споры… Единственным миром, который его интересовал, был мир исполнительского искусства».

В тот вечер они говорили о литературе и новой живописи, выставки которой в России больше не запрещались – о Пикассо, французских импрессионистах и любимом художнике Романковых, чувственном фовисте Кесе ван Донгене, хроникере роттердамского «квартала красных фонарей» и парижского бомонда. Увлеченные англофилы, которые тогда занимались английским с частным репетитором, близнецы Романковы немедленно заразили Рудольфа своим воодушевлением, и он решил тоже учить этот язык. Другие их увлечения, в том числе джаз, представляли для него меньше интереса: «Он был слишком погружен в классическую музыку. Его мир искусства существовал в девятнадцатом, а не в двадцатом веке». Близнецы же не разделяли его любви к Достоевскому – «непопулярному в нашей группе», – предпочитая произведения более современных западных писателей, которых они открывали для себя в журнале «Иностранная литература»: «Оглянись во гневе» Джона Осборна, произведения Хемингуэя, Фолкнера, Керуака и Стейнбека. В тот раз они заговорились до глубокой ночи.

Плененный этими двумя молодыми людьми со свежими взглядами на жизнь и учебу, Рудольф вдруг осознал, что его мир, до тех пор ограниченный одним балетом, необычайно расширился. В состоянии полной эйфории он вышел от новых друзей и вернулся на улицу Зодчего Росси.

Блаженство продолжилось на каникулах – студенты проводили их в Крыму, на даче хореографического училища. Рудольф держался в стороне от сокурсников. «Мы никогда не знали, где он». Он целыми днями принимал грязевые ванны или загорал на пляже. Потом произошла катастрофа. По возвращении в Ленинград его вызвали в кабинет директора и вручили следующее письмо:

«Нурееву Рудольфу Хаметовичу.

Администрация Ленинградского академического театра оперы и балета имени С. М. Кирова сообщает, что по приказу Министерства культуры Союза Советских Социалистических Республик вы направляетесь в распоряжение Министерства культуры Башкирской Автономной Социалистической Республики, куда вы должны обратиться насчет вашей будущей работы.

[подпись] И. о. директора И. Глотов».

Уфимский театр оперы и балета потребовал его возвращения: Рудольф учился в Ленинграде на республиканскую стипендию. Руководство Кировского театра согласилось его отпустить. Маргарита Алфимова вспоминает, как Рудольф выбежал из кабинета, «плача и крича». Успокаивать его пришлось Пушкину; позже он вернулся на репетицию. «Тогда я впервые увидела его в слезах, – вспоминает Алла Сизова. – Он плакал по-настоящему и говорил: «Я не могу вернуться домой. Я не могу оставить Кировский театр. Я знаю, что в балете нет ничего лучше этого театра».

Глотов написал ответ в башкирское Министерство культуры, гарантируя, что Нуреев вернется «и будет в вашем распоряжении». Однако Рудольф не собирался подчиняться. Вскоре он прилетел в Москву и отправился прямиком в Министерство культуры, где его провели в кабинет какой-то чиновницы, которая сказала, что сделать ничего нельзя: он обязан исполнить свой долг перед государством. Рудольф возражал: но ведь можно сделать исключение! В конце концов, не каждый выпускник получает предложения стать солистом сразу в трех ведущих театрах страны! «Я говорил, что они совершают большую ошибку. Я был сам себе импресарио». Чиновница сурово повторила: сделать ничего нельзя. «Да будьте вы прокляты!» – воскликнул Рудольф, выбегая из кабинета (позже он очень радовался, узнав, что на следующий день после их встречи чиновницу из-за чего-то уволили). «Я плакал на тротуаре, а потом пошел в Большой, и они меня взяли. Сказали: «Собирайте вещи, и с сентября начнете работать».

Вернувшись в Ленинград, он начал собираться и прощаться с друзьями. Но вскоре ему передали записку, в которой ему приказывали немедленно явиться в театр. Борис Александрович Фенстер, главный балетмейстер Театра имени Кирова, добродушный человек сорока с небольшим лет, поразил его, сухо сказав: «Почему вы выставляете себя таким дураком? Распаковывайтесь и оставайтесь здесь, с нами». Оказалось, что Пушкин успешно ходатайствовал за Рудольфа. Нуреева не только взяли в труппу солистом, но в ноябре 1958 г. он дебютировал с Дудинской в «Лауренсии».

Сразу после выпуска Рудольф жил в рабочем общежитии в комнате на восемь человек. Все спали на койках, привинченных к стене, как полки. Теперь, однако, он услышал, что театр выделяет ему комнату в квартире на Ординарной улице в тихом, престижном Петроградском районе. Отдельная комната была неслыханной роскошью для многих ленинградцев, привыкших к коммунальным квартирам. Однако, узнав, что он должен жить в одной квартире с Аллой Сизовой, Рудольф пришел в ярость. Встретив Нинель Кургапкину, одну из своих любимых балерин, он воскликнул: «Нет, вы слышали?! Мне дают квартиру! С Сизовой! Думают, что я рано или поздно женюсь на ней! Ни за что!!!»

Хотя они идеально смотрелись на сцене, друзья уверяют, что в жизни «они терпеть друг друга не могли». Однажды Рудольф даже обозвал Сизову «еврейкой», что было не только грубо, но и неправдой[5]. В основном он не любил ее как исполнительницу – ему претила ее эмоциональная холодность. Ему казалось, что она эксплуатирует свой природный талант[6]. В конце концов ни Нуреев, ни Сизова так и не вселились в квартиру. Рудольф предпочел остаться в своем «пенале», который находился рядом с театром – до Ординарной улицы нужно было сорок минут ехать из центра на автобусе. Зато в общежитии можно было не тратить время на такие повседневные дела, как мытье посуды, уборка, готовка, покупка продуктов. Сизова по-прежнему жила у Натальи Камковой, своей учительницы, а в комнату вселились ее родители. В комнату же Рудольфа скоро въехала Роза, которой очень хотелось перебраться к брату в Ленинград.

Почти весь ноябрь шли репетиции «Лауренсии», балета, который Чабукиани, вдохновленный блестящей виртуозностью Дудинской, ставил специально для нее. Действие происходит в Испании, но сюжет можно назвать вполне «советским»: жених главной героини возглавляет крестьянское восстание против деспота-командора. В «Лауренсии» Чабукиани создал новый язык для танцовщика, придавая ему эмоциональности, смешивая бравурный классический танец с народными элементами, которые он привнес из своей родной Грузии. Именно такой сплав Рудольф всегда практиковал на занятиях народным танцем в училище.

Вечером 20 ноября театр бурлил от ожиданий. «Многие из нас помнили блестящего создателя Фрондосо, – сказала Фаина Рокхинд, поклонница Чабукиани, которая была вне себя от горя, когда тот покинул Ленинград. – Меня поражало, что Рудольф не копировал Чабукиани, который всегда был лидером и душой этого балета. Нет, он привнес элементы собственного темперамента и сделал своего персонажа более одиноким». Друзья в зрительном зале затаивали дыхание; на одно мгновение, когда Рудольф исполнял пируэт, держа партнершу одной рукой, многим показалось, что он ее уронит. «Но Дудинская обладала такой техникой, что удержалась». Перед самым выходом на сцену балерина велела Рудольфу думать только о себе, а не о ней. В конце концов, Лауренсия – ее самая популярная роль. Угадав это, одна критикесса напишет: «В своих дуэтах с Н. М. Дудинской Нуреев слишком сам по себе, забывая, что должен направлять страсть на Лауренсию, на нее и только на нее». Но большинству зрителей исполнение Рудольфа показалось потрясающим – овации после спектакля напоминали «извержение Везувия», хотя некоторые пуристы считали, что его кипучесть «нарушала изящество хореографии». Кое-кому не нравилась большая разница в возрасте солистов – Дудинская была на двадцать пять лет старше 21-летнего Нуреева. «Она была прима-балериной, чья карьера была на исходе; для нее честью было танцевать с ним», – заметил театральный критик Игорь Ступников, который помнил, как молча сидел в ложе и про себя призывал ее сделать печально знаменитую серию диагональных поворотов. «Одна знакомая рядом со мной прошептала: «В этот миг у нее в целом свете нет врагов».

Рудольф позволил Дудинской продлить жизнь на сцене – то же самое позже будет с Марго Фонтейн, – но он всегда считал себя ее должником. «Не только Пушкин повлиял на мои взгляды на балет. Дудинская подарила мне саму идею классицизма: музыкальность, напор, чувство остановки времени». У нее он усваивал то, чему нельзя научиться, например магию сцены и силу «блистать, делать зрелище». Как заметила балетный критик Элизабет Кей, она вела его к идеалу. «Это был идеал классицизма девятнадцатого века». Когда Анна Удальцова узнала, что в Уфе покажут сюжет про Рудольфа в «Лауренсии», она бросилась в кино, где, словно громом пораженная, смотрела на «неподражаемо хрупкого и бесстрашного испанца». Она сразу же написала Розе в Ленинград и предложила сразу же начать собирать вырезки о Рудольфе и его фотографии и наклеивать их в специальный альбом. «Раньше, когда я говорила о его таланте, надо мной смеялись и говорили: наверное, я влюбилась в него… [но] теперь весь мир свидетель тому, что было ясно для меня еще тогда… так дай ему Бог крепкого здоровья и железных нервов».

Вне сцены жизнь Рудольфа была такой же радостной. Простая дружба с Менией Мартинес перешла в роман; друзья замечали, как им хорошо вместе; они проявляли друг к другу демонстративную нежность. «То был для обоих первый опыт влюбленности. Хотя Рудольф всегда посмеивался над собой – он был очень гордым и не любил проявлять сентиментальность, – он, очевидно, очень радовался, что такая сказочная, сексуальная девушка дарит ему свою любовь».

Кроме того, он чувствовал себя уверенно и спокойно в обществе близнецов Романковых – «спортивников», как называли их они с Менией, потому что Романковы обожали спорт. Сначала стесняясь вступать в разговоры, которые могли разоблачить его провинциализм, Рудольф теперь не боялся своих друзей-интеллектуалов, «хотя Рудику, очевидно, было гораздо легче с нашей спортивной группой». По выходным он часто присоединялся к ним в Горской, на Финском заливе, где была дача у приятеля Любы по волейбольной команде. Тогда до России дошел рок-н-ролл, и однажды ночью они устроили состязание, в котором победила пара, где партнер оставил отпечатки ног партнерши на потолке. Рудольф с удовольствием показал паре шутников, которые высмеивали его щуплое телосложение, как поднять девушку высоко над головой, но он никогда не принимал участия в травмоопасных занятиях. Он предпочитал в одиночестве сидеть на пляже и смотреть, как молодые сумасброды валяют дурака. «Он был с нами и одновременно не с нами».

Однажды под вечер, когда солнце только начинало заходить, Рудольф отошел от группы друзей и спустился к воде. Он обнаруживал в себе почти непреодолимое влечение к природе, особенно к морю, которое на протяжении его жизни только росло. Он так долго не возвращался на дачу, что обеспокоенная Люба пошла его искать. Она не была влюблена в Рудольфа, но всегда чувствовала ответственность за него и следила, чтобы он не оставался в стороне. Когда она пришла на пляж, то увидела, что он стоит у кромки воды и смотрит на горизонт. «Рудик, что ты здесь делаешь? Тебя все ищут!» – «Ш-ш-ш! – прошептал он. – Смотри, какое все красивое…» Огромный красный шар солнца медленно тонул в заливе. Они дождались, пока солнце совсем не исчезнет и небо не потемнеет. «Мы развернулись и, не говоря ни слова, зашагали на дачу».

В конце 1959 г. Рудольф так сильно порвал связку на ноге, что ему пришлось лечь в больницу. Врачи говорили, что он не сможет танцевать два года. Когда Пушкин пришел его навестить, он увидел, что его ученик лежит на кровати в полном отчаянии. Тогда Александр Иванович пригласил Рудольфа поселиться в его квартире. После московского конкурса, когда неожиданный успех Рудольфа помог балетному миру осознать, какой Пушкин великий педагог, ученик и учитель еще больше сблизились. Взяв Рудольфа под крыло, супруги Пушкины считали его не столько учеником, сколько сыном. «Там, благодаря неусыпной заботе Пушкина и его жены и ежедневным визитам врача, через двадцать дней я смог вернуться в класс».

Пушкин и его жена, Ксения Юргенсон, 42-летняя балерина Кировского балета, чья карьера подходила к концу, жили на улице Зодчего Росси напротив училища в типичной советской коммунальной квартире с общей кухней и ванной. В их комнате площадью 25 квадратных метров летом было невыносимо жарко, потому что вдоль одной стены шла труба из расположенной внизу столовой. Но это неудобство с лихвой возмещалось культурной атмосферой, которую они создавали вокруг себя. «Здесь, дома у Пушкиных, Рудольф обрел не только санкт-петербургские традиции, но и домашнюю обстановку, и балетный университет – все в одном». Супруги Пушкины, у которых не было своих детей, славились своей добротой по отношению к ученикам. Когда у одного студента умер отец, именно Пушкины заботились о нем во время траура. А три раза в год – на день рождения Александра Ивановича, после выпускных экзаменов и в канун Нового года – Пушкины приглашали к себе домой весь класс. Ксения считала заботу об учениках мужа неотъемлемой частью своего супружеского долга; она штопала им носки, покупала на рынке самые свежие овощи и лучшие куски мяса, которые она превосходно готовила. «Вот что производило такое впечатление на мальчиков: ее вкус и стиль – и то, какие усилия она затрачивала ради них. Александр Иванович учил, а Ксения Иосифовна заботилась».

Кроме того, Ксения была по-своему прирожденным педагогом. Молодежь тянулась к ней; она подробно расспрашивала студентов об их семьях и жизни, что-то советовала, давала почитать книги и «ненавязчиво, никогда не подчеркивая их невежество», поощряла анализировать прочитанное. Когда застенчивая молодая сибирячка Галина Баранчукова приехала в Ленинград, Ксения сразу взяла ее под крыло, научив ее одеваться и ходить по магазинам: «Она подавала прекрасный пример, говоря, что всегда нужно покупать хорошие вещи, пусть даже они дороги, – бессмысленно иметь дешевые плохие вещи, – а учеников Александра Ивановича учила быть джентльменами. Когда Ксения Иосифовна входила в комнату из кухни, где готовила, она говорила мальчикам, которые сидели в ожидании ужина: «Ну, кто из вас уступит мне свой стул?»

Высокая, симпатичная блондинка, уроженка Прибалтики, Ксения казалась вдвое моложе мужа (хотя была моложе его на десять лет). Насколько Александр Иванович был одухотворенным и мягким, настолько она была по-житейски экстровертом. Однажды, вскоре после того, как Рудольф поселился в комнате Пушкиных на улице Зодчего Росси, они втроем пошли на улицу Чайковского на воскресный обед к Романковым, присоединившись к обычной группе, где среди гостей постарше были Елизавета и Вениамин Пажи. Когда ужин близился к завершению, Ксения, сидевшая рядом с Рудольфом, взяла банан, медленно очистила его, сунула в рот и, смеясь, наклонилась к Рудольфу и что-то прошептала ему на ухо. Явно смущенный, Рудольф ответил ей одним словом. Людмила Романкова, мать Любы и Леонида, сидела близко и слышала, что он ответил. Она была шокирована: молодой человек не может называть дурой женщину гораздо старше себя! Дождавшись, пока гости уйдут, она сказала дочери: «По-моему, у Ксении интимная связь с Рудиком». – «Мама! – возразила Люба, – как ты можешь такое подумать?!» В ее глазах Ксения была «старухой». Но потом, наблюдая их вместе в течение нескольких недель, Люба начала понимать, что ее мать, возможно, была права.

Глава 3

Ксения и Мения

Когда Ксения влюбилась в Пушкина, она была студенткой хореографического училища. Александр Иванович был ее педагогом по классу па-де-де. Поскольку отношения между студентами и педагогами строго запрещались, влюбленные тайно встречались за пределами училища – «она вечно бегала по каким-то комнатам, где встречалась с ним». Как только Ксения окончила училище, они поженились. Шел 1937 год. «Ксюше», как называл ее Пушкин, было двадцать, он же был ровно на десять лет старше. После скромной свадьбы молодые провели медовый месяц на Украине. Они были красивой парой: оба загорелые, с великолепными фигурами, стильно одетые. Пушкин носил тюбетейку, скрывавшую редеющие волосы, и одевался эксцентрично – в полосатые, как пижама, шелковые рубашки или белые фланелевые брюки и такую же рубашку. Ксения, дочь петербургского кутюрье, прекрасно ориентировалась в мире моды: ей шли и белые гольфы с туфлями на высоком каблуке, и платки, которые она изящно повязывала вокруг головы, и украшения. Она не стеснялась носить раздельный купальник. Ослепительную улыбку подчеркивали белые бусы. Ее жизнерадостность и чувство юмора были заразительными. Тем летом она и ее «Сашенька» играли, как подростки, лежа на мелководье или исполняя поддержки из их класса па-де-де. Стоя босиком на пляже, педагог поднимал свою юную жену высоко над головой, а она выгибала спину и встряхивала волосами, и они каскадом падали на спину, как у Риты Хейворт.

После выпуска Ксению взяли танцовщицей в Малый театр, но с помощью Пушкина ей удалось на следующий год перевестись в кордебалет Театра имени Кирова. У нее был хороший прыжок, и время от времени ей поручали заметные роли, например, роль одного из двух «больших лебедей» в «Лебедином озере». Но, поскольку Ксения была необычно высокой для балерины, она так и не перешла в следующий ранг «корифеев». Тем не менее к работе она подходила ответственно, целыми днями проводила в классе, готовясь к новой роли, часто под руководством мужа. Дома они менялись ролями. Дома руководила Ксения, обладавшая устрашающе сильным характером. Как вспоминал ближайший друг Пушкина Дмитрий Филатов: «Он был очень скромным человеком, она была мотором. Ксения Иосифовна очень поддерживала его; она старалась помочь ему, уберечь его, потому что многие пользовались его мягким, добрым характером и часто обижали его. Александр Иванович был учителем от Бога, но его никогда не представляли к наградам, потому что он был таким застенчивым: если хочешь медали и награды, нужно быть пробивным».

Иногда Ксению раздражала скромность Пушкина – она злилась, что многие коллеги по театру получили отдельные квартиры, а они так и жили в одной комнате. В начале 1950-х гг. худруком Кировского балета стал Константин Сергеев. Сергеев и его жена, балерина Фея Балабина, принадлежали к числу ближайших друзей Пушкиных. Но даже тогда Александр Иванович ничего не просил для себя. Правда, и сама Ксения не хотела пользоваться связями с Сергеевым: «Она не хотела ставить себя в положение просительницы; она была слишком независимой».

Именно Ксению, а не Александра Ивановича, про которого она говорила, что он «не от мира сего», раздражали неподобающие жилищные условия; мысли мужа всецело поглощала его профессия. «Александр Иванович слишком много работал. Он вкладывал в работу всю душу; никогда ничего не делал вполсилы. Он по-настоящему любил своих учеников; даже когда они находились на сцене, он сидел в зрительном зале и помогал им глазами». Пушкины жили счастливо и проявляли большую привязанность друг к другу, но после двадцати лет разговоров, которые неизменно вращались вокруг балета, Ксении «хотелось услышать что-то еще». Она, внучка Петра Юргенсона, издателя нот Чайковского, происходила из богатой семьи и была видной представительницей ленинградской интеллигенции. А родители ее мужа были люди простые, да и он сам получил лишь самое общее образование. Как-то, после того, как Людмила Романкова ходила с Пушкиным в филармонию, Ксения заметила: «Александр Иванович показался вам скучным спутником? Он разбирается только в балете».

В 1959 г. она завершила свою карьеру, и не по своей воле. «Ей было очень больно уходить: ей казалось, что она еще может выступать, и она очень хотела выступать, но танцоры Кировского балета ее уровня были обязаны уходить в определенном возрасте». Вынужденная отставка сильно повлияла на Ксению – «она больше не приходила за кулисы, чтобы повидаться с нами». А поскольку Александр Иванович с утра до вечера пропадал в училище и в театре, она затосковала, почувствовала себя заброшенной. И вдруг появился Рудольф. «Он возбудил в ней такое волнение! После этого у нее не было других интересов: Рудольф сделался центром ее жизни», – говорит Люба.

Решив пополнить его образование и давать ему только самое лучшее, Ксения готовила ему изысканные блюда, руководила его чтением, водила его в театр и на концерты, познакомила его со своими друзьями – «интеллигентными людьми с интересными профессиями и страстью к искусству» – например, с такими, как Павел Вульт, профессор психологии, и Арно Гофрен, выдающийся хирург, который профессионально разбирался в архитектуре Санкт-Петербурга. Каждая трапеза в доме Пушкиных превращалась в урок этикета: даже когда Ксения подавала только закуску, она стелила на стол белую льняную скатерть, ставила свечи, китайский фарфор и хрустальные бокалы. Благодаря Анне Удальцовой и другим Рудольф уже познакомился с некоторыми тонкостями санкт-петербургских манер, но было ясно, что ему еще многому предстоит научиться. Однажды вечером, когда Ксения, как всегда, сидела рядом с ним, он слушал, как два гостя хвалят выступление танцовщика Аскольда Макарова, который тоже присутствовал за столом. Не в силах удержаться, Рудольф внезапно выпалил: «Когда я прыгаю, я перепрыгиваю через Аскольда Анатольевича!» – «Щенок! Какой же ты щенок!» – засмеялась Ксения, нарушая неловкое молчание.

С Рудольфом, как и с другими учениками мужа, Ксения играла роль и матери, и кокетки. Хотя она больше не была той красавицей, на которой женился Пушкин, она по-прежнему могла похвастать хорошей фигурой и любила производить впечатление. Она одевалась по последней моде и шила одежду на заказ. Как вспоминал Дмитрий Филатов: «Она умела быть привлекательной, умела строить глазки. Александр Иванович не ревновал, он все понимал. В их мире считалось нормальным, если у балерин были поклонники. Они любили друг друга и прожили вместе много лет. Александр Иванович знал, что у Ксении все несерьезно; он не сомневался, что она ведет себя достойно».

Судя по любительскому фильму, снятому за ужином в квартире Пушкиных, Ксения уважала мужа. Справа от нее сидит симпатичный юноша, которому она уделяет много внимания, но, когда все встают, чтобы произнести тост, она инстинктивно тянется чокнуться с Пушкиным. Однако после приезда Рудольфа все изменилось, и Ксения зациклилась так, как никогда раньше. «Она влюбилась в Рудика и стремилась заполнить чувством всю свою душу», – говорит Люба.

Ксения созрела для романтической эскапады. Все эмоции Пушкин вкладывал в учеников, он редко бывал дома, а когда возвращался поздно вечером, всегда был усталым. «Она призналась Рудольфу, что Александр Иванович больше не занимается с ней любовью, – вспоминала Мения Мартинес. – А он испугался, потому что понимал, что она хочет его, а ведь он так уважал Пушкина».

Для Рудольфа сильная, искушенная, кокетливая Ксения с великолепной фигурой была непреодолимой силой. Как бы ему ни претило предательство любимого педагога, который пригласил его в свой дом, он подпал под власть ее чар: она обладала «громадным сексуальным аппетитом и большой чувственностью», он был 21-летним девственником, который «хотел все знать».

Один близкий друг считает, что Пушкин понятия не имел об измене жены. «Он любил Рудика как сына и думал, что Ксения Иосифовна относится к нему так же». А может, все-таки догадывался? Может быть, именно поэтому он так стремился женить Рудольфа на его ровеснице, соученице по училищу, Габриэле Комлевой: «Он хотел, чтобы мы были вместе, и часто приглашал меня на улицу Росси, но из этого ничего не вышло». А может быть, он рассматривал соблазнение Ксенией как еще одну грань образования своего ученика, своевременную инициацию в искусство любви. (Рудольф признался Мении: в первый раз, когда они с Ксенией занимались любовью, она сказала: «Я хочу, чтобы ты узнал об этой стороне жизни… И еще я хочу, чтобы ты почувствовал себя мужчиной».) Никакой размолвки в браке эта связь не породила; супруги продолжали вместе работать над развитием Рудольфа. Ксения была одной из немногих, от кого Рудольф принимал замечания по поводу своего исполнения. Его ровесник Никита Долгушин вспоминает: Рудольф смотрел, как она демонстрирует оригинальные вариации из редко исполняемых балетов, «муж поправлял ее, когда она не могла вспомнить забытое па». Часто после ужина Рудольф сбрасывал обувь, вставал в позицию перед их антикварным овальным зеркалом и упражнялся в пор-де-бра.

Ксения все чаще приходила в училище и смотрела, как Рудольф и другие разогреваются, репетируют, сдают экзамены. Она пользовалась большим авторитетом у Пушкина и его учеников. Она резче критиковала их и выражалась гораздо прямолинейнее мужа. Если кто-то из учеников не мог выполнить сложную комбинацию, она говорила: «Что значит – не можешь сделать? Это же так просто! Попробуй!» Однажды вечером она указала Рудольфу на ошибку в двойном пируэте. К ужину он не пришел домой, и Ксения решила, что он обиделся. Рудольф появился лишь около полуночи. «Рудик, где ты был?» – вскричала Ксения со смесью тревоги и облегчения. «Делал два твои оборота в арабеске», – проворчал Рудольф.

Для того чтобы Рудольф мог посвящать максимальное время работе, Ксения ввела жесткий режим, убедив его отказаться от любых сторон жизни, не связанных с театром. Он послушно исполнял ее распоряжения, стремясь избежать ссор; Ксения была очень взрывной и вспыльчивой; ее гнев могло вызвать что угодно. Так же внимательно следя за тем, с кем он встречается, как и за его чтением, она пыталась вечерами удержать его дома. И все же время от времени ему, «перекормленному ее заботой», удавалось ускользнуть. Он старался сохранить связь с Елизаветой Пажи, которую Ксения редко приглашала к ужину, так как ей не нравилась их с Рудольфом дружба. «Она пыталась возвести между ними настоящую стену». Кроме того, Ксения была «очень против» Мении Мартинес, и в результате, чтобы встречаться с ней, Рудольф просил Любу и Леонида прикрывать его. «Он говорил Пушкиным, что идет к нам». К Любе Ксения его не ревновала. Она сразу поняла, что Люба не представляет для него угрозы. Но если она узнавала, что Рудольф проводил время с красивой молодой кубинкой, она делалась «как львица».

Ксения и Мения практически не контактировали. Для 25-летней студентки нелепым казалось считать соперницей женщину вдвое старше себя (к тому же такую, которую она считала «слишком крупной и мужеподобной»). «Когда Рудик сказал, что был с ней в постели, я подумала: «Что?! С этим чудовищем?» С самой Менией Рудольф был так осязаемо нежен, что друзья считали: между ними тоже есть физическая связь. «Когда Эстель Волькенштейн спросила меня, я ответила: «Нет, это не то, чего я хочу, но я его люблю». «Даже когда появлялась такая возможность, Рудольф не пытался пойти дальше, говоря Мении, «единственной девственнице в Ленинграде», что он уважает ее за то, что она не спешит. «Это хорошо, Мения. Хорошо, что между нами ничего нет». Однажды после ужина с Никитой Долгушиным и его будущей женой, аккомпаниаторшей на восемнадцать лет его старше, Рудольф и Мения решили переночевать в их квартире, потому что ехать домой было уже поздно. «Они думали, что у нас все так же, как у них, и поместили нас в комнату с односпальной кроватью. Мы хихикали не переставая, потому что нам было очень тесно и приходилось обниматься, чтобы не упасть, а потом мы еще больше смеялись, потому что представляли, что они думают, будто мы занимаемся любовью».

В начале весны 1959 г. обучение Мении закончилось, и настала пора ей возвращаться на Кубу. В тот день, когда она должна была уезжать, у Рудольфа была репетиция с Дудинской перед следующим спектаклем «Лауренсия». Он не явился на репетицию, и балерина испугалась худшего: «Она очень испугалась, что Рудольф бежал со мной». Но в группе друзей, пришедших на вокзал проводить Мению, Рудольфа не оказалось. Мения радовалась, что едет домой, потому что она несколько лет не видела родных. И все же она садилась в «Красную стрелу», поезд, который должен был везти ее в Москву, в подавленном настроении. Не успел поезд отойти от вокзала, как дверь в ее купе открылась, и она увидела сияющего Рудольфа, который объявил: «Я еду с тобой!» В пути они говорили почти без перерыва: «О том, как мы будем поддерживать связь, как мы можем быть вместе. Рудольф был очень эмоционален – не так, как раньше». По мнению Любы, из них двоих Мения испытывала большую привязанность. «Она не сводила с него глаз. Она была по уши влюблена в него и мечтала, что он женится на ней. Я очень сочувствовала Мении и старалась подтолкнуть Рудольфа к тому, чтобы он сделал ей предложение. «Да я знаю, – ответил он, когда я сказала, что он должен сделать ей предложение. – Но это испортит мне биографию».

Теперь же, осознав, что он вот-вот потеряет Мению, Рудольф всерьез заговорил о будущем. Среди ночи, возбужденный романтической обстановкой и стуком колес, он сел к ней на полку. Они могли бы заняться любовью, но… «В тот момент я не испытывала никакого желания. Я была дурочкой… Маленькой девочкой».

Вторую совместную ночь они провели в Москве, в коммунальной квартире неподалеку от Кремля, которая принадлежала подруге Мении, Белле Кургиной. Белла очень удивилась, увидев на пороге Рудольфа рядом с Менией. Две девушки были близки, как сестры. Мения призналась Белле, что Рудольф сделал ей предложение, и взволнованно добавила: «Вместе мы завоюем весь мир!» Белла, которой Рудольф не нравился – «я находила его очень замкнутым и равнодушным», – встревожилась. «Мне казалось, что он использует ее как средство, чтобы уехать из России без скандала, и все же я понимала, что все гораздо сложнее, что его неподдельно влечет к ней и между ними есть большая симпатия и искреннее чувство». Комната, в которой Белла жила с мужем и свекровью, была всего 15 квадратных метров; Мения спала на раскладушке, а Рудольф – рядом с ней на полу. «Почти всю ночь он простоял на коленях, целовал ей руки и был очень нежным. Я помню, как он вел себя с Менией, и потому и представить себе не могла, что он окажется гомосексуалистом».

На следующее утро Рудольф настоял, что проводит Мению в аэропорт. Когда ей сказали, что придется заплатить за перевес – в ее багаже было много книг и пластинок, – Рудольф полез за кошельком. «Не проблема», – покровительственно заявил он. Когда объявили посадку и ему настала пора прощаться, его глаза наполнились слезами, и он не хотел ее отпускать. «Он думал, что никогда больше меня не увидит».

Рудольф вернулся на работу. После триумфа в «Лауренсии» пришлось подчиняться строгому распорядку Кировского театра, по которому солисты должны ждать, учиться и репетировать, готовясь к редким спектаклям, между которыми были большие перерывы. За три месяца он выходил на сцену всего трижды, и оба раза – 13 и 25 марта 1959 г. – в квартете кавалеров в «Раймонде». Он выглядел, по словам одной очевидицы, «как будто его приговорили к каторжным работам». Работа в ансамбле требует идеальной синхронности, но конформизм был не в характере Рудольфа. «Мне казалось, что он старается прыгнуть выше, сделать больше пируэтов, не обращая внимания на трех других исполнителей». В апреле второе представление «Лауренсии» вызвало больше критики, чем похвал. Ни он, ни Дудинская не находились в хорошей форме, и поклонники решили, что он обращается с партнершей неуважительно. «В тот вечер его как будто все раздражало, и мы почувствовали его мысли: я такой молодой и красивый, а танцую со старухой. Зрители все поняли без слов: «Этот татарский мальчик очень груб».

Вскоре Рудольф начал готовиться к дебюту с виртуозной балериной Нинель Кургапкиной в «Гаянэ». Кургапкина была почти на десять лет его старше и славилась своей вспыльчивостью. Она оказалась достойной партнершей для дерзкого молодого танцовщика. Первая репетиция превратилась в состязание воли, пока Рудольф не понял, что встретил такого же фанатика. Изначально воинственный настрой сменился послушанием и уважением. Он без возражений репетировал сложные поддержки, когда ему приходилось нести Кургапкину над головой, удерживая ее одной рукой. Он заслужил ее доверие. «Он побаивался меня, но ему понравилось мое отношение к работе и жизни. На репетициях я работала как одержимая, но вне их была нормальным человеком». Вскоре пара начала получать удовольствие от совместной работы. «Изумительное сочетание приземленности и энергии», свойственное Кургапкиной, волновало его, и он восхищался ее автономностью во время исполнения пируэтов: партнеру полагается поддерживать партнершу, но Кургапкина крутила пируэты самостоятельно, а если он проявлял чрезмерную заботу, рявкала: «Не мешай!». «Он увидел в Кургапкиной подлинный профессионализм. Она давала ему много советов, и он прислушивался к ней, в то время как из мужчин-танцовщиков почти никого не замечал».

В «Гаянэ», зрелищном пропагандистском балете на колхозную тему, Рудольф танцевал партию Армена, пылкого героя-рабочего в духе Фрондосо из «Лауренсии». На премьере поклонники решили, что его исполнение знаменитой вариации с зажженными факелами было гораздо лучше на выпускном спектакле. «Как ни странно, роль не соответствует его индивидуальности, он еще очень молод. Он исполнил партию хорошо, но без куража», – заметила в своем дневнике молодая поклонница Галина Пальшина. Правда, через две недели, на следующем спектакле, она изменила свое мнение: «Все прошло идеально – я хотела усыпать всю сцену перед ним цветами! Найдись на него свой Дягилев, завтра он стал бы мировой знаменитостью!»

В самой труппе Театра имени Кирова исполнение Рудольфа оценили не так восторженно. «Мне не понравилась его безумная техника на сцене, – сказала Алла Осипенко, одна из новых звезд. – Я ценила другую эстетику – ту благовоспитанность, какой обладал [Никита] Долгушин. В то время Рудольф был совсем мальчиком, он еще не вошел в форму. Пушкин дал ему азы, но по-настоящему он созрел на Западе. Я стала его поклоннице позже, когда увидела записи».

И мужчины-ровесники отнеслись к нему примерно так же. «Как артист он здесь не раскрылся» (Борис Брегвадзе). «Он покорил Европу, но у нас никто не считал его особенным» (Сергей Викулов). «Нам не нравилось, что он делает, потому что он во многом ориентировался на балет западного мира, о котором мы в те дни мало что знали» (Вадим Десницкий). Другие находили в его исполнении даже нечто тревожное: «Оно не нравилось, но невозможно было от него оторваться».

Прекрасно сознавая, чего он стоит, Рудольф совершенно не заботился о мнении «Сальери». Однако он считал, что в труппе интригуют его «смертельные враги», которые активно пытаются избавиться от него. Когда он узнал, что его не включили в группу танцоров, которых пригласили в Москву для отбора на участие в VII Международном фестивале молодежи и студентов в Вене, он решил, что его нарочно затирают, и пожелал узнать, почему его не пригласили. Незадолго до того он отказался вступать в комсомол: «Я не хотел, чтобы какая-то группа людей решала мою судьбу». Неужели из-за своего отказа он попал под подозрение и ему не разрешили выезжать на Запад? Или, может быть, его спонтанная поездка в Москву с Менией внушила властям мысль, что он может уехать с ней навсегда? Когда мать по телефону сообщила ему, что ее «допрашивали», не собирается ли он уехать, он решил обратиться к беспристрастному Борису Фенстеру. Вскоре после похода к главному балетмейстеру театра его включили в список делегатов, которые ехали в Вену.

Летняя поездка в Вену не только укрепила сотрудничество Рудольфа с Нинель Кургапкиной, она стала началом долгой дружбы. Он обрел родственную душу. «У Нинель, так сказать, были яйца, – замечает Барышников. – Ему это нравилось». И она тоже отказывалась подчиняться «линии партии». Артисты ехали из Москвы в Вену на автобусе. Когда их «сопровождающий» от ЦК ВЛКСМ велел всем петь хором, они вдвоем молчали; когда все молчали, они громко пели. Колонна остановилась в Будапеште на небольшой перерыв, а через полчаса, когда танцоры сели на места, Рудольфа среди них не оказалось. «В тот раз он убежал даже от меня», – вспоминала Нинель. Взволнованный комсомольский сопровождающий начал осматривать другие автобусы, а группа ждала с растущей тревогой. Наконец Рудольф появился – и был встречен возмущенными возгласами. «Когда еще доведется побывать в Будапеште? – ответил он. – Я хотел посмотреть оперный театр».

25 июля, когда колонна прибыла в Вену, автобусы обступили эмигранты. Они начали швырять в окна книги. Среди них были экземпляры «Доктора Живаго» (запрещенного в Советском Союзе), которые немедленно конфисковали. Демонстранты несли плакаты и пели песни протеста; их присутствие заметно ощущалось всю неделю, но оно не затмило чувства праздника и солидарности. В кафе, ресторанах и танцевальных залах Вены, «самого веселого, красивого и гостеприимного города» из всех, какие видел Рудольф, было много молодежи со всего мира – танцоров, спортсменов, музыкантов. Многие из них приехали издалека, некоторые даже из Северной и Южной Америки и Австралии. В один из свободных вечеров Рудольф предложил Нинель: «Давай убежим и пойдем на танцы!» Она переоделась в любимое платье из тафты, которое шелестело при ходьбе, и выглядела просто потрясающе. Когда они вышли на площадку и начали танцевать под джазовую музыку, вся площадка опустела: все разошлись в стороны и смотрели на них. «Никто в труппе так ничего и не узнал. Это была наша тайна».

Когда мимо проходила кубинская делегация, Рудольф вдруг увидел Мению Мартинес: «Он так мне обрадовался! Приходил к нам в отель, на наши репетиции, проводил со мной столько времени, что мои друзья говорили: «Мения, должно быть, это любовь». Она вспоминает: Рудольф так откровенно мечтал о свободе, что она испугалась за него.

«Пришла Нинель Кургапкина и просила меня уговорить его, чтобы он остался с русскими».

Хотя много лет спустя Рудольф уверял, что в то время он и не помышлял о побеге – «Тогда нет», – настоятельность, с какой он несколько раз делал Мении предложение в Вене, предполагает, что, по крайней мере, он обдумывал такую возможность: «Он был очень настойчивым, уверял: «Мы должны пожениться здесь». Но в тот момент Рудик был не очень важен для меня».

Поскольку Мения принимала близко к сердцу политическое положение на новой Кубе при Кастро, она больше не была той преданной юной девушкой, какую Рудольф знал в Ленинграде; он нашел ее «холодной» и даже сказал: «Теперь, по-моему, я люблю тебя больше, чем ты меня». Посмотрев, как она выступает в откровенном костюме, он не скрывал ревности. «Нехорошо, что ты так одеваешься», – мрачно заметил он. Думая, что ее отношение изменится, если он придумает, как поехать в Гавану, Рудольф попросил Мению познакомить его с Альберто Алонсо, который вместе со своей знаменитой невесткой Алисией основал национальную балетную труппу. «Он надеялся на приглашение»[7].

Так как Рудольф впервые оказался на Западе, в Вене он решил не упускать ни одной возможности, которые предоставлял фестиваль. «Я понимал: если я когда-нибудь останусь на Западе, никто не подбежит ко мне, не положит на блюдо и не будет предлагать всем по очереди, как торт. Я понимал, что мне придется бороться за себя». В обществе болгарского коллеги-полиглота, который исполнял при нем роль переводчика, он сделал все возможное, чтобы познакомиться с французским хореографом Роланом Пети, чей «Сирано де Бержерак» шел на той неделе. Рудольфу балет показался «очень новым и необычным». И хотя Пети заранее специально попросил его не беспокоить, он запомнил «любопытство и смеющиеся глаза молодого казака», и много лет спустя он вспоминал его робкие слова похвалы на английском и прощальные слова: «Мы еще увидимся».

Во время самого балетного конкурса, который проходил в «Штадтхалле», самом большом концертном зале Вены, в присутствии 17 тысяч зрителей, па-де-де из «Корсара», которое исполняли Рудольф и Алла Сизова, снова произвело сенсацию. Только их пара получила высшую оценку в 10 баллов. Но, когда Рудольф узнал, что Наталии Макаровой, Юрию Соловьеву и молодоженам Владимиру Васильеву и Екатерине Максимовой тоже дадут золотые медали, он совсем не обрадовался. Чтобы подчеркнуть свое отношение, он отказался присутствовать на финальной церемонии, сказав Сизовой, которой пришлось получать награду и диплом за них обоих: «Мне не нужно такое равенство». Такое высокомерие оскорбляло его ровесников, но Рудольфу было все равно. Он намеренно дистанцировался от своих соотечественников-конкурентов.

В августе балетная труппа Кировского театра приехала в Болгарию на празднование 15-й годовщины освобождения страны. Участники труппы только просыпались, когда их поезд приехал на вокзал, и они услышали снаружи шум. Целая толпа поклонников, привлеченная «уникальным дарованием» молодого Рудольфа благодаря статье в местной газете, стояла на платформе и кричала: «Ну-ре-ев! Ну-ре-ев!» – и передавала ящики с персиками танцорам через окно. «Именно такие события открыли мне глаза на невероятную популярность и славу Рудика», – замечает Нинель Кургапкина. На обратном пути в Москву поезд сделал 40-минутную остановку в Киеве; Рудольф решил, что ему хватит времени на короткую вылазку. Он хотел посмотреть произведения Михаила Врубеля, художника, которым, вместе с Валентином Серовым, больше других восхищался Дягилев. Врубель казался Рудольфу родственной душой, «одинокой фигурой в русском искусстве», который порвал с академическими традициями Санкт-Петербурга и стал пионером модернизма. В Кирилловской церкви находились фрески, которые реставрировал Врубель (Дягилев выбрал их для иллюстраций к своему журналу «Мир искусства»), а также четыре иконы. В сопровождении знакомого из оркестра он ездил на такси туда и обратно, но к тому времени, как они вернулись на вокзал, труппа Кировского театра уже уехала.

«Я говорил другу, что готов поспорить: весь оркестр ждет его в Ленинграде, смеется и шутит насчет того, что он опоздал на поезд. Зато мое отсутствие в труппе расценят совершенно по-другому. Все именно так и произошло, как я сказал… Все танцовщики единодушно считали: такое «неподчинение» ставит крест на моей карьере».

Однако на самом деле его поступок породил лишь язвительные комментарии. Один танцовщик спрашивал: «Вы слыхали? Рудик сбежал… в Киев!» По слухам, Борис Фенстер заметил: «Когда-нибудь он останется где-нибудь навсегда».

После возвращения в Ленинград труппа разъехалась на лето. Первую половину отпуска Рудольф провел с семьей. Он привез им подарки, купленные во время поездок: шубу из горного козла для Фариды, открытые туфли на шпильках для сестер. «Мы такого никогда не видели!» Проходя мимо гостиницы «Башкирия», он увидел Памиру, которая бросилась ему навстречу. «Мы немного поговорили, и я объяснила, что у меня билеты в кино, я уже опаздываю, меня ждут друзья. Он стоял и смотрел мне вслед, наверное, не ожидал, что я так быстро убегу».

Школьная учительница Рудольфа, Таисия Ильчинова, не узнала его, когда он окликнул ее на улице, – «он так вырос, стал таким красивым», – и они поговорили совсем немного. Другие знакомые тоже удивлялись произошедшей с Рудольфом переменой. Когда Алик Бикчурин спросил его, как тот «слабый мальчик», которого он помнил, мог превратиться в такого внушительного молодого атлета, Рудольф ответил: «Упражнения и еда! Уроки, спорт и ужины в доме Александра Ивановича Пушкина». Он на целую голову перерос Альберта Асланова, с которым проводил много времени; однажды они бродили всю ночь до рассвета, и Альберт в основном слушал, а Рудольф разглагольствовал.

«Он рассказал, что по пути в Уфу он тренировался в поезде, а остальные пассажиры смотрели на него. «Значит, не так ты изменился, друг мой, тебе ведь никогда ничего не было нужно, кроме балета!» Он рассмеялся и начал страстно рассказывать о Вене: о театре, архитектуре, культуре, атмосфере».

Они несколько раз вместе смотрели «Душой исполненный полет», документальный фильм, в который включили па-де-де из «Корсара». «Он произвел на меня большое впечатление. Я сказал: «Помню, ты хотел прыгать как Яша Лившиц [солист Башкирского балета], но сейчас ты прыгаешь лучше. Я никогда не видел таких комбинаций!» В театре, где Рудольф занимался, пока был в Уфе, бывших коллег тоже изумил громадный прогресс в его технике. «Те, у кого были знакомые в Ленинграде, уже слышали о его успехе, – вспоминает Светлана Баишева, его партнерша в студии Дворца пионеров. – Он стал просто красавцем, и все смотрели на него совершенно по-другому».

Из Уфы Рудольф поехал на Черное море, где провел несколько дней. Он спросил бывшую однокурсницу по училищу, Марину Васильеву, куда та поедет на каникулы, уклончиво добавив: «Может, я заеду к тебе в гости». У ее матери, к которой Рудольф очень привязался, была дача с выходом на большой дикий пляж; вдали высились горы. Однажды Марина загорала, как вдруг услышала голос Рудольфа: он окликал ее по имени.

Хотя на даче у Марины он пробыл недолго, он участвовал во всех развлечениях, позировал для фотографий, изображая дуэты с Мариной на песке. Позже он вернулся в Ленинград. На вокзале его встречала группа поклонников, в том числе Ксения, – она всегда его встречала. Но он прошел мимо и направился к одной своей любимице, совсем молодой девушке, которая не пропускала ни одного спектакля с его участием. «Я допустил большую ошибку. После того дня Ксения Иосифовна на сто процентов изменила свое отношение ко мне».

Миниатюрная и хорошенькая, круглолицая, с большими печальными глазами, Тамара Закржевская была студенткой филологического факультета Ленинградского университета. Кроме того, она обладала энциклопедическими познаниями в балете. Ксении с самого начала не нравилась их дружба с Рудольфом. Она понимала, что ее влияние на Рудольфа слабеет.

«Она очень ревновала, когда кто-то оказывался слишком близок к нему; она считала, что он принадлежит ей. Она была очень доброй, но вместе с тем жесткой женщиной, от которой трудно было скрыться. «Ты должен думать только о завтрашних занятиях», – говорила она ему. Ксения вела себя как диктатор. Она должна была все знать, все контролировать – и не только его повседневное расписание, но и его личную жизнь. Для того, чтобы стать другом Ксении, нужно было плясать под ее дудку, на что были способны не все».

Рудольф сопротивлялся, и в нем просыпались худшие черты его характера. Однажды Алла Сизова вошла в студию, где стояли Рудольф и Ксения. Она невольно услышала, что он говорил ей «очень неприятные вещи». Когда Сизова подошла ближе, чтобы о чем-то его спросить, он круто развернулся к ней и прошипел: «Это не для твоих ушей… пошла вон!» «Отношения с Ксенией очень тяготили Рудика, – заметила Люба. – Оттолкнуть ее он не мог, потому что она любила его и делала для него все». И он не мог без нее обойтись. Ксения не только заботилась о его повседневных надобностях, она была гораздо лучше, чем Пушкин, приспособлена в том, чтобы помогать ему справиться с театральными дрязгами. Она, по словам Барышникова, призывала его «не обращать внимания на придурков», она придавала ему уверенности быть собой.

«Рудольфа третировали, потому что он не играл в обычные игры. С окружающими он обращался совершенно неординарно. По ленинградским меркам он был настоящим дикарем: говорил что думал. Ксения же подходила ко всему очень рационально. Она решала его проблемы, учила, как себя вести, успокаивала его».

Хотя их связь в театре не была тайной, никто не сплетничал о них из уважения к Пушкину, который «создавал впечатление, будто все происходит в какой-то другой семье». Тем не менее неослабевающая преданность педагога Рудольфу казалась однокурсникам чем-то экстраординарным; они изумлялись, например, когда однажды Александр Иванович принес в класс таз с водой и вымыл ему ноги. «Мне нетрудно, а ему нужно беречь ноги», – вынужден был объяснить Пушкин. Тихо, терпеливо, с неизменной преданностью Пушкин давал Рудольфу независимость и свободу, по которым тот томился. «В России он натыкался на стену, но Александр Иванович поощрял и вдохновлял его делать что-то новое». Примерно так же в свое время Чабукиани работал со своим учителем Владимиром Пономаревым. Ломая старые привычные рамки, они, например, переработали знаменитые мужские вариации из «Баядерки», введя в коду двойные ассамбле, которые широко исполняются и сегодня. «Вот реальный пример того, как много педагог может дать ученику и как ученик может развить педагога», – сказал Олег Виноградов.

Примерно в то же время на него начали оказывать влияние другие наставники, помимо Пушкиных, особенно Сергей Сорокин, известный балетоман и коллекционер. Сережа, как его называли друзья, работал в Доме книги на Невском проспекте. Там продавали зарубежную литературу и альбомы по искусству в тот период, когда книги были дефицитнее нейлоновых чулок. Сорокин говорил на нескольких языках и часто путешествовал – у него были родственники в Польше. Казалось, он знал о мире балета все. Сорокин рассказывал Рудольфу о Баланчине, Агнес де Милль, Фредерике Аштоне и Марго Фонтейн – он утверждал, что знаком со всеми ними. Когда в Ленинград приезжали на гастроли артисты, они приходили к нему в магазин или домой, на чай. «Сережа знал всё обо всех, но его особенно ценили за то, что он умел держать язык за зубами». Его изящно обставленная квартира была настоящим «хореографическим Эрмитажем», заполненном статуэтками танцовщиков, открытками, документами, фотографиями и западными журналами о балете. Он собрал настолько всеобъемлющий архив, что сейчас он помещен в музее Вагановского училища. «Именно здесь, в Ленинграде, у Рудольфа зародилась страсть к коллекционированию», – сказал Вадим Киселев, молодой хранитель музея и балетоман, который жил по соседству. В его комнате на улице Союза Печатников также было немало старинных вещей, книг по искусству, статуэток мейсенского фарфора, старинных английских гравюр, гобеленовых ширм и – его самое драгоценное сокровище – клавикорды XVIII в., которые завораживали Рудольфа всякий раз, как он заходил в гости.

Рудольф был еще студентом, когда Киселев, работавший напротив училища, в Государственном музее театрального и музыкального искусства, впервые увидел, как тот бросает снежки в соседнем дворе. «Даже тогда я восхищался его красивой кошачьей пластикой». Поощряемый своей наставницей Верой Красовской, которая призывала его подружиться с Рудольфом, Вадим пригласил его посмотреть коллекцию. Когда они стояли вместе в красивой, обитой золотом комнате, смотрели на гравюры Тальони и Камарго, Рудольф делал различные замечания, например: «А значит, тогда уже умели делать кабриоли!» Его вопросы выдавали знатока. Особенно его интересовали самые старые фотографии. Он вслух гадал, как Нижинскому удавалось удерживать позы все то время, пока его снимали на старинный аппарат.

Киселев был пятью годами старше; по ленинградским меркам этот молодой человек, с волнистыми светлыми волосами и четко очерченными пухлыми губами, считался «экзотическим созданием». Вместе с Сорокиным они входили в узкий круг местных гомосексуалистов[8]. По словам Киселева, они, как и Мариэтта Франгопуло, хранительница музея Вагановского училища, уже догадывались об истинной ориентации Рудольфа. «Мы понимали, что отчасти именно этим объясняется его непостоянство. Мариэтта несколько раз заговаривала с ним на такие темы и намекала, что ему нечего стыдиться». Однажды вечером Киселев, который «просто влюбился в него, и все», пригласил Рудольфа к себе домой. Собираясь соблазнить его, он купил бутылку армянского коньяка и двести граммов икры, которую подал на тонком фарфоре, собираясь произвести на Рудольфа впечатление. Но вечер пошел не по плану. Сначала его задело неумение молодого татарина вести себя за столом. Потом Рудольф грубо оборвал его заигрывания. Они расстались «почти врагами» и долго не разговаривали. Потом вдруг Рудольф объявился в музее и сказал: «По-моему, я тебя обидел». С тех пор их отношения с Киселевым (Рудольф прозвал его Адонисом) были чисто дружескими, без сексуального подтекста.

Сорокин тоже был влюблен в Рудольфа, но выражал свои чувства куда более робко. Танцовщик-любитель в труппе Дворца культуры, не скрывавший своей нетрадиционной ориентации, он был известен под кличкой «Зуб за зуб» из-за своих выдающихся кривых зубов. «Рудольфу было жалко Сережу, потому что он был уродлив, как Квазимодо, и он ценил его доброту». Сорокин щедро одаривал Рудольфа перчатками и дорогими шарфами и часто приглашал на долгие прогулки по Ленинграду; он показывал все местные достопримечательности или места, представляющие особый интерес. Их связь была чисто платонической; они часто вели споры на возвышенные темы. Среди прочего они говорили о Чайковском. Рудольф не сомневался: композитор покончил с собой, чтобы спасти семью от позора, какой окружил бы их, если бы стало известно о его гомосексуальности. Но, хотя подобный ход мысли позволяет предположить, что однополая любовь уже тогда занимала мысли Рудольфа, он пока не готов был видеть в ней выход для себя. (Много лет спустя в Лондоне он признался своему любовнику: как-то в Ленинграде он ехал в автобусе и понял, что его влечет к какому-то мальчику, стоявшему рядом. Ему стало так стыдно, что он вышел на следующей остановке.)

В начале осени 1959 г. Рудольф готовился дебютировать с Дудинской в «Баядерке». Ее первым партнером в этом балете был Вахтанг Чабукиани, который практически пересоздал роль Солора, чтобы выгоднее представить свои достоинства. Теперь режиссер Тбилисского балета, 50-летний Чабукиани приехал с визитом в Ленинград и неожиданно появился во Втором зале Театра имени Кирова, чтобы посмотреть, как Дудинская репетирует с молодым Нуреевым. До того дня биографии двух танцовщиков складывались почти одинаково. Чабукиани тоже вырос в бедной семье и тоже с детства стремился чего-то добиться. Он решил учиться в Ленинграде, куда приехал подростком, и за три года освоил почти всю программу хореографического училища. «Они оба отдавались танцу с душой, со страстью, – говорит Вера Красовская. – Чабукиани и Нуреев были такими исполнителями, которые своим появлением на сцене меняли весь ее дух». Поэтому Рудольф с волнением узнал о том, что ему предстоит выступить перед своим кумиром. Однако Чабукиани почти не обращал на него внимания. «Он смотрел на него вполглаза, а позже мы услышали, что он сказал: «Этот мальчик слишком велик для своих сапог». Дудинская, по слухам, тоже была недовольна поведением Рудольфа на репетициях, и примерно в то время он получил письмо от поклонницы, в котором та предупреждала: о нем уже говорят, что с ним «невозможно работать».

На московском конкурсе 1958 г. Рудольф подружился с Сильвой Лон, которую называли «девятой колонной Большого театра»[9]. В ответ на письмо Сильвы он заметил: «Не знаю, что обо мне говорят, но я вовсе не заношусь, потому что нет причины. Я не провоцирую Вахтанга… мы с ним вообще не поддерживаем отношений, но его придворные [в Театре имени Кирова] решили держать меня в кордебалете».

Позже поползли слухи, что Дудинская не будет выступать с Рудольфом. Его поклонники «наверняка знали, что Рудик обидел Наталию Михайловну», хотя сама балерина настаивала, что отменила репетиции из-за травмы ноги. «Мне было очень жаль, я в самом деле хотела станцевать с ним».

Ольга Моисеева, балерина поколения Кургапкиной, как-то была дома, когда ей позвонили из театра и велели как можно быстрее приехать: через несколько часов она танцует «Баядерку» с Нуреевым. «Но как же… Мы ведь почти незнакомы», – возражала она. И все же они станцевали, «и станцевали превосходно».

В отличие от героев-крестьян, роли которых Нурееву поручали раньше, Солор в «Баядерке» – индийский кшатрия, представитель касты воинов, чье благородное происхождение Рудольф передавал необычайно красноречиво; еще никогда его восточная пластика и ряд заимствований из женского танца так выгодно не подчеркивали его роль и не обогащали ее потрясающими красотой и легкостью.

В тот вечер в зрительном зале сидели Хамет и Фарида; они как завороженные смотрели, как их сын летает по сцене, «словно бог ветра». «Именно тогда, – говорит Резеда, – отец понял, что Рудольф сделал правильный выбор». Какими бы провинциальными ни казались его родители среди ленинградской культурной элиты, Рудольфу не терпелось познакомить их со своими друзьями. Хотя они были словно из разных миров и у них не было ничего общего, кроме Рудольфа, Нуреевы и Пушкины подружились; Александр Иванович поздравил Хамета с таким одаренным сыном, а Ксения изо всех сил старалась подружиться с Фаридой. Она много лет поддерживала с ней связь – писала письма и открытки.

По предложению Рудольфа Тамара провела его мать еще на один спектакль «Баядерки», но Фарида почти не могла сосредоточиться на том, что происходило на сцене: она очень волновалась, что в гардеробе украдут подаренную Рудольфом шубу. Как только опустился занавес, она побежала в гардероб.

«Она была очень милая. По-русски говорила плохо, с Рудиком общалась исключительно на татарском. Я даже выучила одну фразу наизусть, так часто я ее слышала. «Акча бар?» («Деньги есть?») Рудик задавал этот вопрос всякий раз, как я видела их вместе. «Йок» («Нет»), – был ответ. Рудик молча лез в карман за деньгами».

На работе, гордясь сыном, Хамет рассказывал, что Рудольф собирается перевезти родителей в Ленинград. (На следующее лето, когда узнали, что танцовщик будет выступать «в узком кругу», перед советскими руководителями и ЦК партии, обычно немногословный Хамет едва сдерживал волнение: такого рода успех в семье превосходил даже утопические мечты его юности.)

Готовясь к самому важному дебюту в карьере – партии графа Альберта в «Жизели», – Рудольф, который решил всесторонне оживить роль, начал думать о том, как усовершенствовать свою внешность. Его интерес к костюмам проснулся еще в училище, когда он просил своего соседа по комнате Лео Ахонена привозить из Финляндии западные лосины (нейлоновые, они сидели гораздо лучше, чем шелковые лосины местного производства, которые морщили на коленях). «Они были ему так нужны, что он платил за них в рассрочку». Уже служа в театре, Рудольф обратился за советом к главному костюмеру Симону Вирсаладзе, который обучил его основам цвета и текстуры материалов, а также подсказал, как лучше скрывать недостатки фигуры. «Рудольф очень рано понял, что должен как-то компенсировать свой невысокий рост и сравнительно короткие, по сравнению с торсом, ноги». Вирсаладзе, считавший себя наследником дизайнеров Дягилева, который также стремился внести в свое творчество современные ноты, одновременно бережно храня традиции, начал работать с танцовщиком над пересозданием его костюмов – примерно как работал Александр Бенуа с Нижинским.

Вирсаладзе дополнил небольшую группу интеллигентных и художественно одаренных гомосексуалистов, окруживших Рудольфа. Каждый из них горел желанием внести свой вклад в его развитие. «Он очень хотел заретушировать свои татарские скулы», – вспоминал Вадим Киселев, который учил его пользоваться косметикой. Киселев предложил ему попробовать разные парики, потому что он выглядел красивее с более маленькой головой. «Маленькая головка, большой член!» – двусмысленно пошутил Рудольф. С помощью одного танцовщика из балетной труппы Парижской оперы Сергей Сорокин раздобыл специальный пояс, который позволил Рудольфу носить лосины с короткой курткой, по-западному, как раз к «Жизели». Однажды зайдя в костюмерную Кировского театра, танцовщик показал костюмерше серую ткань и белые лосины и попросил покрасить лосины в тон. Вирсаладзе, «гениально чувствовавший цвет», призывал его отойти от традиционного костюма Альберта и стремиться к более тонкому сочетанию оттенков. Костюмерша отказалась под тем предлогом, что она не уполномочена ничего менять. В ответ Рудольф вспылил и довел ее до слез. «Мы никогда не видели такой наглости у прежних звезд», – жаловалась она. И все же Рудольф настоял на своем. «Естественно, все возмущались: «Почему разрешение дали только Рудику?» – вспоминал Серджиу Стефанеску. – И все разозлились, когда он вышел на сцену и выглядел таким красивым. Но нам, остальным, все понравилось. А публика его обожала».

12 декабря 1959 г. Кировский театр был набит до предела: зрители толкались, чтобы получить стоячие места. «Все… знали, что увидят нечто новое и чудесное». Зрители привыкли видеть Альберта в исполнении Сергеева: знатного красавца, который развлекается с хорошенькой крестьянской девушкой Жизелью, а когда случается трагедия, выражает свои чувства с помощью старомодной пантомимы. После первого же выхода Рудольфа – «похожего на мальчишку-хулигана» в растрепанном, взъерошенном парике – всем показалось, что традиции Кировского театра пошатнулись: в нем зрители увидели волнующее воплощение современной юности, «блистающего красотой и здоровьем молодого человека», чья игра была естественной и искренней. Альберт в исполнении Рудольфа был не лощеным великосветским соблазнителем, а бесшабашным романтиком, пылким и порывистым, который теряет голову от первой любви. Еще примечательнее было то, как он изменил рисунок роли, приспосабливая ее к своим возможностям – и даже к своим техническим ограничениям.

Во втором акте он представил новшество, «которое не удалось ввести без боя». Когда французская звезда Мишель Рено исполнял Альберта в «Жизели» Иветты Шовире в России, он заменил долгую серию антраша сис обычную последовательность бризе[10]. Пораженный тем, насколько это ярко, Рудольф решил позаимствовать идею. Вначале ему пришлось убедить хореографа Юрия Григоровича, «что это логическая и естественная часть моей интерпретации». Так оно и оказалось. «Мы видели не усталого танцовщика, а настоящего Альберта, который танцует, пока почти не падает замертво», – заметила Фаина Рокхинд. А из-за того, что Рудольф теперь нарочито демонстрировал растущую растерянность героя, а не пытался ее скрывать, критики сочли, что его «ломку правильной формы» можно извинить, поскольку он сделал ее неотъемлемой частью своего образа.

Такое нарочитое несовершенство служило разительным контрастом с академической четкостью Жизели – элегантной, воздушной Ириной Колпаковой, такой стройной и изящно сложенной, что ее часто сравнивали с фарфоровой статуэткой. И она тоже была молодой и неопытной; одни балетоманы находили ее холодной по сравнению с Рудольфом, но другие замечали в ней какую-то новую свободу, «как будто он что-то в ней разбудил». Вере Красовской показалось, что «эти двое идеально дополняют друг друга»; однако сама балерина признает, что тогда она оказалась недостаточно восприимчивой к радикальному подходу Рудольфа.

«И для меня, и для всех это было очень необычным. В Кировском театре в то время господствовал традиционный подход; зрители должны были четко осознавать время и место. У Рудика были сила и энергия, его исполнение было свежим и новым, но оказалось, что я к этому не готова. В то время я была очень традиционной балериной. Я совсем не обрадовалась, узнав, что буду танцевать с Рудиком; мне больше хотелось, чтобы моим партнером стал муж [Владилен Семенов]. Мне нужен был принц, а не мальчишка, который произносит слова любви».

Многие испытывали то же самое. Им казалось, что, «спустив героя с неба на землю», Рудольф вышел за рамки. Зрители разделились и в своем отношении к женственной мягкости его исполнения, такой непривычной для советских танцовщиков: великой балерине Алле Шелест, его следующей Жизели, нравилась «нежность, которая исходила от его Альберта», а его ровесника Сергея Викулова такой оттенок андрогинности смешил: «Когда танцевали Колпакова и Нуреев, мы видели девочку… и еще одну девочку в роли мальчика: в их любовь невозможно было поверить».

В день премьеры Рудольф в самом деле нарушил равновесие классического балета, но не в том смысле, на какой намекал Викулов. Когда он танцевал партию Альберта, его герой выдвигался на первый план: взгляды всего зала были прикованы к нему. Даже во время главной партии героини – знаменитой сцены безумия в конце первого акта – Рудольф, хотя он ничего не делал, отвлекал внимание зрителей на себя. Вместо того чтобы изображать стандартный ужас при виде безумного отчаяния Жизели, Рудольф скрывал свои чувства «под маской равнодушия», доказав превосходство неподвижности и сценического присутствия над подражательным шумом. Ольга Моисеева позже спросила его: «Рудик, почему ты ничего не делаешь? Ведь она умирает!» – «Знаю, – ответил он. – Я решил ничего не делать, потому что я ничего не чувствовал»[11]. «Рядом с ним на сцене невозможно было фальшивить, а в результате эмоциональное воздействие оказывалось ошеломляющим».

Фаина Рокхинд смотрела на Рудольфа в театральный бинокль из третьего яруса, вспоминая великих русских танцовщиков, которых ей довелось увидеть: Уланову, Дудинскую, ее кумира Чабукиани. Она вспоминала и легендарных Павлову и Нижинского. «И я сказала себе: «Фамилия Нуреева будет среди них». Для меня тот спектакль стал потрясением, которое повлияло на всю мою жизнь. Когда я увидела «Лауренсию», я поняла, что Рудольф будет великим танцовщиком. Когда я увидела «Жизель», я поняла, что он будет гением». Когда опустился занавес, аплодисменты были такими бурными, что казалось, огромная хрустальная люстра упадет и разобьется. «Наверное, это был величайший успех Рудика за все время, что он провел в Ленинграде», – пишет Тамара.

Число поклонников Нуреева росло с каждым спектаклем. «Вскоре начали происходить чудеса. Это было как лихорадка, безумие». Девушки рвали огромные охапки сирени на Марсовом поле и проносили их в театр в складках широких юбок, хотя тогда цветы находились под запретом. Потом в действие вступали балетоманы, сидевшие в царской ложе, расположенной ближе всего к сцене; при помощи веревок они спускали букеты группе, ждавшей внизу. Сигналом служило завершение финального па-де-де. «И вот отовсюду на сцену летели цветы для Рудольфа».

Его фанаты очень ревниво относились друг к другу, особенно если им казалось, что Рудольф кого-то из них выделяет (одна поклонница дошла до того, что пожаловалась на другую в комитет комсомола). Естественно, Рудольф больше стремился сблизиться с теми, кто мог что-то ему предложить. Сильва Лон, которая работала в государственной театральной кассе в Москве, доставала для него билеты и устраивала на ночлег, когда он приезжал в столицу. Она часто дарила ему книги, а он в ответ посылал ей свои фотографии и писал письма, в которых делился мыслями о своих спектаклях. Ближе всего они сошлись с Тамарой, которую Рудольф при каждой встрече подробно расспрашивал, что им в тот день рассказывали в университете. Ее преподаватели дали ему разрешение посещать лекции, а потом молодые люди долго беседовали о поэзии Серебряного века. Рудольф буквально проглотил томик стихов Бальмонта, который Тамара добыла для него в факультетской библиотеке, признавшись, что выбрал своим девизом строки из стихотворения Sin miedo: «Это про меня, – сказал он, указывая на строки:

Ты хочешь быть бессмертным, мировым? —

Промчись, как гром, с пожаром и дождями…»

Все больше убеждаясь в собственной исключительности, Рудольф тянулся к тем произведениям, которые напоминали ему о себе. Когда ему удалось раздобыть номер журнала «Иностранная литература», в котором напечатали «Над пропастью во ржи» Сэлинджера, он был совершенно потрясен образом Холдена Колфилда, такого же бунтаря и изгоя. Он как раз дочитал роман, когда к нему зашла Тамара. Отдавая ей журнал, он воскликнул: «Сегодня ты точно не заснешь! Не успокоишься, пока не дочитаешь!»

Ксения, которая тоже была в комнате, сказала, что ей тоже хотелось бы прочесть роман. Реакция Рудольфа лишила обеих женщин дара речи: «Ксения Иосифовна, зачем это вам? У Тамары появляется тридцать новых мыслей за то время, что у вас появляется одна!» – С этими словами он вышел за дверь. Ксения лишилась дара речи. Все усугублялось тем, что Рудольф унизил ее при своей молодой подруге. Однако Рудольфу Ксения прощала все. Зато она выместила гнев на Тамаре. Девушка поняла, что она больше не желанный гость на улице Росси. Чувствуя себя заговорщиками, Тамара и Рудольф с тех пор стали скрываться от Ксении.

Всякий раз, как молодые люди вместе ходили в филармонию, Ксения неизменно ждала Рудольфа у входа после концерта и сразу вела домой. «Ксана!» – еле слышно восклицал он, заметив ее, и иногда им с Тамарой удавалось бежать через другой выход.

Трудно понять, стеснялся ли Рудольф своих отношений с Ксенией и потому был так груб с ней или грубил ей только напоказ, а когда они оставались одни, все было по-другому. Как бы там ни было, Ксения не могла освободиться. «Она была совершенно одержима им, – заметил один знакомый. – Она хотела жить его жизнью и наслаждалась тем, что разделяла его славу». «До конца жизни для нее существовал только один человек, – заметил другой знакомый. – По-моему, она сочинила для себя… сказку, придумала романтическую любовь».

Возможно, их «странный союз» был еще сложнее. Много лет спустя Рудольф признавался друзьям: в то время, когда он жил у Пушкиных, Ксения забеременела от него. «Но она не захотела оставлять ребенка». А в 1992 г., за несколько месяцев до смерти, он откровенничал с соучеником по Вагановскому училищу Эгоном Бишоффом: «Что бы ты сказал, если бы я признался, что у меня мог быть от нее ребенок?» По его словам, Пушкин так и не узнал ни о беременности, ни об аборте. «Я был потрясен, – сказал Бишофф. – Не думал, что их отношения зашли так далеко».

Можно подумать, что Ксения низко пала, потому что решилась на подпольный аборт. На самом деле в то время такая операция была сравнительно распространенной. «Все так поступали, – признается одна знакомая Рудольфа. – Я делала аборт шесть раз. Надо было только заплатить». И все же признание Рудольфа довольно сомнительно. Позже он говорил, что от него забеременели еще две женщины в СССР перед тем, как он уехал, и три женщины на Западе. Рудольф очень хотел стать отцом; особенно он мечтал о сыне: так он мог бы воссоздать себя. Правдой были его слова или фантазией? Так, он утверждал, что Нинель Кургапкина тоже была беременна от него. Сама Нинель все отрицает и смеется. «Ерунда! Это была Ксения», – настаивает она.

Конечно, между ней и Рудольфом существовало определенное влечение. «Но не такое, как настоящая страсть, отягощенная ревностью, – утверждает младшая подруга Ксении Алла Бор. – У них все было на виду. Нинель была очень хорошенькой и очень кокетливой, а Рудик всегда был рядом, смеялся и смешил ее». Балерина Алла Осипенко соглашается: «Он всегда был таким живым, энергичным, улыбчивым. Мы, естественно, решили, что он влюблен». Многие считали, что их связывают партнерские отношения не только на сцене, но пара уклонялась от прямых ответов. Одним знакомым Рудольф говорил, что у него был роман с Нинель, а другим – что он, может, и хотел бы, но ничего не вышло. Нинель шутила при одной знакомой, что ей пришлось «практически изнасиловать Рудольфа», но теперь настаивает, что они были только друзьями. «Многие считали нас любовниками, но мы ими не были. У нас был роман, но любовью мы не занимались. Если бы он не сбежал, возможно, у нас бы что-то и получилось. Мы были очень, очень близки, а я тогда была симпатичной. Даже много лет спустя, когда я его увидела, он сказал: «Как жаль, что у нас ничего не вышло».

Во время гастролей в Египте, которые проходили в конце года, они вместе развлекались в Африке, «что означает, что мы очень мало спали». В канун Нового года всю труппу пригласили на банкет, где их развлекала знаменитая египетская танцовщица, исполнявшая танец живота. Когда ужин закончился, она позвала артистов танцевать. Со своего места встал только Рудольф и следом за ней вышел на сцену. Не сводя взгляда с полупрозрачной мерцающей юбки с низкой талией, он начал подражать ее движениям бедрами, он двигался все быстрее, словно впал в транс.

На гастролях по Ближнему Востоку в вестибюле одного отеля к Рудольфу подошел молодой человек и попытался завязать с ним разговор: «Ду ю спик инглиш?» – «Нет». – «Парле ву франсе?» – «Нет». – Шпрехен зи дойч?» – «Нет». – Парла итальяно?» – «Нет». Рудольфу стало очень стыдно, вовсе не из-за гомосексуального подтекста и, разумеется, не из-за того, что артистам запрещали контакты с посторонними, а из-за того, что он выглядел неотесанным провинциалом. «Поэтому, как только я вернулся в Россию, я сразу нашел учителя, чтобы заниматься английским». Когда сестра Роза спросила, зачем ему английский, он объяснил, что «не хочет быть глухонемым, когда находится за границей».

Вернувшись в Ленинград, Рудольф принялся еще откровеннее нарушать установленные правила. Один скандал следовал за другим, как будто он нарочно подпитывал свою растущую репутацию «священного чудовища», потакая тому, что Кеннет Тайнен однажды назвал «атлетикой личности». У него было несколько стычек с Михаилом Михайловичем Михайловым, педагогом-репетитором труппы, который был известен своими старомодными методами и подчеркнуто хорошим воспитанием («Его издали видно на улице благодаря выправке»). Михайлов скрупулезно поддерживал традиции русской хореодрамы; по его словам, он не хотел терять духа Императорского Мариинского театра. Однако Рудольфу приемы пантомимы казались старомодными и вычурными, более приемлемыми для оперы, чем для балета. «Они с Нуреевым пришли из двух разных миров, – говорит Игорь Ступников. – Произошло столкновение до- и послереволюционной эпохи». Поскольку Михайлову чаще поручали готовить характерные партии, именно под его надзором Рудольф репетировал своего первого «Дон Кихота», балет-буфф в четырех действиях, где он танцевал с Нинель Кургапкиной. Уделив много времени и мыслей подготовке новой роли (игривый любовник из второго тома романа Сервантеса), Рудольф стремился ярче окрасить классические элементы, придав им больше «испанскости». Вместо того чтобы выбегать на сцену и исполнять там вариацию, он выходил из-за кулис медленно и осторожно, как тореадор, который приближается к быку. Разозлившись на то, что Рудольф ломает привычный темп, Михайлов остановил его и велел начать все сначала. Танцовщик повторил свой выход, но на сей раз еще медленнее. «Рудик, – прошептала Кургапкина, – выбеги сейчас для Михайлова, а на сцене можешь делать как хочешь». – «С какой стати? – возмутился Рудольф. – Почему я должен притворяться ради него, если на сцене я собираюсь сделать все по-своему?» Воскликнув, что он отказывается работать в таких условиях, «Пихал Пихалыч», как называл его Рудольф, покинул класс. «В то время никто не мог спорить с Рудиком».

Его дебют в «Дон Кихоте» был окружен еще большей шумихой, потому что Рудольф готов был сорвать спектакль, лишь бы настоять на своем. Вначале все шло без происшествий, но последний антракт почему-то затянулся почти на час. Всем стало ясно: что-то случилось. В гримерке, уставленной цветами, сидел танцовщик, небрежно закинув ноги на стол, а Сергеев и Михайлов выговаривали ему. В четвертом действии Рудольф отказался выходить на сцену в традиционном костюме: коротких мешковатых буфах, потому что эти «абажуры», как он их называл, зрительно укорачивали ему ноги. «С какой стати? – спрашивал он. – На Западе уже давным-давно танцуют в трико!» Ксения, «очень расстроенная, почти в слезах», побежала в зрительный зал разыскивать Тамару в надежде, что та уговорит его передумать. Рядом с танцовщиком кротко стояла костюмерша, державшая в руках оскорбительные для него короткие штаны. «Заменяйте меня кем хотите. В этом уродстве я на сцену не выйду. Только в трико!» – непреклонно заявил Рудольф.

Ему удалось настоять на своем. Когда он вышел на сцену, весь зал ахнул. Он выглядел голым! Он был на грани увольнения – совсем как Нижинский пятьдесят лет назад за то, что посмел в присутствии вдовствующей императрицы выйти в «неподобающем и неприличном костюме». Нижинский тогда тоже появился на сцене в трико без традиционного прикрытия в виде широких буфов. Итак, повторился скандал 1911 г., но в то время как Нижинского, после его триумфального дебюта в «Жизели», на следующий день уволили из театра, Рудольф не только остался безнаказанным, но и заслужил восхищение других танцоров за то, что он одержал поистине важную победу. «После того вечера ни один танцовщик не надевал штаны. Мы входили в новую эпоху, и… Нуреев был маяком будущего».

Зато критики были шокированы надменностью, которая просматривалась в его «Дон Кихоте». «Почему Нуреев, который щеголяет «модной» стрижкой, считает, что имеет право расхаживать по сцене с видом такого непоколебимого безразличия? – писала Вера Красовская. – Он должен научиться не разбрасываться своим талантом». И Валерия Чистякова тоже считала, что он демонстрирует на сцене равнодушие. «Это непростительное поведение… оно подразумевает неуважение не только к собственному таланту, но и к зрителю». Подобные комментарии были вполне оправданными. Досадуя из-за отсутствия мужского соло, Рудольф не скрывал скуки, находясь на сцене; он улыбался и кивал другу, которого заметил в оркестре. Однако зрители вовсе не выказывали неудовольствия; когда опустился занавес, театр взорвался, цветы каскадом посыпались на танцовщиков, а большая группа американцев – вся труппа «Моей прекрасной леди», которая тогда гастролировала по России, – «сошла с ума».

Потом Люба, которая вместе с подругой показывала американцам Ленинград, повела звезду постановки, Лолу Фишер, знакомиться с Рудольфом. Когда они попали за кулисы, навстречу им вышел «торжествующий Рудик» с полными руками цветов и, пройдя мимо толпы охотников за автографами, зашагал прямо к ним.

«Лола начала рассказывать, какое чудесное впечатление он на нее произвел. Переводить не нужно было; хотя Рудик и не говорил по-английски, ее сияющие глаза и выражение лица говорили сами за себя. Тут Рудик совершил поступок, вызвавший бурное негодование поклонниц. Он подарил Лоле все свои цветы…

Такая бестактность вызвала резкое осуждение самых фанатичных поклонниц Рудольфа, которые за одну ночь стали его врагами; они выкрикивали оскорбления, когда он шел по улице, и названивали ему в любое время, «делая жизнь семьи Пушкиных невыносимой». Ходили слухи, что на сцену собираются бросать березовые прутья вместо цветов – «в знак публичной пощечины», – но этого не случилось. Только однажды среди букетов нашелся букетик фиалок с запиской: «Осел останется ослом, хоть ты осыпь его цветами!»

Несмотря на оплошность с цветами, Рудольф прекрасно понимал, что «общение с иностранцами» опасно. Поэтому он отказался, когда Лола Фишер пригласила его на ужин. Словно кожей ощущая присутствие Ксении (она стояла рядом и ждала, когда можно будет отвезти его домой), он согласился на следующий день позавтракать с американцами. Утром, когда Рудольф вошел в ресторан гостиницы «Европейская», все американские актеры встали и зааплодировали – его первые аплодисменты от западной публики.

Месяц спустя, когда Рудольфа назначили танцевать с Аллой Шелест в двух спектаклях «Жизели», ленинградские балетоманы были озабочены не тем, что он ее затмит – этого не мог сделать никто; ее сценический образ был ошеломляющим, – а тем, что он был слишком неопытен для того, чтобы стать партнером танцовщицы, «чье имя свято». Одна из поклонниц даже вызвалась побеседовать с балериной и отговорить ее танцевать с Нуреевым, но, едва та начала, как Шелест велела ей замолчать: «Что ты говоришь, Наташа? Нуреев – эпоха в балете».

Шелест он понравился с первой же совместной репетиции; она отмечала его «необычайную внутреннюю живость», быструю реакцию и чуткость к каждому нюансу смысла. «Ему не нужно было объяснять, почему ты сделала это так, а не иначе». Их связывала глубокая симпатия и взаимное уважение. «Именно Шелест, – замечает Вадим Киселев, – привила Рудольфу вкус к изменениям… Она научила его, как из пяти процентов добиваться ста». Хотя она была высококультурной женщиной, вне сцены Шелест казалась неприметной, не слишком красивой, приземистой. Однако, когда она начинала танцевать, происходило нечто замечательное: она так гипнотизировала зрителей, что казалась настоящей красавицей. Заметив, что нахальное, «хулиганское» исполнение Рудольфа не сочетается с аристократизмом Альберта, она проводила часы в классе, помогая ему сконцентрироваться и скорректировать трактовку образа. Но вечером 30 июня даже самые преданные поклонники Рудика испытывали дурные предчувствия. «Я была очень насторожена, – вспоминает Фаина Рокхинд. – Но какой чудесный спектакль они показали! Шелест позволила Рудику много свободы; он стал гораздо более независимым в роли». «Многие беспокоились, потому что он танцевал с Шелест, – записала в дневнике Галина Пальшина, – но все прошло хорошо. Он был создан для этой роли, для этого балета… Я так волновалась, что не могла заснуть».

Позже тем летом Рудольф собрался ехать в отпуск, когда ему сказали, что они с Нинель Кургапкиной будут выступать перед партийным руководством на встрече Хрущева с представителями творческой интеллигенции (видимо, ему простили скандал на премьере «Дон Кихота» и даже «общение с иностранцами»). В погожий июньский день 1960 г. их привезли на подмосковную дачу Булганина. В идиллическом лесу устроили экстравагантный воскресный пикник; гости купались, состязались, кто больше поймает рыбы, катались на лодках… В парке устроили даже тир. «Все было очень весело и совершенно неофициально», – вспоминал Рудольф, который не знал в лицо никого из членов правительства и их родственников, кроме Хрущева, его жены Нины Петровны и маршала Климента Ворошилова, одного из немногих соратников Сталина, который пережил чистки. Когда советский премьер и его свита сели ужинать, Нуреев и Кургапкина исполнили адажио из «Дон Кихота» (импровизированная сцена была слишком мала для исполнения чего-то более виртуозного). В числе приглашенных артистов был пианист Святослав Рихтер; он исполнил «Прелюдии» Рахманинова с такой страстью, которая показалась Рудольфу «понятной».

Когда сгустились сумерки, начали произносить речи, и Шостаковичу предоставили честь произнести ответный тост. Тогда, расслабившись после выпитой водки и впав в сентиментальность, Ворошилов встал и принялся экспромтом исполнять грустные украинские народные песни – у него был красивый бас. Вскоре к нему присоединился Хрущев. «Они оба знали слова всех народных песен». Когда танцовщики вернулись и описали тот вечер друзьям, Нинель восхищалась роскошью обстановки. Так, она вспоминала, что шампанское охлаждалось в прудах и ручьях – «достаточно было протянуть руку и достать бутылку». По всему парку были расставлены столы с закусками, накрытые накрахмаленными белыми скатертями и уставленные самыми разнообразными деликатесами. «Я даже не могу передать словами… все равно что пойти в Белый дом… очень красиво и богатство напоказ». Зато Рудольф отзывался об их «ангажементе» крайне цинично. «Наконец-то я понимаю, что такое коммунизм», – сказал он Тамаре по возвращении.

Летом Рудольф хотел поехать в отпуск на Черное море и написал родителям, приглашая их приехать туда. Хамет в ответном письме отказался приехать. Несмотря на вполне мирный тон, он намекал, что Фарида не сможет поехать из-за ухудшившегося здоровья. Хамет просил сына вместо моря приехать в Уфу и повидаться с семьей, но Рудольф уже решил ехать в Сочи. В августе этот черноморский курорт в субтропиках напоминал Эдинбург или Саратога-Спрингс. Многие молодые люди приезжали туда из Москвы или Ленинграда, чтобы походить на концерты и посмотреть грузинский балет Чабукиани, а также гастроли труппы из Новосибирска. Один вечер давал сольный концерт знаменитый пианист Яков Флиер, который годом ранее выступал с 23-летним Ваном Клиберном на первом Международном конкурсе имени Чайковского. Рудольфу, который в то время был в Москве, удалось достать билеты на генеральную репетицию. «Он играл в полную силу, и нам показалось, что мы в раю!» – но в тот раз он был не в настроении отдавать дань уважения собрату-артисту. Когда Вана Клиберна заметили в одной из лож и весь зрительный зал встал, чтобы аплодировать ему, только Рудольф остался сидеть. «Лицо у него потемнело, когда он переводил взгляд со зрителей на Клиберна и обратно, – вспоминает Фаина Рокхинд, которая тоже была там. – Я могла прочитать по его глазам, что он думает: я должен получить такую славу! Он смотрел на то, что творилось в зале, и хотел того же».

Судя по письму Тамаре, в котором он жаловался на отпуск, настроение у него оставалось плохим:

«Я продал путевку в пансионат. Санаторий «Ш. К.» ужасен, и я живу в квартире Дудко [педагог Грузинского театра оперы и балета], где у меня почти отдельная комната. Квартира далеко от моря, и вода в море грязная. День и ночь идет дождь, а когда прекращает, мы идем купаться. В Крыму было так хорошо! Я вернусь туда, если Ксения ответит…

Я посмотрел «Горду» Грузинского балета – ерунда, и странно, что московские и ленинградские поклонники приехали специально на такое дерьмо. Вахтанга [Чабукиани] нет. Он появится только 12-го в «Отелло». Как я после такого могу доверять зрителям, и особенно поклонникам? Их любовь не идет от эстетического восприятия… То, что хорошо, должно быть хорошим для всех.

В целом мои надежды на Кавказ не оправдались, и я не вернусь в Сочи, [хотя] я живу в доме Дудко в очень приятной семье… Вот и все пока. Жду ответа.

Рудик».

Письмо, которое он написал из Сочи Ксении, не сохранилось, но, судя по тому, что он хотел поехать к ней в Крым, отношения между ними наладились. Уверенная, что он никем всерьез не увлекается, Ксения слегка ослабила контроль. Она не догадывалась, что Рудольф по-прежнему надеялся навестить Мению («Приглашения на кубинский конкурс нет», – писал он Сильве Лон весной следующего года). Ксения считала Тамару своей единственной соперницей, но сам Рудольф считал Тамару всего лишь близким другом. Кроме того, Ксения примирилась и с самой собой. Понимая, что Рудольф не ответит взаимностью на ее страсть, она теперь больше заботилась о нем, словно отождествив себя с матерью Татьяны из «Евгения Онегина», которая «вздыхала по другом», но нашла утешение в хозяйственных делах. В одном из писем к Рудольфу, посланном вскоре после того, как он остался на Западе, она пишет: «Я так привыкла заботиться о тебе» – и цитирует строки из романа:

Привычка свыше нам дана:

Замена счастию она.

«С первой минуты, как я тебя встретила, я поняла твою сложную натуру, – написала она. – Я пыталась спасти тебя от всего, что могло нарушить твое равновесие». Конечно, она оказала на Рудольфа глубокое и длительное влияние. Как написала в своих мемуарах Любовь Мясникова, привычка Рудольфа привязываться к людям и входить к ним в дом, чувствуя себя совершенно непринужденно и ожидая, что о нем позаботятся, «идет от Ксении». И когда он начал пробовать силы в хореографии, он вспоминал ее афоризм, что балеты следует ставить по литературной классике. «Не используй для балета примитивные истории, выбирай только бессмертные произведения – Шекспира, Байрона, Гомера», – учила его Ксения, и он впоследствии так и поступал. Среди его постановок – «Ромео и Джульетта», «Манфред», «Площадь Вашингтона» и «Буря».

Однако в другом отношении «Ксения ему не подходила», считает Люба. Она проводит параллель между Рудольфом и поэтом Александром Блоком, чей первый сексуальный опыт был с женщиной вдвое старше. Ее тоже звали Ксенией – Ксения Михайловна Садовская. Летом 1897 г. 16-летний Саша Блок проводил каникулы в Бад-Наухайме в Германии, где изумил мать и тетку тем, что завел роман с высокой, обворожительно элегантной вдовой. Но в то время как К. М. Садовская пронесла через всю жизнь любовь к «своему гимназисту», на Блока тот опыт оказал длительное вредоносное действие. «Мое первое увлечение, если я не ошибаюсь, сопровождалось сладким чувством отвращения к сексуальному акту», – писал он, вспоминая их роман, когда он вновь посетил тот курортный город двенадцать лет спустя[12]. У Блока развилось двоякое видение женщин: они для него были либо проститутками, либо святыми. По мнению Любови Мясниковой, Рудольф «тоже страдал от такой двойной жизни. Если очень молодой человек вступает в связь с женщиной старше него, после того, как пройдет первая страсть, он начинает испытывать другие чувства. У Рудика секс ассоциировался со стыдом, а женщины – с темной стороной его натуры: вот почему он начал искать удовольствие в других местах».

Глава 4

Братья по крови

Тейя Кремке был 17-летним юношей из Восточной Германии, которого эротизм окружал, как дымка. Когда он учился в Ленинградском хореографическом училище имени Вагановой, у него были пышные каштановые волосы, белая кожа, полные губы и пытливые серо-голубые глаза – необычайные глаза, чей соблазнительный блеск из-под длинных черных ресниц отмечали даже в детстве. Именно Тейю Рудольф позже назвал своей «первой любовью», но летом 1960 г., когда впереди у Рудольфа были долгие гастроли по ГДР, его главным образом интересовали рассказы нового знакомого о внешнем мире.

Жизнь в Восточном Берлине, где рос Тейя, нельзя было назвать роскошной; он вспоминал постоянную нехватку продуктов и товаров широкого потребления. Зато искусство процветало. Кроме того, до возведения Берлинской стены еще не существовало физической границы между двумя Германиями. Тейя с сестрой два-три раза в неделю пересекали границу на метро: «Мы вливались в толпу, которая встречалась скорее не в кафе, а в театрах и концертных залах». Тейя рассказывал обо всем: от недавних достижений в западных танцах до театра «Берлинер ансамбль», основанного Б. Брехтом, и последних голливудских фильмов. «Рудольф получал от него много сведений. Тейя был очень умен».

Судя по первым письмам Тейи домой, студент был одновременно и довольно зрелым в своем восприятии действительности, и на удивление наивным. «Я и не мечтал, что познакомлюсь с такими великими людьми, как Сергеев и Дудинская, – писал он в январе 1960 г., вскоре после того, как приехал в Ленинград на учебу. – Разговаривая с ними, испытываешь странное чувство. Они держатся очень скромно, и рядом с ними кажешься себе очень маленьким и незначительным». Для Тейи, который после своего приезда не пропускал ни одного спектакля с Нуреевым, Рудольф был таким же божеством, как прославленные звезды Кировского балета, и он не поверил своему счастью, когда молодой солист сам вызвался давать ему и его партнерше, Уте Митройтер из Берлина, уроки по воскресеньям. «Он помогал нам с па-де-де, – вспоминает Уте Митройтер. – Показывал Тейе поддержки и подготовку к ним. Рудольф был фанатиком, Тейя был фанатиком, и я тоже».

Рудольф восхищался энергией юных студентов и поощрял ее. Хотя Тейя не был особенно одаренным, он старался впитать как можно больше. «Русские мальчики принимали все как должное, – заметил Барышников. – Тейя был хорошим учеником и очень практичным: он учился ради своего будущего». Он привез в Ленинград 8-миллиметровую любительскую кинокамеру и снимал занятия, спектакли и отдельные партии. Часто он снимал тайно из-за кулис или из оркестровой ямы»[13]. Поскольку гастроли Рудольфа по Восточной Германии совпадали по времени с гастролями в Ленинграде труппы «Американского театра балета», он попросил Тейю снять для него все, что получится. В ответ он согласился передать, через знакомых в Лейпциге, три пары балетных туфель в подарок подружке Тейи.

Рудольфу не нравилось, что он во второй раз пропускает гастроли «Американского театра балета». Через три недели он сократил отпуск в Уфе, чтобы посмотреть спектакли американской труппы в Москве, но Пушкин велел ему вернуться домой. «Мой педагог сказал мне: «Не оставайся там. Когда они приедут в Ленинград, я достану билеты в первый ряд на все их спектакли. Завтра у меня день рождения. Приезжай!» И я уехал из Москвы». Однако, прежде чем он уехал, Рудольф пошел на спектакль Большого театра «Лебединое озеро», где заметил датского танцовщика Эрика Бруна, который сидел в зрительном зале с двумя своими партнершами-американками, Марией Толчиф и Лупе Серрано. Рудольф давно заметил по фотографиям, что Брун танцует изящно и четко. Он считал его исполнение идеальным, таким, к чему стремился сам. Поэтому очень хотелось подойти к Бруну и поговорить с ним.

«Я заранее заготовил небольшие фразы, которые знал. Тогда я еще подумал: «Что мне сказать Марии Толчиф?» С ней я не стремился познакомиться, только с ним. Когда я двинулся к ним, поклонники преградили мне путь. Мне сказали: «Не смейте, иначе вас ни за что не выпустят из России. Ваша карьера будет кончена, если вы заговорите с ними».

Рудольфу очень хотелось усвоить «школу» Бруна; к тому же в репертуар «Американского театра балета» входил одноактный балет Баланчина «Тема с вариациями», который он мечтал исполнить. «Я не скрывал своего желания, и поэтому меня отправили на гастроли в Германию. Власти не хотели, чтобы на меня влияли западные стили».

Рудольф не сомневался в том, что его нарочно убирают из Ленинграда. Уже в пути он узнал, что руководство Театра имени Кирова «обмануло» их с Кургапкиной. Гастроли выдавали за особую привилегию (им сказали, что они должны заменить великую Уланову), а на самом деле пришлось выступать почти в варьете, вместе с цирком. «Там были клоуны, жонглеры… и мы». Замерзая в тесном автобусе, они объездили всю Восточную Германию. Выступать приходилось в неприспособленных помещениях, в военных городках… Рудольф решил выместить зло на властях, как только они вернутся. Оба танцора обвиняли в своем «наказании» влиятельного Константина Сергеева. Незадолго до гастролей Рудольф публично унизил Сергеева за то, что тот поправлял студента на занятиях Пушкина. «Здесь есть педагог, – не выдержал Рудольф. – Выйдите и закройте за собой дверь!»

Нинель считает, что еще одним мотивом была ревность: «Константин Михайлович помогал молодым, но, как только его протеже… угрожали их с Дудинской положению, он старался снова столкнуть их вниз. В нашем случае это оказалось невозможно. У меня был сильный характер, и я была очень независимой; таким же был Рудольф. Вот почему мы с ним так сблизились. Нам хорошо удавалось быть против всего мира».

Решив получить от гастролей все, что можно, Рудольф и Нинель пошли в Дрезденскую картинную галерею, где он купил каталог и альбом Рембрандта; по возвращении он попросил Тейю перевести ее для него. В Восточном Берлине, последнем пункте их гастролей, Рудольф связался с бывшим соседом по общежитию Эгоном Бишоффом, который стал солистом и балетмейстером в Государственном театре оперы и балета. Как-то вечером они вместе с веселой женой Эгона, Гизелой, пошли в «Мёве» («Чайка»), популярное среди артистов кафе, где много пили, вспоминали прошлое и так танцевали, что у Гизелы порвалось жемчужное ожерелье, и бусины градом посыпались на пол. Чуть раньше они ездили по городу, и Рудольф, «придя в приподнятое настроение», потребовал, чтобы его свозили к границе. «Она тогда была еще открыта. Если бы он захотел убежать, тогда ему это удалось бы без труда». И Рудольф это понимал. «Я без труда могу пойти в Западную Германию, пойти в посольство и сказать: «Я хочу остаться в вашей стране». Перед отъездом на гастроли он набил чемодан печеньем, сахаром, колбасой и чаем, чтобы не тратить на еду ни копейки из скудного гонорара. «Эти деньги предназначались на две вещи: побег на Запад. А если не получится, то купить пианино. Потому что в России пианино не купишь». Он много жаловался Эгону на свою «ссылку». «Он говорил, что его оскорбляют» и даже признался, что думает сбежать. «Мой друг сказал: «Не будь идиотом. Поднимется шумиха из-за того, что ты останешься на Западе, и тебя вышлют назад в Россию. Они поступают так со всеми». Поэтому я купил пианино».

Десять лет спустя Берлин для Рудольфа (как в 1920-х гг. для Кристофера Ишервуда и его соотечественников) был городом раскрепощенных нравов. Тогда Эгону с трудом удавалось отвлечь его от сомнительных клубов, которые танцовщик предпочитал домашним ужинам, приготовленным Гизелой. Но осенью 1960 г. город еще обладал очарованием невинности – а единственная интерлюдия надолго сохранилась в его памяти. Однажды, после репетиции в «Штаатсопер», внимание Рудольфа привлек молодой симпатичный танцовщик. Хайнц Маннигель был на два года старше Рудольфа, с такими же чувственными чертами и пылкостью на сцене. Особенно ему удавались испанские танцы, и Рудольф, как обычно, решил научиться всему, что способен был предложить другой танцовщик. Они договорились: Хайнц научит его танцевать фламенко и расскажет о немецком экспрессионизме, а Рудольф в ответ преподаст ему уроки по методу Пушкина. «Рудольф объяснял мне логику классического балета, а я показал ему, как извлекать из себя безумие, о котором нельзя говорить. Я был молодым и бесшабашным и призывал его танцевать как дикий зверь – именно так я понимал балет». Особенно Рудольфа заинтересовала динамика немецкого экспрессивного танца, накал страстей и примитивная, мощная ритмика, посредством которой выражали себя такие первопроходцы, как Мэри Вигман и Грет Палукка. «Его интересовало все, и я никогда не слышал от него никакой критики. Ему просто нравилось танцевать».

Желая, чтобы Хайнц увидел, насколько электризующим может быть на сцене он сам даже в стилизованной роли испанца, Рудольф пригласил нового друга на спектакль «Дон Кихот». Они поехали в русский военный городок на окраине Берлина, но Хайнца не пустили за проходную. В отместку Рудольф отказался выходить на сцену, если в зале не будет его друга. Потом, вдохновленный новыми для него навыками фламенко, он три раза исполнил на бис всю вариацию. Несмотря на то что на гастролях они еще теснее сплотились с Нинель, Рудольф не познакомил ее с молодым немцем и даже не упомянул о нем, хотя на той же неделе он еще несколько раз приглашал Хайнца на спектакли.

Оба танцовщика Театра имени Кирова каждый день обязаны были докладывать о своем местонахождении представителю комсомола, однако Рудольф совершенно игнорировал это правило. Они с Хайнцем вместе ходили в музыкальный театр «Комише опер», где смотрели оперу Леоша Яначека «Приключения лисички-плутовки» в постановке Вальтера Фельзенштейна; потом они часами бродили по городу, посещали церкви и музеи. В Пергамском музее Хайнц поразился познаниям Рудольфа в области античного искусства: «Это он все мне объяснял». Желая произвести на Рудольфа впечатление, Хайнц решил свозить его в Западный Берлин. «Мы сели на метро, и я сказал Рудольфу, где мы выходим. «Нет, пожалуйста, Хайнц, не надо, – сказал он, и вид у него сделался испуганный. – Мне нельзя туда. У меня будут большие неприятности». Я ничего не понял, но согласился. Мы вышли на следующей остановке и вернулись».

Поскольку у Хайнца не было денег, а Рудольф копил на пианино[14], они не ели в кафе и ресторанах, а покупали еду и готовили в комнатке Хайнца рядом с Унтер-ден-Линден. И хотя там им не раз представлялся удобный случай – «Помню, мы много выпили в тот раз», – Рудольф не пытался заигрывать с Хайнцем. Если его и влекло к Хайнцу, его желание было подсознательным. «Гомосексуальность чувствуется сразу; по-моему, тогда Рудольф не был гомосексуалом; он не так ходил и не так себя вел. У нас просто возникло очень, очень теплое чувство друг к другу». Оба они, по словам Хайнца, были «беспризорниками». Их объединяло бедное, суровое детство, лишенное тех привилегий, какими обладали многие их ровесники. «Мы были уличными мальчишками с большими амбициями и сразу подружились, найдя друг в друге много общего». Очевидно, Рудольф все же что-то почувствовал, потому что перед уходом он так пылко поцеловал Хайнца в губы, что Хайнц изумился и в то же время все понял. «Мы очень сблизились и по-настоящему полюбили друг друга. Это был по-настоящему прекрасный поцелуй, о котором я не жалею по сей день».

Желая поддерживать связь с Хайнцем после возвращения в Ленинград, Рудольф написал ему нежное и ностальгическое письмо, вспоминая, как они вместе проводили время, а когда он получил в подарок нейлоновую рубашку – для него она была символом «западничества», – он в ответ послал Хайнцу шоколадные конфеты и необжаренные кофе-бобы, которые тогда можно было достать только в России. В январе он узнал, что Хайнц после двух недель знакомства женился, но тогда он уже не придал значения этой новости, так как его отношения с Тейей постепенно перешли на новый уровень.

Перелом наступил на день рождения Тейи, которому исполнилось восемнадцать. После этого они начали часто встречаться, в основном в квартире на улице Зодчего Росси. Поскольку Тейя тоже был учеником Пушкина, его, естественно, приглашали туда на ужины и учили нюансам жизни за пределами училища. С самого начала Ксению инстинктивно влекло к этому юному красавцу, а Александр Иванович, которого Тейя боготворил, заменил ему отца. Они вчетвером часто слушали пластинки и разговаривали допоздна. Семья Кремке была музыкальной (сестра Тейи, Уте, была профессиональной пианисткой, и сам он играл на фортепиано и аккордеоне), хотя только под руководством Рудольфа он развил в себе истинную любовь к музыке, особенно к Баху.

Их разговоры редко выходили за пределы музыки и балета. До своего поступления в Ленинградское хореографическое училище Тейя провел месяц в Москве, совершенствуя свой школьный русский; кроме того, его знакомили с идеологией братской страны. Но он, как и Рудольф, не интересовался современной политикой и терпеть не мог коммунистический режим. Как-то вечером они беседовали на кухне общежития Вагановского училища, а Уте Митройтер варила кофе. «Тейя говорил Рудольфу, что он должен поехать на Запад: «Там ты станешь величайшим танцовщиком в мире… А если ты останешься здесь, тебя будут знать только русские». – «Да, конечно, я это знаю, – ответил Рудольф. – Так Нижинский стал легендой. А я буду следующей».

Несмотря на объединявшее их свободомыслие, по характеру они были совершенно не похожи. Тевтонская практичность Тейи противоречила крайней импульсивности Рудольфа. Они часто ссорились. Слава Сантто, молодой друг Пушкиных, как-то вечером наблюдал за тем, как они играют в шахматы: «Тейя делал все очень точно, медленно и тщательно обдумывал каждый ход. Но, когда Тейя начал выигрывать, Рудольф не выдержал. Он сбросил на пол шахматную доску вместе с фигурами, а потом выбежал из комнаты. Тейя остался на месте: очень хладнокровный, без всякого выражения на лице». У Тейи было больше денег, чем у других студентов, даже больше, чем у педагогов, потому что он приторговывал одеждой, пластинками и западными лекарствами. Такое торгашество раздражало Рудольфа. «Уж этот Тейя, – однажды презрительно заметил он одному знакомому. – Либо покупает, либо продает». Правда, и он пользовался способностями друга к своей выгоде, убедив Тейю привезти из одной поездки то, о чем он мечтал с детства.

Когда однажды Тейя не пришел на занятия, озабоченная Уте Митройтер зашла к нему в комнату и увидела, что Тейя сидит на полу и собирает электрическую железную дорогу. «Ему не терпелось удивить Рудольфа. А я еще, помню, подумала: «Боже мой, он заботится только о нем – как он мог прогулять занятия?» Для нас это было очень серьезно. Его забота о Рудольфе выглядела очень странно. Как будто он в самом деле его любил». Уте Кремке тоже поразила сила привязанности Тейи к Рудольфу. «Рудик мой кровный брат», – сказал он сестре, признавшись, что они порезали руки и смешали кровь. «Но зачем? Что ты имеешь в виду?» – изумленно спросила она, не зная о ритуале американских индейцев и поразившись силе его чувства. Тейя в ответ только улыбнулся.

Их растущая близость была тайной; опасно было открывать ее кому бы то ни было, даже Уте Митройтер, которой Тейя до того всегда рассказывал о своих сексуальных победах. «Тейя рассказывал обо всем, что он вытворял с девушками. Многие из них сходили по нему с ума – я слышала, что он очень хороший любовник, – и вот почему я не думала, что между ним и Рудольфом не просто дружба, а нечто большее. Только позже я поняла, что у них роман».

Школьная подружка Тейи, тоже танцовщица, с густыми бровями и красивыми, как у него, глазами, осталась в Германии; хотя ее семья перебежала в Западную Германию, они с Тейей регулярно переписывались. Митце (Анне Эндерс) всегда считала, что Тейя хранил ей верность, пока жил в Ленинграде, хотя на самом деле в училище он с первого дня завоевал репутацию дамского угодника. Приехав на новое место, он увидел, что общий зал красит девушка-маляр. Она не была красавицей, но ее грубоватые ухватки и крепкое тело, от которого пахло потом, возбудили его. Он вкрадчиво заговорил с ней и добился того, что она позволила взять себя прямо на рояле; при этом он наклонил ей голову, чтобы не видеть ее лица. Тейя развился еще раньше, чем юный Саша Блок. Ему было всего двенадцать, когда на каникулах, которые он проводил с семьей, его соблазнила 35-летняя женщина – и эта встреча сформировала у него далеко не традиционные сексуальные предпочтения. (В середине 1960-х он убеждал обожающую его жену-индонезийку жить втроем с красивым арийцем, с которым у него был роман.) «Тейя всегда был открыт для новых опытов. Был в нем какой-то излом. Его особенно волновало то, что другим казалось ненормальным».

Вскоре после того, как Рудольф стал невозвращенцем, Тейю вызвали в Министерство госбезопасности ГДР (Штази) и допрашивали об их дружбе. Он утверждал, что это Рудольф пытался его соблазнить, но, поскольку именно у Тейи имелся гомосексуальный опыт – как-то в школе, еще в Берлине, его застали в душе с мальчиком, – скорее всего, все было наоборот. (Однажды Рудольф признался общему другу, что именно Тейя обучал его «искусству мужской любви».) Как-то Константин Руссу, еще один студент из Восточной Германии, зашел в душ в общежитии Вагановского училища. Оказалось, что Рудольф и Тейя заперлись в кабинке и отказывались открывать. Подтвердилось то, что он подозревал уже какое-то время. Часто, когда вечером Руссу возвращался в комнату, где жил вместе с Тейей, он видел, как из окна вылезал солист Кировского театра и бежал по улице Росси. Поскольку в комнате жили только два студента, Рудольфу и Тейе нетрудно было оставаться наедине, когда Константин был на занятиях. «Они могли запираться, если хотели».

Однако Рудольф все больше и больше мечтал о собственном жилье. «У него это стало идеей-фикс. Где-нибудь, где угодно, но он должен жить отдельно, и в квартире должно быть достаточно места для пианино, о котором он страстно мечтал». Он решил, что попробует обменять комнату в квартире на Ординарной улице (которую Театр имени Кирова выделил ему с Аллой Сизовой) на две комнаты поменьше – одну для себя, а другую для сестры Розы, вместе с которой он жить не хотел. Прописавшись в Ленинграде, Роза по советским меркам жила шикарно, вела, по словам Сизовой, «очень свободную жизнь, у нее постоянно толпился народ». Рудольф знал: сестре не понравится все менять. Так как он боялся сообщать ей о своем решении сам, он поручил Тамаре сделать это за него.

Когда Тамара вошла, Роза лежала на диване. Сообразив, чем ей грозит план брата, она вдруг вскочила и закричала: «Это ты хочешь захапать комнату! Ты ничего не получишь! Она моя. Я здесь живу… И я беременна!» У нее началась истерика; она так кричала, что родители Аллы, которые находились в соседней комнате, прибежали узнать, в чем дело. Позже, когда Тамара рассказала Рудольфу, что случилось, она увидела, что его лицо раскраснелось от стыда. Потом он запретил ей даже заговаривать на неприятную тему. Ссора усугубила растущее отчуждение. В детстве Роза всегда была его союзницей, но теперь больше не вписывалась в мир Рудольфа. Его ленинградские друзья находили ее «странной, замкнутой, зацикленной на себе» и такой не похожей на Рудольфа, что трудно было поверить, что они брат и сестра. По словам Леонида Романкова, «Роза была приземленной; Рудольф как будто прилетел со звезд». Тамара заявила, что больше не будет с ней разговаривать. Ксении же Роза не нравилась с самого начала. «Ксения Иосифовна была из хорошей семьи, очень интеллигентная, с превосходными манерами; Роза была ее полной противоположностью».

Пришлось Рудольфу оставаться у Пушкиных. Как бы ни сковывала его Ксения, никто не заботился о нем лучше, чем она, а чуткая преданность Александра Ивановича была безграничной. Придя как-то вечером к ним домой, Слава Сантто увидел, что Пушкин сидит на крошечной кухне. «Тсс! Не входи, – прошептал он. – Там Рудик. Он слушает музыку». Рудольф лежал на полу и слушал пластинку Баха. Еще одним преимуществом житья на улице Зодчего Росси было то, что Тейю там всегда привечали. Ксения приняла его как нового протеже, она формировала его мысли и вкусы. Теперь между всеми ними образовалась тесная связь: «Это был какой-то любовный квадрат. Они все были связаны вместе».

Руководила почти всегда Ксения; она все освещала своей жизнерадостностью. Впрочем, в самые веселые минуты к ней часто присоединялся и Александр Иванович; во время поездок за город все они дурачились на камеру, которую держал Тейя. На одной фотографии, сделанной у них дома, Пушкины позируют в своей большой кровати красного дерева. Дочь Тейи, Юрико, вспоминает, что видела еще один снимок, где в постели с Пушкиным лежали ее отец и Рудольф. Возможно, именно тот снимок вызвал слухи об «оргиях» в квартире Пушкиных (Рудольф подобных домыслов не опровергал. Так, он шокировал одного знакомого, сказав, что он спал не только с Ксенией, но и с Пушкиным: «Им обоим понравилось!»). Но, если даже Пушкина в самом деле привлекала однополая любовь – а несколько человек считают, что «Александр Иванович был другим», – то он не давал воли своим склонностям. В альбоме, собранном друзьями Пушкиных после их смерти, есть снимок: Пушкин сидит на пляже рядом с загорелым, улыбающимся Сергеевым. Как и все остальные загорающие вокруг них, оба обнажены. Однако в то время, как Сергеев, который позирует с Пушкиным еще на одном снимке у кромки воды, несколько двусмысленно щеголяет своими достоинствами, которые прикрывает лишь узким полотенцем на бедрах, Александр Иванович в бесформенных брюках, тюбетейке, с тонкими руками, выглядит на пляжном фото на удивление неуместно: по контрасту со своей вполне земной женой в нем всегда было что-то возвышенное, даже аскетическое.

Знали ли Пушкины о физической связи Рудольфа и Тейи? Неизвестно (разумеется, это не обсуждалось с другими членами их кружка), но вскоре Ксении начала претить та значимость, какую Тейя приобретал в жизни Рудольфа. Гораздо тревожнее для них было другое, то, о чем они не догадывались: Тейя постоянно побуждал Рудольфа покинуть Россию. «Он, бывало, говорил: «Уезжай! Беги! При первой же возможности. Не оставайся здесь, или никто о тебе не услышит!» Десять лет спустя, боясь, что Тейя окажет такое же пагубное влияние на Михаила Барышникова, который занял место Рудольфа в привязанностях Пушкина, педагог, пользуясь любыми предлогами, уводил своего юного питомца в другую комнату, если к ним заглядывал Тейя, и прятал его там, пока Тейя не уходил. «Александр Иванович был очень, очень советским человеком, – замечает Слава Сантто. – Я помню, каково всем жилось в то время. Многое, о чем Рудольф мог говорить с товарищами своего возраста, Пушкины просто не способны были понять».

Позируя для Тейи во время выходных на Финском заливе, Пушкины не сознавали, что они на самом деле участвуют в заговоре, в тайной репетиции побега Рудольфа. Вначале Рудольф поднимается по ступенькам на набережной Невы и, остановившись наверху, оглядывается, как будто прощается с городом и друзьями. Потом в кадре появляются снятые крупным планом улыбающиеся лица Ксении, Тейи и Александра Ивановича. Затем мы видим, что Рудольф стоит один на занесенной снегом платформе, к которой подходит поезд. Солнце блестит на рельсах и движушихся колесах; в кадр входит зимний русский пейзаж, смешиваясь с лицами Тейи и Ксении. Рудольф с задумчивым видом сидит у окна; его мысли визуализуются, когда пленка проматывается назад, к кускам его спектаклей на сцене Театра имени Кирова – па-де-де в третьем акте «Лебединого озера», поклон торжествующего солиста. Затем мы видим, как Ксения и Слава Сантто в танце приближаются к камере; камера задерживается на Тейе, который провокационно смотрит в объектив.

И вот перед зрителями снова предстает одинокая фигура Рудольфа. Он стоит на фоне заснеженного пейзажа и постепенно сливается с закатом. «Тейя предсказал будущее Рудольфа, – считает его друг Владимир Федянин. – По-моему, он обладал даром предвидения. Он знал, что Рудольф останется на Западе или превратится в ничто, в пыль».

В начале зимы 1960 г. Жанин Ринге, 20-летняя помощница импресарио из Парижа, работавшая в организации, которая занималась культурным обменом между Францией и Советским Союзом, на несколько недель приехала в Ленинград, чтобы посмотреть спектакли Кировского балета. Прошло четыре года после смерти Сталина, и отношения между двумя странами только начали улучшаться. В 1958 г. в Париже с большим успехом прошли гастроли Большого театра, но о Театре имени Кирова в то время почти ничего не было известно. Жанин, бегло говорившая по-русски и побывавшая почти на всех спектаклях театра, стояла в дирекции за несколько дней до возвращения, когда вдруг заметила афишу «Дон Кихота», которого она еще не видела. «О, нет, это вам будет неинтересно, – сказали ей. – Спектакль старый, и мы последнее время над ним не работали». И все же Жанин настояла, что придет, – она предпочитала проводить вечера в зрительном зале, а не в гостиничном номере.

«Сам балет действительно устарел, но я увидела чудесного молодого танцовщика и никак не могла понять, почему мне не показывали его раньше… На следующее же утро я послала телеграмму своему директору: «Вчера я видела лучшего балетного танцовщика на свете. Его зовут Рудольф Нуреев». Через несколько часов я получила ответную телеграмму, в которой говорилось, по сути, что я еще молода и неопытна и не разбираюсь в таких вещах. Однако, когда я вернулась в Париж и они поняли, что я настроена серьезно, они решили: будет большой ошибкой не пригласить этого танцовщика на гастроли в Париж».

Французский импресарио Жорж Сориа проконсультировался с министром культуры Екатериной Фурцевой. Та подтвердила: «Да, он чудо, но с ним были проблемы». Французы настояли не только на том, чтобы Рудольфа отправили на гастроли, но и потребовали, чтобы Сергеев и Дудинская передали свои партии более молодым членам труппы и ехали только в статусе «художественных руководителей». «Мы напоминали, что они составили славу театра и должны ее хранить. Вполне понятно, они очень разозлились – для них наше решение стало тяжким ударом, – но выбора у них не было». С таким решением Рудольф согласился от всего сердца – по крайней мере, в том, что касалось Сергеева. Он сам говорил примерно то же самое, когда подошел к Сергееву и Дудинской после спектакля и прямо объявил: «Наталия Михайловна, вы были чудесны и должны танцевать еще много лет, но Константину Михайловичу пора уходить». Рудольф не скрывал своего презрения к исполнению Сергеева. Его «Жизель», по словам критиков, «не столько далека от традиций Сергеева, сколько откровенно бросает им вызов». «Ему не нравился его стиль, – подтверждает Ирина Колпакова. – Я всегда ходила на «Жизель», когда выступали Дудинская и Сергеев, а Рудик – никогда. Ему было неинтересно». В начале 1961 г., после неожиданной смерти Бориса Фенстера, главным балетмейстером театра назначили Сергеева, и Рудольф пришел в ужас. На руководящей должности Сергеев был настоящим консерватором и сохранял консервативный подход к репертуару – именно поэтому хореограф Леонид Якобсон в середине 1950-х призывал убрать его с этого поста. В то время как прогрессивный Фенстер всегда поддерживал Нуреева, Сергеев на каждом шагу чинил ему препятствия. Поэтому Рудольф очень удивился, узнав, что его включили в список танцоров, которые поедут в Париж: «Очень странно, что я обязан [этим шансом] человеку, который, как мне казалось, всегда был настроен против меня». Только гораздо позже он выяснил, что его отстояла Жанин Ринге, которую он тогда совершенно не знал. Он не мог предвидеть и того, что Сергеев неожиданно станет его союзником, когда представится возможность для политического маневрирования.

Юрий Григорович, 34-летний хореограф, чью первую постановку, «Каменный цветок», сочли революционным отходом от шаблонных драмбалетов, очень распространенных в советских театрах, приступил к очередной масштабной постановке и увидел в восточной пластике и романтической внешности Рудольфа именно те качества, которые требовались для его героя. Григорович был репетитором Рудольфа в «Жизели» и с тех пор стал его поклонником и защитником, находя, что его новаторская манера исполнения близка по духу к тому, что он внедрял в хореографии. В «Легенде о любви», балете на либретто Назыма Хикмета, балетмейстер собирался убрать устаревшую пантомиму и ввести в классику элементы народного танца. Что необычно для того времени, балет задумывался как совместная постановка в традициях «Русского балета» Дягилева. Музыку для него специально сочинял азербайджанский композитор Ариф Меликов. Декорации заказали Симону Вирсаладзе, который и раньше способствовал тому, чтобы Рудольф стремился менять свой сценический образ.

Рудольф внес много своих идей в образ главного героя Ферхада, помогая Григоровичу переосмыслить типичного советского героя-мачо. Больше всего танцовщика вдохновлял «Аполлон Мусагет» Баланчина, его необычайно прозрачный шедевр на музыку Стравинского, который три года назад привозила в Россию труппа Алисии Алонсо. Рудольф тогда без спросу сорвался из Ленинграда, чтобы посмотреть балет в Москве, за что по возвращении его ждал официальный выговор и вычет из зарплаты. Но он ни о чем не жалел. «Я был взбудоражен… я думал: как странно, как необычно, как чудесно!» Передавая свое волнение Григоровичу, Рудольф пытался воспроизвести специфические па, которые он запомнил из балета. «Все вернулось ко мне… и в общем я сказал – ладно, он делал так, и так, и эдак». А поскольку Григорович тоже внедрял новаторские приемы, навеянные персидскими миниатюрами, процесс работы над балетом стал для них взаимовыгодным сотрудничеством. «Они буквально летали, не в силах скрыть взаимное удовольствие», – сказал танцовщик Никита Долгушин.

Начиная с первого появления героя, когда Ферхад вылетал на сцену, Григорович «подгонял» героя под самого Рудольфа. Ферхад не просто оттеняет и поддерживает свою возлюбленную, как партнер в старом балете. Утверждая новый статус мужчины-танцовщика, он в лирическом па-де-де подражает легким газельим прыжкам юной героини и имитирует трепещущие движения ее рук, словно ее зеркальное отражение. Как-то Вирсаладзе сидел в классе и наблюдал за тем, как Рудольф и его партнерша репетируют этот дуэт. Он повернулся к Григоровичу и сказал: «Не думаю, что мы когда-нибудь снова увидим нечто подобное». Но, поскольку финальный прогон «Легенды о любви» проходил на сцене, Рудольф вскоре собрался уходить; репетиция затянулась, а ему еще нужно было поработать с Аллой Шелест над «Лауренсией». «Рудик, ты куда? Я еще не сказал, что мы закончили». – «Юрий Николаевич, я ухожу репетировать нормальные танцы!» – ответил Рудольф и вышел. Григорович пришел в ярость и крикнул ему вслед: если он сейчас уйдет, обратной дороги не будет. Рудольф пропустил его слова мимо ушей. Вера Красовская, которая сидела в зрительном зале, стала свидетельницей этой сцены. Когда стало ясно, что Григорович намерен выполнить свою угрозу, умоляла вмешаться Вирсаладзе, его наставника и близкого друга. По словам Красовской, Вирсаладзе пробовал заступиться за Рудольфа, но у него ничего не вышло. Через два дня Григорович написал на Рудольфа официальную жалобу директору Театра имени Кирова Георгию Коркину:

«18 февраля в 13.30 во время сценической репетиции балета «Легенда о любви» я предложил исполнителю роли Ферхада, танцовщику Р. Нурееву, приступить к работе. Он не только отказался, но и употреблял непристойные выражения.

Поскольку Р. Нуреев ведет себя так бесцеремонно на работе не в первый раз и мне не удалось внушить ему, что такое поведение недопустимо, вынужден просить вас оградить работу над спектаклем от подобных эскапад, которые подают пагубный пример всей труппе.

Хореограф Ю. Григорович, 20 февраля 1961 г.».

Однако Рудольф не слишком высоко ценил Григоровича, по чти своего ровесника, который к тому времени успел поставить всего один балет. Кроме того, работа над балетом укрепила в нем желание самому стать хореографом, и позже он обсуждал с Никитой Долгушиным возможность создать произведение на музыку Баха. «Мы знали, что Баланчин поставил Concerto barocco на эту музыку. И хотя мы никогда его не видели, нас вдохновляла одна мысль о том, на что это может быть похоже: мы представляли, что это будет уникально, изящно и грациозно». Для Рудольфа всемогущим, верховным творцом был Баланчин. Тем не менее через месяц, когда «Легенда о любви» была завершена и Рудольф впервые увидел ее на сцене с Александром Грибовым в роли Ферхада, он пожалел о своем поведении, считая, что эта роль стала самой большой упущенной возможностью в его карьере.

Западным критикам трудно понять притягательность «Легенды о любви» (которую Арлин Крос назвала обыкновенным советским китчем), но в России балет считали триумфом, «диссертацией по искусству хореографии». Надеясь, что Сергеев поможет найти выход из тупика, Рудольф пошел к нему просить за себя. Он знал, что Сергеев завидует Григоровичу и может обрадоваться возможности продемонстрировать свою власть. Конечно, Сергеев не только обещал Рудольфу, что в следующем сезоне он будет танцевать Ферхада, но, радуясь возможности заработать доброе имя за то, что помогает танцовщику, обещал ему два важных дебюта: в «Спящей красавице» и «Лебедином озере». «Счет 2:0. Мы победили!» – торжествующе объявил Рудольф Тамаре, как только узнал новость.

В то время они стали почти неразлучными: Рудольф так доверял Тамаре, что делился с ней самым сокровенным – не чувствами, но мыслями о ролях и интригах в театре, зная, что может положиться на ее преданность. Тамара, чье существование было «всецело поглощено Рудольфом», поняла, что влюбилась. Она с нетерпением ждала их долгих совместных прогулок, которые часто продолжались по пять-шесть часов, а в белые ночи – иногда и до утра. Они гуляли по любимому маршруту вдоль Фонтанки на Невский, оттуда на Марсово поле и вдоль Невы, мимо Медного всадника на Исаакиевскую площадь и обратно по Невскому на улицу Зодчего Росси. Однажды Рудольф признался, что после репетиции он допоздна гулял с одним другом. «Где? С кем?» – с подозрением спросила Тамара. «Я гулял с Тейей», – ответил он, описав маршрут, который Тамара считала только «их».

Только той весной Рудольф познакомил Тамару со своим молодым немецким другом (при Любе и Леониде он ни разу не упоминал его имени). Инстинктивно угадав в нем соперника на привязанность Рудольфа, Тамара невзлюбила Тейю с самого начала. Это чувство было взаимным: говоря о Тамаре, Тейя часто называл ее «черной кошкой». Верный своей натуре, Рудольф использовал обоих в своих целях. Он любил фотографироваться, и во время прогулок с Тамарой часто просил ее сфотографировать его. Они выбирали красивые места: на снимках он опирается на перила набережной Фонтанки, стоит перед зданием Театра имени Кирова, Русским музеем, Летним садом… С первой встречи с Тейей, когда он попросил студента снять на камеру выступление «Американского театра балета», он все время смотрел в комнате Тейи многочисленные отснятые им любительские фильмы. «Тема с вариациями» Баланчина, поставленная в честь Петипа, взволновала его так же, как первое знакомство с танцем Эрика Бруна. Хотя Тамара видела всего лишь «прыжки крошечного человечка» в отрывках из «Лебединого озера» и «Дон Кихота», Рудольфа поражал изящный и гибкий почерк Бруна. «На 8-миллиметровой пленке я видел, на что способны его ноги. Мне хотелось этому научиться, понять, как он это делает».

В качестве учебного пособия Рудольф попросил Тейю снимать его спектакли; они вместе отсматривали их и обсуждали результаты. У Тейи был очень хороший глаз; он был одним из немногих, от кого Рудольф выслушивал замечания по поводу своей техники. «Они были товарищами друг для друга, они учились друг у друга». При просмотре любительских фильмов странно видеть, какой сырой была в то время техника Рудольфа; он неуклюже склонялся над балериной, тяжело приземлялся, после поворотов вставал на плоскую стопу. Позже он долго оттачивал технику, стремился четко исполнять каждый элемент и работать над тем, чтобы его движения неощутимо перетекали одно в другое. Кто-то предложил чаще занимать его в ансамблях, например в квартете кавалеров из «Раймонды», чтобы он лучше усвоил технику Кировского театра, взяв за образец безупречного Юрия Соловьева. Но обязательная согласованность движений претила Рудольфу; более того, он нарочно «вымывал классические роли», считая, что новаторство важнее изящества. Он понимал, что это он оказывает влияние на своих современников, а не наоборот. «Многим из нас нравились его новые методы, и мы пытались их копировать», – признается бывший солист Кировского театра Вадим Десницкий. Даже недовольный Сергей Викулов начал подражать коде Рудольфа из двойных ассамбле в «Баядерке», а Борис Брегвадзе, который особенно восхищался скоростными шене Рудольфа – «мы делали их быстро, но он был еще быстрее, а потом вдруг замирал на месте», – усваивал прием, который Рудольф добавил в «Корсаре», когда вместо того, чтобы идти к партнерше по прямой, он исполнял несколько па и бежал к ней по кругу. «Так осталось и по сей день».

Теперь балерины Кировского театра соперничали за право танцевать с Рудольфом. «Им казалось, что его энергия, его мощь передадутся и им», – говорит Брегвадзе. Алла Шелест считала, что вместе они способны создать легендарную пару. Их «Лауренсия» в феврале вызвала такой же фурор, как их «Жизель». Заметно более зрелый и уверенный в себе, чем он был с Дудинской, Рудольф по-прежнему изображал совершенно другого героя, чем все, кто исполняли эту партию до него. В его исполнении Фрондосо получился похожим на него самого – «более свободолюбивым, более самолюбивым и страстно влюбленным». Зато его дебюты в том сезоне были неровными. В целом считалось, что партия Принца из «Щелкунчика» ему не удалась. «Я видела много технических огрехов, – говорит Фаина Рокхинд. – И он танцевал без какой-либо эмоции, как будто думал, что роль недостаточно престижна для него». Зато в марте он дебютировал в роли принца Дезире в «Спящей красавице» с большим успехом. «Он как будто родился для этой роли; его изящество было полностью естественным», – говорит артист Кировского балета, ровесник Рудольфа, который уверяет, что ни до, ни после не видел на сцене лучшего Дезире. Услышав замечание Сергея Сорокина, что «дезире» по-французски означает «желанный» («Это хорошо, – заметил он, улыбнувшись. – Мне это нравится!»), Рудольф насытил исполнение физическим обаянием, особенно заметном в сцене охоты, когда, украшенный перьями и одетый в кружева и атлас, он летал по сцене с поистине аристократическим видом. Его принц Зигфрид в «Лебедином озере» в начале апреля, по мнению поклонников, был «очень плох, неинтересен, груб, – как написала Галина Пальшина. – А как мы ждали этого спектакля, премьера которого прошла уже после его «Спящей красавицы»!»

Рудольф всегда считал, что знаменитые классические произведения – прежде всего балеты для балерин, в то время как партнеры служат не более чем фоном и «носильщиком». «Петипа не хотел заставлять мужчин танцевать… Совсем, – говорил он. – У него они только ходили или стояли на сцене, как статуи». Недоверие к произведениям Петипа было ощутимым (кроме «Спящей красавицы» – возможно, потому, что, как указал его учитель Игорь Бельский, «он по-настоящему чувствовал историю балета»). И неудача с «Лебединым озером», возможно, отчасти объясняется тем, что ему не дали достаточно времени на репетиции; тогда он начинал готовить свой репертуар («Спящую красавицу», «Баядерку», «Дон Кихота», «Жизель» и «Тараса Бульбу») для грядущих гастролей Театра имени Кирова на Западе.

Рудольфу не верилось в то, что его мечта увидеть Европу вот-вот осуществится. Он знал, что артистов, внесенных в списки зарубежных гастролей, могут вычеркнуть в любое время и по любому поводу. Нинель Кургапкина до сегодняшнего дня считает, что ей не давали ездить за границу после доноса, что на гастролях в ГДР она путешествовала в брюках, что тогда считалось нескромным. Имя Аллы Шелест было в списке, а потом вдруг пропало – возможно, из-за того, что французский импресарио настаивал на молодых танцовщиках. Глядя, как Рудольф и Алла Сизова репетируют па-де-де из «Синей птицы», Шелест, вспомнив, что она не будет их сопровождать, вдруг расплакалась. Сразу же поняв, почему она плачет, Рудольф стал ее утешать, а когда она отказалась пойти с ним к Пушкиным, настоял на том, чтобы проводить ее домой. «По пути мы почти не разговаривали, и тем не менее все время я ощущала его теплое сочувствие».

Учитывая атмосферу неуверенности, которая окружала те гастроли, удивительно, что Рудольф позволил себе подвергнуть риску свой шанс туда поехать буквально за несколько дней до отъезда. Его вместе с другими танцовщиками вызвали для рутинного инструктажа в Смольный, и после лекции о «международном положении» и наставлений, как вести себя за границей, Рудольфа и одного его коллегу вызвали в отдельную комнату. Там сидел Виталий Стрижевский, глава комиссии, которая занималась гастрольными поездками. Официально он значился заместителем руководителя гастрольной группы, а на самом деле был сотрудником КГБ, о чем многие знали. Стрижевский спросил, почему Рудольф не вступает в комсомол. «Потому что я занимаюсь вещами поважнее такой ерунды!» – парировал Рудольф. По словам Долгушина, «он никогда не мог удержаться от таких вот безумных выходок».

Было ясно, что Нуреев должен уехать. Как сказал Барышников, «в России он бы умер… его бы убили или он покончил бы с собой. Был только один выход». Позже Рудольф говорил другу: «В России… я себе не принадлежал. У меня было чувство, что у меня большой талант, который признают повсюду». Этот талант уже разглядели; первым о нем написал Юрий Слонимский, чья статья о русском балете вышла в июне 1960 г. в журнале The Atlantic Monthly. В новом поколении танцовщиков Кировского балета он выделил одного Рудольфа. Вспоминая, как Театр имени Кирова был «буквально в осаде» перед его спектаклем «Жизель» 12 декабря 1959 г., критик описал «ни на кого не похожего» Альберта в исполнении Рудольфа и сразу же признал революционное влияние его танца. «Одним словом, новые люди по-новому трактуют даже события далекого прошлого. Они преломляют это прошлое через призму современной техники». Но через два с половиной года исполнения ограниченного репертуара Театра имени Кирова Рудольф начал ощущать, что уже научился в России всему, что можно, и тосковал по возможности расширить свои познания и отточить свою технику. Он уже намного опережал своих соотечественников. Русские зрители, не привыкшие к абстрактному творчеству, плохо приняли «Тему с вариациями» Баланчина, хотя Рудольф считал его «самым красивым балетом». Он дал себе зарок, что выучит его, что когда-нибудь освоит технику Эрика Бруна. Как замечали критики и поклонники, в то время как почерк самого Рудольфа иногда был лихорадочным и небрежным, Брун, идеальный «благородный танцовщик», олицетворял те самые чистоту, простоту и сдержанность, которых недоставало ему самому. «Как друг, любовник или как враг, – говорил он себе, – я должен попасть в тот лагерь и изучить его».

Побег Рудольфа «готовился изнутри», и тем не менее он по-прежнему считал необходимым оценить реакцию друзей. Во время долгой прогулки с Леонидом за несколько дней до отъезда Рудольф спросил: «Что бы ты подумал, если бы я остался на Западе?» Вопрос потряс Леонида до глубины души, но он намеренно уклонился от прямого ответа: «Ты знаешь, что такое ностальгия?» Леонид хотел напомнить Рудольфу о том образе жизни, к какому он привык и который оставит: ленинградские посиделки на кухнях, когда велись бесконечные разговоры; друзей, которые стали для него важнее семьи. Поняв, что другу не по себе, Рудольф поспешно объяснил, что имеет в виду всего лишь гипотетическую возможность. Он заставил Леонида обещать, что тот никому не расскажет об их разговоре.

Рудольф и правда чувствовал себя совершенно непринужденно в кругу ближайших друзей – среде очень удаленной от театрального мира сплетен и скандалов. И все же для артиста общество друзей тоже может оказаться сковывающим. Рудольф все больше чувствовал себя дома как в капкане. Теперь, когда Ксения видела, какое влияние на него оказывает Тейя, она стала ревнивой и вздорной и всячески старалась их поссорить. «Они ссорятся – из-за Ксаны», – сказала знакомому Елизавета Пажи. Ксения не переставала любить Рудольфа – «До самой смерти для нее существовал только один человек, он был для нее как бог», – и в то же время она понимала, что ее неудержимо влечет к Тейе. Если Рудольф тоже почувствовал их растущее влечение, он наверняка испытал те же отвращение и отстранение, какие пережил Чинко Рафик, которого Пушкины взяли к себе на десять лет позже: «Я очень разочаровался и даже не хотел танцевать. Возникло чувство, что за теми людьми, по поводу которых я питал такие иллюзии, стоит очень грубая и грязная реальность. Ксения была хищницей, настоящей сексуальной хищницей, и теперь, оглядываясь назад, я думаю, что Пушкин в самом деле много страдал. По-моему, он терпел из-за нее огромное унижение. Было много боли. Это чувствовалось. По-моему, положение Пушкина было очень незавидным; должно быть, он на многое закрывал глаза и жил в своем мире; иначе он не вынес бы выходок Ксении».

Любовь Мясникова всегда считала, что Рудольф главным образом остался на Западе из-за Ксении. И Нинель Кургапкина с ней согласна: ему очень хотелось выпутаться из безвыходного положения. «Он не очень гордился, когда говорил о Ксении. Ему было нехорошо, когда он думал о ней». Но еще большим стимулом покинуть Россию стало осознание, что на родине ему не позволят свободно следовать своим истинным сексуальным инстинктам. «У меня не было возможности выбирать друзей по своему вкусу. Как будто кто-то морально бил меня. Я был очень несчастен». К тому времени в Театре имени Кирова начали догадываться о гомосексуальности Рудольфа, «хотя, – уточняет Габриэла Комлева, – тогда было ясно, что он еще не совсем определился: немного так, немного эдак».

На самом деле Рудольф был гораздо последовательнее в своей сексуальной ориентации, чем Тейя, который начал ухаживать за студенткой-индонезийкой, своей будущей первой женой. Константин Руссу вспоминает, как один раз к ним ворвался Рудольф и устроил сцену ревности. «У Тейи часто был кто-то еще, а может быть, он просто сказал Рудольфу, что у него кто-то есть, – сказала Уте Митройтер. – Он умел манипулировать людьми». На допросе в Штази Тейя вынужден был написать о своих отношениях с Рудольфом; он утверждал, что в апреле, когда студенты училища ездили на гастроли в Москву, он решил разорвать связь.

«После того как я вернулся, он часто подкарауливал меня в общежитии или в училище, но я избегал его. Через неделю после моего возвращения он наткнулся на меня на улице и спросил, почему я разорвал нашу дружбу. У меня было много причин… Последние несколько дней перед нашим разрывом он пытался вступить со мной в противоестественные отношения… Стало совершенно ясно, что из-за этого между нами всегда будет сохраняться дистанция».

Но Тейя, как замечает Уте, «писал и смеялся», то давал показания, которые призваны были угодить допросчикам. Размолвка Рудольфа и Тейи не была долгой; Чинко Рафик, один из немногих, с кем оба молодых человека говорили о своей прошлой связи, подтверждает, что «их страсть была очень глубокой». Для Рудольфа она означала восторг первой влюбленности, взлеты и падения, которые ощущались гораздо острее из-за того, что такая страсть была вне закона. И для Тейи, который гораздо дольше оставался влюблен в Рудольфа, последствия их романа оставили след на всю жизнь.

Поскольку Тейя не мог ходить из-за болезненного абсцесса на икре, в свою последнюю долгую прогулку по Ленинграду Рудольф отправился с Тамарой. В начале мая белые ночи только начинались; в жемчужном свете постепенно таяли знакомые места, как задники декорации. Они гуляли до утра, и Рудольф признался, что волнуется: как примет его французская публика? «Париж для нас был столицей мира, поэтому для него гастроли стали большим экзаменом». Когда Тамара услышала, что в аэропорт с ним поедут Пушкины, она хотела там же и попрощаться (Ксения по-прежнему подвергала ее остракизму, глядя поверх ее головы всякий раз, когда они встречались), но Рудольф настоял, чтобы она тоже проводила его.

Приехав в аэропорт Пулково после практически бессонной ночи, он увидел, что Ксения и Александр Иванович сидят на скамейке в противоположном от Тамары конце зала. Потом к нему подошла Роза с маленькой дочкой на руках. Ему было стыдно из-за того, что сестра родила вне брака, и поэтому он повел себя очень жестоко. «Зачем ты пришла? – прошипел он. – Сейчас же уезжай домой!» Для сестры было унизительно, что ее прогоняют при всех, но Рудольф был непримирим: он не хотел никаких сплетен. Поэтому он и Тейе запретил приезжать в Пулково. Ходили слухи, что кого-то из труппы могут «развернуть» прямо из аэропорта… Рудольф немного успокоился только после того, как одного из танцовщиков отвели в сторону – кажется, у него нашли какую-то ошибку в документах. Когда приехал Леонид Романков, он застал Рудольфа в черном баскском берете «в приподнятом настроении – он много шутил». Его настроение оказалось заразительным. Проводив его, все стояли вместе у барьера. Неожиданно Ксения повернулась к Тамаре и сказала: «Александр Иванович едет на работу. Давайте посидим в кафе «Север»?» Застигнутая врасплох, Тамара согласилась и поехала с Ксенией на Невский проспект. Заказав фирменные блинчики, профитроли и кофе, они болтали, как школьницы, обмениваясь историями о Рудольфе и стараясь представить, как его примут на Западе. Так зародилась их дружба, которая углубилась благодаря взаимозависимости.

Глава 5

Ровно шесть шагов

16 мая 1961 г. на приеме после гала-премьеры Кировского балета в Гранд-опера гости разделились на две группы: русские стояли по одну сторону изящного Танцевального фойе, французы – по другую. Три парижских танцовщика о чем-то разговаривали, когда заметили молодого человека, который понемногу отходил от своей группы и приближался к ним. Как и все русские мужчины, он был в плохо сшитом костюме старомодного покроя и выглядел одновременно «одетым и неодетым», но его выделяло умное, оживленное выражение лица. «Смотри, этот совсем другой, – сказал Пьер Лакотт. – Сразу видно по тому, как он оглядывается, что его интересует все: он разговаривает глазами».

Постепенно молодой человек, словно любопытный дикий зверь, подходил еще ближе. «Теперь мы были уверены, что он подойдет к нам». «Вы говорите по-французски?» – спросил Пьер. «Нет, по-английски», – ответил тот. Потом, обернувшись к двум женщинам, он улыбнулся и сказал: «Я вас узнал». Высокая, стройная Клер Мотт, недавно ставшая прима-балериной, несколько раз выступала в России, и в первые дни гастролей Кировского балета она, вместе с солистами Клодом Бесси и Аттилио Лабисом, была единственной танцовщицей Парижской оперы, которые приходили на репетиции русских танцоров – смотрели, как те разогреваются, или сами участвовали в занятиях. Для Рудольфа их желание сравнить технику и приемы преподавания сразу сделало их родственными душами; к их равнодушным коллегам, которые репетировали в соседних классах, он испытывал лишь презрение.

Хотя сам он в тот вечер на сцену не выходил, он был ослепительным в роли принца Дезире на генеральной репетиции «Спящей красавицы», которую две балерины видели накануне. Кроме того, там присутствовал балетный критик Рене Сирвен, который восторженно писал о «молодом воздушном танцовщике потрясающей виртуозности и легкости». Статья Сирвена, озаглавленная «В Ленинградском балете появился свой космонавт»[15], появилась в L’Aurore 17 мая, через день после премьеры, с обещанием, что 22-летний Нуреев на следующий вечер вновь выйдет на сцену в роли принца. На самом деле Рудольф не появился ни в одном из заявленных спектаклей «Спящей красавицы», хотя сам он утверждал, что Екатерина Фурцева, министр культуры, особо просила, чтобы его выпустили на сцену в день премьеры. Он вспоминал, как на приветственном приеме, который устроили в отеле «Модерн», Фурцева, едва войдя, направилась прямо к нему.

«Не поздоровавшись ни с танцовщиками, ни с Сергеевым, ни с другими, она сказала: «Страна ждет, что вы будете здесь танцевать». Она повернулась к Сергееву, который поспешил подойти ближе: «А вы проследите, чтобы он танцевал на премьере, и отправьте его выступать на Каннский кинофестиваль». Она хотела, чтобы я поехал в Канны и показал себя. Сергеев отвечал: «Да, да, да…» И все же он не выпустил меня на премьере «Спящей красавицы». Зато позволил выступить на генеральной репетиции. В то время во Франции, как во всех латинских странах, генеральная репетиция приравнивалась к спектаклю, так как на ней присутствовали все представители прессы. Не важно было, кто танцует на премьере. Поэтому его план провалился».

Рудольф в очередной раз заподозрил Сергеева в зависти, хотя Алла Осипенко расценила произошедшее по-другому. Она считает: поставив на премьеру Ирину Колпакову и ее мужа Владилена Семенова (пара получила лишь вежливо-одобрительные отзывы), директор оправдывался перед французскими импресарио. «Все вышло так, словно Сергеев и Дудинская говорили: «Вот видите, мы отдали премьеру молодым танцовщикам, и они не имели особого успеха». Если бы на премьере вышел Нуреев, он произвел бы сенсацию».

Какой бы ни была причина, пренебрежительное обхождение еще больше укрепило Рудольфа во мнении делать то, что он хочет. В то время как вся труппа ездила на официальные экскурсии и смотрела достопримечательности Парижа, он сбежал из автобуса, собираясь исследовать город в одиночку. Он испытывал даже нечто вроде благодарности к Сергееву, который, сам того не желая, предоставил ему неожиданную возможность. «Он дал мне шанс пойти в «Плейель» и впервые послушать кантаты и сонаты Баха в исполнении Иегуди Менухина. Это было замечательно». А после «Плейеля» 16 мая Рудольф пошел на прием в Танцевальном фойе.

«Очарованные таким необычным, красивым молодым человеком, французские танцоры, которые ранее договорились вместе поужинать на квартире у Клода Бесси, пригласили с собой и Рудольфа. «Я бы с радостью, – ответил он. – Но мне ни за что не позволят». – «Но попробовать-то можно, – настаивала Клер Мотт. – Мы не делаем ничего подозрительного, мы просто хотим поговорить о балете».

К Сергееву и Дудинской отправили делегацию из трех человек: они пришли просить, чтобы Рудольфа отпустили с ними. «Они оба пришли в замешательство. «Как вам известно, это не разрешается, – сказал им Сергеев. – Танцовщикам надо много работать, и они должны рано ложиться спать. – Неожиданно он смягчился и продолжал: – Но, если вы возьмете с собой еще одного человека из труппы Кировского театра, мы сделаем исключение». Услышав новость, Рудольф изумился: танцовщикам запрещено было куда-либо ходить отдельно от всей труппы. Рудольф сказал, что возьмет с собой своего соседа по гостиничному номеру: «Его зовут Юрий Соловьев». Поскольку французы только что видели Соловьева в «Синей птице» в па-де-де с Аллой Сизовой, они с радостью воспользовались возможностью познакомиться с исполнителем, благодаря которому стал возможен coup de tonnerre (роковой удар). «Мне именно Соловьев показался самым впечатляющим танцовщиком Кировского театра, – замечает Клод Бесси. – У него был невероятный прыжок – легче, чем у кошки. Но общаться с нами хотел не он, а Нуреев».

Клод жил на улице Ларошфуко, куда можно было пешком дойти от Оперы. Соловьеву было явно не по себе, и по пути он в основном молчал, вел себя как статист. Зато Рудольф говорил за них обоих. Париж его буквально завораживал – «постоянный праздник». Особенно его заинтриговали французские фланеры. Почему, спрашивал он, здесь кажется, будто все прогуливаются без всякой цели? Боже мой, подумал Пьер, у этого парня есть мнение обо всем! Такую точку зрения разделял и Клод, чья элегантная квартира вызвала у Рудольфа, едва он вошел, массу вопросов. «Это был его первый контакт с совершенно непривычным для него образом жизни. Ему все казалось слишком шикарным, и он много критиковал».

Несмотря на то что вначале Рудольф показался Клоду надменным и несговорчивым, Клер и Пьера он вскоре подкупил очевидной радостью оттого, что он находился в их обществе, и своей жаждой учиться. «Я бы хотел поговорить с вами о прошлом, – сказал он им. – Выяснить все, что вы знаете – то, что мы, возможно, больше не знаем». Пьер, бегло говоривший по-английски[16], выступал в роли переводчика; они продолжали говорить «обо всем. О Париже, об архитектуре и живописи, о том, как во Франции при Людовике Четырнадцатом зародился балет, о Версале… Рудольф уже все это знал».

Проведя вместе «фантастический вечер», Клер и Пьер отвезли двух русских танцовщиков обратно в унылый отель «Модерн». По просьбе Рудольфа их высадили не у входа в отель, а на углу площади Республики. «Потому что за нами следят». Рудольфу так не хотелось покидать новых друзей, что, когда они в память о вечере подарили ему коробку шоколадных конфет, он взял две штуки, а остальное попросил забрать: «Так я смогу взять две завтра и еще две послезавтра». «Рудольф, – со смехом сказал Пьер, – ты боишься, что мы больше не увидимся?» – «Да, конечно». – «Ты должен нам доверять. Возьми конфеты, и я гарантирую, что мы увидимся завтра». – «Но как? Что мы можем сделать?» – «Я приду посмотреть, как ты репетируешь, и ничего тебе не скажу, а потом мы встретимся и вместе выпьем. Знаешь маленький бар за Оперой на улице Обер? Увидимся там. Обещаю».

Пьер вошел в класс, когда репетиция солистов уже началась. Дудинская, которая вела репетицию, тепло приветствовала его и пригласила садиться. Пьер сразу заметил Рудольфа и Соловьева. Он узнал также Аллу Сизову и Ирину Колпакову. «Но Рудольф выделялся из всех: даже у станка у него была великолепная осанка». После того как танцовщики перешли в центр зала, Рудольф начал показывать себя в выгодном свете, краем глаза следя за тем, смотрит ли на него Пьер. «Он хотел устроить для меня пред ставление и танцевал как зверь. С технической точки зрения все было превосходно; тогда я понял, что он совершенно исключителен».

Когда репетиция закончилась, Пьер, намеренно избегая всякого контакта с Рудольфом, направился прямо в кафе «Пампам» и стал его ждать. «Он вошел, улыбаясь во весь рот, и сразу спросил, что я думаю. «Рудольф, если ты будешь так танцевать на своем первом спектакле, будет триумф!» – «Вот чего я хочу больше всего остального, – ответил он. – Нижинский и все великие танцовщики сделали себе имена в Париже. Но скажи откровенно, ты заметил что-нибудь неправильное? Что я могу исправить?» Узнав, что Пьер, независимый хореограф и режиссер, не только окончил балетную школу при Парижской опере и служил в труппе, но и учился у Любови Егоровой, балерины Мариинского театра, которая работала с Чекетти, Рудольф стремился узнать у него как можно больше.

Пьер, располагавший временем, – он ушел из одной труппы и только должен был приступить к работе в другой, а пока восстанавливался после травмы, – с удовольствием выполнил просьбу Рудольфа. В следующие несколько дней они посетили Сент-Шапель и собор Парижской Богоматери, посмотрели фильмы «Бен Гур» (который Рудольфу не понравился) и «Вестсайдская история» (которая растрогала его до слез). Когда они вышли на улицу, Рудольф в приливе эйфории принялся изображать «Ракет», пройдя в ча-ча-ча по Елисейским Полям.

Придя в гости к Пьеру в квартиру на авеню Ваграм, он немедленно почувствовал себя как дома, «как кот на подушке». Однажды он даже свернулся на полу калачиком и заснул, но ненадолго – он не мог себе позволить тратить напрасно ни секунды и постоянно задавал вопросы. Пьер увлекался балетами эпохи романтизма. В этой области он, благодаря ряду скрупулезно проведенных реставраций, считался ведущим специалистом во Франции. Узнав, что Пьер танцевал в одноактном балете «Призрак розы» в Парижской опере, Рудольф просил научить его (Призрак розы был одной из легендарных ролей Нижинского, которые он решил освоить). Изучив знаменитые фотографии Нижинского с головой, словно покрытой лепестками, в обрамлении похожих на усики рук в стиле модерн, Рудольф уже обрел собственное четкое представление о его стиле, и, когда Пьер попытался удлинить преувеличенный изгиб его пор-де-бра, возмущенно воскликнул: «Не убивай мое вдохновение!»

Они продолжали работать вместе в студии Клер Мотт, и Пьер продемонстрировал несколько па, которые он исполнял в балетах Баланчина. То, что началось как творческий союз, вскоре вылилось в дружбу. «Он был таким счастливым и обаятельным, он сказал мне: «Теперь ты как член моей семьи». В последующие недели Рудольф поделится с ним мучительными подробностями своей жизни в России, опишет свое трудное детство, расскажет Пьеру о Мении, своей подруге-кубинке, и часто будет говорить о Пушкине. Впрочем, никаких особенных подробностей Пьер от него тогда не узнал. «В то время он был очень осторожным. Так, я понятия не имел, что он гомосексуален. Тогда его занимало одно: посмотреть, узнать, научиться». Ни разу Рудольф не высказывался против советской власти, хотя с горечью говорил об отсутствии возможностей в Театре имени Кирова, сказав: ему часто казалось, что он задыхается.

В досье на Рудольфа в КГБ имеется документ, в котором утверждается, что именно Пьер убеждал Рудольфа остаться во Франции. Однако Пьер настаивает на том, что никто из них даже не заговаривал о побеге. Наоборот, Пьер рассказывал о своих планах приехать в Лондон, чтобы посмотреть на Рудольфа в «Жизели». Кроме того, он обещал приехать к нему в Ленинград. «Рудольф жаловался: «Они все время против меня. Я не могу ни сказать, ни сделать того, что думаю». А я говорил ему: «Слушай, тебе как танцовщику нужна дисциплина. Помни, что ты здесь, в Париже, и танцуй, как бог».

«Настало 19 мая, день дебюта Рудольфа. Третье действие «Баядерки», картину «Царство теней» включили в смешанную программу, куда входила казачья сцена из «Тараса Бульбы». В этой сцене, образце советского мачизма, появился и Рудольф. Зрители, большинство которых никогда не видели «Баядерки», великого русского классического балета, была заворожены с того мига, как поднялся занавес. Их первое впечатление от длинного ряда кордебалета, воплощающего видение счастья Петипа, когда они словно в трансе повторяли медленную последовательность арабесков, которая, казалось, длится вечно, была наполнена невероятной поэтической красотой и чистотой. Затем, после па-де-труа трех главных Теней, внезапно появлялся Рудольф. Пьер очень нервничал, «потому что, хотя он так чудесно показал себя на репетиции, на спектакле от волнения может случиться всякое. Но после того, как он вылетел на сцену без музыки, зрители ахнули… Потому что он был как тигр».

Впечатление чего-то необычного усилилось после того, как Рудольф исполнил свою «фирменную» сольную партию из «Корсара»[17].

Внезапно сделав в первом такте высокий, как у балерины, аттитюд, он начал свою ставшую знаменитой диагональ со-де-баск. Он буквально взмывал в воздух и зависал там, поджав под себя ноги, как Будда, затем устремляясь вперед, словно был хищником, который собирался напасть. На генеральной репетиции Рене Сирвен стал свидетелем того, как Рудольф остановил оркестр и накричал на дирижера – либо за то, что тот возражал против вставки партии из другого балета, либо из-за того, что он играл не на той скорости, какая была нужна Рудольфу (сам темп исполнения должен был замирать, когда он бросался в свои чудесные прыжки и зависал в воздухе, словно баскетболист). Считая, что вычурный, старомодный костюм сковывает его элевацию, Рудольф упростил его, сменив цвет на ярко-синий и подчеркнув изгиб торса глубоким вырезом и белым кушаком, а свои татарские скулы – тюрбаном, украшенным перьями. «Как он блистал!» – вспоминает его партнерша Ольга Моисеева. Запад никогда не видел такого исполнителя, как Рудольф, – совершенное животное, в котором сочетались надменность и дикая настойчивость, его «кошачьи повадки», подчеркнутая вытянутость и легкость исполнения. «И пусть его ноги были не настолько длинными, как ему бы хотелось, – скажет позже Барышников, – но тогда, особенно в сочетании с его мощными, атлетическими икрами, они казались налетом земного. Они были очень мужественными и в то же время немного женственными… Это придавало ему такую сексуальность, какой в то время не обладал никто другой. Это было так экзотично».

Фурор, который последовал после окончания сольной партии, был оглушительным. «Зрители буквально визжали от восторга, – вспоминает Пьер. – Я видел сотни спектаклей с участием Рудольфа, и никогда он так не танцевал. Никогда!» В Париже не было сравнимого с тем события в мире балета после первого появления Нижинского в «Русских сезонах» более пятидесяти лет назад – дебют, который, по совпадению, случился в тот же самый день того же самого месяца. «Он почти Нижинский в «Жар-птице», – писал Оливье Мерлен из Le Mond, но 80-летняя Любовь Егорова, которая была партнершей Нижинского в Мариинском театре, уверяла, что в Рудольфе было нечто более величественное, чем в его предшественнике. «Он выше, длиннее, стройнее, из-за чего кажется легче… И у него та же осанка [, что и у Нижинского]». Для тех, кто видел собственными глазами «парящего ангела», появление Рудольфа стало вторым пришествием, а для тех, кто его не видел, партия стала настоящим чудом. «Он открыл Западу глаза на русский балет, – заметила Ирина Колпакова. – Благодаря ему на Западе снова горячо полюбили наше искусство».

Сразу после представления Рудольф присоединился к своим французским друзьям; они собирались повести его на праздничный ужин: «На заднем сиденье в машине была молодая девушка, которую я раньше не видел: очень бледная, миниатюрная, на вид ей можно было дать не больше шестнадцати… Мне представили ее как Клару Сент… Клара за весь вечер не сказала почти ни слова. У нее были красивые прямые черные волосы с рыжеватыми проблесками, которые она то и дело мягко, по-детски, отбрасывала назад. Она встряхивала головой и улыбалась, всегда молча. С первой минуты, как я ее увидел, она мне ужасно понравилась».

Рудольф не помнил, что несколько дней назад уже видел 22-летнюю Клару: Клер Мотт провела ее за кулисы, чтобы познакомить с танцорами Театра имени Кирова. Единственным, кто заговорил с ними тогда, был Рудольф.

Проведя раннее детство в Буэнос-Айресе, после развода родителей Клара в пятилетнем возрасте переехала в Париж с матерью-чилийкой. Ее отец, оставшийся в Аргентине, был богатым промышленником, и Клара стала наследницей огромного состояния. Симпатичная, умная и практичная, она вращалась в обществе танцовщиков, художников и модных кутюрье, однако сохранила мягкость и сдержанность, на которые сразу же инстинктивно откликнулся Рудольф. Ее женихом был Венсан Мальро, младший сын Андре Мальро, французского министра культуры. «Впечатляющий» студент-философ, Венсан был высоким, красивым, черноглазым, обладателем огромного обаяния и чувства юмора. Впрочем, любви Клары к балету он не разделял. Воспользовавшись тем, что Венсан и его брат на несколько дней уехали на юг Франции, Клара вместе с Клер Мотт стала посещать представления Кировского балета вместе с Клер.

Прежде чем пригласить всех на ужин в дом своей матери на набережной Орсэ, Клара пригласила друзей в гости в свою новую квартиру на улице Риволи. Хотя там еще шел ремонт, Рудольф испытал благоговение от размеров квартиры и потрясающих видов, которые открывались из окон на Тюильри. Скорее всего, он вздохнул с облегчением, узнав, что они будут ужинать на кухне в квартире матери Клары. Оживленный после своего успеха и подбадриваемый своими французскими друзьями, Рудольф был разговорчивее, чем прежде; он удивил Клару своим кругозором: «Я сказала, что он, должно быть, получил прекрасное образование, потому что он знал нашу музыку, говорил о французском импрессионизме и пуантилизме… Но он ответил: «Я всему учился сам. В Ленинграде я все время хожу в Эрмитаж: он нужен мне, как воздух». В тот вечер он был так счастлив, рассказывал о многом из того, что он собирался сделать. Он не упоминал о том, что собирается покинуть Россию, но сказал: «Я мечтаю стать свободным, чтобы приезжать сюда, когда я хочу».

Желая показать Кларе свой любимый Кировский балет, он предложил провести ее на «Каменный цветок» Григоровича, в котором он не участвовал. В вечер премьеры, 23 мая, почти все взгляды публики были сосредоточены на ложе для почетных гостей, в которой бок о бок сидела молодая пара. В нескольких ложах от них сидело руководство Кировского театра. Один из чиновников в антракте отозвал Рудольфа в сторону и выбранил за то, что он общается с иностранцами. Рудольф ничего не сказал Кларе ни о выговоре, ни о запрете дружить с ней. После спектакля они вместе поужинали в бистро на бульваре Сен-Мишель. Почти весь следующий день Клара ждала дома возвращения Венсана. На долгие выходные (тогда был праздник Троицы) она дала жениху и его брату свой «альфа-ромео». В полночь от них по-прежнему не было вестей, и Клара поняла: с ними что-то случилось. Несмотря на поздний час, они позвонила родителям жениха. К телефону подошла мать Венсана, Мадлен. «Значит, ты еще ничего не знаешь? – воскликнула та. – Сейчас же приезжай к нам!» Приехав, Клара узнала, что и Венсан, и его брат Готье погибли, они разбились, когда ехали на высокой скорости на опасном участке горной дороги на Лазурном Берегу.

Следующие несколько дней прошли для Клары как в тумане. Врач делал ей уколы валиума; она почти не запомнила похорон Венсана и того, как, более недели спустя, чувствуя себя как сомнамбула, она пришла во Дворец спорта (огромная арена на южной окраине, куда перевели спектакли Кировского балета) на парижский дебют Рудольфа в «Лебедином озере». Некоторые были «слегка шокированы», когда увидели, что она уже выходит в свет, но балет помог ей забыться, и следующие две недели она позволила себе увлечься делами трех друзей: «Мы начали видеться с ним до репетиций, после репетиций… Клер говорила: «Приезжайте к нам обедать! Что вы делаете потом?» Мы повсюду водили его с собой: в Версаль, на «Болеро» Бежара, в бар «Крейзи Хорс»… Он не верил своим глазам, когда смотрел на голых девиц, и много смеялся! Он хотел купить электрическую железную дорогу, и мы поехали в магазин игрушек «Синий гном». Мы скучали, а он застрял там на два часа, совершенно завороженный. Он хотел посмотреть книги на английском языке, и мы привезли его в магазин Галиньяни на улице Риволи. Он никогда не видел магазина, где было бы столько полок с книгами – сначала он подумал, что очутился в библиотеке, и не понимал, что там можно купить книги. Каждый день с ним происходило что-то новое, и он был так очарован и взолнован, что без конца целовал нас и повторял: «Я так счастлив!»

Они заметили, что Рудольф, как ребенок, хочет все и сразу: например, просил подать ему чай, горячий шоколад и кока-колу. Клер, которая в их группке исполняла роль старшей сестры, пожурила Рудольфа, сказав: «Какой ты избалованный! Сейчас выпей чаю, а потом закажешь что-нибудь еще». «Он обиделся и не разговаривал с нами целых две минуты». «Я вовсе не избалованный, – буркнул Рудольф. – Вы и представить себе не можете, каким бедным я был в детстве».

Жадность вызывалась жаждой новых ощущений. Но в то время, когда Рудольф наслаждался благами западной цивилизации, его коллеги по Кировскому театру почти все свободное время посвящали покупкам; за месяц в Париже они побывали не более чем на одном-двух спектаклях. Они с интересом посмотрели другую редакцию «Спящей красавицы», которая только что вышла в Театре на Елисейских Полях. «Красавица» вошла в репертуар труппы маркиза де Куэваса, которая вскоре приобретет для Рудольфа особое значение. Эта роскошная постановка – она стала последней прихотью Жоржа де Куэваса, который три месяца не дожил до премьеры – обошлась в 150 миллионов франков, из-за чего маркиз вынужден был продать свои коллекции и квартиру на набережной Вольтера. Впрочем, спектакль не произвел на русских особого впечатления. «Балет сдержанный и скромный. Ничего похожего на Кировский театр», – сказала Габриэла Комлева. «Странные костюмы с перьями, как из «Фоли-Берже», больше подходят для мюзик-холла», – считала Ирина Колпакова. Рудольф отнесся к постановке так же критично: он считал, что вычурные декорации отвлекают внимание от танцовщиков, которым недостает однородной подготовки и эмоциональной глубины. Тем не менее, когда Пьер объявил, что Рудольф приглашен на ужин, где он познакомится с новым директором труппы, Раймундо де Ларреном, ему не терпелось обсудить обе версии спектакля.

Увидев «Спящую красавицу» Ларрена в стиле рококо, Рудольф несколько удивился, когда попал в квартиру директора на улице Сен-Пер, обставленную хотя и роскошно (стены были обиты бархатом, повсюду предметы антиквариата XVIII в.), но с утонченной сдержанностью. Сам Ларрен оказался таким же утонченным – занятный собеседник с аристократическими манерами, которые временами граничили с высокомерием[18]: «В отместку за то, что Ларрен критиковал старомодный репертуар Кировского театра, Рудольф начал высмеивать труппу де Куэваса. «Сколько вы будете исполнять «Спящую красавицу»? – спросил он у Раймундо. – Неужели целый месяц? Это не балет, это мюзикл!» Пьер вспоминает, как Рудольф демонстрировал свое презрение к вычурным декорациям: схватив хрустальную вазу, он поставив ее на голову. «Смотрите! Костюм работы Раймундо де Ларрена!» «Этот парень – настоящий мужик!» – шепнул Раймундо Пьеру. И все же, несмотря на размолвку, Рудольф решил, что они с Ларреном подружились.

Сам Рудольф вспоминал, что в тот вечер его сопровождал Соловьев, но Пьер совсем не помнит второго танцовщика Кировско го балета в квартире Ларрена. Все сильнее презирая регламент, навязанный артистам «сопровождающими» из КГБ, Рудольф давно уже перестал отпрашиваться на свои вылазки и брать с собой спутника. Ему вынесли еще одно строгое предупреждение, запретив видеться с друзьями, которых агенты КГБ называли «сомнительными личностями… политически неблагонадежными представителями артистической богемы».

«Значит, нам нельзя больше встречаться», – заметил Пьер, когда Рудольф все ему рассказал, но Рудольф в ужасе воскликнул: «Как ты можешь такое говорить?! Друг ты мне или нет?» – «Да ведь это ради тебя, – возразил Пьер. – Веди себя осторожнее. Мы не хотим, чтобы тебя наказали». – «Но я хочу проводить время с вами! Мы так замечательно подружились. Я не намерен их слушаться».

Поняв, что «совершенно недопустимое» поведение Рудольфа не изменится, Виталий Стрижевский, сотрудник КГБ, который числился заместителем руководителя гастрольной поездки, написал на него рапорт. 3 июня Сергеев и Георгий Коркин, директор театра, получили из Москвы приказ вернуть Нуреева до конца гастролей, «приняв все меры предосторожности». Через три дня прислали напоминание. Вместо того чтобы действовать по инструкции, Коркин и посол СССР во Франции пробовали заступиться за Рудольфа, просили, чтобы ему разрешили остаться до конца гастролей. Как им объяснить внезапное отсутствие звезды, которой труппа во многом обязана своим успехом? Публика шла «на Нуреева». Его парижский успех был таким оглушительным, что репортаж об этом появился даже в ленинградском выпуске «Советской культуры». Кроме того, после начала гастролей он стал более покладистым, принял участие в пропагандистской фотосъемке, призванной иллюстрировать сердечное согласие между французскими и русскими коммунистами. Рудольф, Сергеев и трио балерин Кировского театра позировали с французскими журналистами и танцовщиком Мишелем Рено в редакции коммунистической газеты L’Humanité. Именно Нуреев больше, чем другой член труппы Театра имени Кирова, приносил славу Советскому государству: за несколько дней до того Серж Лифарь наградил его премией Нижинского; в своей речи он предвещал, что балет будет поделен на три эпохи: «l’époque Nijinski, l’époque Lifar, et l’époque Noureev» – эпоху Нижинского, эпоху Лифаря и эпоху Нуреева.

Не ведая о том, что его будущее висит на волоске, Рудольф снова стал позволять себе раздражение: после того, как его принимали в Париже, он казался себе непобедимым. На одном спектакле, начав вариацию из третьего действия «Лебединого озера», он поскользнулся и упал, но, вместо того чтобы продолжать танцевать, жестом показал, чтобы оркестр перестал играть, и ушел со сцены. Пьер вспоминал, что его французские друзья пришли в ужас: «Мы молча ждали и ждали. Когда он, наконец, вернулся и подал знак дирижеру… я подумал: «Боже мой, лучше станцуй хорошо, иначе тебя освистят. Во Франции публика такого не прощает». После представления мы сказали: «Рудольф, ты очень рисковал. Пожалуйста, больше так не делай… Если так будет продолжаться, тебя ждут крупные неприятности». – «Да, но я танцевал хорошо».

Так и было. Он станцевал великолепно, привнеся в образ принца Зигфрида властность и утонченность, которых не было в его исполнении в Ленинграде. Тем не менее слежка КГБ за Рудольфом усиливалась день ото дня. «Смотри, за нами кто-то идет!» – воскликнул он, когда они с Пьером как-то вечером выбрались в город. Пьер рассмеялся: «Ты не придумал?» – «Ты мне не веришь? Я точно знаю. За нами следят люди из русского посольства». Пьер развернулся, но никого не увидел. «Ну, конечно, – сказал Рудольф. – Они спрятались!»

Коллеги тоже предупреждали Рудольфа, что за ним следят. «Говорить о таком было неприятно, – вспоминает Ольга Моисеева. – Но мы решили, что предупредить его стоит, потому что, хотя он подолгу задерживался со своими иностранными друзьями, на следующий день он все равно прекрасно танцевал». Артисты, которых разместили в другом отеле, радовались, что все кагэбэшники сидят в «Модерне» и ждут Рудольфа, а им можно без помех ходить за покупками и гулять по парижским улицам без сопровождения. «Мы даже ходили в ночной клуб!»

В тот вечер, когда французские импресарио пригласили всю труппу в «Лидо», скучающий Рудольф обратился к сидевшей с ним рядом Жанин Ринге: «Ты знаешь, кое-кто хочет, чтобы я остался во Франции!» Я ничего не поняла: «Рудольф, что ты имеешь в виду?» – «Что ты скажешь, если я уйду из труппы?» Должно быть, он увидел выражение ужаса на моем лице – конечно, в таком случае пострадало бы дело, которым мы занимались. Через некоторое время он сказал: «Не волнуйся, я пошутил! Я прекрасно понимаю, что должен остаться в Кировском театре».

Некоторых танцовщиков заставляли доносить друг на друга. Когда одна балерина узнала от другой, агента КГБ, что Рудольф говорит своим друзьям-французам то, что не должен говорить – «что его зажимают в театре и не дают делать то, что он должен делать», – она передала содержание разговора секретарю комсомольской организации, хотя сама признается: «Мы все жаловались».

«Юрия Соловьева постоянно допрашивали о приходах и уходах его соседа по номеру. «Однажды он подошел ко мне и сказал: «Ох, Рудька, меня заставили открыть твои сумки. Я искал твой билет на самолет». Но, хотя Соловьев еще покрывал Рудольфа и предупреждал, чтобы тот вел себя осторожнее, ему все больше надоедала напряженная обстановка и невозможность уснуть (Рудольф редко возвращался раньше двух-трех часов ночи). Он попросил, чтобы его переселили в другой номер. Его просьба породила множество слухов. Так, говорили, что Соловьева специально подселили к Рудольфу, чтобы тот попытался его соблазнить и доказал его гомосексуальные наклонности. Более правдоподобная версия, которую подтверждает сам Соловьев, заключалась в том, что флиртовать пытался Рудольф. Услышав подобное предположение, Александр Шавров, ближайший друг Соловьева, говорит: «Если бы Рудольф попытался сделать нечто подобное, Юрий врезал бы ему по морде, по русскому обычаю». Но именно это и произошло, если верить Алле Осипенко. «Юрий говорил, что, когда Рудик начал к нему приставать, он ударил его по лицу»[19].

Михаил Барышников, который хорошо знал Соловьева, уверен, что подозревать Соловьева в стукачестве нелепо. «Юрий нравился Рудольфу. Он восхищался его исполнением и всегда говорил, что он порядочный человек». И все же существует одна несостыковка. Из всех танцоров, которых допрашивали в Ленинграде после «невозвращения» Рудольфа, только Соловьев настаивал, что этот поступок был спланирован заранее.

Когда обо всем узнала Тамара, она сама отправилась к Соловьеву требовать объяснения. Тот сказал: в отличие от всех остальных артистов, Рудольф не тратил деньги на западные предметы роскоши: должно быть, он заранее знал, что останется на Западе.

Зарубежные гастроли давали советским артистам единственную возможность пополнить свой доход. За границей они могли приобрести вещи, цена которых на «черном рынке» на родине равнялась их месячному жалованью. (Одного танцовщика, который привез из Парижа сорок нейлоновых рубашек, задержали на таможне и в наказание больше никогда не выпускали за границу.) Рудольф на самом деле купил несколько западных предметов одежды и безделушки для семьи, а также избранные ноты для Пушкина, но все, что он приобрел для себя, за исключением железной дороги, которая вполне могла быть подарком для Тейи, составляли аксессуары для танцев: трико, теплые гетры, балетные туфли, макияж. К лондонскому дебюту в «Жизели» французские друзья подарили ему парик, «светлый, как у Мэрилин Монро». Его сводили в магазин Бертрана – лучшего изготовителя париков в Париже, где он жаловался, что парики в Кировском театре «ужасны». Дизайнер Симон Вирсаладзе однажды был приятно удивлен, когда Рудольф попросил его вместе с ним пойти на фабрику «Лайкра», чтобы помочь выбрать ткани для костюма к «Легенде о любви» (он должен был дебютировать в этом спектакле в новом сезоне). «Впервые в жизни танцовщик попросил меня об этом! – признался Вирсаладзе Алле Осипенко. – На фабрике он потратил почти все командировочные. Алла, этот мальчик знает, что делает!»

Ткань для «Легенды о любви», как и парик для «Жизели», могут служить доказательствами того, что Рудольф вовсе не планировал оставаться в Париже. И все же такая возможность по-прежнему занимала его мысли. Очевидно, для того, чтобы воплотить мечту в жизнь, ему недоставало храбрости. Проходя по площади Мадлен, он решил зайти в церковь в романском стиле. Хотя Рудольф не был верующим, ему всегда нравилась церковная атмосфера и эстетика. «Месса – хорошее шоу», – говорил он; интерьер церкви Святой Марии Магдалины, которую парижане называют просто Мадлен, с мраморной отделкой приглушенных тонов, богатыми фресками и позолоченными коринфскими колоннами, поражал его воображение. Однако в том случае он зашел для того, чтобы помолиться. «Я подошел к Марии и попросил: «Сделай так, чтобы я остался, ничего не предпринимая, – пусть все произойдет само собой… устрой так, чтобы я остался».

Накануне того дня, как труппа должна была ехать в аэропорт, Тамара почти всю ночь звонила Рудольфу в отель. «Наконец он ответил. «Рудик, где ты был?» – «Гулял. Смотрел на Париж». – «И как он?» – «Хорошо, но я хочу попасть в Лондон… Здешняя публика глупая».

Под вечер 14 июня, за два дня до отъезда Кировского театра, Рудольф в одиночку пошел в книжный магазин и галерею «Ля Данс» на площади Дофин. Этот магазин для балетоманов и артистов балета был аналогом «Шекспира и Ко». Он услышал, что в магазине выставлены работы Бакста и Бенуа. Сразу узнав Рудольфа и обрадовавшись ему, владелица, Жильберта Курнан, предложила показать ему одну интересную книгу, которую как раз набирали в типографии. Поскольку типография находилась за углом, владелица сама отвела туда Рудольфа и позволила полистать книгу. Через десять минут в галерею вошли Сергеев с Дудинской. Никто из них не спросил о Рудольфе, но мадам Курнан убеждена, что они зашли к ней не случайно. «Должно быть, они следили за ним. Как полицейские».

Рудольф всегда считал, что Сергеев и Дудинская каким-то образом устроили так, чтобы в Лондон его не взяли. «Это они придумали, как отправить меня назад. Чтобы самим выступить в Лондоне»[20]. Он уже слышал, что влияние Сергеева в Ленинградском обкоме КПСС было настолько сильным, что однажды ему удалось добиться отправки в Грузию Чабукиани, своего главного соперника. «Прогнал… И тому подобное. Они обладали сверхъестественной властью. Политической властью». Однако Рудольф совершенно ошибался, подозревая, что это Сергеев его зажимает. Аполитичный, глубоко религиозный человек, который, по словам Барышникова, «в глубине души ненавидел Советы», директор делал все, что мог, чтобы защитить молодого бунтаря. В тот день, 14 июня, они с Коркиным в третий раз получили приказ из Москвы, «не подлежащий обсуждению». Ранее работавший в театре варьете, приземленный и властный Коркин совсем не походил на высокообразованного Сергеева. Их объединяло только презрение к советским бюрократам, антисемитам, которые «терпеть не могли интеллигентов, Запад и искусство в целом». Они снова «категорически» заявили, что без Рудольфа продолжение гастролей немыслимо. Но к ним уже не прислушивались.

15 июня Коркин послал за Николаем Тарасовым, рабочим сцены, и Сергеем Мельниковым, главным осветителем. Им сказали, что на следующий день они полетят в Москву вместе с Наташей, переводчицей с французского, и Александром Грозинским, администратором, который отвечал за транспорт. «С вами полетит и Нуреев, – добавил Коркин, – только он еще об этом не знает». В тот вечер труппа давала в Париже последнее представление. Рудольф танцевал «Лебединое озеро» с Аллой Осипенко, которая заслужила такие же бурные аплодисменты, как и Рудольф (Оливье Мерлен написал, что теперь их имена навсегда «соединены с именами Карсавиной и Нижинского в стране сильфов»). Славившаяся восхитительными длинными ногами и неоклассическим почерком, Осипенко приобрела в Париже немало поклонников: она уже была там на гастролях в 1956 г. с балетной труппой Московского театра Станиславского и Немировича-Данченко.

В тот вечер, покинув вместе с Рудольфом Дворец спорта через служебный вход, они заметили своих друзей и поклонников, которые ждали их по обе стороны огороженного прохода. Стрижевский, который – следуя принятой в КГБ практике – всегда держался на несколько шагов позади, услышал, как танцовщики делятся планами примкнуть к большой группе на прощальный ужин. Он не разрешил им никуда идти. Поскольку Стрижевскому было приказано на следующее утро сопровождать Рудольфа в Москву, он решил ничего не оставлять на волю случая. Догадываясь, что происходит, некоторые поклонники принялись скандировать: «Отпустите их! Отпустите их!» Повернувшись к Стрижевскому, Алла сказала: «Виталий Дмитриевич, если вы нас не отпустите, будет скандал!» Стрижевский, отнюдь не типичный головорез из КГБ, был человеком высокообразованным, с неплохим чувством юмора. «Он все понимал… но соглашался одними глазами. Вслух он никогда ничего не говорил». Как и многие мужчины, Стрижевский питал слабость к Осипенко, которая славилась бешеным темпераментом и замашками «роковой женщины». Кроме того, как она ему напомнила, близился их последний вечер в Париже, а кроме того, канун дня ее рождения. Он нехотя согласился отпустить их. «Но если Нуреев не вернется к себе в номер, – сказал он ей, – отвечать будете вы».

Они ехали в разных машинах: Рудольф со своими друзьями, Алла – со своими. Независимая по-своему, она тоже общалась с «нежелательными» лицами, проводила время с друзьями-французами и русскими эмигрантами. Некоторые из них (в том числе хореограф Леонид Мясин) уговаривали ее остаться во Франции. Что еще неблагоразумнее, тогда у нее был роман с женатым мужчиной, солистом балетной труппы Парижской оперы: «Мы с Х чудесно проводили время в Париже. Мы ездили в маленький отель на окраине города… Не знаю, почему КГБ за мной не следил. Что касается Рудольфа, его все время хотели спровоцировать, подловить». В тот вечер в ресторане французский поклонник спросил у Аллы, получила ли она букет на день рождения, в который он вложил подарок-сюрприз. «Стрижевский спросил, от кого цветы, и тогда я поняла, что он, должно быть, конфисковал подарок – Х очень расстроился». Посреди ужина к столу подошел официант и сказал балерине, что ее просят к телефону. Звонила ее мать, чтобы поздравить с днем рождения. Сначала она позвонила в отель, но ей дали телефон ресторана: хотя ужин был разрешенным мероприятием, за танцовщиками все равно следили. Когда Алла вышла из-за стола, Рудольф крикнул ей вслед: «Попроси маму позвонить Александру Ивановичу и рассказать о нашем успехе. Передай, что спектакль был гениальным!»

Перевалило за полночь, когда Алла и ее поклонник-француз встали из-за стола, собираясь уходить. «Рудик, – игриво сказала Алла, – надеюсь, ты вернешься в отель спать!» – «Конечно, Алла, куда же еще мне идти? Мне еще собирать вещи. Кстати, Алла, а ты-то собираешься ложиться?» Мы пожелали друг другу спокойной ночи и со смехом расстались, зная, что никто из нас той ночью спать не будет». В то время как она и ее возлюбленный поехали из города в небольшой отель на берегу Сены, Рудольф и Клара оставались в ресторане еще долго после того, как остальные уехали домой.

«Потом он сказал, что мы должны в последний раз погулять вместе, – говорит Клара. – Он хотел еще раз посмотреть иллюминацию на Сене». Была теплая июньская ночь, и Париж никогда не выглядел таким красивым, «поэтому мы гуляли, гуляли и гуляли». Перейдя мост Пон-Нёф, они сели на скамейку, не переставая увлеченно разговаривать. Они, что случалось нечасто, остались наедине. Для Клары их дружба превратилась в нечто большее. Она немного поговорила о Венсане Мальро, но ее жизнь не очень интересовала Рудольфа. «Он был настоящим нарциссом». Ей он не раскрывал никаких важных тайн, ни разу не упомянул Тейю и скрыл свой роман с Пушкиной, утверждая, что живет в Ленинграде с девушкой из Кировского балета – Аллой Сизовой. «С девушкой?!» – с удивлением воскликнула Клара. «Да, – ответил он. – В одной квартире, но в разных комнатах».

Если Клара влюбилась в Рудольфа с первого взгляда, его влечение к ней было связано с общей влюбленностью в Париж: он полюбил сам город. В ту ночь он говорил о том, как будет скучать по Парижу, хотя с нетерпением ждет встречи с Англией, с английским балетным стилем и особенно с английской публикой, которая, как он считал, будет прозорливее, чем французская. Наконец, около шести утра, они поймали такси, и Клара высадила Рудольфа у отеля. «Мы распрощались без грусти, потому что через несколько дней собирались в Лондон посмотреть на него». Когда Рудольф поднялся к себе в номер, чтобы собрать вещи, Клара поехала на такси на набережную Орсэ и легла спать.

Когда Рудольф зашел в номер к Ольге Моисеевой, чтобы уточнить, когда они уезжают, она сразу поняла, что он всю ночь не спал. «Как ты поздно!» – воскликнула она. «Знаю. Мы гуляли… Схожу за вещами». Они сидели рядом в знакомом синем автобусе, который возил по Парижу всю труппу, за исключением Рудольфа. «В автобусе у нас отобрали билеты на самолет». Когда они приехали в Ле-Бурже, тогда международный парижский аэропорт, в толпе у стойки он сразу увидел французских друзей, которые приехали проводить его. Клару он не ждал, ведь он с ней только что попрощался; не ждал он и Клер, которая уехала с гастролями в Малагу. Зато он увидел Пьера, который разговаривал с Сергеевым и Дудинской, а также партнера Клер по Парижской опере, Жан-Пьера Бонфу – «jeune, beau et blond (молодого, красивого блондина)», – и Оливье Мерлена, чьи лестные статьи ему нравились. Он подошел к ним, чтобы в последний раз вместе выпить. Потом заметил, что вся труппа встала в очередь на посадку. Когда Рудольф тоже встал в очередь, его отвели в сторону и сказали, что он не полетит в Лондон вместе с остальными[21]. Вместо этого он через два часа сядет на самолет в Москву, потому что его пригласили выступить в Кремле. «Хрущев хочет посмотреть, как вы танцуете».

Сначала Рудольф не поверил: как может быть, чтобы для танцовщика, который принес Кировскому балету такой феноменальный успех, не нашлось места в самолете до Лондона? «Кордебалету место нашлось; плотнику нашлось место, а мне нет». Но когда Коркин сообщил, что его отправляют в Москву, потому что заболела его мать, Рудольф убедился в том, что его обманывают. Это неправда – он разговаривал с матерью накануне, и она была здорова. А если она в самом деле внезапно заболела, зачем лететь в Москву на концерт? Потом он вспомнил один разговор, который у него состоялся перед отлетом из Ленинграда; французские друзья заметили, что он «побледнел как бумага». «Плохие новости из дома»… Именно такой была «ужасная уловка», к какой прибегли с Валерием Пановым, танцовщиком из Малого театра, которого два года назад вернули в Россию с гастролей по Соединенным Штатам и с тех пор преследовали и никуда не выпускали.

В начале мая Рудольф беседовал с Пановым, чтобы выяснить, что же в самом деле случилось с ним в Америке и после того. Артистам Кировского театра велели не забывать о дурном примере Панова, но истинная природа его проступка так и осталась неясной – ни другим, ни ему самому. Дождавшись, пока танцовщик закончит репетировать, Рудольф жадно выслушал его рассказ. Панов не сразу сообразил: его сочли потенциальным изменником, потому что он вел себя «как влюбленный подросток», окунувшись в атмосферу разнообразия, скорости и изобилия в «могучей, магической» Америке. Самой же весомой уликой стала 16-миллиметровая камера, купленная на аванс, который в КГБ расценили как плату за шпионаж. С позором отправленный на родину, Панов стал козлом отпущения – «его наказали в назидание и для острастки другим». Все зарубежные гастроли оказались для него закрыты.

Рудольф, чьи проступки во время гастролей были гораздо более опрометчивыми, точно знал, что его ждет: «Больше никаких поездок за границу… меня приговорят к полному забвению». Всхлипывая, едва не падая в обморок, он сказал Коркину, что покончит с собой, потому что такой запрет будет иметь ужасные последствия для его жизни.

Их обступили; все хотели узнать, что случилось. «Все будет хорошо, – обещала Жанин Ринге. – Наша организация достаточно сильна и поможет тебе. Мы поговорим с мадам Фурцевой…» Но Рудольф ее почти не слушал. «Я покойник!» – повторял он, «плача, как дитя».

Увидев, что к нему приближаются Ольга Моисеева и Алла Осипенко, он скрестил пальцы на двух руках в виде решетки, чтобы показать, что его все равно что отправляют в тюрьму. «Мы все понимали, что это значит. Все очень расстроились – Дудинская и Сергеев тоже. Все знали: если его отправят в Россию, ему будет по-настоящему плохо».

«Плакали почти все балерины – даже те, кто всегда откровенно выступал против меня… Все просили меня вернуться без шума, обещая, что первым делом по прилете в Лондон отправятся в советское посольство. Они объяснят мое поведение, убедят, что в моем образе жизни нет ничего политического, что я просто артист… [которого] нужно оставить в покое и понять. «Они» все поймут, вот увидишь, и отправят тебя прямо в Лондон. Лети в Москву. Не делай глупостей… Если сделаешь, приговоришь себя навсегда… Но я лучше знал… Я подумал: это конец».

«Иди и вызови мне такси», – обратился он к Жан-Пьеру Бонфу, молодому французскому танцовщику, стоящему у стойки. Но 18-летний француз испугался: «Нет-нет-нет. Я не могу». – «Я говорю, все в порядке… Ну ладно, тогда позови мою подружку». Он рассчитывал на то, что Клара, связанная с влиятельными Мальро, сумеет ему помочь. Было почти 9 утра, а рейс на Москву отправлялся в 12.25; ему предстояло ждать три с половиной часа. Как только труппа Кировского театра улетела в Лондон, Стрижевский предложил им посидеть в представительстве «Аэрофлота», но Рудольф категорически отказался.

«Не прикасайтесь ко мне. Если дотронетесь, я закричу». Поэтому они оставили меня на месте. Я подумал: если меня уведут в отдельный зал для советских пилотов, где нас не увидят… мне сделают укол… «Если вы сдвинете меня хоть на дюйм, я начну кричать».

Тогда его проводили в «Летающие тарелки», бар в главном зале аэропорта. Стрижевский и еще один агент КГБ, Романов, предложили ему кофе. «Нуреев отказался: он слишком нервничал». Рудольф был в отчаянии. Его французские друзья растерянно топтались вокруг; они не знали, что делать. Никто ничего не предпринимал, а время уходило. Оливье Мерлен оставил свой восьмицилиндровый «нортон» рядом с выходом; он подумывал предложить Рудольфу убежать вместе, но сразу понял, что это неосуществимо: с двух сторон от танцовщика сидели два агента КГБ, «как в кино», в третий преграждал ему дорогу. Агента Трофимкина Рудольф уже хорошо знал в лицо: «На парижских гастролях он следил за каждым моим жестом».

Клара еще толком не успела заснуть, когда ее разбудил звонок Жан-Пьера Бонфу. Задыхаясь, он объяснил, что случилось, и попросил ее приехать в Ле-Бурже. Быстро одевшись и повязав взъерошенную голову шелковым платком, она бросилась ловить такси и всего через полчаса примчалась в аэропорт. Бонфу сразу же вышел ей навстречу и показал, где сидит Рудольф. «Зажатый между двумя охранниками, он казался очень маленьким и очень грустным. Он не плакал, но был очень бледен». «Что мы можем сделать?» – спросила Клара у Бонфу. «Не знаю. С ним очень трудно разговаривать». Она решила попробовать: «Я подошла к русским и по-французски попросила разрешения попрощаться с моим другом. Они кивнули. Я поцеловала его и шепнула: «Значит, ты не летишь в Лондон?» – «Нет, я лечу в Москву, а весь мой багаж улетел в другом самолете». – «Для тебя это ужасно?» – «Да». Потом он очень тихо сказал: «Я хочу остаться здесь». – «Ты уверен?» – «Да. Пожалуйста, пожалуйста, сделай что-нибудь». В этот миг Стрижевский окликнул Рудольфа и велел вернуться за столик. «Я сказала: «Au revoir, au revoir!» – и снова поцеловала его».

Подойдя прямо к французам, «бледным и очень усталым», Клара передала им слова Рудольфа. Никто, даже Пьер, не хотел в этом участвовать: танцовщики боялись, что их лишат возможности выступать в России, а импресарио хотели и дальше поддерживать хорошие отношения с Советами[22]. «Не рискуй! – предостерег ее Жорж Сориа. – Ты их не знаешь – для тебя это может быть очень опасно». Но Клара, которой нечего было терять, понимала, что должна спасать Рудольфа, даже если ей придется действовать в одиночку. Было почти десять часов; времени оставалось немного. Увидев указатель «Полиция аэропорта», она поднялась на второй этаж и обратилась к Григорию Алексинскому[23], начальнику смены пограничного контроля Ле-Бурже, который сидел в маленьком кабинете со своим заместителем Жаго-Лашомом. «Знаете, там внизу проб лема». Она объяснила, что русского танцовщика удерживают против его воли. «Где он?» – спросил Алексинский. «В баре. Ждет следующий рейс». – «Вы уверены, что он хочет остаться?» – «Да, совершенно уверена – я только что с ним говорила». – «И вы уверены, что он танцовщик?» – «Да. Вчера вечером он танцевал во Дворце спорта. Он из Кировского театра. А что?» – «Если бы он был ученым, это было бы очень опасно». – «Он не ученый. Он великий танцовщик. Идите туда, и увидите его. Чем вы можете ему помочь?» – «Мы не имеем права ничего делать. Мы сами не можем подходить к нему, это он должен подойти к нам». – «Но это невозможно. Его охраняют двое». – «Мы спустимся вниз и встанем у барной стойки, но он должен сам подойти к нам. Он должен сказать: «Je veux l’asile politique» – «Прошу политического убежища» – и тогда мы обо всем позаботимся. Вы можете ему это передать?» – «Постараюсь».

Клара вернулась к столику, сотрудники КГБ пили коньяк. «Я забыла кое-что сказать Рудольфу». Она улыбнулась Стрижевскому, и тот тут же кивнул в знак согласия – девушка явно влюблена в Нуреева и не хочет его отпускать. Склонившись к Рудольфу, она быстро зашептала: «Видишь тех двоих у стойки? Это французские полицейские. Ты должен подойти к ним и сказать, что хочешь остаться». Потом мы стали долго прощаться, я отошла от него и заказала кофе у стойки».

У Валерия Панова в нью-йоркском аэропорту тоже была возможность сбежать. Он мог попросить политического убежища, обратившись к агентам ФБР, которые заподозрили, что отправка в Россию сулит ему неприятности. Его провели через паспортный контроль, нарочно задержав сопровождающих, – пограничники долго изучали их документы. Но, в то время как Панов «в жалком страхе пятился от агентов ФБР», Рудольф понял, что ему предоставляется единственный шанс. «И я на месте решаю, что я не вернусь. Настала пора прощаться». Он вскочил со стула и метнулся к стойке. Стрижевский бросился за ним, спрашивая, что случилось. «Нуреев молчал. А потом он сказал: «Я решился». Он не сказал, на что он решился, но повторил, что его решение твердое, окончательное и он не собирается его менять». Потом Рудольф медленно сделал «ровно шесть шагов» к двум французским полицейским. «Не прыгал, не бежал, не кричал, без истерики. Я тихо сказал: «Я хотел бы остаться в вашей стране».

Два агента КГБ тут же схватили его; следом бежал Трофимкин. Началась потасовка – «Они толкали и тянули Рудольфа», пока, наконец, один из французских полицейских не воскликнул: «Ah non! Ne le touchez pas – nous sommes en France»[24]. Понимая, что они не могут увести Рудольфа силой, русские бросились к телефону-автомату – звонить в посольство. Тем временем Алексинский и Жаго-Лашом повели Рудольфа в полицейский участок (проходя мимо группы французов, Клара, шедшая сзади, слышала выкрики: «Vous êtes folle!»[25]). Полицейские спросили, хочет ли он что-нибудь выпить, и Рудольф с посеревшим лицом ответил: «Коньяк».

Связавшись с посольством, Стрижевский и Романов тоже поднялись наверх в поисках танцовщика. «Мы настаивали, чтобы нам позволили увидеть Нуреева, но французы пытались отрицать, что он там». Вскоре после этого в аэропорт прибыл взволнованный представитель посольства М. Ф. Клейменов. «Я должен поговорить с ним! – вскричал он, врываясь в кабинет. Рудольф слышал, как он говорит инспекторам: – Нуреев – советский гражданин! Вы обязаны передать его мне». – «Месье, мы во Франции, и Нуреев находится под нашей защитой», – последовал ответ. Клейменов заговорил с Рудольфом по-русски; его монолог длился минут двадцать, и танцовщик несколько раз ответил: «Нет!» Жанин Ринге, которая подобрала плащ, берет и камеру Рудольфа в коридоре и ждала снаружи, чтобы отдать его вещи полиции, услышала, как он просит по-русски: «Оставьте меня в покое, оставьте меня в покое!» «Он был совершенно не в себе и зол». Но, подобно тому, как очевидцы в терминале вспоминали все более мелодраматические подробности побега Рудольфа – «Он буквально упал!»… «Он достал из кармана перочинный нож»… «Он бился головой о стену!»… «Осипенко сказала: она клянется, что видела, как я перепрыгнул через барьер. И побежал по платформе!» – также есть разные версии того, что происходило наверху. Сам Рудольф вспоминал какую-то медсестру, которая «визжала», что он сумасшедший и ему надо сделать укол успокоительного; Грозинский уверяет, что сотрудник посольства, взбешенный отказом Рудольфа идти с ним, влепил ему пощечину. «Это неправда, – говорила Клара. – Я все время находилась в кабинете».

Потом Стрижевскому позволили поговорить с Рудольфом. Тот принялся его увещевать: «Вы совершаете ошибку. Вы совершенно не правы относительно того, из-за чего вас возвращают в Москву. Вы понимаете, что решение остаться во Франции – это предательство Родины, позор для советского человека». Стрижевский был полон решимости сделать все, что в его силах, чтобы повлиять на Рудольфа, понимая, что неприятности ждут и его. В Москве неизбежно решат, что бегство Нуреева можно было предотвратить, а «изменнику удалось добиться цели» из-за того, что Стрижевский проявил недостаточную бдительность. (Позже на допросе Стрижевский настаивал, что не сумел предотвратить побег из-за «насильственных действий» со стороны французской полиции; он уверял, что в зале было не два полицейских в штатском, а шесть, пятеро из которых заламывали ему руки и удерживали его на месте, «в то время как Нуреев ушел с шестым».)

Думая, что, если он предложит Рудольфу воссоединиться с труппой Кировского театра, это может изменить решение танцовщика, Стрижевский обещал, что он лично проводит его в Лондон, посадив на следующий рейс. «Он ничему не верил. Он сказал: «Я хочу остаться здесь и попросить политическое убежище».

Тогда Сергей Мельников, техник Кировского театра, который тоже должен был лететь в Москву, попросил разрешения поговорить с Рудольфом. На его вопрос: «Почему ты хочешь здесь остаться?» – Рудольф ответил: «Потому что мне не позволяют жить так, как я хочу. За мной следят с тех пор, как я ездил в Вену. И здесь за мной следят такие, как С…, Г… и К…»[26]. По его словам, танцовщик заплакал и ответил: он понимает, что он изменник и «пропащий человек», но он уже все решил и в Россию не вернется. «Я этого не планировал, но надеялся, что все произойдет примерно так», – позже признался Рудольф одному знакомому. Кроме того, он сказал Рене Сирвену, что ходил в церковь Мадлен и молился, чтобы ему послали какой-то знак или жест, «и понял: вот оно». Когда Мельников подошел к нему, чтобы обнять его на прощание, один из французских полицейских оттолкнул его, выпроводил из кабинета и закрыл за ним дверь.

Как только все русские ушли, полицейские задали Рудольфу ряд официальных вопросов, в том числе спросили, где он намерен жить в Париже. В отеле слишком опасно, предупредили они, потому что русские попытаются его вернуть – не обязательно силой; скорее всего, они попробуют его убедить. «Есть ли человек, который может о вас позаботиться? И есть ли у вас деньги?» За него ответила Клара; она гарантировала, что предоставит Рудольфу жилье. «Знаете, он великий артист. Через несколько дней он будет танцевать, и вы увидите». Алексинский попросил ее ради ее же блага быть осторожной: «У вас могут возникнуть проблемы. За вами будут следить, чтобы найти его, поэтому несколько дней вам лучше не видеться». Оставив Рудольфа на их попечении, она снова поцеловала его на прощание, обещав позвонить, как только она найдет, где ему остановиться. «Не волнуйся, у меня много друзей». Два комиссара объяснили Рудольфу, что по закону он должен провести в кабинете 45 минут, чтобы подумать, в отсутствие всякого давления, о принятом им решении.

«В комнате, как они мне сказали, две двери. Если я решу вернуться в Россию, одна дверь незаметно выведет меня назад в тот коридор, откуда я смогу сесть на «Туполева». Если же я решу остаться во Франции, вторая дверь ведет в их отдельный кабинет… Меня заперли, я был один и в безопасности, в той комнатке… Четыре белые стены и две двери. Два выхода в две разные жизни».

Но Рудольфа не «заперли». Впервые в жизни он получил возможность выбирать: «Для меня это уже было возвращением к достоинству». Он прекрасно понимал, что его побег не только оборвет связи с теми, кого он любит, из-за него они подвергнутся той ломке, от которой он бежал: «систематической ломке личности до тех пор, пока ты не будешь зеркальным отражением всех вокруг». Однако другого выхода не было. «Я спасал свою жизнь, – сказал он другу, имея в виду свою жизнь как танцовщика, единственную, которая имела для него значение. – Если бы я вернулся, Сергеев вышвырнул бы меня из труппы и, наверное, отправил назад в Уфу. Никто не услышал бы обо мне ни слова… В конце концов меня выдавили бы со сцены. Поэтому я прыгнул на ту сторону, где, как мне казалось, я еще мог танцевать». Хотя его ближайшее будущее казалось пугающе безрадостным – «я окажусь в полном одиночестве», – по крайней мере, у него появлялась перспектива развиваться как артисту – «учиться, видеть, расти». Он встал и открыл ту дверь, которая вела в кабинет инспекторов.

В 15.30, когда полицейские вывели Рудольфа через служебный вход и отвезли в Министерство внутренних дел, чтобы узаконить его статус, Клара исполняла роль приманки. Когда она вошла в вестибюль, ее обступила толпа примерно из сорока фотографов и журналистов. «Я стала звездой на один день: им некого было фотографировать, поэтому они фотографировали меня». Вынужденная экспромтом вести пресс-конференцию, она игнорировала вопросы о местонахождении Рудольфа, а на другие старалась отвечать как можно уклончивее. «Нет, мы не помолвлены. Он не женат, но между нами нет ничего серьезного», – сказала она корреспонденту Daily Mail. «Мне не кажется, что он до сегодняшнего утра собирался выбрать свободу, – ответила она репортеру France Soir. – И не похоже, чтобы у него был une liaison sentimentale в Париже; этот юноша очень много работал».

В сопровождении кавалькады фотографов на мотоциклах, которые ехали за ее такси, Клара вернулась к себе, на набережную Орсэ. Первому она позвонила своему другу Жан-Люпу Пюзнату, который с радостью согласился приютить Рудольфа в своей большой пустой квартире напротив Люксембургского сада. Потом она поговорила с Раймундо де Ларреном, который «очень разволновался» и сказал: «Передай Нурееву, пусть не беспокоится о работе. Я завтра же приму его в труппу». Раймундо сразу же вызвался поставить для Нуреева спектакль, но Клара объяснила, что в полиции Рудольфу велели первую неделю «не высовываться». Из своего окна она видела машину, в которой сидели двое, похожие на карикатурных «горилл» из КГБ. «Они ждали, что я приведу их к нему».

Около пяти вечера Рудольфа отвезли на квартиру на улице Гинеме. Когда Клара позвонила по телефону и предупредила, что она пока не сможет к нему приехать, «потому что они вокруг», у него был только один вопрос: где он сможет репетировать. «Я не проживу недели без упражнений». «Слушай, – сказала она, – несколько дней репетируй в квартире, потому что сейчас тебе никуда нельзя выходить».

К тому времени труппа Кировского театра зарегистрировалась в отеле «Странд Пэлас» неподалеку от театра Ковент-Гарден – по сей день в отеле часто останавливаются русские балетные труппы. Аллу Осипенко немедленно окружили репортеры; они спрашивали, известно ли ей, что ее партнер попросил политического убежища в Париже (она ничего не знала, пока Симон Вирсаладзе не встретил ее в коридоре «с огромными глазами» и не подтвердил рассказ, который он услышал по радио). На приветственном приеме у лондонского импресарио Алле подарили именинный торт, «но никто из нас не был в настроении праздновать». Среди гостей, которые пришли ее поздравить, был один английский дипломат, который какое-то время жил в Москве, балетоман, хорошо известный труппе; он подарил ей подарок и пригласил попозже отужинать с ним в «Савое». Верная своему характеру, она согласилась, хотя советское посольство только что распространило новый приказ, запрещавший артистам общение с иностранцами. Когда поздно вечером она вернулась в отель, агент КГБ уже ждал ее с выговором; на собрании на следующий день ее ругали при всей труппе. Одна «смелая девочка» выступила в ее защиту. «Алла Осипенко великая балерина, – объявила Галина Кекишева. – И она имеет право и на поклонников, и на подарки». Но все было тщетно. Мало того, что до конца гастролей Аллу по вечерам запирали в номере. На следующие шесть лет она стала «невыездной».

Неприятности были и у Сергеева с Коркиным, которых разносили за «неподчинение дисциплине». Их отказ вовремя подчиняться приказам привел к побегу Нуреева. По возвращении в Ленинград Коркина заменили твердолобым партийным бюрократом из тех, который «сегодня руководил шахтой, а завтра оркестром»; Сергееву вынесли «строгий выговор». Но непосредственным испытанием для всех стали гастроли в Лондоне без главной звезды Кировского театра. «Побег Рудика стал для нас кошмаром», – говорит Дудинская. По ее словам, Сергеев собирался выпустить Рудольфа во всех четырех лондонских премьерах, «что показывает, что он заслужил признание Константина Михайловича», и у них оставалось всего три дня на то, чтобы подготовить четырех новых солистов для этих ролей. «Мы все помогали… Мы не ели; мы не спали… То, что Рудик нас покинул, стало настоящей трагедией. У него не было никаких причин [бежать]; для него все было открыто – вот в чем правда».

Еще в состоянии шока, попав в квартиру, Рудольф провел первые часы в одиночестве, чувствуя себя странно отчужденным и спокойным: как будто все то же самое он уже проживал раньше. «Мысленно я уже танцевал везде… Я уже читал тот сценарий, я сам его написал, и вот все происходило по нему». В ту ночь он крепко спал и даже не удивился, когда проснулся в незнакомой комнате. «Я много путешествовал. Я танцевал в Австрии, Каире, Бейруте, Дамаске, Болгарии и на Востоке. Артист часто меняет города и декорации. Я открыл жалюзи и стал смотреть на Люксембургский сад. Все было чудесным, спокойным и мирным». Однако узнав, что несколько дней Клара не сможет к нему присоединиться, Рудольф начал «сходить с ума», и за следующие несколько дней он впал в серьезную депрессию. Он тревожился из-за того, что власти начнут мстить его родным и друзьям, особенно Пушкину, – как его наставника, Пушкина наверняка заподозрят в том, что он повлиял на танцовщика. А как он может сохранить чистоту своего исполнения без поддержки Пушкина, без дисциплины Кировского театра? «Я должен работать, я должен работать», – причитал он. Клара купила ему зубную щетку, пижаму и несколько рубашек, «из белого хлопка, очень простые, очень красивые», потому что у Рудольфа практически ничего не было – меньше пятидесяти франков в кармане и только та одежда, которая была на нем. «Но с ним было очень трудно. Квартира Жан-Люпа была построена в 1930-х годах, и Рудольф не переставал жаловаться на обилие мрамора. «Мне холодно, – все повторял он. – Мне скучно»… Ему не понравился цвет рубашек, и я подумала: «Боже мой!» Он потребовал шерстяные наколенники, но было воскресенье, и аптеки были либо закрыты, либо в них такие не продавались. «Мои друзья смеялись: «Какой он капризный!» Он ответил им: «Я не капризный, я танцовщик».

Мировая пресса сделала из Клары героиню триллера времен холодной войны. «Танец к свободе: девушка считает, что русские преследуют ее друга». Такой заголовок появился на первой полосе Daily Express, где сообщалось, что Нуреев «убежал на свободу, к радости одной рыжеволосой девушки». «Все называли нас Ромео и Джульеттой», но я говорю: «Pas du tout (Вовсе нет)». По-моему, для Рудольфа я стала ключиком, который без труда открывал все двери. Достаточно было ему сказать: «Хочу это»… и вуаля!» Зная, что единственный способ снова сделать Рудольфа счастливым – вернуть его на сцену, Клара обещала, что попросит Раймундо приехать и сразу же договориться о начале работы.

Хотя о том, чтобы Рудольф вступил в балетную труппу Парижской оперы, не могло быть и речи (конец франко-советским культурным отношениям), его поступление в труппу де Куэваса стало не только сенсацией, но, возможно, спасло труппу. Вдова де Куэваса, наследница Рокфеллера, которая не разделяла страсти к балету своего мужа-эстета, через своего адвоката дала понять, что труппа может больше не рассчитывать на ее поддержку. Встревоженный кредиторами и полупустыми домами, Раймундо сразу понял, что новая русская звезда – решение всех его проблем. Обещав сделать Рудольфа «super-vedette (суперзнаменитостью)», он предложил ему шестилетний контракт, но Рудольф, который уже распланировал свое ближайшее будущее, заявил, что шесть лет – слишком долго. «Я согласен только на три месяца, потому что решил поехать к Баланчину. А еще поучиться в Дании у Эрика Бруна, которого я считал лучшим танцовщиком на свете». «Он был похож на тех хищников, которые инстинктивно понимают, где приземлиться и схватить добычу, – замечает Гилен Тесмар, тогда молодая солистка в труппе де Куэваса. – Он точно знал, что может взять от своего положения и на какой срок».

Рудольф с радостью принял приглашение Раймундо переехать к нему на квартиру, и все равно угодить ему оказалось невозможно. «С ним с самого начала было трудно, – говорит Жаклин де Рибе, любовница и покровительница Раймундо. – Я хочу это, мне нужно то… Кроме того, у него имелось свое мнение обо всем – о декорациях, костюмах. «Il est interprêtè, pas créateur!»[27] – жаловался мне Раймундо. Они вечно ссорились и в то же время были друзьями». Однако отрицательные стороны того, что Рудольф жил в доме на правах гостя, оказались гораздо сильнее того, что думал Раймундо – не в последнюю очередь из-за того, что, приютив «изменника», он рисковал собственной безопасностью. Он начал получать письма и звонки с угрозами; однажды, вернувшись домой, виконтесса де Рибе увидела на стене угрозу, а «стоявшие на улице люди кричали на меня». В первый раз выбравшись из квартиры, Рудольф был так напуган, что скорчился на заднем сиденье машины Клер Мотт. «Я не знал источника страха, откуда он идет. Опасность. Страх того, что русские придут и заберут тебя. Я постоянно видел страшные сны… Это продолжалось много времени».

Его страхи были вполне оправданными, поскольку после 1961 г. КГБ возобновил политику «мокрых дел» – ликвидацию крупных изменников[28]. В то время в секретных лабораториях изготовили оружие, которое выстреливало ядовитым газом, жертва умирала от остановки сердца, и на вскрытии ничего подозрительного не обнаруживали. Сотрудник КГБ, убивший с помощью этого оружия двух высокопоставленных эмигрантов с Украины, в конце лета стал перебежчиком, но только осенью следующего года, после процесса над ним и широкой огласки, на убийства за пределами стран Восточного блока был наложен запрет. Несмотря на это, в ноябре 1962 г. в ходе кампании по мести «изменникам Родины» обсуждались «особые действия» против Нуреева, «направленные на снижение его профессиональных навыков». Бывший сотрудник архивного отдела Первого главного управления КГБ Василий Митрохин, который более десяти лет тайно копировал и выносил сверхсекретные сведения из архивов, а затем стал перебежчиком, оказался страстным поклонником Кировского балета. Он испытал «личное возмущение», когда прочел план, составленный Первым и Вторым главными управлениями и нацеленный на то, чтобы изуродовать Рудольфа. «В последующих директивах ПГУ обсуждались планы… сломать Нурееву одну или обе ноги». Пример такой «агрессии» вызвал особое возмущение Митрохина.

Для охраны Рудольфа Ларрен нанял двух частных детективов; они сопровождали его повсюду, куда бы тот ни ходил. «Это значило, что я жил под постоянным наблюдением, мне позволены были только классы, репетиции, обеды по соседству с театром, а потом я должен был возвращаться в квартиру». Он начал работать над «Спящей красавицей» в маленькой арендованной студии возле концертного зала Плейель, сначала один, потом с балериной Ниной Вырубовой, русской эмигранткой, которой, как считается, тоже грозила опасность. Каждый день в два часа телохранители приходили к ней домой, сопровождали ее в отель «Плаза-Атене», где она, пройдя насквозь огромный вестибюль, выходила через кухню черным ходом. Снаружи ее ждало такси, на котором она ехала на репетицию. «Я все время дрожала». Дочь белоэмигрантов, Вырубова выросла в Париже, где ее обучали бывшие примы Мариинки Вера Трефилова и Ольга Преображенская; она стала звездой Парижской оперы – великой романтической балериной, чьи прозрачность и женственность были экзотически окрашены ее славянскими чертами и темпераментом. «Я француженка по духу, но в глубине души русская», – всегда говорила она. Последние три года Вырубова работала по контракту в труппе де Куэваса, но ей было уже под сорок, и ее карьера близилась к концу. Она рада была возможности получить в партнеры молодого человека, чей дебют растрогал ее до слез. Глядя на «триумф Руди» в «Баядерке», она затаила дыхание, чтобы не разрушить чары, а потом пошла за кулисы, чтобы поздравить его. В то время он показался ей приветливым и застенчиво-благодарным, но в день их первой репетиции она столкнулась с совершенно другим персонажем. «С ним было крайне трудно», – говорит Вырубова, описывая, как Рудольф дал отпор ее попытке сблизиться, холодно сказав: «Вы говорите по-русски, я говорю по-русски. Это все»[29]. Однако благодаря своему артистизму и природной теплоте Вырубова вскоре завоевала расположение Рудольфа. «Я была с ним очень нежна. Для меня он был младшим братом». Состояние маркиза де Куэваса позволяло ему приглашать в свою труппу нескольких выдающихся танцовщиков. Еще одной звездой была американская балерина Розелла Хайтауэр, которая вскоре стала любимой партнершей Рудольфа. Однако он считал, что в труппе де Куэваса, где нет прочных традиций, они впустую растрачивают свой талант. Сознавая, что хореография в «Спящей красавице» де Куэваса эклектична, как стиль труппы в целом (балет начинала ставить Бронислава Нижинская, а закончил Роберт Хелпман), Рудольф решил исполнять партию в редакции Кировского театра, «которая почти не изменяла оригинальной работы Петипа». «Боже мой! Рудик, милый, у нас нет времени, – возражала Вырубова. – Я все выучу с удовольствием, но не забывай, что тебе придется танцевать и с другими балеринами». Рудольф прекрасно понимал, что его требования невозможны, «но, будучи татарином, к тому же очень молодым, он злился, когда женщина оказывалась права». Наконец они пришли к компромиссу: попеременно исполняя партии принца Дезире и Голубой птицы, Рудольф исполняет собственные вариации постановки Петипа – «точно так, как я танцевал их месяц назад», – но весь балет пойдет в прежней редакции.

В те первые недели он часто гадал, не совершил ли он ужасную ошибку, покинув Россию. Там он боролся, стремясь оживить старые роли и интерпретировать их по-своему, теперь же, как мог, старался сохранить традиции Кировского балета. «Сначала он чувствовал себя очень незащищенным и цеплялся за свои познания и привычки, – говорит Гилен Тесмар, которая как завороженная наблюдала за тем, как Рудольф каждый день в одиночестве занимался в театральном фойе. – Для начала он танцевал в чисто пушкинском стиле. Один, чтобы оставаться в форме». Тесмар, как Розелла Хайтауэр, стояла и любовалась целостностью его подготовки, которая проявлялась в его преувеличенно вывернутой пятой позиции – «Пушкинский крест», – святом источнике балетной техники.

Мысли Рудольфа снова и снова возвращались к Пушкину. Когда в Ле-Бурже Сергей Мельников спрашивал его, не боится ли он за мать, отца и друзей, Рудольф ответил: «Ни за кого, кроме Александра Ивановича». Отвечая на такой же вопрос журналиста две недели спустя, он ответил почти так же: «Я гораздо больше боюсь за моего наставника в Ленинграде. Я прожил у него несколько лет; он мой лучший друг… конечно, его станут допрашивать. Ему я обещал вернуться».

15 июня, накануне побега Рудольфа, в Ленинград впервые приехал «Королевский балет»; их сезон намеренно совпадал с гастролями Кировского балета в театре Ковент-Гарден. Русские балетоманы давно ждали этого визита, главного события года, у них появлялась возможность увидеть Марго Фонтейн (которая исполняла две свои фирменные роли, в «Спящей красавице» и «Ундине»), а также «Тщетную предосторожность», недавний шедевр Фредерика Аштона, «каждое из этих имен было легендой». Но на втором спектакле, 16 июня, поклонники говорили только о бегстве Рудольфа, известие о котором распространилось по театру, словно лесной пожар. Перед началом спектакля Тамара сидела на бархатном диване у входа в бельэтаж и готовилась к завтрашнему экзамену, когда к ней подошел Сергей Сорокин и постарался как можно мягче рассказать о том, что он слышал по Би-би-си: Рудольф попросил политического убежища во Франции. Тамара пришла в замешательство. «Рудик никогда в жизни не разбирался в политике». Сорокин начал объяснять, «но я больше его не слушала. Он решил остаться на Западе. Навсегда. Но почему?».

Забыв и о балете, и об экзамене, Тамара бросилась к телефону-автомату и позвонила Пушкиным. Там никто не подошел, и она позвонила Пажи. «Тамара, милая, неужели это правда?» – сразу спросила Елизавета Михайловна и разрыдалась. Отправившись на улицу Восстания, Тамара провела остаток вечера у Пажи, где они «разговаривали, плакали, обсуждали разные версии», все время понимая, что они ничего не могут поделать. Они много раз звонили Пушкиным, но безуспешно. Зная, что у Александра Ивановича высокое давление, они «боялись, что кто-нибудь внезапно огорошит его этой новостью и с ним случится удар». Только на следующее утро Тамара наконец дозвонилась до него. «Я уже знаю», – только и сказал он.

«КГБ сразу же начал допрашивать Александра Ивановича и губить его, – сказал его ученик Николай Ковмир. – Он сразу постарел на десять лет». У Пушкина не было даже поддержки Ксении, которая в то время уехала в отпуск на их дачу в Эстонию. Утром 17 июня она получила намеренно зашифрованную телеграмму от Тамары: «Махмудка [так они называли Рудольфа] в беде. Лети домой». Ксения сразу же вернулась; в тот вечер Слава Сантто видел ее в Театре имени Кирова; она была «похожа на египетскую мумию без всякого выражения на лице». Он заговорил с ней о Рудольфе, но Ксения злобно шикнула на него: «Молчи!»

Люба, которая была за городом до вечера воскресенья, 18 июня, взбежала по лестнице в квартиру на улице Чайковского, слыша упорно названивающий телефон. Ей звонила подруга, которая не могла связаться с ней все выходные: «Любка, по «Голосу» [ «Голос Америки»] сказали, что Рудик остается в Париже». Она еще долго стояла у телефона, держа трубку «и с тревогой думая, что для нас Рудик умер. Он навсегда ушел в другой мир».

Что касается друзей, Рудольф совершил немыслимое. Первый российский артист-«невозвращенец», он, как написала Арлин Кросс, «проложил дорогу Михаилу Горбачеву». Но хотя его поступок считался настолько вредным для советской пропаганды, что о нем не упоминали в национальной прессе, политика никогда не была для Рудольфа веским мотивом. Его могло подтолкнуть лишь принуждение танцевать. Единственным близким к Рудольфу человеком, которого новость нисколько не задела, оказался Тейя. «Молодец!» – воскликнул он; по мнению его сестры, «это он подготовил побег». Беспокоясь за безопасность Рудольфа, он решил написать ему и предупредить, чтобы тот не вздумал возвращаться. «Твоим делом занимается госбезопасность, и, если ты вернешься, тебя сразу же арестуют». Поскольку Тейя понятия не имел, где искать Рудольфа, письмо он адресовал одному знакомому балетоману из Гамбурга с просьбой переправить его в Париж.

В Уфе Фарида и Хамет несколько дней не знали о том, что произошло. Понимая, что ни у кого из соседей нет телефона, Роза послала родителям из Ленинграда телеграмму, в которой просила, чтобы они немедленно ей позвонили. Хотя Фарида страшно расстроилась, судя по всему, ее больше всего волновало, что у сына недостаточно денег. А для патриота Хамета позор стал почти невыносимым. Что характерно, он никак не проявлял свои чувства, но из-за шока с ним произошла такая перемена, что его пожалели даже в заводском парткоме. «Его не исключили из партии и не уволили с работы, но его постоянно допрашивали, – вспоминал коллега. – Он никогда не говорил с нами о сыне, но мы видели, как ему тяжело – он сразу постарел, похудел и замкнулся в себе. Он боялся произнести хоть слово».

Тем временем Париж «сходил с ума по Рудольфу». Повсюду висели плакаты с анонсом его первого спектакля; очереди за билетами выстраивались от Театра на Елисейских Полях до площади Альма. На первой пресс-конференции 22 июня Рудольф небрежно сидел на ступеньках на фоне декораций к «Спящей красавице», глядя на вспышки камер, и спокойно говорил, что уже давно собирался бежать из СССР, но принял решение лишь под влиянием момента, потому что его отправляли назад, в Москву. Так же уравновешенно он давал и «эксклюзивные» интервью отдельным репортерам, не задумываясь отвечая на личные вопросы презрительным: «У нас в России не принято совать нос в личную жизнь. Так поступает только тайная полиция». С Патриком Тевноном, близким другом Клары, он позволил себе быть более откровенным: «В Ленинграде было очень тяжело. В Театре имени Кирова было две школы: традиционалисты во главе с Сергеевым, которые не хотели абсолютно ничего менять, ни костюма, ни парика, и другие, которые очень хотели бы немножко модернизировать балет. Естественно, я был одним из «модернистов», и руководство думало обо мне очень плохо. Они не хотели, чтобы я часто танцевал, мне не давали ролей… Я никогда не вернусь на родину, но искренне верю, что и в вашей стране я счастлив не буду».

Первое выступление Рудольфа в составе труппы де Куэваса 23 июня (в тот самый вечер, когда Театр имени Кирова начинал гастроли в Лондоне со «Спящей красавицы») стало больше политическим событием, чем событием в мире искусства. У здания Театра на Елисейских Полях дежурили полицейские машины, в фойе толпились фотографы и операторы, в публике было много инспекторов в штатском; у гримерки Рудольфа стояли три телохранителя. Они отказывались впускать к нему даже друзей. Кларе, просочившейся в зал в толпе молодых, модных зрителей, удалось остаться незамеченной, несмотря на то что пресс-агенты из США предлагали миллион долларов папарацци за снимок, «на котором она захвачена врасплох». Вдохновленная Нина Вырубова, которая танцевала в адажио «Роза Авроры», держала равновесие, как никогда раньше. Перед первым выходом Рудольфа в роли принца Дезире во втором акте напряжение достигло высшей точки – казалось, сам воздух наэлектризован. После первой вариации публика вызывала Рудольфа пять раз. Вырубову, в свою очередь, вызывали четырежды; к концу их па-де-де оба русских танцора кланялись со слезами на глазах. Ослепительный Рудольф в голубом костюме прижимал руку к сердцу. Но вдруг эмоции захлестнули его, и в гримерке, в антракте между актами, он сломался. Во France Soir на следующий день поместили его восторженное интервью «Noureiev [так!] a pleuré en boyant Paris à ses pieds («Нуреев плакал, видя Париж у своих ног)».

Однако, несмотря на овацию в финале, когда его вызывали более 24 раз, в зале сидели знатоки, которых Рудольф разочаровал. «Я не очень впечатлен», – прошептал хореограф Джером Роббинс Пьеру Берже, партнеру Ива Сен-Лорана. Не произвел он большое впечатление и на Гарольда Ч. Шонберга из The New York Times, который заметил, что Нуреев «не самый совершенный из артистов»[30]. Но именно сырость и неровность исполнения – «ранимость, открытость» Рудольфа – в тот вечер буквально покорила балерину Виолетт Верди. Ей он показался не столько диким, сколько неиспорченным: «В его исполнении принц стал юношей в поисках идеала, который удивляется, найдя его, – и с сверхъестественным чувством завороженности тем, на что он смотрит, завороженности тем, что он находит… Можно сразу увидеть чистоту в его преданности и полном погружении».

Через неделю, за несколько минут до того, как он должен был выйти на сцену, на сей раз в роли Голубой птицы, в гримерку к нему принесли три письма, переправленные с помощью посольства: от матери, от отца и от Пушкина.

«Письмо от Пушкина было сокрушительным. Казалось, что единственный человек, который хорошо меня знал, не может, не в состоянии меня понять. Он писал, что Париж – город упадочный, его загнивание только развратит меня, если останусь в Европе, то потеряю не только балетную технику, но всю свою нравственную целостность. У меня есть только один выход: немедленно вернуться на Родину, так как в России никто и никогда не поймет моего поступка».

В коротком письме отец говорил, что не может поверить, чтобы его сын мог предать родину и что за то, что я сделал, нет прощения.

«Приезжай домой, – умоляла мать в телеграмме, – приезжай домой».

Опустошенный, но решивший не уступать эмоциональному шантажу, намеренно рассчитанному так, чтобы испортить ему выступление, Рудольф решил выйти на сцену и забыться в танце. Ему не терпелось показать Западу «настоящую Голубую птицу Мариинки». Он подозревал, что здесь может произвести гораздо большее впечатление, чем в России, где его интерпретацию в основном критиковали («Дуэт – нежная мольба о любви, но Нуреев свирепо разрывает ее тонкую материю», – писала Вера Красовская). Но Рудольф вышел ближе к концу второго акта, когда началась какофония выкриков и свиста. Группа из 40 или 50 коммунистов в зрительном зале ждала этого момента, чтобы начать свою демонстрацию. «В Москву! Предатель!» – выкрикнул один голос. «В Будапешт!» – отозвался другой. Их крики заглушали крики «Браво! Да здравствует свобода! Да здравствует Нуреев!» со стороны поклонников на балконе. В зале началась настоящая буря. Из зрительного зала на сцену полетели помидоры, банановые шкурки и монеты. Рудольф почти не слышал музыки, однако продолжал танцевать, ощущая странное отчуждение и безмятежность. Деструктивное поведение коммунистов лишь укрепило его уверенность в себе. Впервые, как он признавался Рене Сирвену, он понял, что правильно поступил, отрезав себя от СССР – «с его режимом подлецов».

Удовлетворение он испытал и когда выяснилось, что роль, которая в России считалась его наименее успешной, на Западе станет его визитной карточкой. Раньше никто не понимал, что он пытается противопоставить стандартному изображению Голубой птицы, «совершая волнообразные движения руками и телом, как будто балансирует перед грациозным, но бессмысленным полетом». То, что ленинградским критикам казалось «неряшливой импровизацией», на самом деле было намеренной попыткой Рудольфа передать ощущение порыва и идеализма – «показать, как птица… рвется на волю». Но теперь, подхлестнутый ощущением мира и легкости, он понял: зрители видят не только, как великий танцовщик подражает невесомости птицы, но и символический подвиг: «Нуреев выбирает свободу у нас на глазах».

Глава 6

Схватить удачу за хвост

Желая вознаградить Рудольфа за его успех и дать ему немного развеяться, Раймундо и Клара предложили на выходные всем вместе поехать на юг Франции. Они полетели в Ниццу и остановились в «Резерве», вилле-отеле терракотово-розового цвета в Болье-сюр-Мер, где имелись собственный пляж и порт. Рудольф не верил своим глазам, наблюдая за роскошной жизнью на Ривьере – яхты, залитые огнями казино, быстроходные машины… Но больше всего ему понравились Музей Пикассо в Антибе, маленькая белая часовня в Венсе с интерьерами Матисса и плавание за скалами в Кап-д-Антибе. Влюбившись в Лазурный Берег – «Мне сказали: здесь так даже зимой», – он долго смотрел на горы над Монте-Карло, а потом сказал друзьям, что когда-нибудь у него здесь будет собственный дом.

Остаток июля 1961 г. прошел без событий в жарком, пустом Париже, где Рудольф учил французский по учебнику Assimil, который он везде носил с собой, и посещал почти все культурные мероприятия, от выставки Гюстава Моро в Лувре до гастролей мексиканского балета и французской версии мелодрамы Джона Форда «Жаль, что она блудница». В спектакле, поставленном Лукино Висконти, играли «самые красивые молодожены Европы», Ален Делон и Роми Шнайдер, которые впервые вышли на театральную сцену. «Делон не умел играть на сцене, но кому какое дело? – говорит Питер Эйр. – В зрительном зале сидели многочисленные гомосексуалисты и просто пожирали его глазами. Он был так красив».

Однако в основном Рудольф в то время расширял свой кругозор в области кино. Он посмотрел шоу, посвященное творчеству первопроходца немого кино и настоящего волшебника Жоржа Мелье, а также несколько фильмов с участием кумира 1940-х и 1950-х гг. Жерара Филипа. Культ Филипа усилился после его недавней смерти; в его красоте и великолепной игре (особенно в фильмах «Дьявол во плоти» и «Красное и черное») Рудольф видел собственное отражение.

Кроме того, он несколько раз приходил в студию на площади Клиши, чтобы посмотреть, как репетирует Виолетт Верди. Раймундо недавно их познакомил, и они сразу же подружились, получив друг от друга сильное впечатление. Увидев, как Рудольф танцует в обеих ролях в «Спящей красавице» де Куэваса, Виолетт была очарована его пластичностью. «Он не просто пользовался телом правильно и четко, как поступал бы обычный танцовщик. Он пользовался своим телом поэтично – как инструментом поэтического исследования».

Верди, которая тогда по контракту работала в труппе «Нью-Йорк Сити балет», в то время не выступала в Париже. Рудольф как зачарованный смотрел, как она выполняет экзерсис с наставником и хореографом Виктором Гзовским, учеником балерины Евгении Соколовой. Когда занятие заканчивалось, Рудольф ждал Верди. Ему не терпелось обсудить старинные русские методы работы Гзовского и уникальную фразировку упражнений. «Рудольф тогда еще только пробовал почву для себя, и у него было немного больше времени для того, чтобы разговаривать со всеми. Мне он показался очень милым… очень открытым, любопытным… он интересовался абсолютно всем, что было хорошего».

Все больше влюбляясь в Париж – «его людей, его свободу, его безделье», – Рудольф теперь гулял без охраны, хотя, судя по архивным данным КГБ, его жизнь и здоровье по-прежнему подвергались серьезной угрозе. Если он гулял не один, то обычно проводил время с Кларой, чья образованность и шик по-прежнему отождествлялись у него с притягательностью самого города. «Наши отношения связаны со всем, что мы делали там вместе». Однажды, чувствуя, что она слишком привязывается к нему – «Ему было 23, мне 21, это было очень романтическое чувство», – Рудольф показал ей фотографию, которую постоянно носил с собой в бумажнике. «Это был мальчик. Рудольф рассказал, что он живет на Кубе и танцует в труппе Алисии Алонсо. Конечно, я поняла, что он хотел мне сказать: я молод, но не совсем невинен».

Инстинктивно уклончивый, Рудольф объединил Мению с Тейей, о котором последнее время много думал. Как-то ночью, когда ему было особенно одиноко, Рудольф позвонил в квартиру его матери в Берлин, зная, что Тейя приехал домой на каникулы. Его сестра Уте помнит два или три звонка Рудольфа на той неделе. Один раз они с Тейей проговорили 45 минут. «Он сказал Тейе: «Приезжай ко мне, я так одинок. Здесь, на Западе, мы можем быть вместе и оба сделаем карьеру». Через полгода, желая защитить своих близких и дистанцироваться от друга-«невозвращенца», Тейя скажет на допросе в Штази, что из-за звонков Рудольфа он «сильно ссорился» с матерью, которая желала знать, кто это звонит ему с Запада. «Я успокоил ее, сказав, что звонит человек из Театра имени Кирова, который находится в Париже». На самом деле Йоханна Кремке знала об отношениях своего сына со знаменитым Нуреевым, которого он часто упоминал в письмах. Единственный раз они повздорили из-за желания Тейи присоединиться к Рудольфу. «Ему пришлось делать выбор: лучший друг или мать». Властная мать, которая после развода растила детей одна, не ослабляла над ними контроля. Она настояла, что сначала Тейя должен получить диплом в Ленинграде. «Подожди до выпуска – осталось всего два года. Тогда можешь ехать». Хотя Тейя «очень расстроился», он согласился доучиться и вместе с матерью и сестрой поехал на каникулы на Балтийское море.

В конце июля в Париже проходила Неделя моды; нью-йоркский фотограф Ричард Аведон, который снимал коллекции для журнала Harper’s Bazaar, договорился о съемке со звездным русским «невозвращенцем». Два ведущих американских глянцевых журнала конкурировали за мировой эксклюзив. В журнале Vogue работал Ирвинг Пенн, но фотосессию с Рудольфом получил Harper’s Bazaar, поскольку Аведон дружил с Раймундо. Снимок Нуреева, сделанный Пенном, появился лишь в октябрьском номере Vogue. В мае Аведон сделал двойной портрет Раймундо и Жаклин де Рибе. По его замыслу, они смотрелись друг в друга, как в зеркало – «урок нарциссизма», который привел к тому, что Раймундо как о большой услуге попросил фотографа сделать рекламные снимки Рудольфа. «Я сказал, что сниму его при условии, что Нуреев будет позировать для журнала». 38-летний Аведон уже сделал портреты многих звезд из мира искусства. Он фотографировал Жана Кокто, Мэрилин Монро, Игоря Стравинского, Пабло Пикассо, Альфреда Хичкока, Леонарда Бернстайна, Брижит Бардо, Мэй Уэст, Т. С. Элиота, Эзру Паунда – и сам прославился почти так же, как герои его фоторепортажей. Именно он послужил прототипом для фильма 1956 г. «Забавная мордашка», в котором модного фотографа Дика Авери сыграл Фред Астер.

В сопровождении Клары, которая, впрочем, скоро ушла, Рудольф пришел в арендованный танцевальный зал неподалеку от отеля «Сан-Режис», где его уже ждали фотограф и его помощники. Первым этапом съемок Аведон всегда считал хорошо отработанный ритуал общения: расслабившись, герой фотосессии позволял разглядеть свою подлинную натуру и показать ее на портретах. Рудольф, который с самого начала держался совершенно непринужденно, поразил Аведона своим умом и чувством прекрасного.

«Он был таким открытым, так хотел общаться, дружить. Он сказал, что прочел «Над пропастью во ржи», что меня поразило». Восхищение было взаимным. В искрометном, по-мальчишески живом Дике Аведоне с его «лексиконом Холдена Колфилда» Рудольф нашел родственную душу с той же страстью к искусству во всех его формах и тем же бесконечным желанием все знать. «Мне показалось, что я знакомлюсь с первым западным другом».

Отдавая дань блеску и красоте Рудольфа, Аведон сосредоточился на лице и обнаженном торсе танцовщика, а также попросил его принимать разные позы, ловя выражения его лица, на котором отражался весь спектр эмоций – вызов, обида, незащищенность, веселье, томная чувственность… Фотограф просил танцовщика позировать с взъерошенными волосами и полузакрытыми глазами. Через несколько часов Аведон сказал Рудольфу, что хочет сфотографировать его обнаженным. «Твое тело просто необходимо увековечить – каждый его мускул. Потому что это тело величайшего танцовщика в мире». Рудольфа не пришлось долго уговаривать. Как многие представители его профессии, он не был ханжой, а к своей сексуальной привлекательности относился как к еще одному проявлению физической красоты. «Кто сделает это лучше меня?» – сказал Аведон, и Рудольф согласился. Он ощущал полное единение с фотохудожником – самым театральным из фотографов, для которого «каждый удачный случай был спектаклем; каждый его натурщик – актером; каждый образ – сценой». Сняв оставшуюся после тренировки одежду, Рудольф начал позировать. Аведон сделал серию снимков, запечатлев танцовщика в полете. Другие его позы выглядели душераздирающе дикими, хотя и сравнительно скромными. Вдруг Рудольф, без всяких подсказок, застыл на месте, повернулся лицом к камере и посмотрел прямо в объектив.

«Я продолжал фотографировать, а он медленно поднял руки, и вместе с руками встал и пенис. Он как будто танцевал всеми своими органами. Все его тело отвечало на такое самолюбование. По-моему, то был самый потрясающий момент, когда слова не нужны – было так красиво, что трудно поверить. Передо мной разыгрывалась настоящая нарциссическая оргия. Одиночная оргия».

На следующее утро, полный раскаяния и помня слова из письма Пушкина, что Париж – город упадка, который развратит его, нарушит его нравственную целостность, Рудольф решил зайти к Аведону и попросить фотографа уничтожить последние негативы. «Он вошел ко мне и просто сказал: «Я покинул Россию – это само по себе скандал. Теперь я делаю именно то, чего они от меня ждут». Убедив Рудольфа в том, что снимки необходимо сохранить – «Когда ты состаришься, тебе захочется посмотреть на то чудо, каким ты был», – Аведон вызвал помощника. Тот сходил в лабораторию и вернулся с конвертом, который передал Рудольфу. Затем танцовщик подошел к Аведону вплотную и снял с него очки. «Посмотри мне в глаза, – прошептал он, – и скажи, что здесь все негативы». Аведон не отвел взгляда; его глаза налились кровью от усталости. Он всю ночь проявлял снимки. Он повторил: «Здесь все негативы. Только не уничтожай их». Довольный, Рудольф ушел.

В фотокамере Аведона осталась одна не до конца отснятая пленка. Через тридцать семь лет, желая напомнить об эротическом кумире 1960-х, фотограф решил опубликовать один из нескольких оставшихся снимков обнаженного Нуреева: анфас во весь рост. Снимок попал в его книгу «Шестидесятые». Время от времени Рудольф изображал враждебность по отношению к Аведону. Так, однажды он вдруг принялся утверждать, будто Аведон продал один из его снимков «ню» в ЦРУ, «где им воспользовались для листовки, направленной против гомосексуализма»[31].

На самом деле его враждебность была не более чем капризом; в последующие годы Рудольф не только охотно позировал Аведону еще несколько раз, но, увидев снимки впервые, признался: «Так и знал, что он меня поймет». Раскрывая то же движение, которым фотограф так восхищался у Фрагонара, фотографии Аведона переводят сексуальность Рудольфа в идеальную плоскость, сохраняя при этом «живой нерв, а не только позу»; в то же время фотографии «ню» служат «terrible et merveilleux miroir («ужасным и чудесным зеркалом»), о котором Кокто писал Аведону в благодарственной телеграмме; свидетельством ранимости, а также сверхчеловеческой мужественности – открытым признанием того, что он вступил в новую жизнь без всего, «почти такой же голый, как когда… родился».

Примерно в то же время Рудольф, который мечтал связаться с Баланчиным, но «не смел» сделать это сам, попросил Оливье Мерлена написать Баланчину от его имени. Критик был его самым пылким сторонником; кроме того, Рудольф знал, что Мерлен и Баланчин находятся в очень хороших отношениях (в 1947 г., после увольнения Лифаря, когда Баланчин временно исполнял обязанности балетмейстера в Парижской опере, он очутился в паутине заговоров и интриг, и именно Мерлен сделал все возможное, чтобы поддержать нежеланного «чужака»). В письме от 6 августа Мерлен рассказал Баланчину, что Нуреев очень хочет приехать в Америку и выступать с труппой «Нью-Йорк Сити балет». Он привел подробности тогдашнего контракта танцовщика и добавил, что Нуреев может приехать в Нью-Йорк в сентябре, когда труппа де Куэваса разъезжается в отпуск.

Прибывший через две недели ответ Баланчина дружелюбен, но тверд. Хотя ему явно не терпится познакомиться со своим молодым соотечественником, он ясно дает понять, что в сентябре Рудольф не сможет танцевать в его труппе, поскольку не успеет изучить репертуар; к тому же Баланчин не планирует ставить те балеты, в которых выступает танцовщик.

«Я предлагаю следующее. В сентябре, когда Нуреев будет здесь, пусть придет и посмотрит все наши спектакли. Мы с ним поговорим и выясним, нравятся ли ему наши балеты, наш стиль танца, наша музыка, наша маленькая сцена; он познакомится с теми, с кем он будет работать, в спокойной обстановке.

Как тебе известно, в нашей труппе нет приглашенных звезд. Мы не стремимся выделять кого-то одного. Если Нуреев поступит к нам, ему придется войти в труппу на постоянной основе. Вот почему я предлагаю, чтобы в сентябре, когда он к нам приедет, он посмотрел на нас и сам решил, доставит ли ему удовольствие наша совместная работа… Пожалуйста, передай Нурееву, что мы не заключаем долгосрочные контракты… Таким образом, артисты не привязаны надолго к одному месту и всегда в состоянии планировать свое будущее».

Ответ хореографа разочаровал Рудольфа. Во время следующей встречи с Аведоном он сказал, что Баланчин пригласил его в труппу, но не на правах звезды. «Может быть, если он увидит, как я танцую, он сделает для меня исключение? Как по-твоему?» – спросил Рудольф. Он решил ждать удобного случая.

В конце того же месяца они с Раймундо снова поехали на Ривьеру. На сей раз они поехали на машине, белом «шевроле» с откидным верхом. Поездка заняла два дня; оба успели хорошо загореть. Раймундо решил просветить Рудольфа в искусстве savoir vivre (умении жить); он одел его в дизайнерские костюмы и рубашки – до того дня Рудольф никогда не видел запонок – и водил его по пути по самым лучшим ресторанам. При своем поразительном сходстве с Жаном Кокто Раймундо вовсе не был тем типажом «хорошенького мальчика», который нравился Рудольфу. Тем не менее танцовщик признался нескольким друзьям, что Раймундо стал первым мужчиной, который его соблазнил. «Ничего подобного», – возражает Жаклин де Рибе, которая в то время сохраняла близкие отношения с директором труппы. Впрочем, по ее словам, во время их совместной поездки Рудольф признался Раймундо, что он гомосексуал. «Он сказал, что сбежал из России, потому что из-за этого ему было там слишком трудно жить».

Джеймс Дуглас, американец, живший во Франции и хорошо знавший их обоих, отнесся к такому рассказу столь же скептически. «Раймундо был слишком женственным, слишком тощим и эксцентричным. Но они замечательно проводили вместе время, потому что с ним было весело и он обожал скандалы».

Раймундо в самом деле оказался занимательным спутником, хотя он бывал ужасно непредсказуемым и легковозбудимым: «Все превращалось в драму». Его же, в свою очередь, все больше отталкивало «неприличное» поведение Рудольфа, особенно его неблагодарность. «Он был очень избалованным и все принимал как должное – постоянно изображал большую-пребольшую звезду с большим-пребольшим прошлым».

На юге Франции их пригласил к себе майор Поль-Луи Вейлер[32], богатый финансист и меценат. Среди двадцати четырех его объектов недвижимости (в том числе виллы «Трианон» в Версале) была «Королева Жанна», которую он построил в коммуне Борм-ле-Мимоза в начале 1930-х гг. Именно там каждое лето майор собирал свой тщательно подобранный «двор» (за что Грета Гарбо прозвала его «Полем-Луи XIV»). Костяк «двора» составляли крупные буржуа, которые смешивались с молодежью Сен-Жерменского предместья, европейскими монархами (как коронованными, так и некоронованными), политиками, финансистами, экономистами, писателями, звездами немого кино и «новой волны», а также последними признанными красавицами. Критериями отбора служили имя, талант, ум и грация: «Там встречались нувориши (новые богачи) и новые бедняки».

Въехав в огромные ворота, Рудольф и Раймундо покатили по длинной частной дороге в густом сосновом лесу. Наконец они добрались до роскошной виллы в прованском стиле, выстроенной на утесе над длинным песчаным пляжем. Совсем недавно сменивший один мир на другой, Рудольф попал в третий – райский анклав, посвященный удовольствиям, который леди Диана Купер когда-то назвала «Вавилоном красоты, стыда, плоти и гедонизма». Их встретила Жаклин де Рибе, которая приехала раньше; она наморщила нос, рассматривая их яркую машину с откидным верхом. «Меня позабавило, что на Рудольфа так легко можно было произвести впечатление». Вначале они были единственными гостями, с которыми Вейлер обращался чудесно; он всегда был особенно обаятелен в присутствии звезд. Виконтессе, тоже звезде светского общества, которую в прессе превозносили за элегантность и стиль, выделили лучшие апартаменты. «Рудольфу отвели вторые по значимости, а Раймундо третьи». Первой после них приехала симпатичная молодая старлетка, которая появилась в выпуске Paris Match за ту неделю, но, найдя ее неинтересной, Рудольф не попытался заговорить с ней: «Он ни с кем не стремился подружиться – возможно, потому, что очень плохо говорил по-английски. Откровенно говоря, он не получил и воспитания, подходящего для нашего мира. Тогда он был настоящим беженцем – очень советским и диким. Он не различал подлинную доброту и вежливость – не знал, что и когда нужно говорить».

Через несколько дней Рудольф, который в основном молча наблюдал за всеми и лишь иногда отпускал какое-нибудь замечание, начал чувствовать себя «узником в золотой клетке». Майор собственнически относился к гостям и не одобрял, когда кто-то самовольно уезжал – пусть даже за покупками в Сен-Тропе. А Рудольф неожиданно объявил, что больше не может оставаться на вилле, хотя это означало, что он не увидит своего кумира Чарли Чаплина, который должен был вскоре приехать туда. Примерно в то же время Тейя и его близкие оборвали каникулы на Балтике, услышав от туристов, что в Восточном Берлине стоят русские танки. Они поставили палатку «вдали от цивилизации», где не было радио, а вернувшись домой, с ужасом поняли, что они, как и все остальные жители Восточного Берлина, стали узниками. «В июле Тейя еще мог уехать, – сказала Уте Кремке. – В августе появилась Стена».

Тем временем и близкие Рудольфа, и его русские друзья ощутили на себе последствия его побега. Через несколько дней, допросив его преподавателя английского Георгия Михайловича, агенты КГБ нагрянули в институт к Любе. Их интересовало, упоминал ли танцовщик о том, что хочет остаться на Западе. Не зная о разговоре Рудольфа с братом, Люба все убежденно отрицала. И Леонид не выдал Рудольфа; следующие десять лет его не повышали на работе. Тамару Закржевскую исключили из университета под тем предлогом, что учитель должен быть благонадежным. Проведя почти все лето в унынии и апатии, она слонялась по дому, «думая и вспоминая». Поскольку телефона у нее не было, она каждый день ходила к Пушкиным – вдруг они получили какие-нибудь новости. Они втроем были вместе, когда в Ленинград вернулся багаж Рудольфа. Они осматривали его с какими-то двойственными чувствами. «Когда мы нашли костюм к «Легенде о любви», одно мы поняли наверняка: бежать Рудик не собирался».

Пушкин не сомневался: он мог бы убедить Рудольфа вести себя в Париже осмотрительнее, если бы кто-то связал их на раннем этапе гастролей. «Он обвинял Сергеева в том, что тот этого не сделал», – сказал старый друг Пушкина Дмитрий Филатов. Александра Ивановича просили поехать в Париж и привезти танцовщика назад, но было уже поздно: его сердце не выдержало бы путешествия. Они с Ксенией находились под сильным давлением. Их не только без конца таскали на допросы. От них отвернулись многие друзья – некоторые буквально: они переходили на другую сторону улицы, чтобы не здороваться с ними. А из-за того, что обоих считали наставниками изменника Родины, многим студентам родители запрещали приходить к Пушкиным домой. Правда, как ни странно, Александра Ивановича избавили от унижения, которого он страшился больше всего – с работы его не уволили. Произошло это благодаря вмешательству Валентина Шелкова, которого Рудольф всегда считал своим врагом. Директору училища, сохранившему верность своему бывшему учителю, удалось убедить начальство в том, что Пушкина следует оставить на работе. «При всей моей антипатии к нему за это я его уважаю», – сказал о Шелкове Барышников[33].

Однако Пушкину несколько раз пришлось съездить в Москву, в Министерство культуры, где он осудил поведение своего ученика. «Он знал, что Рудик поймет: его обвинения неискренни». Принадлежа к поколению, которое пережило годы террора, он был «очень напуган всем происходящим, – говорит Барышников. – Александр Иванович был продуктом советского режима и совершенно подавлен». Даже с близкими друзьями Пушкин почти не говорил ни о Рудольфе, ни о своих допросах. «Но Ксения Иосифовна рассказывала нам, что происходит, причем с большим юмором», – вспоминал Дмитрий Филатов. Поскольку Ксении не нужно было делать карьеру, ей нечего было терять. Не боясь властей и отчаянно желая связаться с Рудольфом, она слала ему одну телеграмму за другой, но все они возвращались к ней: его адрес был неизвестен.

В Уфе КГБ преследовал близких Рудольфа, которые также получали угрозы. Хамет очень злился и счел себя обязанным отречься от Рудольфа, а Фарида с самого начала не дрогнула и не отказалась от сына. Когда ей велели «отречься» от сына на партийном собрании, она положила партбилет на стол и вышла. Взбешенная замечанием, сделанном на одном из многих допросов в КГБ на улице Ленина: «Если вы так по нему скучаете, велите ему вернуться», она в отместку воинственно заявила: «Вы так говорите только потому, что хотите провезти его мимо меня в машине с зарешеченными окнами». Но, когда в КГБ ей дали европейский номер телефона и велели позвонить сыну, она не скрывала радости, хотя и понимала, что их разговор будет прослушиваться. Она была благодарна за возможность поговорить с Рудольфом.

В конце августа Рудольф присоединился к труппе де Куэваса на нормандском курорте Довиль, где еще сохранялась атмосфера 1920—1930-х гг. В свое время маркиз де Куэвас был в прекрасных отношениях с месье Андре, владельцем казино, и по традиции труппа давала там представления в летний сезон.

Рудольф жил в «Нормандии», самом элегантном отеле в городе, похожем на провинциальную усадьбу, обшитую тесом, с окнами на море.

Однажды в его номере зазвонил телефон. Сняв трубку, он с изумлением услышал голос матери. «То есть что им известно о Довиле – они даже не слыхали о Довиле!» Наученная сотрудниками КГБ, Фарида тут же набросилась на него со словами: «Ах, твоя родина, твои родители и так далее…» Рудольф ее перебил: мать забыла задать ему один важный вопрос: счастлив ли он? «Ты счастлив?» – спросила она. Да, ответил Рудольф, он счастлив. «Тем все и закончилось. Иногда приходится напоминать… Что мой долг не только быть вечным сыном, но и жизнь должна принадлежать мне. Она меня родила. А я один. Я должен строить свою жизнь… У меня есть долг… более важный… перед моим талантом».

От тех, кто уже помог ему добиться цели, кто продвигал его талант, он постепенно избавлялся – например, от Клары. Она существовала в мире, который больше не представлял для Рудольфа интереса. Клара поехала за ним в Довиль, но, удрученная его эгоизмом и бесконечными требованиями, постепенно охладевала к нему. «Я восхищалась его работоспособностью: ему всегда было мало – он работал без устали… Без конца репетировал с партнершами. Кроме того, он всегда был прав. Но в жизни… он оказался невозможен: слишком утомительный и слишком деморализующий». На фотографии, снятой в начале лета в саду у женевского шале, они выглядят счастливой парой. Рудольф, на котором ничего нет, кроме тесных плавок, уговаривает Клару попозировать на камеру, положив руку ей на плечи. Одетая с характерными для нее шиком и скромностью, в платье до колен, плотно сдвинув ноги в классических туфельках, она прижимается к Рудольфу, застенчиво спрятав лицо у него на груди.

Клара признает, что была невероятно увлечена танцовщиком, находила его умным, интересным и сексуальным. Тем не менее она не готова была ради него пожертвовать собственной жизнью. «Он по-прежнему глубоко трогал меня, но проходит время, и ловишь себя на том, что говоришь: «Ах, брось!» То же произошло и со мной».

«Клара помогла ему обрести свободу, а после того… ну… Руди есть Руди, – сказал Пьер Берже. – Он не был джентльменом и прекрасно умел манипулировать людьми. Клара не могла с этим смириться».

Как оказалось, внимание Рудольфа переключилось на другую особу, прибывшую в Довиль на той неделе, – на женщину, напрямую связанную с двумя людьми, с которыми ему хотелось познакомиться больше других. 36-летняя Мария Толчиф, самая прославленная американская прима-балерина, была не только женой и музой Джорджа Баланчина, но и партнершей Эрика Бруна (их вариацию «Черного лебедя», которая исполнялась «Американским театром балета» на гастролях в Ленинграде, Рудольф пересматривал снова и снова в записи Тейи). Переживая разлад в отношениях с очередным мужем, Мария решила ненадолго уехать в Европу. Во Францию она приехала с трехлетней дочерью Элизой, желая сюрпризом нанести визит сестре, балерине Марджори Толчиф. Звезда балетной труппы Парижской оперы, где первым танцовщиком и хореографом был ее муж Жорж (Георгий) Скибин, Марджори видела Рудольфа в роли Голубой птицы и сразу же написала Марии об «этом сенсационном мальчике». Поскольку, когда приехала Мария, Скибины уже уехали на гастроли с труппой в Южную Америку, Мария решила на несколько дней свозить Элизу и няню-швейцарку на море и сняла номера в «Нормандии». В первый вечер, гуляя по городу, она заметила фотографию Рудольфа на афише труппы де Куэваса, а придя в отель, сразу же узнала его в вестибюле.

«Не успела я перевести дух, как он бросился ко мне. Он представился, потянувшись к моей руке и пожав ее. «Я очень рад… познакомиться с вами, мисс Толчиф… Я очень хорошо знаком с вашей карьерой». Я улыбнулась, вежливо ответила: «Спасибо» – и отвернулась. Но он не собирался отпускать меня».

В жизни Рудольфа случился очередной судьбоносный момент. Он понял, что у него появился еще один шанс подтвердить, что нужно быть хозяином своей судьбы и уметь ловить удачу за хвост. «Прошу вас, – продолжал он, – у меня есть предложение… Пожалуйста, приходите вечером посмотреть, как я танцую». Мария покачала головой и объяснила, что она только что приехала. «Может быть, завтра». Но нет, нужно было, чтобы она увидела его тем же вечером. Она смотрела на молодого танцовщика, который не сводил с нее взгляда, такого откровенного и мальчишеского, и тоже невольно смотрела на него. «Я ничего не могла с собой поделать. Я не могла оторвать от него глаз». – «Ладно, – сказала она. – Сегодня».

Несмотря на то что сцена казино в Довиле, где Рудольф исполнял па-де-де из «Дон Кихота» с Розеллой Хайтауэр, была крошечной, его исполнение потрясло Марию. Она никогда не видела, чтобы шене крутили на такой скорости. «Помню, я еще подумала, что Руди – настоящее явление. Он уникален». После представления они пошли выпить, и Рудольф ловил каждое ее слово о Баланчине. Он признался, что мечтает поехать в Америку и поработать со знаменитым хореографом. Об их с Баланчиным переписке он не упомянул. «Он все говорил о каком-то любительском фильме, снятом одним другом, когда мы с Эриком танцевали в России». Рудольф сказал: одной из причин, по которой он остался на Западе, было желание научиться танцевать как Брун, и он решил поехать в Данию и заниматься у педагога Бруна, Веры Волковой, уроженки России, подруги детства Пушкина. Мария, которая вскоре должна была дебютировать в труппе «Датский королевский балет» в паре с Эриком Бруном, предложила взять его с собой в Копенгаген, чтобы их познакомить.

Мария Толчиф и Рудольф каждый день встречались в Довиле; утром они вместе выполняли экзерсис. Обладавшая жесткой техникой, Мария олицетворяла силу, скорость и размах американского неоклассического стиля. Легендарный критик Эдвин Денби назвал ее «самой дерзкой и самой блестящей представительницей классики аллегро». Впечатленный до глубины души, Рудольф умолял Марию дать ему частный урок по технике Баланчина, но она отказалась, объяснив, что никаких особенных приемов у Баланчина нет: «Сегодня он делает так, а завтра эдак». Кроме того, он произвел на нее такое сильное впечатление, что она «не собиралась учить Рудольфа Нуреева, как тянуть носки».

Когда у артистов де Куэваса начался летний отпуск, Рудольф попросил Марию поехать с ним во Франкфурт, где он должен был танцевать в «Призраке розы» и исполнить отрывки из «Жизели» для съемки немецкого телевидения. Так как у нее оставалось свободное время до поездки в Копенгаген, она согласилась. Оставив Элизу с няней в Довиле и дав Рудольфу несколько уроков вождения по пути, Мария проехала через Германию и Францию к дому Скибинов в Севре, разминувшись с сестрой и ее мужем.

У него испортилось настроение, когда они прилетели во Франкфурт и он понял, что произошло недоразумение: ожидалось, что он будет исполнять «Призрака розы», но никто не собирался учить его хореографии. Если не считать нескольких поз, которые он подсмотрел у Пьера Лакотта в Париже, остальное пришлось импровизировать. Получилась пародия на классическое исполнение этой вещи. Рудольф в венке из роз, нелепо похожий на девушку, замирал в кресле, освобожденном Гизелой Дееге, танцевавшей Девушку; он часто взмахивал руками, вскидывая их над головой, и добавил к своей партии несоразмерно мужественные шене и мощные прыжки. Но заметнее всего ощущалось провисание классического стиля. Ему не хватало долгих ежедневных репетиций, какие были у него в Кировском театре, из-за чего исполнение казалось таким же ненастоящим, как и его выходы тридцать лет спустя в представлении памяти Дягилева. Его трактовка роли Альберта (с Ириной Скорик) была более утонченной, хотя в соломенном парике и мешковатых лосинах он выглядел настоящим люмпеном. Ему еще было очень далеко до того романтического Нуреева, который приведет Запад в восторг в «Жизели».

У Рудольфа с самого начала не сложились отношения с руководителем программы, уроженцем России Вацлавом Орликовским. В Германии Орликовского считали первоклассным хореографом, но оказалось, что у Рудольфа он не имеет авторитета. «Ничто не производит на него впечатления, кроме собственного совершенства», – жаловался Орликовский журналисту, пересказывая, как танцовщик неоднократно просил его отложить финальное выступление, потому что ему нужно больше времени на репетиции.

Положение осложнялось еще и тем, что Рудольф очень тосковал по дому. Орликовский пишет о том, как он сидел на набережной, глядя на заводские строения на том берегу, как будто они напоминали ему Неву, и почти весь день слушал музыку, проигрывая симфонию Скрябина «иногда по три, пять, десять раз подряд». Тогда Скрябина на Западе почти не знали, но он был любимым композитором Рудольфа и культовым композитором в России. Подобно поэтам Серебряного века, которых Рудольф тоже любил, Скрябин считал искусство высшей формой познания, духоподъемным средством, которое обеспечивает трансцендентный переход в божественное состояние. Рудольф не верил в божественное начало скрябинского «супериндивидуалистического я»; он сам был солипсистом до мозга костей. Тем не менее Симфония № 3 («Божественная поэма») с ее мятежным героем, стремящимся к свободе, как будто рассказывала о нем, неспешно перечисляя все превратности судьбы, сомнения и тревоги, через которые проходил он сам.

Рудольф повсюду возил с собой тяжелый чемоданчик с пластинками. Он напомнил Марии молодого Баланчина – «музыка составляла всю его жизнь». Он признался, как он завидует ее музыкальной подготовке (Мария была первоклассной пианисткой), и поведал, что когда-нибудь он хочет стать дирижером. Хотя их разговоры во время совместных прогулок или ночных посиделок у реки, когда они держались за руки, редко уходили от «балета, Баланчина и Эрика», Мария поняла, что все больше «испытывает нежность» к этому красивому, романтичному юноше – «настоящему русскому мальчику». Она тоже отличалась поразительной красотой: высокая, длинноногая, смуглая, с экзотической внешностью, унаследованной от отца, американского индейца племени осейдж. Впрочем, Рудольфа больше всего интересовали ее знания и опыт. А еще ему нравилось, что с ней можно говорить откровенно, не скрывая свою гомосексуальность. Он открыто флиртовал с мальчиками, мимо которых они проходили по улице. Однажды, когда они поздно возвращались в отель, к ним подошел американский военный, который начал заигрывать с Рудольфом: «Не знаю – может быть, Руди строил ему глазки. Но, когда я воскликнула: «Как вы смеете!» – он вдруг вытащил пружинный нож… Руди схватил меня за руку, и мы побежали по улице».

Кроме того, Рудольф рассказывал – «и даже хвастал» – Марии, что он нравится женщинам. Он рассказал ей о своем романе с Ксенией. На сей раз Мария испытала шок. «Но, Руди, она жена твоего любимого учителя! Зачем ты так поступил?» – «Потому что она хотела», – ответил он. Однажды вечером она вернулась в их общий номер и обнаружила Рудольфа в своей постели. Дав себе время собраться с мыслями, она притворилась, будто ничего не заметила. «А потом Руди сказал – это было так мило! – «Мария… ты меня не видишь?» – Рудольф не испытывал никаких угрызений совести по поводу своего поведения; по замечанию одного балетного критика, «чего бы это ни стоило, он дойдет до конца. Нет ничего, на что он не осмелится, чтобы исполнить свое предназначение». И хотя Мария, уже понявшая, что Рудольф не способен на верность, решила не связываться с ним, она «не собиралась и отказываться от небольшого возбуждения».

Прошло много лет с тех пор, как она в последний раз так развлекалась. Каждую ночь они выходили в город, как дети, ходили в кино и ночные клубы, где она обучала Рудольфа танцевать твист. Привыкнув к близости с женщинами постарше, он не показывал признаков того, что физическая сторона их связи интересует его меньше. «Наоборот, – смеется Мария, хотя она в самом деле заметила, что он не преувеличивал, когда говорил, что одержим Эриком Бруном. – Он никак не мог оставить эту тему и снова и снова повторял, как он им восхищается».

Кстати, Брун внушал большую страсть и ей самой – «возможно, она была влюблена». В 1959–1960 гг. их пару считали идеальной, но Брун, расстроенный из-за требовательности Марии и растущего непонимания с Баланчиным, решил вернуться в Данию. В начале лета 1960 г. две звезды воссоединились на время шестимесячных гастролей «Американского театра балета» по странам Восточного блока, однако атмосфера оставалась напряженной. Отчаянно скучая по маленькой дочери и не имея возможности танцевать с Эриком, который отменил спектакли из-за травмы, Мария чувствовала себя «совершенно заброшенной».

К тому времени, как они добрались до Москвы, Эрик полностью восстановился и находился в отличной форме. Марию утешили восторженные отзывы на их па-де-де Черного лебедя, однако не могла не заметить, что вне сцены Брун старается ее избегать. В Тбилиси она стала «очень требовательной, очень агрессивной». Поскольку гастроли близились к завершению, Эрик решил поставить все точки над i: «Я просто не мог с этим справиться и сказал ей, что больше не хочу ни танцевать с ней, ни разговаривать с ней, ни даже видеть ее».

Весной следующего года он, впрочем, сменил гнев на милость. Во время бродвейского сезона они снова исполняли дуэт Черного лебедя, а также тесно сотрудничали над постановкой Биргит Кульберг «Фрёкен Юлия» по пьесе Стринберга. Через несколько месяцев, услышав об их успехе, новый директор «Датского королевского балета» убедил Эрика пригласить Марию станцевать его в Копенгагене. Так как она стала первой приглашенной американской звездой в Копенгагене, она решила согласиться. Гуляя по Франкфурту с Рудольфом, Мария позвонила Эрику из телефона-автомата за его счет, чтобы дать ответ.

Услышав, что она собирается приехать в Данию, Эрик сразу поспешил убедиться, что она согласится на его условие, которое он предложил в письме: за пределами театра они встречаться не будут. «Ну разумеется», – презрительно ответила Мария и рассказала, что они в Германии. Потом попросила угадать, кто сейчас ее спутник. Вначале Эрик не поверил, что она стоит на улице «с замечательным русским танцовщиком», Мария передала трубку Рудольфу. На несколько секунд тот лишился дара речи. Эрик Брун был единственным танцовщиком, которого он считал равным себе, даже Пушкин называл Бруна «откровением». Один Тейя относился к нему пренебрежительно. «Брун холоден», – заметил он, когда они вместе смотрели фильм, на что Рудольф ответил своим ставшим знаменитым оксюмороном: «Да, он холодный как лед: дотрагиваешься до него, и он тебя обжигает». Впрочем, вскоре Рудольф пришел в себя и сообщил Бруну, что хочет приехать в Данию. Наблюдавшая за ним Мария заметила, как у него засверкали глаза и какое восторженное выражение появилось у него на лице, как будто он понял, что теперь перед ним весь мир.

Когда они прибыли в Копенгаген, там их уже ждали Элиза и ее няня; они остановились в «Лангелине», небольшом пансионе возле театра, где Мария забронировала номера для всех. Услышав, что он будет спать в отдельной комнате и что «больше ничего не будет», Рудольф дружелюбно ухмыльнулся и посмотрел на часы: «Итак… Сколько еще ждать?» Позже в тот вечер они перешли площадь и вошли в отель «Англетер», где Мария заказала «Ред спешиэлз» (шампанское с соком) и позвонила Эрику из бара, пригласив его присоединиться к ним.

Был необычно теплый день для конца лета; войдя в бар, Эрик с удивлением увидел, что на молодом спутнике Марии свитер. Когда его глаза привыкли к полумраку, он отметил, что Рудольф, который был младше его ровно на десять лет, необычайно красив, «с определенным стилем… своего рода классом», а Рудольф, который, в свою очередь, смущенно разглядывал Бруна, был поражен классической красотой его благородного нордического лица – в любительском фильме Тейи его черты оставались неразличимыми. Хотя танцовщики не смотрели друг другу в глаза, Мария сразу поняла, что они понравились друг другу. Речь зашла о ближайших планах Рудольфа; на ломаном английском он ответил, что хочет танцевать в какой-нибудь ведущей европейской или американской труппе, но не знает, как этого добиться. Для разговора и чтобы дать Эрику понять всю глубину своего восхищения, Рудольф упомянул, как он заметил двух танцовщиков в Большом театре в их первый вечер в Москве. «Он знал, на кого он смотрит, и он видел нас там», – сказал Эрик своему биографу, Джону Грюэну, а Рудольф подтвердил: «Я умирал от желания поговорить с этими танцовщиками… но не посмел, потому что мне пригрозили исключением из училища… Поэтому разговаривал с ними глазами – просто глядя на них».

Напряженность между Эриком и Марией, которую они пытались скрыть натужной веселостью, не укрылась даже от Рудольфа. «Конечно, я сразу понял, что Руди заметил неловкость, – сказал Эрик. – Гораздо позже [он] упомянул, что ему тогда не понравилось, как я смеялся. Как бы там ни было, мне с трудом удалось просидеть с ними тот час». Эрик, которому не терпелось поскорее уйти, предложил заплатить по счету, но Мария настояла на том, что заплатит за себя, а за Рудольфа заплатила наличными, которые он дал ей на сохранение. Так как им показалось, что Рудольф не понял смысла выражения «каждый платит за себя», Эрик объяснил, что в Америке часто платят за все пополам. «Но мы не в Америке», – недоуменно пожал плечами Рудольф.

Следующие несколько дней он каждое утро встречал Эрика в репетиционном зале труппы; они обменивались несколькими словами. После занятий «у палки», когда танцовщики разделялись на две группы, Рудольф механически встал в центр первой группы, а Эрик, как обычно, остался позади второй. Хотя это означало, что они могли наблюдать друг за другом, Рудольфа озадачило, что коллеги не уступают Эрику почетного места, и он спросил: «Почему датчане тебя не уважают?»

На самом деле другие танцоры не испытывали особого уважения к нему самому. Потрясенные его беспардонностью, – Рудольф выходил вперед или останавливал весь класс, если темп оказывался для него слишком быстрым, – они не понимали, почему великий Эрик Брун общается с этим русским мальчишкой, чью манеру исполнения они находили дерзкой и сырой. Основатель их школы, живший в середине XIX в. хореограф и балетмейстер Август Бурнонвиль, учил танцовщиков быть скрупулезно сдержанными и с презрением относиться к тому, что он называл «очевидным сладострастием» виртуозного русского балета. Молодым датчанам Рудольф казался «грязным танцовщиком. Нечистым… своего рода безнравственным».

Зато Эрик, понимая, что Рудольф еще не отшлифован, сумел оценить его потрясающую силу и мужественность. Сам способный на блестящую «пиротехнику», он всегда был более открытым, чем его соотечественники. После выпуска в 1947 г., понимая, что Дания отгородилась от достижений мирового балета, он поступил в труппу «Лондонский столичный балет», чтобы познакомиться «с другой жизнью, другими телами, другим мышлением», а через полгода принял предложение «Американского театра балета». «Нельзя сказать, что я не благодарен датскому балету, но неизвестное почему-то влекло меня больше, чем известное».

Незадолго до приезда Рудольфа Эрик, которому недоставало ощущения конкурентной борьбы, понял, что зашел в тупик. «Смотреть, как двигается Рудик, было огромным вдохновением… Именно наблюдая за ним, я сумел освободиться и попытался освоить его расслабленность». Однажды вечером, когда они с Марией разогревались на сцене, Эрик попросил Рудольфа показать им обоим русский экзерсис у станка. Однако на половине показа Эрик вдруг объявил: «Мне очень жаль, но это так трудно для моих мышц, что я вынужден уйти».

Как и все датские танцовщики, Эрик привык к короткому, твердому станку. Почти все упражнения сосредоточены на ступнях, лодыжках и икрах; выполняя их, танцовщики добиваются блеска и легкости датской техники, но почти не делают плие и фондю, глубоких, пружинистых приседаний, которые развивают и смягчают прыжки в русской технике (прыжок Бурнонвиля, когда создается впечатление, будто танцовщики почти не касаются пола, гораздо пружинистее, чем русский баллон).

После того как он травмировал колено в Америке, делая плие, Эрик боялся: если он продолжит тяжелые упражнения адажио, он не сможет в тот вечер выступать.

Хотя Рудольф понимал, почему Эрик уходит, ему все же показалось, что его третируют. «Вначале я подошел к нему с комплиментами, положил перед ним свое сердце… А он наступил на него». В присутствии своего кумира Рудольф напоминал «мальчика с сияющими глазами», и он хотел быть с ним все время. «Руди обычно сидел в гримерке Эрика и просто глазел на него, – сказала Мария. – Смотрел, как тот одевается, красится, повязывает галстук…»

Хотя вначале Эрику было лестно, такое обожание все больше его раздражало: он очень ценил свою независимость. Глен Тетли, который в то время был в Копенгагене на гастролях с «Американским театром балета», вспоминает, как однажды вечером, выпивая, Эрик заметил: «Мария просто преследует меня, как и этот русский мальчик, с которым я должен встретиться. Что ж, он может подождать!» Заказав всем еще выпивку, он сидел в баре, болтая и смеясь с Тетли и танцовщиком Скоттом Дугласом, и его своеобразный, «довольно зловещий мефистофельский» хохот был слышен во всем зале. Вдруг из зала послышался крик: «Мы увидели это дикое татарское лицо с вытаращенными глазами… Он пришел в бешенство из-за того, что мы монополизировали Эрика. Рудольф выбежал вон, и Эрик вздохнул и сказал: «Я лучше его найду». Мы со Скоттом вышли следом, и Рудольф очень холодно поздоровался с нами. Он ждал на улице. Потом они с Эриком куда-то пошли вместе».

На следующее утро, когда Мария зашла забрать Рудольфа на репетицию, его в номере не оказалось. «Я пошла в театр, чтобы подождать его, и в конце концов они с Эриком появились – с большим опозданием. Я сразу поняла, что они провели ночь вместе». До того момента все три танцовщика очень старались закрепить легкие, рабочие дружеские отношения, и в студии, где они часто вместе репетировали, между ними наладилось исключительное взаимопонимание. «Это было чудесно, – вспоминала Мария. – Мы делали друг другу замечания, мы помогали друг другу. Рудольф был особенно хорош, когда помогал мне с прыжками». В результате они стали неразлучными, образовав такое тесное трио в духе «Жюля и Джима», что, когда Марию, которая считала, что ее роль похожа на роль героини «Жюля и Джима», сыгранную Жанной Моро, пригласили на свадьбу американского посла, она долго не могла решить, кого же из спутников ей взять с собой. Но после того, как у Эрика и Рудольфа начался роман и они вместе поселились в одном отеле в центре города, положение полностью изменилось. «Мужчины все больше привязывались друг к другу, и из-за этого Эрик отталкивал меня, что меня обижало. Я ценила наш творческий союз и черпала из него много вдохновения. Я не хотела, чтобы все заканчивалось».

Каждый день превращался в битву за внимание. Когда Эрик, которого Рудольф попросил поприсутствовать на его частном уроке с Верой Волковой, увидел, что в студии их уже ждет Мария, он тут же ушел, обидев всех. В другой раз, когда Рудольф сказал Марии, что они с Эриком хотят пообедать наедине, она устроила большой скандал, угрожая уехать из Копенгагена, если они не возьмут с собой и ее. Потом был вечер в доме у Эрика, когда Рудольф решил, что Эрик уделяет слишком много внимания Марии. Объявив, что он возвращается в отель, Рудольф вышел в прихожую и вызвал такси, удивив двух своих друзей владением английским. «В то время в Копенгагене я часто приходила в замешательство, – написала Мария в мемуарах. – Несмотря на всю его браваду, поладить с Рудольфом было легко. Он не уединялся. Зато Эрик манипулировал всеми, и я не понимала, какую цель он преследует. Находясь между ними, я никогда не могла понять, кто из них кем управлял». «Оглядываясь назад, – заметил Эрик в интервью Джону Грюэну, – я понимаю, что для нее то время было нелегким, и мне тоже пришлось нелегко. И конечно, то время оказалось очень сложным для Рудика».

И с профессиональной точки зрения тот период для Рудольфа отличался большой неуверенностью, потому что он не знал, что будет делать дальше. Ему очень хотелось покинуть труппу де Куэваса, где, как ему казалось, с ним обращались «как с уродцем или с диковинкой», но в конце сентября, когда его отпуск закончился, оказалось, что больше ему возвращаться некуда. «Должно быть, ему ужасно было наблюдать, как мы с Эриком репетируем, готовясь к спектаклям. Мы имели большой успех… а он испытывал большую грусть и одиночество. Только уроки у Волковой давали ему чувство цели». Дважды в день Рудольф занимался с Волковой, оригинальной личностью; в ее речи английские разговорные обороты накладывались на звукоподражание и яркую жестикуляцию, к которой она прибегала, добиваясь нужного эффекта. «Ты должен со сви-и-истом выбросить ногу!» – требовала она перед ассамбле, или, если он неправильно ставил рабочую ногу в аттитюде: «Ты обнимаешь такой красный английский столб [почтовый ящик цилиндрической формы]. Ты должен обнимать газовый фонарь!» Ученица Вагановой и Николая Легата, Волкова была первой, кто преподавал на Западе методику Кировского театра. В труппе «Датский королевский балет» ее очень уважали. Она вела там занятия уже десять лет. Когда она приехала, труппа застыла в своем развитии; танцовщикам, хотя крайне одаренным и прекрасно вымуштрованным, недоставало размаха, потому что у них не было опыта в других стилях помимо пестуемой романтической школы Бурнонвиля. «Она привнесла с собой русскую школу и как-то чудесным образом приспособила ее для нас, потому что мы по-прежнему могли хранить наше наследие», – говорит балерина Кирстен Симоне.

Однако Рудольф на том этапе расстроился из-за того, что пришлось вернуться к обучению, как в Кировском театре, – не ради этого он приехал учиться в Копенгаген. «Я не мог понять, зачем я там. Это было очень странно». Он-то надеялся, что Волкова поможет ему соединить динамизм русского балета с легкостью и точностью «Датского королевского балета», но понял, что он гораздо больше, чем Волкова, знает о методике вагановской подготовки. Когда Волкова училась в Санкт-Петербурге, Агриппина Ваганова только начинала формулировать свой метод преподавания и лишь позже, в основном под влиянием поэтической хореографии Фокина, выявила плавный, типично русский способ гармонизации всего тела в движении. «У нее [Волковой] была основа школы. Начало алфавита… Только первая буква».

Эрик, который считал себя многим обязанным Волковой, возмущался, когда Рудольф, наблюдая за занятиями в классе, то и дело повторял: «Это неправильно… это не по-русски!» – и пытался объяснить, что сделать то или иное па можно по-разному, не одним способом. Так же критично он подходил и к чисто датскому стилю, находя его «довольно скучным. Очень сухим, очень мелким, довольно пустым». Хотя ему нравились скорость, сложность и живость комбинаций, он замечал недостаточную легкость адажио и виртуозных пируэтов, а также видел па, которые «он не имел желания исполнять». Зато он восхищался тем, какое важное место Бурнонвиль отводил мужчине-танцовщику. В его па-де-де пара часто исполняла одни и те же вариации бок о бок; поэтому партнер служил не просто «подставкой» и «носильщиком» для балерины. Мужчина иногда затмевал партнершу силой и виртуозностью. Вера Волкова, особенно блиставшая в подготовке молодых звезд-мужчин (среди них будет и Петер Мартинс), много сделала для того, чтобы датский балет зазвучал мощнее и современнее. Впрочем, Рудольфу ее влияние не казалось достаточно очевидным. «Я каждый день выполнял одни и те же упражнения. Их показывали разные педагоги – те же упражнения, те же па, те же комбинации».

Та же навязчивая одержимость учебной техникой в свое время вынудила Эрика покинуть Копенгаген, потому что он желал стать другим, и с тех пор он не переставал нарушать границы своего вида искусства. «Я так хочу зайти за пределы всего, что считается правильным, – признавался он Рудольфу. – Ощущать, что я танцую, а не работаю». Вернувшись из Америки, Эрик попытался научить своих коллег, как можно оживить и «разыграть» их классическую базу, не теряя присущей ей чистоты, но, по мнению Рудольфа, преуспел в этом он один. «Когда Эрик танцует – это не столько Бурнонвиль, у него есть понимание… У него все живое». Для него каждый взгляд на Бруна в классе или на сцене превращался в наглядное пособие, возможность изучить мужской балет в его зените.

Учился он и у Веры Волковой, но в основном за пределами студии, у нее дома. Напомнившая ему о детских наставницах, Войтович и Удальцовой, Волкова также происходила из семьи белоэмигрантов. Ее отец был гусарским офицером, выросшим в красивом доме на набережной Невы. В начале Первой мировой войны Веру и ее сестру отправили в Одессу с гувернанткой-француженкой, но там они были предоставлены сами себе. Питаясь сухими грибами, которые они нанизывали на нитки и носили на шее, они добрались до Москвы, где жили с другими беженцами на вокзале. Наконец они встретились с матерью в Петрограде. В 1929 г. Волкова танцевала в ГАТОБ (Государственном академическом театре оперы и балета), как тогда называли Театр имени Кирова. Когда театр поехал на гастроли во Владивосток, она бежала за границу. Она собиралась поступить в антрепризную труппу «Русский балет» Дягилева, но, узнав о смерти Дягилева, решила обосноваться в Шанхае. Там она танцевала в труппе, образованной русским эмигрантом Георгием Гончаровым, и преподавала в его школе (среди первых учеников Волковой была Пегги Хукем, одаренная 13-летняя девочка, которая вскоре выйдет на лондонскую сцену под именем Марго Фонтейн).

Волкова любила вспоминать свою юность, а Рудольф с удовольствием ее слушал, но больше всего привлекали ее рассказы о жизни на Западе. В 1937 г. она перебралась в Лондон с мужем, английским художником и архитектором, открыла студию на Уэст-стрит, куда во время войны приходили ведущие английские танцоры и все гастролирующие зарубежные звезды. Фредерик Аштон, которому Волкова помогала вернуть форму после службы в армии, считал, что она больше других вдохновляла его после Нижинской, а Фонтейн, разработавшая собственный стиль в одежде по мотивам «балетного шика» Волковой, так же благоговела перед ней, как в детстве. Когда Волкова начала преподавать в труппе и училище театра «Сэдлерс-Уэллс», в основном благодаря поставленным ею техническим и художественным стандартам труппа добилась международной известности. Ее влияние оказалось важнейшим в разработке «фирменной» роли Фонтейн – Авроры, а также послевоенного шедевра Аштона, «Симфонические вариации». Нинетт де Валуа предлагала Волковой постоянное место балетмейстера, однако поставила условие, чтобы Волкова закрыла свою студию на Уэст-стрит, что Волкова сделать отказалась. (В результате предложение было отозвано, а артистам труппы запретили посещать уроки у Волковой.) В 1950 г. Волкова решила принять приглашение стать художественным руководителем в труппе «Датский королевский балет», «к вечному позору англичан, у которых она была, но которые ее отпустили».

И в Копенгагене Волкова по-прежнему оставалась движущей силой; она поддерживала связь с Фонтейн и поручила Аштону создать для датчан новый балет: его постановку 1955 г. «Ромео и Джульетта». Как-то вечером за ужином в ее доме с Рудольфом, Эриком и Марией друзья обсуждали будущее Рудольфа – «Мы все любили Руди и беспокоились из-за того, как он пал духом», – когда Волкова предложила рекомендовать его в «Королевский балет».

По совпадению, в то время сама Марго Фонтейн решила связаться с Рудольфом. Как президент школы при «Королевском балете», она отвечала за приглашение звезд на ежегодный благотворительный дневной спектакль. Необходимо было найти замену Галине Улановой, и Колетт Кларк, также входившая в число организаторов мероприятия, посоветовала ей пригласить молодого «невозвращенца» из Кировского театра. Дочь видного историка искусства сэра Кеннета Кларка, Колетт была страстной балетоманкой, которая необычайно живо чувствовала танец. Ее брат-близнец Колин Кларк незадолго до того женился на Виолетт Верди и был в таком же восторге от парижских спектаклей с участием Рудольфа.

Желая услышать независимое мнение, Фонтейн решила посоветоваться со своими друзьями Найджелом и Мод Гослинг, которые тоже видели Рудольфа на сцене. Супруги, которые вместе писали в The Observer критические статьи о балете под псевдонимом Александр Бланд, в июне ездили в Париж, чтобы сделать предварительный репортаж о труппе Кировского театра до начала лондонских гастролей, и на «Спящей красавице» «просто подскочили» при появлении принца. «Даже походка отличала его от всех остальных». Хотя они точно не помнили, как его зовут (имена в программках Кировского театра редко соответствовали исполнителям на сцене), Гослинги вернулись в Лондон и рассказывали всем знакомым – в том числе Дэвиду Уэбстеру, генеральному администратору театра Ковент-Гарден, – о сверхъестественном молодом русском. «Попробуй получить этого парня, – советовали они. – Он сейчас гуляет по Парижу, и он просто чудо». Но к тому времени Рудольф стал «невозвращенцем», и приглашение стало невозможным. Уэбстер предупредил их, чтобы они не имели с Нуреевым никаких дел. «Через несколько недель мы едем в Москву и Ленинград. Если мы свяжемся с ним, если даже упомянем его имя, русские нам откажут». Уэбстер был не единственным представителем английского балетного истеблишмента, который считал отношения с Рудольфом рискованными. Видный критик Арнольд Хаскелл в письме, опубликованном в августовском номере журнала The Dancing Times, распространялся о «печальной истории» с побегом Нуреева. Танцовщик, по его словам, не только «предал» учреждение, выучившее его, но и подверг риску будущий культурный обмен между Россией и Западом. В ответной статье, которая вышла в следующем номере под заголовком «В самом деле печальная история!». Найджел Гослинг защищал право Рудольфа на свободу. Ему вторил еще в одном письме критик Джеймс Монахан[34]. Фонтейн, также не понаслышке знакомая с политическими скандалами, осталась безучастной к противоречивым слухам, ходившим вокруг Нуреева, и, убежденная в его уникальности, твердо решила добиться его участия в спектакле. Поручив Колетт Кларк передать ему предложение, она в последующие две недели тщетно разыскивала Рудольфа по телефону. Наконец, услышав, что он в Копенгагене, она случайно позвонила Вере Волковой в тот вечер, когда он был у нее. Начались переговоры; две звезды общались через Веру и Колетт. Вначале Марго сообщили: Нуреев в том месяце не может приехать в Лондон, чтобы обсудить концерт, потому что у него не хватит денег на проезд. Это не было отговоркой. По словам импресарио Пола Силарда, который видел контракт Рудольфа с труппой де Куэваса, жалованье Рудольфа было «анекдотическим». Снова посоветовались с Гослингами, и в результате в The Observer согласились купить танцовщику билет в обмен на эксклюзивное интервью.

Отвечая на следующее опасение Рудольфа – что его визитом воспользуется пресса («Они всюду за мной следят… это ужасно»), Фонтейн заверила его, что поездка останется в тайне даже для театра Ковент-Гардена. В принципе Рудольф согласился выступить в декабре на благотворительном концерте, но только если сама Фонтейн станет его партнершей. Со студенческих лет он мечтал станцевать с Марго Фонтейн. Даже по фотографиям он видел, что она воплощает тот тип сдержанного классицизма, которым он восхищался – элегантный, безупречный и в то же время согретый лирической красотой. Однако Фонтейн, которая в то время ничего не знала о Рудольфе, отказалась обсуждать какие-либо условия танцора вдвое моложе себя. «Я подумала: ладно, я никогда не видела этого мальчика… почему он настаивает, чтобы я танцевала с ним?» Рудольфу передали, что Фонтейн рада будет принять его в Лондоне как своего гостя, но танцевать вместе они не могут: у нее уже есть партнер. «Руди очень расстроился, – вспоминает Мария Толчиф. – Когда он показал мне телеграмму, в глазах у него стояли слезы. А я сказала: «Поверь мне, Руди, как только Марго тебя увидит, она уже не захочет танцевать ни с кем другим».

Глава 7

«Джаз. Лондон»

В семь часов вечера Мод и Найджел Гослинг прибыли в посольство Панамы в Лондоне, большой дом в ряду таких же домов в георгианском стиле на Терло-Плейс. Именно там Марго Фонтейн, жена посла, пригласила Рудольфа остановиться. «В тот первый день Марго позвонила нам и сказала: «Кроме вас, никто не видел этого мальчика. Вы позаботитесь о нем? Я взяла вам три билета, чтобы вы сводили его на мою «Жизель»[35].

Спектакль начинался в 19.30; в 19.05 танцовщик не появился, и Гослинги сидели в парадной гостиной и гадали, что делать. Вдруг дверь открылась, и на пороге показался взъерошенный юнец в брюках-«трубах» и спортивной рубашке. «Извините. Я спал, – сказал он и добавил вместо объяснения: – Меня должны были встретить, но мы разминулись».

Самолет Рудольфа прилетел раньше срока; прождав в аэропорту три часа шофера Фонтейн, которому не удалось его найти, Рудольф сам добрался до посольства. «Я показался шоферу слишком неряшливым, – говорил он позже в интервью Элизабет Кей. – Он ждал кого-то вроде герцогини Роксборо… Он дважды заходил в здание аэропорта, но не узнал меня». Когда Рудольф приехал к посольству, его встретила Колетт Кларк, которой Марго поручила устроить его и обсудить планы на следующие несколько дней. Но, усталый с дороги и явно выбитый из колеи из-за того, что его встретила не Фонтейн, Рудольф показался Колетт «ужасно зажатым». С ним оказалось очень трудно завязать разговор. В ответ на первый испуганный вопрос Колетт: «Вы удивились, когда попали сюда?» – он выглянул в окно и надменно ответил: «Больше всего меня удивляют эти дома – они совершенно одинаковые». Однако к тому времени, как приехали Гослинги, настроение у него улучшилось. Учтиво поклонившись, он спокойно вышел и через пять минут вернулся, одетый подобающим образом. К их большому облегчению, он переоделся в хорошо сшитый темный костюм. «Я готов», – с широкой улыбкой заявил он. Они приехали в театр, когда поднялся занавес.

Привыкший к более пышным декорациям, Рудольф был разочарован Королевским театром Ковент-Гарден; внутренняя отделка в малиновую полоску и настенные светильники под розовыми абажурами напомнили ему парижское кафе или маленький театрик на бульварах. «В Мариинском лучше пропорции, он лучше построен. Сцена широкая, большая и глубокая, с невероятными эффектами… прекрасный синий бархат, слоновая кость, золото и серебро… охватывает ностальгия». Кроме того, у него не вызвала особого восторга и Жизель в исполнении Фонтейн; эта роль в ее интерпретации оставила многих, в том числе Клайва Барнса, «совершенно холодными»: «Ее ослепительная улыбка, словно луч прожектора, летит по зрительному залу, но, по-моему, ей так и не удалось спрятать прима-балерину за крестьянской девушкой Жизель. Ее игра похожа на продуманную, тщательно разработанную маску, которой недостает теплоты и человечности… Сцена безумия в ее исполнении – шедевр неискренности… а во втором действии ее исключительное мастерство, несмотря на всю чудесную индивидуальность, не заставляет поверить в любовь».

Понимая, что молодой человек не видел Фонтейн в зените славы, Мод попыталась предупредить критику, многозначительно сказав Рудольфу: «Все мы любим Марго. Она много лет остается нашей балериной, и мы ее обожаем». Во время спектакля он в основном молчал, заметив лишь: «Она хорошо использует глаза». Когда его спросили, что он думает о театре, он ответил так же тактично: «Мне нравится. Хочу здесь танцевать».

Так как после спектакля Марго была приглашена на ужин, Гослинги решили повести его в небольшое бистро рядом со своим домом в Кенсингтоне. В тот вечер говорили немного, однако они не испытывали и неловкости. «Нам было очень уютно вместе», – вспоминала Мод, уравновешенная, стройная бывшая танцовщица, в интонациях которой еще различался едва заметный южноафриканский акцент. В ее мягком лысеющем муже Рудольф сразу же почувствовал те же безмятежность и внутреннее достоинство, которые он так любил в Пушкине. Только Найджел, как он скажет позже, был способен облечь его мысли в слова, и эта почти телепатическая связь между ними возникла уже во время первого совместного выхода в свет.

Когда они пришли в ресторан, Рудольф попросил разрешения пойти в туалет. Чтобы показать ему дорогу, Найджел проводил его в цокольный этаж, и когда они шли по «довольно тревожному» темному коридору, ощутил, как по спине русского вдруг пробежал холодок первобытного страха: «Я вдруг понял его: он инстинктивно боялся ловушки… я понял, что [в нем] есть странная смесь… почти животного чувства, на которое накладывается крайняя общественная утонченность».

После ужина Гослинги повели гостя к себе домой на Виктория-Роуд, где, в отличие от Терло-Плейс (которая избежала бомбежек во время войны), можно было любоваться образцами старой и новой архитектуры.

Рудольфу место понравилось. «Я бы хотел такой же дом», – сказал он, оглядываясь в гостиной на третьем этаже с высокими окнами, домашними растениями, удобными креслами и беспорядком. Над фотографиями в рамках, приглашениями, бронзовыми статуэтками и фарфором на каминной полке висел фрагмент абстрактной картины Роя де Мейстра, а с обеих сторон от пола до потолка высились полки с альбомами по искусству, книгами в мягких обложках издательства «Галлимар» и переплетенными в кожу изданиями классиков. Рудольфа поразило такое обилие книг в частном доме. «Он был так молод и так интересовался всем, – сказала Мод. – Его невозможно было накормить досыта». Перед уходом он попросил разрешения позвонить по телефону в Копенгаген. Когда подошел Эрик, Гослинги услышали, как Рудольф говорит: «Я в безопасности. Я у друзей».

Рудольф инстинктивно понял, что нашел английскую семью – еще одну супружескую пару, мужа и жену, которые готовы его обожать, но с одной разницей. Не признающая никаких догм и довольная своей вспомогательной ролью, 53-летняя Мод была полной противоположностью Ксении. Ну а Найджел обладал утонченным интеллектом ученого, чем не мог похвастать Александр Иванович, с его крестьянскими корнями и начальным образованием. «Со мной он говорил о балете, – сказала Мод, – но обо всем остальном он говорил с Найджелом. Что он и предпочитал».

Получивший образование в Итоне и Кембридже, Найджел Гослинг с обеих сторон был потомком сельских сквайров (его бабушка была дочерью герцога Баклю; его отец, майор Шотландского гвардейского полка, происходил из семьи банкиров; их банкирский дом был основан в XVII в.). Он получил традиционное воспитание; четверо братьев Гослинг почти каждый день проводили досуг в привычных «охоте и спортивной стрельбе, а большинство вечеров посвящали танцам». Сам Найджел со школьных лет тянулся ко всему, что порывало с традициями, и интересовался в основном искусством. Дневник, который он вел в студенческие годы, свидетельствует о рождении писателя, а учтивость и легкость определяют его стиль как критика. «Я сейчас страдаю от своего обычного хладнокровия, которым я, должно быть, от кого-то заразился. Оно всегда поднимается мне в горло». К двадцати девяти годам Найджел Гослинг написал свой первый роман, «Гуще, чем вода» (опубликованный в издательстве «Лонгменс, Грин и Ко» в 1938 г.), сентиментальный роман о двух молодых людях, в котором отражены его собственные впечатления от частной школы и от Европы, где он провел год после университета.

Бегло говоривший по-французски и по-немецки, хорошо разбиравшийся в литературе обеих этих стран, Найджел собирался поступить на службу в Министерство иностранных дел, но передумал после того, как пожил в Берлине, где страстно полюбил европейскую культуру. По возвращении в Лондон он начал брать уроки живописи у Роя де Мейстра, в чьей студии, перестроенном кафе в Пимлико, собирались такие светила, как Дуглас Купер, Генри Мур и Грэм Сазерленд. Хотя де Мейстр и сам был признанным художником, его подлинный дар заключался в том, чтобы поощрять талантливую молодежь извлекать из себя лучшее. Когда пришел Найджел, де Мейстр как раз начал преобразовывать Фрэнсиса Бэкона, тогда молодого необузданного ирландца-мебельщика, в одного из величайших художников своего времени. В то время молодым любовником де Мейстра был его соотечественник-австралиец Патрик Уайт, который всегда утверждал, что именно его наставник, де Мейстр, помог ему раскрыть свой талант и обрести голос романиста. Найджел, хотя был одаренным акварелистом, понимал, что может «стать лишь воскресным художником». Учитель повлиял на него не так явно, как на двух других протеже. Тем не менее студия в Пимлико стала его пропуском в лондонский мир искусства, и ее окружение, несомненно, оставило на нем свой отпечаток. Подобно тому, как де Мейстр был модернистом, оказавшим влияние на стиль Эдвардианской эпохи, Найджел, «казалось, принадлежит к более ранней эпохе, однако… всецело связан с современной ему культурой».

Найджел открыл для себя балет в первую очередь благодаря декорациям, выполненным такими мастерами XX в., как Пикассо, Берар и Дерен. Он купил абонемент на летние гастроли труппы «Русские балеты полковника де Базиля» в Ковент-Гарден и, желая расширить свой кругозор, связался с Мари Рамбер, чтобы выяснить, дает ли она уроки любителям. Рамбер обещала подумать, если он наберет достаточно учеников, чтобы образовался класс. Итак, в 1938 г., вместе с полудюжиной знакомых, куда входил соученик по Итону и пара девушек, служивших в МИДе, Найджел раз в неделю начал изучать балет. Преподавательницей, которую представила им Рамбер, оказалась Мод.

В то время Мод Ллойд и Перл Арджайл считались первыми красавицами «Балета Рамбер». Коллеги относились к ним как к Гарбо и Дитрих. Фредерик Аштон сделал Мод отражением изысканной Перл в «Леди Шалотт» и, вдохновленный ее податливостью, изяществом и женственностью, занимал ее в таких молодежных балетах, как «Маски» и «Канун Валентинова дня». Однако своей музой Мод сделал не он, а Энтони Тюдор. Свой шедевр, «Сиреневый сад», Тюдор строил в динамике на основе глубокой дружбы, зародившейся между ним, Мод и танцовщиком Хью Лэйном, с которым балетмейстера связывали пожизненные отношения.

Когда Найджел познакомился с Мод, балет был ее жизнью, но постепенно, в течение года, он ввел ее в свой мир, приглашая на теннисные партии и уик-энды в Ассобери, огромной псевдоготической усадьбе Гослингов в Эссексе. Он ухаживал медленно и ненавязчиво, хотя вначале Мод считала Найджела всего лишь «другом, который всегда с нами». К тому времени и он вошел в ее орбиту, и лето они провели вместе с Тюдором и Хью Лэйном в горах на юге Франции; они сняли красивую старую ферму и машину с открытым верхом. «Это был самый чудесный отпуск, и я думаю, именно тогда мы перешли от дружбы к любви».

Медовый месяц молодожены проводили в Верхней Савойе, когда началась война. Найджел, пацифист, которому казалось, что он не способен убивать, сознательно отказался от военной службы. Их сын Николас родился в 1943 г., и когда Найджела отправили за границу (он работал в управлении лагерей Красного Креста в Европе), Мод с ребенком жили за городом. Она вернулась в Лондон лишь в конце 1940-х гг., когда Найджелу понадобилось найти работу на полную ставку. Он стоял на автобусной остановке, собираясь на встречу с издателем, когда встретил друга по Итону, Дэвида Астора, тогда редактора The Observer. Астору, которого подчиненные называли «патроном эпохи Возрождения», «всеобщим духовным отцом» и «последним великим актером-менеджером», нравилось окружать себя коллегами, которые имели какое-то отношение к его жизни (его литературный редактор, Теренс Килмартин, переводчик Пруста, спасал его во Франции во время войны). Узнав, что Найджел, с которым он был знаком с детства, собирается на собеседование, он тут же предложил ему работу. «Но я не журналист», – возразил Найджел. «Да, – согласился Астор. – Зато ты писатель, а именно это мне и нужно».

В 1950 г., когда Найджел занял место штатного репортера и редактора раздела искусства, The Observer оставался бастионом английского либерализма. В журнале печатались такие писатели-интеллектуалы, как Кеннет Тайнен, Джордж Оруэлл и Артур Кестлер. Балетным критиком тогда был блестящий и неотразимый Ричард Бакл; Найджел редактировал его статьи вплоть до ухода Бакла в 1955 г., когда балетную колонку стал вести сам Найджел. Так как он уже делал обзоры под своей фамилией, он решил воспользоваться псевдонимом «в честь поросенка Бланда Беатрикс Поттер – безнадежно переменчивого и так же любящего песни и танцы – совсем как мы». Короткие, одухотворенные, написанные доступным языком репортажи Александра Бланда (Мод снабжала его нужными «техническими» подробностями, а он обогащал репортажи ученостью и остроумием), выросли в весьма почитаемую семейную работу, которая продолжалась двадцать с лишним лет. Однако Рудольф, который считал, что он знает о балете больше любого критика, воспринимал всерьез лишь статьи Найджела по искусству. Мастерство Найджела в этой теме и широта его кругозора стали источниками, к которым он никогда не уставал припадать. Мод запомнила его просьбу в самый первый вечер: «Расскажите мне о Фрейде. Какое окно он открыл?»

На следующее утро Гослинги пришли на Терло-Плейс. Найджел должен был взять интервью для The Observer. Кроме того, им предстояло обсудить, что Рудольф станцует на благотворительном спектакле. Предложение Мод, чтобы они исполнили с Марго «Призрак розы», высмеяла сама балерина, сказав: «Мод, не будь глупышкой, я выгляжу как его мать!»

Но Рудольф к тому времени, кажется, уже смирился с мыслью о том, что он будет танцевать без Фонтейн, и в конце концов было решено, что он исполнит яркий дуэт Петипа с партнершей, которую выберет сам, и что Фредерика Аштона попросят поставить для него особый сольный номер: «Это казалось совершенно очевидным».

Затем настала очередь Марго взять Рудольфа за руку. Заметив у него в глазах оборонительный блеск, она решила, что молодой русский нравится ей лишь «на девять десятых», и она обрадовалась, увидев, как вдруг его лицо осветилось от смеха после какого-то ее легкомысленного замечания. Облегчение испытали оба. «Первое впечатление самое сильное – оно остается навсегда. Такая важная дама, с таким известным именем, оказалась ужасно простой. И теплой».

Получая очевидное удовольствие от того, что она подвергала испытанию его тайную сущность[36], Марго повела его в танцевальную студию, где представила своим коллегам под именем Зигмунта Джазмана. Она дала ему подлинное имя одного польского солиста, который тоже должен был участвовать в концерте. (На некоторое время Джаз стал ее кличкой для Рудольфа и его псевдонимом. Письмо к знакомому в Венгрию он подписал: «Джаз, Лондон», чтобы защитить их обоих от слежки.) Встав к станку, он заметил несколько лиц, которые узнал из журналов о балете: симпатичную уроженку Литвы Светлану Березову, молодого солиста Давида Блэра, который сменил Майкла Сомса в качестве партнера Фонтейн, и Мэрион Лейн, солистку и жену Блэра. Рудольфу любопытно было разобраться во взаимоотношениях в труппе. Почти сразу же он спросил у Марго: «Насколько хорош Брайан Шоу?» (ведущий английский виртуоз в 1940—1950-х гг.). Ко всеобщему удивлению, он даже знал имя потрясающе одаренного новичка, 18-летнего Антони Доуэлла.

Если на датчан в студии он большого впечатления не произвел, то английских танцовщиков он поразил, едва войдя в класс. «Мы были совершенно потрясены – одним его присутствием», – вспоминает Джорджина Паркинсон, тогда восходящая звезда, а другая, Моника Мейсон, вспоминает, как все стояли и глазели на него. «Он уже тогда выглядел особенным. Еще до того, как сделать хоть одно движение». К концу занятия, увидев ряд потрясающих технических находок, почти все догадались, что незнакомец – не кто иной, как молодая беглая звезда Кировского балета.

Следующие несколько дней, когда у Марго были репетиции, Рудольф ходил смотреть достопримечательности один, глядя на Лондон с верхней площадки автобуса. То, что он увидел, не произвело на него особенного впечатления. «Я ожидал совсем другого: очень живописных диккенсовских времен. Я думал, все будет старше». Он побывал в Лондонском Тауэре, в Национальной галерее, погулял в Гайд-парке, по Кингс-Роуд, которую, как заметила Марго, он «почуял», как только приехал. Хотя тогда она была еще деревней с бакалейными лавками, газетными киосками, торговцами рыбой и старомодными магазинами дамской одежды, там было несколько богемных кофеен 1950-х, и район «уже начинал входить в моду».

Очутившись в Челси, Рудольф пошел на Маргаретта-Террас, чтобы повидать Виолетт Верди, которая ненадолго приехала к Колину Кларку. Осенью ей предстояло вернуться в «Нью-Йорк Сити балет». Ему не терпелось возобновить знакомство с одной из последних муз Баланчина, которая могла оказаться для него важным связующим звеном. Помимо этого, он хотел, чтобы Виолетт станцевала с ним на благотворительном спектакле. Когда Колетт написала и пригласила ее в конце августа (предложив в качестве приманки возможность станцевать с Нуреевым), Верди отказалась, так как в то время должна была танцевать в Америке. Рудольф надеялся, что уговорит ее изменить планы.

Балерину оказалось невозможно переубедить, и тем не менее визит оказался для Рудольфа удачным. Виолетт всегда была очаровательной, искрометной и умной, обладала красноречием писательницы – и собрала для знакомства с ним группу так же мысливших людей. Среди гостей оказалась венгерская прима Жужа Кун, окончившая училище Большого театра; она помнила, как Рудольф делал разминку в московской студии: «Мальчик у станка, одетый в черное, с фантастической гибкостью и надменным лицом». Они говорили по-русски о «танцорах, хореографах, труппах, жаловании, надеждах и чаяниях». Отвечая на вопрос Кун о его планах на ближайшее будущее, Рудольф сказал: «Да, у меня есть планы, но пока не уверен, какие они. Одно я знаю наверняка: я хочу танцевать с Марго Фонтейн. Она настоящая леди. Аристократка». За несколько дней подружившись с тремя людьми, которые окажут очень важное влияние на его жизнь, Рудольф вернулся к четвертому. Эрик находился дома в Копенгагене; он должен был выйти на сцену с артистами труппы московского Большого театра, но в последний момент получил письмо из советского посольства, в котором ему сообщали, что выступление откладывается. Оба понимали, в чем причина. «[Рудик] оставался в моем доме. Нам давали понять, что следят за ним и что нас видели вместе». Услышав от одной балерины без постоянного ангажемента, уроженки Болгарии Сони Аровой, что Антон Долин на короткий сезон собирает труппу международных звезд, Эрик решил приехать в Париж, где тогда жила Соня. Вскоре обязанный приступить там же к репетициям с труппой де Куэваса, Рудольф поехал с Эриком на поезде, радуясь, что путешествует не один. Он по-прежнему боялся, что Советы его похитят. Эрик вспоминал, как Рудольф боялся, когда поезд пересекал одну границу за другой, «совершенно бледный, окаменевший, ожидавший, что его схватят».

Соня Арова встретила их на Северном вокзале; ей не терпелось узнать, кто спутник Эрика (он попросил ее снять номер на двоих в дешевом отеле возле ее квартиры на улице Леклюз, но нарочно не называл имени Рудольфа по телефону). Она сразу же узнала русскую звезду и тепло приветствовала его, однако заметила, что он не ответил улыбкой на ее улыбку. «Руди только очень странно глазел на меня». Соня была первой любовью Эрика. После войны, когда они вместе танцевали в «Королевском балете» и позже в «Американском театре балета», они обручились и собирались пожениться, хотя любовниками никогда не были[37]. «В том, что касается эмоциональной привязанности, Эрик такой же странный, как и я, – сказала однажды Соня. – Секс есть секс. Это неинтересно. Нужно иметь гораздо больше. Интеллектуальную составляющую, чувствительность… красоту и чистоту». Однако для Эрика тот нью-йоркский период также стал периодом пробуждения; у него было несколько мимолетных встреч с танцовщиками-мужчинами, а в 1959 г. у него начался серьезный роман с танцором кордебалета Реем Барра, из-за чего отношения с Соней закончились. Им удалось остаться друзьями; недавно они даже возобновили прежнюю близость. Эрик тогда впервые признался Соне в том, что любит мужчин. Она отнеслась к его признанию спокойно. «На самом деле я очень сочувственно относилась к их отношениям, поэтому Рудольф понял, что мне можно доверять». Их объединяло восточноевропейское происхождение и близость к Эрику, поэтому Рудольф вскоре привязался к Соне, танцовщице, чьей искренней преданностью и самодостаточностью он восхищался. И хотя ее поразительное сходство с Марией Толчиф сначала беспокоило его, ее легкие платонические отношения с Эриком сделали возможной и даже радостной дружбу «на троих». Его лишал присутствия духа сам Париж со всеми его воспоминаниями: он носил в кармане пружинный нож и иногда резко останавливался и оборачивался, убежденный, что за ними следят. Он по-настоящему расслабился только в квартире Сони, утешенный гостеприимством ее матери, чья тяжелая зимняя кухня напомнила ему о доме.

Каждый день три танцора вместе разминались в студии на площади Клиши, а потом Рудольф сидел и смотрел, как Эрик и Соня репетируют знаменитое па-де-де Бурнонвиля из «Праздника цветов в Дженцано». Завороженный благородством и утонченностью Эрика, он пытался понять, как танцовщику удается достичь такой легкости без единого лишнего жеста, без единого преувеличенного движения. Отчасти иллюзия объяснялась живостью датского стиля, а также использованием всего сценического пространства. Больше, чем любой другой хореограф, Бурнонвиль любил хрупкие и летящие переходы, быстрые па-де-бурре, которые неожиданно переходили в летящий прыжок, более свободное и легкое шассе вместо глиссады. Рудольф молча и пытливо наблюдал за танцовщиками, ничего не советуя, но, когда они начали репетировать па-де-де из «Дон Кихота» Петипа, он взял бразды правления в свои руки. Он хотел, чтобы Эрик перенял медленную походку матадора, которую он изобрел в Ленинграде; он показал, как можно хищно кружить по сцене, прежде чем занять стартовую позицию и подать знак дирижеру. Так он создавал то, что Фонтейн назвала «изумительным напряжением», готовя зрителей к тому, что они вот-вот увидят нечто особенное. На Эрика и Соню его приемы не произвели большого впечатления. Они объяснили Рудольфу, что западные танцоры не делают таких пауз; к тому времени, как балерина окончила вариацию, ее партнер должен стоять рядом и быть готовым. «Мы не ожидали, что он выйдет на сцену и начнет готовиться, как будто намекая: «Сейчас я покажу вам фокус».

Познакомься они на десять лет раньше, когда Эрик освободился от чар датского конформизма, возможно, он оказался бы восприимчивее к новаторским приемам Рудольфа, но незадолго до их встречи Брун вместе с американским критиком Лилиан Мур написал книгу о «Хореографических этюдах» Бурнонвиля[38], в которой вновь высоко оценил технику мастера. Он понимал, что в 1875 г., когда Бурнонвиль приезжал в Санкт-Петербург и сам Петипа показывал ему своего «Дон Кихота», хореографу не понравилась принятая в России зацикленность на внешних эффектах. Хотя два хореографа восхищались друг другом, Бурнонвиль в разговорах с Петипа не скрывал своей точки зрения. Он считал, что балет не должен быть цирковым представлением. Дуэт не просто сложен, он и выглядит сложным, утверждал он, в то время как подлинный артистизм призван скрывать трудность техники. «Кажущаяся легкость, – писал он, – достигается лишь немногими избранными». Одним из таких «избранных», конечно, был Эрик.

Хотя Рудольф стремился перенять классически вежливое изящество Эрика, он не склонен был отказываться и от собственных идей. Он считал, что подготовка к исполнению сложных па, которую датских танцоров учили скрывать, должна стать частью представления (одним из первых примеров такого подхода стала его мягкая пробежка по сцене в «Корсаре», которая завораживала зрителей не меньше, чем последующая сольная партия). «Искусство танца заключается не в том, чтобы трудное па выглядело легким, – считал он, – а в том, чтобы легкое па выглядело интересным». В процессе работы постоянно проявлялась несовместимость двух школ: датчане делали низкие пируэты, скрещивая рабочую ногу с опорной на уровне лодыжки; Рудольф предпочитал ультравысокое ретире. В технике Бурнонвиля для мужчин верхняя и нижняя части тела разделены; когда торс и руки застывают в идеальном бра-ба, чтобы не отвлекать внимания от сложных движений ног. Ваганова же призывала приводить все тело к гармонии. «Одно па. Его делаешь всем телом… никто на Западе этого до конца не понимает. Это не техника. Использование спины, рук, шеи, плеч, все пор-де-бра – все это Ваганова».

Более зрелый Эрик, который с высоты своего опыта умел оценить различные подходы, проявлял больше сдержанности, и тем не менее между ними постоянно вспыхивали ссоры. Вспышки ярости у Рудольфа усиливались из-за его подавленности, так как он все время пытался, но не мог воспроизвести безупречное исполнение Эрика. Конфликт продолжался и за пределами студии. Как-то ночью Рудольф в страхе прибежал на улицу Леклюз и сказал Соне, что они подрались и Эрик ушел. Взяв с собой Рудольфа, Соня начала обходить все места, где, по ее мнению, мог находиться Эрик. Наконец они нашли его. «Тогда единственный раз я видела Руди таким робким». Тем не менее, несмотря на все потрясения того периода, Эрик писал, что в Париже у него случилось своего рода откровение:

«В самом начале, когда он только приехал в Данию, я был очень напряжен и скован из-за наших отношений с Марией и не имел особого желания с кем-то встречаться… Более того, пока мы не приехали в Париж… у меня не появилась возможность сесть и как следует взглянуть на него. Я смотрел, но до тех пор ничего не видел по-настоящему, и вдруг я прозрел!»

Тогда он оценил поразительные прямоту и пылкость Рудольфа, которые так резко контрастировали с его собственными замкнутостью и невозмутимостью. «Он отреагировал на мощь Рудольфа, который умел внезапно раскрываться и показывать всю душу», – сказал Глен Тетли. По возвращении в Копенгаген Эрик попросил Рудольфа переехать к нему.

В двухэтажном доме за живой изгородью Эрик жил с детства. Он вырос в тихом Гентофте, пригороде Копенгагена, где улицы носили цветочные названия (например, Виолвег). Рядом было озеро. Мать Эрика, которая по-прежнему обитала под одной крышей с сыном, сильно отличалась от домовитой и гостеприимной «мамушки» Сони. Эллен Брун была строгой и властной личностью, которая сразу недвусмысленно дала понять, что Рудольф ей не по душе. «Они сразу возненавидели друг друга», – вспоминал Эрик. Фигурой, заменяющей мать, в его жизни всегда была его тетка Минна, любящая женщина, которая заботилась о нем и о четырех его сестрах, пока мать работала. Фру Брун, которая управляла салоном-парикмахерской, стала кормилицей семьи после того, как ее никудышный муж, пьяница и картежник, ушел бросил ее с детьми. Эрика, росшего в исключительно женском окружении, обожали с детства, и он постоянно был нужен своим близким, что приводило к эмоциональному опустошению, тем более после того, как у него появился Рудольф, который всецело зависел от него. «Когда я вернулся из Парижа… мои родные – особенно мать – хотели всего меня, целиком, а им меня не хватало», – позже писал он Рудольфу, объясняя свою отчужденность. Но кроме Эрика, у Рудольфа никого не было. «Он сочетал в себе учителя, любовника, мать и отца. Теперь он составлял для Рудольфа семью. У него больше не было корней».

13 сентября на улицу Зодчего Росси доставили телеграмму. Александра Ивановича поздравляли с днем рождения. Пушкины вздохнули с облегчением. Они не сомневались в том, что власти убьют Рудольфа на Западе – «подстроят автокатастрофу или что-нибудь в том же роде». Кроме того, они не знали, правдивы ли слухи, которые курсировали в то время. Однажды кто-то позвонил им и сказал, что Рудольфа схватили, привезли в Москву и поместили в психиатрическую больницу. Ксения в истерике умоляла Тамару немедленно ехать в Москву и обыскать все больницы. Вот как Тейя описывает тогдашнюю атмосферу: «В театрах, в школах, а также в общежитии хореографического училища говорили всякое. Один слышал, что он бежал в Англию, другой – что в Париж, а третий – что он умер или вот-вот присоединится к труппе Кировского театра в Америке, чтобы вернуться вместе с ними. Еще один уверял, что ему вынесли смертный приговор».

В каком-то смысле так оно и было. Рудольфа заочно судили по обвинению в государственной измене. Максимальным наказанием за такое преступление была смертная казнь. Решив сделать все, что можно, чтобы затормозить процедуру, его родители послали подряд три телеграммы генеральному прокурору и председателю Ленинградского суда, заплатив вдобавок 60 рублей авансом за ответ: «Просим отложить суд над Нуреевым Рудольфом Хаметовичем до его возвращения. Мы обращаемся к правительству с предложением помочь ему вернуться, но считаем, что судебный процесс замедлит его возвращение».

Аналогичную телеграмму с такой же просьбой отправила и Роза из Ленинграда. Она добавила: «Мы считаем, что он вернется, если мы ему поможем». Кстати, рассмотрение дела Рудольфа отложили еще и потому, что ключевые свидетели из Театра имени Кирова до 10 декабря находились на гастролях в США. Тем временем в КГБ завели дело на изменника Родины за номером 50888. К делу приобщили конфискованный паспорт, опись вещей, изъятых с Ординарной улицы, в том числе пианино, вырезки из западной прессы, к которым прикреплены переводы на русский язык, и письменные показания, снятые при подготовке к процессу.

Среди показаний коллег по Кировскому театру выделяются на удивление враждебные слова Аллы Осипенко, судя по всему сказанные с целью выгородить собственные «парижские шалости». «В труппе его не уважали, – сказала она. – Его презирали за грубость и слишком большое самомнение». Выступая в защиту Рудольфа, Роза напоминает о его трудном детстве в Уфе и предполагает, что главной причиной его побега стало физическое напряжение, в котором он находился. «По природе он был добрым, честным и любящим сыном». Александр Иванович объясняет, как Рудольф поселился у них в доме, и упоминает о том, что они с женой проявили к нему «особое отношение». Пушкин признает, что танцовщик плохо воспитан и легковозбудим, но настаивает: он ни разу не слышал от Нуреева антисоветских высказываний. «Его поступок совершен в состоянии аффекта из-за того давления, которому он подвергался». И Ксения подчеркивает, что для Рудольфа главным было только искусство. Кроме того, она подтверждает слова мужа о том, что с их воспитанником бывало крайне трудно. У него не было друзей, пишет Ксения, вместе с тем утверждая, что сама относилась к нему «так же, как к любому студенту моего мужа: я заботилась о нем». Понимая, что КГБ пристально следит за ними, она признается, что через неделю после того, как Рудольф прислал поздравительную телеграмму, он звонил им по телефону. Сообщив Ксении, что он в Копенгагене и скоро поедет в Лондон, он проявил особенный интерес к тому, каких танцовщиков отобрали для гастролей труппы в Соединенных Штатах. На ее вопрос: «Когда ты собираешься вернуться?» – он не дал определенного ответа. Потом Ксения с характерной для себя импульсивностью делится собственными подозрениями: «Насколько я понимаю, его там что-то удерживает».

Интуиция ее не подвела. К тому времени Рудольфа и Эрика уже объединяла «полностью взаимная глубокая страсть»; их эмоциональная близость сочеталась с необычайным творческим взаимодействием. Каждый их день начинался в классе. Судя по любительским съемкам, они вместе работали в студии, оба одетые в черное. Эрик поднимает руку, готовясь к арабеску, Рудольф, стоя к нему лицом, делает то же самое. Они рассматривают себя в зеркале, не из тщеславия, а с самокритичной внимательностью танцовщиков. Потом они меняются местами. По-прежнему глядя друг на друга, они сближаются, их головы почти соприкасаются, и они начинают упражнение фондю эн арабеск. Даже на любительской съемке заметен легкий гомоэротический подтекст, который наводит на мысль о смене пола – они по очереди исполняют роль партнерши. Рудольф удерживает ногу Эрика на плече, помогая ему сделать гран рон-де-жамб, или делает проходку, держа Эрика за руку и выгибая спину. Рудольф смотрит в зеркало на результат. Затем Эрик делает для него то же самое. По-прежнему стоя у палки, они пробуют позу матадора из «Дон Кихота», которая в бое быков называется «квебро»: ноги неподвижны, верхняя часть туловища изогнута, как у матадора перед тем, как он вонзает в быка шпагу, – голова наклонена вперед, глаза полузакрыты. Рудольф изгибается не так подчеркнуто, как Эрик, но в его позе ощущаются надменность и властность. Эрик наблюдал, как Рудольф делал те же па и усваивал их. «Это как говорить на одном языке, употреблять те же слова, но с разным акцентом и интонацией».

В центре зала они по очереди выполняют экзерсис: Рудольф ведет в сдержанном адажио, навеянном Пушкиным, Эрик – в элевации, за которой следует серия антраша. Здесь сразу видна разница в их подготовке – и в возрасте. Эрик исполняет пти баттери на расслабленных руках, по-датски, в то время как Рудольф гораздо живее в созданной Петипа диагонали кабриолей ан арабеск, которые Эрику даются с трудом. Начав работать раздельно, так как ни один не желал влиять на другого, они все больше экспериментировали, пробовали технику друг друга. «Так мы начали брать друг у друга. Мы… почти не разговаривали: мы знали и понимали друг друга по одному лишь жесту». Возбуждаемый лирической пылкостью Рудольфа, которой недоставало ему самому, Эрик выполнял па с большими силой и страстью, а Рудольф, который не переставал поражаться скрупулезности Эрика, его вниманию к деталям, трудился над достижением классического спокойствия и совершенства. Они были Аполлоном и Дионисом, которые нашли свою противоположность и питали друг друга. И это не просто метафора: каждый по-своему возвеличивал себя. «Когда вы слушаете Баха, вы слышите часть Бога… Когда вы видите, как я танцую, вы видите часть Бога», – сказал однажды Рудольф. И для Эрика артист был полубогом, способным достичь того, что он назвал «чем-то цельным – ощущением полноты бытия». «На сцене несколько раз случались мгновения, когда я вдруг понимал: «Я есть!» Кажется, что такой миг длится вечно. Неописуемое чувство, когда ты повсюду и нигде».

Здесь Эрик почти дословно повторяет романтиков-мистиков (можно вспомнить «Я – великое вечное» Кольриджа в его Biographia Literaria и повторяющиеся «Я есмь!» в «Поэме экстаза» Скрябина)[39]. И Рудольф, описывая чувство торжества, испытанное им после «Корсара», сказал: «Не «я это сделал», но «я ЕСТЬ!». Ликование; ты становишься кем-то еще. Ты превращаешься в ЭТО… Ты сам потрясен. И это наступает. Волнение БЫТЬ». И все же не Эрик, а Рудольф стал самоназванным «романтическим танцовщиком», солипсистом и олицетворением того физического удовольствия, которое Хэзлитт называл «животными духами». Эрик же, напротив, оставался скромным, держался в тени. «Эрика всю жизнь преследовал вопрос: быть или не быть, – сказала его близкая подруга Сьюз Уолд, которой он однажды признался во внетелесном опыте, пережитом в детстве. – Он залез на яблоню и сидел на ветке. Он слышал, как мать зовет его, но ему казалось, что его почему-то там нет. Он мог видеть себя, и в то же время его не было». Эрик, который перепробовал различные виды буддизма, всегда возвращался к пути дзен, чьей доктриной является растворение эго во вселенной, полное уничтожение себя.

В октябре 1961 г., на лондонском гала-представлении, в котором участвовали звезды из разных стран, влияние Рудольфа на Эрика стало вполне очевидным: его исполнение стало более ярким, театральным. Он даже вышел на сцену намеренно широким кошачьим шагом, а его пируэты стали более волнующими, придавая ему «сходство с хлыстом». Его выступление стало кульминацией вечера; все остальное казалось «карикатурой и пародией на балет», как написал Колин Кларк в красочном письме Виолетт Верди:

«Во вторник мы пошли смотреть «Подарки» Антона Долина… Жуть! Селли [Колетт], обычно довольно сдержанная, по-настоящему свистела, так ее возмутила (к удивлению сидевшего перед нами критика из The Observer) Нина Вырубова – ужасно не в форме, ленивая и расслабленная, Соня Арова – лучше, но тоже не особенно старалась, Лисетт Дарсонваль 70 лет; думаю, комментарии излишни. Ей удалось выдать за подвиг то, что она вообще вышла на сцену… Мишелю Рено 60… и Антон Долин, который по-своему неподражаемо исполнял Болеро в миллионный раз в жизни в 63 года… И вдруг божественно – Эрик Брун. Просто чудо, заскучавшая публика ожила, потому что увидела танец, да, настоящий танец – он стал первым, кто танцевал по-настоящему… Мы виделись с ним потом; он очень милый, скромный и застенчивый. Селли считает, что он вполне доволен в захудалой труппе, где никто ничего не ожидает, потому что он такой невротик и такой нервный. Но он, конечно, по-настоящему великий танцовщик… Бедная Селли была вне себя, глядя на то, как искусство, которое она так любит, так низко опустили. И ничего удивительного. Рад добавить, что зрители разделяли нашу точку зрения и хлопали только Эрику Бруну. Ему достались оглушительные аплодисменты».

В тот вечер в зрительном зале находилась и Нинетт де Валуа, директор «Королевского балета». После спектакля она пригласила Эрика выступить с ее труппой в ноябре. И Эрик, и Рудольф приняли приглашение за знак судьбы, так как выступление совпадало с благотворительным концертом Фонтейн. Тем временем Рудольф обязан был принять участие в гастролях труппы де Куэваса в Израиле. Поездка оказалась гораздо приятнее, чем он предчувствовал. Тамошние пейзажи, деревушки и города, где рядом стояли старые и новые здания, казались ему до странности знакомыми. «Я отлично провожу время. Я плаваю и выступаю на сцене. Все было идеально. Было солнце. Напомнило мне юг России: здания в Тель-Авиве и люди – очень живые. Теплые».

Вместе со своей партнершей Розеллой Хайтауэр и еще парой танцоров он арендовал машину, чтобы исследовать то, что он назвал «христианскими и библейскими местами». Они проехали от Хайфы до Иерусалима, и Рудольф время от времени садился за руль. Хотя он лишь «трясся по колдобинам», ему нравилось сидеть в машине, потому что там он чувствовал себя в безопасности и ничего не боялся. Розелла с изумлением поняла, что в Израиле он держится гораздо более расслабленно, чем в Париже, «где он всегда прятался»: «Куда бы мы ни ехали, он хотел выйти, чтобы что-то увидеть и поговорить. Ему не терпелось узнать все… Израильтяне в целом так приветливы и семейственны, что, наверное, казались ему родственниками. Он чувствовал себя там как дома».

Многие из тех, с кем он познакомился, были эмигрантами из России; кроме того, с ним подружились несколько поклонников, говоривших по-английски. «Они сами меня находят… приглашают к себе домой и устраивают приемы». Одной из таких поклонниц была молодая богатая женщина, которая боготворила Рудольфа и следовала за ним на протяжении всех гастролей. Розелла вспоминает, что Рудольф был с ней крайне груб и обращался с ней, как будто ее не существовало. Тем не менее всеобщее внимание ему льстило. «По вечерам он просто исчезал – с девушками или с мальчиками. Он открывал для себя жизнь с новых сторон и развлекался вовсю».

Он начал снимать случайных любовников[40]. К изумлению труппы и к ярости Раймундо, Рудольф подбирал «не пойми кого» на пляже в Тель-Авиве и приводил его к себе в гримерку. «Мы были в ужасе, – вспоминает Гилен Тесмар. – В труппе хватало симпатичных мальчиков, но Рудольф ими не интересовался. На пляжах он оценил свободу анонимности; можно было найти партнера на один раз, которого больше никогда не увидишь. Он открыл для себя свободу выбора». И в этом тоже состояла разница между Рудольфом и Эриком.

В Лондоне в конце октября состоялись первые репетиции Рудольфа с Фредериком Аштоном; они проходили за закрытыми дверями. Хореограф согласился создать для танцовщика специальную сольную партию, правда, очень нехотя, потому что он еще не видел, как Нуреев танцует. Музыка всегда имела для Аштона особое значение – иногда даже большее, чем выбор танцовщика. Но Рудольф уже принес ему партитуру: «Трагическую поэму» Скрябина. Он уже давно хотел танцевать под эту музыку, но не потому, что ощущал себя трагической фигурой. «Вовсе нет. Не из-за имени. Мне просто раньше… очень нравилась эта вещь». Он полюбил ее еще в России, а год назад видел, как ее исполняют в Большом в новом балете Касьяна Голейзовского, самого выдающегося новатора в советском балете, который часто ставил балетные номера на музыку Скрябина. Хотя «Трагическая поэма» написана в 1903 г., она стала переломной для композитора, который экспериментировал с ломаными ритмами и переходами тональности. Кроме того, в «Трагической поэме» для фортепиано, опус 34 в си-бемоль мажоре, ощущалось влияние Листа и Шопена, двух любимых композиторов Аштона.

Танцовщик и хореограф провели первые часы в студии, присматриваясь друг к другу. Аштону, который испытывал благоговение перед творческим багажом молодого русского, – «более чудесная подготовка, чем у меня», – Рудольф показался замкнутым и неловким; его авторитет как будто не имел для Нуреева никакого значения. Пораженный физическими качествами танцовщика и слегка напуганный его животным магнетизмом, Аштон признался, что ему «очень хочется принять то, что он хочет делать» и в конце добавить свои ингредиенты – так же, напомним, поступал сам Рудольф, когда готовился к выступлению. Музыка Скрябина пробуждала в нем склонность к особой пластике, плавности, сложным, почти акробатическим элементам. Импрессионистический эффект перемещался в соло, когда Рудольф «носился кругами… приседая и сплетаясь, скручиваясь штопором». Ему, как он говорил Найджелу Гослингу, «довольно свободно» позволяли следовать своим мыслям. И все же, хотя Найджел согласился, что в соло осталось «совсем немного Аштона», хореограф, по сути, широко черпал собственное вдохновение. Сразу увидев, что Рудольфу свойственно то же всеобъемлющее эмоциональное влияние – «воздействие личности», – что и двум музам его молодости, Анне Павловой и Айседоре Дункан, Аштон решил насытить партию аллюзиями на их выступления[41]. Отдавая дань эротизму Павловой в «Вакханалии» (которая продолжалась, как и пьеса Скрябина, всего несколько минут) и драматическому выходу Айседоры с плащом под «Похоронный марш» Шопена, Аштон вскоре заставил Рудольфа «страстно прыгать по большому репетиционному залу… размахивая взятой где-то белой простыней». Его свободная и открытая жестикуляция, чувство освобождения, выражавшаяся воинственно поднятой рукой, были основаны на «Славянском марше» Айседоры, который символизировал крестьянское восстание и переход от рабства к свободе. «Воняющая революцией», музыка Скрябина служила прекрасным фоном для мятежа против судьбы и напоминала о побеге самого Рудольфа. А за восстанием и стремлением к нереальному, потустороннему миру стоял и мощный эротизм, не только подтверждавший точку зрения Рудольфа на творчество как нечто «очень сродни сексу, сексуальному возбуждению или сексуальному аппетиту, если хотите», но и подчеркивавший «громадный сексуальный импульс», который стремился эксплуатировать Аштон: «своего рода анимализм, ярость… огромная физическая сила»[42]. Балет, как и музыка, тесно связан с драматургией и, по словам Аштона, «так заряжен разными вещами, что нам пришлось многое отменить, потому что исполнить все было бы очень утомительно».

Марго и Колетт, которые еще не видели, как танцует Рудольф, сидели на генеральной репетиции, встревоженные напряжением и яростью его усилий. Он был «нервным, напряженным и исполнял все движения в полную силу; в конце он едва не падал от усталости». Колину Кларку, который присоединился к ним в театре, зрелище тоже показалось «довольно пугающим», потому что Рудольф, совершавший мощные прыжки, каждый раз с грохотом приземлялся на скользкую наклонную сцену. В тот вечер за ужином в посольстве, на котором присутствовали муж Марго и близнецы Кларк, Марго просила Рудольфа больше расслабляться, чтобы закончить номер так же хорошо, как он его начал. «Но Нуреев заявил, что это обман, и, если в России он не в состоянии был довести партию до конца, он просто останавливался и уходил. Его слова по-настоящему испугали Марго и Селли».

Когда поднялся занавес перед дневным концертом, из зала послышались аплодисменты; зрители «трепетали от нетерпения; их вниманию предлагали нечто новое». Посреди пустой сцены стояла одинокая фигура, закутанная в алый плащ. Танцовщик долго пытался распутать его складки, а потом понесся к рампе, символизируя бегство от советских репрессий. Длинноволосый, с диким взглядом, полуобнаженный Рудольф, в сером полосатом трико и красно-белом кушаке, перетягивавшем грудь, показался английским зрителям первобытным явлением природы. Шок от его дикой энергии Александер Бланд сравнил с потрясением при виде хищника, который врывается в гостиную. Другим критикам показалось, что в танце слишком очевидно эксплуатируется история самого Рудольфа, ее «смесь рыданий и вращений… с непременным и ненужным вырыванием волос» показалась Клайву Барнсу всего лишь пародией на сольную партию в советском стиле. Но все сходились на том, что партия Рудольфа потрясающе театральна, что Аштон за несколько минут ухватил самую суть личности танцовщика, «фигуры мятежной, харизматичной, сенсационной – и вместе с тем очень уравновешенной и достойной».

Короткая сольная партия закончилась тем, что танцовщик соскользнул на пол, воздев в отчаянии руки к небу, к богам, и свет начал гаснуть. Сесил Битон описал первые минуты после выступления: «На какое-то время зрители застыли. Потом, придя в себя, они устроили громовую овацию. Мальчик отвечал обаятельно, демонстрируя достоинство и великолепную русскую гордость. Это 23-летнее создание из леса с длинными, как у битника, волосами и всем прочим, превратилось в русского императора, как должное принимающего поклонение своих подданных».

Во многом пышность и размах заключительного поклона Рудольфа, а «не то, как он на самом деле танцевал», привели Нинетт де Валуа к немедленному решению: он нужен ей в труппе. «Я думала только об одном: он выйдет на сцену Ковент-Гардена, как только мне удастся все устроить». Выступление Рудольфа во втором отделении грешило техническими помарками и неровностью. В паре с Розеллой Хайтауэр он исполнил па-де-де Черного лебедя[43] и выглядел довольно бесполым в парижском светлом парике. Рудольф с трудом исполнял виртуозные па, тяжело приземлялся и нарушал равновесие – и свое, и Розеллы. «Руди не считал необходимым скрывать свои недостатки, – заметила Виолетт Верди. – Это шло от его варварства. Зато он обладал уникальным свойством: он буквально прожигал сцену своей энергией». Зрителям тоже так показалось; публика пришла в экстаз и требовала, чтобы Рудольф повторил свое соло на бис.

После представления служебный вход на Друри-Лейн стал сценой для «ужасающих страстей толпы». Два танцовщика с трудом пытались пробраться к машине Фонтейн. Казалось, все зрители ждали его выхода на улице. Увидев его, они бросились вперед, вопя и давясь, желая дотронуться до Рудольфа (костюм Розеллы, который она несла в руках, изорвали в клочья). Такой была первая вспышка лондонской «Рудимании». Эрик, который стоял за кулисами с Соней и слушал «лай гиен» и понимал: сейчас произошло что-то невероятное, невольно подумал: «Что же теперь будет со мной?»

Такие же мысли посещали и Фонтейн. Несмотря на то что к «Призраку розы» ее готовила Карсавина, которая создала эту роль, ее появление на благотворительном концерте не вызвало особого восторга. Один критик назвал ее «ностальгической тенью былой славы». И Рудольф счел ее выступление «неудачным». Она выглядела усталой, ее техника пошла на спад, казалось, ее лучшие годы позади. Тем летом, когда труппа приезжала с гастролями в Россию, после травмы ноги и волнения оттого, что ей предстояло выйти на сцену Кировского театра, она показала, по ее собственному мнению, «худшую в истории» Аврору, которая считалась ее «фирменной» ролью. «Фонтейн у нас не имела никакого успеха», – заметила Тамара, вспоминая низкие арабески и слабые попытки пируэтов. Хотя Марго по-прежнему считалась примой труппы, в 1959 г. ее, вопреки ее желанию, перевели в «приглашенные звезды». Ожидалось, что она выйдет на пенсию одновременно со своим партнером, Майклом Сомсом. Даже Аштон как будто утратил к ней интерес и после «Ундины», его последней «сонаты Фонтейн», уделял больше внимания работе с молодыми танцорами «Королевского балета». Однако 23-летний Нуреев очень хотел танцевать с ней. Нинетт де Валуа, которая хотела, чтобы Нуреев в следующем сезоне исполнил партию Альберта в «Жизели», просила Марго согласиться. Она взяла несколько дней на размышление.

На коктейле после концерта в бэйсуотерской квартире герцогини Роксборо Рудольф, почетный гость, сдержанно принимал комплименты и отвечал на вопросы. Когда муж Марго, Тито Ариас, спросил, почему он проводит столько времени в Копенгагене, он уклончиво ответил: «Лучше об этом не рассказывать». Но он был потрясен, когда к нему подошел Сесил Битон и порывисто расцеловал его в щеки и в лоб. Фотограф растрогался до слез, когда обсуждал выступление Рудольфа с Аштоном; он назвал танцовщика «почти совершенством в современном вкусе». Такого рода экстатические заявления, хотя для Рудольфа они едва ли были внове, тем не менее опьяняли, давая ему именно то, в чем он нуждался: всемирное признание его таланта. Когда уходили последние гости, он, перевозбужденный, не в силах уснуть и желая «разведать обстановку», попросил высадить его на Кингс-Роуд.

Те, кто видел его номер, еще несколько дней находились под впечатлением. Оставалась некоторая неуверенность относительно его истинных способностей, о которых невозможно было судить по фрагментарной программе гала-концерта; Битону он показался «гением», Колетт – гением «в припадках и приступах – во вспышках… Иногда он танцует как дикий зверь… а иногда как ангел, но у него такие фантастические звездная личность, обаяние и внешность, что он всегда будет звездой, где бы он ни находился… В конце концов в него влюбились все, и мужчины, и женщины… включая, по-моему, и Марго!»

Ричард Бакл был один из немногих критиков, которые написали о неровностях в выступлении Рудольфа и его слишком тяжелых приземлениях после прыжков. Но вслед за первым обзором галаконцерта он написал статью под заглавием «Еще о человеке из Ленинграда», где привел выборку откликов на первый репортаж:

«Леди Джульет Дафф (в письме): Пусть у Нуреева еще не развит баллон, зато он обладает такой же магией, как Нижинский. Я так не волновалась с тех пор, как впервые видела Нижинского и Карсавину в «Призраке». Как мне хочется увидеть в нем нового мальчика! Умираю от любопытства – что подумала о нем Карсавина. Пожалуйста, узнайте и передайте мне.

Тамара Карсавина (по телефону): Согласна с вами по поводу его неудачных приземлений, но у него замечательная техника. Какие-то па он исполняет лучше, чем Нижинский, хотя он не обладает элевацией Нижинского. С другой стороны, бедра у него не так чрезмерно развиты, как у Нижинского, отчего он выглядит лучше. Эрик Брун, конечно, замечательный танцовщик, но ему недостает уверенности Нуреева… Я испытала глубокое волнение.

Фредерик Аштон (по телефону): У него великолепный движок, как у «роллс-ройса». Чувствуешь его мощь, когда он разогревается на репетициях… Чабукиани был самым волнующим танцовщиком из всех, кого я видел; в Нурееве есть что-то от его огня, но больше грации. В нем есть какая-то странность. Он кажется мне смесью татарина, фавна и беспризорника. Он – степной Рембо».

Подумав, Марго приняла решение: она будет танцевать с Нуреевым. Ей казалось, что, если она откажется, то рискует стать «совершенно отставшей от жизни, пустым местом», поскольку Рудольф наверняка станет сенсацией года. Она пришла к решению, посоветовавшись с мужем, который энергично поддержал ее решение продолжить сценическую карьеру. Повод для такой покладистости у него имелся. Блестящий выпускник Кембриджа, Роберто, или Тито, Ариас, загорелый, с блестящими волосами, сын бывшего президента Панамы, был первой любовью восемнадцатилетней Марго. Позже он исчез из ее жизни, разбив ей сердце. Они снова встретились в 1953 г., когда труппа «Королевский балет» приехала на гастроли в Нью-Йорк. Тито, тогда делегат Генеральной ассамблеи ООН, увидел ее на сцене «Метрополитен». К тому времени Марго Фонтейн, признанная в Нью-Йорке prima ballerina assoluta и красавица, была на пике своей карьеры, и Тито решил жениться на ней. Несмотря на то что он уже был женат и имел трех маленьких детей, он начал за ней ухаживать: дарил бриллианты, норковые шубы, водил ужинать в «Эль-Марокко». Через два года она наконец сдалась, не столько из-за того, что он потакал ее «однообразным вкусам… Диор, Средиземное море, Картье и все самое лучшее», сколько благодаря ощущению достатка, какое она испытывала в обществе Тито (в конце концов, она тоже была отчасти южноамериканкой).

В последующие годы Марго, жена посла Панамы, была удостоена титула кавалерственной дамы Британской империи. Благодаря ей посольство значительно повысило свой престиж. Кроме того, она поддерживала респектабельный образ своего супруга. Амбициозный политик и общественный деятель, Тито, в друзьях у которого ходили сенаторы и кинозвезды, был, помимо всего прочего, волокитой и азартным игроком. Поговаривали, что он занимался и теневой предпринимательской деятельностью – его обвиняли в контрабанде оружия и притонодержательстве. Он любил деньги, и, когда они у него кончались, он тратил деньги жены. Ее уход на пенсию мог изменить такое положение, ограничив не только его расточительство, но и свободу жить двойной жизнью. Как выразилась Мод, «Тито всегда хотел, чтобы она танцевала еще, потому что тогда он мог и дальше увлекаться своими девицами». На следующий день Марго позвонила Нинетт де Валуа и сказала, что она может объявить об участии пары Фонтейн – Нуреев в «Жизели».

Сразу после гала-концерта Рудольф полетел в Гамбург, где выступала труппа де Куэваса. Он ужаснулся, узнав, что танцевать предстоит не в Гамбургском оперном театре, а в кабаре на Реепербан, в «центре греха». (За три месяца до того четверка юных ливерпульцев, приехавшая дебютировать в Гамбург, так же пришла в уныние, когда выяснилось, что они будут петь не в знаменитом ночном клубе «Кайзеркеллер», а в тесном полуподвальном стриптиз-клубе. Именно в Гамбурге «Битлз» научились эффектным приемам, начали экспериментировать со стимуляторами и придумали прическу, которую потом переняли «экзы» – молодые экзистенциалисты.) Но Рудольф, не знавший ни о молодежной культуре города, ни о тогда крайне засекреченных гей-клубах, невзлюбил Гамбург с первого взгляда. Его неоновая яркость и откровенная торговля сексом, когда проститутки, подсвеченные розовым, выстраивались в окнах на Хербертштрассе, «очень расстраивала» его. Таким же огорчительным стало и открытие, что ему придется танцевать партию принца Дезире по очереди с Сержем Головиным, который был занят в первом действии. Почти все время он «в отчаянии» сидел в своем гостиничном номере. Как-то утром ему сообщили, что у него гость. К нему пришел друг Тейи, Аксель Мовитц.

Узнав, что 23-летний выпускник Гамбургского университета необычайно красив, Рудольф сразу же пригласил гостя подняться к себе в номер. Когда Аксель вошел, танцовщик сидел на кровати, обернувшись лишь узким полотенцем, и провокационно улыбался.

«Было ясно, что он предлагает мне воспользоваться возможностью». Но Акселя не только не влекло к ровесникам – «тогда моим знакомым было лет 15–16» – его подавлял звездный статус Рудольфа. «Я стал импотентом от благоговения». Они решили пойти куда-нибудь позавтракать и, обнаружив много общего, провели вместе весь день. Непрестанно разговаривая (по-английски, так как Аксель бегло говорил на этом языке), они обсуждали европейский балет, а также эстетику, философию и труды Брехта, на котором Аксель специализировался. У Рудольфа на все имелось свое мнение. Аксель, страстный балетоман, дружил с историком балета Сирилом Бомонтом и регулярно покупал книги в его лондонском магазине.

Он повел Рудольфа в гамбургский магазин балетной книги и, желая показать ему живописную сторону города, устроил ему экскурсию на озеро Альстер. Когда они гуляли по западному берегу, где находились роскошные виллы XIX в., смотрели на яхты на воде, Рудольф вдруг в изумлении остановился при виде красного флага. «Это знак опасности, – объяснил Аксель, отчего танцовщик расхохотался. – Он еще не оправился от шока после своего побега из России».

Вспомнив свой короткий роман с Хайнцем Маннигелом в Восточном Берлине, Рудольф провел остаток недели с молодым немцем, в обществе которого чувствовал себя совершенно непринужденно. Речь об общем друге заходила редко, и Рудольф почти не проявлял к нему интереса. «Тейя для Рудольфа потускнел; он был одержим Эриком Бруном».

В тот день, когда Рудольф должен был выйти на сцену в «Спящей красавице», рабочий сцены, закреплявший декорации, потянул не за тот рычаг, и сработали огнетушители. Целых двадцать минут, поскольку механизм препятствовал отключению, сцену заливало пеной. Рабочие и артисты схватили ведра и принялись вытирать и спасать то, что еще можно было спасти. Раймундо в слезах оценивал ущерб, причиненный его прозрачным декорациям, но Рудольф, которому все равно не нравились ни костюмы, ни декорации, отнесся к происшествию злорадно: «В тот миг мне совсем не было жаль», тем более что отмена вечернего спектакля означала, что он может полететь в Мюнхен на премьеру «Лебединого озера», где Эрик танцевал с Соней Аровой.

В Гамбург Рудольф вернулся с Эриком, которого представил Акселю как «своего близкого друга». Студент приготовил изысканный обед на троих, но вскоре понял, что Бруну неловко: «Он сразу догадался, как мне хочется быть с Рудольфом». Аксель не сомневался относительно взаимной страсти танцовщиков: «Чтобы это почувствовать, достаточно было взглянуть на них. Из них вышла очень красивая пара». Тем не менее он ужаснулся, когда Рудольф перед уходом сказал ему: «У Эрика нет билета на сегодня. Ты не мог бы отдать ему свой?» – «Я побывал на всех его представлениях и очень огорчился после его слов. После приезда Эрика у него не осталось на меня времени».

Следующим местом гастролей была Италия, где Рудольф с радостью танцевал с приглашенной звездой Иветт Шовире, которая во Франции считалась такой же национальной героиней, как Эдит Пиаф; ее бурно приветствовали во всем мире. В 1958 г., когда Шовире гастролировала в России с балетной труппой Парижской оперы, Рудольф находился в зрительном зале и видел, как ее трижды вызывали на бис после «Умирающего лебедя»: «Удовольствие для нас». Когда их впервые познакомили в парижской студии, он поцеловал балерине руку с глубочайшим уважением, а за обедом, когда они сидели рядом, очень серьезно «наполовину по-английски, наполовину по-французски» говорил о том воздействии, какое оказало на него ее выступление.

Воплощение парижской стати, Шовире, длинноногая, томная, женственная, с лебединой шеей, соединила в себе три разные школы. Легкость она приобрела у итальянцев, а силу и лиризм – у русских. Ее редкая способность сплавлять классическую четкость исполнения с романтизмом сделала ее одной из величайших Жизелей своего времени. Она заметила, как Рудольф все время наблюдает за ней. Но, если вначале он побаивался ее, как только они приступили к репетициям, он сразу же испытал такое чувство, «будто они танцевали вместе всю жизнь». Шовире чувствовала то же самое, и в следующий раз, когда она исполняла ту же роль, она послала Рудольфу открытку со словами: «Жизель без тебя – не Жизель».

Между представлениями Рудольф летал в Канны и обратно, чтобы репетировать с Эриком, Соней и Розеллой. Они решили создать экспериментальную группу, вроде музыкального квартета, и готовили программу, которую можно исполнять без сложных декораций. Только что сошедшая со сцены Розелла открыла в Каннах балетную школу с громадным залом – «как в Большом», – где ее друзья репетировали с начала вечера до поздней ночи. Хотя работа отнимала необычайно много усилий, все они радовались возможности делать то, что им хочется, без чьего-либо вмешательства или перерывов – Рудольф и Эрик особенно ценили шанс побыть хореографами. В небольшом театре в Хайфе Рудольф уже экспериментировал с Розеллой, «хватая меня всякий раз, когда мог», чтобы попробовать новую версию па-де-де из «Щелкунчика», которую он предварительно проработал на бумаге. Отточив па-де-де для их программы, он добавил туда еще па-де-де из «Дон Кихота» и «Танцы из «Раймонды». Все это были отрывки из балетов Петипа, которые он позже поставит целиком.

Вкладом Эрика стала легкомысленная «Фантазия» о четырех молодых людях, которые встречаются в парке, а также бессюжетный номер под «Токкату и фугу ре минор» Баха. В одной части они с Рудольфом воссоздавали их привычку одновременной работы, как они делали в Копенгагене (и переделали для двух танцовщиков традиционное датское па-де-де, в котором балерина и ее партнер исполняют вместе одинаковые па). Но, работая над Бахом, они постоянно ссорились. Рудольф критиковал Эрика за то, что считал бесцеремонным отношением к музыке. Образцом для Эрика по-прежнему оставался Бурнонвиль, у которого хореография иногда не совпадает с музыкой. Рудольф же, для которого Бах был священным, считал, что па следует исполнять «строго под музыку без вариаций». «Все всегда заканчивалось крупной ссорой, – вспоминала Розелла. – Поскольку я была самой старшей, мне приходилось брать командование на себя и все устраивать: «Руди, если ты сделаешь эту часть, Эрик сможет сделать ту… Прекратите ссориться!»

Рабочие отношения в их паре становились все более невыносимыми, «как будто целью жизни каждого из них было довести другого до отчаяния». Внимательно изучая подход Эрика к той или иной роли, Рудольф однажды в присутствии Розеллы заявил: «Я собираюсь это станцевать, и я исполню это даже лучше». И если репетиции сопровождались мелкими стычками, после них начинался «настоящий пандемониум». Эрик не всегда был таким ледяным, каким казался; у него был бешеный темперамент, возможно, наследственный (его сестра Элсе страдала от глубокого невроза, а сам Эрик с детства помнил «долгие и ожесточенные ссоры» родителей). И если Рудольф был любителем мелодрамы и часто швырялся предметами, то Эрик в гневе становился злобным и язвительным. «Но, как только датчанин выпивал виски, а русский водку, оба заводились с пол-оборота», – вспоминала Розелла. На следующее утро она слышала от Сони, которая жила в их квартире, выходящей на море, как два танцовщика гонялись друг за другом с ножами, «как будто хотели все закончить». Перспектива вернуться к де Куэвасу не слишком улучшала Рудольфу настроение. Он говорил Иветт Шовире, что не хочет ехать в Венецию, чтобы исполнять там «Спящую красавицу». Хотя он все же отправился выступать, Венеция его не умиротворила: впервые за много лет в городе выпал снег; оштукатуренные фасады и кованые решетки показались ему слишком вычурными, особенно на белом фоне. «Я не могу этого выносить, несмотря на всю красоту». Отель у него был дешевым, неудобным и так плохо отапливался, что на улице ему было теплее. Гилен Тесмар встретила его на мосту; он был в русской меховой шапке, и на ее замечание о снеге ответил: «Ну конечно, идет снег. Ведь я здесь».

Так как в Венеции спектакли шли во время праздников, Рудольф в парике и тиаре казался себе похожим на рождественскую елку. Стремясь сохранить свою школу и воспоминания о «Спящей красавице» в постановке Кировского театра, он никогда не понимал и не принимал декоративную эстетику труппы де Куэваса. Раймундо, чья изобретательность подкреплялась совместной работой с художником-сюрреалистом Леонор Фини, намеревался основать частную компанию с собственной атмосферой – разумеется, не такой, как в Парижской опере, – и создавать странные, похожие на сны декорации, костюмы из современных тканей. Кроме того, он питал пристрастие к белому гриму в стиле театра кабуки. «Раймундо был настоящим эстетом, он любил работать с такими вещами, как прозрачный нейлон. Он вовсе не собирался одеть принца в бархат», – говорила Жаклин де Рибе, которую маркиз обожал за то, что он считал ее единственной аристократкой в Париже с чувством фантазии. В такой утонченной европейской среде независимый молодой ленинградец, который упрямо надевал собственный светлый парик в «Дон Кихоте», а идеи Раймундо считал совершенно безумными, выглядел преувеличенно советским и старомодным. Его считали большим артистом, у которого отсутствует вкус. «Рудольф попался в такое фантасмагорическое тра-ля-ля слишком скоро, – сказала Виолетт Верди. – Он не привык к подобной экстравагантности». Чтобы настоять на своем, в последний вечер в Венеции Рудольф вышел на сцену в собственном костюме из черного бархата. Терять ему было нечего; его контракт подходил к концу. Его коллеги испытывали такое же облегчение, как и он сам. «Атмосфера в труппе тоже стала ледяной. Я расстался с ней без особых слез».

Глава 8

Божественное явление

В конце декабря Рудольф получил письмо от Тейи, переправленное Акселем Мовитцем.

«Милый Рудик!

Прошло много времени с тех пор, как мы с тобой виделись в последний раз. Я давно хотел написать тебе, но где я мог тебя найти? Посылаю это письмо другу, которому, возможно, удастся тебя разыскать.

Здесь в Ленинграде многие говорят о тебе, но кому я могу доверять? Говорят, что ты в Англии; говорят, что ты сошел с ума; ходят слухи, что ты в Париже… Ну, ты сам знаешь, что иногда здесь могут говорить. Лично я думаю, что сейчас ты опустошен; ты не знаешь, что делать. Мой тебе совет: не бойся правды. Мы все считаем, что ты скоро к нам вернешься. Что такое Кировский театр без тебя? Когда я здесь и гуляю в антрактах, мы часто вспоминаем твой танец. Помнишь, как мы всегда волновались перед спектаклем? Сейчас такого волнения нет. Когда я прихожу в гости к Пушкину, мы часто вспоминаем тебя. Они с Ксенией не верят, что ты их забыл. За последнее время он очень постарел. Почему я пишу тебе все это? Мне кажется, что ты хочешь вернуться домой, но боишься. Но чего тебе бояться? Мы все понимаем, почему ты так поступил – не думай, что здесь никто тебя не понимает. Все мы знаем, что ты не очень виноват, и это примут в расчет. Конечно, твое положение в театре было непростым: ссоры из-за костюмов, когда другие не соглашались с твоими новшествами. Но в искусстве всегда нужно бороться за новое – не сдавайся так быстро. Наша профессия связана с трудностями, как пишет Пушкин в «Капитанской дочке»… Подумай обо всем, что я тебе написал, и не бойся…

У нас в Ленинграде зима. Все покрыто снегом, как в сказке, Нева замерзла. Все остается таким же, как всегда… Не знаю, что еще тебе сказать. Надеюсь, ты сможешь разобрать мой почерк: двух лет здесь недостаточно для того, чтобы изучить русский. Все тебя здесь ждут. Приезжай!

С приветом, целую тебя, твой друг Тейя».

Несмотря на любящий и понимающий тон, письмо, как позже подтвердит сам Тейя, было «ложью». В начале декабря с ним связался представитель восточногерманской тайной полиции (Штази) и предупредил, что один агент приедет в Ленинград, чтобы поговорить с ним. Причиной стало письмо, которое Тейя написал Рудольфу летом. КГБ перехватил его и передал в Штази. «Так как КГБ затратил много сил на то, чтобы убедить танцовщика вернуться, осведомителя попросили поговорить с Кремке, чтобы избежать дальнейших предупреждений, иначе все их усилия будут потрачены зря».

13 декабря Тейя встретился с агентом Штази в номере отеля. На первый вопрос, знает ли он, почему он здесь, Тейя, явно очень волнуясь, ответил: наверное, из-за танцовщика, который остался в Париже. «О предупреждении он, конечно, ничего не сказал». Когда ему велели рассказать все, что ему известно о Нурееве, он начал в явном замешательстве рассказывать о том, как они подружились. А потом его спросили, что он может сообщить о письме.

«Очевидно, Кремке ожидал этого вопроса и страшно разволновался. Он сразу же признался, что написал то письмо, и спросил, как он может все исправить. Он признал свою вину и сказал: если он может чем-нибудь помочь, он поможет. Кремке все время повторял, что он готов все исправить. Он согласился написать показания о своих отношениях с танцовщиком, а также отправить ему еще одно письмо, в котором он попытается убедить Нуреева, что тот повел себя неправильно, и повлиять на него, чтобы тот вернулся».

В тот вечер Тейя испугался так, как не боялся никогда в жизни. Ему было всего восемнадцать, и он был совсем один. Он не мог даже позвонить матери, так как агент «очень резко» приказал ему ни с кем не говорить об их беседе. «Кремке заверил меня, что будет молчать».

Целью Штази было напугать парня, подчеркнув, что он привлек к себе внимание западных секретных служб, и предупредить: если ему хватит безрассудства снова предупреждать изменника, все вскроется, и ему придется отвечать за последствия. (В числе прочего ему пригрозили, что отправят его работать на завод и запретят заниматься балетом.)

Испугавшись, что у него обнаружат еще какие-то доказательства его вины, Тейя вырвал несколько страниц из своего дневника (записи с 20 по 24 июля), уничтожил запись разговора с Рудольфом по телефону, а коробку с фильмами, фотографиями и личными бумагами оставил на хранение у своей подружки-студентки. Потом он сел писать показания.

На трех страницах, мешая правду с вымыслом, Тейя намекает, что дружба с солистом Кировского театра принесла ему особые выгоды, – «Я часто мог ходить в театр с настоящим билетом, а не просто контрамаркой на галерку» – и утверждает, что ему стало жаль Рудольфа, у которого, кроме него, Пушкина и Тамары, не было друзей. Они часто ссорились, и ему приходилось мириться с оскорблениями, но, когда танцовщик дал понять с помощью «различных попыток», что он хочет, чтобы их отношения перешли на другой уровень, Тейя якобы решил положить их дружбе конец. «Тогда, наконец, он попросил меня помириться, а также извинился за свое поведение, обещав, что больше никогда не обратится ко мне с ненормальными предложениями».

Боясь, что их берлинский телефон могут прослушивать, Тейя решил признаться, что Рудольф просил его приехать к нему в Париж, но настаивал, что в то время он думал, что лучше всего будет «забыть обо всем» и оборвать все связи.

«Довольно часто в доме у Пушкиной мы говорили о том, что он образумится. Но, поскольку Пушкина не могла узнать ничего нового, я испугался, что с великим талантом Нуреевым что-то случилось, и с помощью письма в очередной раз попробовал связаться с ним… Я хотел напомнить ему о себе и рассказать обо всем, что я слышал. Таким образом я надеялся завязать между нами переписку… Если бы я написал в письме о себе, о том, как у меня дела и где я, он бы ни за что мне не ответил… Я хотел, чтобы он подумал о том положении, в котором он очутился… [но я] полностью признаю, что совершил преступление, а также нарушил доверие. Зная Рудольфа, я решил, что это единственный возможный способ заставить его еще раз подумать обо всем. Настоящим удостоверяю, что пишу всю правду…

[подпись] Тейя Кремке, Ленинград, 13 декабря 1961 г.».

Кроме того, в тот вечер Тейя написал Рудольфу по указанию Штази, а на следующий день, точно вовремя, вернулся в отель на встречу с агентом. На сей раз он выглядел гораздо более расслабленным и признался, что переписывался с одной девушкой в Германии (о чем Штази уже было известно)[44]. Судя по всему, агент остался доволен новым письмом, «написанным очень убедительно», но пометил в своем отчете, что слежку за студентом необходимо продолжить: «Выяснить его связи в Западном Берлине; не участвует ли он в какой-либо враждебной деятельности; можно ли использовать его в качестве информанта».

Через два дня, 15 декабря, Ксения тоже написала Рудольфу. Как и в письме Тейи, в ее письме содержатся заверения в преданности друзей, ностальгические описания заснеженного Ленинграда, «такого красивого, что трудно передать словами…», а также театральные сплетни и ссылки на их любимого Пушкина (которого она называет «Старик»). Но если это письмо тоже было написано по приказу, в КГБ понимали: впервые очутившись на Новый год вдали от дома и близких, танцовщик может оказаться восприимчивее к попыткам выманить его на родину – Ксения тем не менее пользуется случаем, чтобы обрушить на него мощный шквал эмоций. Она пишет о «беспокойстве и страданиях», которые она перенесла после сентября, когда в последний раз получила от него весточку.

«Я все время жду… ты мог хотя бы плюнуть на лист бумаги и послать его мне в конверте. Но… ноль внимания. Что ж, благослови тебя Бог. Как я хочу получить от тебя письмо, но тебе всегда что-то мешает. Не умею злиться на тебя, но думаю, настанет время, когда ты мне напишешь. Ах! Если бы ты знал, как я волнуюсь за тебя. Я так привыкла заботиться о тебе… Ты и представить себе не можешь, что я почувствовала, когда узнала, что ты жив и здоров… Теперь у меня есть повод презирать грязные душонки [КГБ]… Ненавижу твоего… [Сергеева], хотя раньше мы были с ним друзьями…

Я слышала о твоем успехе и, конечно, читала о нем. С нетерпением буду ждать от тебя новостей. Соберись – и напиши мне.

Все время думаю о тебе. Целую. Обнимаю, твоя Кс.».

И Роза написала Рудольфу 15 декабря, желая ему счастливого Нового года и напоминая о том, как много он значит для семьи.

«Ты и представить себе не можешь, какой у нас праздник, когда мы что-нибудь узнаем о тебе. Что ты жив, здоров и хорошо танцуешь». Зная, как Рудольф боготворил Галину Уланову из Большого театра, Роза пишет: «Я не могу говорить о ней как другие. Не могу ее описать. Когда я произношу ее имя, я вижу, как она танцует». Она рассказывает о разговоре, какой состоялся у нее с балериной. Очаровательно простая и прямая, Уланова сказала, как ей жаль, что все так случилось с Рудольфом, и попросила Розу позвонить ей, если та что-нибудь узнает. Но среди заверений в сочувствии и понимании встречаются и побочные реплики, намеренно вставленные для того, чтобы лишить его равновесия, например, напоминание о том давлении, какому из-за него подвергается «бедная мама». Фарида решила переехать из Уфы в Ленинград, к Розе, пока ее сын не вернется. Они так волнуются за него, боятся за его будущее. Они мечтают о его возвращении и ждут его. Они скучают по его спектаклям – «обожаем тебя и гордимся твоим успехом» – и уверены, что скоро снова его увидят. «Приезжай, Рудинька! Все как-нибудь образуется… Так что приезжай. Порадуй нас».

Через несколько недель, в канун Нового года, зная, что мать и сестра будут вместе на Ординарной улице, Рудольф позвонил им по телефону. Описав двухмесячные гастроли труппы по Европе и график своих выступлений в Лондоне, Париже и Копенгагене, он попытался рассказать, насколько ему удалось обогатить свои познания в области балета, усвоив новые влияния и в то же время сохранив и приспособив к новым условиям свою русскую школу. Но его слова не произвели на них особого впечатления. Наоборот, мать и сестра пришли в замешательство и сразу же написали ему общее письмо, в котором неоднократно просили не перетруждаться. «Или, как говорит мама, ты вскоре кончишь свои дни на свалке. Красочно? Да. Уж мама-то знает. Слушайся ее». Рудольф говорил им, что он устроился неплохо, что он старается усвоить те элементы в других танцевальных школах, которые обогатят его технику. В свое время Роза внимательно слушала свою соседку Аллу Сизову, которая рассказывала о недавних гастролях Кировского театра по Америке; она пыталась понять, какая жизнь окружает Рудольфа, но была не в состоянии всего понять. Так же она «слушала, но не понимала» слова брата.

Кроме того, в тот же вечер Рудольф позвонил на улицу Зодчего Росси, чтобы поздравить Пушкиных с Новым годом. Он сказал Ксении, что ушел из труппы де Куэваса и находится в Копенгагене, где занимается именно тем, чем всегда собирался: учится у Эрика Бруна. Он описал сцену в аэропорту Ле-Бурже, после которой вынужден был остаться на Западе, однако в отрывистом письме Пушкина, которое пришло в вечер его дебюта, его слова в расчет не принимались. «Передай Александру Ивановичу, что если ему – и Тамаре – нечего больше сказать, пусть лучше совсем не пишут»[45].

Отчаянно желая убедить его в своей любви и поддержке, Ксения немедленно ответила: «Не злись на Папика… Он не знал всего приключения. Он честный и хороший человек».

Тамара, одинокая и несчастная в канун Нового года, тоже отправила «Руденьке» обещание хранить ему верность: «Для меня ничего не изменилось. Я отношусь к тебе так же. Только теперь я испытываю тоску – отчаянную тоску – и задаю себе бесконечные вопросы: где он сейчас? что с ним?»

Известие, что Рудольф жив и здоров, стало для Ксении «успокоительным». Она превратила русское Рождество 7 января в особый праздник в его честь. Тейя и Пушкины сняли фильм о себе на улице Росси, отчасти воспоминание, отчасти признание в любви. В память о своем «четверном союзе» они усадили на то место, где обычно сидел Рудольф, огромного плюшевого медведя. Фильм снимали при свечах, в чудесной атмосфере старого Санкт-Петербурга. Он начинается с крупного плана: из старинного серебря ного чайника разливают чай, молоко из серебряного молочника льется в чашки тонкого фарфора. Потом камера переходит на Александра Ивановича, который размешивает в чае варенье. Он ест кусок пирога, придирчиво осматривая кусок, а Ксения, в восхитительном атласном платье с розами, берет грушу из вазы с фруктами, подносит ее к свету и чувственно снимает кожуру. Пушкин разливает шампанское по хрустальным бокалам и протягивает бокал Ксении, которая, как обычно, первый тост произносит за него. Потом Тейя, одетый в яркий черно-белый свитер, поднимает бокал за здоровье Александра Ивановича. Вот Ксения и Тейя смотрят на фотографию на стене: ее любимый набросок Рудольфа в позе из «Баядерки». Пушкин поднимает бокал, глядя на фото, и его примеру следует Ксения. Она многозначительно улыбается.

Следующая сцена более интимна. Ксения сидит в спальне и накладывает макияж, а Тейя стоит у нее за спиной и медленно, заботливо причесывает ее. После побега Рудольфа они очень сблизились; они искали друг в друге утешения, словно так поддерживали связь с Рудольфом. «Когда Рудик бежал, Ксения перенесла все свои желания на Тейю – их всюду видели вместе». Глядя на эту поистине тургеневскую нежность стильной дамы в возрасте к красивому мальчику, не сразу вспоминаешь о том, что с ними находится и Пушкин с ручной кинокамерой. Рудольф тоже незримо присутствовал рядом. Как будто убеждая его в этом, Ксения берет его фото в рамке, стоящее на ее туалетном столике, и с нежностью ставит перед собой, окружив свечами и духами, – она словно создавала маленькое святилище.

Съемка завершается панорамами Ленинграда, любимыми местами Рудольфа – видами Кировского театра, студии Пушкина, Эрмитажа со стороны Невы. Человек с камерой повторяет его любимый маршрут… Фильм, который в конце концов попал к нему, действовал как мощная песня сирены. Таким же волнующим стало последнее письмо Розы. Она пишет, что она, их родители и Пушкины пришли к выводу: его стремление изучить новые формы балета на Западе – опасная ошибка. «Боюсь, что ты потеряешь себя… Рудик, будь осторожен! Эти годы в училище и в театре: вот где была большая работа». Ленинград, продолжает Роза, – вот где ему место. Там он стал мужчиной, там его понимают и там его сердце. «Там ты можешь полностью раскрыться в смысле творчества». Понимая, что он боится кары, она рассказывает ему об одном грузинском «невозвращенце», который вернулся в Советский Союз, но его ждал всего лишь товарищеский суд. Еще более манящим было ее обещание: если Рудольф вернется, Кировский театр примет его в труппу на то же место, при условии, что он раскается и признает, что был не прав. Далее Роза просит Рудольфа связаться с сотрудником советского посольства в Лондоне, неким Солдатовым, чтобы обговорить технические стороны возвращения. Такое предложение должно было немедленно встревожить его; оно свидетельствовало о том, что письмо написано под диктовку. Вряд ли его сестра была знакома с «сотрудником советского посольства Солдатовым». Его подозрения подтвердились с неделю спустя, когда от Тейи пришло второе предупреждение, посланное ценой большого личного риска, всего через месяц после его допроса агентом Штази.

«Я долго не мог писать. Надеюсь, ты это понял. В России все знают, где и от кого я получаю письма. Ты, наверное, получил от меня одно письмо, но в нем не было правды. Другие, которые я посылал, до тебя не дошли: их перехватывали люди из нашего правительства. В одном я написал много такого, о чем нельзя говорить в этой стране, но умоляю тебя, никому этого не передавай.

Черная Кошка [Тамара] и другие собирают все твои фотографии и т. д. Здесь готовятся к суду – но без тебя.

Я тебе завидую, потому что здешняя атмосфера ужасна. Невозможна. Если хочешь вернуться – лучше не сейчас. Но я не думаю, что ты совершишь такую глупость. Если когда-нибудь соберешься мне звонить, говори очень осторожно. Все мои разговоры прослушивают… Берлин теперь закрыт. Нам очень трудно ездить в Западную Европу. Но это не проблема. Прежде всего я должен завершить обучение, а потом посмотрим, что будет… Я здесь много слышал о твоем успехе. Ксения и Александр Иванович будут очень рады, если ты пошлешь фотографию с тем человеком, который передаст тебе это письмо, а я передам ее им… В Ленинграде все по-прежнему. Соловьев сломал ногу, но, наверное, тебе все это рассказали по телефону. Самое главное – власти с тобой еще не закончили; они хотят тебя схватить. Если соберешься вернуться, подумай как следует – положение сейчас не то».

Конечно, в то время Рудольф, «новое открытие» на Западе, вовсе не собирался возвращаться на родину. В январе весь Париж бурлил из-за того, что Дженет Флэннер из The New Yorker назвала «своего рода коллективным помешательством на балете: таких толп не видели со времен Дягилева». Зрители приходили из-за Рудольфа. 12 января «Каннский квартет» давал первое из двух «причудливых, перетекающих одно в другое» гала-представлений в Театре на Елисейских Полях. Артисты выступали без костюмов на пустой сцене, однако зрители сходили с ума, швыряли на сцену цветы и разрывали программы на конфетти. «Я по сей день считаю, что в жизни не сидел в таком сумасшедшем зрительном зале», – признавался музыкальный критик из The Boston Globe. Описывая произошедшее скорее с воодушевлением, чем со знанием дела, и он, и Дженет Флэннер сосредоточили свои репортажи всецело на Рудольфе, лишь вскользь упомянув о других участниках квартета. «Всех интересовал только Нуреев, – вспоминала Соня Арова. – Мне показалось, что нужно поговорить об этом [с Эриком], иначе он доведет себя до болезни»[46].

Перед вторым представлением Эрик так потянул сухожилие, что о его выступлении не могло быть и речи. Не колеблясь ни секунды, Рудольф вызвался исполнить его роли – даже па-де-де Бурнонвиля, которое он видел в Париже, но никогда не исполнял.

«В «Фуге Баха» я исполнял все роли. Я не останавливался… в «Раймонде» я исполнил его коду и его роль, а потом настал черед моего «Дон Кихота». Я только разогрелся, вышел и танцевал лучше! Я не знал хореографии [ «Праздника цветов»], и всего за три минуты до выхода мне показывают, что делать. Я только сменил костюм и продолжал; было довольно рискованно. То, чего я не мог вспомнить, я придумывал. Я не очень ошибался! Мне очень понравилось. Это был мой первый балет Бурнонвиля».

На следующее утро квартет распался: хотя они получили несколько предложений поехать с программой на гастроли, каждый из танцоров решил, что лучше работать самостоятельно. «Все было строго ради эксперимента, – сказал Эрик в одном интервью. – Мы могли заработать много денег, выступая с концертами, но дошли бы до истощения, а в долгой перспективе подобное творчество не могло так же удовлетворять нас, как работа в балетной труппе». У Сони был ангажемент в Нью-Йорке, а Эрик планировал поехать с ней, так как ожидалось, что они с Марией Толчиф примут участие в съемках для телевидения и представят па-де-де из «Праздника цветов». Поскольку Эрик едва мог ходить, ни о каких съемках не могло быть и речи. И тогда Рудольф снова обернул травму Эрика в свою пользу. Поставив будильник, он спустился в вестибюль отеля, встретился с Соней, и, когда они прощались, постарался как можно небрежнее заметить: «Если сумеешь договориться, чтобы я занял место Эрика, будет очень мило».

Ему представилась прекрасная возможность устроить себе дебют в США, особенно после того, как предыдущая попытка окончилась неудачей. За ужином у Раймундо в Париже он познакомился с Полом Силардом, который предложил замолвить за него слово в Америке, но оказалось, что там не интересуются Нуреевым. Переговоры о съемках для телевидения, которые проходили ранее, так ни к чему и не привели. Даже принять приглашение Баланчина и посмотреть в сентябре репертуар «Нью-Йорк Сити балет» не получилось, так как Рудольфу не удалось вовремя получить визу. Однако теперь, с рекомендациями и от Сони, и от Марии, а также с обещанием Эрика выступить в роли наставника, руководство NBC согласилось заменить Эрика молодым русским. За несколько дней телевизионное начальство задействовало нужные связи, и Рудольф получил необходимые документы.

Волнение, которое испытал Рудольф при мысли о том, что он полетит в Нью-Йорк, заглушалось суровым испытанием, которое он должен был пройти, чтобы попасть туда. Перед этим путешествием, самым долгим временем, которое он должен был провести в воздухе, он пережил первый приступ аэрофобии, которая будет преследовать его всю жизнь. «Я привык летать, но… страх растет». Из-за ужасных погодных условий – «говорят, один самолет упал» – его рейс задержали в Чикаго на три часа, прежде чем пилот сделал еще одну попытку добраться до Нью-Йорка. Целый час, пока они кружили над городом, Рудольф убеждал себя: «Ну, скоро мы упадем!» – но, когда они приземлились, он успокоился, особенно после мягкой посадки и беспрепятственного прохождения всех контролей. «Очень красиво, никаких трудностей на таможне… Никаких журналистов, очень тихо, как настоящий отпуск». Решив в тот же вечер посмотреть представление Марты Грэм и ее труппы, он из аэропорта отправился прямо в театр, но из-за разницы во времени не смог посмотреть всю программу до конца. «Я видел первый балет, а она должна была появиться в четвертом… мне захотелось спать, и я ушел. Но то, что я увидел, мне очень понравилось».

Эрик договорился, что они оба поселятся у его агента, Кристофера Аллана, нью-йоркского публициста, который славился своими вечеринками, на которых гуляли всю ночь. «Оперные певцы объединялись с балетными танцовщиками, они пели и ставили сценки, и все отрывались по полной». Пока Эрик и Крис Аллан уединялись в квартире на Восточной Семьдесят второй улице, «чтобы напиться в стельку», Рудольф каждый вечер ездил на такси в центр города, чтобы посмотреть выступление «Нью-Йорк Сити балета». У служебного входа с билетом его ждала помощница Баланчина, Барбара Хорган, которая помнит, как «ошеломлены» были она и ее коллеги, узнав, что Нуреев хочет поступить в их труппу. «Заполучить его – грандиозное дело! В нашем мире не случалось ничего, подобного Рудольфу».

Даже Александра Данилова, когда-то звезда «Русского балета Дягилева» и прежняя муза Баланчина, испытала потрясение при встрече с Рудольфом, когда они столкнулись друг с другом в театре. Он сразу же узнал ее. В училище ему тайно показывали фотографии старых поэтических па-де-де, которые Баланчин создавал для Даниловой, своей партнерши и соученицы, прежде чем они и несколько других танцоров покинули Россию, уехав гастролировать на Запад. И хотя балерина, которая давно сошла со сцены и стала преподавателем, переживала нелегкие времена, ее горделивая осанка, броские украшения и огромные, густо накрашенные глаза как будто передавали ауру прежнего блеска Мариинки.

«Я сказала: «Ах, Нуреев!» – а он сказал: «Ах! Данилова!» Потом я сказала: «Здравствуйте, и как здорово, что вы здесь». Помню, его первое впечатление было таким: «Нет, мне не нравится Америка. Мне ничего здесь не нравится». И я сказала: «Не спешите с выводами, пока ничего не знаете. В Лондоне вы попали под крылышко Марго Фонтейн, вот в чем дело. Поговорим позже, когда вы приедете сюда и будете танцевать». А он ответил: «Я не хочу танцевать в Америке. Мне не нравится». Поэтому я сказала: «Сами увидите, как вы изменитесь».

Не желая выглядеть наивным эмигрантом, Рудольф нарочно высказывался так, чтобы ввести собеседников в заблуждение. Он ожидал увидеть «какую-то чудовищную… архитектуру», он был очарован Нью-Йорком, и еще больше его захватил балет, который он там увидел. Вернувшись в Лондон, он сказал Гослингам: «Я хочу чувствовать Баланчина. Я хочу его есть». В России он был почти единственным, кто оценил красоту «Темы с вариациями», которую Тейя снимал в его отсутствие, потому что он сразу понял, что перед ним вовсе не холодное, бесчувственное произведение, а «история тела». Для него она представляла именно такую хореографию, которую он хотел изучить на Западе: классический балет, не зависевший от сюжета и декораций, балет, который так точно подчинялся музыке, что тембр каждого инструмента казался видимым в исполняемых танцовщиками па.

На той неделе в репертуаре был «Аполлон Мусагет», единственная постановка Баланчина, которую Рудольф видел в России. Кроме того, он посмотрел первую постановку хореографа на американской земле, «Серенаду», созданную в 1934 г. для студентов его новой школы, и ни на что не похожий «Агон», балет для двенадцати танцоров, в котором новый стиль Стравинского переведен на балетный язык, доведенный до крайностей асимметрии и экспрессии. Это была классика, но звучащая волнующе по-новому. И танцовщицы не походили на типичных балерин. Рудольф видел здоровых, спортивных американских девушек, работавших в стиле «тянись, бери, хватай, вперед!». Они демонстрировали силу и безудержную скорость, качества, точно отражавшие пульс и динамизм большого города. Рудольф понял, что здешние танцоры технически сильнее, чем его коллеги по Кировскому театру, и восхищался их вытянутыми, гибкими фигурами и особенно их полной выворотностью, к которой он всегда стремился сам. Широта и четкость их движений была такой же вдохновляющей, как их музыкальность, фразировки настолько ясные и подробно проработанные, что, по мнению критика Эдвина Денби, крещендо и декрещендо можно было различить по одному па.

Такой же духоподъемной была свобода выражения, которую Рудольф видел в других нью-йоркских труппах. Он «просто сходил с ума» от «Опуса Джаза» Джерома Роббинса; его заинтриговали «Откровения» Алвина Эйли, где использовались переработанные негритянские гимны. «Я люблю американцев, – скажет он много лет спустя. – У них есть свобода творчества. Их не задавливает европейское прошлое». В то же время Рудольф улавливал некоторую фальшь в том, что он видел; он находил подготовку слишком абстрактной, слишком коллективной: «Все направлено на то, чтобы отрицать или подавлять отдельного танцовщика». Интересно, что такое замечание он сделал о труппе Роббинса, а не Баланчина. Намеренную обезличенность стиля «Нью-Йорк Сити балет», когда все стремились убирать «себя с картины», Рудольф так и не понял до конца. В 1959 г., когда Эрик поступил в труппу «Нью-Йорк Сити балет», Баланчин, которому было не по себе из-за звездного статуса танцовщика, специально сказал ему, что его интересует только исполнитель, а не личность. Чтобы лучше приспособиться к новому подходу, Эрик обратился к учению дзен. «Я по-прежнему был зациклен на том, кто я такой… [и] старался думать с точки зрения «быть», а не «я есть». Не Эрик выполнял то или иное па; я должен был стать этим па». Однако у Рудольфа возникло чувство, что Баланчин хочет узнать его получше: «Чтобы сблизиться… понять, что я за человек». Впервые они встретились вместе с Александрой Даниловой в «Русской чайной», где аристократичный Баланчин держался крайне учтиво и дружелюбно. Как уже заметила Мария Толчиф, они с Рудольфом были поразительно похожи друг на друга во многих отношениях; даже если вынести за скобки их общую страсть к музыке, оба были прирожденными педагогами и отличались одинаково религиозной преданностью профессии и пылким презрением к любым полумерам. «Зачем расслабляться? Для чего ты себя бережешь? Делай!» – требовал Баланчин от танцовщицы, продолжая с достойной Марвелла склонностью «ловить момент»: «Сейчас самое время! Отдохнешь в могиле, дорогая!» (Почти дословное повторение слов Рудольфа, который говорил о том, что надо ценить настоящее: «Если оглядываться назад, ты упадешь с лестницы».) Но хотя в то время интересы Баланчина были гораздо шире, чем у Рудольфа (его первый биограф классифицировал их так: «Брак, Пушкин, Эйзенхауэр, Стравинский, Джек Бенни, Пьеро делла Франческа, научная фантастика, вестерны по телевизору, французские соусы и американское мороженое»), в тот вечер за ужином хореограф охотно сводил разговор к их родине. Они вспоминали русскую литературу и музыку Чайковского по произведениям Пушкина. Оказалось, что в области опер у них наблюдается небольшое разногласие. Как вспоминал Рудольф, «Мне нравилась «Пиковая дама», он предпочитал «Евгения Онегина». А когда Баланчин заговорил о Кировском театре, который в декабре приезжал в НьюЙорк на гастроли, танцовщик еще острее ощутил различия в их художественном восприятии мира.

Отвечая на вопрос Рудольфа о его взглядах на труппу Кировского балета, Баланчин с характерной для него прямотой заявил: по его мнению, стилю русских недостает энергии и он слишком тяжеловесен. У русских танцоров тенденция стоять на пятках, садиться в плие перед прыжком или пируэтом, в то время как он разработал технику, в соответствии с которой вес тела переносится вперед и вверх без малейшей видимой подготовки перед каждым па. «Баланчину требовалось сцепление, связки, подводки к отдельным па, танец с опорой на музыку», – написал его ведущий танцовщик Эдвард Виллелла. «Имперская пышность и поза – внутренний настрой – устарели, они больше не являлись важной частью балета двадцатого века». Развивая современный американский классицизм, Баланчин прибег к методу Бурнонвиля, который он изучал, когда находился со своей труппой на гастролях в Копенгагене и имел возможность наблюдать за занятиями детских классов в школе «Датского королевского балета». Рудольф сразу же подметил датское влияние в стиле «Нью-Йорк Сити балета». Хотя он завидовал скорости и блестящему исполнению, он тем не менее скучал по гладкости и плавности, которым учили его. «Похоже, он не увлекается адажио», – заметил Рудольф в ответ на расспросы Найджела Гослинга по возвращении.

Баланчин сразу понял, что Рудольф только что покинул русскую труппу, которая на полвека отстала от времени. Для него, как написала Арлин Крос, техники адажио и аллегро не противопоставлялись, а дополняли друг друга, «каждая напоминала о тех достоинствах, которые раньше считались неотъемлемыми чертами другой техники: объемность в аллегро, акцентирование в адажио». Проведя тридцать лет в Соединенных Штатах, черпая вдохновение в просторах, энергии и поп-культуре этой страны, Баланчин так всецело охватил американскую сцену, что его патриотизм просматривался даже в его одежде – его собственной изящной версии костюма обитателя Дикого Запада, с жемчужными пуговицами на рубашках и черными узкими галстуками. Однако для Рудольфа было еще рано совсем «отказываться от «русской» легенды». Необходимость хранить чистоту Кировской школы по-прежнему была для него священной, а в то время он еще не был убежден, что любая другая труппа в мире способна дать ему школу и дисциплину того же качества. Помимо этого, свое действие оказывали и получаемые им письма с родины; они вызывали у него ностальгию и желание увидеться с родными и друзьями. Когда он упомянул, что думает о возвращении в Россию, Данилова стукнула кулаком по столу. «Не смей! – вскричала она. – Тебя бросят в тюрьму… [и как] ты потом будешь танцевать?» Рудольф только пожал плечами: «Я делаю то, что должен. Но я уже не знаю, что из этого будет».

Самым главным для него тогда было усовершенствовать технику Бурнонвиля для съемок «Праздника цветов в Дженцано», которые должны были пройти 19 января. Оставшиеся дни он провел в студии; репетировал с Эриком и Марией. Напряжение, которое сковывало их в Копенгагене, ушло: «Мы были слишком заняты работой». Единственной неудачей стал приказ постричься, полученный Рудольфом от консервативных спонсоров передачи «Час телефона Белла». Для него ни о какой стрижке не могло быть и речи. Когда в Лондоне он вышел на сцену в дебютной сольной партии, именно его необычно длинные, струящиеся волосы – «и выражение его индивидуальности, и предвестник будущей мятежной эпохи» – внесли такой яркий вклад в его общий образ. Теперь он понял, что «жуткий желтый распадающийся парик», который он упорно надевал на па-де-де, был ошибкой – «Все говорили: «вот только парик подкачал» – и он сам понял, увидев телезапись отрывка из «Жизели», сделанную немецким телевидением, насколько некрасивый парик может испортить всю картину. Для грядущего выступления в Лондоне он хотел подчеркнуть свое сходство со знаменитым портретом Нижинского, на котором он выглядел как звезда немого кино: он склонял голову, демонстрируя лебединую шею, его длинные спутанные волосы – парик, который он нарочно «взъерошил», завиваясь, падают на воротник. Но для NBC Рудольф вынужден был уступить, когда узнал, что найдут другого танцовщика, который его заменит. «В обычных условиях он бы ни за что не согласился, – утверждала Мария. – Но ему ужасно хотелось мелькнуть на американском телевидении… поэтому он позволил мне отвести себя в парикмахерскую. Но руководил каждым щелчком ножниц мастера».

В девятиминутном сюжете телепередачи можно видеть, что волосы у Рудольфа не совсем короткие, но так набриолинены, что кажутся нарисованными. Его синие бриджи, белые лосины и белые туфли подчеркивали не только ритмичность исполнения, но и технику, доведенную до совершенства, – первое явное проявление влияния Эрика. Рудольф великолепно овладел эластичностью датского стиля (баллоном, которого ему так заметно не хватало на гала-концерте в ноябре), а также чистотой и четкостью исполнения. Толчиф же, которая училась в России, явно не на месте в балете Бурнонвиля: она слишком высока и экспансивна, ее движения слишком томны, длинным ногам не хватает точности, руки неестественно выгибаются в укороченных позах, как на литографиях эпохи романтизма. Она признает, что ей было не по себе в па-де-де (на пуантах она почти на голову выше Рудольфа), но соглашается, что он был «невероятен». Передавая чистую радость танцев «Праздника цветов» – «движений, в которых участвуешь всем существом», – сольные партии не только подчеркивают новую датскую корректность Рудольфа; в своих соло датская четкость сочетается с русским размахом и полетом. Он прыгает пружинисто, высоко, с вагановским эпольманом, а приземляется мягко и пластично. В одном из его самых внушительных снятых на пленку выступлений хореография XIX в. приобретает у Рудольфа новый смысл; он усвоил ее до конца. В конце года, когда Рудольф танцевал ту же партию, Александр Бланд назвал его исполнение «не совсем датским, но чем-то таким же хорошим». За съемку Рудольфу заплатили 2 тысячи долларов наличными; положив их в карман, он улетел из Нью-Йорка в Лондон, зная, что его увидят миллионы американцев – и среди них Баланчин.

Как обычно, вернувшись в Лондон, Рудольф из аэропорта сразу поехал на спектакль: «Жизель» в исполнении труппы «Балет Рамбер», который шел в небольшом театре на окраине. Его повела туда Колетт Кларк, потому что Марго, у которой он снова остановился, в тот вечер должна была пойти на какой-то официальный прием. Договорившись встретиться для позднего ужина в пабе «Бромптон Гриль» неподалеку от панамского посольства, Марго пригласила присоединиться к ним Мари Рамбер, решив, что живая и яркая директор труппы, уроженка Польши, должна понравиться Рудольфу. «Ритмичка», как прозвали ее коллеги по «Русскому балету Дягилева», была помощницей Нижинского во время создания «Весны священной» (Дягилев привлек ее, потому что она училась ритмической гимнастике по системе Далькроза), и в 1920-х гг. основала первую английскую балетную труппу. Объединивший традиции и эксперимент, «Балет Рамбер» можно назвать «Галереей Тейт по сравнению с Ковент-Гарденом, который сравнивают с Национальной галереей; постановки труппы отличались аутентичностью и безупречным чувством того или иного периода. Когда Найджел спросил, что он думает о труппе, Рудольф ответил: «Мне понравилось, да, понравилось». Самое большое впечатление на него произвели два танцовщика. При встрече он сказал мадам Рамбер: «У вас хороший охотник» (егерь Хиларион, которого исполнял Джон Чесуорт), и похвалил аккуратные ступни и «аппетитные лодыжки» Жизели, Люсетт Алдоус, которую он через двенадцать лет выберет своей партнершей для фильма «Дон Кихот».

В 73-летней Мари Рамбер, отличавшейся неуемной жаждой жизни, Рудольф сразу же разглядел родственную душу: «Необычайная женщина. С очень широкими взглядами. Такая жизнь!» – хотя ее он немного напугал. «Мим нравились милые, хорошие, невинные люди, а не звезды», – заметила Колетт, которой тоже делалось не по себе в обществе Рудольфа. Обычно компанейская, живая и восприимчивая ко всему, что касалось балета, Колетт в тот вечер держалась крайне отстраненно; она вспоминает, что ужин обернулся «полным фиаско», потому что Рамбер решила говорить не по-русски, а по-английски, а Рудольф ясно дал понять, что его не интересует никто, кроме Фонтейн. «Он знал, что она самая главная». Позже – им казалось, что прошла целая вечность, – появилась Марго, «роскошная, милая, смеющаяся», и атмосфера разрядилась.

В начале зимы, зайдя в гримерку Фонтейн после ее выступления в Монте-Карло, Рудольф напросился пожить в посольстве Панамы на весь репетиционный период «Жизели»: «Он стоял в моей гримерке, похожий на маленького мальчика, и говорил: «Мне придется долгое время провести в Лондоне… Я не могу все время жить в отеле. Как по-вашему, что мне делать?» Ему нравился комфорт на Терло-Плейс и не отпугивала тамошняя официальная обстановка. Дом на Терло-Плейс он считал «не посольством, а просто домом». Однако вскоре после того, как он поселился у Марго во второй раз, хозяйка поняла, что ему чего-то недостает. Правда, не желая показаться неблагодарным, он не говорит, в чем дело. Наконец он не выдержал. «Я как будто умираю, – признался он Марго. – Четыре дня я не слышу музыки». Сама Марго, уставшая от ритмов, редко слушала музыку дома, а для Рудольфа такое молчание казалось странным и подавляющим. Кроме того, ему было трудно привыкнуть к традиционной английской кухне, хотя за две недели до того он признавался, что терпеть не может холодный ростбиф. Мясо – предпочтительно в виде антрекота – должно было быть толстым, с кровью и горячим; когда ему подавали мясо, он отрезал кусочек, чтобы проверить, правильно ли оно прожарено, а потом пробовал, горячее ли оно, иногда прикладывая кусок к щеке. По его мнению, только мясо способно было придать ему силы для сцены. Когда Марго привезла его знакомиться со своей матерью[47], они слышали, как он неодобрительно бурчал себе под нос: «Куриный ужин, куриное представление».

И во время репетиций он откровенно стремился получать все, что хотел. С первого дня стало ясно, что Рудольф собирается сделать своего Альберта важнее Жизели Марго – «нечто вроде удара» для прима-балерины, которая исполняла эту роль на протяжении двадцати пяти лет и привыкла находиться в центре внимания. Но, хотя англичанам такая трактовка казалась слишком радикальной, то, что действие балета вращалось не вокруг героини, а вокруг ее партнера, в России превратилось в традицию начиная с 1930-х гг., когда Леонид Лавровский ставил «Жизель» в Большом. Он задумал свой спектакль как пушкинскую драму возрождения (потрясенный тем, что после юношеского флирта крестьянская девушка сходит с ума и умирает, Альберт преображается благодаря трагедии; он осознает свое предательство и становится способным к гораздо более сильной любви). Дебют 16-летней Марго в роли Жизели состоялся на фоне почти комического тщеславия ее партнера, Роберта Хелпмана: «Когда он находился на сцене, на меня, честно говоря, никто даже не смотрел». Первый опыт быстро научил ее тому, как делать свое присутствие ощутимым; с тех пор Фонтейн успела привыкнуть к тому, что на сцене партнеры ей подчиняются.

В Лондоне в роли посредника выступил Фредерик Аштон, который написал в The Sunday Times: «Это классический балет, где две роли имеют одинаковую значимость… нет потери цельности ни с одной стороны… Между двумя главными исполнителями существует гармония». И хотя хореограф с помощью Карсавиной отредактировал спектакль, даже он молча согласился с несколькими изменениями и добавлениями Рудольфа, в том числе с последовательностью антраша, которую Рудольф исполнял на сцене Театра имени Кирова, и с новой концовкой, в которой Альберт остается на сцене один перед тем, как падает занавес. «Втискивать Нуреева в застывшую форму нелепо, это свидетельствует об отсутствии фантазии и такта, – заметил Аштон. – К счастью для его будущего, он способен воспринимать критику… если он уверен, что предложенное лучше, чем то, что он сам выдумал».

Переговоры, которые в свое время привели к «компромиссу пятьдесят на пятьдесят» между «Жизелью» в редакциях Кировского театра и Ковент-Гардена, стали именно таким процессом взаимных уступок, с помощью которого две звезды добивались равновесия. Каждый из них с самого начала ценил в другом интеллект, и, понимая, сколько они способны сделать для другого, они начали обмениваться мыслями, экспериментировать с различными способами исполнения. Одновременно росло их взаимное уважение. «Она способна принять меня молодым и неопытным. Я чувствую здесь не просто английскую вежливость, но и подлинный интерес». Найджел стал свидетелем того, как росло доверие Марго к партнеру. Однажды он пришел в студию и увидел, как Рудольф поднимает балерину высоко над головой: он показывал ей поддержку, принятую в Советском Союзе, а Марго взвизгивала и хихикала от радости: «Поставь меня… слишком высоко!» Больше всего на нее произвело впечатление полное погружение Рудольфа в роль, необычайная убежденность, которая, кстати, помогла ему переубедить Аштона: «Он полностью занят своей ролью, поэтому созданный им образ правдив».

Образцом для Рудольфа в очередной раз служил Нижинский: «Я изучаю его фотографии всякий раз, когда это возможно… Я вижу на этих фото, что он полностью поглощен созданием образа. Невероятно!» При этом и Нижинский, и Нуреев находились под влиянием учения Станиславского. Хотя его не проходили в Ленинградском хореографическом училище, метод Станиславского стал второй натурой для русских актеров. «Он был повсюду. Мы жили им и дышали им», – говорит бывшая соученица Рудольфа Габриэла Комлева. Под руководством Дягилева Нижинский погружался в музыку, живопись и литературу романтизма, отыскивая зерно образа, а Рудольф, который считал Станиславского «одним из самых первых моих учителей», непосредственно ссылался на принцип «времени-пространства», когда говорил Найджелу: «Я мог бы описать, например, когда именно я впервые встретил Жизель и как это было». Драма, которая разворачивалась в студии, достигала такого эмоционального накала, что очевидцам казалось, будто они присутствуют на спектакле, а не на репетиции. «Помню, как кордебалет плакал, – сказал Рудольф. – Они стояли, и у них текли слезы». И в классе его уровень вовлеченности ошеломлял английских танцовщиков, особенно Марго, которая специально приходила посмотреть на него и поучиться у него. «Никогда я не видела, чтобы каждое па оттачивалось с такой точностью и тщательностью. Парадоксально, что молодой парень, которого все считали необузданным и порывистым в танце, так заботился о технике». Желая передать ей собственные познания – «все, чему я научился в Кировском театре», – он начал учить ее русским эффектным приемам. В то время Марго как раз репетировала «Лебединое озеро» и испытывала больше трудностей, чем обычно, с многочисленными фуэте в третьем акте. «Левая рука слишком провисает назад», – заметил Рудольф, посмотрев, как она с трудом исполняет последовательность, и предложил, чтобы она попробовала другую «механику»: вытянула обе руки в стороны и вращалась, используя плечи. «Все получилось, и она вдруг сумела исполнить те тридцать два фуэте!» Давид Блэр, тогда ведущий танцовщик балетной труппы Ковент-Гардена, стал партнером Марго после выхода на пенсию Майкла Сомса. Он танцевал с Марго и в «Лебедином», и в других балетах. Но хотя 32-летний Блэр был превосходным партнером, красивым и мужественным обладателем виртуозной техники и живого обаяния, ему не удавалось вытащить на поверхность ее лучшие качества. Прекрасно это сознавая, Марго спросила Рудольфа, не станцует ли он с ней «Лебединое» в конце сезона. К ее удивлению, он согласился не сразу, сказав, что, прежде чем принять решение, он должен посмотреть постановку Ковент-Гардена.

Хотя до его лондонского дебюта в «Жизели» оставалось лишь несколько недель, Рудольф полетел в Копенгаген, чтобы побыть с Эриком и воспользоваться возможностью еще более глубокого погружения в роль. Эрик, которого на Западе считали «единственным и неповторимым Альбертом», всегда считал, что с возрастом и с опытом точность погружения в роль возрастает: «В более зрелом возрасте лучше понимаешь, как поступит юнец». А его вера в то, что «без стоящей за всем главной мысли невозможно передать движение», породило убеждение Рудольфа: для каждого па и жеста должна быть причина. «Без этого не может быть правды – иначе зрители и остальные сразу поймут, что это неправильно». Однако Эрик, на которого давили его близкие, в тот период не способен был оказать Рудольфу такую необходимую ему поддержку. «Прости, если я недостаточно тебе помогал, – писал он позже. – Неприятно видеть, как ты расстроен, это обижает и тебя, и меня». Тогда Эрику самому нужна была поддержка Рудольфа, а не наоборот. Уже довольно давно он пребывал в состоянии крайней усталости и утратил цель в жизни. Утешение не приносил даже балет. «Но я видел проблеск красоты и любви и верю в нее, я знаю, что она существует… Ты дал мне больше надежды и больше веры во всех отношениях, и красоту тоже».

Когда они вместе гуляли по берегу озера в Гентофте, каждый ощущал такую цельность – «своего рода гипнотическую, физическую, глубоко эротическую любовь», – которую никто из них не находил прежде. И конечно, после отъезда Рудольфа утром 7 февраля Эрик почувствовал себя брошенным. «Наступил вечер, и мне кажется, что внутри меня большая дыра, которую заполняешь ты, когда мы вместе… Если сможешь и будешь способен подождать меня, хотя сейчас я должен быть здесь, мне будет здесь гораздо легче. Ты в моем сердце, в моей душе и в каждой клеточке моего тела».

На следующий день он написал снова:

«Мой малыш Рудик!

Не знаю, почему я называю тебя «малышом» – ты не «малыш», но и не старый, просто это кажется мне милым и выражает что-то мое по отношению к тебе, что хорошо… Я смотрю на телефон, хочу, чтобы он зазвонил, хочу услышать твой голос и сказать тебе, что… возможность быть с тобой сейчас, сию секунду значит для меня больше, чем что бы то ни было, чем нынешний мир способен мне предложить… Ты тайна моей жизни, тайна, которая рано или поздно проявится… парадокс, но это правда».

23 июня Рудольф, обещавший Марго, что вернется к премьере «Лебединого озера», сидел в ложе Нинетт де Валуа, готовясь посмотреть спектакль. «И вдруг я вижу нечто необычайное… после встречи принца с Одеттой начинается пантомима… они начинают жестикулировать. Для меня это стало огромным потрясением». В такой же ужас он пришел во время генеральной репетиции «Жизели», когда понял, что в редакции Ковент-Гардена сохранили долгий пантомимический монолог Берты, матери героини. Она с помощью жестов передает старинную легенду о вилисах – безжалостных духах брошенных девушек, которые в полночь встают из могил и до смерти затанцовывают любого встреченного ими мужчину. Создавая фон для второго действия, этот долгий монолог, хотя и входит в оригинальное либретто и, если хорошо его исполнить, может быть по-настоящему страшным, не только перебивает течение танца, но и практически останавливает первое действие. «В некоторых театрах на юге России тоже это есть… По-моему, в этом нет никакой необходимости».

Подобно монологу Одетты о заколдованных девушках-лебедях, который очень не нравился Рудольфу, миманс Берты в редакции Кировского театра опускался, так как эти куски не представляли интереса для зрителей, в основном знавших либретто. «На Западе используют старую пантомиму… В России она тоже была, но о ней постепенно забывают под огромным влиянием Станиславского», – говорил Рудольф Клайву Барнсу, который в длинной статье, где он критиковал «Жизель» в версии «Королевского балета», тоже заметил, что русские и датчане давно забросили «высокопарный Мариинский стиль пантомимы, который мы столь ревностно сохраняем».

Западный классический репертуар был основан на нотах с примечаниями, которые в 1918 г. тайно вывез из России главный режиссер Императорского балета Николай Сергеев, ученик Петипа и Иванова. В 1930-х гг. Сергеев обеднел и жил в Париже, «одинокий маленький человек со своими огромными томами». Де Валуа пригласила его в Лондон и предложила ставить в ее труппе классику Мариинки. Примечания, сделанные к партитурам, с которыми работал Сергеев, – в некоторых случаях всего лишь наброски – дают лишь приблизительное представление о тех или иных па; в них выпущены важные нюансы для верхней части туловища. Поэтому некоторые сольные партии становятся механическими. Тем не менее «Лебединое» в версии Ковент-Гардена оказалось ближе всего к оригинальной трактовке, что, по мнению Рудольфа, служило скорее недостатком, чем достоинством. «С тех пор, как Сергеев приехал в Англию и показал ту версию, в русском балете давно произошла революция».

Хотя на Западе Николая Сергеева почитали, в России его давно опровергли. Таким «диссидентам», как Михаил Фокин, который покинул труппу, чтобы вступить в дягилевское содружество артистов, режим Сергеева виделся застойным, авторитарным и враждебным всяким переменам. Блестящий хореограф, чьи идеи были такими же революционными и влиятельными, как идеи Жана-Жоржа Новерра, французского теоретика, жившего на сто лет раньше, Фокин стремился избавить искусство от надоевших заученных комбинаций. В своем знаменитом письме в The Times он очертил свои принципы реформы: свобода выбора в вопросах темы, музыки и костюмов; выразительная пластика всего тела; отказ от побочной пантомимы. В Ленинградском училище Рудольф жадно читал сочинения Фокина по теории балета, соглашался с его мыслями и другими предлагаемыми Фокиным новшествами (в первую очередь с повышением статуса танцовщика от простого носильщика балерины до равного партнера). Поэтому, когда он впервые увидел в Ковент-Гардене «Жар-птицу», он не поверил, что это произведение одного и того же человека. «Фокин говорил, что… он борется против пантомимы, [но] много глупой пантомимы на протяжении всего спектакля. Я пришел в ужас».

Рудольф принадлежал к тому поколению, которое не только получило преимущества от «нового балета» Фокина (его небалетная пластичность, навеянная Айседорой Дункан, легла в основу учения Вагановой), но было также знакомо с более радикальными подходами к хореографии. Еще больше противоречащий классике и во многом экспериментальный «Послеполуденный отдых фавна» Нижинского 1912 г. был поистине архаическим; его смысл сводился к суровым, ритуальным формам. Это был модернизм в его самом бескомпромиссном виде – «революция в балете», как выразился Рудольф, – а также полное отрицание виртуозности и личностности Императорского балета. В то же время, помня еще со времен Уфы, что Петипа – «король балетов», Рудольф по-прежнему считал классику Мариинки своим истинным наследием. Ему казалось, что отдельные произведения следует сохранять, но не бальзамировать, ведь за сто лет техника танцовщиков и их физические данные так резко изменились!

«Например, у них были длинные пачки и длинные низкие арабески… и у них были красивые руки, и прически, и украшения, и им не нужно было так много танцевать, исполнять столько па. [Потом] они стали стройнее, и… пришлось менять и балет, и хореографию – на самом деле хореографию нет, – но способ исполнения па, чтобы оживить их, а пантомима и все остальное прояснялось и обновлялось от поколения к поколению».

Такой же подход характерен для Дягилева. В 1921 г. он поручил Николаю Сергееву поставить для своей антрепризной труппы «Спящую красавицу». Одни номера импресарио взял из разных балетов Петипа, а другие велел поставить заново, сохранив, однако, основной стиль и элементы мастера. Рудольф восхищался Эриком за то, что тот позволял себе такие же вольности с репертуаром Бурнонвиля, внося изменения, которые о многом говорили современной публике. «Я просто черпаю из оригинального источника, где, как мне кажется, есть жизнь», – объяснял Эрик. Однако в английском классическом репертуаре Рудольф не видел такого прогресса. «Они очень довольны тем, что у них есть этот труп, – они думают, что он еще долго продержится, но это не так».

Он решил: если он и выйдет на сцену Ковент-Гардена в «Лебедином», он внесет в балет существенные коррективы. И хотя его неподдельно впечатлила Одетта-Одиллия в исполнении Марго, он не собирался оставаться в стороне в то время, пока она при помощи жалобной пантомимы рассказывает свою историю. «Я пришел к ней и сказал: «Конечно, ты была так красива и… так хорошо исполняла пантомиму, но я не находил места для себя. Я не могу участвовать в спектакле. Я его уничтожу». Глядя ему прямо в глаза, Марго дружелюбно ответила: «Только попробуй!»

В беседах с Найджелом Гослингом Рудольф не мог не выразить своих взглядов на классику:

«Для меня это очень смешно. У вас есть театры вроде «Олд Вик» или «Стратфорда», и у вас есть очень старые и опытные исполнители, и я уверен, что они играют совсем не так, как во времена Шекспира, с декорациями и приемами того времени, и всем это нравится. Но, когда дело доходит до балета, у вас именно такая старая версия – она мертва…»

«А как насчет чувства времени в «Жизели»?»

«На самом деле мне все равно. Для меня главное – не период времени, а дух».

Они проводили много времени на Виктория-Роуд, записывая интервью Рудольфа для его автобиографии. Еще в Париже, через неделю после знакомства с Гослингами, он заявил представителям издательства «Опера Мунди», что не позволит им выпустить заказанную ими книгу, если «этому англичанину» не велят ее переписать:

«Сегодня я дошел до полного опустошения. А когда я ее прочел, я пришел в ужас. Многое было понято неверно или намеренно сделано более неуклюжим. Потом кто-то из The Sunday Times и он со своими очень антисоветскими чувствами, напитанными таким ядом… Я чуть не упал в обморок. Все стало более сносным после того, как я наконец познакомился с Найджелом».

Особенно его расстроила фраза «Я прыгнул к свободе с ножом в руке». Когда Гослинги объяснили ему смысл, Рудольф презрительно фыркнул: «Я никуда не прыгал – я шел». Ему не нравилось, что пресса раздувает сенсацию из его жизни, он хотел, чтобы его воспринимали всерьез, что сразу же понял Найджел. «Он хотел работать танцовщиком, чтобы о нем судили как о танцовщике, артисте, для которого настоящее и будущее гораздо важнее прошлого».

Бывало, они вместе сидели у окна в просторной гостиной, Рудольф – в низком грязно-розовом бархатном кресле, Найджел – на краешке подоконника с диктофоном (с которым он управлялся с большим трудом). Из-за помех в микрофоне в сочетании с сильным акцентом Рудольфа и его ломаным английским отдельные места практически невозможно разобрать (так, когда Рудольф описывал «озера и реки» в Гамбурге, Найджел вначале решил, что он говорит о «ссорах и лейках»). Постепенно серьезные, односложные ответы становятся более игривыми и вкрадчивыми. Когда его спросили, были ли у него приключения во время первой поездки в Лондон, он усмехнулся: «Даже если и были, я ничего не скажу. Пусть останется непонятным». В таком духе все и продолжалось; Рудольф рассказал о событиях после Гамбурга, назвав их «страницами личной жизни». Когда накал интервью ослабевал, Найджел задавал вопросы вроде: «Ты любишь корабли?» – и вздыхал: «Что ж, с Гамбургом все ясно». Потом разговор перешел на Канны. Снова по-детски хихикая, Рудольф, уже не стесняясь, признается, что «снял… проститутку» в купальне на юге Франции, загадочно добавив: «Меня, наверное, тоже сняли». Найджел смеется: «Ты ходил туда частным образом?» – «Да. Между спектаклями. Целых пять дней». Еще смеясь, Найджел задает Рудольфу вопросы о студии Розеллы Хайтауэр в Каннах.

Невозмутимость Найджела сыграла важную роль в их отношениях. Его «мятежный» год в Берлине Ишервуда, как и ученичество в мастерской Роя де Мейстра, позволили ему изнутри увидеть пользующийся дурной репутацией «другой» мир таких художников, как Фрэнсис Бэкон «с красивым женоподобным лицом, на котором иногда бывало слишком много помады». И хотя в обществе гомосексуалистов Найджел чувствовал себя совершенно непринужденно, он держался достаточно отстраненно для того, чтобы временами позволять себе мягкую сатиру. Например, в своем романе он передает типичные сентиментальные балетные разговоры: «Милый, ты непременно должен увидеть Гилпинского; он божественен!» – «Да, я всегда говорил, что у него самая красивая задница в балете. А его «нижние этажи» безупречны»[48]. Такая смесь непристойности и серьезности усиливала привлекательность Найджела; его друг Теренс Килмартин заметил, что он был настолько свободен от обычной вспыльчивости, снобизма, агрессии и неврозов, что «невольно хотелось видеть в нем своего рода святого». Рудольфу он казался каким-то Франциском Ассизским, потому что его способность найти общий язык со всеми окружающими была настолько всеобъемлющей, что он «мог говорить даже с птицами и зверями». «Найджел был единственным, кто как будто понимал, что он пытается сказать, – заметила Мод, – потому что… ему не нравится слишком раскрывать свои идеи. Они внутри его, но ему нелегко облечь их во внешнюю форму».

Их сочувствие усиливалось тем, что Найджел понимал, о чем говорит Рудольф. Он стал одним из первых сторонников Баланчина (в отличие от большинства английских критиков) и даже был знаком с Николаем Сергеевым, у которого два года брал уроки в Лондоне. Хотя с точки зрения интеллекта он превосходил Рудольфа, Найджел создавал атмосферу, в которой танцовщик мог говорить свободно и на равных, что сделало процесс написания истинным сотрудничеством. Понимая, что Рудольф больше знает о России и ее художественном наследии, Найджел охотно вносил в рукопись предложенные Нуреевым поправки или делал сокращения. Главы в окончательном черновике, собранные в рваную картонную папку с пометкой: «Нуреев. С его правкой», раскрывают характер их совместного творчества: рукопись пестрит записями Рудольфа на ломаном английском, сделанными почерком втрое крупнее, чем ровный, аккуратный почерк Найджела. Кроме того, они договорились слегка приукрасить ряд действительных происшествий. Так, в книге рассказывается о звонке Марго на квартиру Веры Волковой из Лондона. На самом деле Рудольфу звонила Колетт Кларк, чтобы выяснить, может ли он участвовать в благотворительном концерте в Ковент-Гардене. Разговор двух звезд в книге – вымысел от начала до конца: «Я никого не знаю в Англии. Кто это мог быть: голос был тихий, сдержанный – ничего особенного. Но, услышав имя, я вздрогнул. «Говорит Марго Фонтейн. Не могли бы вы выступить на моем гала-концерте в Лондоне? Он состоится в октябре, на сцене «Друри-Лейн».

Не обратив внимания на несоответствие дат (на самом деле концерт проходил в ноябре), Рудольф вычеркнул одно предложение с такой силой, что его синяя шариковая ручка едва не разрезала старую копирку. Как он написал (и подчеркнул) на полях, его «канешна» не потрясло упоминание имени знаменитой балерины: он не собирался представать перед читателями в роли инженю. Ему хотелось выступать с Марго на равных.

21 февраля 1962 г. настал день, которого ждали все лондонские балетоманы – по крайней мере, те счастливчики, у кого были билеты. На премьеру «Жизели» с Фонтейн и Нуреевым стремились все (70 тысяч заявок пришлось отклонить). «Даже королева не могла бы попасть в зал, – хвастал кассир, а перекупщики у театра снаружи требовали 25 фунтов за места, которые стоили 37 шиллингов 6 пенсов. Когда поднялся занавес, по зрительному залу пробежала волна. На сцене появился Рудольф, и зрители на стоячих местах за оркестром «все как один шагнули вперед», но перед ними была не та яркая звезда, которую ждали лондонские зрители. «Он вышел осторожно, – вспоминала Мод, – он не вышел и не заявил: «Вот он я. Посмотрите на меня». Он не замечал зрителей. Он полностью вжился в роль (в стиле Улановой)… вот истинный признак великого артиста, которого замечательно учили».

В тот вечер в его исполнении ощущалось благородство, которого недоставало в первых спектаклях Кировского театра. Новый подход выражался не только в его внешнем виде и нарочито плавных движениях рук, но в редких многозначительных жестах, например, то, как он то и дело одергивал короткую грубую куртку, как будто ему было неудобно в крестьянской одежде. И все же, в отличие от «плейбоя» в исполнении Эрика, или «совершенного грубияна», как Альберта тогда изображали в России, Альберт Рудольфа был не искушенным, пресыщенным аристократом, который заигрывает с хорошенькой крестьянской девушкой, а тем же пылким, одержимым юношей, какого Рудольф играл в своем дебюте в России. Даже когда разоблачена виновность Альберта, он кажется скорее незрелым и порывистым, чем неискренним; его предательство вызвано всего лишь подростковой нестабильностью, как пишет в своем репортаже Александр Бланд. «Это мальчишеское очарование Джеймса Дина – он мальчик, который всегда попадает в неприятности и которого всегда прощают».

В ответ на его экстатические проявления чувств Фонтейн как будто ожила, вспомнив тот юношеский дух, которого ей недоставало столько лет. «Жизель, которую она показала в тот вечер с Нуреевым, была другой, – писал Клайв Барнс. – Более восторженной, более пылкой». И Рудольф был поглощен ролью больше, чем раньше; он больше не отвлекал внимание на себя, капризно примеряя маску равнодушия во время сцены безумия Жизели, напоминающей Офелию. (Даже игра Эрика – образец драматической сдержанности – в той сцене граничила с напыщенностью; Барнс описал его исполнение словами «нечто настоящее, мощное и восхитительное».) Но, предоставив зрителям воображать истинный размер его горя, Рудольф раскрывал свой ужас «одним внезапным взглядом». Для Тамары Карсавиной, которая в тот день сидела в зрительном зале, такой натурализм показался слишком мелким, чтобы его было заметно со сцены.

«Думаю, на Нуреева, скорее всего, повлияла нынешняя тенденция в русском балете к устранению миманса из драматических сцен; вот почему он танцует так скупо. Мне кажется, он упустил великую возможность выразить горе и раскаяние на могиле Жизели в эмоциональных жестах; исполнение той же сцены Нижинским было гораздо более трогательным».

Конечно, сдержанность Рудольфа не сочеталась с напыщенностью и яркостью пантомимы, любимой в Ковент-Гардене, которая, как отметил Барнс, всегда присутствует в английской мелодраме, в то время как он играл Чехова. «Здесь в конечном счете соглашаешься, что все идут не в ногу, кроме Нуреева». Во втором действии, ночной сцене, такого несоответствия не было. Наоборот, симметрия двух танцоров была столь поразительной, что, как заметила Нинетт де Валуа, «невозможно поверить, что они – выпускники разных школ». Марго и Рудольф как будто одинаково слышали музыку и двигались сверхъестественно в унисон. Складывалось впечатление, что один из них был тенью или зеркальным отражением другого – «два конца встречаются и образуют целое».

Так же идеально вплелись в общую ткань новые элементы, введенные Рудольфом. В «русских поддержках» не было ничего нарочито показного; они оттеняли замедленность и туманность второго действия, и казалось, будто бесплотная Жизель не улетает только потому, что партнер обнимает ее руками за талию. Вдохновленная Рудольфом, Марго настолько глубоко погрузилась в драматургию, что зрителям не верилось, что солисты только играют. После того как мстительные духи «затанцовывали» героя почти до смерти, Рудольф падал на сцену совершенно без сил; его грудь высоко поднималась от усталости, лицо блестело от пота. Марго, словно пригвожденная к месту его красотой, едва не теряла сознание, когда он приходил в себя, и он нес ее вперед, прижавшись лицом к ее лицу. В кульминации, когда она баюкала его голову в руках, в зале слышались громкие всхлипы.

Целую минуту после того, как опустился занавес, в зале царила полная тишина. Зрители не верили собственным глазам: икона английского балета танцевала с мальчишкой вдвое моложе себя, не обычным учтивым «благородным танцовщиком», а независимой силой. Рудольф, при своем магнетизме и пружинистых прыжках, выглядел рядом с ней одновременно чужеродным телом и идеально подходил Фонтейн. «Муж назвал это божественным явлением, – вспоминала Мод. – Разбирать их исполнение на составные части – все равно что подвергать анализу лунный луч». И, несмотря на свои «практичность и приземленность…», де Валуа согласилась: «Эмоционально, технически, физически – во всем. Им суждено было встретиться на этой земле и танцевать вместе».

Когда исполнители главных партий вышли на поклон – их вызывали 23 раза, – «все силы ада вырвались на свободу». Вынув красную розу из букета (посланного мужем), Марго протянула ее Рудольфу, а он порывисто опустился на одно колено и покрыл ее руку поцелуями. Этот спонтанный жест стал таким же легендарным, как и их исполнение; в The Dancing Times написали, что он стал предвестником новой эры в балете. Клайв Барнс столь же прозорливо назвал жест поступком, типичным для звезды, способным привлечь внимание публики к балету как к искусству: «То же самое происходило в опере с Марией Каллас… возможно, это случалось с Нижинским. Звезда – личность, способная занимать воображение публики».

Для Марго жест Рудольфа стал лишь его способом выразить свои чувства, не прибегая к стандартным вежливым фразам вроде «Спасибо за помощь», что, видимо, казалось ему неискренним или фальшивым. Самого Рудольфа поразил поднятый вокруг него шум. Традиция «целовать ручки» существует в России по сей день; она свидетельствует об уважении мужчины к женщине (так же в свое время он инстинктивно поцеловал руку Иветт Шовире, когда впервые ее увидел). Ко второму спектаклю танцовщики явно отрепетировали и снизили накал страстей; на сей раз Марго присела перед Рудольфом и протянула ему руку, которую тот церемонно поцеловал. «Так эффектнее, чем его спонтанный порыв. И все же правильно, что после премьеры исполнители добавили уникальный штрих, который больше никогда не повторялся».

Критики согласились: хотя Фонтейн превзошла себя и танце вала «блестяще, чудесно, поразительно», как выразился Клайв Барнс, – это был вечер Нуреева. Все писали о том, насколько более отточенной стала его техника. Особенно восхваляли его искрометные антраша. Карсавина, у которой взяли интервью на Би-би-си, говорила о его необычной способности ускорять или замедлять пируэты в полном соответствии с музыкой, а также привлекла внимание к редкому изяществу его почерка. Женственность его движений, фирменные высокие ретире и аттитюды, «устремленные ввысь», как выразилась Карсавина, стали полным сюрпризом для лондонцев, привыкших к «крепким и откровенно мужественным» советским танцовщикам. С того мига, как он медленно вышел на сцену во втором действии, волоча за собой длинный плащ, держа в руке у лица белые лилии, Рудольф очутился в своей стихии – он воплощал романтический образ, «одни лилии и томность». «Его выход был настолько красив, что у многих зрителей слезы наворачивались на глаза… еще до того, как он начал танцевать», – вспоминала Мод.

Но если Рудольф строил свою андрогинную, поэтическую внешность по образцу Нижинского, их трактовка образа была диаметрально противоположной. Альберт у Нижинского, словно вышедший из стихотворения Блока «Незнакомка», был героем в поисках недостижимого женского идеала; Жизель для него – несмотря на все сопротивление Карсавиной – была абстрактным символом, отчужденным воплощением его собственного духовного разлада. И для Эрика духи-вилисы были плодами воображения Альберта, «всего того, чего мы боимся, чего мы пытаемся избежать». Зато Рудольф превратил либретто Теофиля Готье в одну из великих историй любви. Сыграв роковую страсть красивого юноши к женщине старше себя, эти Жизель и Альберт вставали в один ряд с прославленными парами во французской литературе XIX века – г-жой де Реналь и Жюльеном Сорелем у Стендаля, мадам Бовари и Леоном у Флобера. Взаимная нежность и большая разница в возрасте присутствовали и в спектаклях Кировского театра с Аллой Шелест, но теперь появилось отличие: Рудольф понимал смысл романтической любви.

В фильме «Жизель» с Нуреевым и Фонтейн, который сняли через три месяца, зрители чувствуют себя почти вуайеристами. Камера показывает ту необычайную чувственность, какую привнес в спектакль Рудольф. Например, тот миг, когда он, полузакрыв глаза и разомкнув губы, прижимает ладони к лицу, пытаясь воссоздать образ, ощущение, запах руки Марго; или почти неосязаемый трепет, когда она смотрит, как он, тяжело дыша, лежит на спине, поглаживая себя ладонью. Его рука на миг замирает над выпуклостью, подчеркнутой «слишком белым, слишком тесным» трико. «Мы увидели сцену обольщения, – заметил литератор Брайан Мастерс. – Она отвечала на его ухаживания – именно так все и было – с трепетом возбуждения, которое ощутили все, кто был в театре».

На самом деле Рудольф всего лишь до конца вживался в роль, в полном соответствии с принципами «эмоциональной памяти» и «правдой переживаний» Станиславского. «Я был Альбертом, а Альберт был влюблен в Жизель; на сцене я смотрел на нее глазами любовника». Однако после премьеры зрители считали страсти Рудольфа на сцене подлинными. Пошли слухи, что у Нуреева и Фонтейн роман и в жизни. То же ощутила и Марго: «странную привязанность», возникшую между ними, несмотря на то, что она знала: в то время он «был отчаянно влюблен в кого-то другого». Даже Эрика, который смотрел спектакль из-за кулис, охватили смешанные чувства: на личные эмоции накладывалась профессиональная ревность. «Он смотрит… Он смотрит… Он просто не мог понять такого рода успеха и почему он появился». Не дожидаясь Рудольфа, Эрик бросился бежать из театра. «Я гнался за ним, а фанаты гнались за мной. Начались шум и неразбериха».

Глава 9

Битник и принц

Тот день, 10 марта 1962 г., суббота, запомнился всем надолго. Быстро распространилась весть о «звездной паре», чья «Жизель» стала «триумфом века». Спектакль удостоился абзаца в The Time.

И несмотря на то, что сценический дебют Рудольфа на американской сцене прошел не на Манхэттене, а в Бруклинской академии музыки (БАМ), казалось, что все балетное сообщество «Большого яблока» пересекло Ист-Ривер, чтобы посмотреть на него. Он вышел на сцену единственный раз на десять минут, исполнив паде-де из «Дон Кихота», которое включили в смешанную программу балетной труппы Чикагской оперы. Но, как выразился один критик, «там собрался буквально весь Нью-Йорк, пусть для этого пришлось ехать в самый Бруклин». Ричард Аведон, который привел в зал группу друзей, в том числе Глорию Вандербильт и Леонарда Бернстайна, сидел в первом ряду. «Оглядываешься по сторонам, видишь вокруг себя старейших танцовщиков, совсем юных танцовщиков… и думаешь: «О господи! Вот оно!» В нескольких рядах за ним, рядом с Александрой Даниловой, сидел Баланчин – единственный человек, на которого Рудольф мечтал произвести впечатление в Америке.

Он вышел уверенно и исполнил адажио со спокойным, скромным достоинством, проявляя трогательное внимание к своей партнерше Соне Аровой. Зрители смотрели внимательно, но нетерпеливо; их возбуждение нарастало по мере того, как крещендо подводило к кульминации: все ждали его сольной партии. Наконец танцовщик занял стартовую позицию на заднем плане сцены, и первая двойная кабриоль вызвала «громкий вздох облегчения и радости». Аведон видел, как перекрестился дирижер. «Когда дирижерская палочка опустилась, Нуреев взлетел вверх. Насколько я помню, он просто взмыл ввысь; никаких приготовлений к прыжку не было заметно». Овация, которая последовала за последним па Рудольфа – «настоящий рев Ниагарского водопада», который перешел в настойчивые ритмические аплодисменты, пока он не повторил свою вариацию, и тогда зал взорвался свистками и криками.

Потом многие танцоры и знаменитости отправились за кулисы, чтобы познакомиться с новой звездой и поздравить его. Многие – но не Баланчин. Поскольку у Рудольфа не было никаких планов на остаток вечера, он с радостью принял приглашение Аведона на ужин, но вначале решил пойти на официальный прием по случаю премьеры в надежде застать там хореографа. Стоило ему войти в зал, как его окружили поклонники. Некоторые из них были белоэмигрантами; им не терпелось поговорить о родине. Их Рудольф игнорировал. «Когда я в Америке, мне нравится знакомиться с американцами… Я остался здесь не ради русских, которые плачут о России». Никаких признаков Баланчина в зале не было. Когда Анатоль Чужой, редактор журнала Dance News, отвел его в сторону, чтобы взять короткое интервью, Рудольф воспользовался возможностью косвенно обратиться к Баланчину. «Балеты мистера Баланчина для меня – новое поле деятельности, которое очень отличается от того, над чем я работаю сейчас, и мне хотелось бы узнать его лучше. Для меня было бы идеально, если бы мистер Баланчин согласился, чтобы я часть года работал в Ковент-Гардене, а часть года – в «Нью-Йорк Сити балет».

Уже после полуночи Рудольф сел в такси и отправился в квартиру Аведона на Пятой авеню. Почти все гости уже разошлись, но хозяина он застал на кухне; Аведон беседовал с кинорежиссером Сидни Люметом. «Когда вошел Руди, то почти сразу же попросил: «Вы можете выяснить, что он подумал?» Предложив сделать Рудольфу яичницу, Аведон объяснил, что не настолько хорошо знает Баланчина, чтобы звонить ему лично. Он обещал попросить об этом одного общего знакомого. «Все повисло в воздухе». Рудольф давно решил: Баланчин – единственный в мире хореограф, способный в полной мере раскрыть его талант. Первый опыт сотрудничества с Аштоном его разочаровал; он нашел соло на музыку Скрябина вторичным – «Это не была его идея. Это была идея Айседоры Дункан» – и даже банальным. «Бежать вперед и отдаться на милость Запада!» Конечно, Аштон, которого сковывало то, что Рудольф лучше него разбирался в классике, был довольно покладистым, признав: «Он вносил очень ценные предложения, которые я тут же принимал». В будущем Рудольф оценит гениальность Аштона, которого он сам называл «волшебником театра, балета», но в то время он искал учителя. Он жаждал новых ролей, особенно такого плана, какой Фокин в свое время создавал специально для Нижинского. Хореограф интерпретировал такие черты танцовщика, как неординарная внешность и налет варварской, типичной для конца века извращенности, в таких ранних произведениях, как «Клеопатра» и «Шехерезада». Андрогинный романтизм и выразительная пластика всего тела проявились в «Шопениане» и «Призраке розы». «Ему очень повезло, что у него был Фокин, – говорил Рудольф Марго. – Фокин придумал, создал оправу для этого бриллианта». Клайву Барнсу он говорил примерно то же самое. «Фокин открыл эти особенные таланты Нижинского и создал настоящего Нижинского; он открывает, видит его потенциал: благодаря Фокину Нижинский расцветает и расцветает, превращаясь в того, кто он есть».

Баланчин в своем творчестве черпал вдохновение у женщин, а не у мужчин. Его музы, балерины, в которых он был влюблен, становились такими же влиятельными, как Дора Маар и ее предшественницы для Пикассо. Мягко рассказывая о Фаберже и Ван Клифе, играя на своем санкт-петербургском обаянии, Баланчин постоянно флиртовал с молодыми участницами труппы, а мужчин по большей части игнорировал. «Мы все стремились стать для него первыми, – заметил его «блудный сын», Эдвард Виллелла, – но мужчины понимали, что могут никогда не выйти на первое место». Женское тело казалось Баланчину более быстрым, более гибким и более музыкальным, чем мужское. Она королева, а он консорт. «Мужчина в балете – аккомпанемент женским танцам, вторая половина». Тем не менее Рудольф прекрасно помнил замечательные роли, созданные Баланчиным для танцовщиков: «Аполлон Мусагет» и «Блудный сын» (созданные по приказам Дягилева для Сержа Лифаря), или змеиное акробатическое адажио в «Агоне», па-де-де двух поистине равноправных партнеров.

Более того, Рудольф нуждался в Баланчине не только как исполнитель. «Я хотел научиться от него всему, что можно, особенно его хореографии». Он мечтал о таком же сотрудничестве, какое соединяло Нижинского с Фокиным, чей великий ум «пропитывал танцовщика… влиял на него», позволяя ему опираться на достижения своего наставника, и в то же время выковывал собственный необычайно новаторский хореографический язык. И хотя Баланчин не был интеллектуалом, он был художником масштаба Моцарта или Стравинского, а также тем, что его друг У. Х. Оден называл «кем-то более глубоким, человеком, который понимает всё». Его дружба со Стравинским имеет для истории балета такое же значение, как дружба Чайковского и Петипа за сто лет до них; Петипа был мастером, от которого, по его собственному признанию, произошел сам Баланчин. Он выстраивал классическую иерархию танцоров: кордебалет, солистки и их кавалеры, прима-балерина и ее партнер – а также разрабатывал основные структурные средства, которые сливают и разделяют ансамбли симметричными линиями и полифоническими шаблонами. В руках Баланчина этот материал XIX в. полностью обновляется – отфильтровывается, усиливается, укрепляется, концентрируется на охвате того, что Арлин Крос называла «такими физическими и метафизическими, этическими и эстетическими последствиями, о которых Мариус Петипа и не мечтал».

Видевший оригинальную постановку «Лебединого» в Мариинском театре и помнивший, что она шла «весь вечер» и что пантомимы там было столько же, сколько танца, Баланчин в своей редакции сократил балет до одного действия, которое шло всего тридцать пять минут, а «Спящая красавица» Петипа была «…укорочена или сжата» в «Тему с вариациями», так потрясшую Рудольфа в России. Попытайся Баланчин поставить полную версию этой классики (по его мнению, труд подлинного гения, как объяснял он Соломону Волкову, который записывал его слова), он бы не рабским образом воспроизвел труд Петипа, но дополнил его, развил собственные идеи, вырезал отдельные места, где необходимо, не отказался бы полностью от пантомимы, но сделал бы комбинации понятными для современной публики.

«Балет – это не музей, где картина может висеть сто или двести лет. Даже картина нуждается в том, чтобы время от времени ее почистить. Если она потрескается – ее реставрируют, но в каждом музее есть залы, где люди не задерживаются, только заглянут: «А-а, тут скучно, пойдем дальше». Балет так выжить не может. Если людям в балете скучно, они перестают покупать билеты. И театр тогда просто исчезает».

Точно так же считал и Рудольф: «Искусство должно расти… Фокин модернизировал Петипа, а Петипа модернизировал своих предшественников. Мы никак не можем остановиться… Мы должны исследовать». Именно поэтому он с таким презрением отнесся к «трупу» Ковент-Гардена, в чьем репертуаре скрупулезно сохранялись классические постановки. Но, хотя, по его мнению, английский балет «ненамного современнее, чем то, что есть в России», дело было еще и в другом. Например, в смешанную программу в том сезоне включили современный шедевр Аштона «Балетные сцены», абстрактную вещь на музыку Стравинского, волнующе новаторскую, со сменой темпа, динамики и контрапунктов; тональный диссонанс музыки выражался в угловатой стилизации классических поз. Аштон особенно любил то свое творение; он называл его «холодной, отдаленной, бескомпромиссной красотой», свидетельствовавшей о его личном вкладе в классический стиль, насыщения традиционного языка игривыми и поэтическими украшениями, делавшими балет, по сути, его собственным.

Вполне возможно, что тогда Рудольф еще не видел «Балетных сцен» (Мод Гослинг не помнит, чтобы он говорил об этом произведении), но так же возможно, что он его видел, и балет ему не понравился. Подобно «Теме с вариациями», «Балетные сцены» – явная дань уважения «Спящей красавице», которая так же сильно повлияла на Аштона, как и на Баланчина. «Красавица» Петипа стала балетом, в котором больше, чем в каком-либо другом, увековечен петербургский стиль. Баланчин не только видел оригинальный спектакль в театре, для которого он был создан, но и сотрудничал со Стравинским, также «истинным петербуржцем», чья музыка не раз доказывает, что он – истинный наследник Чайковского. Не зная о таком наследии из первых рук, Аштон, по мнению Рудольфа, не понимал классического танца. «Он сказал: «Рудька, давай я буду с тобой репетировать, давай я тебя подготовлю… ты ведь знаешь, что русская школа готовит совсем не так…», а я ответил: «Мне не хватает смелости, просто не могу пока, позволь мне в этом году делать то, чему я научился у Пушкина, в Кировском театре, у Сергеева… так, как это передавалось».

Зато Баланчин, используя свою чистую петербургскую подготовку как основу для постоянного совершенствования балета, был именно тем учителем и наставником, какого искал Рудольф. По словам Виолетт Верди, «между ними имелось магическое сходство».

На следующий день, так и не получив никаких известий от Баланчина, Рудольф «довольно нерешительно» позвонил ему сам. Хотя по телефону хореограф отвечал довольно равнодушно, он все же согласился встретиться, предложив бар и ресторан «Кастеллано» напротив прежней штаб-квартиры «Нью-Йорк Сити балета» на Пятьдесят пятой улице. Когда Рудольф пришел, он увидел, что Баланчин сидит со своей ассистенткой, Барбарой Хорган. «Атмосфера была немного напряженной. Я почувствовал, что ему не очень понравилось мое исполнение». Рудольф оказался прав. Для показа Баланчину трудно было выбрать вещь хуже. Это «старое, избитое» па-де-де представляло именно то советское наследие, оставшееся от XIX в., от которого Баланчин всячески старался избавиться – виртуозная вещица, которая всегда вызывает больше всего аплодисментов. Что же касается самих взволнованных поклонников: «За мной сидели примерно двадцать пять мальчиков с накрашенными губами и стонали: «Боже! О боже!» – говорил Баланчин писателю Леону Харрису. Это были «любители сенсаций», привлеченные суперзвездой; такого рода зрителей Баланчин презирал. Для него они были воплощением обывателей – балетоманов Мариинки, которые сидели в театральной курилке и обсуждали скудно покрытые одеждой фигуры своих любимцев. Такая новая публика, которая млела от несомненного эротизма молодого русского, по мнению Баланчина, была огорчительным шагом назад по сравнению с тем временем, когда балет считался не искусством, а видом возбуждения: «На самом деле, когда танцуешь, никаких эротических позывов не возникает. Абсолютно никаких! Об этом не может быть и речи!.. Сцена устраняет секс… Это чистая техника».

Рудольфу нелегко было понять перемену в отношении Баланчина. В «Русской чайной» в январе казалось, что он с воодушевлением предвкушает их совместную работу. Наконец, больше не в силах сдерживаться, Рудольф прямо спросил Баланчина, возьмет ли тот его. «Вышло очень плохо». «Ты знаешь, что в моей труппе нет па-де-де, мои балеты очень сухи», – ответил хореограф. «Но я люблю, когда они сухие», – ответил Рудольф, что было правдой. Большинство русских, не понимающих абстракции, находили, что балетам недоставало «души» («Нельзя сказать, что он был равнодушен к душе, – написала Джоан Акоселла. – Просто он думал, что душа в ногах».) Но, хотя не приходится сомневаться в том, что Рудольф искренне ценил творчество Баланчина, его эстетики танцовщик почти не понимал. Хореограф считал, что публику должны привлекать сами балеты, а не кассовая притягательность какого-то отдельного танцовщика. В 1962 г., когда Эдвард Виллелла на гастролях в России уступил крикам «Браво! Бис!» и вышел на поклон 22 раза, Баланчин несколько дней с ним не разговаривал. Виолетт Верди объясняет почему: «[Баланчин] не идет на компромисс. В его труппе принята весьма последовательная политика – вид самоотверженности, когда, как считал хореограф, все танцуют на пределе своих возможностей, но главным образом для того, чтобы служить хореографу… Если ты танцуешь у Баланчина, твоя обязанность – показать, какой необычайный хореографический материал имеется в труппе. Танцовщик не имеет права представлять себя в выгодном свете ни за счет балета, ни за счет остальной труппы. Баланчин не хочет создавать прецедент».

На представлении в Бруклине Баланчину стало ясно: Рудольф уже слишком звезда, чтобы влиться в ансамбль, который он так долго создавал. Его присутствие резко нарушит равновесие труппы, которое в 1962 г. было куда более шатким, чем шестнадцать лет спустя, когда в нее вступил Михаил Барышников. «Чтобы победить в поло или бейсболе, требуется взаимодействие. Вот что есть у нас и вот чего нет у Руди. Он – театр одного актера, «Я, мне, красавец, один»… Откровенно говоря, нам это не нужно».

Откровенно говоря, это не было нужно и Рудольфу. Он бежал из России не для того, чтобы стать «всего лишь винтиком большого механизма», которого постоянно упрекают в неспособности усвоить, «что ведущая роль – в конце концов лишь часть художественного целого». Принцип работы «Нью-Йорк Сити балета» – «полное сотрудничество не ради амбиций отдельного индивида, но ради принципа общечеловеческого союза» – был, по сути, коммунистическим. Критика Рудольфа Баланчиным стала лишь парафразом того обвинения, которое выдвигалось против него в Советском Союзе: «…нарушение субординации, неумение вписываться в коллектив и опасный индивидуализм». Как мог человек с таким пытливым, как у Рудольфа, умом подчиниться режиму, в котором «ничего не объясняется и не обсуждается?» Он, как и Эрик, считал: только когда исполнитель понимает, что делает, он становится творцом; без работы мысли невозможно передать движение. Баланчин не хотел, чтобы кто-то анализировал свою роль; его кредо было: «Ничего не говори. Просто делай». Он не потерпел бы ни критики со стороны Рудольфа, ни его стремления повысить статус танцовщика-мужчины. Все танцовщики Баланчина, как написал Виллелла, входили в жестко заданную структуру. «Никому не позволялось нарушать ее или подвергать сомнению. Баланчин недвусмысленно выражал неудовольствие, если какой-нибудь танцовщик подвергал сомнению роль избранной балерины. Кому быть в центре внимания, решал только он».

Именно поэтому Эрик не остался в труппе «Нью-Йорк Сити балет». «Рудик всегда уверял… что я буду делать то, что мне хочется, не считаясь с другими», – говорил Эрик, и для Баланчина он стал олицетворением эгоцентричной звезды. И хотя в 1959 г. Эрик приехал в Нью-Йорк по приглашению Баланчина, в присутствии хореографа ему делалось настолько не по себе – «более деструктивных и негативных отношений у меня в жизни не было», – что он покинул труппу, не пробыв в ней и трех месяцев. «Ему нравится [Баланчин]. Он им восхищается, – говорил Рудольф Найджелу, – но он терпеть не может все его ухищрения… Таким, как Эрик, всегда есть что сказать. Это невозможно». Почему же Рудольф не понимал, что и у него все сложится так же? Баланчин, как замечает Виолетт Верди, «был единственным, кто мог стать учителем для Руди, но он уже и сам все больше превращался в молодого учителя. У Баланчина для него места не было… Он не хотел, чтобы кто-то заражал «Нью-Йорк Сити балет» идеями, отличными от его собственных».

Именно в тот вечер в «Кастеллано» Баланчин произнес свои знаменитые слова: «Когда тебе надоест играть в принца, приходи ко мне». Барбара Хорган уверяет, что Баланчин пытался объяснить Рудольфу: если он поступит в труппу «Нью-Йорк Сити балет», ему придется «вверить себя ей», иными словами, оставить мысль о том, чтобы делить время между Лондоном и Нью-Йорком[49]. «Хотя танцовщики «Нью-Йорк Сити балета» не были связаны официальными контрактами, существовало неписаное правило: если ты танцуешь между сезонами в других труппах, «Баланчин тебя больше не примет». Он делал исключения, позволив Верди, например, выступать за границей. «Возможно, она создала у него впечатление, что она по-настоящему хочет работать с его труппой, по-настоящему хочет получить постоянный репертуар», – говорит Хорган. Кроме того, Верди уже была танцовщицей Баланчина, в то время как Рудольфу пришлось бы переучиваться. Будучи солистом труппы, он обязан был бы выучить несколько десятков новых ролей, которые требовали не только знания «высшей математики музыки двадцатого века». Эти роли с технической и стилистической точек зрения сильно отличались от того, к чему он привык. (Даже Барышников в его первый сезон в составе «НьюЙорк Сити балета» в 1978 г., по описанию одного критика, был «ужасен».)

Рудольф, как прекрасно сознавал Баланчин, хотел танцевать «по кругу»: он планировал проводить восемь месяцев в году в Лондоне и два – у Баланчина. «Только два. Недолго. Только для того, чтобы я научился хореографии». Хореограф счел такой план «слишком эгоистичным», но, с точки зрения Рудольфа, он действовал вполне разумно. Естественно, он не собирался обрывать союз с Фонтейн, который у него только что образовался; ему казалось, что гораздо важнее «снова придать законченный вид» и совершенствовать те классические роли, которые он выучил в России.

«Никто как будто не понимает, что вначале меня нужно увидеть в тех ролях, которые я знаю – принца в «Лебедином озере», принца в «Спящей красавице», аристократа в «Жизели», – чтобы увидеть меня с лучшей стороны. После того как я это сделаю, мне не придется играть в принца, и я могу экспериментировать с моей карьерой. Потом к Баланчину».

Хотя, советуя танцовщику уйти и играть своих принцев, Баланчин говорил именно то, что он хотел услышать, Рудольфу все равно казалось, будто его с презрением отвергли. В 1990 г. он признался журналистке Линн Барбер: «Итак, я пошел к Баланчину, но он меня отверг». Учиться у Баланчина и у Эрика Бруна – вот о чем он мечтал, очутившись на Западе; и то, что ему так легко удалось достичь цели с Эриком, возможно, лишь подчеркнуло вторую неудачу – первую крупную неудачу в его карьере. Вместо того чтобы понять причины, Рудольф искал отговорки: «Между мной и Баланчиным пробежала черная кошка»… «Думаю, что между нами образовалась трещина, когда в журнале появилась статья обо мне. Автор, который брал у меня интервью, приписал мне слова о том, что Баланчин не ставит балеты для мужчин. По-моему, Баланчин об этом услышал»[50]. «Произошла осечка. С ним обошлись несправедливо. Я не знал, как правильно ко всему подойти. Возможно, его возмутили какие-то идиотские письма обо мне, которые он получил. В прессе распространялись глупые сведения. По-моему, их инициировала труппа де Куэваса… они хотели заключить со мной постоянный контракт, но я им отказал. Сказал, что буду танцевать с ними только три месяца, потому что хочу поехать к Баланчину. И они постарались меня очернить»… «Я поручил все не тем людям».

С другой стороны, интуиция не подвела Рудольфа. Некий заговор, имевший целью не пустить его в труппу «Нью-Йорк Сити балет», действительно существовал. На его пути возникло препятствие в виде Линкольна Кирстейна. Балетовед, критик, поэт, меценат, полемист, Кирстейн был не только силой в культурной жизни Нью-Йорка – «истинным последователем Дягилева двадцатого века», – но и тем человеком, который в 1933 г. привез Баланчина в Штаты. Сын одного из владельцев универсального магазина «Файлин» в Бостоне, он предоставил хореографу финансовую поддержку и на протяжении тридцати лет помогал его гению свободно развиваться. Хотя эстетику труппы определял один Баланчин, он создал школу и приспособил лощеных, спортивных американских девушек для роли своих современных муз, Кирстейн, посвятивший жизнь труппе «Нью-Йорк Сити балет» и «Школе американского балета», всегда был рядом, он был постоянным зрителем на репетициях и спектаклях, «он суетился, был оживлен, вдохновлял, запугивал, соблазнял на службу их великому делу».

В долгой, полной сплетен переписке, которую Кирстейн вел с английским балетным критиком Ричардом Баклом, есть следующая реплика, датированная 18 апреля 1962 г.: «Мастер Нуреев жалко пищит по-русски о том, как я не дал Баланчину его принять. Он хочет проводить полгода у нас и полгода в Ковент-Гардене; подумайте о нашем репертуаре и о том, сколько времени он собирается… его изучать. Нет; миссис К. определенно говорит: нет».

Как-то вечером, вскоре после дебюта Рудольфа, он был в центре города с Марией Толчиф. В вестибюле отеля к ним подошел Кирстейн. Не тратя времени на светские комплименты, он принялся яростно порицать Рудольфа. «Линкольн ругал его за то, что он сбежал из России. Он нападал очень яростно; его слова стали ударом». Необычно высокий – по выражению Кристофера Ишервуда, «как Гулливер среди лилипутов», – Кирстейн, со сдвинутыми бровями, ястребиным взглядом и короткой, как у заключенного, стрижкой, не только выглядел устрашающе. Он славился своей вспыльчивостью, в том числе и на публике; однажды он внезапно затеял кулачный бой с Люсьеном Фрейдом по пути в любимую пивную художника. Одна сила его личности и интеллектуальная энергия убеждают Марию в том, что это он помог настроить Баланчина против того, чтобы принять Нуреева в труппу: «Вот именно. Линкольн был очень громогласен». Барбара Хорган с ней не согласна: «Ни в коем случае! Он, конечно, прислушивался к Линкольну… но, когда дело доходило до того, что происходит на сцене, главным оставался Баланчин. Он делал что хотел».

Правда, Кирстейн всегда предчувствовал и поддерживал цели Баланчина. Так, оба решили, что в репертуаре труппы не будет «Лебединого» и «Жизели»; в самой труппе не будет приглашенных звезд. Не один десяток лет Кирстейн выступал в печати против «звездной» системы, напускаясь на зрителей, которых манили ошеломительные танцовщики русского балета. Со студенческих лет «кратким изложением жизни» Кирстейна служило знаменитое эссе Элиота «Традиция и индивидуальный талант», благодаря которому он сформулировал собственное кредо: искусство – не выражение личности, а бегство от нее. «На страницах антиличностной эстетики Кирстейна повсюду можно видеть гимны против ужаса освобожденного эгоизма», – написал его литературный душеприказчик Николас Дженкинс. Выступавший ярким примером «живописного, романтического, годного для продажи нарциссизма» Рудольф стал естественной мишенью для его презрения. «Руди был так потрясен. Он не мог в это поверить», – вспоминает Мария. Еще больше он был обескуражен через несколько недель, когда в статье, появившейся в The New York Times, его снова бранили за бегство из России и, по сути, за то, что он звезда. Статья, написанная Джоном Мартином, тогда самым влиятельным балетным критиком в Америке, изливает презрение на горячий прием в Бостонской академии музыки – выражаясь словами Мартина, «ярким проявлением пубертата» (это он пустил в обращение фразу «Культ юности» – «эфеб», производное от древнегреческого слова, обозначающего «раннюю мужественность»), которое, по его мнению, просачивалось во все сферы искусства. «Это вирус, на который… Нуреев демонстрирует слабую сопротивляемость; вирус уже серьезно разъедает его и может погубить его карьеру как артиста».

Возможно, Рудольф и не знал, что Джон Мартин – близкий друг и союзник Линкольна Кирстейна. В одном письме Мартин благодарит Кирстейна – возможно, за финансовую поддержку – и пишет: «Хотелось бы мне выразить одним слогом в качестве прощального жеста, как глубоко я признателен тебе за все. Но я знаю, что ты не желаешь этого слышать, и я не могу этого сказать. Зато могу признаться в том, что я очень тебя люблю».

В ранние годы существования труппы «Нью-Йорк Сити балет» Мартин, по сути, был настроен к ней весьма враждебно (в опубликованном дневнике, посвященном критику, Кирстейн благодарил его за изначальное отсутствие поддержки, объяснив: «Без твоих первых замечаний и конечного доверия мы бы ни за что не стали такими упрямыми, настойчивыми и целеустремленными»). Однако последние десять лет Мартин считался главным поборником труппы. Именно Мартина Рудольф встретил в Париже и «крайне невоспитанно» допрашивал о Баланчине. Их разговор состоялся после спектакля в парижском Дворце спорта – в тот раз, когда он ушел со сцены посреди своей вариации. Описав это «вопиющее нарушение театральной традиции» в своем обзоре, посвященном выступлению Нуреева на сцене Бостонской академии музыки, Мартин связал тот случай с «мечтательной доверчивостью», которая, по его словам, привела к падению чрезвычайно одаренного танцовщика: «Обладай он искушенностью, чтобы противостоять уговорам в Париже… и веди он себя осмотрительнее, власти… не решили бы вернуть его в Россию раньше срока. День за днем ему и устно, и в печати внушали, что он – величайший танцовщик в мире, и при его наивности и склонности принимать желаемое за действительное он вполне мог в это поверить и обвинял Кировский театр в том, что там его недостаточно хвалили… Он сам прыгнул в ров со львами».

Появившаяся после единодушно хвалебных отзывов – один критик утверждал, что Рудольф завоевал Нью-Йорк «так решительно и бесповоротно, как, возможно, не удавалось ни одному балетному танцовщику после Марго Фонтейн», – статья Мартина ошеломляла, и не только Рудольфа. «Что касается очевидной антипатии Джона Мартина к Руди, – писал друг Сони Аровой, – в Нью-Йорке все только и говорят о том, что на него повлияла политика, и это вряд ли так трудно понять». Конечно, при «очевидном отсутствии дисциплины» у Рудольфа и его описании побега как «трагической» ошибки тон статьи Мартина казался решительно просоветским. Более того, он защищал русский балет начиная с 1956 г., когда провел две недели в Советском Союзе – «две самых наполненных недели моей жизни». В длинной хвалебной песне, опубликованной в сентябрьском номере Dance Magazine, Мартин называет Ленинград мировой столицей балета и сопоставляет ленинградскую великую школу и традиции с отсутствием культурного наследия в американском балете, где «ничего не знают, кроме экзерсиса у станка».

В то же время, не вдаваясь в историю сталинизма, в своем очерке он признавал, что русский репертуар очень ограничен, объяснив, что его порывистый реализм и «идеологически выдержанные» темы возникли при таком режиме, в котором искусством управляют не артисты; кроме того, в России люди творческие на протяжении сорока с лишним лет отрезаны от любых внешних влияний. Отсутствие тонкости и отточенности в советских постановках – «элементы Барнума и Бейли» и «последние дни Помпеи» – по его мнению, выражались в эстетической грубости и технических эксцессах самого балета, особенно мужского, чей стиль он находил топорным и неотполированным. «Еще предстоит как следует его усовершенствовать», – заметил он, предположив, что решением может стать перекрестное опыление двух балетных культур, «что вполне может оказаться революцией в этом виде искусства, не менее мощной, чем та, что стала результатом мятежа Фокина в 1909 г.». По сути, он говорил о том сплаве, какого уже достиг Рудольф. Определение советского мужского балета как «массивного и прозаического» (выражение Мартина) привело его к тому, что он черпал вдохновение в балеринах Кировского театра, когда стремился усовершенствовать свой почерк, а после бегства на Запад он сразу же обрел два примера благородной простоты и чистоты стиля в датской и английской школах. Непревзойденный в таких балетах, как «Корсар», «с его причудливыми сложностями сюжета и мрачной театральностью» (снова Мартин), Рудольф приехал в Америку, чтобы испытать именно то, что критик предлагал сделать русским: «жадно насладиться свежими эстетическими формами». Зачем же поносить его за то, что он находил Кировский балет старомодным, и за то, что он предпочел бежать?

Причина оказалась достаточно простой: Мартин защищал собственные отношения с Советами. Какой бы он ни придерживался политики, его явно радовала мысль о том, что он служил своего рода культурным мостом между Россией и Западом. Он немедленно лишился бы такого положения, посмей защищать молодого «невозвращенца». Кроме того, в то время, когда вышла статья, велись переговоры о первых гастролях «Нью-Йорк Сити балета» в России, в которых активно участвовал сам Мартин.

Организованные Госдепартаментом США в обмен на американские сентябрьские гастроли Большого театра, эти длительные гастроли должны были пройти в октябре – особенно рискованное время для дипломатических отношений (более того, московские гастроли в октябре точно совпали с Карибским кризисом). О возможности привезти труппу в Россию, где он не был с 1924 г., Баланчин думал уже несколько лет. В письме Кирстейну от 1955 г. Эдвин Денби заметил: «Москва! Бог мой, Джордж договорится до тюрьмы. Вам нужно послать Джона Мартина, который позаботится об официальной стороне». У Мартина не только завязались нужные связи (в 1956 г., когда он впервые увидел выступление артистов Большого театра, он присутствовал в Кремле, на банкете в честь маршала Тито), он был незаменим для труппы как пропагандист. Как позже признавал сам Кирстейн, «когда ты приехал с нами в Россию в 1962 г., ты написал репортаж, который оправдывал нас на международном уровне, а также отделил возвращение Баланчина в Россию от того действия, какое он оказал на месте. Это была историческая услуга, какую не мог оказать никто другой».

Если бы Рудольф поступил в труппу, ни о каких гастролях в Советском Союзе не могло быть и речи. И все же, хотя Кирстейн и Мартин почти наверняка сговорились, стараясь не сорвать гастроли, для Баланчина дело было в другом. Как ему ни хотелось повезти своих танцоров в Россию, он не желал ставить балеты для звезды-мужчины. Доминирование звездного молодого «невозвращенца» в «Нью-Йорк Сити балете» никогда не увенчалось бы успехом; Баланчин сразу все понял, но Рудольф был так очарован гением хореографа, что не мог с этим смириться.

Вернувшись в Лондон, Рудольф провел свой первый день рождения на Западе на Виктория-Роуд, с Гослингами, Эриком, Марго и Фредериком Аштоном, «очень-очень счастливый» в окружении тех людей, которые ему больше всего нравились. После ужина Найджел предложил всем спуститься в подвал, где он установил проектор, и посмотреть фильм 1957 г. о Марте Грэм, «Мир танцовщицы». «Вряд ли Рудольф заинтересуется, – заметила Марго, на что Эрик возразил: «Заинтересуется, и еще как!» «Эрик ревновал к Марго, – говорит близкий друг Эрика Рей Барра. – Ему казалось, что она слишком заполнила собой жизнь Рудольфа, а его так же недолюбливает, как он – ее». По воспоминаниям Мод, Рудольфа фильм ужасно взволновал. «Он не мог дождаться знакомства с Мартой Грэм; ему хотелось посмотреть больше ее работ».

В тот период Эрик почти полностью завладел Рудольфом. Три месяца они оба находились в Лондоне, выступая в качестве приглашенных звезд с труппой «Королевский балет». Они вместе жили на съемной квартире в Южном Кенсингтоне. Английским танцовщикам они казались поразительно красивой парой – «Битник и принц», как их назвал один критик. Каждое утро они приезжали в класс на новеньком белом спортивном автомобиле Рудольфа «фольксваген-карманн-гиа» (хотя тогда ни у одного из них не было водительских прав). Так как Эрик говорил по-английски гораздо лучше, чем Рудольф, ему неожиданно пришлось выступать в роли посредника; часто приходилось объяснять, что Нинетт де Валуа хочет сказать Рудольфу. «Это начинало надоедать… Иногда я чувствовал себя секретарем». В мартовском номере The Dancing Times Эрика Бруна назвали «персоной месяца», а под фотографией имелась подпись: «Что же касается величайшего в мире танцовщика – если не он, то кто же?» Но журнал пошел в печать до «Жизели» Рудольфа, а после «Жизели», хотя Эрик дебютировал на сцене Ковент-Гардена, английская пресса практически игнорировала его. «В приезде скромного и держащегося в тени датчанина никакой сенсации не было». Чувствуя себя виноватым из-за того, что его кумира не замечали, и сознавая, что в мае, когда The Observer начнет публиковать выпуски его биографии, Рудольф делал все возможное, чтобы организовать рекламу для Эрика. «Он был очень заботлив. Этого мне было достаточно. Остальное я не мог контролировать».

И все же то время нельзя назвать особенно приятным для Эрика. В качестве партнерши ему дали Надю Нерину, балерину, которую ему пришлось «учиться любить». Ее триумф в предыдущем году, когда она выступала приглашенной звездой с Большим театром, заразил ее исполнение поистине русским апломбом, который замечательно использовал Аштон в «Тщетной предосторожности». А в мае, после их блистательного выступления с па-де-де из «Дон Кихота», казалось, что Эрик стал для Нериной таким же катализатором, каким Нуреев был для Фонтейн. Однако через пять недель, на премьере их «Лебединого», стало ясно, что они плохо сочетаются. Для Одетты – Нериной не хватало лирического темперамента; у нее не было внутреннего, музыкального согласия с Эриком, шестого чувства, которое позволяет одному танцору интуитивно угадывать, что сделает другой. Рудольф, сидевший в зрительном зале, расстроился, увидев, что его кумир танцует гораздо хуже своих обычных возможностей; один критик заметил по поводу его сдержанной манеры исполнения, что он как будто «изо всех сил старается затушевать себя». Почему, спросил Рудольф у сидевшей рядом с ним Сони Аровой, Эрик не настоял на другой партнерше? «Во всем виноват Эрик, – прошептал он. – Он не способен топнуть ногой».

Когда пара начала готовить «Жизель», Рудольф приходил на каждую репетицию. Заметив, как Эрика расстраивает его присутствие, Нерина отказалась продолжать, пока Рудольф не покинет студию. Он смутился и вышел, но остался стоять за дверью и подсматривал за ними через стекло. Удрученный требованием Рудольфа анализировать каждый жест, Эрик все больше терял уверенность в себе. Однажды он ошеломил свою партнершу признанием, что он не классический танцовщик. Кризисы случались у него и раньше, когда он с огромным напряжением работал с Верой Волковой. «Дошло до того, что я не мог двигаться… в конце концов я понял, что я слишком много думаю». Соня, которая жила в соседней квартире и часто ужинала с Эриком и Рудольфом, старалась разрядить обстановку. Она говорила: «Вы – два самых сказочных танцора в мире, и ни одного из вас ничего подобное не должно беспокоить». Но Эрику казалось, будто многие делают ставку на то, который из них двоих выживет.

3 апреля он столкнулся с очередным испытанием: ему предстояло выступить в «Жизели» после Рудольфа. Сам он дебютировал с этим балетом в 1955 г. (его партнершей выступала Алисия Маркова). П.У. Манчестер назвал его «Жизель» «спектаклем, который вошел в историю». После «Жизели» Эрика признали звездой международного класса. Перед выходом на сцену он решил не пытаться поразить лондонскую публику «новой» интерпретацией, но раскрыть истинный романтический дух балета – ведь и по стилю, и по времени действия «Жизель» была близка балетам Бурнонвиля. «Настоящее удовольствие видеть, каким простым, каким целомудренным может быть балет, – и тем не менее он трогает душу», – писал Эдвин Денби о датской интерпретации романтизма. Зато на английских критиков, скучавших по тому дикому экстазу, который привнес в роль Рудольф, Эрик большого впечатления не произвел. «Брун слишком сдержан и даже не намекает на романтическую несдержанность и отчаяние, которые необходимы в «Жизели», хотя никто не может выступить так виртуозно, как он», – заметил Ричард Бакл; в то же время в неподписанной статье, опубликованной в журнале Dance and Dancers, утверждалось, что воспоминание о Фонтейн и Нурееве «затмили» исполнение Нериной и Бруна – «хотя многое из того, что они делали, было превосходно и совершенно верно».

Холодная уклончивость исполнения Эрика, созданное им впечатление (по выражению Арлин Крос) «внутренне негибкого, поглощенного собственным совершенством» героя, действовала на Рудольфа как афродизиак – то самое парадоксальное горение льда. «Восемьдесят процентов таланта Эрика были тайной, а у Рудольфа этих тайн не было, – замечает датская актриса Сьюз Уолд. – Эрик напоминал айсберг. Видишь только часть, а внизу целый мир. Рудольф показывал весь айсберг целиком; он переворачивал его снизу вверх и показывал все». Бетти Олифант, еще одна близкая подруга, соглашается: «Возьмем для примера двух мужчин. Один из них совершенно явно сексуален, а второй тоже крайне привлекателен, от него мурашки бегут по спине, но ты не рассматриваешь его как сексуальный объект. Таким был Эрик – очень, очень недооцененный артист, а не это животное». С точки зрения публики, однако, «животный магнетизм» притягивал гораздо больше, чем ледяная бесстрастность, что доказывают кассовые сборы.

Постоянное сравнение двух танцовщиков неизбежно влияло на их личную жизнь, становясь поводом для многих бурных скандалов. Однажды, разозлившись до состояния ледяной ярости, Эрик обвинил Рудольфа в том, что он нарочно бежал на Запад, чтобы поломать ему карьеру. «Все говорили, что Рудольф собирается меня прикончить, и что же мне делать? Я никогда не верил сплетням. И обвинил его в этом лишь однажды… Он очень расстроился, плакал, спрашивал, кто может быть настолько злым… «Конечно, я в это не верю, – сказал я. – Я верю тебе».

Правда, Рудольф никогда не собирался затмевать Эрика. Наоборот, Эрик нужен был ему как источник вдохновения. Как признавал он сам, наблюдение за великим танцовщиком стало для него источником самоподдержки. «Я получаю. Я больше не пуст». Еще в России он решил разыскать Эрика, чтобы, подобно вампиру, напитаться от него – или, как он выразился, «поехать и высосать его». «Он опустошал Эрика, – сказала Соня, – впитывая все, что у Эрика было».

С сексуальной точки зрения Рудольф, как и следовало ожидать, был реципиентом, причем обладавшим огромным аппетитом. «Он всегда был требовательным с сексуальной точки зрения и большим собственником, что иногда подавляло Эрика, – говорит Рей Барра. – Собственником, однако, при этом весьма распутным».

В апреле Рудольф получил открытку от одного венгерского танцовщика, знакомого по Ленинграду. Танцовщик предлагал им встретиться летом. Рудольф сразу же ответил, описав свой график и добавив: «7–9 июля я буду в Италии. В августе мы едем в Грецию в отпуск. Но если я буду знать, куда и когда ты хочешь приехать, я смогу быстро добраться туда».

Виктор Рона, высокий, харизматичный солист Будапештского государственного института хореографии, был на два года старше Рудольфа и восхищался им с 1959 г., когда оба выступали на Венском фестивале молодежи и студентов. Он видел конкурсантов из Кировского театра только в па-де-сис из «Лауренсии», но его поразил один танцовщик, который резко выделялся на фоне остальных. «Кто он?» – спросил себя я». Будапештская труппа поддерживала тесные связи с русскими хореографами и балетмейстерами, и в конце года Виктор приехал в Ленинград со своей партнершей и одноклассницей Адель Орос изучать классику под опекой Пушкина. 12 декабря Виктор записывает в дневнике, как они оба бежали в театр после занятий, чтобы увидеть «новых артистов Колпакову и Нуреева» в «Жизели». И Рудольф, в свою очередь, старался посмотреть, как танцуют молодые венгры. Александр Иванович сказал ему, что венгерская пара знает «Жизель» в редакции Лавровского, и Рудольф начал приходить на их репетиции, чтобы самому изучить хореографию. Разделяя одинаково страстное воодушевление балетом, они работали до глубокой ночи, а потом, перейдя улицу, приходили к Пушкиным, где их уже ждала с ужином Ксения. «То, что началось как рабочие отношения, развилось в истинную дружбу», – говорит Адель, которая родилась в один день и один год с Рудольфом. 17 марта они вместе праздновали день рождения на улице Росси. Когда венграм настала пора уезжать, Рудольф и Александр Иванович проводили их в аэропорт, где расстались в надежде увидеться вновь.

Они поддерживали отношения. После лондонского дебюта Рудольф послал Виктору свой снимок в сольной партии Аштона с припиской: «Любимому Виктору. Желаю тебе большого счастья на сцене и в жизни. Твой большой друг Рудик».

Пушкин вел с венгерским танцовщиком регулярную переписку; он посылал нежные новогодние поздравления от них троих – «Целуем тебя тысячу раз». В одном письме он напоминал Виктору, как Рудольф хочет появиться «в твоей «Жизели». Зимой 1962 г. Виктор и Адель прилетели в Лондон для съемки па-де-де из «Гаянэ», которую проводил канал Би-би-си (передача вышла 27 августа); в аэропорту их встретил Рудольф. Они были ошеломлены, когда он объявил, что везет их обедать с Марго Фонтейн. В свою очередь, Рудольф тоже обрадовался возможности получить известия с родины. В Ленинграде Рудольф и Виктор, мягкосердечный молодой человек с живыми глазами и черными кудрявыми волосами, почти никогда не проводили время наедине, но именно в те несколько дней, если верить Адель, «началась их более глубокая дружба».

Через месяц или два, после нескольких писем от Виктора из Хельсинки, куда он ездил на гастроли, пришла открытка, в которой он предлагал встретиться в Берлине, где Виктор должен был снимать «Щелкунчика», или в Италии или Франции, где он планировал провести двухнедельный отпуск: «Я напишу тебе, где и когда точно я буду. Передавай привет Марго. Целую. Виктор».

Так вышло, что их следующая встреча в конце года больше походила не на романтическое свидание в Европе, а на тайное рандеву «в духе плаща и кинжала» в лондонском аэропорту. Рудольф рассчитывал, что Виктор может быть ему полезен. Тогда танцовщик готовил роль Меркуцио в балете Лавровского «Ромео и Джульетта» – Рудольф сам мечтал поставить этот балет в Лондоне. «Марго тоже этого хочет, – писал он, – но все зависит от того, поставит ли его Лавровский». Виктор был очевидным связующим звеном; кроме того, он поддерживал непосредственные отношения с Пушкиным. «Я все время пытаюсь дозвониться Александру Ивановичу, но безуспешно, – сказал ему Рудольф. – Если будешь ему писать, пожалуйста, передай номер моего телефона: Фримантл 1603. Ему понадобятся только первые три буквы».

Пока Рудольф поддерживал связь с учителем только через Ксению. В своих многочисленных письмах и открытках (адресованных «через М. Фонтейн для Руди, «Королевский балет», Ковент-Гарден, Лондон») Ксения никогда не называла Пушкина по имени; он проходил под псевдонимами «Старик», «твой профессор» или «наш учитель». Ксения сообщала, как расстроен и обеспокоен Александр Иванович тем, что не получает известий от своего ученика. «А потом он становится ужасно раздражительным, потому что к нему все время кто-то приходит и рассказывает всякие фантазии и домыслы о тебе». Сама Ксения, вынужденная тратить много эмоциональных сил на повседневные дела, превратилась в апатичную затворницу, похожую на какую-нибудь чеховскую героиню. «Я никогда в жизни не вела дневник, а вот теперь пишу тебе каждый день. Мне нечего рассказывать о повседневной жизни, каждый мой день похож на предыдущий», констатирует она, описывая свои походы на рынок, и даже то, что они с Александром Ивановичем ели на завтрак. Очень редко какая-нибудь подруга находит в библиотеке англоязычную статью о Рудольфе, которую не заметила цензура; подруга переводит статью Ксении. «Так она существовала с Рудиком в памяти и душе – она очень тосковала по нему». Не упоминая о собственных притязаниях, Ксения ругает Рудольфа за то, что он исполняет слишком много па-де-де подряд – «Это ужасно… Ты совсем не думаешь о своих ногах» – и предупреждает о потенциально развращающем влиянии Запада. «Повсюду симпатичные и не слишком симпатичные люди, которые будут приглашать тебя в клуб или выпить пива… А это вредно для танцовщика. Тебе с твоими нервами стоит быть особенно осторожным. Легко попасть под влияние зла. Помни, ты должен оставаться таким же, каким знаю тебя я – честным и правдивым».

Часто она заканчивает письма увещеванием: «Береги себя, будь умником!» или «Ты должен быть серьезным и получить образование. Не трать попусту время на ерунду». В одном письме она рассказывает ему о концерте Вана Клиберна, который она видела по телевизору, и загрустила оттого, что Рудольф больше не играет на пианино. Используя зашифрованные имена, она передает обрывки новостей о друзьях, таких, как «твоя бывшая любовь Элла» (Нинель Кургапкина) или «наш любимый Бобик Ш» (Алла Шелест). Единственный, о ком она ни разу не упомянула, – Тейя. У него в то время начался роман с индонезийской танцовщицей, тоже студенткой Ленинградского хореографического училища. «Ты знаешь, как меня всегда вдохновлял Восток!» – написал Тейя Рудольфу в собственном письме, пытаясь объясниться: «После того как ты уехал, я так по тебе скучал, что не знал, что мне делать: остаться одному или жениться». Ксения с первого взгляда невзлюбила Нурейни. «Она говорит Тейе: «Я приглашаю тебя, но без твоей обезьянки». Ксения считала роман Тейи с Нурейни не только угрозой для их отношений, но и предательством Рудольфа. «Все должны были ждать его, – сказала Тамара. – Ксении Иосифовне казалось: те, кого любил Рудик, больше не могут сближаться ни с кем. Они должны оставаться свободными и ждать его».

Все они ждали исхода суда над Рудольфом; его отложили до 2 апреля. Процесс, закрытый для публики, состоялся в Ленинградском городском суде; на заседании присутствовали судья, обвинитель, женщина-адвокат, нанятая Пушкиными, два народных заседателя и секретарь. Никого из друзей и родственников Рудольфа не вызвали для дачи показаний, хотя за несколько месяцев до процесса Ксения, Александр Иванович и Роза дали показания под присягой. Хамет и Фарида, «очень больные», остались в Уфе. Они надеялись что-то узнать от Розы и Пушкиных. Роза и Тамара, которым не терпелось выяснить, что присходит в зале суда, вместе пришли к зданию и наблюдали за началом процесса через приоткрытую дверь. Потом их заметили, и дверь плотно закрыли.

В небольшом помещении, выходящем на набережную Фонтанки, одного за другим допросили пятерых свидетелей: партнершу Рудольфа в Париже Аллу Осипенко, Георгия Коркина – единственного, кто недвусмысленно высказывался в защиту Рудольфа; сотрудника КГБ Виталия Стрижевского и двух служащих театра, рабочего сцены и администратора, которые должны были вернуться в Москву одновременно с Рудольфом. В ходе процесса не раз казалось, что чаша весов склоняется в пользу танцовщика; все заявляли, что побег не был спланирован заранее. Даже Стрижевский был вынужден признать: «Его вещи находились в самолете, который летел в Лондон, и он готовился лететь туда». Подчеркнув, что Рудольфа не соблазняли материальные искусы капитализма, Коркин заметил, как он сам удивлялся равнодушию танцовщика к тому, как он одевается и как выглядит в Париже. «Он покупал только сценические костюмы. Для него не существовало ничего, кроме искусства». Кроме того, директор намекнул, что досада Нуреева на порядки в театре имела под собой основания: Сергеев и Дудинская действительно не подпускали к ведущим партиям молодое поколение танцоров Кировского театра; ни Сергеев, ни Дудинская не хотели уступать свои роли (по его словам, примером могло служить то, что звезды-ветераны взяли свои костюмы на гастроли, хотя им приказали не выступать). Более того, такое же обвинение появилось в газете, которая опубликовала жалобу на руководство, подписанную 36 участниками труппы Кировского театра, в том числе ведущими балеринами. Письмо зачитала вслух адвокат Рудольфа, Ирина Отлягова.

Заседание продолжалось менее четырех часов. Заключение зачитал не судья, а общественный обвинитель; он просил признать Нуреева виновным по 64-й статье УК. Далее обвинитель заявил: отказ Нуреева вернуться с Запада – измена родине, и его невозвращение, которое буржуазные средства массовой информации использовали для антисоветской пропаганды, причинило значительный вред интересам страны. «Однако, принимая во внимание молодость Нуреева, его неопытность и неуравновешенный характер, а также то, что наши представители неверно представили его отправку в Москву, обвинение просит назначить ему минимальное наказание по статье 64».

Затем выступила Ирина Отлягова, которая попросила переквалифицировать дело на статью 43, которая предусматривает «наказание ниже минимального». В приговоре Рудольф был признан виновным по статье 64, но ввиду обстоятельств ему назначили наказание в соответствии со статьей 43: семь лет тюрьмы.

Так как его обвиняли в измене Родине, можно было считать семилетний срок легким наказанием – настолько легким, что кое-кто предположил: теперь-то Рудольф вернется домой. Фарида несколько дней пыталась дозвониться до сына по телефону, но не сумела. «Может быть, там тоже прослушивают разговоры, – заметила Роза, написавшая брату на той же неделе. Она не упоминала ни о процессе, ни о его исходе, но послала ему вырезку опубликованной жалобы. – Выходит… то, что с тобой случилось, произошло из-за интриг Сергеева. Это может тебя оправдать». Но Рудольф не собирался возвращаться на родину: он только что узнал, что его пригласили в «Королевский балет» на постоянной основе.

Эта новость, хотя и не стала совершенным сюрпризом, по сути, была исключением из правила Нинетт де Валуа не принимать в труппу иностранных артистов на долгий срок. Не желая рушить то, что тщательно выстраивалось на протяжении тридцати лет, де Валуа, как и Баланчин, не хотела, чтобы труппа стала просто фоном для звезды. Однако с Нуреевым ей пришлось нарушить собственные правила. «Когда появляется гениальный танцовщик, труппе приходится подчиниться». Рудольф должен был стать тем, что лорд Дроэда, председатель «Королевской оперы», назвал «своего рода постоянным приглашенным артистом». Эрика же, напротив, не пригласили на следующий сезон, хотя он и танцевал в труппе задолго до приезда Рудольфа и исполнил более двадцати партий против трех Рудольфа. Как записано в протоколе заседания правления, «он играл не в полную силу».

Не любивший бродячей жизни приглашенной звезды и мечтавший поступить в «Королевский балет», Эрик был раздавлен. Он не мог понять решения де Валуа, поскольку ему казалось, что труппа подходит ему идеально. Разумеется, так оно и было. Его техничность, умение работать и сдержанный темперамент неплохо сочетались с британским стилем; он был образцом совершенства для молодых танцовщиков. Антони Доуэлл признает, что отождествлял себя больше с тем, что он называет «сдержанным, аристократическим стилем Эрика», чем с необузданной русской рисовкой Рудольфа. Когда Эрик ставил для труппы «Неаполь» Бурнонвиля, он отобрал 19-летнего Доуэлла для его первой роли; такое же формирующее влияние он оказывал на молодых балерин. «Когда с нами был Эрик, в труппе возникла самая чудесная атмосфера, – вспоминает Джорджина Паркинсон. – Мы полностью подчинялись ему; мы были его студентами. У нас почти не было контактов с внешним миром, и вот пришел человек, который по-настоящему знал, о чем он говорит, и великодушно делился своими знаниями». Вскоре после Эрика в Лондон приехал Рудольф, и танцоры «Королевского балета» пришли в настоящий восторг. Они вдохновлялись, даже наблюдая за тем, как пара вместе разогревается: они были как два матадора, которые сходятся один на один на арене. Их стилистическую противоположность подытоживает описание, данное Кеннетом Тайненом Эль Литри-и-Ордоньесу на финальном бое быков в Валенсии: «Когда Охвату противопоставлена Хватка, Случаю – План, Романтике – Классика, «Штурм унд Дранг» – «золотому веку». Тогда было время, когда, по словам Клайва Барнса, «артистизм… отступал на второй план по сравнению с харизмой», и то же самое происходило на корриде. Воплощением того качества, которое по-испански называется tremen-dismo (жестокий реализм), был 25-летний Эль Кордобес, начало карьеры которого поразительно похоже на карьеру Рудольфа[51]. Тайнен впервые увидел этого дикого юношу с взъерошенными волосами в 1961 г., когда матадор стал главной силой в испанской корриде; он напомнил ему тенденцию, с которой критик уже столкнулся под несколькими другими именами: «Во Франции – blouson noir («черноблузники»); в Великобритании – стиляги; а в Америке – хипстеры». Привнеся что-то новое в старый вид искусства, Кордобес стал первым хиппи-матадором – «битлом среди тореро», как его назвали в Paris Match. Точно так же Рудольф стал «первой поп-звездой балета, длинноволосым кумиром десятилетия, характеризовавшегося бунтарским духом и сексуальной свободой». При виде молодого кордовца публика впадала в «коллективное безумие», своего рода горячку, которая в последний раз до того наблюдалась в 1950-х на концертах Элвиса Пресли. Примерно таким же явлением стала «Рудимания». На смену типичным любителям балета, которых Ричард Бакл называл «сумасшедшими старыми девами в изъеденных молью ондатрах», пришло новое поколение «вопящих девчонок-подростков», большинство из которых раньше никогда не бывали в «Королевской опере». Не случайно Ордоньес, уступая культу новой личности, решил в 1962 г. выйти в отставку. Но в то время как антиакадемический, антитрадиционный Эль Кордобес намеренно вульгаризировал классические стандарты, пародируя технику, отточенную его предшественниками, Рудольф делал прямо противоположное. Он намеренно сплавлял традиционализм с аполлонической отделкой и к следующему году достиг того, что Нинетт де Валуа сочла поразительно правильным и благородным стилем. «К двадцати пяти годам его исполнение было практически идеальным».

В мае, поскольку Марго уехала на гастроли в Австралию, в качестве партнерши для Рудольфа в «Спящей красавице» пригласили Иветт Шовире, хотя ни одному из солистов не удалось блеснуть в этом балете. «Жизель», которую они исполнили через двенадцать дней, стала еще большим разочарованием. Танец Шовире лишь отдаленно напоминал то, чем она была раньше; ее утонченность и интеллектуальность не сочетались с мальчишеской спонтанностью Рудольфа. «Он всегда восхищался глубиной концентрации Иветт, – вспоминает Гилен Тесмар, – но, в отличие от Марго, которая была с ним такой общительной, Иветт не вылезала из своей скорлупы. К себе она никого не подпускала».

В середине июня, воспользовавшись отсутствием Марго и настояв на своих условиях, Рудольф согласился выйти на сцену в «Лебедином озере». Его партнершей стала Соня Арова (тогда она дебютировала на сцене Ковент-Гардена). Рудольф предупредил Соню: если в первом действии она намерена исполнять традиционную комбинацию «Я-тебя-люблю», он уйдет со сцены. Несмотря на ее неодобрение, он, кроме того, ввел долгую паузу после ее вариации Черного лебедя, чтобы подготовить зрителей к собственному соло. В центре этого «Лебединого озера» оказался Зигфрид – незрелый, мятежный, байронический принц, чья лихорадочная, свободная техника вызвала недоумение у некоторых критиков: им показалось, что молодого русского перехвалили.

Обычно в первом действии принца изображают беззаботным юношей, но Рудольф, явно под влиянием Эрика, чей недавний Зигфрид в Ковент-Гардене выглядел мрачным и суровым, сделал своего героя сложным и угрюмым. «Принц был исключительным человеком. Не всем дано увидеть лебедей». И в то время как Эрик, подобно большинству датчан, ставил знак равенства между романтизмом и меланхолией, Рудольф, желая подчеркнуть русскость «Лебединого озера», добавил в образ русской душевности[52]. Чтобы передать такое качество средствами хореографии, он добавил в первое действие задумчивый монолог, сольную партию легато, которая теперь стала стандартной в большинстве постановок «Лебединого». В то время его новшество вызвало протесты, «шум» достиг даже Нью-Йорка, где в репортаже Клайва Барнса для журнала The Spectator порицалась бесталанность Рудольфа как хореографа. Такую точку зрения подхватили и в New York Gerald Tribune. И все же эта противоречивая сольная партия, которую все считали «нуреевской версией» и «чем-то совершенно новым», на самом деле уже исполнялась на сцене Театра имени Кирова. Современники Рудольфа утверждают, что идею он позаимствовал у Константина Сергеева, чье соло в первом действии было насыщено такими же глубокими, выдержанными движениями и такой же музыкой (анданте состенуто было написано, но не использовано, для па-де-труа). Сергеев, в свою очередь, взял за образец Чабукиани, который часто переделывал и расширял собственные роли. Так что, внося изменения, Рудольф лишь следовал советской традиции. Однако английские критики пришли в ужас оттого, что 24-летнему мальчишке, который раньше никогда не ставил балеты, позволили нарушать то, что с таким трудом сохраняли несколько поколений танцовщиков.

Рудольфу трудно было понять, почему радикальные преобразования классики того рода, какие имели место в английском театре, не сопровождались параллельными преобразованиями в «Королевском балете». В его автобиографии, опубликованной в ноябре 1962 г., есть несколько абзацев, посвященных этой теме, но, делая обзор книги для Dance and Dancers, Питер Уильямс находит убедительные контраргументы: «Он не учел того, что балет в Англии по-прежнему всего лишь ребенок, который учится ходить, и что чуть более тридцати лет назад, когда начинался британский балет, у нас не было фундамента, на котором можно было его строить. Нинетт де Валуа, Мари Рамбер и некоторые другие следовали единственным открытым для них курсом, который заключался в том, чтобы строить британский балет на драгоценных фрагментах из России, которые привез на наши острова Дягилев. Не было другой балетной традиции, которая проявилась в нашей стране… Мы еще не настолько стары, чтобы начать передразнивать классические произведения и, как говорится, «оживлять» их. Нам по-прежнему нужно охранять наше скудное наследие, хотя присутствие Нуреева в Лондоне – вернейший указатель, что небольшая переделка классики неминуема».

В своем «Американском глоссарии», опубликованном в 1959 г., Линкольн Кирстейн уже подчеркнул, что балет в Великобритании не отличается живостью и новациями, которые присутствуют в современных изобразительном искусстве, драматургии и беллетристике. По его словам, балету необходимы озорство и энергия: «Рассерженный молодой человек едет будить Спящую красавицу прямо из Виндзорского леса». Но, хотя Кирстейн пророчески предсказал появление Нуреева, пренебрежительно отнесясь к «самодовольной местечковости» и «сладкому, умеренному изяществу» «Королевского балета», он сильно недооценивал Нинетт де Валуа. Наряду с ее общеизвестными достоинствами – умением повести за собой, здравым смыслом и дисциплиной, унаследованными от отца-военного, – в ней имелась и откровенно кельтская непредсказуемость. Ричарду Баклу она казалась такой же капризной, как героиня Э. М. Форстера, которая могла сбежать с горы без шляпы или перчаток, «если дул нужный ветер в нужное время». И именно «эта романтическая искра, этот лунный свет, эта «артистическая чушь», которая, по словам Бакла, привела де Валуа к принятию почти невозможного решения превратить полдюжины учениц в государственную балетную труппу. «В браке вдохновения и дисциплины рождаются шедевры».

В 1920-х гг. де Валуа танцевала у Дягилева, который единственный оказал важнейшее влияние на ее жизнь; де Валуа прекрасно понимала, насколько опасны окостенение и бюрократизм в государственном учреждении, то есть именно те рамки, от которых бежал Рудольф. И хотя она вступила в труппу, где, по ее выражению, «влияние настоящего встречалось с прошлым», работая с самыми передовыми хореографами того времени, в том числе Баланчиным и Нижинской, она также поняла, что за всеми экспериментами «Русского балета Дягилева» стоят именно традиция и классический фон. Точно так же именно прочная база, которую она учредила в своей труппе через «правильность исполнения» и «действенность управления», высмеиваемые Кирстейном, позволили ей рисковать. «Если вы не смеете принять ничего нового, вы демонстрируете большую слабость. Надо уметь сказать: «Сейчас мы смешаем карты и посмотрим, что будет».

С конца 1950-х гг. де Валуа тосковала по тому, что она называла настоящим танцовщиком-виртуозом, и, когда она увидела Рудольфа, она заметила: «То, что нам нужно, не просто танцовщик-виртуоз, но и танцовщик со вкусом». Ее решение принять Рудольфа в труппу было, как пишет ее биограф, «боевой точкой зрения, политикой вдохновенного просчитанного риска, нацеленной на то, чтобы исправить положение». Потери неизбежны, возможно, кое-кто усомнится в ее лидерских качествах, но она хотела, чтобы труппа – не только танцоры, но и хореографы, и балетмейстеры – получили выгоду от наблюдения за редкой и чудесной подготовкой Рудольфа. Де Валуа отметала призывы «топнуть ногой» и не дать молодому захватчику и дальше подрывать наследие Ковент-Гардена; она была реалисткой и сознавала, что не существует окончательных версий классики XIX в.

«Изменения Нуреева на самом деле значили для меня очень мало… потому что я прекрасно помню, какие огромные изменения мы произвели за последние пятнадцать лет в таких балетах, как «Жизель», «Спящая красавица» и «Лебединое озеро», а никто ничего не заметил… Мы не знаем, насколько точна его версия по сравнению с теми, что он либо выучил, либо видел в Ленинграде. Я знаю только одно: по стилю, подходу и музыкальности они похожи на все, что я там видела… Совершенно очевидно, что с точки зрения фразировки и общего стиля он передает русскую традицию».

И все же, приняв Рудольфа в труппу, де Валуа руководствовалась не только головой, но и сердцем: она его откровенно обожала. «Они в самом деле смеялись вместе и общались на равных». Нинетт считала, что ирландцев и русских связывает особое родство, та же общность, какая объединяет Шона О’Фаолейна и Брайана Фрила в их преданности Чехову. Когда она сотрудничала с Йейтсом (который привез ее в Дублин, чтобы ставить его «Пьесы для танцоров»), она отождествляла себя с его любовью к тому, что она называла «движением мысли, прогрессом и «возбуждением» разума. Такое же качество она немедленно разглядела в Рудольфе, чей разум, как она часто повторяла, интересовал ее не меньше, чем его ноги. «Он бежал из России не просто потому, что хотел выбраться… Он хотел знать, что происходит в его мире в других частях света». Восхищение было взаимным. Рудольфа радовали ум и остроумие де Валуа, а также то, что она как будто инстинктивно понимала его. «По сути, он остается и, возможно, останется изгоем в нашем обществе. У него свое кредо. Он будет жить по нему и исполнять его в свое время и по-своему».

Однако неизменный солипсизм Рудольфа сеял вокруг жертвы. Одной из них стал Александр Иванович, который летом того года перенес обширный инфаркт, «несомненно вызванный внутренним напряжением предыдущих месяцев». Осознав, что он невольно усугубил болезнь своего учителя, Рудольф был безутешен. Кроме того, был Эрик, который, по словам Нади Нериной, уехал из Лондона сломленным духовно еще до конца сезона. «Руди деморализовал его до такой степени, что ему пришлось поехать в датскую частную лечебницу… До конца Эрик так и не выздоровел. Можно сказать, что спад этого превосходного танцовщика датируется началом его отношений с Нуреевым». Никогда не чувствовавший себя настолько гнетуще виноватым и одиноким, Рудольф, должно быть, признался во всем Ксении, которая в ответном письме старалась его утешить: «Я понимаю, что ты пишешь о меланхолии, но ты не должен допускать, чтобы грусть завладевала тобой. Ты должен учиться, и единственное спасение – в работе».

5 июля Рудольф должен был впервые исполнять «Лебединое озеро» с Марго – в Италии, на Международном балетном фестивале в Нерви (им хотели показать несколько пробных спектаклей вдали от лондонских критиков). Две их репетиции в Лондоне не сулили ничего хорошего; их ссоры пресеклись только потому, что Рудольф захихикал, когда Марго напомнила ему, что она танцует «Лебединое» с 1938 г. – того года, когда он родился. «Это совершенно расстроило нас обоих». Более того, «Лебединое озеро» оставалось одним из тех балетов, которые она больше всего боялась из-за нагромождения технически сложных элементов, особенно комбинации 32 фуэте. Она перенесла травму стопы и уже не могла показывать прежнюю технику. Поэтому в 1959 г. она дала так называемое прощальное представление. «Мы все понимали, что это ее последний спектакль, – сказала Джорджина Паркинсон. – И она исполнила свои обычные 23½ фуэте, и все аплодировали… и все мы пролили приличествующую случаю слезу». Три года спустя, когда состояние травмированной ноги существенно улучшилось, Марго вернулась в роль в паре с Дэвидом Блэром, но спектакль получился неинтересным; в журнале Dance and Dancers его заклеймили «лаком без блеска». 17 июня, сидя в зрительном зале в лондонском «Палладиуме», она видела, как Рудольф исполняет блистательное па-де-де Черного лебедя с Надей Нериной для записи воскресной телепередачи, за которым через несколько дней последовало «стихийное и волнующее» «Лебединое озеро» с Нуреевым и Аровой в главных партиях на сцене Ковент-Гардена.

Тогда она поняла, что у нее нет выбора: настало время убирать оборонительные сооружения.

В Италии, где возобновились их совместные репетиции, Марго, хотя и нашла выход из тупика, понимала, что ей предстоит решить очень трудную задачу. Кому захочется смотреть на нее, «если этот молодой лев подпрыгивает на десять футов в воздухе и исполняет все фантастические элементы?». Марго всегда оживала в атмосфере соперничества; кроме того, ее привлекали приключения и риск (вот почему она так охотно помогала мужу во время неудачной попытки государственного переворота в Панаме в 1959 г.). Разгадав характер Марго, Рудольф стал ее поддразнивать. Так, однажды он сказал: «Итак… ты великая балерина. Покажи, что ты умеешь!» И вдруг оказалось, что Марго практически «перетанцовывает» своего партнера. Рудольф лишь «ошеломленно» наблюдал за ней, гадая, как это возможно, чтобы она «без техники выполняла сложные техничные элементы, а у меня, которого учили самой лучшей технике… получается не всегда?». Прекрасно сознавая масштаб ее личности – в мире ее знали гораздо лучше Улановой, – сам Рудольф «чувствовал себя немного… Когда я на сцене рядом с ней, кто на меня посмотрит?». Он и раньше поражался тому, как Марго, даже без вновь обретенной виртуозности, обладала способностью овладеть зрительным залом не благодаря рисовке и эффектному исполнению, а благодаря мягкой, лиричной английской сдержанности и непринужденному почерку. В ее артистизме не было ни следа сенсационности, однако на глубинном уровне она настолько проживала все, что исполняла на сцене, что, даже стоя без движения, она умела привлечь к себе все взоры. «Она вышла на сцену, – сказал Рудольф, – и зажгла свет».

То, что они оба «вдохновлялись, более того, подтягивались друг рядом с другом», придало невероятную энергию их выступлению на фестивале в Нерви. В то же время оказалось: стоило им выйти на сцену, и сразу забывались всякое своекорыстие и соперничество. Состояние полной гармонии, обретенное ими заново в Италии, усиливалось необычайно романтической обстановкой театра под открытым небом: душистый средиземноморский вечер, шум моря на заднем плане. Вспоминая позже о том периоде своей жизни, Марго удовлетворенно заметила: «Я нашла идеального партнера». Рудольф испытывал то же чувство: «Мы стали одним телом. Одной душой. Мы двигались в унисон. Мы дополняли друг друга каждым взмахом руки, каждым поворотом головы. Культурные различия, разница в возрасте – все перестало существовать; нас поглощало создание образа. Мы стали ролью. А публика была очарована».

Перед возвращением в Лондон Рудольф поехал во Флоренцию, чтобы посмотреть Эрика в «Сильфиде»: «Датский королевский балет» пригласил его выступить на гастролях в Италии. Следующий ангажемент Бруна (в труппе Штутгарта) немного утешил его после неудачи в Ковент-Гардене, потому что им с Джорджиной Паркинсон предстояло выступить на премьере новой версии балета «Дафнис и Хлоя», поставленного Джоном Кранко. Кранко, родившийся в Южной Африке, пережил застой на посту постоянного хореографа «Королевского балета», незадолго до того занял место директора в Штутгарте и постепенно повышал уровень тамошней труппы. На июльский фестиваль, который продолжался неделю, он пригласил многих звезд международного класса. Эрик с удовольствием согласился поработать с Кранко; впервые ведущий хореограф создавал балет специально для него. «Тюдор говорил, что Аштону давно пора что-нибудь для меня сделать, а Аштон говорил, что мне следует поехать и поработать с Баланчиным… Все они перебрасывались мной». Но, хотя премьера, состоявшаяся 15 июля, прошла с большим успехом, Эрик «приходил в ужас» от своих последующих выступлений (он всегда был настолько требователен к себе, что, как написала однажды Элизабет Кей, «он мог выступить безупречно и сойти со сцены в самоубийственном настроении»).

Его огорчение дополнялось огромной шумихой, которая сопровождала неожиданный приезд Рудольфа. Рей Барра, который танцевал сольную партию в «Принце пагод» Кранко, вспоминает, как «фотографам был нужен он, он, он, он, что вызвало… ах, сколько трений». Эрик всегда ценил свою анонимность, радуясь тому, что способен идти в толпе поклонников и кивать в ответ на вопросы, за кулисами ли еще Эрик Брун. «Если я покидал зрительный зал с какими-то идеями, связанными со спектаклем, мне редко хватало силы или целеустремленности, чтобы донести свои мысли дальше служебного выхода. Ничего не осталось. Работа закончена». Он уверял, что якобы способен был пройти мимо своих лучших друзей на улице так, что они его не замечали. «В Эрике было что-то неземное. Прозрачное», – говорит датская танцовщица Ингрид Глиндеманн. Неожиданно выяснилось, что Эрик тоже хочет оказаться в центре внимания, и ему неприятно, «что никто не знает обо мне и мне повезло, что я связан с Рудиком». Более того, от него ожидали, что он поможет журналистам понять ломаный английский Рудольфа и даже что он станет его агентом. «Он приехал в Штутгарт как друг, но на пресс-конференции меня только и спрашивали: «Почему он не танцует в гала-концерте?»

Джорджина Паркинсон вспоминает, как Рудольф вызвался выступить на закрытии фестиваля. «Это стало для Эрика последней каплей», хотя на самом деле мысль об этом принадлежала именно ему. Его и Иветт Шовире поставили в программу с «Гранд па классик» Виктора Гзовского, но на одной репетиции Эрик попросил Рудольфа заменить его, сославшись на «боли в спине». Естественно, Рудольф обрадовался возможности выступить в па-де-де, которым он так восхищался во время гастролей Шовире в России, хотя сама она была сильно недовольна, когда оказалось, что ей придется танцевать с партнером, с которым у них какие-то странные отношения. Тем временем Эрик слег. «Я чувствовал, как нарастает напряжение, во-первых, во мне самом из-за «Дафниса», а потом из-за общей плохой атмосферы, которая сгущалась, когда мы с Рудольфом были вместе… Все нас провоцировали. Отпускались шуточки, которые я переживал болезненно… Я справлялся со стрессом единственным доступным мне способом: уходил». У Эрика еще оставалось несколько выступлений, но когда Кранко в сопровождении Кеннета Макмиллана зашел к нему в номер, чтобы проверить, насколько серьезно он болен, Эрик вышвырнул обоих (отношения с Кранко он возобновил лишь через пять лет). В тот вечер, купив у одного из танцовщиков автомобиль с откидным верхом и никому не сказав ни слова, он уехал из Штутгарта. Проснувшись на следующее утро, Рудольф нашел лишь записку, нацарапанную на конверте с эмблемой отеля:

«Милый Рудик!

Береги себя, слова

Обманывают и всегда неверно понимаются.

Я ничего не скажу, но Прощай!

С любовью, Эрик».

Страшно перепугавшись, Рудольф тут же позвонил Джорджине Паркинсон и спросил, не у нее ли Эрик. Сразу же придя к Рудольфу в номер, Джорджина поразилась его одиночеству и страху. «Поскольку у него не было паспорта, я предложила ему связаться с Марго, так как у нее имелись связи в дипломатических кругах». Когда чуть позже Рудольфа увидела Шовире, она тоже поразилась его тревожности. «Он был совершенно потрясен. Эрика он буквально обожал! И уехать вот так… Зачем он так поступил?»

В своей книге «Стриндберг и Ван Гог» Карл Ясперс называет одну из глав «Преследование и бегство» и рассказывает, как писателя, желавшего освободиться от невыносимого давления окружения, охватывало острое беспокойство, которое толкало его «инстинктивно отправиться в путешествие без какого-либо заранее обдуманного плана». Стриндберг страдал шизофренией; впрочем, у Эрика ни тогда, ни позже не находили каких-либо проявлений серьезного психического расстройства, поэтому в его случае подобный диагноз сомнителен. Приезд Рудольфа в Штутгарт поверг его в такой духовный кризис, что, как заметила Джорджина Паркинсон, «он совершенно устранился, и никто из нас не мог с ним связаться». Уход в сочетании к недоверию к якобы безобидным шуткам «так называемых друзей» и сильные боли в желудке, появившиеся у него тогда, могут указывать на начало шизофрении, хотя близкие Эрику друзья, в том числе молодой врач Леннарт Пасборг, настаивают, что он не был душевнобольным.

«Он был безусловно меланхоликом и человеком с очень странной чувствительностью к тому, что можно лишь назвать трансцендентным. Он что-то видел, чувствовал, нащупывал контакт… Вот почему он был одиночкой – у него была потребность, чтобы вступить в контакт с этим трансцендентным, уйти вглубь себя… Он страдал от того, что не может по своему желанию вызывать у себя такое состояние. Язва вполне могла появиться в результате такой внутренней борьбы».

Сьюз Уолд считала, что периодические приступы мрачного настроения и повторяющиеся страшные сны – всего лишь проявление национальности Эрика. «Не случайно Шекспир сделал Гамлета датчанином». Но она, кроме того, приписывает его побеги от действительности (а их было много) скорее его склонности к мистицизму, а не патологии. «Эрику трудно было находиться «здесь и сейчас»… Он исчезал, как исчезал на яблоне в детстве».

Лишь в конце недели Рудольф наконец разыскал Эрика, на что понадобилось в три раза больше времени, чем ушло у самого Эрика на автомобильную поездку в Копенгаген – из-за мучительных болей в спине. В ходе их очень бурного телефонного разговора Эрик сказал, что он больше не желает находиться в обществе людей, которые «стравливают» их. «Я сказал ему… что я единственный, который может приказать убираться, и я не мог объясниться».

Наступил конец июля; обоим очень нужно было отдохнуть. Рудольф убедил Эрика поехать с ним в Монте-Карло, где он хотел купить дом. Тем летом в Монте-Карло собралось множество танцоров; однажды вечером они встретили партнера Анны Павловой Эдварда Кэтона, который тогда давал уроки в балетной школе. Уроженец Санкт-Петербурга, он был учеником самой Вагановой; он завораживал их своими рассказами и интересными мыслями. «Он мог объяснять Павлову и, несмотря на большие ноги и большие туфли, демонстрировать всю величественность благородного танцовщика».

Позаимствовав у одного местного знакомого пляжный тент, Рудольф и Эрик подолгу нежились на солнце; вместе фотографировались на водном велосипеде и выглядели вполне умиротворенно. Однако прошло около недели, и Рудольф снова очутился в глубоко невротической, стриндберговской ситуации. Он переехал в дом Брунов в Гентофте, где атмосфера омрачалась недавней смертью Минны, любимой тетки Эрика, и серьезной болезнью его матери. Страдая от боли, которая усиливалась с каждым днем, Эллен Брун практически не обращала внимания на Рудольфа. «Ужасная особа», по мнению многих, она всегда оказывала глубоко разрушительное влияние на Эрика, чьи чувства по отношению к матери были такими сложными, что он воспользовался своей постановкой «Лебединого озера» 1967 г., чтобы исследовать эдипов комплекс отношений принца с матерью. У них же остановилась и Соня Арова, с которой Эрик должен был танцевать в гала-концерте в Тиволи-Гарденз. Так как его мать ясно дала понять, что присутствие Рудольфа в их доме ей неприятно, Соня посоветовала Эрику, который разрывался между любовью к матери и Рудольфу, выказывать ей больше заботы, а Рудольфа переселить в отель. «Кроме того, Руди и Эрик ужасно ссорились». Рудольф уехал, но ненадолго; воспользовавшись отъездом Сони в Париж, он немедленно вернулся в Гентофт.

Однажды вечером, когда Эрик и Рудольф ужинали с Верой Волковой, позвонила одна из сестер Эрика и сказала, что их мать только что увезли в больницу на скорой помощи. Эрик немедленно уехал, но к тому времени, как он добрался до больницы, Эллен Брун уже умерла. Его, не предупредив заранее, проводили в палату. «Я увидел, что она лежит на кровати, накрытая простыней. Мне сказали, что она умерла совсем недавно». Эрик сразу же вернулся домой, откуда позвонил Волковой и рассказал, что случилось. «Рудик немедленно взял трубку и сказал, что он едет». «Руди действовал спонтанно, – вспоминает Сьюз Уолд. – И его реакция помогла Эрику излить душу. Если кто-то молча, без слов, обнимает тебя… просто обнимает и находится рядом… Именно это он и делал». Хотя он должен был на следующий день лететь в Нью-Йорк, Рудольф обещал, что задержится в Дании еще на несколько дней, чтобы Эрику не пришлось оставаться в доме одному. Его преданность глубоко тронула Эрика. «Он мог бы убежать, но не убежал».

Рудольф находился в Нью-Йорке и репетировал выступление для еще одной телевизионной телепередачи (он исполнял па-де-де из «Корсара» с Лупе Серрано), когда пришло письмо от Эрика.

«Мой милый Рудик!

Интересно, как ты… Мне очень одиноко в доме, я все время думаю о матери и о тете. Они так много значили для меня, и в некотором смысле они обе для меня еще живы. Я все время думаю и о тебе, да и о нас обоих, о будущем. Мы действительно счастливы вместе, или с моей стороны слишком самонадеянно думать, что возможно счастье, когда мы можем победить и ненадолго забыть о себе, о своем эгоизме и о наших желаниях. Между нами было напряжение, ссоры, проблемы преодоления… иногда казалось, что успокоить нас способны только драки или внезапная смерть… но проходит день-другой – и кажется, что мы снова похожи на весь остальной мир. По крайней мере, так я считал все время, но сейчас мне кажется нереальным верить во что-то хорошее, по крайней мере в этой жизни. Мне тоже нужно успокоиться. Мне бывает нелегко с самим собой, потом я иду своей дорогой в одиночестве, чтобы избавиться от трудностей. В такие минуты мне нужна помощь, но не физическая, а духовная. Ты так часто говоришь о своем теле, но, Рудик, дело в твоей голове, без ума и сердца ты бы вовсе не чувствовал тело. Ты способен успокоиться, изнуряя тело, но, так как я не могу просить себя приехать к тебе лишь по физическим причинам, ты можешь получить где угодно лишь еще одно тело. Может, как ты и предположил, в следующем году нам чаще удастся быть вместе, но что нас ждет в следующем году? Нам не удалось быть вместе, не удалось поверить, что есть будущее, пока и когда мы вместе. От души, с любовью, которая по-прежнему в моем сердце, я желаю тебе обрести счастье, где бы ты ни был. Эрик».

Прощальный тон письма стал для Рудольфа ужасным потрясением. При расставании в Копенгагене ему казалось, что они еще никогда не были так близки. Хотя с тех пор они не связывались, дело было лишь в том, что Рудольф был поглощен работой – он считал, что Эрик способен его понять. Он немедленно написал ответ, отчаянно желая убедить Эрика в своей вере в их любовь и будущее, но его письмо совпало со вторым письмом от Эрика, на сей раз написанном в маниакальном приступе «радости и теплоты»:

«Когда тебе пришлось уехать, мне показалось, будто во мне что-то умерло, что я больше никогда тебя не увижу. В моей жизни остался только ты, единственный живой человек, которого я люблю, который жив для меня. Мучительно было думать, что работа нас разделит, что мы всегда будем в разъездах… и нас будут окружать равнодушные люди… Мне не хочется никуда выходить, потому что все задают вопросы и жалеют меня… В этом году со мной случилось столько печального, и все же… я забываю, что случилось нечто чудесное и прекрасное, когда я познакомился с тобой. Я должен быть благодарен, несмотря ни на что, и я рад буду увидеть тебя здесь в любое время – хоть на минуту. Буду лелеять в душе мысль, что ты моя жизнь, и я глубоко люблю тебя».

За вторым немедленно последовало третье письмо от 20 сентября:

«Мой милый, мой дорогой, только что получил твое письмо. Можешь ли ты простить меня? Сейчас мне трудно даже представить, как я написал то первое письмо – разве что находился действительно в плохом состоянии. Надеюсь, ты поймешь и простишь. Я все время видел вокруг себя смерть, я был потерян, рядом не было никого, кто помог бы или чувствовал жизнь. После твоего отъезда я почти не сплю… Я часто езжу по округе, чтобы не оставаться в доме в одиночестве, но, Рудик, любовь моя, мне уже лучше, и все благодаря тебе и твоему письму, в котором ты заверяешь меня в любви, в которой я так отчаянно нуждаюсь и также хочу давать, и я ничего про тебя не слышал, как мне кажется, много лет. Ах, мой милый, пожалуйста, не беспокойся. Пока мы любим, мы все устроим и будем вместе трудиться ради счастливого будущего».

В начале октября Рудольф улетел в Чикаго – он участвовал в постановках тамошней балетной труппы «Веселая вдова» и «Князь Игорь». Прервав репетиции, он помчался в Нью-Йорк, куда ненадолго прилетел Эрик по пути в Австралию. Проведя два «чудесных» примирительных дня вместе, танцовщики снова расстались – на сей раз на два месяца.

В 1962 г. Рут Пейдж, танцовщица, директор и хореограф Чикагской оперы, пригласила Рудольфа дебютировать на сцене Бостонской академии музыки на Манхэттене. Теплая, оживленная женщина с огромным чувством стиля, она была близкой подругой Марго, которая во время фестиваля в Нерви уговаривала ее познакомиться с Рудольфом поближе. Том Фишер, муж Рут, кипучий, богатый юрист, славился такими же, как она, космополитизмом и гостеприимством. Их круг общения не сводился к одному балетному миру; в него входили актеры, режиссеры, кутюрье, поэты и издатели, которых супруги часто принимали в своем огромном пентхаусе на Лейкшор-Драйв. Они пригласили Рудольфа пожить там во время его выступлений в Чикаго – хотя и не без некоторых опасений: незадолго до приезда Нуреева они получили письмо от Кристофера Аллана, в котором тот предупреждал, что после танцовщика остаются огромные счета за международные телефонные переговоры. «Я знаю, что он выражает готовность за них заплатить, но не всегда вспоминает об этом». Однако Рудольф оказался очень приятным гостем: «Если ему дают стейк, много чая, немного виски, делают массаж, позволяют сыграть партию в шахматы (например, с моим мужем) и позвонить Эрику в Австралию, он очень нетребователен».

В театре, однако, все было по-другому. Когда Рут показала ему костюм, в котором он должен был танцевать татарского хана, он подошел к окну, собираясь выкинуть его в реку, – «Я вовремя выхватила его», – а когда ему показали другой, который ему подошел, он приказал, чтобы его обрезали, чтобы подчеркнуть талию. «Князь Игорь» Чикагской оперы был сложной постановкой, где воссоздали оригинальные декорации Рериха. Труппу возглавлял болгарский бас Борис Христов, а хор пел по-русски. Тем не менее, узнав, что в то же время в городе будет труппа Большого театра, Рудольф сказал Рут, «каким замечательным надо сделать «Игоря», и настоял на изменениях. У Рут имелись собственные идеи в связи с танцами Фокина, где в половецких плясках был задействован Адольф Больм (который создал ведущую мужскую роль). В то же время ей хотелось, чтобы Рудольф «украсил» хореографию. Верный форме, он многое сделал по своему вкусу, заменив некоторые особенно зрелищные па и введя перерывы между прыжками, чтобы можно было отдышаться. «Не думаю, что Фокин бы это одобрил, – заметила она. – И тем не менее спектакль вышел потрясающий».

В Лондоне Рудольфа ждали два письма от Эрика. В первом он описывал свой приезд в Австралию, где в аэропорту его встретила большая толпа журналистов. «Там было даже телевидение, – заметил он и провокационно добавил: – Я чувствовал себя почти как звезда». Во втором письме, написанном через неделю после первого, Эрик выражает радость оттого, что письмо Рудольфа пришло в день его сиднейской премьеры: «С трудом верится, что я держу что-то, к чему прикасался ты, и я читаю и перечитываю твои слова… Надеюсь, тебе хватит сил все это время быть одному». Однако через несколько дней Эрик снова замкнулся в себе и мучил Рудольфа, отказываясь отвечать на его звонки. По-прежнему переживая смерть матери, он был убежден, что в каком-то смысле «помог болезни, которая ускорила ее смерть»[53]. Жаждая получить отпущение грехов, он обратился за поддержкой к Соне, своей партнерше на гастролях, – он знал, что его мать любила Соню и доверяла ей. «Все два месяца, что мы были там, мы говорили каждую ночь до пяти утра. Все должно было выйти». Именно Соня подходила к телефону, когда звонил Рудольф, и когда он умолял передать трубку Эрику, мягко отвечала: «Нет, Руди, Эрик сегодня не сможет поговорить с тобой». Потом Соня и Рудольф подробно обсуждали создавшееся положение по телефону – «между Лондоном и Австралией!».

Естественно, недоступность Эрика лишь разжигала исступление Рудольфа; чем больше пыла он демонстрировал, тем больше замыкался Эрик. Эта любовь-одержимость начинала влиять на мастерство Рудольфа. Он называл ее «проклятием» и давал зарок, что больше не будет вступать в отношения с такой интенсивностью. «Лучше иметь камень вместо сердца!» – в отчаянии воскликнул он однажды, обращаясь к Марго. Сама не понаслышке знакомая с муками и неуверенностью в любви, Марго спасала Рудольфа не как влюбленная женщина, которую обожает публика. Она отвлекала его и направляла его страсть в иное русло.

Глава 10

Заклинательница лошадей

3 ноября 1962 г. Рудольф и Марго дебютировали в гала-концерте с большим па-де-де из «Корсара». Оно произвело еще больший фурор, чем их «Жизель».

Особенно волнующим казалось сочетание полуодетого, полудикого варвара-татарина и английской prima ballerina assoluta – на первый взгляд, сочетание несочетаемого, как на их известной фотографии вне сцены: он в полосатой футболке, сандалиях и порнографически тесных шортах; она в платье от Диора, белых перчатках и жемчугах.

Рудольф снова отказался от предложенного ему костюма и заменил его собственным ансамблем, созданным под влиянием Бакста: тонкие шаровары, болеро из серебристой сетки, узкая лента на летящих волосах. Похожий на беглого раба из «Шехерезады», мужественный в своих мощных прыжках, женственный в собранности поз и восточной утонченности рук, он излучал сексуальную таинственность и мрачную театральность легендарных «Русских сезонов», в то же время полностью вживаясь в роль. С самого первого выхода, когда он стремительно пронесся по сцене, Рудольф, по выражению Александры Даниловой, «просто изливал свой характер». Работая каждым сухожилием, выставляя напоказ телесную красоту, он превращается в божество и на земле, и в воздухе; он использует эластичность фондю, чтобы подпрыгнуть в воздух и задержаться там на несколько секунд, «зависнуть». Его финальная поза у ног Марго отражает двойственность его собственного характера, в котором слились надменность и скромность. Он одновременно призывает зрителей смотреть на свою партнершу и любуется собой, демонстрируя властный профиль и величественно-совершенный петербургский эпольман. «Да, во мне была животная сила, но была и тонкость. Я не зверь… Во мне есть нежность».

Душераздирающий ударный ритм эффектного номера, хотя и «потрясающе характерный для Нуреева», был относительно новым для Ковент-Гардена. Рудольф научил Марго упрощенной версии роли, созданной для Дудинской, но вначале ей пришлось нелегко, и на премьере многие вообще решили, что ей напрасно дали эту роль. Однако за три спектакля она овладела техническими сложностями и сумела передать чувственность образа, сохранив хладнокровную собранность своего почерка. «Я никогда не видела ее такой раскрепощенной, – заметила Нинетт де Валуа. – Роль придала ей невероятную уверенность в себе. Я увидела балерину, которая внезапно сбросила десять лет». Дожидаясь в кулисах своего выхода, Марго призналась: она с такой радостью наблюдала за Рудольфом, что совершенно забыла о собственном страхе. Она утверждала: ей помогла расслабиться уверенность в том, что публика смотрит на него, а не на нее, и она «на самом деле танцевала в первый раз». Однако и Рудольф не проявлял самодовольства и эксгибиционизма; напротив, он вел себя как ответственный партнер. Ему пришлось делить сцену с Марго, звездой, обладавшей собственной неповторимой индивидуальностью. Они заимствовали друг у друга, и если Рудольф «вытащил» Марго, то она, в свою очередь, его «воспитала». «Для него, – говорит Виолетт Верди, – это стало началом своего рода приручения. Не теряя своей первобытности, он учился, как демонстрировать ее более артистично». Если сравнить в записи разных «Корсаров» Рудольфа, видно, как усовершенствовались грубоватость и шероховатость в выступлении студента 1958 г.: укороченные в перспективе руки, как у марионетки, и поднятые плечи сменяются экспансивными, экспрессивными пор-де-бра, суматошные, неустойчивые позы становятся безупречно фотогеничными и сдержанными.

Признание Марго, что она, несмотря на свой огромный престиж, всерьез восприняла Рудольфа как артиста, помогло нейтрализовать шок от его изначально дурной славы. «Необходимо помнить, каким был Рудольф тогда, на солидной британской сцене, – говорит литератор и фотограф Кит Мани. – Голая талия и кричащие советские блестки для некоторых служили абсолютным образцом дурного вкуса». Однако большинство зрителей пришли в восхищение при виде того, как этот необычайный юноша устремился к Марго, когда упал занавес, раскинув пальцы, выгнув спину – «как искусная мусульманская шлюха». Будоражили не только его страсть и оживленность, но и домыслы о сексуальной распущенности балерины, которые порождал их союз. Верди это напомнило предание о Кинг-Конге – «сцену соблазнения и жестокости… как будто дело происходит в спальне… а вы подсматриваете в замочную скважину».

В день премьеры в зрительном зале находился Тито Ариас; в гуле радостных криков – овация, как и предсказывали, продолжалась вдвое дольше, чем само па-де-де, – можно было слышать его насмешливое шепелявое: «Классные трусики!» Рудольф всегда подозревал, что муж Марго у него за спиной смеется над ним; он презирал его высокомерие – «чувство превосходства этого обманщика». Антипатия была взаимной. Рудольф представлял для Тито угрозу – не в сексуальном смысле, не в смысле конкуренции. Ариас чувствовал: танцовщик, «своего рода подкидыш-оппортунист», угрожал той роли великосветской дамы, какую, по его мнению, должна была играть Марго. «Тито рассматривал жизнь как партию в шахматы, – говорит Мани. – Для такого человека шумиха вокруг его жены, которая выступает с беглым советским танцором-битником, – «неправильный ход». Пешка угрожала ферзю». Более того, хотя считалось, что Марго – апофеоз сдержанности и респектабельности, южноамериканские корни и восточное воспитание делали Марго в глубине души такой же «не английской», как и ее партнера-татарина. И по стилю они одновременно и дополняли, и оттеняли друг друга; их психическая выразительность и чистый почерк доказывали: оба многое унаследовали от русской школы. Их объединяло равенство талантов и во многом сходный образ мыслей. «Мы как будто работаем параллельно, – сказала однажды Марго. – У нас одинаковое отношение к тому, что мы пытаемся сделать». Даже их различия на сцене выглядели гармонично; они напоминали «одновременный контраст» неоимпрессионистов, в котором разные цвета издали перегруппируются в глазах зрителя и образуют новые оттенки, усиленные благодаря сочетанию с остальными. Три дня спустя, в их «Сильфиде», и публика увидела доказательство такой взаимной интенсификации, создающей чудо мерцающего света.

Марго, которая раньше не производила особого впечатления в «Сильфиде», уверяла, что Рудольф открыл ей глаза на этот балет. Она начала подстраивать свои прыжки так, чтобы приземляться в унисон с ним. Кроме того, он научил ее плавным и замедленным переходам – одному из основных принципов метода Вагановой. Она выполняла все, что он ей показывал, и вместе они стали одним целым, одним движением, их позы были естественным продолжением друг друга; даже кончики пальцев одновременно отмечали конструкцию каждой фразы. За такой видимостью естественной симметрии стояло много обсуждений и проб, но сама Марго заметила, что, когда они танцуют вместе, происходит «нечто совершенно особенное», нечто, над достижением чего они не работали сознательно. «Странно… и все же на фотографиях видно, что головы наклонены точно под одним углом, в идеальной геометрической связи друг с другом».

Хотя «Сильфида» относится к тому же романтическому стилистическому периоду, что и «Жизель», в ней нет совместной страсти предыдущего балета; есть минуты эйфории, порожденные чистой радостью от движения, но общее настроение балета элегическое и безличное. Полным контрастом служил вихрь эмоций, который происходил в студии, когда Рудольф и Марго приступили к работе с Фредериком Аштоном над «Маргаритой и Арманом», балетом, который он создал специально для звездной пары. Хореограф давно хотел адаптировать для Марго «Даму с камелиями» Александра Дюма-сына после того, как в 1961 г. увидел Вивьен Ли в английской постановке пьесы. Марго казалась Аштону олицетворением Маргариты Готье, от созвучия имен до того, как каждая из них объединяла в себе противоположные качества: большую искушенность и большую простоту. Но существующую партитуру Аштон счел слишком длинной и сложной, а больше ничего не подходило. Поэтому на какое-то время он забросил свой план. И вдруг как-то вечером весной 1962 г. он услышал по радио фортепианную сонату Листа си минор и представил себе весь балет, построенный «по кругу», вслед за музыкой. Простая же форма сонаты подсказала ему, как ускорить действие и вести повествование в ретроспективе, «сводимой на нет».

Вдобавок к тому времени Рудольф, по выражению Марго, «сломя голову ворвался в наш мир». В шедевре Листа содержались все крайности характера самого танцовщика: его демоническая сила, энергия, склонность к насилию в сочетании с душераздирающими лиризмом и нежностью. Сам Рудольф казался почти олицетворением Листа, чья романтическая красота и обаяние исполнителя вызывали такое же обожание, обожествление среди зрителей и слушателей сто лет назад. Вот почему, например, в фильме Кена Рассела 1975 г. «Листомания» в главной роли снялся рок-певец (Роджер Долтри). Сходство поражало – от бродячей жизни до общей любви к Байрону и Баху – и даже их любовь к экзотической Турции. Рассказы очевидцев о двух артистах иногда можно поменять местами, «божественная душа», которая сияет на лице Листа за фортепиано, предвосхищает описание Рудольфа, сделанное одной поклонницей: «Он преображался, когда танцевал. Никогда я не видела такой неземной красоты. Он казался ненастоящим; не из нашего мира – как архангел».

Окончательный выбор Аштон сделал, узнав, что у прообраза Маргариты, Мари Дюплесси, самой известной молодой куртизанки в Париже, был роман с композитором. Прочитав об их кратком, но бурном романе, Аштон невольно задумался, не могли ли воспоминания о Мариэтте, как Лист называл Дюплесси, вдохновить его на написание сонаты. «Возможно, ничего подобного не было или было совсем не так. Но, видите ли, так могло случиться».

Конечно, Рудольф, создавая образ Армана, черпал вдохновение в личности Листа и его музыке. Персонаж, как он признался, «уже сидел во мне». И Марго ощутила странную связь с «настоящей» Маргаритой, с длинными черными волосами и хрупкими плечами балерины. В любовных дуэтах она забывалась, как никогда раньше, и ее бесшабашная смелость изумляла даже Рудольфа. «Марго бросается – Бог знает куда, – и я вынужден бороться».

В пьесе героиня настолько доминирует, что затмевает молодого любовника. Аштон же создал балет не только для Марго, но и для Рудольфа; смена акцентов отразилась уже в названии. Вовсе не возмущаясь тому, что приходится делиться (хотя у многих в памяти еще были Маргариты, сыгранные Сарой Бернар на сцене и Гретой Гарбо в кино), Марго ощущала громадный стимул благодаря тому, что Рудольф в каждый миг требовал равной доли. «Он довел ее до более высокой точки подхода, – сказал Аштон. – Он появился в тот период, когда она лишилась Майкла [Сомса] и все в ее жизни было довольно заурядным». Предполагалось, что они станцуют в последний раз на гала-концерте, где они представляли «Корсара», но Сомс, к своей досаде, понял, что его вычеркнули из программы, даже не позвонив предварительно. Правда, Аштон занял его в новом балете в роли отца Армана, но роль была проходная, его функцией было показать холодный и статичный контраст с эмоциональным взрывом (некоторые предполагали в таком распределении ролей некую аллегорию, где Сомс показан «символом долга и нравственности», который мрачно взирает на новую восторженную свободу своей партнерши). Сомс, конечно, не одобрял взрывной, напористый характер Рудольфа, такой чуждый его дисциплинированности и заурядности. Кроме того, он чувствовал, что молодой русский заставляет публику забыть о его собственном союзе с Марго; рядом с Рудольфом он казался приземленным и предсказуемым, как лошадь-тяжеловоз.

И все же, в пересказе Рудольфа, Сомс повел себя не как негибкий, всем недовольный чужак, а как единомышленник, который внес свой вклад в создание балета. Даже страстные па-де-де, уверял Рудольф, стали «полной импровизацией всех четверых – у нас было нечто вроде оргазма». Первые репетиции настолько опьяняли, что Сомс, обычно придирчивый и педантичный репетитор, никак не мог попасть в тон на отработке хореографии. Это начало бесить Рудольфа: «Никто не помнил ни одного па, и нам приходилось начинать все сначала. Каждый раз возникало что-то новое. Меня это очень расстраивало. Вот почему я все время говорил о Баланчине, уверяя, что уж он-то способен подсказать точный язык и точные па. И так мне не нужно было погружаться в себя и что-то из себя выкапывать. Я хотел, чтобы Фред дал нечто определенное. Поэтому я не раз давал волю гневу».

Вдобавок к «адскому напряжению» в студии Аштону часто приходилось ждать, когда две его звезды закончат другие репетиции. Часто оказывалось, что они приходили к нему травмированные. Рудольф «присаживался каждые две минуты» и бинтовал вывихнутую лодыжку. Хотя вывих был не настолько сильным, чтобы не дать ему 19 ноября выступить в съемке «Сильфиды», он стал веским поводом для того, что Рудольф отменил все выступления до конца года и заявил, что едет в Австралию отдыхать. Премьеру «Маргариты и Армана», запланированную на 13 декабря, пришлось отложить до марта.

Рудольфу отчаянно хотелось поехать к Эрику, который тоже находил их разлуку «невыносимой». Рудольф уже отправил телеграмму, в которой он писал, что скоро приедет, но потом вдруг сдал билет на самолет. Распространился слух о его приезде в Сидней, и Эрик, боясь повторения того, что произошло в Штутгарте, когда «началась шумиха, вопросы и сплетни», как будто передумал и уже не желал, чтобы Рудольф присоединился к нему: «Я раню тебя по телефону, как много раз до того. Ты просишь, чтобы я согласился на твоей приезд, на то, чтобы ты был со мной, [но] я ищу кого-то, кто все же приедет, несмотря ни на что. Хотелось бы, чтобы этим «кем-то» был ты, и только ты. Когда я говорю, что у тебя «нет повода приезжать», значит, пора приехать, чтобы помочь мне и любить меня».

Боясь, что на сей раз он зашел слишком далеко, испытывая любовь и преданность Рудольфа, Эрик поспешил отправить вслед телеграмму: «Скучаю надеюсь приедешь люблю Э». В результате поездка была перенесена на декабрь.

Хотя травма Рудольфа не была притворством (Эрик ссылается на нее в письме от 21 ноября), в прессе намекали, что «проблемы с ногой» – просто удобный предлог для того, чтобы немного отдохнуть от тяжелой работы. «Определенно согласившись» выступать в Чикаго с «Американским театром балета» на Рождество, танцовщик прекрасно знал, что его фамилия есть на афишах «Спящей красавицы», которая в то же время должна была идти на сцене Ковент-Гардена. Такая ситуация возникла из-за отсутствия коммуникации между пресс-центром и руководством театра (замечания в протоколах заседания правления доказывают, что де Валуа знала об ангажементе в Чикаго по крайней мере за шесть недель). Тем не менее тот случай усугубил репутацию Рудольфа как человека непредсказуемого; более того, в журнале Time приводили слова одного служащего Ковент-Гардена: «Лучше иметь дело с десятью Каллас, чем с одним Нуреевым».

Улетая в Австралию, Рудольф подводил и Марго: ее ежегодный гала-концерт, как обычно, должен был состояться в декабре. Перед отлетом он обещал научить ее па-де-де из «Гаянэ», предложив ей в партнеры своего молодого венгерского друга Виктора Рону. Известие о том, что Марго Фонтейн возьмет в партнеры никому не известного иностранца, было настолько невероятным, что, когда восторженный Виктор сообщил новость своим коллегам в Будапеште, ни один из них ему не поверил. Он и сам с трудом верил в происходящее, особенно когда прибыл в лондонский аэропорт и увидел, что его встречает знаменитая балерина в сопровождении многочисленных представителей прессы. Хотя именно благодаря Рудольфу у 27-летнего танцовщика состоялся величайший рывок в карьере, он умалчивал о своем участии, понимая, что сведения об их дружбе могут повредить положению Виктора в Венгрии. Однако молодые люди ненадолго встретились на парковке аэропорта, где им хватило времени лишь на то, чтобы пробежать танец из «Гаянэ», прежде чем объявили посадку на рейс в Сидней.

Серьезно испугавшись, не только из-за перспективы провести двадцать часов в воздухе, но и возможностью того, что его похитят агенты КГБ, Рудольф путешествовал под вымышленным именем и получил разрешение оставаться на борту самолета во время всех запланированных остановок[54]. Кроме того, он был вне себя от беспокойства из-за последней телеграммы Эрика, в которой тот предупреждал: «Посольство сообщило на радио и в газеты сегодня будь готов по прилете будет много прессы». Однако случилось так, что, прилетев в аэропорт Маскот, Рудольф увидел, что его ждет всего один человек, улыбающийся австралиец тридцати с небольшим лет. Подойдя к Рудольфу, он протянул ему записку:

«Мой милый, милый Рудик!

Я так рад, что ты здесь. Жду тебя в машине. Можешь доверять человеку, который передал тебе письмо. Он проведет тебя без труда… Что бы ни знал и ни делал весь мир, мой дорогой, ты здесь, и я жду тебя».

За несколько дней до того Эрик позвал к себе пресс-секретаря труппы Ноэля Пелли и, взяв с него слово молчать, попросил убедить начальников таможни и иммиграционной службы позволить Рудольфу пройти через служебный вход, чтобы поклонники и журналисты его не заметили. Если не считать того, что у выхода из терминала на него устроили засаду предприимчивый репортер и фотограф из The Daily Telegraph (Sydney), все прошло по плану: Эрик в самом деле сидел в машине, припаркованной неподалеку, и они сразу же поехали в его квартиру окнами на Дабл-Бэй. «Рудольф не мог дождаться, когда мы туда попадем, – вспоминал Пелли. – Он как будто попал в Мекку».

Радуясь воссоединению, два танцовщика провели первые дни на пляже и совершая долгие прогулки; оба радовались, что могут выходить вместе без того, чтобы Рудольфа постоянно не узнавали на улицах. В театре, где новым директором стала Пегги ван Пра, педагог и приятельница Рудольфа еще с тех пор, как он танцевал в труппе де Куэваса, ему помогли чувствовать себя совершенно непринужденно, и, хотя он ходил на физиотерапию и разрабатывал травмированную ногу, он не позволял травме омрачать свой отпуск. Каждый день он ходил на разминку вместе с Эриком и даже потребовал, чтобы его обучили датской работе ног. «Научи меня вязать!» – просил он педагога Рея Пауэлла, ученика Волковой. Изумленный выносливостью австралийских танцовщиков, Рудольф регулярно смотрел спектакли из-за кулис, часто подсказывая, куда тем бежать. «Он любил нашу труппу, – вспоминает Пауэлл. – Он смотрел и строил планы на будущее, думал о том, что можно сделать. Вскоре мы уже разучивали «Раймонду» и «Дон Кихота».

Соня Арова, партнерша и постоянная спутница Эрика на гастролях, вспоминала, как с каждым днем после приезда Рудольфа обстановка делалась все более натянутой. «Напряжение висело в воздухе. Эрик пытался вырваться… он начал понимать, что должен что-то решительно поменять в своей карьере». Однако в письмах Эрик создает прямо противоположное впечатление. С каждым днем все больше влюбляясь в Рудольфа, он просит его подумать об их совместном будущем, «даже если мне придется просто всюду следовать за тобой». Он понимает, что черпает силу из работы с Рудольфом, который стал его «балетным идеалом». Он пишет: «Ты был источником моего вдохновения, но иногда и досады, потому что в тебе я вижу все, на что хочу быть способен сам».

После отлета Рудольфа в Америку Эрик растерялся и был безутешен. На Рождество, предпочитая одиночество «внутреннему плачу» в обществе друзей, он повторил их последнюю прогулку вдоль залива. Не получив весточки от Рудольфа за всю неделю, не в силах спать, он опускался все ниже, раздавленный ощущением рока, из-за которого он боялся быть как среди людей, так и в одиночестве. «Надеюсь, это скоро кончится, потому что мне кажется, что я могу сломаться… Ах, милый, я так по тебе скучаю – или я схожу с ума?»

Меньше всего Рудольф хотел мириться с тем, что Эрик вот-вот сломается; ему хватало своих трудностей. Не впечатленный стандартами и стилем «Американского театра балета», где его заняли на три спектакля в декабре 1962 г., он часто воевал с его художественным руководителем, Лусией Чейз, и давал волю гневу: из-за кое-как сляпанной рекламной статьи (в Chicago Tribune его назвали «Рудольфом Дугласом») он впал в уныние на целую неделю. Потом он вынужден был отменить один спектакль из-за сильной простуды, что едва ли улучшило его «раздражение», но, по крайней мере, к тому времени Эрик настолько взял себя в руки, что смог поддержать его, поделиться с ним своей силой: «Мое милое прекрасное чудовище… Не обижайся на глупых бюрократов… и людей. Сядь и отдохни, когда они предпочитают не понимать тебя… и смотри на них в упор, пока они не сделают так, как лучше для тебя».

Дебют Рудольфа с труппой «Американский театр балета» должен был стать для него вехой – по крайней мере, возможностью исполнить не просто первое для себя произведение Баланчина, но и то, которое произвело на него столь сильное впечатление в России. Он даже должен был выйти на сцену с той же балериной, уроженкой Чили Лупе Серрано, известной своей мощной техникой. Роли его обучал сам Эрик; он должен был стать современной инкарнацией принца Петипа, а партию следовало исполнять на головокружительной скорости. Но, обнаружив, что в произведении Баланчина недостает санкт-петербургского адажио, Рудольф решил снова вставить его, представив вариации в таком преувеличенном рубато, что Серрано говорит: «Это не был Баланчин, каким я его знала». Последовательность тур-ан-лер, перемежаемых пируэтами, стала такой тяжелой, что Рудольфу с трудом удавалось сохранять самообладание. Даже преданная Мод Гослинг, увидев любительскую съемку «Темы с вариациями», заметила, что Рудольф «был повсюду».

Проведя несколько дней с Эриком в Нью-Йорке, Рудольф вернулся в Лондон. За ним последовала кипа писем. Руководство «Австралийского балета» умоляло Эрика вернуться весной; кроме того, Баланчин предлагал ему снова вступить в труппу «Нью-Йорк Сити балет» полгода спустя. Это означало, что им предстоит провести еще год вдали друг от друга. По мнению Сьюз Уолд, такое положение подходило Эрику гораздо лучше, чем он готов был признать. «Если ты в глубине души боишься сильных эмоций и не уверен в прочных отношениях, гораздо легче любить на расстоянии. Так обходишься без повседневной рутины». Конечно, трубадурский стиль писем Эрика, «мечтавшего, что скоро… мои мечты или наши мечты станут явью… Я нахожусь под волшебным заклятием… я испытываю голод и жажду по тебе во всех смыслах» – говорит о несколько напускной тоске: временами она слишком красноречива, чтобы быть настоящей. О письмах Рудольфа судить труднее, потому что обнародованы лишь две его записки (что предполагает, что только Эрик выполнил условие, о котором они когда-то договорились: уничтожать письма друг друга). Недатированные, неоконченные и неотправленные, они нашлись в кипе корреспонденции Эрика, которую Рудольф хранил в чемодане с разрозненными бумагами в доме Гослингов. В одном письме есть такие строки: «Мой милый, единственный человек на свете, я говорил с тобой только утром и по-прежнему не могу не думать о тебе. Я совершенно потерян и одинок и никакого удовлетворения, я совсем [неразб.] той жизни, какой я заслуживаю. Наше положение возможно… трудно, и для тебя тоже нелегко [неразб.]. Я все же надеюсь, что существует способ быть вместе и даже работать. Мне очень нужно видеть тебя, чувствовать, смотреть… Ты суть моего мира… бери мою жизнь, если хочешь, ты так дорог мне, что я не [знаю?] что еще тебе предложить. У меня очень странное настроение, не знаю почему, может быть, из-за твоего грустного голоса, или музыки, или после представления [неразб.] я, наверное, думаю всегда».

Должно быть, Рудольф упоминал это письмо в разговоре по телефону, потому что в своем ответе от 17 января 1963 г. Эрик просит присылать ему все, что Рудольф пишет – «пусть даже безумное или истерическое».

«Нам нечего скрывать друг от друга… Милый, я люблю тебя не только… как идеал или волнующую идею, но я люблю тебя за все, что и кто ты есть… Я рад, что мы не похожи на большинство «нормальных» людей, которые не сильны и не слабы. Нас ждет что-то еще прекраснее, а может быть, нас ждет и великое страдание, но прошу тебя, милый, давай делить все, что будет. Давай смотреть будущему в лицо вместе, давай не будем одинокими… Я нашел тебя, надеюсь, что и ты нашел меня».

Они были родственными душами-одиночками, но, хотя Рудольф часто скатывался в русскую «душевность», это была меланхолия романтического склада, а не то темное, самоубийственное отсутствие мотивации, от которого страдал Эрик. В ночь на 26 января Эрик пребывал именно в таком настроении – хотел «только принять какие-нибудь пилюли и больше не думать, больше не мечтать», – когда позвонил Рудольф. Во время их разговора Эрику на несколько минут стало лучше, но затем все сомнения вернулись:

«Каждый день, когда я пишу или читаю твои письма, полные любви и страдания, мне вдруг кажется, что это наше будущее, наша совместная жизнь, когда мы будем всегда сидеть, писать о нашей любви, тоске и страдании, доверяя все, что мы так сильно чувствуем, бумаге… чтобы достучаться друг до друга на разных концах света. Последнее время мы не можем проводить вместе много времени, а в будущем, как мне кажется, времени будет еще меньше. Единственный раз, когда мы на самом деле долго были вместе, – в прошлом году в Лондоне, но не думаю, что кто-нибудь из нас был счастлив все время. Нельзя придумывать никакие предлоги, даже мою больную ногу, даже смерть тетки или позже смерть матери, никакого предлога для чего бы то ни было, в том числе наших амбиций… В такое время мы мало заботимся друг о друге, и позже тоже. Мы думали: может быть, все дело в том, что мы так усердно трудимся… и в эгоизме, естественном для нас. Может быть, мы думали, что счастье – то, что мы заслужили… но ни один из нас его не заслуживал, и вот мы сидим в разных частях света и страдаем… и наша любовь и наши отчаянные мечты время от времени встречаться хотя бы на несколько сумбурных дней, чтобы в объятиях друг друга забыть о больных ногах и мышцах, забыть о реве зрительного зала, о наших обязанностях и ожиданиях остаться на вершине и впереди, о наших… голодных амбициях о жизни в таком обществе. Да, мой милый, мы действительно усердно трудимся ради этого, и мы заслуживаем всего, что у нас есть, потому что мы работали ради этого, но, мой самый дорогой, мы не заслуживаем счастья… Вижу, как ты и я… вечно сидим вдали друг от друга и пишем о своей любви, не видя ее рядом, это неестественно, так наша любовь не может расти, растут только наши мечты о любви и счастье… Ах, дорогой, в моих любви и желании нет ничего неистинного и нереального, она настолько велика, что губит меня, потому что излить ее я могу только на бумаге. Если нам нужно отвлечься, мы с таким же успехом можем выйти на улицу и купить несколько часов любви, но боюсь, для меня уже поздно, потому что я знаю, как я тебя люблю, и ничто не способно заменить или компенсировать такую любовь, вот почему я так страдаю. Милый, помоги придумать способ, я не могу один, я не настолько силен, и можно ли сделать так, чтобы мы были вместе? Или наши амбиции, подобно всему остальному, тоже делают нас несчастными? Милый, как сказать, что я тебя уже не люблю, ты знаешь, что я люблю тебя, прошу, помоги! С любовью – Эрик».

Однако через несколько дней, вынырнув из пучины отчаяния, Эрик продолжает, как будто никогда не писал этого «длинного и честного письма», отсчитывать часы до их встречи и верить в совместное будущее, даже в маловероятную перспективу одновременной работы с Баланчиным. Приехав в Лондон 6 февраля, он поселился на съемной квартире Рудольфа; ему не терпелось поскорее увидеть «все новинки» в репертуаре Ковент-Гардена.

Стремление работать с современными западными хореографами стало одной из главных причин, по которым Рудольф покинул Россию, однако в Лондоне вскоре оказалось, что он исполняет те же роли, что и прежде, – такое положение подтвердила и Нинетт де Валуа, признавшая: «Нам нужно было его прошлое, а ему нужно было наше настоящее». В январе, выступая в роли Этеокла в «Антигоне», поставленной Джоном Кранко в 1959 г., он получил первую возможность попробовать новый стиль, демонстрируя полную угловатость и атмосферу угрозы, незаметные раньше. Сам балет не пользовался большим успехом; сочетание американского и греческого современного танца Эдвин Денби назвал «напыщенным и… переданным с акцентом Би-би-си». Однако для Рудольфа спектакль стал важным опытом. «Гораздо важнее, что ты работаешь, работаешь, и иногда выходит что-то хорошее. Ты пробуешь… делаешь ошибки, старое, старомодное или что-то вроде того. Но работа на сцене в самом деле дает знания и развивает искусство».

Через две недели он снова появился в роли Принца, впервые выйдя на лондонскую сцену в «Лебедином озере» с Марго. В своем репортаже Мэри Кларк описала «холодную волну неодобрения», которая ощущалась в частях зрительного зала, когда Одетта вместо привычной пантомимы протанцевала вступительную партию вместе с Зигфридом. Но, если Марго подчинилась Рудольфу в вопросе пантомимы, ее собственное влияние на него нигде не проявилось так ярко, как в «Лебедином». Зрители увидели полнейшую трансформацию – «нового Нуреева, английского Нуреева», как назвал его Ричард Бакл. «Прекрасно воспитанный, скромный и сдержанный Нуреев, который показывает просто и великолепно прекрасно продуманное и тщательно отрепетированное представление. С другой стороны, кто посмеет показать характер или вести себя не наилучшим образом в присутствии Фонтейн?»

Одной из характерных особенностей Марго было умение превращать отдельные сочетания па в музыкальную фразу: быстрые, легкие, плавные па становились кульминацией ее исполнения – «выражением души, взрывом радости», как выразилась Виолетт Верди. Лишь увидев, как Рудольф начинает двигаться с ней вместе в плавной последовательности, а не исполняя каждое па отдельно, Марго поняла степень своего влияния на него. На том дело не кончилось. При своей прекрасной осанке и отличной растяжке ей, возможно, недоставало пластики, широты и яркости балерин русской школы, но ее артистизм заключался именно в такой дисциплинированной сдержанности. Великая актриса, которая, возможно, сама того не сознавала, она умела придать смысл одному взгляду или мельчайшему жесту – вот почему и Пегги Эшкрофт, и Ирен Уорт специально ходили на ее спектакли. Ее Одетта, по словам Роберта Грескавика, была «маленькой симфонией полутеней и полутонов», что нашло отклик в душе Рудольфа, потому что каждый ее нюанс пробуждал в нем инстинктивный ответ. Взаимопонимание между двумя солистами в «Лебедином озере» достигло пика; как заметил Александр Бланд, «казалось, они ощущают друг друга, даже когда поворачиваются друг к другу спиной… Когда их взгляды встречались, между ними пробегала искра».

Годом ранее Клайв Барнс писал о том, что Рудольфа необходимо приручить, не ломая его – «Ему нельзя позволять все отвергать с помощью грубой силы», – что удалось именно Марго, словно заклинательнице лошадей. «Она подошла к нему и похлопала его по шее, – сказала Мод. – Все равно что похлопала по шее скаковую лошадь». Марго обладала над Рудольфом той же властью, какой в свое время обладал Пушкин. Она считала, что эту власть дают ей разница в возрасте и профессиональный опыт. «Будь я моложе, мне оказалось бы крайне трудно приспособиться к идеям-фикс Рудольфа и его, скажем, откровенной манере их выражать. Попросту говоря, мы с ним были настолько далеки друг от друга, что сумели приспособиться».

Людям посторонним иногда дико было слышать, как Рудольф грубо оскорбляет Марго на репетициях. По балетным меркам немыслимо, когда более молодой исполнитель оскорблял старшего по возрасту. Коллеги по труппе приписывали ее терпимость либо мазохизму влюбленной женщины – «Когда миришься абсолютно со всем», – либо ее признанию, что, подобно спаду после «прихода» от наркотика, радость от танца с Рудольфом неизбежно имела неприятные побочные эффекты. «Мы видели, что она не возмущается, – говорит балерина Аня Сейнсбери. – Найдя человека, который столько ей давал, она только отшучивалась».

Кроме того, Марго была на удивление податливой в отношениях с мужчинами. Еще молодой балериной в труппе Вика Уэллса она на целых восемь лет подпала под обаяние Константа Ламберта, блестящего дирижера и композитора, который стал «своего рода Дягилевым для нее». Ламберт познакомил ее с Прустом, живописью и в целом миром за пределами балета. Однако наряду с огромной культурой у Ламберта присутствовал и «побочный эффект», склонность к разврату, и Марго приучила себя не обращать внимания на его «приступы разврата», как позже она отказывалась признавать, что ей изменяет муж. Однако с Тито, не обладавшим эрудицией Ламберта, ее кротость понять было труднее, и Рудольф часто гадал, не играет ли она какую-то роль. Но в Марго, как написал Кит Мани, жили «два разных человека». Женственность и ранимость подкреплялись стальным стоицизмом – качеством, которым Рудольф особенно в ней восхищался. «Он всегда говорил, что у нее мужская голова, – замечает Мод Гослинг. – Вот почему он так ее уважал». Из-за того, что, по сути, Марго была такой же жесткой, как и он, насмешки и приступы Рудольфа почти не задевали ее, а если и задевали, она просто выходила из комнаты.

К «изюминке» Рудольфа (это русское слово он переводил на английский как «харизма») – его ненормальной движущей силе и нервозности, качествам, которые допустимы на сцене, но в повседневной жизни отвергаются», – Нинетт де Валуа также относилась терпимо. «Вполне логично, что нам приходилось с этим мириться… Мы должны принять в нем звездное качество – внутренний огонь… который превосходит обычные мерки критиков». Воспитанные так, чтобы делать именно то, что от них ожидалось, другие танцовщики с трудом верили, что их дисциплинированная директор идет на уступки Рудольфу. Они изумленно наблюдали за тем, как он срывает с себя парик и презрительно ворчит на неуклюжие костюмы, которые создал Филип Проуз для балета Кеннета Макмиллана Diversions. «Он вел себя просто отвратительно, – вспоминает Джорджина Паркинсон. – Но он, судя по всему, тогда был неспокоен. Тогда он впервые попробовал себя в современном танце, и он не привык к акробатическим поддержкам Кеннета». Макмиллан, сам едва ли в лучшей форме, не чувствовал себя с Рудольфом непринужденно: «Он ненавидел то, что он такая звезда», и результатом стала невыразительная, осторожная партия, которая тем не менее стала своего рода крещением. Впервые, как заметил Клайв Барнс, Рудольф выступал вместе с «Королевским балетом», а не вынуждал труппу создавать декоративный фон для него одного. И все же, хотя он явно овладел новой техникой, он по-прежнему выглядел чужаком; его исполнение Барнс назвал «смесью романтического пыла и угрюмого героизма, который необходимо было как следует приглушить».

Месяц спустя в «Маргарите и Армане» не возникало и вопроса о том, чтобы Рудольфу нужно было усмирять свою индивидуальность; более того, балет развивает то, что Аштон назвал воздействием личности – то, как его звезды выглядят на сцене. В партию Армана входят не только коронные па Нуреева, она впитывает его личный стиль, смешивая кошачью пластику «Корсара» с романтической энергией Альберта. К тому времени Рудольф уже понял: даже без решительности Баланчина на репетициях Аштон – «своего рода гений». Возможно, он не демонстрировал отдельные позиции и подробно не объяснял, чего хочет, но на его репетициях происходил таинственный процесс взаимопроникновения. «У тебя экстрасенсорное восприятие, и это чувствуется». В то же время, решив сохранить хореографию, Рудольф решил сам вести репетиции. «Я начал наблюдать за тем, что мы делаем. Старался запомнить… Потом я начал делать мучительные шаг за шагом, элемент за элементом, создававшие эти страсти».

Едва ли удивительно, что в процессе происходили взрывы. И в то время как Аштон «давал все, что может, милый!», он не выносил того, как грубо Рудольф обращается с Марго, хотя и видел, что она не сопротивляется. «[Против был] только я с моей врожденной учтивостью… Меня воспитали в убеждении, что балерина священна». Тогда Марго больше не была единственной музой Аштона, и все же он испытывал боль и унижение, когда видел, как она всецело подпадает под власть Рудольфа. В прошлом, если они в чем-то не соглашались, Марго всегда уступала Аштону. «Ты всегда прав в конце концов!» – говорила она», а теперь последнее слово неизбежно оставалось за Рудольфом. Вполне оправданно, «Фреду казалось, что он ее ворует», – говорит Мод.

Эмоции достигли пика на генеральной репетиции, которую даже де Валуа называет «откровенно кошмарной». В присутствии около пятидесяти фотографов Рудольф сорвал воротники с двух рубашек, швырнул стеком в ассистента режиссера, «чудовищно» поддерживал Марго и «с необычайной страстью» разорвал куртку Армана в мелкие клочья. Де Валуа поняла, что больше не может этого выносить; она сидела, схватив публициста Билла Бересфорда за плечо, но потом встала и поднялась на сцену.

«Я сказала ему: «Руди, так дальше не может продолжаться. Я не буду шить тебе другую рубашку. Что тебе не нравится?» На нем был мужской вечерний костюм – галстук-бабочка и фрак. Но он все повторял: «Мне не нравится. В нем я выгляжу как официант». Я не понимала, что он имеет в виду, пока не вспомнила, что в Советском Союзе фраки носят только официанты! Видите ли, это вступало в противоречие с тем, как он представлял себе аристократию».

За происходящим крылось нечто большее. Дизайнером «Маргариты и Армана» был Сесил Битон, которого вдохновлял на создание костюмов фильм 1937 г. «Камилла». В то время как роскошные бальные платья с голыми плечами, вроде тех, что носила в фильме Гарбо, идеально подходили Марго и оттеняли ее эпольман в хореографии Аштона, строгая официальность нарядов Роберта Тейлора – какими бы подлинными они ни казались – совершенно не соответствовали тщательно выдержанному небрежному байроническому образу Рудольфа. Он видел «Камиллу» в Ленинграде и хорошо запомнил, каким нелепо разряженным казался временами Тейлор. Кроме того, ему не нравилось, что длинный сюртук зрительно укорачивает ему ноги. «Репетиционная вспышка» Рудольфа была поставлена специально для Битона, хотя он, разумеется, прекрасно понимал, что последующие репортажи о том, как «неистовый русский» срывает воротничок, лишь повысят градус атмосферы взволнованного ожидания, окружавшей «Маргариту и Армана».

Ни одной премьеры «Королевского балета» не ждали с таким нетерпением, как благотворительного концерта 12 марта 1963 г. Труппа пошла на риск, представляя публике мелодраму, поставленную по бульварному роману XIX в., положившему начало эпохе «кухонной драмы» (даже Аштон признавал, что его постановка «устарела»). Но для Питера Брука, который написал о балете в The Observer, глубина убежденности танцоров не только придавала драматическую достоверность их ролям; она вдохнула жизнь в сам жанр, благодаря чему «самая искусственная форма внезапно кажется человечной и простой». Разумеется, не было ничего привычно «балетного» в том, как Марго выражала досаду, сырую, нутряную эмоцию, которая, как говорят, определяла игру Сары Бернар[55], которая играла Маргариту[56]. Именно аскетизм, взятый из романа, а не из пьесы, является банальным, сентиментальным и таким же далеким от оригинала, как фильм 1966 г. «Маргарита и Арман» далек от сценической версии балета[57]. Аштон добивался от танцоров своего рода потрясения; их изначальное отсутствие сдержанности противоречило «сладости» того, что происходило прежде. Кит Мани и сейчас вспоминает простоту последней сцены: «Когда наконец он выпускает ее руку, она с глухим стуком ударяется о сцену. Громко. От этого просто выворачивало все внутренности, и этот жест был таким окончательным. Никогда я не испытывал такой театральной вовлеченности – меня буквально вывернуло наизнанку».

На премьере публика (в зрительном зале, среди прочих, были королева-мать и принцесса Маргарет) устроила «Маргарите и Арману» шумную овацию. «Члены королевской фамилии и подданные 21 раз вызывали артистов», как написал счастливый Аштон в телеграмме другу. Однако критики отнеслись к спектаклю осторожнее. Все сошлись на том, что без двух звезд балет станет проходным номером. Правда, как заметил Ричард Бакл, «что такое «Призрак розы» без Карсавиной и Нижинского?».

Следующий дебют Рудольфа состоялся две недели спустя в балете Аштона, где от него требовалось подавить в себе все следы эксгибиционизма и полностью подчиниться ансамблю. Созданные в 1946 г., «Симфонические вариации» стали своеобразным манифестом хореографа, его лирическая чистота и сдержанность служат образцом исконного стиля. Именно таким классицизмом XX в. восхищался Рудольф – английским эквивалентом воссозданного Баланчиным языка Петипа: самобытным, современным, однако сохраняющим традиции. Прекрасно сознавая, чего ждут от этого почти священного произведения, Рудольф отнесся к репетициям как к суровому испытанию: он с трудом овладевал медленными, длительными поддержками, игрой музыкальности Аштона – от буквальной точности до полного отдаления от ритма, аномалией коллективного танца. Хореограф требовал, чтобы шесть танцовщиков, подобно секстету музыкантов, добивались полного единения. «Они все равны… это не игра на публику… необходимо двигаться в унисон еще с двумя парнями, и что оказалось самым трудным для Нуреева. Каждый жест необходимо было делать с оглядкой на других, и никому не позволялось блистать. То есть можно сиять, конечно, если сияние идет изнутри».

Аштон здесь имел в виду Марго, источник вдохновения и «невольную звезду» «Симфонических вариаций». Достоинства балета были ее достоинствами, вокруг которых сформировался стиль труппы, и именно она, по его словам, «разгадала тайну этого балета», восторженное выражение религиозной веры, к которой он заново пришел во время войны. Стоя словно в гипнотическом трансе сбоку на сцене, она, казалось, молится, пребывает в том состоянии, в каком, по мнению мистиков-кармелитов, случаются видения[58]. «Глубокий, почти мистический экстаз» исходил и от Рудольфа, отчасти благодаря необычайной мощи его сознательной сдержанности. Несколько критиков заметили, что «Симфонические вариации» никогда не были такими напряженными, а Марго никогда так не светилась. «Что-то от этого эмоционального измерения… как будто передалось и Фонтейн, – написал один критик. – Она добавляет определенной восторженности. Безличная хрупкость переплавилась в определенную безмятежность». Но Аштон не хотел, чтобы в какой-то мере пострадал чистый, непоказной лиризм Марго, как не хотел он и восторженного единения двух участников его «идеального секстета инструменталистов». После того единственного спектакля 1 апреля 1963 г. Аштон больше никогда не ставил Рудольфа на этот балет[59].

В тот период Рудольф испытывал неуверенность и из-за другого: возьмут ли его на весенне-летние гастроли «Королевского балета» по Соединенным Штатам. После яркого дебюта в 1949 г. интересы труппы в Америке представлял влиятельный импресарио Сол Юрок, который занимался также гастролями крупнейших российских коллективов, таких как Большой театр и Театр имени Кирова. Кроме того, Юрок отправлял своих американских клиентов на гастроли в СССР, в том числе Игоря Стравинского и пианиста Вана Клиберна. Карибский кризис значительно осложнил процесс культурного обмена между Востоком и Западом, и Юрок ни в коем случае не хотел ухудшать с трудом созданные отношения, представляя интересы «невозвращенца». «Конечно, я все понял, – скажет позже Рудольф. – Он боялся, что потеряет выгодные русские контракты и русских артистов». Однако Юрок, привыкший к полному руководству над составом балетных трупп, интересы которых он представлял, столкнулся с ожесточенным сопротивлением Нинетт де Валуа, которая, по сути, сказала ему: «Нет Нуреева – нет «Королевского балета»!» В результате импресарио в феврале поехал в Москву, чтобы объяснить трудное положение российскому министру культуры Екатерине Фурцевой. Их беседа в отчете КГБ названа «неприятной». В конце концов, по словам дирижера и пианиста Владимира Ашкенази, который в июле и сам принял решение покинуть Россию, в дело вмешался сам Хрущев, дав импресарио свое личное согласие на то, что он может взять Нуреева в Америку, не теряя права на дела с Советским Союзом.

В переговорах об участии Нуреева в гастролях участвовал и глава «Королевской оперы» сэр Дэвид Уэбстер, которому срочно пришлось на той же неделе лететь в Москву. Недавно было подписано соглашение о культурном обмене с британским правительством, но теперь власти СССР угрожали отменить гастроли Большого театра в Ковент-Гардене, запланированные на июль. Поддерживая требование де Валуа об участии Нуреева, Уэбстер решил «разыгрывать карту постепенно». Такое решение, как он заметил в письме к лорду Дроэде, было принято настолько же из заботы о дипломатии внутри страны, насколько и за рубежом. «В балете как таковом все не так, как в опере, главное – ТРУППА», – писал он, предупреждая об опасности посеять ревность между танцовщиками. В результате «Королевский балет» открыл сезон в Метрополитен-опере 17 апреля 1963 г.; заранее ни о каких звездах не объявлялось, фамилий в афишах не было, а фамилии танцовщиков перечислялись в алфавитном порядке. На традиционном первом представлении «Спящей красавицы» партнером Марго был Дэвид Блэр.

Естественно, публика хотела видеть Рудольфа. Из-за долгой забастовки газетчиков не было рекламы, и «Королевскому балету» едва ли не впервые пришлось выступать при большом количестве пустых мест в зале. Не были полностью распроданы даже билеты на спектакли с участием Марго, зато среди поклонников нарастал ажиотаж перед дебютом «нового Нижинского» в «Жизели», который ожидался через несколько дней. Вечером 25 апреля на протяжении полутора актов публика держалась холодно и недоверчиво – до сольной партии Рудольфа. Потом зал взорвался, и в конце балета зрители встали и вопили – «да, вопили», – как уверяет Уолтер Терри из New York Herald Tribune – целых полчаса. Затем поклонники бросились за кулисы, желая в последний раз взглянуть на звезду.

После такого лестного приема у нью-йоркской публики реакция критиков стала для Рудольфа шоком; ему казалось, будто его «избили». Его исполнение в «Маргарите и Армане» назвали «наигранным», сам балет сочли «старомодным и небалетным». Даже на тех обозревателей, которые, как и зрители, были восхищены им, произвела впечатление лишь его виртуозность (его соло в «Жизели» в The New Yorker назвали «одним из чудес нынешнего балетного сезона». Только Терри упомянул о поэтическом красноречии его трактовки). Самое разительное расхождение во мнениях имело место в Saturday Review, чей постоянный критик, Ирвинг Колодин, ведущий музыкальной колонки, откликнулся положительно, но в следующем номере Джон Мартин, недавно ушедший из The Times, поместил длинную статью, в которой, как выразился Рудольф, критик «изрезал [меня] в клочья».

Приводя в пример пьесу Кофмана и Харта «Человек, который пришел к ужину» в качестве образца того, как гость завладевает всем домом, Мартин в своей статье предупреждал, что Рудольф – разобщающая сила в «Королевском балете», о чем еще раньше беспокоился Дэвид Уэбстер: «Хотя Нуреев, возможно, ценное приобретение… он равным образом может способствовать гибели труппы». Далее Мартин сделал ряд вполне логичных и даже пророческих замечаний: Нуреев – артист, который знает свое место: «впереди и в центре»… он, по сути, всегда соревнуется с балериной… рядом с ним другие танцовщики-мужчины испытывают комплекс неполноценности совершенно не по тем причинам, по каким нужно… он кое-как подновляет классику, «чтобы захватить все лакомые кусочки»… «Королевский балет» для него сейчас просто орудие – «рано или поздно от него можно с уверенностью ожидать, что он отбудет туда, «где трава зеленее». И даже сдержанную похвалу сводил на нет крайний сарказм, из-за которого казалось, что критик мстит танцовщику лично. Так, он писал, что Рудольф исполнял партию Голубой птицы «в макияже Бориса Карлоффа»; его Альберта он назвал «карикатурой». Что самое абсурдное, пара Фонтейн – Нуреев казалась критику совершенно неприемлемой: «Она как будто пришла на великосветский бал с жиголо».

Правда, еще одна попытка Мартина дискредитировать «международного очаровашку» не возымела абсолютно никакого эффекта.

Очарование, молодость и характер стали определяющими качествами эпохи, и образцами таких качеств служили молодой американский президент и его жена. Джекки Кеннеди считала спектакли с участием Фонтейн и Нуреева мощнейшим художественным впечатлением в ее жизни; по ее словам, они возмещали то, что она не успела увидеть Нижинского и Шаляпина. После «Маргариты и Армана» солистов вызывали сорок с лишним раз: первая леди «отбила ладони до синяков». Затем она пожелала, по своему обыкновению, пойти за кулисы, но путь ей неожиданно преградил Юрок, который «боялся политических последствий». Не смутившись, она пригласила Рудольфа, Марго и еще нескольких артистов «Королевского балета» на ужин после спектакля в ее апартаментах в «Карлайле». Впрочем, ужин пришлось отменить после того, как она получила записку, что Нуреев прийти не сможет[60]. Через несколько дней, вопреки увещеваниям взбешенного Юрока, миссис Кеннеди, привыкшая поступать по-своему, заказала частный самолет, который должен был привезти танцовщиков на чай в Белый дом.

После инаугурации мужа Жаклин Кеннеди заимствовала картины и другие произведения искусства из картинных галерей и музеев, выискивала и собирала бесценные предметы мебели определенного периода. Она превратила безличную официальную резиденцию в национальную достопримечательность. Законно гордясь своими достижениями, она провела Рудольфа, Марго, Аштона, Майкла Сомса и дирижера Джона Ланчбери по парадным залам, показывая сокровища, – за год до того она примерно так же проводила знаменитую телеэкскурсию для всей страны. После чая она отвела гостей в Овальный кабинет и ненадолго вышла, сказав, что выяснит, свободен ли ее муж. Рудольф немедленно воспользовался возможностью, чтобы посидеть в президентском кресле (старинном кресле-качалке из Северной Каролины). Добродушно смирившись с тем, что Белый дом превращается «в своего рода закусочную для артистов», Джон Кеннеди принял гостей жены со своим обычным обаянием, хотя он всегда подчеркивал, что не испытывает никакого восторга по отношению «ко всей этой культурной ерунде». Зато Рудольф сразу же оценил познания Джекки в области искусства и любовь к нему, к антиквариату и ко всему превосходному в целом; та встреча положила начало дружбе, которая продлилась всю жизнь.

Атмосфера опьяняла. Рудольф вращался в высшем обществе, его называли кумиром эпохи. В Америке он пристрастился к крепким коктейлям собственного изобретения – портвейн и имбирное пиво, «бренди, ром и Негрони». В начале июня в Торонто, придя на прием после спектакля, он сразу же выпил три виски с имбирным пивом, а потом они с Марго исполнили твист. В 3 часа ночи, с трудом бежав из хватки какой-то светской львицы в белом полупрозрачном платье и белых атласных туфельках, он решил пуститься в загул, не ведая о том, что тогда Торонто был «очень, очень старомодным и чопорным городом, в котором улицы пустели в 10 часов». Видели, как он, направляясь к своему отелю, исполнил несколько гран-жете на перекрестке Йонг-стрит с Куин-стрит, ударяя по крышам машин. Водители замедляли ход, чтобы поглазеть на него. Вскоре рядом с ним остановилась патрульная машина. Собираясь предупредить Рудольфа, который инстинктивно начал лягаться, как будто собирался «как следует врезать нам по ногам», инспекторы арестовали его за то, что он переходил улицу на красный свет. «Очень эмоционального типа» в наручниках доставили в участок, где отпустили только после того, как из постели вытащили генерального менеджера труппы, высокого, учтивого Майкла Вуда; ему удалось убедить «чудесных, понимающих полицейских» Торонто, что танцовщик не имел в виду ничего плохого.

В Лос-Анджелесе Рудольф поселился с публицистом Рупертом Алланом (братом Кристофера, друга Эрика) и его партнером, кинопродюсером Фрэнком Маккарти. Их дом, стоящий почти в чаще, был темным и не особенно удобным, но хозяева усердно развлекали его. Они устроили вечеринку в его честь и пригласили нескольких кинозвезд. Рудольф испытал полный восторг, когда познакомился с Бетт Дэвис, единственной женщиной, которую он включил в свой личный пантеон кумиров экрана (в число кумиров-мужчин входили Монтгомери Клифт и Эрих фон Штрогейм). Он поведал актрисе, как он восхищается фильмом «Все о Еве», который он видел в России. Зато, когда его представили Фреду Астеру, познакомив двух величайших танцовщиков своего времени, Рудольф не выразил такого же благоговения – тогда Астер был ему совершенно неизвестен. «Я нашел его дружелюбным и милым, но никак не мог увидеть в нем человека-легенду… мы просто вежливо улыбались, а на самом деле нам нечего было сказать друг другу»[61]. Зато Натали Вуд он узнал сразу, потому что видел фильм «Вестсайдская история». Урожденная Наталья Николаевна Захаренко, дочь русских эмигрантов, была ровесницей Рудольфа; когда подали еду, они унесли тарелки в угол, где взволнованно говорили по-русски. Наблюдая за ними, одна гостья представила, что они говорят друг другу: «Итак… они думают, что мы не умеем вести себя в приличном обществе? Ну, сейчас мы им покажем!» Они начали есть куриные ножки руками… хрустели костями и бросали остатки на ковер». Сесил Битон, который тогда находился в Голливуде и работал над декорациями к фильму «Моя прекрасная леди», осторожно подошел к Рудольфу, помня, что в последний раз они чуть не подрались на достопамятной генеральной репетиции в Ковент-Гардене. Но вместо того, чтобы встретить его холодно и презрительно, подвыпивший Рудольф оказался на удивление ласковым. «Мы обнялись, поцеловались… и все превратилось в очень милую и забавную комедию», – вспоминал Битон, которому тут же пришлось выслушать излияния танцовщика. Рудольф уверял, что все очень злы к нему. Он не собирается уходить, но им придется заплатить ему как следует. Он похвастал, что его будут снимать для телевидения, но ворчал из-за того, что американские налоги съедают большую часть его гонораров. Позже, заметив, что танцовщик скрылся с вечеринки, Битон поднялся наверх, где застал Рудольфа одного в своей комнате. Он сидел на краю кровати и качал ногой.

«Что ты здесь делаешь? Тебе грустно?» – «Да, грустно и одиноко… ужасный дом… здесь так страдаешь. Я всего дней пять провел в Париже с другом, а потом мы целый месяц были в разъездах и не встречались; когда любишь, часто грустишь, а у нас нет никакой надежды. Мы не можем работать вместе. Я вечно в разъездах; я всегда в дороге – без перерыва… Никто меня не понимает… ну, может, иногда Марго, и Фредди милый, но он ничего мне не предлагает, и они меня ненавидят. Но мне наплевать».

Должно быть, Рудольф тогда признался и в том, что разочаровался в голливудском дизайнере Жане Луи[62] и его жене, так как деятельная Мэгги Луи немедленно написала Рудольфу письмо, «полное волнующих новых планов». Они договорились с одним из руководителей студии «Юниверсал пикчерз», что Рудольф сыграет в кино – снимется в роли, где ему не придется танцевать; супруги Луи вызывались достать финансы, если он захочет основать собственную балетную труппу «или в сотрудничестве с Марго, или Эриком [так!], или любым по твоему выбору». Когда гастроли закончились, супруги Луи пригласили Рудольфа погостить в их пляжном доме в Малибу: «Ты ведь знаешь, как мы тебя любим… хотя подружились так недавно…» – но Рудольф мечтал увидеться с Эриком, который ждал его в Париже. В свой последний день в Америке, проведя десять часов на студии «Бруклин-ТВ» на съемках па-де-де «Диана и Актеон» со Светланой Березовой, он, едва отсняли последний дубль, помчался в аэропорт Айдлуайлд и успел на рейс в 21.30.

Проведя вместе несколько дней в Париже, два танцовщика поехали на юг Франции в машине Эрика с откидным верхом. Рудольф, в полосатом свитере и берете, выглядел «большим обитателем Сен-Тропе, чем местные жители. В порту его немедленно узнали; фанаты бежали за машиной, выкрикивая его имя. «Никто не заметил такую же великую, но менее сенсационную датскую звезду». Замечание принадлежит Рут Пейдж, которая проводила лето на перестроенной давильне для оливкового масла в Провансе по соседству с виллой Брижит Бардо. Рудольф планировал переночевать у Фишеров и позаниматься в студии Рут, но после прилива студию затопило; кроме того, у нее в доме не нашлось свободной кровати. Рудольф и Эрик поехали в Монте-Карло, так как Рудольфу не терпелось осмотреть дом, который друзья только что купили по его поручению.

Марика Безобразова, представительница белоэмигрантов, которая открыла в Монте-Карло признанную во всем мире балетную школу, познакомилась с Рудольфом в июле 1961 г., когда она и ее муж, Роже-Феликс Медесен, поехали в Женеву, чтобы посмотреть его выступление с труппой де Куэваса. Разглядев танцовщика, который выходил из театра с огромной сумкой, Марика окликнула его и предложила подвезти. Хотя он немного испугался, услышав русскую речь, Рудольф узнал Роже, адвоката-монегаска, которого он однажды видел в парижском кафе с Пьером Лакоттом, и согласился поехать с ними в город. Они разговаривали по-русски. Марику удивило то, что Рудольф говорит на «старом» языке и не употребляет «советский жаргон». «Я никогда не был коммунистом!» – резко ответил он.

Потом разговор перешел на балет. Поняв, что Марика с большим интересом слушает его рассказы о санкт-петербургской школе, Рудольф успокоился. И обществе Роже он сразу почувствовал себя совершенно непринужденно: Роже вырос с детьми танцовщиков «Русского балета» и потому был близок к балетному миру, хотя сам и не имел профессионального отношения к балету. Супруги помогли Рудольфу купить кинокамеру Bell&Howell «для моих танцев», а при прощании дали Рудольфу номер своего телефона и пригласили пожить у них в Монте-Карло. Через несколько дней поздно ночью в их доме зазвонил телефон, и они услышали голос: «Помните меня? Вы меня приглашали».

Они встретили Рудольфа в аэропорту Ниццы и отвезли к себе домой. С того дня началась дружба, которая длилась всю жизнь.

Опыт Роже-Феликса в нотариальных делах и поистине сестринская преданность Марики делала их идеальными людьми, способными подыскать Рудольфу недвижимость на юге Франции. Через несколько недель после прибытия на Запад он понял, что его притягивает Средиземноморье – «Своего рода небесная привилегия – ведь я приехал из холодной, ледяной страны, где солнце стоит высоко и почти не греет», – и как только он понял, что у него появились достаточные и постоянные заработки, «начал искать мое море». Марика уверяла, что любой дом на побережье обойдется в целое состояние, но за 69 тысяч долларов они нашли ему домик в горах, откуда открывался вид на залив Монако: вилла «Аркадия». Построенный в скалах Монт-Агел, оштукатуренный дом стоит в большом заросшем саду примерно в километре над небольшим, закрытым городком Ла-Тюрби. Рудольф очень обрадовался. «Снаружи – горы, небо и ни одной души не видно; внутри большие белые пространства». Пустые белые оштукатуренные комнаты, разделенные металлическими арками, напомнили одному другу греческую часовню; и позже, когда Рудольф добавил готическую арку, канделябры и тяжелую мебель в средневековом стиле, обитую кожей, еще один знакомый сравнил интерьер виллы с декорациями «Камелота». Однако Фишерам, которые примерно через неделю приехали осмотреть новые владения Рудольфа, вилла показалась роскошной до нелепости. «На что ему такая величественная вилла? В глубине души он капиталист!»

Так оно и было. Через несколько недель после своего невозвращения Рудольф принял решение брать самые высокие гонорары за свои выступления, так как он считал, что на Западе деньги «определяют, кто чего стоит». В Ленинграде ни о чем подобном не могло быть и речи; там, еще со студенческих лет, у него были бесплатная крыша над головой и стол – их предоставляли сначала хореографическое училище, а потом Пушкины. Оставшись в Париже, Рудольф вдруг осознал, что у него ничего нет, кроме одежды, которая была на нем, да предметов первой необходимости, купленных Кларой и Раймундо. Его жалованья в труппе де Куэваса в сочетании с гонорарами за съемки для немецкого и американского телевидения оказалось вполне достаточно для покупки виллы «Аркадия», но теперь, поскольку он стал «постоянной приглашенной звездой» в труппе «Королевский балет», ожидания Рудольфа значительно возросли. Ужиная как-то после спектакля с балериной Надей Нериной, Рудольф повернулся к ее мужу, Чарлзу Гордону, богатому финансисту: «Чарлик, Эрик говорит, что ты мне поможешь. Я бедный человек – нет денег. Хочу заработать. Без налогов!» Агентом балерины был Шандор Горлински, эмигрант из Венгрии, не менее знаменитый, чем сам Сол Юрок: он вел дела таких звезд, как Мария Каллас и Тито Гобби. Связавшись с Горлински от имени Рудольфа, Гордон предложил создать офшорную инвестиционную компанию в Люксембурге, которой будет «владеть Рудольф». Компания получит исключительное право на его гонорары без вычета налогов. До тех пор Рудольф переводил свои доходы, «не обязательно заработанные в США», на нью-йорк ский банковский счет, и налоговая служба Соединенных Штатов забрасывала его письмами, требуя выплатить задолженность по налогам в размере 30 тысяч 642 доллара 70 центов. Кроме того, им с Марго подсказали, что они могут избежать крупных налоговых вычетов, если не приедут в Англию до конца фискального года, то есть до апреля следующего года (в сентябре Дэвид Уэбстер предупредил правление, что количество выходов звездной пары на сцену Ковент-Гардена придется ограничить в силу налогового законодательства, связанного со страной проживания).

Большинство людей решили, что Рудольф купил виллу, чтобы воспользоваться налоговыми льготами, полагавшимися жителям Монте-Карло, но, хотя с виллы открывается вид на княжество Монако, по сути, она расположена во французском департаменте Приморские Альпы[63]. «Аркадия» стала первой попыткой Рудольфа пустить корни на Западе; он любил виллу за красоту и уединенность – «Иногда я уезжаю туда и не возвращаюсь» – и за то, что на ней царила атмосфера спокойствия и лиризма, когда комнаты были залиты мягким светом, горел камин и постоянно звучала музыка[64].

Не успел он переехать, как Мод и Найджел, которые жили в соседнем отеле, как-то вечером взобрались по горному серпантину, чтобы навестить его. Когда они приехали, Рудольф был один; он жарил мясо на открытом пламени с розмарином из сада, но сразу же воскликнул: «Идите и посмотрите, какой вид!» Взяв Мод под руку, он помог им в темноте обойти дом. Хотя ночь была безлунной, сверху открывался умопомрачительный вид, от тенистых руин дорической колоннады до огней дороги, идущей по горному склону, и итальянского побережья вдали.

Но у Рудольфа почти не было времени на то, чтобы тем летом жить в новом доме, потому что они с Марго повезли небольшую труппу танцоров «Королевского балета» в мировое турне. Раньше они с Эриком обсуждали мысль создать еще один квартет звезд, на сей раз с Марго и итальянской балериной Карлой Фраччи, с кем они бы выступали партнерами по очереди. Но Марго не хотела ни делить Рудольфа с Фраччи, ни танцевать с Эриком, поэтому замысел потерпел неудачу. Тем не менее Рудольф очень хотел, чтобы Эрик сопровождал его; он даже попросил Джоан Тринг, которая руководила их австралийскими гастролями, включить в состав труппы и Эрика. Джоан отправилась к руководству и вернулась с отрицательным ответом: «Мы не можем себе этого позволить». Через день или два Рудольф подошел к Джоан и передал ей кипу неиспользованных авиабилетов, которые, как он считал, можно сдать: «Я должен был передать ему, что они не пригодятся, а на меня бросались. На меня кричали. И даже били! Когда я за все это взялся, я не знал, что меня будут избивать каждый день».

Их первая стычка породила впоследствии шуточки в стиле садо-мазо: Джоан, бывшая модель, высокая, с длинными волосами, скрученными в большой пучок, часто играла роль доминатора. («Ты хорошо щелкаешь хлыстом!» – неизменно хвалил ее Рудольф в конце гастролей.) Для сохранения мира решено было взять Эрика в Грецию, где труппа делала первую остановку. Там он мог исполнить па-де-де из «Праздника цветов в Дженцано» и «Сильфиды». Однако перемирие между Рудольфом и Джоан не затянулось. В самолете, который вез их в Афины, он спросил, забронировала ли она ему номер с двуспальной кроватью, и после ее отрицательного ответа выругался по-русски и пошел к своему месту. Решив: «Если я спущу это ему с рук, мне конец», Джоан подошла к Рудольфу и Эрику и осведомилась о значении сказанного им слова. Существительное «п…» в русском языке обладает гораздо большей силой воздействия, чем его английский эквивалент; в приличном обществе его не употребляют в присутствии женщины[65]. Когда Эрик спросил у Джоан, что вызвало вспышку, она объяснила, к явному смущению Рудольфа. «А он съежился. Буквально съежился!»

В ходе гастролей он часто называл этим словом и Марго. Балетмейстер Роналд Хайнд несколько раз в неодобрительном молчании наблюдал, как Рудольф утаскивал ее за кулисы и швырял на пол. Увидев, как она выбегает за дверь после особенно «ужасной сцены», он встревоженно спросил ее, все ли в порядке. «Да я его совсем не боюсь», – беззаботно ответила Марго. Конечно, Марго лучше многих умела обращаться с Рудольфом, что зафиксировано в дневнике и фотографиях Кита Мани, который находился вместе с танцорами в Афинах. Он снимал балерину в тренировочных костюмах на сцене открытого амфитеатра Одеон Герода Аттика, когда появился очень загорелый Рудольф в уличной одежде и с самым воинственным видом. Услышав, как он объявляет, что он «скорее всего» не будет танцевать вечером, Марго нахмурилась, но продолжала ритмично штопать свои балетные туфли, а затем обратилась к нему с тем, что Кит называет «изящной маленькой паваной практических рассуждений – и благоразумия».

– Что ж, решать тебе… – Стежок, еще стежок… – Наверное, я смогу исполнить одну или две лишних сольных партии.

Р. смотрел на нее в упор. Она реагировала неправильно!..

– Но, по-моему, этого им будет мало, – продолжала она после долгой паузы. – Может, лучше вернуть зрителям деньги?

– А?

– Вернем деньги. Раз ты не танцуешь.

Тут Р. заинтересовался каменной кладкой…

– Ясно, – сказал он довольно рассеянно и быстро зашагал в одну из арок…[66]

«Одиссея» Кита Мани, когда он фотографировал Марго (результатом стали четыре книги) началась со снимка, сделанного с телеэкрана. Мани фотографировал «Жизель» Фонтейн и Нуреева 1962 г. Он работал в Лондоне как профессиональный иллюстратор, когда его попросили сделать эскизы «Маргариты и Армана» для памятного альбома. Он решил попробовать свои силы, снимая танцовщиков. Не обладая большим опытом, вначале он снимал их сбоку, но потом понял, что его призвание – снимать из-за кулис репортажи о балете. В журналах замелькали его «спонтанные», с налетом неприличия, снимки уставших, вспотевших танцовщиков. Сначала Рудольф, заразившийся от Марго «настоящей фобией» по отношению к камерам и научившись у нее терроризировать фотографов, превращал любую фотосессию в съемку тигра: «Можно поймать зверя, но и зверь может поймать тебя». Однако со временем, заметив, как Марго прониклась доверием к молодому новозеландцу, расслабился и он. Кит, обладавший широким кругозором, остроумный и тактичный, вскоре начал сопровождать их повсюду. Он даже ходил с балериной на официальные приемы. После Греции, как только Эрик уехал, Марго и Рудольф снова стали неразлучными.

«Во многом они очень плохо влияли друг на друга, – говорит Аннетт Пейдж, также участница турне, одна из солисток «Королевского балета» и жена Роналда Хайнда. – Марго всегда была очень серьезной профессионалкой. Но рядом с Рудольфом она совершенно менялась. Они никогда не приходили вовремя; бывало, мы подолгу сидели в автобусе и ждали, когда можно будет поехать на репетицию. Наконец они появлялись, хихикая и перешучиваясь, как малые дети».

В их поездке совершенно отсутствовал прошлогодний командный дух, когда Марго ездила на гастроли по Австралии с Дэвидом Блэром. Остальным танцовщикам казалось, что они присутствуют лишь как фон для Фонтейн и Нуреева. Когда, уступая требованиям публики, Аннетт и Ройес Фернандес повторили коду из «Дон Кихота», обе звезды набросились на них за то, что они тормозят программу. «Мы поступили так только потому, что зрители не переставали хлопать», – сказала Аннетт. Однако на следующий вечер Марго и Рудольф танцевали па-де-де из «Лебединого озера» и тоже исполнили номер на бис. Ведя себя как «большая дива», Рудольф мог по своей прихоти менять репер туар, и единственным, кроме Марго, кто не боялся возразить ему, оказался Роберт Хелпман (ее первый партнер), которому, как кто-то однажды сказал, хватало присутствия духа и силы характера, чтобы лично дать резкий отпор звезде. Литератор Фрэнсис Кинг, живший тогда в Японии, стал свидетелем следующего разговора:

– Сегодня я танцую «Корсара».

– Нет, сегодня идет «Лебединое озеро», – поправил его Хелпман.

– Нет, сегодня «Корсар».

– Танцуй что хочешь, душка. Оркестр будет играть «Лебединое».

Тем летом все участники гастролей заметили, как Марго и Рудольф то и дело прикасались друг к другу, флиртовали – «постоянно обнимались и целовались». Пожелав двум звездам спокойной ночи в лифте отеля, Александр Грант снова встретился с ними в лифте на следующее утро. «У Марго был большой, просто огромный, засос на шее. Его было заметно издали, но она даже не подумала его замазать». На другой вечер устроили вечеринку на крыше, на которой все, по словам Аннетт, «здорово напились, в том числе, что необычно, и Марго, которая валялась на матрасе с Рудольфом». На следующее утро, когда танцовщики снова сидели в автобусе и ждали отъезда, BQ, которая везде возила с собой дочь, громко заметила: «Не знаю, какая муха укусила Марго. Утром ее тошнило». Когда наконец пара появилась, Марго, на которой были темные очки, села в задний ряд, «очень тихая и какая-то сгорбленная». По пути в класс они проезжали мимо каких-то красивых развалин на берегу и решили остановиться, чтобы быстро окунуться. У моря Марго ожила и распустила волосы – Аштон часто сравнивал ее с ундиной. Но, когда она вышла из моря, она была бледной, как бумага. Во время последней встречи Тито подарил ей кольцо, которое она носила на одном пальце с обручальным; кольцо было ей велико и соскользнуло в воду. Все начали нырять, чтобы помочь ей найти кольцо, но в конце концов оставили попытки и вернулись к автобусу. Марго – «совершенно опустошенная» – села рядом с Роналдом, которому хотелось в знак утешения положить руку ей на плечо. «Но так нельзя было поступать с Марго». «Она невероятно расстроилась, – вспоминает Аннетт. – Мы даже гадали, не изменила ли она Тито. Но все это были одни домыслы».

С тех пор настроение на гастролях «изменилось – явно помрачнело». Марго, которая потянула икроножную мышцу, танцевала с трудом и «вечно звонила мужу и ждала его». Ее коллеги с недоумением относились к тому, как она льнет к человеку, которого, по словам Джоан Тринг, «все привыкли считать дерьмом». Но ее чувства к Тито проделали полный круг, и она снова стала «прежней охваченной любовью девочкой» 1930-х годов. Превращение блестящего латиноамериканского красавца-студента в женатого мужчину с животиком, который через много лет не давал ей прохода своими вульгарными ухаживаниями, не позволяло Марго разглядеть его истинную сущность. И все же вскоре она поняла, что Тито – единственный человек, с которым она чувствует себя «по-настоящему цельной», и теперь, как пишет ее биограф Мередит Данеман, «именно в его неуловимости заключалась его подлинно романтическая сила». Тито обещал быть с ней на протяжении всех гастролей, но почти сразу же предпочел остаться в Монте-Карло. Аннетт, делившая гримерку с Марго, помнит, как она все продолжала надеяться, что Тито передумает. «Она все говорила: «Ну, может быть, он приедет на следующей неделе», но он ее всегда разочаровывал». Именно Марго придумала включить в программу «Сцены любви» Аштона, и в Греции она попросила Роналда Хайнда стать ее партнером. Этот короткий, печальный дуэт, созданный как номер для гала-концерта Фонтейн и Сомса в 1959 г., описывает страстное расставание молодой девушки и ее возлюбленного перед его отправлением в Крестовый поход. Она хватается за его плащ; он уходит, край плаща выскальзывает у нее из пальцев, она остается одна – «ужасно несчастная, отчаянно влюбленная и теряющая своего любовника непонятно ради чего». Аннетт, которая еще не видела, чтобы Марго исполняла свою партию так трогательно, сказала ей, что она была «невероятна». «Что ж, это история моей жизни, – с улыбкой ответила та. – Я прощаюсь с Тито».

Зато Рудольф на гастролях был в своей стихии. После ужина он исчезал в ночи; часто можно было видеть, как они с Хелпманом «состязаются друг с другом на набережной». Особенно Рудольф радовался возвращению в Израиль, очарованный, как и прежде, атмосферой «юга России», климатом и людьми. Он возобновил отношения с друзьями, начатые летом 1961 г., и завязал новое знакомство со смуглым молодым человеком по имени Дани, которому он послал в подарок запонки и свитер[67].

Тем временем Эрик, который несколько недель не получал писем от Рудольфа и вовсе не испытывал желания, по его словам, «заполнить кем-то время», находил их разлуку невыносимой. «Эрик, по сути, был очень-очень разборчивым и целомудренным, – заметил Глен Тетли. – Рудольф был гораздо крепче и стремился экспериментировать. Он хотел поиграть. Все было большой, чудесной игрой».

Из Калифорнии и с Гавайев, последних мест их гастролей, Рудольф в октябре вернулся в Лондон. Ему снова предстояло жить в одиночку в меблированных комнатах. Теперь, как заметила Марго, в его внешности появилось нечто трагическое, особенно когда он постепенно уходил, «уменьшаясь вдали на заброшенной улице после взрыва смеха и веселья за ужином». Однажды, проводя вечер со Светланой Березовой и ее друзьями, он вернулся в свою квартиру и начал писать Эрику. По своему откровенно нигилистическому тону его послание перекликалось с письмами самого Эрика:

«Мой самый любимый Эрик, мне так грустно, что мир – такая жестокая машина, и кажется единственным [решением?] попробовать [неразб.] какое-то время, прежде чем это… погубит тебя. Мне невероятно грустно; у меня чувство, которое я не могу объяснить, ты нужен мне каждый миг, мне кажется, что мы так одиноки на этом свете, очень часто у меня чувство, будто я на краю безумия и мне хочется кричать[68].

Я хочу накрыть тебя руками и телом и не [неразб.] никому моего милого и самого любимого. Очень скучаю по тебе. Без тебя очень тяжело. Сегодня [17 ноября] я танцевал для телевидения «Диану и Актеона» со Светланой; это было не особенно плохо, но после съемок я ужинал с друзьями Светланы, и вдруг все перевернулось у меня внутри, и я ощутил пустоту и бесполезность всего, и я так скучал по тебе, так невозможно тяжело, что кричал внутри и раздирал себя в клочья».

Рудольф, находясь под влиянием Эрика, начал серьезно пить. Как-то рано утром, проходя мимо стоянки такси на Бромптон-Роуд, английский актер Питер Эйр увидел молодого человека, который, свернувшись калачиком, лежал в открытом багажнике пустого такси. «Это был Нуреев. Он был очень пьян и тихо хныкал». Эйр подождал, пока вернется водитель, и, хотя квартира Рудольфа была совсем рядом, за углом, на Эннисмор-Гарденз, просил его «довезти самого знаменитого танцовщика в мире» до двери. Летом предыдущего года, когда с Рудольфом познакомился Теннесси Уильямс, драматург сразу признал в танцовщике человека, обреченного на одиночество, подобно ему самому и подобно его Страннику в куртке из змеиной кожи из пьесы «Орфей спускается в ад» – «оба загнанные создания»[69]. Они ужинали в доме Марии Сен-Жюст, большого друга драматурга; в тот раз Уильямс напился до бесчувствия. Согласившись «ненадолго вывести его», Рудольф повез Уильямса к себе, на Эннисмор-Гарденз, где они долго беседовали. «Я понял, – сказал Уильямс, – что он глубоко предан России и очень подавлен из-за того, что не может туда вернуться».

Дебют Рудольфа в «Петрушке» состоялся 24 октября 1963 г. Образ во многом соответствовал его характеру чужака и мятежника. Фокин построил роль ярмарочной куклы на хрупкости психики Нижинского (которого шесть лет спустя признают душевнобольным), и эту роль, как написал Александер Бланд, «практически невозможно передать здравомыслящему исполнителю». Рудольф надел похожий рыжий парик и точно копировал искаженный, с потеками, макияж Нижинского. «Но мне не пошло. Рот у меня не маленький, и если еще растянуть его, он становится просто огромным. У меня была вечная улыбка». Кроме того, «Петрушка» опирался на физические качества приземистого, крепкого Нижинского, который обладал поразительной способностью сочетать эффектные приемы с тяжелыми, раскачивающимися, бездушными движениями куклы, набитой опилками. Нижинский мог себе позволить быть уродливым и сгорбленным, в то время как у Рудольфа всегда проглядывала его внешность благородного танцовщика – то, что писатель Колум Макканн называет «его Микеланджело». В его трактовке, по мнению одного критика, было «слишком много крови и совсем не было опилок».

Если «Петрушка» оказался неудачным, то следующая постановка Рудольфа в составе «Королевского балета» увенчалась триумфом. С самого первого дня в труппе Нинетт де Валуа, поняв, что Рудольф одарен не только как исполнитель, сказала ему: если он хочет попробовать свои силы в хореографии, ему нужно лишь попросить группу танцоров. «Он учит танцевать просто превосходно – движется в нужном направлении», – написала она Найджелу Гослингу в октябре 1962 г. Однако в то время Рудольфу больше всего хотелось не создавать новые произведения самому, а сохранять русское наследие, ставя классику. Сначала он спросил, нельзя ли поставить для школы «Баядерку» – «всю «Баядерку», целиком». Вполне понятно, что неизвестную в Англии русскую классику с яркими массовыми сценами сочли слишком амбициозной для студенческого спектакля. Аштон, который в сентябре сменил де Валуа на посту директора, предложил, чтобы труппа поставила только абстрактную «белую» сцену из третьего акта. Однако даже она, по словам заместителя генерального администратора Джона Тули, вызвала ожесточенное сопротивление со стороны «старых твердолобых», которые пришли в ярость оттого, что темпераментному, неопытному 25-летнему танцовщику доверили роль продюсера. Когда Майкл Сомс отказался включать «Баядерку» в график, использовав в качестве предлога скорые гастроли в Америке, Аштону, «хотя он во многом и находился в руках Майкла, хватило смелости настоять на своем». «Я сказал: «Прости, но ты должен включить ее»… Труппе нужно было что-то новое; у нас замечательный кордебалет, поэтому я по-настоящему боролся за «Баядерку»… и мы ее получили. И он замечательно ее поставил».

Рудольф много лет готовился к своей постановке.

«В Кировском театре я только смотрел, и больше ничего. Я смотрел на каждое па, на каждого участника труппы, на все движения, кто как идет – вправо или влево, как они кланяются и как снимают шляпу, что у них в руках, как они несут партнершу, как себя ведут, где слуги, где богатые и кто аристократия и как они все связаны друг с другом. Я все сознавал и делал мысленные пометки обо всем… Мне нравились постановки, которые я видел. И они сохранились в моей памяти. И очень пригодились».

Ксения прислала ему из Ленинграда подробные записи версии Кировского театра, которые один молодой друг расшифровал в архивах труппы, рисуя маленьких человечков на нотных станах. Когда однажды вечером на ужин к Гослингам пришла Карсавина, Рудольф спрашивал ее о балете по-русски («Баядерка» стала ее последним спектаклем в Мариинке в мае 1918 г.). «Она подошла к камину и показала ему некоторые па». Связующее звено между традиционалистами Мариинки и такими новаторами, как Фокин и Дягилев, Карсавина стала для Рудольфа путеводной звездой, потому что он собирался реконструировать оригинал Петипа, расцветив его собственными штрихами[70]. В знаменитом танце с шарфами, когда пара то туго натягивает, то держит свободно шифоновую ленту, которая служит важным атрибутом танца, Рудольф изменил мужскую партию, чтобы иметь возможность подражать движениям балерины – его любимый хореографический прием.

Вначале он сомневался, брать ли Марго на главную женскую роль: «Ее не назовешь крепкой балериной в советском стиле», но он к тому времени наверняка уже понял, что она всегда на высоте, когда сталкивается со сложной задачей. Он стимулировал ее словами: «Подтяни носки. Соревнуйся со мной!» Она именно так и поступала, исполняя чудеса в стиле Нуреева – например, поразительно быструю диагональ шене, которая полностью перевернула представления о Марго не только у Рудольфа, но и у всех прочих. «Мы не думали, что ее тело способно зайти гораздо дальше, – сказала Джорджина Паркинсон. – А потом она вдруг стала более гибкой. Так сказать, прыгнула выше головы».

Трех балерин, которые были нужны Рудольфу для трудных сольных партий Теней, предложила Мод. «Ему нужно было подсказывать, потому что он едва знал танцовщиц». Кроме того, по его мнению, сама труппа в целом была «посредственной»; только присутствие Марго все искупало. «Вдруг все стало идеальным, просто идеальным! И никто не видел, что «Королевский балет» на самом деле пустое место. Она изумила всех… Когда видишь ее на сцене, эту уверенность, этот блеск – ее свет изливается на каждого».

Репетируя с каждым из солистов индивидуально, Рудольф отобрал в быстрый танец Мерл Парк, которая славилась легкостью в движениях и смелостью. Он заставил ее двигаться в манере, совершенно противоположной тому, чему ее учили в труппе «Королевского балета» – «рука в арабеске всегда была перед носом», – но ей нравился элемент новизны и риска, и она реагировала сочетанием собственной точности исполнения, отсутствием прыжков, с плавными пор-де-бра и поразительной пластичностью торса. Моника Мейсон, танцовщица, обладающая большой силой, включила в свое соло множество кабриолей, которые Рудольф сделал еще медленнее, чем в версии Кировского театра, чтобы подчеркнуть элевацию Мейсон. «Он хотел, чтобы все было как в мужской вариации». Он поощрял ее задействовать скрытые резервы силы и создать театральное напряжение, чтобы зрители ощущали, какие усилия она затрачивает. Для нее работа с Рудольфом стала откровением – «началом понимания чего-то в искусстве». Как она вспоминает, «меня никогда не учили так точно, так предельно аккуратно. Он описывал все в таких подробностях, нюансах… и мог все продемонстрировать так, что буквально можно было увидеть… И при этом он не просто показывал, как все исполнял он сам. Он даже говорил, что вы должны себя чувствовать при исполнении [того или иного элемента]».

Линн Сеймур Рудольф подарил вариацию, по ее словам, «медленную, с остановками, в которой нет ничего сногсшибательного», сказав ей: «Все потому, что я знаю: ты непременно что-то из этого сделаешь». Признав в ней такую же независимую личность с пылким балетным умом, Рудольф проявил по отношению к ней особую чуткость. «Он очень хорошо умел добиваться своего. Он не говорил: «Сделай то, сделай это» или что-то вполне конкретное, он просто обладал даром обнаруживать главные черты характера. В моем случае – изящество, спокойствие и безмятежность».

Три молодые балерины, которые выступали во втором составе для трио Теней – Антуанетт Сибли, Динн Бергсма и Джорджина Паркинсон, – также отличались выдающимся талантом, честолюбием и желанием учиться. «Мы всецело отдавались переживанию, – говорит Паркинсон. – Рудольф очень тепло относился к тем, кто хотел того же, что и он. Он убирал шоры и открывал нам глаза». Стремясь заразить всех участников спектакля своей верой в то, что «на сцене пластика творит чудеса», он учил кордебалет азам санкт-петербургской школы. «Все тело должно танцевать… Вы должны танцевать поворотом головы. Вы должны танцевать, поднимая, опуская или ставя руки. Манерность недопустима, но в целом необходимо ощущать все тело в движении». Вначале он пытался «силой загнать» танцовщиков в свою традицию, но позже признал, что был не прав. «Естественно, они берут от меня то, что идет им на пользу». Результатом стал чудесный сплав русской широты, плавности и бесшабашности с тем, что Арлин Крос назвала «доброй старой британской техникой Чекетти».

Именно «Баядерка» стала началом «золотого века» «Королевского балета» и в то же время знаменовала собой подлинную интеграцию Рудольфа в труппу. Его приняли все, за исключением танцовщиков. В балете всего одна мужская роль, главная, и в первом сезоне ее исполнял только Рудольф. Он прекрасно понимал, что его считают угрозой, – или, как он выразился, «кукушкой, потому что я выкинул всех из гнезда», – особенно это касалось признанных солистов. «Центральной фигурой того времени» считался Дэвид Блэр, обладавший нужной для «Баядерки» манерностью. Однако он был не классическим, а «полухарактерным» танцовщиком, поэтому во второй состав выбрали не его, а высокого, смуглого Дональда Маклири – прирожденного рыцаря. Грациозный, внимательный и скромный, Маклири был танцовщиком в духе Майкла Сомса. Он олицетворял именно те традиционные качества, которые презирал Рудольф. Единственным серьезным соперником Рудольфа можно считать Кристофера Гейбла, танцевавшего Солора в третьем составе. Красивый, но жесткий, он объединял в себе модный в то время блеск с натурализмом – сочетание довольно новое для балета. К тому же, как заметил Кит Мани, он «безусловно проложил дорогу для Рудольфа».

«В 1961 г. Кристофера считали своего рода провинциальным Клиффом Ричардом, звездой гастролей… и он привез все это в Лондон, когда состоялась премьера «Двух голубей» Аштона. Он очень мощно воздействовал на публику. Зрители считали его кем-то вроде поп-звезды, не в последнюю очередь благодаря длинным спутанным волосам. Им это очень нравилось!.. Как бы там ни было, после «Голубей», как будто из ниоткуда, возникает Рудольф, который без труда завоевывает уже подготовленную Гейблом публику. Для Кристофера это стало настоящей трагедией».

Хотя Гейбл очень ревниво относился к Рудольфу, он вместе с тем видел в русском образец для подражания. «Очень плавные, романтические руки» молодого Нуреева были лиричны в такой степени, до какой в то время не смели доходить английские танцовщики. По традиции, англичане были деревянными, сдержанными и «мужчинами с большой буквы М». В свою очередь, Рудольфа выводили из себя обаяние и популярность Гейбла. По словам Кита Мани, они часто вели себя как два подростка, которые соревнуются на школьной игровой площадке. Он живо вспоминает день в репетиционном зале, когда Рудольф всячески старался привлечь к себе внимание Гейбла, сидевшего на полу с опущенной головой. «Наконец он встал практически на Кристофера и начал выполнять над его головой пируэты со второй позиции, едва не задевая его волосы. А Кристофер по-прежнему не поднимал головы!» В том сезоне возобновили «Дафниса и Хлою» Аштона, где по-мальчишески взъерошенный Гейбл был в своей стихии: он играл современно одетого молодого любовника. Шла генеральная репетиция, когда неожиданно появился Рудольф в тренировочном костюме, поднялся на сцену и начал разогреваться прямо в декорациях. Ассистент режиссера подошел к нему и попросил уйти; он получил бы удар кулаком, если бы не вмешались другие танцовщики: они буквально оттащили Рудольфа за кулисы. «Напряженная атмосфера была совершенно отвратительной, – вспоминает Рональд Хайнд. – И очень расстроила всех нас».

15 января ведущие партии впервые исполнялись вторым составом, и смена стала «пугающе тягостной». Партнершей Дональда Маклири была исключительно грациозная Светлана Березова, но обоим было так не по себе, что их выступление стало, по словам Аннет Пейдж, «настоящей мешаниной». Неделю спустя, когда настала очередь Гейбла и Пейдж, они решили «забыть об осторожности и дать себе волю». Преувеличенно взмахивая руками, словно насмехаясь над советским стилем, и допуская вольности с синхронизацией, Пейдж танцевала дерзко, но, хотя взрывная пробежка Гейбла по сцене создала то, что в The Dancing Times назвали «мурашками по коже», в целом он не раскрыл свой потенциал. Более того, и он, и Маклири не стали исполнять «дьявольские» двойные ассамбле во второй вариации, хотя они настолько неотъемлемо присущи для партии Солора, что, как отметил Клайв Барнс, «их пропуск – все равно что тенор пропустил бы традиционное верхнее «до»… в конце арии Манрико Di quella pira («Трубадур»).

Рудольф, как часто повторяла де Валуа, в одночасье изменил статус танцовщиков-мужчин, поставив беспрецедентно высокую планку, которой остальные должны были соответствовать. «Как показал Гейбл, – писал Питер Уильямс, – можно танцевать так же хорошо, если не лучше, чем танцевал любой британский танцовщик, и тем не менее не попадать в цель». Понимая, что публика ждет от них гораздо более высокого уровня технического мастерства, танцовщики поколения Гейбла волей-неволей вынуждены были его показывать. Наконец, зрители в полной мере оценили «сложнейшие элементы», но, в то время как Гейбл «всегда только выглядел сосредоточенным, хотя на самом деле таким не был», Рудольф исполнял свои партии гораздо мощнее и рискованнее. Простота, а не напряжение – вот определяющая черта классического балета, но целью Рудольфа было заставить зрителей вспотеть, когда он безрассудно рисковал, допуская за собой право на ошибку. «Он выходит на сцену как на арену, – сказала Виолетт Верди. – Съест его лев или нет? Глядя на его выступление, ощущаешь опасность».

На самом деле, хотя его по праву превозносили за то, что он произвел настоящую революцию в мужском балете, Рудольф, по словам Хайнда, «не очень занимался парнями». В основном его внимание поглощали балерины; он сам отбирал их на роли, и они под его руководством совершенствовали свое мастерство. Конечно, самый большой «вклад», как он выражался, он делал в Марго, хотя ей в то время было уже за сорок. Он не только научил ее русской технике, но и показал ей почти весь репертуар Мариинки. Как заметил в то время один критик, «Если бы даже завтра ему пришлось улететь, он уже сделал столько, что британский балет навеки у него в долгу». «Баядерка» оказала глубокое влияние не только на танцоров, но и на весь национальный балет; балет Monotones Аштона, который считается квинтэссенцией национального классицизма, был сделан, по словам Арлин Крос, «в миг… непосредственного вдохновения». Спокойная, медленная, задержанная монотонность выхода Теней обладает теми качествами, которые, по мнению Крос, присущи балетам Аштона: «Такие достоинства «Королевского балета», как «целомудренные и плавные арабески»… «простые противоположные гармонии»… «прямой эпольман». А зрители видели тот же самый «бескомпромиссный эксперимент по концентрации», каким является балет Monotones; без декораций, действия и драматургии балет, по словам Александра Бланда, стал «мрачным и суровым», не сравнимым ни с чем в прежнем репертуаре «Королевского балета». «Он позволил нам мельком увидеть скромную простоту, которая образует часто незаметную сторону русского темперамента. «Люблю твой строгий, стройный вид», – писал Пушкин о Санкт-Петербурге, хотя мог то же самое написать о «Баядерке». Это осколочек Ленинграда».

В ноябре, когда шли представления «Баядерки», Рудольф получил письмо от Тейи, который стал танцовщиком балетной труппы Берлинской государственной оперы. Он женился на Нурейни, своей подружке-индонезийке; в январе они ожидали рождения первенца. Поскольку отец Нурейни запретил им встречаться, они поспешно устроили тайную свадьбу – для нее это была «волнующая история Ромео и Джульетты», но для Тейи, по словам его сестры, всего лишь «проект». Решив продлить обучение, чтобы получить и педагогическое образование, он планировал вернуться в училище Вагановой еще на два года. Тем временем он предложил, чтобы Нурейни, сохранившая индонезийское гражданство и, в отличие от него, способная беспрепятственно путешествовать, привезла Рудольфу его фотографии и фильмы. «[Те,] которые я пытался тебе послать, перехватывали… Я так хотел тебя увидеть, но ты знаешь, что мне закрыли этот путь»[71].

Зимой того же года Рудольф получил жалобное письмо от Виктора Роны, написанное в первую годовщину их встречи в Лондоне. «Я уже тебе неинтересен. Не знаю почему, но такова жизнь. Ты поймешь, насколько я тебя обожаю. Может быть, мы больше никогда в жизни не увидимся – не знаю, – но за все то время, что я провел с тобой, я желаю тебе успеха и благодарю за помощь!!! Крепко целую». Виктор был прав. Для Рудольфа имел значение только Эрик, но даже он не соответствовал ожиданиям Рудольфа. «Когда я приехал на Запад, – говорил Рудольф Мод, – то думал, что Эрик станет моим руководителем. Он был моим богом. Но потом оказалось, что я гораздо сильнее духом, чем он».

Главным источником вдохновения для него стала Марго. Ее английская сдержанность, простота и безупречная манера исполнения помогли ему достичь вершин в своем виде искусства. «Как исполнитель я состоялся в Ковент-Гардене, – признавался он, – там я стал настоящим танцовщиком». Марго он описывал словами, которые когда-то относились к Эрику: «Иногда, например, в «Лебедином озере», – говорил он, – в ней есть холод, который обжигает». Но Марго, помимо того, обладала качествами, которых Эрик был лишен: силой и стабильностью. По словам Виолетт Верди, «Марго была домом»; ее улыбчивость, честность и здравый смысл помогали ему найти в себе больше человечности и спокойствия. «Мне в самом деле казалось, что он с ее помощью создавал целую семью женщин – сестер и мать, которых он утратил». В отличие от Эрика Марго никогда не была мрачной, не уходила в себя. Она считала, что необходимо принимать всерьез не себя саму, а свою работу. «Она была очень жизнерадостной и заботилась обо мне, когда я бывал слишком мрачным, ворчливым и жалким… Она предпринимала большие усилия, чтобы избавить меня от страданий». С Марго он мог раскрыться и быть самим собой. «Не было никакой снисходительности, никакой английской вежливости. Это было чудесно». Кроме того, ему нравилось, что она разделяла его «хищное» отношение к знаниям: «Она была всеядной… Волкова, Аштон… Ролан Пети… и вот приходит молодой парень, я, мне 23 года… и утверждает, что ее «Жизель» не идеальна… Она впитывает, она идет навстречу, она не отстраняется от этого». Вопреки своему изяществу Марго, помимо всего прочего, иногда проявляла такое же странное чувство юмора, как и Рудольф, что стало результатом «богемной жизни», когда она находилась под влиянием Константа Ламберта. Его богохульства оставляли ее такой же невозмутимой, как и его разнузданность. На гастролях она инструктировала подругу: «Зайди в соседний номер и выясни, чем он там занят. Только постучаться не забудь!» У самой Марго имелся целый выводок живописных, главным образом гомосексуальных, молодых поклонников (по крайней мере, с одним из них она «целовалась по-настоящему»). Описанный в ее мемуарах солдат с ласковыми глазами, который ее очаровал, и его шинель с ручными гранатами и ножом, может служить подтверждением того, что Фрейд называл Schaulust – любовью к зрелищам. В биографии Марго Фонтейн, написанной Мередит Данеман, возникает портрет женщины с теплым, либеральным, «совершенно естественным» отношением к сексу.

Как-то в воскресенье в начале декабря Рудольф переходил Кингс-Роуд, когда в него врезался человек на мотороллере, задев ему ногу. Чтобы находиться ближе к зданию «Королевского балета», он поселился в доме матери Марго на Бэронс-Корт, где поселилась сама балерина после того, как Ариас перестал быть послом в Лондоне. Тито, который принимал все больше участия в политике Панамы, «девяносто процентов времени» проводил не в Лондоне. И Эрик тоже уехал на несколько месяцев. Он танцевал с труппой Баланчина в Нью-Йорке, из-за чего ряд журналистов «прилежно написали о том, что выздоравливающий Нуреев живет в доме кавалерственной дамы Марго». Колетт Кларк, в числе многих друзей и коллег, считала, что у них роман. Навестив Марго в ее гримерке после спектакля, она очень удивилась, застав там Тито, которого она до того не встречала больше года. «Боже, Тито, мальчик мой, что ты здесь делаешь?» И он ответил: «После того, как я прочел в газете, что он поселился в ее квартире, я подумал, что мне пора вернуться».

Во время их разговора Марго «сосредоточенно» пудрила нос, глядя в зеркало. «Впервые на моей памяти она не сияла и не улыбалась Тито… Она была мертвенно-бледной».

По мнению Колетт, тот эпизод говорил сам за себя. «Она явно была влюблена в Рудольфа. Она светилась изнутри и без конца говорила только о нем». Конечно, колоссальная перемена в сценическом образе балерины, то, как, по выражению Нади Нериной, она «каким-то образом стала очень женственной и расслабленной, как колебалась и теряла голову», многим казалось достаточным подтверждением того, что у нее с Рудольфом роман. Однако многие были убеждены, что Фонтейн и Нуреева по-прежнему связывают чисто платонические отношения. К числу тех, кто так считал, принадлежала Джоан Тринг, которая после кругосветного турне стала постоянной личной помощницей Рудольфа, находилась при нем неотлучно по 24 часа в сутки и уверяет, что пара редко оставалась наедине. «Я готова поверить, что такое могло случиться, но не понимаю, где и когда. Почти все ночи мы втроем ужинали у меня дома на Эрлс-Корт, а иногда Рудольф швырялся в нас тарелками, потому что ему хотелось выйти и снять себе мальчика. Марго была похожа на меня, она почти все время обращалась с ним как с ребенком»[72].

Обсудив этот вопрос, соседи по Норфолку, Фредерик Аштон и Кит Мани, пришли к выводу, что ничего не было. Когда 80-летнего Аштона спросили об этом, он не изменил своего мнения. «Не думаю, что он пробудил в ней что-то сексуальное… Нет, не думаю. Вы всегда любите того, с кем танцуете, в тот момент, когда танцуете; от вас должны исходить флюиды, которые передаются публике. Так же я по-настоящему любил Карсавину, когда танцевал с ней; и Карсавина, должно быть, так же любила Нижинского».

Рудольф, как Марго, безусловно, знала, был страстно влюблен в Эрика. Но он не впервые участвовал в «любовном треугольнике» с мужчиной и женщиной старше себя – более того, в случае с Толчиф и Бруном казалось, что соитие было инстинктивным первым шагом к впитыванию стилей Баланчина и Бурнонвиля. Когда его спрашивали напрямую, Рудольф одним говорил, что он не занимался любовью с Марго («Нет. Я опоздал на автобус», – ответил он Колетт), а другим – что занимался, и даже утверждал, как о Ксении и ряде других женщин, что она забеременела от него. В 1990-х г., наглядно рассказывая своему помощнику о гетеросексуальности, Рудольф говорил: «Может быть, мне нужно было жениться на Марго. Но у меня было много женщин, и все было похоже на твой водный салат[73]. Трах-трах-трах… все продолжалось часами». Его замечание само по себе может служить веским доводом «против», поскольку не один поклонник хвалил Марго за крепость мышц тазового дна («Она способна завести меня сама по себе», – признавался другу Констант Ламберт)[74].

В то же время Марго, когда ее спрашивали, отрицала, что они с Рудольфом любовники: «Только этого мне не хватало». Ее брак был и без того достаточно сложным. Ради того, чтобы избавить Тито от ревности к прошлому, она упорно молчала о своих отношениях с Ламбертом. О нем она почти не упоминает в своей автобиографии. И все же, судя по многочисленным косвенным уликам, Рудольф никогда не представлял для Тито угрозы до такой степени, чтобы политик внезапно вернулся в Лондон. «Очень не похоже на Тито, – замечает Кит Мани. – Живо представляю, как Колетт бомбардирует Тито шутливыми намеками в гримерке; и если Марго была мертвенно-бледной, то только потому, что Колетт вторглась в запретную зону и могла разозлить Тито во время его «краткого визита». Мысль о том, чтобы Тито «снова поселился с ней» где бы то ни было, казалась ей абсурдной. Он просто не в состоянии был проводить на одном и том же месте больше 48 часов».

Джоан Тринг соглашается: «Тито ни за что не сказал бы «пора возвращаться». Ему было наплевать. Ему и в голову не приходило, что они могут спать вместе, да и вообще это не представляло для него угрозы. Ничто не представляло угрозы для Тито Ариаса».

Какими бы ни были причины для возвращения Тито, его присутствие на Бэронс-Корт вынудило Рудольфа вернуться в собственную квартиру, где, в ответ на домыслы в прессе, он делал снимки, как он пьет виски, «слушает Моцарта» и отдыхает, задрав забинтованную ногу. Многие приводили его слова: «Я вернулся сюда, потому что всегда люблю быть один». В тот вечер он пошел на премьеру «Комедии ошибок» в театре Олдвич, куда позже приехали Марго и Тито; Рудольф сидел рядом с Альфи Линчем, представителем нового поколения лондонских актеров – выходцев из рабочего класса. Режиссер Энтони Пейдж назвал Линча «типичным кокни, очень жизнерадостным, полным жизни». Тогда у Линча была интрижка с Рудольфом, и после спектакля они ушли вместе.

По мнению Колетт Кларк, если Рудольф и Марго не были любовниками, они «едва ими не стали». Впрочем, внимания заслуживает и точка зрения Аштона. Безудержная пылкость, которая убеждала всех очевидцев в том, что «между ними что-то есть», наблюдалась, лишь когда они танцевали вместе. Марго, по словам Кита, позволяла себе «влюбляться» в Рудольфа на сцене: «Это кажется мне правдоподобным… тем более я убежден, что в глубине души она считала: на сцене-то и идет настоящая жизнь». И Рудольф утверждал примерно то же самое: «Марго всегда говорила, что для нее настоящая жизнь начинается на сцене. Я совершенно с ней согласен. Мы функционировали между урывками настоящей жизни на сцене. Мы жили, только когда мы танце вали».

Примерно о такой страсти говорила муза Баланчина Сюзанна Фаррел, когда пыталась объяснить их собственную неузаконенную связь – «крайне плотскую и потому приносящую крайнее удовлетворение, [но] более пылкую, более нежную и более «более», чем большинство связей». «Любовный роман без шрамов», «доведенный до конца на сцене» – так Эрик описывал свои отношения с Карлой Фраччи, но он был слишком замкнутым танцовщиком, «слишком поглощенным собственным совершенством», как говорит Арлин Крос, чтобы излучать физическую страсть. «Он остается Эриком Бруном, возможно, единственным танцовщиком-звездой, который не способен изобразить любовь к женщине».

Новый год Рудольф и Эрик встретили вместе в Копенгагене. Они занимались у Веры Волковой и отчасти восстановили продуктивную близость своих первых совместных месяцев. Иветт Шовире тоже остановилась в Гентофте; она испытывала облегчение после драм, свидетельницей которых она была в Штутгарте, потому что между ними «не было трений». Шовире приехала репетировать «Жизель» с Эриком, которому в феврале предстоял дебют в Парижской опере (Рудольф и сам танцевал бы этот балет в Париже с Шовире, если бы руководство не отменило его участие, опасаясь трений с Советским Союзом). Стараясь не злить Эрика, на второй вечер Рудольф улетел; с прессой он не общался, а Эрику сказал, что не хочет видеть никого, кроме него. Однако, когда они отправились ужинать в «Максим», все началось сызнова. «Все знали, кто он такой, и никто не знал, кто я», – заметил Эрик. Кроме того, ему показалось странным, что Рудольф ни словом не обмолвился о «Жизели», которую они с Шовире, с помощью Волковой, радикально пересмотрели. Наконец Рудольф признался, что собирался включить этот балет в репертуар своих австралийских гастролей, куда они с Марго должны были отправиться весной, но, увидев парижскую версию, он понял, что больше не сможет его исполнять. «Я сказал ему… что он должен передумать и переработать свою трактовку роли, и, по-моему, именно так он и поступил»[75].

Рудольфу очень хотелось вернуть прежние отношения ученика и учителя, но равновесие безвозвратно нарушилось. Помня, как в самом начале его одержимое обожание отталкивало Эрика, он с удивлением заметил, как, по мере того как охладевал он сам, росла страсть Эрика. («В те дни, – заметил Ричард Бакл, – он, по-моему, еще не читал Пруста».) Теперь именно Эрик все время звонил ему – «и поверьте, удерживают меня совсем не деньги» – и даже собрался поехать к Рудольфу в Австралию. Кроме того, тон его последних писем стал крайне самоуничижительным: «Как чудесно с твоей стороны звонить мне, хотя… у тебя было столько работы, волнения и напряжения, и все же ты находишь время и желание звонить мне и думать обо мне… Для меня самое чудесное, что, несмотря ни на что или, наоборот, благодаря всему ты даешь понять, что я занимаю какое-то место в твоей жизни – надеюсь, никто больше его не займет [30 ноября 1963 г.]… Надеюсь, время от времени у тебя будет находиться на меня минутка посреди всей твоей работы и деятельности [22 марта 1964 г.]»

Рудольф в то время на самом деле был очень занят: он заново ставил полонез и мазурку для «Лебединого озера», которое репетировал «Королевский балет», а также добавлял разнообразные русские вариации. Ленинградский индивидуалист трехлетней давности вдруг превратился в величайшего традиционалиста и прозелита ленинградской школы, который провозглашал: «Советский балет – самый лучший!» Он очень бурно отреагировал, увидев, что Кристофер Гейбл и Аня Линден, с которыми он репетировал па-де-де из «Пламени Парижа», добавили лишнюю эффектную поддержку:

– Что вы меняете, а?

– Но, Руди, – возразила Аня, – это ведь для гала-концерта…

– Убрать!

Он не доверял «никому с Запада», даже Аштону, репетировать с ним классику. «Большой недостаток, что я защищал мою школу, старался сохранить мой стиль неразбавленным. Я говорил Фреду: «Не сейчас, не в этом году… Но в следующем»… И каждый год я уклонялся… Наконец он утратил ко мне интерес, охладел. Тогда появился Антони Доуэлл».

На роль Оберона в своем новом балете, одноактной версии шекспировского «Сна в летнюю ночь», Аштон отобрал 22-летнего Доуэлла. Безупречный образец английской школы, Доуэлл, как считал хореограф, больше, чем Рудольф, соответствует его видению балета. «Мой подход гораздо лиричнее; мягче, сдержаннее, смазаннее – в некотором смысле противоположность его подходу». На самом деле первым потенциал Доуэлла разглядел Эрик, а Рудольф уверял, что именно он привлек к нему внимание Нинетт де Валуа. Сидя рядом с ней во время одного спектакля, он сказал: «Мадам, вот ваш первый по-настоящему классический танцовщик». «Сон…» Аштона не только подарил Доуэллу первую главную роль; с того спектакля началось его партнерство с Антуанетт Сибли. Их идеально сочетавшиеся пропорции и взаимная музыкальность позволяла им двигаться в унисон, как одно тело. Рудольфа лишили возможности выйти на сцену в роли Оберона, хотя он был, можно сказать, создан для этой роли. И все же «Сон в летнюю ночь» несет на себе его отпечаток. Кульминационная сцена примирения Оберона и Титании, своего рода разговор в форме танца, которая переходит в зеркальное отражение партнерами друг друга, идеально иллюстрирует настойчивое требование Рудольфом равенства партнера. Он говорил, что па-де-де должно быть диалогом («Как можно разговаривать, если один партнер нем?»). Вдобавок сольная партия Рудольфа в «Лебедином озере» явно послужила образцом для сдержанного адажио Оберона, чья кантиленная фразировка была доведена Доуэллом до такого совершенства, какого не достигал еще ни один танцовщик. Как написал Аластер Маколей: «Доуэлл превзошел Нуреева в поэтичности почерка… Но Доуэлл не случился бы, если бы не Нуреев».

«Антони все делал правильно и в точности так, как мне было нужно», – сказал Аштон, в то время как у Рудольфа он подмечал «некоторое высокомерие», которое, естественно, не нравилось хореографу (хорошо известен рассказ о том, как Аштон не мог работать с молодой Марго, пока она «по-настоящему не уступила» ему). Надменность Рудольфа, как позже признавал он сам, во многих случаях трактовалась неверно, в частности, после его ответа на предложение Аштона занять его в «Тщетной предосторожности». Насыщенная чистыми, но виртуозными вариациями, в которых были задействованы как методика Бурнонвиля, так и русская техника, роль Колена прекрасно подошла бы Рудольфу; ее очарование и юмор могли бы представить его с не известной прежде стороны. Однако, прекрасно понимая, что, после антракта возлюбленный Лизы проводит почти все время, прячась за стогом сена, Рудольф не мог не спросить: «Что я буду делать во втором действии?» По словам Аштона, он ответил: «Раз ты так к этому относишься – прекрасно, но я ничего менять не буду. Второе действие остается неизменным». И мы прекратили разговор».

Возмущаясь невыгодными для себя сравнениями с Баланчиным, постоянными вызовами, которые «мешали [его] творчеству», «Фред, – по словам одного знакомого, – постоянно терпел колкости Рудольфа». После «Маргариты и Армана» Аштон больше не создал для танцовщика ни одной главной роли. Кеннету Макмиллану тоже «никогда не было удобно» с Рудольфом; он создал для него лишь причудливый сольный номер для гала-спектакля и три небольшие партии. Одной из них стало па-де-труа в балете, поставленном по сонету Шекспира; его премьера состоялась в той же юбилейной шекспировской программе, что и «Сон в летнюю ночь»[76]. Исполненные на невыразительную заказанную музыку Питера Транчелла «Образы любви», которым предшествовали цитаты из динамиков, были бесконечной серией дивертисментов в полуабстрактном стиле, самым оригинальным из которых стал номер на 144-й сонет: «Два друга, две любви владеют мной». Этот тесно переплетенный тройственный союз в лице шатавшейся Линн Сеймур («демонессы»), Кристофера Гейбла («ангела») и Рудольфа (который изображал автора), стал, как выразился один критик, «очень извращенной современной трактовкой той ситуации, на которую намекал Шекспир». Интересный скорее с точки зрения психологии, чем хореографии, этот номер стал не только попыткой исследовать двойственную сексуальность в танце, но и доказательством профессионального соперничества. Макмиллан, как замечает Кит Мани, поступил умно, сыграв на «хорошо скрываемом беспокойстве» Рудольфа из-за успеха пары Сеймур – Гейбл (что характерно, эта пара стала единственной, которая выходила во втором составе в «Маргарите и Армане»). Такое беспокойство, усугубляемое ожесточенным соперничеством между двумя молодыми людьми, обеспечило острый подтекст, который до конца понимали лишь посвященные. Как вспоминает Мани: «Радость и Печаль были чрезмерными и на много лет опередили свое время. Они электризовали. Кристофер выходил из тени и плыл рядом с Рудольфом во втором прыжке, совпадая с ним до миллиметра; это было безупречное зеркальное отражение: два кронпринца. Третий прыжок был нацелен со сцены прямо в зрительный зал, и в нем безошибочно угадывалось равенство. Должно быть, Рудольфа это очень нервировало. Кристофер уже тогда был явно сильнее, и никто не мог оторвать от него взгляда; его окружал своего рода золотистый ореол… как на картинах лорда Лейтона».

Одного танцовщика «Королевского балета», который присутствовал на репетициях, тоже поражало их соперничество:

«С первого дня стало очевидно, что Кристофер очень часто работал с Кеннетом и понимал его требования. Рудольф же часто пребывал в полном недоумении. Из-за этого Рудольф отходил на второй план, так как Кристофер всегда опережал его на три шага. Кристофер был обаятелен и всегда очень мил, а вот Рудольф не сдерживался и сыпал обычными ругательствами. Однако, по мере того как продвигались репетиции, в атмосфере появилось нечто очень сексуальное. Рудольф как будто провоцировал Кристофера. Для меня Линн бледнела на их фоне… Оставались лишь два красивых, притягательных мужчины, которые во всем конкурировали: в сдержанности, творческой выразительности, власти друг над другом. Па-де-труа превратилось в па-де-де, причем очень эротическое».

В апреле и мае Рудольф и Марго провели месяц вместе, выступая приглашенными звездами в труппе «Австралийский балет», но, в то время как он радовался тому, что танцует каждый вечер, элемент состязательности сказался на Марго, которая к концу гастролей была без сил. Она заметила, что Рудольф как будто утратил на сцене свою спонтанность, и теперь ему перед каждым спектаклем требовался некий «укол возбуждения»: «Он получал его, когда злился». Очевидцы изумлялись тому, с какой легкостью Марго удавалось подчинять его: «Она, бывало, подходила к нему и говорила: «Хватит». Но, помимо этого, они видели и то, что сама балерина переживает сильный стресс. «Она так беспокоилась за Тито, из-за того, что она находилась вдали от него», – вспоминает Ноэль Пелли. Марго рассчитывала воссоединиться с Тито в Майами к своему дню рождения, но Тито баллотировался в Национальную ассамблею Панамы и не мог прервать кампанию. Подавленная, она утешалась мыслью о том, что они будут вместе в их новом доме в Панаме – тихом, «райском месте» с лужайкой, которая спускается на пляж. Вместо идиллии она, приехав, поняла, что Тито забыл обо всем, кроме исхода выборов. Чувствуя себя чужой посреди политических баталий, она вскоре уехала в Европу и снова стала часто выступать.

Марго не склонна была сдаваться – «Каким-то образом, вопреки всему, она продолжала уверенно двигаться вперед», – но ей пришлось признать, что ее семейной жизни конец. Зная, что несколько дней она проведет в Риме с Рудольфом, она попросила Тито прилететь к ней туда, чтобы они могли обсудить развод. Однако Тито в очередной раз не приехал. Каждые несколько часов Марго возвращалась в отель, звонила в Панаму и пыталась разыскать мужа. В это время Рудольф, по словам Джоан, ходил смотреть достопримечательности. «Ему в самом деле было все равно – это была не его проблема. Он в нее не вникал. Единственный, кто участвовал во всем, был Кит. Марго в то время очень льнула к нему».

Из Рима они поехали в Бат, где танцовщикам предстояло исполнить новое па-де-де Макмиллана на ежегодном музыкальном фестивале Иегуди Менухина. Они договорились поужинать с хореографом и его дизайнером Барри Кэем, но Марго, в состоянии необычного возбуждения, пожелала побыть наедине с Китом. «Мы часами гуляли по городу; она предавалась воспоминаниям. Я гадал, чем закончится день… Она была почти в истерике и все говорила об одном их друге, которого застрелили. «Не может быть, чтобы это повторилось! Не может быть, чтобы это повторилось!» – снова и снова говорила она».

К тому времени, как они пришли в новый модный ресторан «Дыра в стене», было около десяти; вскоре к Марго подошел официант и что-то прошептал ей на ухо. Все за столом заметили резкую перемену в атмосфере, особенно Рудольф, который насторожился, как зверь, почуявший опасность. «Ноздри у него подергивались». Снаружи ждали журналисты, и как только они вышли, засверкали вспышки, за которыми послышался топот ног, захлопали дверцы машин – «так не ведут себя светские фотографы». В отеле «Фрэнсис» у входа их ждала Диана Менухин, «она выглядела встревоженной, но не говорила почему». Увидев, как папарацци стараются снять двух звезд рядом, Джоан велела Рудольфу подняться к себе в номер. «В виде исключения он послушался». К тому времени Джоан уже знала, что произошло. Только что избранный депутатом Тито ехал на машине по пригороду Панама-Сити. Машина остановилась на перекрестке; в это время к ней подскочил его политический союзник и выстрелил в него в упор. Одна из четырех пуль задела позвоночник, и было еще неясно, выживет ли он.

Решив, что Марго, возможно, успокоится, если ее окружит их «уютная группка», с которой она ужинала, Джоан начала рассказывать, что случилось, но Марго, не желавшая ничего слышать, испустила вопль и побежала по коридору. Как сказал Кит, «должно быть, ей стало ужасно страшно. Она ведь почти предсказала это чуть раньше». Кто-то послал за Рудольфом; спустившись, он увидел, что балерина съежилась в кресле в пустой бальной зале. Он обнял ее, а Джоан позвонила в Панаму брату Тито, чтобы узнать новости. К тому времени убийца сдался бойцам Национальной гвардии. Им оказался Альфредо Хименес[77]. По официальной версии, Хименес решил отомстить за то, что его не выбрали заместителем Ариаса, обязанности которого он исполнял бы в его отсутствие. «Нет, нет, вы все неправильно поняли. Он наш лучший друг», – возразила Марго, когда Джоан все ей рассказала. Впрочем, она испытала огромное облегчение, узнав, что жизнь Тито вне опасности. Она решила остаться в Бате до премьеры, которая должна была пройти на следующий вечер.

Утром отель окружили журналисты; всюду стояли кинокамеры на штативах. Но вместо того, чтобы бежать от них со своим шофером, который ждал неподалеку, Марго предпочла пойти с Китом на репетицию пешком. За ними «на дипломатическом расстоянии» шли Рудольф и Джоан, за которыми бежала стайка репортеров. Хотя Рудольф был так же, как и остальные, озадачен тем, что внешне Марго выглядела «смешливой, как всегда», ему с трудом удавалось сосредоточиться на их новом балете; с его точки зрения, как замечает Кит, «все 24 часа были безумной личной жизнью – зачем мешать ее с важными вещами?». Он необычайно старательно разучивал «Дивертисмент» Макмиллана (номер, специально поставленный для них к фестивалю; им аккомпанировал стоявший на сцене Менухин, исполнявший сонату Бартока для скрипки), находя его плавные движения волнующе новыми. Критики считали по-другому. Клайв Барнс заметил, что это па-де-де могло быть приложением к «Образам любви», что не скрасило бы ни первое, ни второе. Оставив Рудольфа исполнять «Сильфиду» с не до конца подготовленной Линн Сеймур, Марго улетела в Панаму.

Увидев Тито, лежащего на спине на узком столе, похожего на труп, закрытый простыней, Марго испытала огромное потрясение, хотя к тому времени его состояние уже значительно улучшилось: к нему вернулась речь и, хотя он оставался парализованным, врачи надеялись, что со временем паралич пройдет. Преодолевая сильнейшее сопротивление семьи Ариас, Марго начала договариваться о его переводе из реабилитационного центра в знаменитую больницу Сток Мандевилл в Англии. 17 июня она вернулась в Лондон, выступала в летнем сезоне с труппой «Королевский балет» в театре «Друри-Лейн» и приступила к репетициям в новой постановке Рудольфа, «Раймонде».

Фонтейн и Нуреев уже исполняли облегченную версию третьего действия в ходе кругосветного турне, но Рудольфу не терпелось поставить весь балет, пока он еще помнил хореографию. Поняв, что Аштон не хочет ставить «дорогую старую боевую лошадь – даже если это в самом деле Петипа», – Рудольф решил сам поставить балет для гастрольной компании «Королевского балета» к июльскому фестивалю в Сполето. «Раймонда» обещала стать самой дорогой постановкой, какая шла на фестивале Джанкарло Менотти, если бы администрация Ковент-Гардена – без ведома Рудольфа – не распорядилась урезать бюджет. Рудольф увидел декорации работы Бени Монтрезор лишь по приезде в Италию. Он пришел в ужас. Хотя сам он многое выбросил в малопонятном средневековом либретто Петипа, он понял, что дизайнер, который тоже стремился избавиться от «мишуры» традиционного балета, изготовил декорации, которые состояли практически лишь из одних газовых ширм. Как заметил Рудольф, знай он обо всем заранее, он не стал бы стараться и «нарезать ленты из мусора». При его выпуклой, объемной хореографии внимание публики должно быть сосредоточено только на танцорах, а молодой «второй состав» явно напрягался выше сил. Это значило, что успех балета главным образом зависит от Марго – «звезды в признанной звездной программе».

Как и Арлин Крос, Рудольф придерживался той точки зрения, что причиной постановки полноразмерной версии «Раймонды» стала большая и интересная роль балерины. По мнению Кита, он начал понимать, какую тяжесть он взваливает на плечи Марго. «Все предприятие приобретало сходство с тем, как если бы труппа «Сэдлерс-Уэллс» надеялась поразить Нью-Йорк «Спящей красавицей» 1949 года». Возможно, «Раймонда» стала самым сложным испытанием за всю карьеру Марго. В день генеральной репетиции балерина сидела в гримерке и накладывала макияж, когда вошла Джоан и сказала, что она забронировала билет для ее немедленного возвращения в Англию: Тито снова впал в кому.

Пока Марго с матерью ехали на машине в аэропорт Рима, Рудольф срочно подыскивал ей замену к премьере. Ему повезло, что в доступной оказалась Дорин Уэллс – привлекательная, смелая танцовщица, хотя, судя по съемкам их репетиций, она либо игнорировала, либо просто не замечала влияния Дудинской в том, что он ей показывал. Рудольф делал со вторым составом все, что мог, но, когда в Сполето приехал Аштон, он изумился низкому качеству исполнения. Рудольф был вне себя от сдерживаемого страха, а когда Джоан зашла за кулисы во время перерыва в репетициях, он швырнул балетную туфлю ей в голову. «Она с глухим стуком врезалась в новый газовый задник с поразительной силой, не долетев до цели около четырех футов… Джоан только поморщилась, но не испугалась, а приказала: «Прекрати!» – как будто распекала капризного ребенка».

Однако и премьера, и еще четыре спектакля прошли замечательно, как вспоминал Ноэл Кауард в своем дневнике: «Он был прекрасен. Она идеально подготовлена. Балет был исполнен хорошо, но не завораживал».

И все же Рудольф был безутешен – как он ясно дал понять, когда с опозданием явился на прием на вилле Джанкарло Менотти и увидел, что ему не только придется стоять в очереди к буфетному столу, но и взять там почти нечего. Пол Тейлор, чья труппа выступала на фестивале попеременно с «Королевским балетом», стал очевидцем его реакции: «То, что он сделал, – а он… сделал то, что от него ждали, – взял бокал, разбил его об пол и вышел. Об этом довольно долго сплетничали в городке»[78].

Вскоре вернулась Марго. К тому времени, несмотря на то что она оставила в Сполето чемоданы, никто уже не ждал ее, но она приехала вовремя для последнего спектакля и обещала выступить на гастролях в Ливане. Чудесным образом придя в себя после температуры в 42 с лишним градуса по Цельсию, Тито выжил, хотя находился на краю смерти. Марго не сразу привыкнет к мысли о том, что ее муж до конца жизни останется прикован к инвалидной коляске. Как всегда практичная, она сделала ревизию своих стремительно сокращавшихся финансов и сказала себе: «Не будет спектаклей, не будет платы». На время приказав себе забыть о бесконечных дежурствах в больнице, бутылках, уродливых приспособлениях, капельницах и аппарате искусственной вентиляции легких, она вышла на сцену и танцевала так ослепительно, что тем, кто видел предыдущие спектакли, казалось, будто они смотрят совсем другой балет. «Энергия, излучаемая Фонтейн… была такой, что освещала всю сцену и всех, кто на ней стоял», – писал критик из журнала The Ballet Today. Ноэл Кауард специально задержался еще на день, чтобы увидеть дневной спектакль с участием Фонтейн и Нуреева, и описывал его как «одно из величайших событий» своей театральной жизни. После того как их вызывали 32 раза, Кауард повез двух звезд ужинать, а потом в Рим. Марго всю дорогу спала у него на плече (Рудольф решил уехать на «феррари» с какими-то друзьями). Раньше в тот же день Кит Мани заметил, что впервые за две недели Рудольф позволил себе «едва заметную улыбку».

Глава 11

Святой и грешник, Восток и Запад

В октябрьский вечер 1964 г. Найджел и Мод Гослинг сидели в своем номере в ленинградской гостинице «Астория» и ждали Ксению. Рудольф купил шубу для матери; он попросил, чтобы Мод надела ее на себя и таким образом пронесла через таможню. Забрать же шубу у его английских друзей должна была Ксения. Задание было опасным. Советским гражданам не разрешалось заходить в номера к иностранным туристам; во всех гостиницах на каждом этаже у лифтов сидели бдительные дежурные. Мод вспоминает, какой испуганный вид был у Ксении, когда она вошла.

«Первым делом она приложила палец к губам и не произносила ни слова, пока не сняла подушку с кровати и не накрыла ею телефон. Найджел выучил несколько слов по-русски, а она немного говорила по-французски, так что они как-то общались, но мы сразу поняли, что ей не терпится надеть шубу и уйти».

Ксения заохала, когда оказалось, что шуба гораздо длиннее широкого свободного плаща, который она надела специально, чтобы скрыть под ним шубу, но Мод достала иголку с ниткой, они сели рядом на кровати и подшили подол. «Потом мы сказали: «Это для вас». Рудольф послал Пушкину большой альбом по искусству, но Ксения покачала головой, отказываясь брать подарок. Подойдя к окну, она отодвинула штору и показала на Исаакиевский собор на другой стороне площади, жестом дав понять: «Встретимся там». Перед уходом Ксения сняла платок и обвязала ноги, «чтобы сузить шубу». Перед тем как выйти из номера, она перекрестилась.

Гослинги в тот вечер собирались пойти на спектакль в Театр имени Кирова, но, как условились, сидели на лавке под моросящим дождем у входа в собор и ждали, когда снова появится Ксения. Через полчаса они решили, что никто не придет, отнесли альбом к себе в номер и побежали в театр. В первом антракте их заметил Пушкин; он подошел к ним и сразу же сказал: «Вас там не было». Оказалось, что они разминулись с Ксенией: она ждала их за собором, а они сидели перед ним. Указав цифру «одиннадцать» на своих часах, Пушкин жестами дал понять, что его жена будет ждать их на том же месте. На сей раз встреча состоялась. Они быстро обменялись подарками: Найджел передал кожаный портфель с альбомом по искусству, Ксения отдала им розовую сумку. «А, Ксанина сумка для покупок!» – воскликнул Рудольф, увидев ее, в которой лежала коробка шоколадных конфет и какие-то ноты (Пушкин взял взаймы ноты, которые просил Рудольф, и несколько вечеров переписывал их от руки). В последний раз Гослинги видели Ксению, когда та «бежала» от Исаакиевского собора с портфелем.

На следующий день в хореографическом училище имени Вагановой их официально познакомили с Пушкиным. Всем пришлось притвориться, будто они впервые видят друг друга. Поприсутствовав на занятии его «класса усовершенствования», Гослинги совершили экскурсию по музею училища, которую провела для них Мариэтта Франгопуло. В музее не было фотографий Рудольфа, и Франгопуло ни разу не произнесла его имени. Зато она забросала Гослингов вопросами о Тамаре Карсавиной, приятельнице Гослингов. «Ну почему же она не приедет к нам в гости?» – все спрашивала Франгопуло. А мы не могли передать ей слова Тамары, которые она повторяла неоднократно: она никогда не вернется. По ее словам, это разбило бы ей сердце». Перед спектаклем в Малом театре в фойе к ним подошла какая-то женщина с маленькой девочкой. Она сказала, что она Роза, сестра Рудольфа. «Хотя она была очень плотной, сходство бросалось в глаза». Через несколько дней испуганная Роза пришла в их гостиничный номер, на сей раз без дочери, трехлетней Гузели. Она принесла огромную стеклянную банку икры для Рудольфа и мед «для его груди»[79].

Из Ленинграда Гослинги полетели в Вену, где должны были встретиться с Рудольфом. Несмотря на решительную «тактику обструкции» со стороны советского атташе по культуре, танцовщик собирался осуществить в Государственной опере свою первую постановку «Лебединого озера». Его приезд 31 августа держался в тайне от представителей прессы, а поскольку Вена находилась совсем недалеко от Венгрии, подконтрольной Советскому Союзу, ему предложили взять телохранителя, хотя, как написано в полицейском отчете, Рудольф «не чувствовал ни угрозы, ни преследований и от охраны отказался»[80]. Кроме того, в отчете отмечалось: рассказывая о постановке, танцовщик «благоразумно избегал» любой полемики. Так, одному интервьюеру он сказал: «Политика для меня не существует. Просто мне настала пора уходить. Я хотел независимости».

В Вену его также привела потребность в независимости, а также то, что Рудольф называл своим «инстинктом самосохранения». «Я, – признался он своему биографу Джону Персивалю, – уже не верил, что сделаю карьеру в «Королевском балете». В начале апреля он получил письмо от жены Жана Луи, Мэгги. Еще помня о том, каким подавленным он был прошлым летом, Мэгги продолжала отстаивать его интересы. Ей удалось раздобыть необходимые средства, и она в письме предлагала ему основать в Лос-Анджелесе свою балетную труппу и школу.

Рудольф, однако, считал подобное предприятие «чистым дилетантством». Он так и не вернул ей прилагаемое к письму согласие. Хотя он и досадовал на то, что в Лондоне ему не предоставляли достаточных возможностей, он понимал, что ему будет трудно без дисциплины и стабильности прочной, давно завоевавшей себе имя труппы. «Королевский балет» обеспечил ему основу – по словам Аштона, «красивый камень должен иметь нужную оправу». Тем не менее перед Рудольфом по-прежнему стояла дилемма, «как по-настоящему встроиться в труппу и как в то же время развиваться как артисту». Он снова решил: нет смысла ждать, когда другие предоставят ему возможности. «Вот почему я сам взял инициативу в свои руки и оживил классические балеты, составившие мою собственную подготовку».

Поставив два русских классических балета, он намеревался далее заняться «Лебединым озером», но в «Королевском балете» уже исполняли собственную, довольно новую, редакцию «Лебединого». Более того, Аштон вовсе не был убежден в том, что Рудольф способен справиться с полноразмерной классикой (ранее он не захотел передавать первоначальную версию «Раймонды» основной труппе, объяснив правлению, что Нуреев «не оставил в балете никакой драматургии»). Более того, в 1967 г. в статье о Петипа, ставшей своеобразным открытым письмом Рудольфу, он назвал «наглостью» вмешательство в пантомиму, как и в другой аспект классики XIX в. «Возможно, они старомодны и устарели, но устаревают многие шедевры, не теряя красоты… Я не люблю смотреть мешанину из произведений Петипа, в которые другие хореографы вставляют свои, часто мелкие, идеи».

Как писала Арлин Кросс, консервация классики – «вопрос сомнительный». Записи фрагментарны, а в основу авторской партитуры положены обрывочные замечания Николая Сергеева, возможно сделанные вовсе не на репетициях, которые вел Петипа. К тому же Сергеев славился своей крайней немузыкальностью – де Валуа считала, что она граничит с абсурдом. Рудольф тоже мог бы заявить, что определенные ограничения в классике часто диктовались обстоятельствами. Так, «Зигфриду нечего делать» в «Лебедином озере» отчасти потому, что главному танцовщику Петипа, Павлу Гердту, когда он работал над ролью, было уже за пятьдесят и он давно прошел пик своего технического расцвета. «Поэтому никаких шансов для других танцовщиков не было… В наши дни невозможно ставить классику, ограничивая возможности мужчин-танцовщиков, говорить о возобновлении классических постановок в том виде, в каком их ставили тогда, – полная чушь».

По мнению Рудольфа, невозможно создать достоверный образ героя, который в первом действии «тридцать пять минут сидит на заднице», а в остальное время всего лишь поддерживает Одетту-Одиллию. Его «Лебединое» должно было представить последовательный, субъективный взгляд на Зигфрида, который, в конце концов, является носителем действия. Действие же, по мнению Рудольфа, должно быть сосредоточено не на Королеве лебедей, а на нем самом.

Он задумал новую редакцию балета, пока находился в Сполето, где дизайнер Нико Георгиадис – «массивный грек, похожий лицом на фараона», – проводил лето за рисованием[81].

Они вместе совершили несколько вылазок – «маленьких экскурсий» по знаменитым итальянским виллам. Георгиадис, который изучал архитектуру в родных Афинах и Колумбийском университете, отвечал на постоянные вопросы Рудольфа не только о внешнем виде вилл, но и об их интерьерах. Георгиадис так же, как и Рудольф, считал, что классику необходимо пересматривать с современной точки зрения. Поэтому, когда они начали работать вместе, дизайнера удивило то, что танцовщик был «ужасно-ужасно взволнован из-за классицизма» и отказывался от любых предложений, которые он считал слишком авангардистскими. «Если ему предлагали нечто отличное от того, что он видел в России, ему делалось очень не по себе. В те дни ему представлялось, что можно изготовить своего рода рисованные декорации девятнадцатого века».

Тем не менее, по словам Георгиадиса, концепция «Лебединого» всецело принадлежала Рудольфу – танцовщик прекрасно понимал, что его замысел «слишком далек» от Ковент-Гардена. Однако позже к нему обратился директор балетной труппы Венской оперы, который предлагал ему «свободу как хореографу в постановке по его желанию и в то время, когда он захочет». Высокообразованный Аурел Миллош в то время стремился повысить международный статус своей труппы. В 1963 г. он привлек к созданию постановок Мясина и Баланчина и согласился заказать новую редакцию «Лебединого озера» – «не только в оригинальном виде, но и с более творческим подходом». Он не слишком рисковал. В репертуаре его балетной труппы значилось всего три полноразмерных балета. Кроме того, перед венцами не стояла задача сохранять свое классическое наследие, поскольку его просто не было. Вот почему австрийцы охотно согласились поставить собственное «Лебединое» – пусть даже пересмотренную версию, какую предлагал Рудольф.

Понимая, что ему еще предстоит многому научиться в сфере постановки – особенно в области соединения сцен – Рудольф был признателен за возможность пользоваться венским опытом как периодом ученичества, буквально, как выразился Джон Персиваль, «учиться ремеслу». С другой стороны, свободу подхода, неограниченность во времени и финансовую независимость уравновешивала трудность работы с труппой, почти совсем не знакомой с санкт-петербургским стилем. В своей редакции Рудольф собирался отдать дань помощнику и скромной «тени» Петипа Льву Иванову, создателю лирических «белых актов» «Лебединого озера», которые теперь считаются вершиной русской хореографии. В прошлом венская труппа испытывала сильное влияние стиля Мариинского театра – через балетмейстеров, и через таких приглашенных звезд, как Павлова и Уланова, но их влияния оказалось недостаточно, чтобы насытить движения танцовщиков такой пластикой адажио, какую требовал Рудольф.

Были и «другие неприятные вещи». Управляемые профсоюзными законами и защищенные пожизненными контрактами государственных служащих, танцоры, по мнению Рудольфа, были «уродливыми, толстыми и ленивыми», особенно когда требовали, чтобы им предоставляли «перерывы на отдых» посреди репетиций. Кроме того, Рудольф создал прецедент, от которого не отказывался и впоследствии: вопреки иерархии труппы, он распределил на главные роли молодых и многообещающих танцовщиков. Так, его интерес вызвал танцовщик кордебалета Михаэль Биркмейер, к которому он подошел после занятий и спросил, откуда тот родом. «Он сразу понял, что я получил другую подготовку», или, как выразился Рудольф, «не так плохо». Представитель третьего поколения танцовщиков, выходец из династии, которая началась в середине 1800-х гг., 23-летний Михаэль был сыном Тони Биркмейера, в свое время солиста и балетмейстера труппы. Отец послал его учиться в Париж к Виктору Гзовскому. Среди его соучеников можно назвать Виолетт Верди и восходящих звезд Парижской оперы, например, Ноэллу Понтуа. Однако, вернувшись в Вену, Михаэль почувствовал себя изгоем, его «сослали» в задний ряд кордебалета, хотя с точки зрения техники он значительно опережал своих коллег. «Я думаю о том, чтобы уйти из труппы», – признался он Рудольфу, который решительно заявил: «Никуда ты не уйдешь. Ты будешь танцевать в моем «Лебедином». На следующий день Михаэль увидел свое имя в списке па-де-сенк (новшество Нуреева, заменившее па-де-труа, которое по традиции исполняют самые талантливые солисты). Выступая в роли подопытного кролика для исполнения па, придуманных Рудольфом, а также Эриком, который посещал все первые репетиции, Биркмейер впервые начал понимать, что в балете, помимо техники, есть кое-что еще: «Я не сразу схватывал то, что мне показывали, и всегда думал о том, какой элемент идет следующим, приходил в ужас, когда Рудольф кричал на меня. Но они с Эриком научили меня, что никогда нельзя танцевать без истории в голове: вот где начинается искусство»[82].

Первоначально считалось, что постановка станет совместной работой Нуреева и Бруна; Эрик планировал поставить «Лебединое» для «Национального балета Канады». «Лебединое озеро» начинается как синтез двух моделей: версии Бурмейстера 1953 г., которая произвела на Эрика большое впечатление, когда он увидел ее исполнение балетной труппой Театра Станиславского, и элегической постановкой Кранко для «Штутгартского балета», в которой танцевал Рудольф в мае 1964 г. В обеих версиях центральной фигурой был Принц. Кроме того, менялась концовка, опускался хеппи-энд в виде воссоединения возлюбленных. Зигфрид умирал в одиночестве в вихре волн. «Он проиграл, – говорил Рудольф. – Это было трагичным – трагичным в таком виде, какой не могло понять официальное советское искусство». Правда, на самом деле, как указывает Вера Красовская, «банальный оптимизм» санкт-петербургской постановки наверняка возмущал Иванова, который инстинктивно угадывал глубокую меланхолию музыки, особенно в последнем действии. Вдохновляясь «изломанностью музыкальных фраз Чайковского», Иванов обогатил классическую форму психологической глубиной, которая значительно опередила свое время. Именно такую изломанность предстояло вынести на первый план в венском «Лебедином озере», поставленном в родном городе Фрейда.

Рудольфу все романтические балетные герои казались версиями Эрика – «в них уже сидел этот персонаж. Этот задумчивый датский характер», – что немало беспокоило Зигфрида, которого Клайв Барнс назвал бы «маниакально-депрессивным… Гамлетом, который больше не видит никакой альтернативы, а просто мечтает «не быть». Такой Гамлет походил на Бруна больше, чем кто-либо другой. Сам балет, драматизировавший недостижимость идеальной любви, как будто содержит отсылку на их собственную историю. Выражаясь словами Эрика, Белый лебедь – «душа любви, которая дает понять… что они никогда не будут вместе». В письме от 5 марта 1964 г. он делится с Рудольфом: «Правильно смириться с тем, что любовь может существовать в духовном и идеальном виде и может быть счастливой, если мы забываем или пытаемся забыть о наших голоде и жажде». Как он считал, две крайности несовместимы, и роковой ошибкой Зигфрида становится убеждение, что он нашел «и чистую любовь, и сексуальную в одной и той же личности».

Рудольф, по его собственному признанию, «верный и неверный, хороший и плохой», также рассматривал двойственность Зигфрида как свою, поскольку его «экзистенциальной и художественной проблемой», по словам Хорста Кеглера, был «конфликт между душой и телом, между Одеттой и Одиллией – или, если хотите, между Востоком и Западом, между чистотой традиции Кировского театра и более извращенными желаниями западного балетного мира». Такая раздвоенность личности была связана и с сексуальной ориентацией, что во многом отразилось на Рудольфе и Эрике, но в наиболее острой форме – на самом Чайковском.

Намекая на гомосексуальность героя – опередив на десятилетие более выраженную трактовку Джона Ноймайера[83], – Рудольф показывает Принца, который испытывает отвращение к попыткам матери женить его; он раздраженно вальсирует с каждой из шести возможных невест, как будто находится в собственном мире. В первом действии, во время праздничной мазурки, когда все остальные на сцене, кроме него, разбиваются на пары, Принц отходит в сторону, как будто иллюстрируя слова самого Чайковского о его крайнем одиночестве: «Это правда, что моя проклятая педерастия образует непреодолимую пропасть между мной и большинством людей. Она придает моему характеру холодность, боязнь людей… качества, из-за которых я становлюсь все более и более необщительным».

В таком контексте добавленное Рудольфом медленное, задумчивое соло для Зигфрида полностью оправданно. Долгие девелопе, глубокие фондю, руки, в изнеможении согнутые над головой, как у Нижинского, не только свидетельствуют о грусти и одиночестве, но и создают идеальный переход настроения от празднеств при дворе к таинственному миру дев-лебедей у озера. Эрик, который всегда скептически относился к вставкам Рудольфа в постановки «Королевского балета», вскоре изменил свое мнение. «Вдруг он разволновался. Он понял, что все получается и действительно отражает настроение Принца – задумчивое, меланхолическое… и делает его уникальным». Их взаимное влияние было очень глубоким; сами па, которые Рудольф почти без изменений позаимствовал из адажио Пушкина, обогатились изящной сдержанностью, как у Эрика. Однако, по мере того как репетиции продолжались, стало ясно, что Рудольф, по сути, превращает балет в витрину для себя в четырех действиях. Нарыв прорвался. Эрик отказывался мириться с тем, что считал серьезными ошибками в суждении (худшей из них, по его мнению, стало пружинистое виртуозное соло, которое Рудольф подарил самому себе во втором действии, – оно полностью уничтожало лирическое настроение Иванова). Как позже заметит Хорст Кеглер, Рудольфу отчаянно недоставало художественного наставника – «своего рода Дягилева, которому он доверял бы и который способен был сформировать его талант… и устремить к желаемой творческой цели». Такая роль могла бы подойти Эрику, поскольку он был старше и опытнее – «он здесь единственный, кто может говорить мне о том, чего я еще не знаю», – но Эрик отличался вспыльчивостью и принимал все слишком близко к сердцу. Они с Рудольфом постоянно ссорились. В конце концов Эрик не выдержал. «Делай что хочешь, – сказал он Рудольфу. – Я ухожу». В конце того же месяца директору Селии Франке передали, что Эрик предпочитает ставить «Лебединое» в Торонто «в одиночку, без Нуреева»[84]. Незадолго до премьеры, когда в Вену приехала Марго, которую Рудольф хотел видеть в качестве партнерши, она тоже отнюдь не пришла в восторг оттого, что ей придется выступить в классическом балете, который она едва узнала, – не случайно репортаж в Dancing Review озаглавили «Балет под названием «Зигфрид». Даже первый выход Одетты изменился; балерина изображала механического лебедя, который традиционно скользит по водной глади (что оказалось довольно трудно; солистке приходилось изгибаться из неудобного положения, что Роберт Грескавик описал так: «Она как будто барахтается в воде, изгибая торс, руки и ноги, при этом низ живота лежит на чем-то вроде скейтборда»). Что еще важнее, поскольку Одетта трактовалась как абстрактный образ чистоты, «Лебединое озеро» Фонтейн – Нуреева уже не было прежней великой историей любви, когда традиционные движения партнеров воспринимались похожими на объятия. Недоумение вызывало то, что главным объектом ласк Зигфрида становится не она, а Одиллия, Черный лебедь.

Для того чтобы сгладить противоречия трактовок Петипа и Иванова, Рудольф решил поменять слишком пафосную музыку, сопровождавшую выходы Одиллии, на более мелодичную партию гобоя, сочиненную для оригинальной московской постановки. Но, хотя более мягкая, более похожая на лебедя соблазнительница мстит герою за обман, вместе с пафосом ушло и сексуальное возбуждение, которое олицетворяет Одиллия, а с ним и блестящее исполнение партии, ставшей одной из главных в карьере Марго. Неудивительно, что за таким нововведением последовал «ужасный скандал». Вскоре Джоан Тринг позвонили и попросили немедленно приехать в театр: «Марго отказалась, и все были уверены, что никакого спектакля не будет».

Мод и Найджел вернулись из Ленинграда как раз к генеральной репетиции. Рудольф делал все возможное, чтобы помириться с партнершей. Понимая, что они еще не до конца разучили новую вариацию, Марго попросила еще раз повторить аккомпанемент, но музыканты отказались: с ними договорились только на один полный прогон. Спустившись в оркестровую яму, Рудольф объявил: если кавалерственная дама Марго не получит, чего хочет, он отказывается от постановки и уходит. «Так уходи», – был ответ. Танцовщик отнюдь не расположил к себе коллектив прославленного Венского филармонического оркестра – и из-за требования играть медленнее, и из-за приказа концертмейстеру «вернуться к [его] металлофону!». И только после того, как призвали художественного руководителя, музыканты нехотя согласились играть.

Постановка балета, по словам Рудольфа, накладывала на него больше обязательств «как на юриста, чем как на танцовщика». Несмотря ни на что, премьера прошла с таким успехом, что Государственная опера немедленно повела с ним переговоры о его возвращении. Марго и Рудольфа на протяжении всего балета вызывали на бис 89 раз. И даже после того, как они оба вернулись в Лондон, его «Лебединое» по-прежнему собирало полные залы. Рудольф позже признавался, что мог бы еще многое усовершенствовать, но он достиг главной цели. «Здесь, в Центральной Европе, где классические произведения часто представляют собой окаменелые мумии, – писала Линда Дзампони, – попытка Нуреева осовременить классику стала настоящей удачей. Достойны благословения и те смятение, и противоречивость, которое он несет на наши сцены»[85].

Однако в Лондоне, когда две звезды вернулись к исполнению «Лебединого» в редакции «Королевского балета», оказалось, что венский опыт неблагоприятно сказался на них. В своем обзоре, названном «Напыщенное озеро» в Ковент-Гардене», Питер Уильямс насмехался над тем, что Рудольф как будто танцевал один, совершенно не заботясь о судьбе Одетты. Эту оплошность критик приписывал тому, что обоим танцорам пришлось «отучиваться» от версии Нуреева. Внимание Рудольфа могло отвлекаться и на другое. В то же время в Канаде Эрик ставил полную версию «Сильфиды» Бурнонвиля, и, хотя Рудольф не должен был появиться в постановке, его все больше привлекала мысль воплотить ее героя. Подобно Зигфриду и Альберту, Джеймс – неверный романтик-мистик, которого охватывает всепоглощающая любовь к сверхъестественной женщине. Эрик со своими беспокойством и напряженностью изображал Джеймса человеком, которым руководит робкая интуиция, Рудольф же считал, что более страстный, по-юношески порывистый подход поможет герою искупить предательство. Вопреки тому, что исключительное право на трактовку признавали за Эриком, Рудольф решил сделать Джеймса своей «коронной ролью». И как в 1962 г., когда он поехал во Флоренцию, чтобы увидеть выступление Эрика, он воспользовался тем, что временно не работал (после операции по удалению нёбных миндалин), и полетел в Торонто, чтобы «подобрать все, что можно».

Для Эрика идеальной Сильфидой была Карла Фраччи, которую когда-то называли «реинкарнацией Марии Тальони», создавшей роль в первой редакции балета, который поставил ее отец, Филиппо Тальони. В 1962 г. Эрик и Карла уже исполнили па-де-де на съемке передачи американского телевидения, но, поскольку Фраччи не могла приехать в Торонто, по предложению Рудольфа Эрик попросил стать его партнершей канадку по происхождению Линн Сеймур из «Королевского балета». Несмотря на легкие, бесшумные прыжки и округлые, как будто бесплотные руки, фигурой Сеймур напоминала пухленькую танцовщицу с литографии Шалона, что Рудольфу, который был ее партнером в па-де-де из «Сильфиды» на фестивале в Бате, казалось «старомодным и милым». Однако Эрик ужаснулся, когда увидел ее. Вместо того чтобы олицетворять целомудренный, недостижимый идеал, Сеймур больше принадлежала земле, чем воздуху: чувственная, непристойная, осязаемо реальная… Арлин Крос называла ее «Маньяни среди балерин». «Я совсем не понравилась Эрику, но смысла обижаться не было. К счастью, рядом был Рудольф, и мне стало немного легче».

Когда они все же «начали работать втроем», атмосфера, по воспоминаниям Сеймур, была бурной и неудобной – к тому же ночью ее бросили в одиночестве при температуре ниже нуля на улице у одного из самых дорогих ресторанов Торонто. Рудольф, который выглядел просто замечательно в меховой шубе и кашемировой водолазке, в очередной раз вспылил: метрдотель отказался провести их в зал, потому что на нем не было галстука. Схватив его за рубашку и ткнув его носом в меховой воротник, Рудольф закричал: «Чувствуешь? Если уж эта шуба не достойна твоего ресторана, его ничего не достойно!» После этого он выбежал на улицу и стал кидаться снежками в окно. В ужасе от его выходки, Эрик ушел один в другую сторону. Через несколько минут Рудольф поплелся по слякоти, чтобы забрать Линн. Вернувшись в отель, они прошли пустую парковку, усыпанную нетронутым свежевыпавшим снегом. «Ты умеешь делать снежных ангелов?» – вдруг спросил Рудольф, падая навзничь и раскидывая руки в стороны. Линн упала в снег рядом с ним, и они начали играть, как дети, наваливаясь друг на друга. Они пели, смеялись и швыряли снежки в небо.

Впоследствии возникшие между ними привязанность и доверие углубились. «Мы стали очень, очень хорошими друзьями, – писала Линн матери. – Своего рода клубом поклонников друг для друга». «Она просто сказочная, – говорил Рудольф телерепортеру. – Она сама себя делает, ведь, насколько мне известно, Канада ей не помогала». У них нашлось немало общего. Оба поздно начали, «понимая, что нам придется много наверстывать, и так будет всегда», каждый из них боролся с неподатливой, нестандартной фигурой; оба сочетали умственный метод самоубеждения с трогательной интуитивной незащищенностью. «Публике отдаешь больше, чем она понимает… это как в Колизее», – сказала Сеймур, и такой же точки зрения придерживался Рудольф. «Всякий раз, когда танцуешь, – сказал он, – танец должен быть сбрызнут твоей кровью».

Поскольку Эрик почти не обращал внимания на свою балерину, Рудольф, который выучил почти всю «Сильфиду», наблюдая за репетициями, взял на себя задачу репетировать с ней. «Я соглашалась не со всем, что он мне говорил. Мне казалось, что танец должен выглядеть легким, непринужденным, и не одобряла того, что у него танец выглядел тяжелой работой. У меня были свои принципы». Сеймур заметила, что Рудольф становится все беспокойнее. С каждым днем делалось яснее, что он сам хочет исполнять этот балет. Поэтому ни Линн, ни другие особенно не удивились, когда, выступив на премьере, Эрик «повредил колено». «Мы все знали, что он «донимает Эрика», – вспоминал один из солистов. – Просил, чтобы он сказался больным и дал Рудольфу шанс». На следующий вечер на сцену вместо Эрика вышел Эрл Краул, солист «Национального балета Канады», а когда Селия Франка и Бетти Олифант при Эрике обсуждали, кто еще в труппе способен заменить его, он перебил их, лукаво заметив: «Как насчет Рудика? Он все знает». Конечно, несмотря на то, что у него оставалось лишь два дня на то, чтобы отрепетировать весь балет – «примерно то же, что выучить «Гамлета» за выходные», – и несмотря на то, что незадолго до того он получил травму, поскользнувшись на льду, Рудольф забинтовал свою «наполовину сломанную ногу» и исполнил партию потрясающе уверенно. Для канадцев его замена стала «ярким и театральным ходом», но Эрик снова был подавлен оглушительным успехом Рудольфа. Эрик смотрел спектакль сбоку «с очень задумчивым видом», а затем, по словам Олифант, он пошел за кулисы, где заметили, что он «таинственным образом исцелился и совсем не хромает, несмотря на якобы травму ноги». С трудом протолкавшись в толпе поклонников, стоявшей у гримерки Рудольфа, он вдруг вышел из себя, угрожал разбить камеру одного из фотографов. Рудольф тем временем пребывал в превосходном настроении. Усталый, но расслабленный, он сидел в халате и хриплым после удаления миндалин голосом, но кротко отвечал репортерам. На вопрос, не подстроена ли травма «в качестве удобной отговорки для друга», он ответил уклончиво: «Сейчас расскажу, как было дело. Мистер Брун с самого начала попросил меня выступить, потому что ставить и танцевать одновременно ужасно тяжело. И он сказал: если бы ты мог приехать и выступить на премьере. И я сказал, что, конечно, приеду. Куплю билет и все остальное, приеду и буду танцевать».

На следующий день колено у Эрика «чудесным образом зажило». В паре с Луис Смит, которая дебютировала в главной роли, он дал лучшее исполнение в своей жизни: его 25 раз вызывали на бис против 19 раз Рудольфа. Эрик показал себя «по-прежнему непревзойденным мастером стиля Бурнонвиля». Сравнивая две трактовки, Ральф Хиклин из The Globe and Mail, хотя и восхищался сдержанностью Эрика, признавал, что Джеймс в более ярком и романтическом исполнении Рудольфа показался ему трогательнее. «Между Нуреевым и Сеймур чувствовалась страсть – не выходящая за рамки внешних приличий, – которой недостает в более холодной интерпретации Бруна… для него характерен сдержанный подход к мелодраматизму «Сильфиды», подход, который позволяет танцу говорить самому за себя».

Танцуя с Сеймур, говорил Рудольф, он ни на миг не забывал, что рядом с ним женщина; достаточно было смотреть, как она движется. Ее близость на сцене действовала на него как афродизиак – или, как он выразился на своем ломаном английском, как будто «небо опускается тебе на колени». И вне сцены она возбуждала его физически – «Он любил мою кожу», – и их взаимное сексуальное притяжение ощутимо в документальном фильме, снятом в то же время. В смешной маленькой шляпке-канотье поверх стрижки в стиле Мэри Куант, она бочком пробирается в переполненную гримерку, прижимается к Рудольфу и целует его в губы так томно, что он не сразу приходит в себя… Она берет бокал из-под виски. Бокал пуст. Рудольф с усмешкой хлопает ее по заду, и, пока она гладит его по голове, оглядывает ее с ног до головы. При ее авангардной одежде, круглом лице и больших, густо накрашенных глазах «Лилюшка» (как он ласково называл ее), наверное, напоминала ему Мению Мартинес, такую же самобытную личность. «Он обожал ее, – говорит Джорджина Паркинсон, – особенно ее независимость. Она была толстой… нонконформисткой… С ней он был по-настоящему нежен». Сеймур вспоминает: «Позже он говорил, что в самом деле пытался заигрывать со мной. Я ничего не понимала, что показывает, насколько наивной я была. И слава богу. Потому что это в самом деле расстроило бы меня. Если его отношения с Марго напоминали те, что сложились у Рудольфа со мной, большего и желать было нельзя. Они поистине священны, чего нельзя сказать о мирской любви».

Рудольфу приятна была, по словам Сеймур, и ее «некоторая русскость». Она училась в Канаде у русских педагогов; вытянутость и гибкость верхней части тела, ее широкие, плавные пор-де-бра и то, как ее руки, ноги и голова плавно двигались вместе, в унисон, напоминали критерии Вагановой. По мнению Кеннета Макмиллана, она отличалась «той же плавностью», что и Галина Уланова, благодаря чему Линн и стала его музой. Плавность Сеймур повлияла на его хореографию с самого начала, но в «Ромео и Джульетте», балете, который он в то время создавал специально для нее, казалось, что все элементы вырастают из ее тела, «как будто она нарисовала их в воздухе».

«Ромео и Джульетта» Прокофьева – балет, который Рудольф жаждал исполнить много лет. Через Виктора Рону он пытался обхаживать первого хореографа балета, Леонида Лавровского, который в ноябре 1963 г. даже согласился поставить свой балет в Ковент-Гардене. Правда, год спустя Лавровский отказался, сославшись на отсутствие времени. Зато Аштон, который ранее создал собственных «Ромео и Джульетту» для датчан, решил поручить постановку нового балета в трех действиях внештатному хореографу. Макмиллан с готовностью откликнулся на трудную задачу. Декорации он поручил Нико Георгиадису, а за образец взял хулиганскую театральную постановку Франко Дзеффирелли, которая в 1960 г. шла на сцене лондонского театра «Олд Вик». В постановке Дзеффирелли играли Джуди Денч и Джон Страйд. «Кеннет был решительно настроен на то, чтобы его балет, полный решительной энергии, изобиловал тем же важнейшим акцентом на юности». Правда, на роль Ромео для Джульетты – Сеймур хореограф выбрал не Рудольфа (чья кошачья пластика, по мнению Макмиллана, делали его идеальным Меркуцио), а «мальчишку-кокни» Кристофера Гейбла.

Такой выбор никого особенно не удивил. Макмиллан не только уже создал мастерскую сцену на балконе для передачи канадского телевидения, где снялись Сеймур и Гейбл. Все знали, что ему лучше всего работается со своими любимыми исполнителями. Благодаря тому, что Линн и Кристофер нравились ему как танцоры и он им доверял, он поощрял их вносить в постановку собственные идеи, а когда балет начал приобретать очертания, они втроем стали неразлучными, «проживая вместе каждый миг балета – «нашего балета». Хотя Линн очень любила Рудольфа, она была признательна за то, что ее партнером стал Гейбл, с которым она чувствовала себя бесстрашной. «Мы были способны исполнять смертельные номера, потому что каждый из нас интуитивно понимал, что собирается делать другой». Ее Джульетта, по версии Макмиллана, должна была стать движущей силой всего спектакля – «современная свободная натура, которая точно знает, чего хочет, и готова рискнуть всем, чтобы получить желаемое». Такая трактовка по умолчанию исключала Ромео, которого Сеймур называет «опасным». От Гейбла, который идеально оттенял ее безудержную энергию, требовалось одно: оставаться самим собой, здоровым, красивым, мягким и уравновешенным. Вместе с по-юношески пухленькой Сеймур Гейбл казался именно таким подростком с Кингс-Роуд, которых позже Дзеффирелли выберет для своего фильма 1968 г. 15-летнюю Оливию Хасси и 16-летнего Леонарда Уайтинга из Палмерс-Грин. Как написали в журнале Vogue, «ни один из танцоров не соответствует балетным клише. Они просто разбивают сердца».

«Ромео» определенно разбил сердца – сердца трех его создателей. Незадолго до премьеры Дэвид Уэбстер позвал их к себе домой, на Уэймаус-стрит, и объявил, что хочет изменить состав участников для премьеры. Напомнив им постановку Лавровского 1956 г., где Джульетту танцевала Уланова, «которую позже сменили другие прекрасные танцовщицы», он объявил, что на премьере в роли Джульетты выйдет прима-балерина труппы в своем знаменитом содружестве с Нуреевым – «указ, против которого были бессильны любые мольбы». От потрясения Макмиллан лишился дара речи. «Он понимал, что ему придется мириться с Фонтейн и Нуреевым, но не на премьере, – сказал Джон Тули, бывший свидетелем той сцены. – В то ужасное утро в доме Уэбстера его как будто поразило молнией. По-моему, они совершили огромную ошибку».

Почему же Аштон, художественный руководитель труппы, не оспорил решения Уэбстера? Возможно, в некоторой степени он боялся чрезмерного возвышения своего младшего соперника, хотя раньше он всегда поддерживал Макмиллана (он сам поощрял его поставить новых «Ромео и Джульетту», хотя вполне мог бы восстановить свою собственную версию). Очевидно, в том случае возобладали практические соображения руководства: Марго нужен был новый балет для американских гастролей, и, как говорил сам Аштон членам правления в сентябре предыдущего года, для этой цели прекрасно подойдет балет «Ромео и Джульетта» Макмиллана. Впрочем, хореограф искренне верил, что постановка станет не просто «подпоркой» для пары Фонтейн – Нуреев. «Ромео и Джульетта» стали для него очень важной вехой, и он надеялся, что в балете блеснут все пять составов. Как он сказал Линн и Кристоферу, «в этом балете успех ждет всех. Никто не потерпит неудачу». Но, как заметила Линн, «Фред утешал нас холодно. Хорошо, что он хоть что-то нам сказал; все остальные продолжали жить так, словно ничего не случилось. По-настоящему нам сочувствовали только Марго и Рудольф. Оба они отнеслись к произошедшему очень хорошо – поистине божественно. Но от них ничего не зависело»[86].

Поскольку хореограф находился на грани срыва, разучивать роль с Марго пришлось самой Линн. Если не считать эмоционального напряжения, процесс шел необычайно трудно. Из-за того, что Марго была свойственна индивидуальная манера исполнения, идеально подходившая к классическому репертуару, когда все «тает, течет и переходит в мощные па», ей трудно было исполнять более современные партии. Что еще важнее, романтизм Марго шел вразрез с новым реализмом Макмиллана, своего рода английской версией итальянского «веризма» Дзеффирелли. Определенные места специально создавались «почти отталкивающими, не красивыми», например, рвота Сеймур после того, как она принимала яд, настолько мощная, что ей приходилось вставать на пуанты; или то, как ее тело превращалось в безвольный, тяжелый труп, который мешком падает вниз, – такое исполнение не вписывается ни в один балетный лексикон. Марго, по словам Линн, «инстинктивно приспосабливалась». Вместо того чтобы осмелиться, застыв, сидеть на краю кровати во время долгого, бурного прокофьевского музыкального пассажа, она изображала внутреннюю борьбу в вихре танца. И умирать она предпочитала не в резкой, небалетной манере. Ее Джульетта, как написал один критик, принадлежит к числу ее «самых утонченных, самых идеальных образов». Но Макмиллану такое исполнение казалось настоящим вредительством.

«Мы старались угодить Кеннету, – объясняет Линн. – Но и Марго, и Рудольф вкладывали в новую постановку старые понятия». Особенно показательной стала сцена на балконе, для которой три создателя вполне сознательно придумали ряд диагональных вращений, создававших иллюзию постоянного движения. Обучая Рудольфа роли, Гейбл с огорчением заметил, как тот нарушает дуэт взрывом «двойных чего-то вокруг сцены». Отчасти, по словам Гейбла, все объяснялось тем, что действие недостаточно сосредотачивалось на Ромео, а Рудольфу хотелось поразить зрителей. С другой стороны, для Рудольфа не было ничего неестественного или старомодного в том, чтобы выражать всплеск возбуждения спонтанным, виртуозным танцем по кругу. Не таким оправданным стал его отказ от всех поддержек, например от «маятника», когда Джульетта свисает у него со спины, – как он считал, поддержки отбирают у него силы для сольной партии. В конце, слишком подавленный, чтобы бороться за сохранение целостности своей концепции, Макмиллан позволил звездам вносить изменения, хотя по-прежнему считал состав Сеймур – Гейбл своим образцом.

Конечно, Ромео в исполнении Рудольфа был кем угодно, но только не «славным, нормальным парнем», каким его задумал хореограф. Соединив в себе поэтичность Гилгуда с необузданной порывистостью Оливье, он электризовал зал с самого первого выхода на сцену. Закутанный в черную накидку, он медленно спускался по лестнице. Рудольф так глубоко погружался в роль, что, хотя он не двигался, казалось, будто его фигура произносит текст. И костюм он тоже сделал важным атрибутом роли; когда он стоял под балконом спиной к зрительному залу, накидка плавно спадала с него на землю – «так, чтобы почти можно было слышать биение его сердца». А штрихом, который по какой-то причине отождествлялся только с Рудольфом, стала его рубашка, которая раздувалась, когда он танцевал для Джульетты, что придавало ему дополнительные ускорение, энергию, силу и восторг.

И у Марго было мало общего со своевольной героиней Макмиллана. Джульетта – Сеймур сама решала свою судьбу, а не ждала, пока события пойдут своим чередом; по характеру она была близка Рудольфу, в то время как Марго была застенчивой и податливой по натуре[87].

В сцене на балконе, в то время как Линн передавала то, что Аластер Маколей называет «волной сексуального влечения», Марго стояла в «лунном свете», романтически поднимая руку к звездам. Но если ее па-де-де с Ромео был застенчивым и благопристойным, ближе к концу между ними возникало более мощное эротическое притяжение, чем даже в их кульминации из «Корсара». Стоя на коленях у ног Марго, Рудольф растопыривает пальцы и приподнимает подол ее платья, чтобы жадно поцеловать его, как будто его возбуждает сама ткань. Трепещущая Марго отталкивает его с инстинктивной скромностью и бежит в угол, но вскоре возвращается – ее сопротивление оказалось тщетным. Когда она уступает, Рудольф приподнимает ее за бедра, и она оказывается под ним; он снова и снова поднимает и опускает ее, и его шифоновая рубашка и ее плотное платье перетекают друг в друга, как жидкости. К концу зрительный зал уже не сомневается в том, что герои вступили в брачные отношения задолго до сцены в спальне.

Когда опустился занавес, громовые овации длились почти 40 минут. Конечно, Марго и Рудольф не были «милыми, ужасными детьми» Макмиллана. Но большинство зрителей понятия не имели, каким представлял себе балет хореограф; они были увлечены силой игры двух звезд. Однако среди танцоров антипатия распространялась «на всю труппу». Несправедливость «истории с «Ромео и Джульеттой» стала переломом для всех нас, – говорит Аннет Пейдж и добавляет: – Когда Кристофер и Линн танцевали в полную силу в большой студии, мы впервые видели то па-де-де. Они были настолько чудесны, что у всех ком подступал к горлу. Через два дня их место заняли Марго и Рудольф. Ни один из них не знал хореографии как следует, а Рудольф [у которого еще болела лодыжка после травмы в Торонто] почти все порицал. Я огляделась по сторонам и увидела почти на всех лицах выражение застывшего ужаса».

То, что людям посторонним могло показаться пустяковым случаем – обыкновенной перестановкой составов, – стало губительным для участников труппы. Они были потрясены той властью, какую демонстрировал звездный дуэт. Главным образом поэтому Макмиллан покинул «Королевский балет» и уехал в Берлин, где в 1966 г. стал художественным руководителем. Он забрал с собой «разбитую» Сеймур. В конце того же года Гейбл оставил балет и стал драматическим актером.

Премьера в Нью-Йорке стала двойным ударом. Посмотрев выступления всех пяти составов, Эндрю Портер из Financial Times выразил мнение многих, написав, что трудно не отдать пальму первенства Сеймур и Гейблу. Предсказуемо, что, несмотря на поддержку лондонскими критиками первого состава Макмиллана, Сол Юрок настоял, что на премьере на сцену выйдут Фонтейн и Нуреев. Юрока поддержал Аштон, сказавший Макмиллану, что он должен выпустить на премьеру звездный дуэт ради международного успеха. Такой шаг стал поистине губительным для труппы, так как публика не получила возможности познакомиться с другими молодыми солистами, но Юрок хорошо знал настроение Нью-Йорка: Фонтейн и Нуреев, самая знаменитая пара в мире, считались там «символами «Королевского балета».

На сей раз никаких попыток поделиться славой не делалось: Рудольф практически присвоил всю славу себе. Вдобавок к развороту на две полосы в Vogue с фотографиями Ирвинга Пенна и длинной статьи Клайва Барнса в The New York Times, и в Time, и в Newsweek появились «эксклюзивы» с иллюстрациями на обложках. Полный энтузиазма Билл Бересфорд, пресс-атташе «Королевского балета», «очень волновался» из-за того, что ему удалось надуть представителей двух американских изданий, убедив каждого, что звезда даст им эксклюзивное интервью. Уловка сработала в основном благодаря притворству Рудольфа. (Когда Барнс встретился с ним на позднем обеде неподалеку от редакции, танцовщик отказался от еды и на протяжении всей встречи вертел в руках бокал с «Негрони», а потом признался, что обедает второй раз за день.)

Судя по всему, куш сорвал Newsweek: портрет «нового Нижинского» в позе Ромео гораздо более соблазнителен, чем нечеткое, расплывчатое лицо на фотографии Сидни Нолана в Time. И в то время как Хьюберт Саал из Newsweek провел с Рудольфом всю ночь в центре, угощая «нового Нижинского» икрой в ресторане «Коннота», так щедро, что в отеле закончились ее запасы, а потом водил его по ночным клубам до 4.30 утра, не сумевшему подобраться к танцовщику представителю Time пришлось разбавлять репортаж пространными рассуждениями об истории балета. Зато репортеру из Time удалось мельком заглянуть в квартиру Рудольфа. Позолоченные томики Бальзака и Шиллера были произвольно разбросаны по гостиной среди моделей поездов и других игрушек: настольного футбола, йо-йо, пистолета, из которого можно было стрелять шариками для настольного тенниса, и прочих «эффектов, которые подчеркивают загадку танцовщика».

16 мая Рудольфа и Марго пригласили на передачу «Шоу Эда Салливана». Их появление вызвало такой фурор, что по требованию зрителей их пригласили на передачу еще раз, через неделю. Не случайно балет в Соединенных Штатах и во всем мире начал развиваться именно в то время; ажиотаж, вызванный их экстраординарной славой, превращал элитарный вид искусства в массовое развлечение. Многочисленные вызовы Фонтейн и Нуреева на бис – «им приходилось повторять чуть ли не весь балет, который они исполняли», – стали настоящим ритуалом для поклонников. Гораздо более демонстративные, чем английские зрители, американцы вопили от восторга и разрывали программки на тонкие полоски, посыпая ими сцену, словно серпантином. Эмоциональное воздействие было всепоглощающим; одна жительница Нью-Йорка по имени Мэрилин Лавинь, чья жизнь буквально переменилась после того, как она увидела выступление Рудольфа на гастролях, уверяла, что на его выступлениях погружалась в «состояние блаженства». Слова Лавинь о том, что она утратила все самосознание и слилась в коллективное бессознательное – «объединилась на духовном уровне, понимая невыразимое – как правда, как быть частью правды» перекликаются со словами Ницше о музыке Вагнера («Каждый человек не только объединился, воссоздался и слился с другим, – писал Ницше, – но совершенно сплавился»). Однако для большинства поклонников требовалось нечто более приземленное. В середине 1960-х гг. появились многочисленные «группи», фанаты, которые за год до Нуреева тысячами стекались в аэропорт имени Кеннеди, когда покорять Штаты прилетели «Битлз». Лето 1965 г. принадлежало «Роллинг стоунз», которым понадобилась полицейская охрана, чтобы сбежать от нескольких сотен вопящих девиц, окруживших театр. Тем временем и администрации Метрополитен-оперы пришлось вызвать конную полицию, чтобы Рудольфа не разорвали в клочья, – само по себе феномен, так как прежде никогда еще зрители, пришедшие на балет, не демонстрировали такую массовую истерию, которую обычно связывают с рок-звездами. Биограф «Роллинг стоунз» Филип Норман, должно быть, имел в виду Рудольфа, когда сравнивал Мика Джаггера с «балетным танцовщиком, обладавшим двойственной и противоречивой сексуальностью: лебединая шея и густо накрашенные развратные глаза, похожие на огромные выпученные глаза чучела рыбы». Во многом они были зеркальным отражением друг друга. Сесил Битон называл Джаггера «архангелом и сатиром… сексапильным и в то же время совершенно асексуальным». И Виолетт Верди, почти дословно повторяя его, называла Рудольфа «абсолютно непристойным и абсолютно священным… Он породил совершенно иной тип секса». Эротическая двусмысленность, исходившая от обеих звезд, была настолько мощно и волнующе физической, что оказывала влияние даже на самых стойких традиционалистов. Как выразился Дэвид Дэниел, «в шестидесятые с Рудольфом готовы были спать даже самые консервативные мальчики, которые ни до, ни после того не смотрели на парней».

Предчувствуя «британское Возрождение», владелица «Артура», первой супермодной нью-йоркской дискотеки, приурочила ее открытие 5 мая к приезду в город труппы «Королевский балет» и открытию первого парикмахерского салона Видала Сассуна на Мэдисон-авеню, источника шика 1960-х. Сибил Бертон создавала «Артур» по образцу лондонского клуба Ad Lib, чья громкая музыка и атмосфера вседозволенности сделала его любимым местом отдыха «Битлз» и других эффектных молодых бунтарей. В толпе, пришедшей на открытие, с друзьями Сибил по кино, театру и балету смешались «спонсоры знаменитостей и самые шикарные девушки». «Такие люди, как Стив Сондхайм и Ленни Бернстайн, вложили по тысяче долларов каждый, а кто-то пригласил всех моделей из агентства. Тайгер Морс явилась в платье с подсветкой. В тот вечер едва можно было узнать «серую валлийскую мышку», как выразилась Шелли Уинтерс, у которой Элизабет Тейлор недавно увела мужа. Платиновая блондинка, необычайно элегантная в розовом шелковом платье и страусовых перьях, она танцевала с Рудольфом, наслаждаясь вспышками камер. Рудольф, в твидовой спортивной куртке, был «прямым, как кочерга». Позже им завладела одна из моделей, «бойкая девица» по имени Сьюзен. «Он вообще не умеет танцевать, я хочу его научить», – нежно говорила она. Ведущая колонки сплетен New York Journal American Дороти Килгаллен наблюдала, как парочка извивается на фоне синих и красных вспышек стробоскопа, а затем, словно вуайеристка, последовала за ними в темный угол у телефонов, «где они могли без помех обниматься и целоваться, пусть даже там и не было настоящего уединения»[88].

Примерно через неделю, на посеребренной «Фабрике» Энди Уорхола на Восточной Сорок седьмой улице, Рудольф танцевал, сжимая в объятиях Дэвида Уитни, друга архитектора Филипа Джонсона, «молодого парня, который работал в Галерее Кастелли». Все собрались на вечеринку «Пятьдесят первых красавцев», но, так как в число гостей входили Теннесси Уильямс, Аллен Гинзберг и Уильям Берроуз, судя по всему, Уорхол, как всегда, предпочел видеть у себя не просто красавцев, а еще и тех, кто что-то собой представляли. Это была вечеринка, «когда звезды выходили, а суперзвезды входили», по словам Герарда Маланги, поэта, кинематографиста и «правой руки» Уорхола. Маланга, которого «группи» «Фабрики» Мэри Воронов вспоминала неизменно «одетым в черную кожу, с камерой в одной руке и хлыстом в другой». Маланга имел в виду людей вроде себя, пионеров художественного авангарда, «для которых жизнь была сценой 24 часа в сутки». Конечно, все так и было; больше людей смотрели на суперзвезду андеграунда Эди Седжвик, которая «выглядела красавицей и много смеялась с барабанщиком «Роллинг стоунз» Брайаном Джонсом», чем на Джуди Гарленд, чьего театрального появления из грузового лифта «Фабрики» на плечах пяти молодых людей, похоже, не заметил никто, кроме самого Уорхола. Он смотрел, как ее, слишком пьяную, чтобы идти без посторонней помощи, снова подхватили ее кавалеры, которые отнесли ее на диван, с которого она вдруг вскочила и закричала: «Руди!» «Она, спотыкаясь, зашагала вперед, протягивая руки к Нурееву, который закричал в ответ: «Джуди!» – и шагнул к ней. Так они и шли: шажок – Руди! – Джуди! – пока она не бросилась ему на шею».

Когда через двадцать лет его спрашивали о мании поклонников и «сумасшедшем доме» знаменитостей 1965 г., Рудольф сказал, что помнит только картины. «Не было возможности насладиться всем. Так трудно было садиться в машину и уезжать».

Только одно знаменитое лицо произвело на него впечатление – встреча продолжалась не больше нескольких мгновений и произошла у двери гримерки перед его нью-йоркским дебютом в «Жизели». «Какая-то странная дама прошла мимо моей двери, глядя на меня в упор. На ней был бархатный берет». Дама с овальным лицом, грустными глазами и гладкими волосами, которые в русском стиле кольцами спадали ей на уши, казалась ему странно знакомой. Потом он вспомнил. Мариэтта Франгопуло хранила на столе фото в рамке Ольги Спесивцевой, единственной танцовщицы Мариинского театра, о которой Баланчин отзывался с благоговением.

Ее сверхъестественная легкость и измученная душа сделали ее, возможно, величайшей исполнительницей роли Жизели. На протяжении двадцати двух лет Спесивцева находилась в американской психиатрической клинике, и лишь недавно ее спас оттуда ее друг, танцовщик Антон Долин, который перевел ее в дом отдыха в штате Нью-Йорк. Именно Долин привел за кулисы ту, кого он назвал «Спящей балериной», чтобы познакомить ее с Марго. Хотя Спесивцева сильно состарилась, а волосы цвета воронова крыла совсем поседели, она по-прежнему держалась и вела себя как гранд-дама. Несколько секунд они с Рудольфом смотрели друг на друга, ничего не говоря. «А потом она ушла».

Рудольф ужасно скучал по России. Он повел Дэвида Ричардсона, молодого танцовщика «Нью-Йорк Сити балета», который ему нравился, на вечеринку в «Эль Марокко», устроенную Жаном и Мэгги Луис, где было тесно от голливудских звезд. Вдруг он выбежал на улицу. Ричардсон побежал за ним, и они вместе прошли кварталов двадцать, а Рудольф предавался воспоминаниям. «Он говорил и говорил о своей родине; о своей матери. Я удивился – я понятия не имел, что в нем столько нежности и грусти. Я пробовал его расспрашивать, но, кажется, выставил себя полным дураком. «Ты ребенок, – сказал он. – Ты не русский и никак не сможешь понять».

В октябре в Лондон приехал Лео Ахонен, живший в одной комнате с Рудольфом в общежитии Вагановского училища. Он навестил Рудольфа по пути в Амстердам, куда его пригласили на должность главного солиста и балетмейстера. «Он пустил меня пожить в своей квартире. Две недели я спал на диване». Желая произвести впечатление на старого однокашника, Рудольф повел его в «Скотч» на Мейсон-ярд, «шумный ночной клуб», конкурировавший с Ad Lib, где Лео, буквально вытаращив глаза, слушал пароль, который надо было называть на входе, смотрел на «живую рыбу и очень-очень богатых людей». Трогательно защищавший его Рудольф буквально не отходил от него. «Я был у него подмышкой – он всегда хотел, чтобы я находился рядом». Позже они прошлись по Джермин-стрит, рассматривая витрины в поисках рубашек для Майкла Фиша и индийских платьев. Лео видел, что у Рудольфа «есть все» – «Мерседес-Бенц» за 10 тысяч долларов, толстая пачка новеньких фунтовых банкнот рядом с кроватью, – однако понял, что его друг несчастлив на Западе. Рудольф как будто завидовал Лео, потому что у того были жена и дети, а когда они начали говорить о России и Пушкине, он как будто потерял рассудок. Отвечая Лео, который упрекнул его в том, что он перестал общаться со своим учителем, Рудольф метнул на него сердитый взгляд: «Я все время разговариваю с Александром Ивановичем!» «Но ему пришлось уйти в переулок и немного поплакать. Он ничего не мог с собой поделать. Наверное, я ударил его прямо в голову [так!]».

На самом деле Рудольф почти никогда не разговаривал с Пушкиным. Если педагог случайно подходил к телефону, когда Рудольф звонил, Александр Иванович молча передавал трубку Ксении. «Все шло через нее, – подтверждает общая знакомая. – Именно Ксения разговаривала с ним и поддерживала отношения». Понимая, что в первую очередь он ответствен перед своими учениками, Пушкин, естественно, боялся, что любой контакт с Рудольфом поставит под угрозу его положение в училище. Кроме того, ему, наверное, просто трудно было бы говорить с Рудольфом, от потери которого он так и не оправился. «Александру Ивановичу было очень больно из-за того, что его лучший ученик предпочел уехать. А причин для отъезда он так до конца и не понял[89]. Слыша о Рудольфе самые разные слухи – «Я пьяница, я неврастеник», – Пушкин искренне верил в разлагающее влияние Запада. Когда ему показали фото в газете, на котором длинноволосый танцовщик выходит из лондонского клуба, он холодно усмехнулся: «Посмотрите на нашу девушку! Что он вообще делает на Западе? Чем, по его мнению, он там занимается?»

Отчуждение Пушкина могло лишь возрасти из-за того, что теперь у него появился еще один талантливый протеже, который и сам уже стал легендой в Вагановском училище. В сентябре 1965 г. Пушкин как-то вечером вернулся домой в приподнятом настроении и сказал Ксении, что он только что принял необычайно одаренного ученика. «Что, лучше, чем Рудик?» – цинично спросила она. «Он совершенно другой, – ответил Пушкин, – но не менее талантливый». В семнадцать лет Михаил Барышников казался совсем мальчиком с широко раскрытыми голубыми глазами. Невысокий, компактный, он оказался настоящей «бомбой замедленного действия», которая отличалась силой и точностью. У него получались практически невозможные по сложности элементы. Он не исполнял показные акробатические трюки, но поразительно расширял классическую форму. При всей его виртуозности каждое его движение, каждое па исполнялись с такой возвышенной и безупречной художественностью, что Клайв Барнс, который во время поездки в Россию наблюдал за студентом на занятиях, написал в дневнике, что он не встречал более совершенного танцовщика. Несомненно, Рудольф слышал о феноменальном новом ученике Пушкина: по словам Барышникова, «между Лондоном и Ленинградом шел постоянный обмен». «Мишенька», который спал на том самом диване, где Рудольф провел столько ночей, был теперь «гордостью» Пушкиных. И хотя, по мнению Ксении, он всегда оставался «Маленьким принцем» по сравнению с Рудольфом – «Большим принцем», для Александра Ивановича Барышников стал тем, кем никогда не мог стать Рудольф: олицетворением классического идеала.

Рудольфа по-прежнему больше всего заботило, как сохранить свою санкт-петербургскую школу. В постоянных поисках сильного и вдохновляющего учителя он в то время обратился к помощи рожденной в России Валентины Переяславец, которая была помощницей Вагановой в Ленинграде, а в 1960-х гг. работала в училище «Американского театра балета». Они познакомились, когда ее приглашали на три месяца преподавать в «Королевский балет» в 1963 и 1965 гг. Ее главной целью было «дать немного больше рукам… эпольман, руки, руки, руки… сделать каждый шаг плавным, [как] у кордебалета в «Баядерке». Крошечная, одухотворенная сторонница строгой дисциплины, Валентина Переяславец разделяла несколько качеств Пушкина. И она была немногословным педагогом, которая не верила в долгие поучения и подробный разбор. Поучительными оказывались показанные ею па и комбинации, даже упражнения у станка, которые казались притягательными, как миниатюрные балеты. Что еще важнее, она, как и Александр Иванович, всегда говорила Рудольфу правду. «Ему не нравится, когда после спектакля приходят и говорят: «Ты чудо. Ты красивый». Это для него не важно. Он всегда говорит мне: «Почему вы такая тихая? Скажите, что вам не нравится». И… он слушает… Я говорю: «Хочешь, скажу, что немного беспокоит мой взгляд?» И он отвечает: «Скажите». И я говорю».

Такой же откровенности он ждал и от педагога и хореографа «Джоффри скул» Эктора Зараспе, эксцентричного аргентинца, который с самого первого занятия дал понять, что в своем классе он – главный. Отказываясь готовиться к пируэту из четвертой позиции, Рудольф возражал: «Простите. В России принято делать пируэт со второй позиции». – «Простите, – возразил Зараспе. – Мы в Америке – с четвертой позиции». «Ему это нравилось, – вспоминает Зараспе. – Он любил, когда педагог требовательный». Но ни один из них не мог стать для Рудольфа настоящим наставником, способным дать ему такое духовное и интеллектуальное руководство, какое изливалось на него на улице Зодчего Росси, где, бывало, всю ночь спорили о классическом стиле, костюмах, прошлых постановках – к ним он относился с благоговением. «Он так вдохновляет меня учить, – говорит Переяславец, – и он всегда использует свою подготовку, то, чему он учился на родине». «Он мой критерий, – добавляет Зараспе. – Я учу его манеру, его движения, его выражение». Но оба знали Рудольфа только как артиста, а не как друга. Как и Зараспе, который «старался не слишком приближаться», Переяславец намеренно сдерживала свою привязанность. «Потому что я не хочу его беспокоить… Я не хочу быть слишком дружелюбной».

Никогда раньше Рудольф не испытывал такого одиночества. В конце октября Эрик написал ему из Чикаго, сокрушаясь из-за разделяющего их расстояния: «Кажется, прошло ужасно много времени с тех пор, как я видел тебя, чувствовал тебя и смотрел на тебя… Иногда мне чудится, будто наше знакомство – всего лишь сон… но я желаю тебе и молюсь, чтобы у тебя было все хорошо и ты был счастлив».

И с Марго они виделись нечасто; все свое свободное время она проводила в больнице Сток-Мандевилл с мужем. Когда состояние Тито перестало быть критическим, она сняла номер в посредственном отеле в Эйлсбери. После спектаклей она садилась в поезд, приезжала в отель, ужинала сэндвичами и спала в отеле до шести утра, а потом шла в больницу и кормила Тито завтраком. Ночевала она в дешевом номере с узкой кроватью, с общим туалетом и душем в конце коридора – какое мрачное существование для прима-балерины! Все, кто наблюдал за ней, восхищались самоотверженностью Марго. Одним из очевидцев был камердинер супругов, Буэнавентура Медина: «Все думали, что, если его парализует, она просто будет платить за хороший уход и все. Но она сказала: «Нет, я покажу всему миру, что могу танцевать и одновременно хорошо ухаживать за мужем». Так она и поступала – вплоть до самого конца».

Семейству Ариас преданность Марго казалась естественной для настоящей латиноамериканской жены, но отдельные скептики находили ее «резкий разворот от скорого развода к самопожертвованию» лицемерием или, по крайней мере, работой на публику.

«Тито не хотел, чтобы она была с ним, так в чем смысл? – спрашивает Джоан Тринг. – Вся эта ситуация раздражала Рудольфа, как и меня». Однако Марго не притворялась, не играла – она получила что хотела: Тито все время был с ней рядом, и она могла изливать на него любовь и преданность. Теперь она больше не страдала из-за его измен, а чувство долга у нее было таким же безусловным, как и ее преданность балету. Но как в такую картину вписывался Рудольф?

Чаще всего ему приходилось ужинать в одиночестве. Ему нравился ресторан La Popote на Уолтон-стрит – готовили там посредственно, зато официанты были исключительно красавчиками; или The Casserole на Кингс-Роуд, в котором имелась дополнительная приманка. Там в цокольном этаже разместился один из первых лондонских гей-клубов, «Жиголо». Как-то вечером Рудольф заказал в La Popote свой обычный стейк, когда его взгляд упал на брюнета с красивым классическим лицом – типаж Жана Маре или Эрика Бруна, если бы у того были черные волосы. Рудольф смотрел на него в упор, не улыбаясь, но, заметив, что официант собирается принять у молодого человека заказ, он подозвал его и что-то написал на обороте меню. Там оказалось всего одно слово: «Привет».

Кит Бакстер сразу понял, кто перед ним. Он был актером и за два года до того едва не снялся вместе с Рудольфом в крупнобюджетном фильме на библейский сюжет; режиссерами должны были стать четверо известных людей, в том числе Орсон Уэллс[90].

Два года спустя в ресторане La Popote Кит, не показывая виду, что Рудольф его интересует, начал беседовать с каким-то критиком, сидевшим за соседним столиком. В углу наискосок от них сидели Фрэнсис Бэкон и его спутник в форме матроса торгового флота. Матрос так напился, что едва не падал со стула. Рудольф расплатился по счету и одновременно заказал еще кофе. Когда он увидел, что молодой человек тоже просит счет, он немедленно встал и вышел. Садясь в свою машину, Кит увидел, как мигнули фары «мерседеса», стоящего напротив. Рудольф тронулся с места, убедился, что Кит следует за ним, и они поехали в Белгрейвию.

Квартира оказалась удобной, но стандартной и безликой. Когда Рудольф пошел на кухню, чтобы налить им выпить, Кит сел. Шли минуты. Он снял туфли, когда открылась дверь и вошел Рудольф, совершенно голый, с двумя стаканами водки. «Не дав мне даже пригубить, он лег на живот на ковер. Все произошло довольно механически. Потом он сразу встал и ушел в другую комнату. Я ждал, что он вернется, но он так и не появился. Мне показалось жаль зря расходовать «Столичную», поэтому я выпил свою водку, а заодно и его».

Надев одну туфлю (только ее до того он и успел снять), Кит отнес стаканы на кухню и приготовился уходить. Когда он брал ключи от машины, неожиданно появился Рудольф. «Никаких ключей. Ты остаешься», – сказал он.

«Я не хотел оставаться. Я не знал, хорошо ли он меня понимает, и посоветовал ему нанять робота. Кроме того, в тот день он танцевал, и от него пахло потом. «Ты остаешься», – повторил он, пряча мои ключи за спину. Когда он улыбался, он делался неотразимым; шрам на его верхней губе делал его похожим на уличного мальчишку. Я пошел в ванную и включил воду. Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами. Я велел ему сесть в ванну и вымыл его. Он смеялся и плескал в меня водой, но нашел все происходящее очень возбуждающим, как и я. Я вытер его и положил полотенце на постель; когда он лег на него, я намазал его детским лосьоном. У него была мускулатура атлета; только ноги танцовщика были слегка изуродованы. Я перевернул его. Конечно, у него была красивая спина, и он по праву гордился ею».

Небо уже светлело, когда Кит ушел домой. Рудольф не спрашивал, чем он зарабатывает себе на жизнь, а Кит не говорил, даже не упомянул, что у них есть общий знакомый, Уэллс. «Я в самом деле больше не собирался видеться с ним». Они обменялись телефонами, и через несколько дней Рудольф позвонил.

Приехав к нему на квартиру, Кит обрадовался, застав там двух молодых людей – симпатичную девушку и ее не менее симпатичного мужа. Нелли Лидделл работала бухгалтером в модельном агентстве, а Тони, уроженец Бермондси, типичный кокни, был художником. Они были поклонниками, которых Рудольф буквально подобрал как-то вечером у служебного входа. Они шли по Флорал-стрит после спектакля, как вдруг рядом с ними остановилась машина с откидным верхом, за которой гналась вопящая толпа. «Садитесь, – велел Рудольф. – Мы едем ужинать». Они поехали в La Popote, где провели почти весь вечер, просто глядя друг на друга – не только из-за языкового барьера, но и из-за того, что супруги были поразительно красивыми. Нелли, миниатюрная почти как балерина, носила мини-юбки чуть шире пояса с сапогами Anello & Davide, а брючные костюмы в мужском стиле она полюбила задолго до смокингов Сен-Лорана. У Тони были длинные волосы цвета воронова крыла, одевался он не менее броско, чем его жена. И он тоже отличался андрогинной красотой 1960-х. По их словам, познакомившись с Рудольфом, они «как будто встретили родственную душу».

Поскольку Тони и Нелли жили неподалеку и оказались такими хорошими товарищами, Рудольф начал часто видеться с ними. Бывало, они ходили вместе в кино или танцевали в Ad Lib. Время от времени Тони брал у Рудольфа какие-то вещи поносить. «Вот гад!» – говорил он, потому что я выглядел в этом гораздо лучше. Но он никогда не пробовал заигрывать со мной – он знал, что у нас с Нелл все серьезно».

В каком-то смысле они стали для Рудольфа лондонской версией ленинградских близнецов Романковых: молодые, веселые, однако способные дать Рудольфу домашний уют, по которому он так скучал. Даже когда они переехали жить в муниципальную квартиру в Клэпеме и территориально оказались дальше от него, Рудольф по-прежнему ездил к ним в гости. «Он заходил поесть; мы сидели на полу и хохотали. Может быть, из-за того, что мы тоже выросли в бедности, мы хорошо понимали друг друга. По-моему, для него мы были как сестры или друзья, по кому он скучал».

Если они ходили в ресторан, Тони настаивал на том, чтобы платить за всех троих. «Но у меня много денег», – возражал Рудольф. А мне было все равно. Я не собирался тянуть из него».

Он приглашал Нелли и Тони пожить в его монакской квартире, но проезд туда был им не по карману. Они не льстили ему; и его высокопоставленные поклонники не производили на них большого впечатления. Как-то вечером они сидели у него в гримерке вместе с Ли Радзивилл; Рудольф попросил Тони проводить княгиню к служебному входу. «Если уж она сумела пройти сюда, то и выход найдет сама», – решительно ответил Тони. Супругам нечего было предложить Рудольфу, кроме своей дружбы, простой, трогательной, которая продолжалась, по их словам, «пока он не осознал, что такое деньги».

В тот первый вечер с Китом Рудольф оставил трех гостей, а сам вышел в другую комнату, услышав телефонный звонок. Ему звонила Фарида из Ленинграда. Из вежливости Кит спросил, что рисует Тони – пейзажи или портреты. «Дома», – ответил Тони. Он был художником и декоратором. Нелли посмотрела на Кита исподлобья: «Я могла видеть вас по телевизору?» На той неделе Кита действительно показывали по телевизору – он снялся в детективном сериале. Когда больше часа спустя вернулся Рудольф, Нелли сообщила ему, что Кит – актер. «Он удивился, что я не сказал ему об этом сам». Потом все вместе отправились ужинать в La Popote. Хотя вначале Рудольфу было приятно везде водить с ними Лидделлов для поддержки, вскоре он начал встречаться с Китом наедине, оценив его ум и чувство юмора. Кит вспоминает: «Я повел его на «Детей райка», и он был очарован. Но ему нравились и фильмы про Бонда, и фильмы из серии «Так держать!». Я уговаривал его сходить на стадион «Туикенем», чтобы посмотреть игру Уэльса и Англии, но он и слышать ничего не желал».

Однажды вечером, когда они катались на лодке по Серпентайну, их лодка столкнулась с другой, в которой сидели четверо мужчин, буйных и громогласных. Рудольф испугался и захотел уйти. Начинался дождь; такси поблизости не было, поэтому они пошли пешком на угол Гайд-парка, и Кит повел его в Эпсли-Хаус, бывшую резиденцию герцогов Веллингтонов, где у входа стояла колоссальная белая мраморная статуя голого Наполеона – трофей Веллингтона, – вокруг которой вилась винтовая лестница. Кит начал подниматься, Рудольф следовал за ним. С широкой улыбкой он показал на огромные изгибы ягодиц императора. «Смотри! Это я!» – воскликнул он, отчего Кит прозвал его «Модестович», что его очень смешило.

Если ему не хотелось возвращаться к себе, Рудольф останавливался в квартире Кита в Вестминстере, на набережной Темзы; он поражал уборщицу странными предметами белья, которые он бросал в стирку – бандажами и трико, которыми он заваливал ванную комнату. Они слушали музыку, пили «Столичную» – по две бутылки за ночь. «Рудольф, напившись, делался очень грустным – такая типично русская меланхолия». Много времени они проводили и в постели. Кит показал своему «очень способному ученику», что заниматься любовью можно дольше пяти минут. В сексуальном плане он нашел Рудольфа весьма неискушенным; его удовлетворяла любовь по одному определенному шаблону: «Со мной, во всяком случае, он был ужасно пассивным… секс был энергичным и волнующим, но мне всегда казалось, что в глубине души он ждет, чтобы я подавлял его, а потом, заставив себя сдаться, он испытывал удовлетворение. В нем чувствовалось… внутреннее одиночество, чувство отверженности, которое он никак не мог преодолеть, и он провоцировал такой бешеный эротизм, чтобы ненадолго спрятаться от своего одиночества. В то время я ничего не анализировал; все проходило просто великолепно, но утомительно. Но, оглядываясь назад, я задумывался, какая потребность выражалась в нем, почему он хотел, чтобы с ним обращались с такой дикостью. Потом, закинув одну мою руку себе на плечо, он засыпал – быстро и глубоко, как ребенок. Однажды он разбудил меня среди ночи; он оживленно говорил во сне по-русски и лягался».

Кит знал об Эрике, который не представлял для него угрозы. «Рудольф, бывало, говорил: «Как жаль, что я не могу тебя любить, Кит. Ты не влюблен в меня, и я не влюблен в тебя». И мы оба смеялись». Однако, чем дольше Кит виделся с Рудольфом, тем больше сознавал, насколько тот одинок. «Из-за того, что его английский находился в зачаточном состоянии, он не мог вести светских бесед, не мог сплетничать и легко обмениваться мыслями, поэтому он не мог стать своим для других танцовщиков. Когда они бывали с другими, Кит заметил, что Рудольф пользовался своим природным высокомерием, чтобы скрыть, что он почти не понимает того, о чем все говорят. Казалось, он боится продемонстрировать недостаток воспитания: «Он косился на меня, чтобы понять, какими ножом и вилкой пользуюсь я. В те дни он казался уверенным только на сцене или когда мы оставались одни. На сцене и в постели он был вне классов. Мне казалось, что ему отчаянно недостает общества его ровесников».

Весной 1966 г. Рудольф вернулся в Вену. Он попросил Линн Сеймур приехать из Берлина и танцевать с ним в «Лебедином озере». Кроме того, он хотел воспользоваться студийными возможностями труппы, поставив что-то свое. Балет «Танкреди», премьера которого в Государственной опере прошла 18 мая 1966 г., отчасти сохранил название оригинального произведения Ханса Вернера Хенце «Танкред и Кантилена». Рудольф поставил более короткую, отредактированную версию пьесы, написанной в 1952 г., на новое либретто Петера Чобади. Хенце с радостью согласился бы и сам сотрудничать с Рудольфом, но утверждает, что танцовщик «не сделал ни одной попытки» связаться с ним[91]. Это кажется странным и нехарактерным. Вначале Рудольф собирался поставить балет в стиле Баланчина – «может быть, на музыку Стравинского, без сюжета и очень классический». Поскольку Хенце считался самым видным современным европейским композитором своего времени, похоже, что Рудольф ухватился за возможность испробовать свою версию такого музыкально-балетного сотрудничества, какое было у Баланчина со Стравинским. Двенадцатитонная строгость музыки подсказывала движения, явно взятые из балетов Баланчина на музыку Стравинского и Веберна. Более того, Михаэль Биркмейер вспоминает, как Рудольф специально включил в балет одну комбинацию, «чтобы побить Баланчина». Используя за образец группу трех муз в «Аполлоне», «он пытался сделать лучше, – говорит Биркмейер. – Но все закончилось тем, что он и девушки сбились в кучку. Он расхохотался и воскликнул: «Простите, мистер Би!»

Герой «Танкреди» был практически таким же, как Зигфрид в исполнении Рудольфа – «изгой, невротик». Вынужденный выбирать между целомудренным идеалом типа Одетты и откровенно соблазнительным «вторым женским образом», Танкреди разрывается на части до того, что его личность буквально разламывается пополам. Затем балет становится воплощением шизофрении, «музыкальной поэмой подсознания». Мрачные, перепончатые, испещренные жилами декорации Барри Кея словно олицетворяли человеческий мозг. Подобно «Лебединому» Рудольфа, «Танкреди» стал исследованием биполярной психики Эрика, а также постоянного конфликта между любовью и вожделением в нем самом. Пожалуй, балет был еще большим саморазоблачением, поскольку его героем стал мужчина, который больше не способен любить свой идеал, «потому что он никого так не любит, как самого себя».

Отвергая обвинения в своекорыстии, Рудольф говорил Джону Персивалю, что, начиная работать над «Танкреди», он «тщательно разделил музыку, чтобы дать равные возможности не только себе, но и всем остальным». Тем не менее восемь других мужских ролей казались отражениями героя, а не самостоятельными персонажами, и на протяжении всего балета едва ли был хоть миг, когда сам он не находился на сцене. Восхваляя потрясающе драматичное исполнение Рудольфа, даже его защитница Линда Дзампони вынуждена была признать, что балет озадачил как критиков, так и зрителей. Кроме того, сама хореография разочаровала многих. При таких мощных элементах, как в сценарии – акробатических пробежках, прыжках, человеческом батуте, стробоскопических рывках, – в балете не было признака личного или оригинального стиля. С такой точкой зрения согласен Михаэль Биркмейер: «Стиля не было. Рудольф очень быстро понял, что это не его путь, и перешел к таким постановкам, где он понимал, что делает».

Чтобы лучше подготовиться к постановке «Дон Кихота», Рудольф решил провести лето за чтением романа Сервантеса. Такой опыт писатель Мартин Эмис сравнивает с «бесконечным визитом к совершенно невыносимому старому родственнику, со всеми его грубыми шутками, грязными привычками, бесконечными воспоминаниями и ужасными дружками». Сам Рудольф терпеть не мог «Дон Кихота» Петипа, хотя тогда он вспоминал только совершенно не смешного, сбитого с толку клоуна. «Там столько всего, – удивлялся он, – а балет лишь скользит по поверхности. Я старался добавить многое из того, что я почувствовал в связи с книгой, например, впечатления от литографий Калло, но боялся вставлять слишком много комментариев. На самом деле там действительно много танцев, много серьезного и комического духа».

Конечно, именно то произведение Петипа трудно назвать шедевром. Подобно другим редакциям балета, поставленным в XIX в., балет сосредоточен на паре друзей детства из второго тома романа и оттесняет Дон Кихота и Санчо Пансу, его приятеля-толстячка, на второй план. Поскольку Петипа существенно перерабатывал балет на протяжении двух лет, трудно было вычленить изначальную хореографию. Поэтому Рудольф решил взять за основу своей постановки балет Кировского театра, который он хорошо помнил. Хотя он мог воссоздать почти все партии по памяти, ему удалось раздобыть снятый пиратским способом фильм, посланный ему Пушкиными[92] через одну канадскую танцовщицу, которая тогда училась в Ленинграде. Анна-Мария Холмс, которая также контрабандой вывезла полный сценарий, утверждает, что постановка Рудольфа почти не отличается от фильма. «Только там, где получился разрыв из-за того, что меняли пленку, он придумал что-то свое».

Желая, чтобы его «Дон Кихот» был даже более грубовато-комичный, чем версия Театра имени Кирова, Рудольф решил поручить Джону Ланчбери «впрыснуть» в партитуру Минкуса более легкомысленные мелодии. Кроме того, он решил восстановить подлинные испанские танцы – он считал их такими же важными для успеха балета, как сочность слов Сервантеса на его родном языке. Для начала он попросил своего педагога Эктора Зараспе, бывшего танцовщика Антонио, показать ему хоту, фанданго и сегидилью – «где расставлять акценты, выражение, положение тела». Кроме того, он очень хотел заручиться помощью Хайнца Маннигеля, молодого танцовщика, который показывал ему настоящее фламенко еще в 1959 г., во время гастролей в Восточной Германии. Хайнц, к тому времени тоже сбежавший на Запад, танцевал в Гамбурге и с помощью Марики Безобразовой приехал в балетную летнюю школу в Кельне. Впечатленные ее обучением, он и его жена-танцовщица решили пройти отбор на Международный балетный фестиваль, который Марика ставила в середине июля к празднику в честь столетия Монте-Карло. «Рудик был в студии Марики с Эриком Бруном. «Боже мой, – сказал он, – Хайнц! Это ты!» Он пригласил меня к себе домой, возил меня в своем старом «вольво». Хайнц не очень хорошо говорил по-русски и еще хуже по-английски, поэтому они почти не разговаривали – «между нами больше выражалось чувствами… взглядами, улыбками». Оба, наверное, гадали, удастся ли восстановить их дружбу семилетней давности. Правда, в том случае у Рудольфа в голове имелся вполне четкий план. В декабре он собирался показать премьеру первого варианта своего «Дон Кихота» в Вене[93], но он с самого начала собирался поставить балет для австралийской труппы (ему удалось осуществить свой замысел лишь в 1970 г.). Танцовщикам не только хватило сил и нахальства, чтобы реанимировать эту «старую боевую лошадь», но ему казалось, что фламенко в исполнении Хайнца могло придать балету изюминку, граничившую с безумием. Не случайно фламенко в свое время произвело такое впечатление на Петипа[94]. Однако вместо того, чтобы просить Хайнца о помощи, Рудольф сделал ему странно нереальное предложение.

«Приезжай в Австралию! – просил он. – Ты поставишь «Дон Кихота», а я стану твоей приглашенной звездой».

Хайнц вспоминает: «Я еще подумал: это слишком много для меня. Я танцовщик. В Восточной Германии я прослушал педагогический курс, но никогда еще не ставил балета. Он был очень настойчив. Он в самом деле верил в мое творчество и все повторял: «Хайнц, ты должен это сделать. Для тебя это будет очень полезно. И я тоже буду рядом!» Но я никогда не задумывался о больших возможностях: мне было всего двадцать пять… да и жена не захотела бы ехать в Австралию – я думал лишь о том, чтобы быть счастливым».

В тот день в Ла-Тюрби был и Эрик, который отнесся к Хайнцу сдержанно, но вовсе не враждебно. Проведя последние три месяца в Риме, где он танцевал, преподавал и ставил новые произведения, он приехал на юг Франции в состоянии, близком к краху. Он проводил шесть недель в Каннах с другом-танцовщиком, но через несколько дней стресс дал себя знать, и он тяжело заболел – у него время от времени возникали проблемы с желудком. Не успел он выздороветь, как приехал Рудольф. Понимая, что у него не хватит никаких эмоций, Эрик отказался остановиться у него в Ла-Тюрби. Расстроенный из-за того, что Эрик не соглашался приехать к нему домой даже на ужин, Рудольф как-то вечером неожиданно нагрянул в каннскую квартиру Арлетт Кастанье, близкой приятельницы Эрика. Они начали пить, и Эрик, который договорился поужинать с директором труппы «Харкнесс балет», вскоре вышел, оставив Рудольфа с Арлетт. «Делай все что хочешь с этим пьяным мужиком, – сказал он ей, – только не пускай его за руль». Придя в одурманенное любовное настроение, Рудольф бросился на Арлетт и попытался ее поцеловать. «Чудесная девушка с чудесным сердцем», она поняла, что ему «нужно утешение», и мягко уступала ему, усиленно подливая ему кофе, пока он не протрезвел настолько, чтобы ехать домой. На следующий день ей доставили огромный букет роз, и Эрик поехал в Ла-Тюрби. На обрывке любительского фильма, снятого Арлетт в их саду, запечатлен Рудольф в состоянии безудержной эйфории, когда он, на глазах у Эрика, который сидит с видом любящей покорности, изображает Айседору Дункан, вернее, русифицированную версию ее танца.

Прекрасное настроение у Рудольфа продолжалось недолго. Он просил Хайнца выступить в роли Хилариона с его Альбертом, так как они с Марго должны были танцевать на фестивале «Жизель». «Я говорил ему, что не могу, что в недостаточно хорошей форме.

Но любой отказ его только злил». Рудольф продолжал злиться. Несколько французских друзей, балетных танцовщиков, которые находились в Монте-Карло, были потрясены тем, как на репетициях Рудольф грубил Марго. «Он был совершенно невозможен!» (Розелла Хайтауэр); «Он называл ее «старой коровой» при детях» (Гилен Тесмар); «Il était odieux (он был отвратителен)!» (Иветт Шовире). Вместо того чтобы, как обычно, не обращать на его выходки внимания, Марго пришла в отчаяние и тихо плакала в ожидании своего выхода. «Но потом она вытерла глаза и вышла на сцену», – вспоминает Пьер Лакотт, который стоял рядом с ней за кулисами.

На самом деле в поведении Рудольфа не было ничего нового. Изменилось положение Марго. Поскольку ее семейная жизнь обернулась настоящим адом, ей очень нужно было время от времени бежать из своего мира на сцену. К сожалению, она вступала в самую мрачную фазу своей карьеры, начался период, когда «Королевская опера» начала систематически сокращать ее ангажемент. Руководство стремилось поощрять и продвигать молодых балерин, но поклонники Марго, особенно Кит Мани, который стремился ее защитить, рассматривали такое положение как «очень вредное для нее».

«То были ужасные дни, потому что все было таким всецело, полностью, позорно низкопробным. А в результате Рудольф пришел в замешательство и испугался, не понимая, как сохранить свое положение в труппе. Он довольно явно дистанцировался от Марго, например, убегал, как только заканчивались вызовы на бис. Никаких обычных «Не хочешь поесть?» Он выходил из театра и исчезал. Не сомневаюсь, его отношение ранило Марго, хотя она понимала его политическую подоплеку».

По словам Джона Тули, Рудольф начал намекать, что не хочет ограничиваться только одной партнершей – Марго. Ее необычайная способность к возрождению, которую ранее пробудил в ней он сам, постепенно угасала, и ей было все труднее поспевать за ним. По мнению Марики Безобразовой, в основном его агрессия по отношению к ней в Монте-Карло была «большим впрыском энергии». Она стала неопрятной и все больше полагалась на его поддержку, в то время как он все больше и больше ожидал, что его партнерша будет автономной. Если ему казалось, что партнерша слишком полагается на его выносливость и тем самым ослабляет его перед его собственными вариациями, он мстил (как сделал на декабрьском спектакле в Вене, когда едва не швырнул на пол Улли Вурер «не раз и не два, а в трех отдельных случаях»).

Карла Фраччи, балерина, которую он вначале счел «ленивой», говорит, что быть партнершей Рудольфа значило обладать совершенно другой дисциплиной. «Нужно было учиться стоять на собственных ногах, найти в себе силу, чтобы помогать ему, делать такую подготовку, в какой нуждался он». Они вместе выступали во время краткого пребывания Эрика на посту директора балетной труппы Римской оперы, но Фраччи, дива итальянского балета, не собиралась сносить такие оскорбления, какие терпела Марго. «Она прощала его, потому что он был молод, но мне хватало смелости говорить: «Хватит! Марго тебя избаловала!»

Хотя в тот период они с Эриком укрепляли то, что позже станет их знаменитым партнерством, Рудольфу тоже очень хотелось наладить отношения с Фраччи. Она была не только прекрасной танцовщицей, обладавшей безмятежной красотой Мадонны XIV в. в сочетании с блеском кинозвезды; она также была женой директора Джузеппе, или Беппе, Менегарри, влиятельной силы в итальянском искусстве. С точки зрения Фраччи, хотя она боготворила Эрика – ее «друга, партнера и учителя», – она понимала, что работа с Рудольфом существенно расширит ее возможности как артистки: с первым она чувствовала себя уверенно и безопасно – «Он представлял меня», – зато второй развивал ее технику. Виттория Оттоленги, выдающаяся итальянская балетная критикесса и историк балета, считала ее выступления в марте 1966 г. в Риме (Рудольф был ее партнером в «Сильфиде»[95], а Эрик – в собственной сцене на балконе из «Ромео и Джульетты») «самыми красивыми и волшебными». Вполне понятно, что тот короткий период стал огромным театральным событием; поклонники ночевали на улице в ожидании билетов, а в зрительном зале можно было увидеть таких знаменитостей, как Элизабет Тейлор и Ричард Бартон. В то время, говорит Менегатти, существовало большое соперничество между Римской оперой и Ла Скала: «Один театр неожиданно набрасывался на репутацию другого». Супруги воспользовались этой ситуацией, когда руководство Ла Скала прибыло в Рим, чтобы посмотреть представление. «Мы нажимаем, мы очень хотим, чтобы Рудольф поставил балет в Милане».

Приглашение не могло прийти в лучшее время. Директором Государственной оперы в Вене стал Вацлав Орликовский, с которым Рудольф столкнулся во время съемок «Призрака розы» в 1961 г. После «Дон Кихота», заказанного Рудольфу Аурелом Миллошем, Орликовский больше не собирался иметь с Нуреевым дела. Рудольф сам задумал поставить «Спящую красавицу» в Ла Скала; этот балет помог и Баланчину, и Аштону как хореографам, и он считал, что «Спящая красавица» станет такой же ступенькой для него. «Когда знаешь эти балеты, ты знаешь, что есть что в хореографии. Только до определенной точки можно сделать что-то свое. Петипа учит. Это так. То – эдак. Он – основа всех балетов». Опыт постановки и провала оригинального, собственного произведения закалил его дерзкое отношение к классикам: «Мой долг быть правдивым к Петипа». Для постановки в Ла Скала он не планировал никаких радикальных отходов или даже купюр. «Спящая красавица», по его словам, это «Парсифаль» в мире балета… очень длинная и очень роскошная постановка». Он хотел, чтобы его версия сопровождалась таким же успехом, как и великая опера.

Хотя его часто представляют балетом-феерией – поэтому Рудольфу так не нравилась фривольность в духе «Фоли-Бержер» в редакции де Куэваса, – чересчур подробный оригинал в свое время критиковали за излишнюю серьезность. Рудольфу казалось важным, чтобы балет вышел по-настоящему царским: это не только укрепляло действительную связь между ним и Императорским Мариинским театром, но отражалось в пышности и величии самого балета – Александер Бланд называл его «особенным русским блеском мехов и бриллиантов, так чудесно переданным в партитуре». Вполне естественно, дизайнером был выбран Нико Георгиадис, хотя Рудольфу не особенно понравились его декорации для венского «Лебединого озера». «Впервые я ставил нечто классическое, и мне казалось, что все слишком сжато». Тем не менее навевающие задумчивость, мрачные декорации стали шагом в сторону «Ромео и Джульетты» Макмиллана 1965 г. – пиром для глаз с именно такими архитектурной роскошью, богатыми текстурами и византийскими цветами, которые имел в виду Рудольф для своей «Красавицы». Он описывал Георгиадису более раннюю постановку Театра имени Кирова, которую он помнил, и они согласились на имперский русский подход. Дизайнер заметил, как «внезапно из Рудольфа вылезли внутренние, присущие ему русское барокко/ русский экспрессионизм».

Рудольф постоянно что-то предлагал: так, вспомнив виденный им черно-белый фильм «Петр Первый», он предложил начать балет с ужина в замке барона, чтобы цветами пролога были серый, серебряный и черный. Кроме того, он предложил сделать постановку необычной с точки зрения архитектуры, чтобы длинный стол стоял по диагонали сцены, а большая центральная лестница передавала монументальность сооружений за пределами авансцены – «огромный парк, огромная империя».

Конечно, танцорам было трудно выступать на таком пышном фоне, но и это было намеренным. Если «Спящая красавица» Рудольфа поражала своим богатством, танцовщики должны были демонстрировать английскую сдержанность, присущую Марго. За два месяца до того, пародируя подчеркнуто низкий, «разлапистый» арабеск балерины в Монте-Карло, он описывал его танцорам как нечто исполненное несравненной целостности, и пользовался им, чтобы продемонстрировать тот умеренный, сдержанный классицизм, который он хотел увидеть. «Он очень много в нас вкладывал, – сказала Фраччи, – но, должна признаться, он был очень требовательным, очень жестким. Однажды он дал девушке пощечину, и был большой скандал». Для Карлы ему не нужно было будить образ танцующей Марго – Марго и так была ее путеводной звездой. Еще студенткой Карла выходила на сцену Ла Скала в роли пажа в «Спящей красавице» с Фонтейн, и с момента первого радостного выхода Авроры она открыла свое истинное призвание. Марго, как говорит Монегатти, была «внутренним стимулом для Карлы» и оставалась ее «кумиром навсегда». Тем не менее ей, чрезвычайно пластичной танцовщице, было трудно сдерживать свой почерк, сводя все к прямым углам и «позам, похожим на фотоснимки», чего требовал Рудольф. Поэтому борьба самолюбий продолжилась[96].

Так как центральное место в «Спящей красавице» отдано Авроре, Рудольф, разумеется, не мог переделать балет так, чтобы он стал витриной для него самого. Однако он превратил второе действие, сцену охоты, в событие, где главным становится Принц, – и не случайно: Дезире, как отметила Арлин Крос, – это фантазийная версия «короля-солнце». Рудольф прочел переведенные на английский язык мемуары Сен-Симона и черпал вдохновение для создания образа из описаний причудливой, роскошной жизни в охотничьем домике Людовика. Рудольф, обладавший теми же магнетизмом, безжалостностью и огромным аппетитом к жизни и красоте, создал поистине реинкарнацию Людовика XIV, который всегда находился в центре внимания.

Придворные танцы в этом действии, как отметил один критик, «служат просто передышками для нашего героя». Несмотря на заверения Рудольфа в том, что он сохранит верность Петипа, он вовсе не собирался ставить классику XIX в., не расширив партию Принца. По примеру Константина Сергеева он добавил дополнительное соло, затем пошел еще дальше, присвоив себе музыкальный антракт Чайковского[97]. Таким образом, когда по традиции первая скрипка встает и исполняет свой пассаж, он исполнял пятиминутный танец, который, по словам Александра Бланда, был, «конечно, больше Нуреевым, чем Петипа по стилю». Насытив танец своими любимыми элементами, взятыми у Бурнонвиля, он изворачивается и поворачивается вокруг своей оси, изображая одновременно нерешительность и сосредоточенность на самом себе. Впрочем, танец показался многим довольно неуклюжей импровизацией. Карла Фраччи вспоминает, как Рудольф поспешно ставил его после одной их репетиции. Тогда как раз приехал Эрик, и Рудольф несколько раз интересовался его мнением, «но не думаю, что Эрик много говорил». (Молчание Эрика было явно осуждающим.) Поскольку принц Дезире продолжил «печальную династию, к которой принадлежат принцы Зигфрид, Альберт и Гамлет», эмоциональных монологов Рудольфа получалось слишком много. И все же Рудольф гордился своей «Спящей красавицей», поставленной для театра Ла Скала; он всегда считал ее самой успешной своей постановкой. Он признавался Найджелу Гослингу, как он был разочарован тем, что никто из «Королевского балета» не взял за труд посмотреть его постановку. На самом деле Джон Тули видел один спектакль в Милане: «Когда мы потом ужинали, Рудольф спросил, не переусердствовал ли он, и я сказал: абсолютно переусердствовал».

В ноябре 1966 г., узнав, что в Театре на Елисейских Полях будет выступать «Кубинский национальный балет», Рудольф помчался в Париж, надеясь, что с труппой приедет Мения Мартинес.

На генеральной репетиции он спрятался на балконе, заботясь о том, чтобы его не узнали. Увидев на сцене Мению, он попросил режиссера в антракте передать ей записку. За кулисы уже просочились слухи о том, что в зале Нуреев, и Мения в большом волнении прочла то, что Рудольф нацарапал на клочке бумаги: «Ко гда закончите, приходи в отель «Амбассадор». Я буду ждать тебя». Поняв, что происходит, Алисия Алонсо при поддержке своего мужа Фернандо запретила Мении уходить. Как танцовщица национальной балетной труппы она представляла свою страну. Нуреев – изменник Родины; кроме того, было известно, что он дружит с Жаклин Кеннеди[98]. Если Мения встретится с ним, то скомпрометирует не только труппу, но и подвергнет риску собственное политическое положение. (Это само по себе было важным. В сентябре 1960 г., когда Фидель Кастро и Н. С. Хрущев впервые встретились в Нью-Йорке, на роль их переводчицы выбрали Мению.) Мения не испугалась. «Мне все равно, – сказала она. – Даже если вы меня уволите, я пойду к нему. Он был моим лучшим другом». Из тупика ей помог выбраться друг, обладавший «влиянием на супругов Алонсо». Он вызвался сопровождать Мению.

Отель находился совсем недалеко от театра; они пошли пешком. У входа в «Амбассадор» ее ждал Рудольф. Увидев спутника Мении, он иронически поднял брови: «Кубинский КГБ?» – «Нет, – решительно ответила она. – Он мой друг».

После того как спутник Мении отошел, они бросились друг другу в объятия. Они еще стояли, «вцепившись друг в друга», когда мимо проходил балетный критик Клод Беньере: «Я увидел, как Рудольф ведет девушку в отель. Вид у них был такой, словно они намерены пробыть там три дня, не выходя наружу!» На самом деле они почти сразу же вышли и отправились ужинать. По пути к стоянке такси Рудольф заметил фотографа, который крался за ними. «Никаких фотографий! Никаких фотографий!» – зарычал Рудольф, закрыв голову Мении курткой. Он тихо пояснил: «Не хочу, чтобы они тебя обижали».

Под пальто на ней по-прежнему был репетиционный костюм, но, несмотря на ее возражения, Рудольф настоял, что поведет ее в «Максим». Ему было важно, чтобы она поняла, как изменилось его положение.

В ресторане он познакомил ее с Брижит Бардо, а позже они отправились в ночной клуб «Режина».

Как будто стремясь оправдаться, Рудольф почти сразу же начал объяснять, почему он остался на Западе, воспроизведя во всех подробностях сцену в аэропорту Ле-Бурже. Он надеялся остаться в Париже, сказал он, но французы не пожелали его оставить, боясь ухудшить отношения с Россией, и поэтому он уехал в Англию. Он рассказал, сколь многому он научился у Марго – «Она была для него как мать, сказал он» – и каким огромным откровением стала для него работа с Эриком Бруном. «Но ты Нуреев и пришел от Пушкина», – возразила Мения. «Да… но теперь я гораздо чище». Она «удивилась – да… очень удивилась», когда узнала от Рудольфа о его долгом романе с Эриком. «Эрик Брун был очень большой личностью, и я понимала, что Рудик наверняка захочет, чтобы он стал важным событием в его жизни». Рудольф рассказал и об их разногласиях, пояснив: им так тяжело находиться постоянно врозь, что Эрик наконец решил все закончить. «Все кончено, – сказал он, мрачнея. – Он любовь моей жизни, но все кончено». Ника кого театрального разрыва не было, продолжал он, и они навсегда останутся добрыми друзьями. «Но теперь, – продолжал Рудольф, – теперь я один».

«В тот миг я могла бы лечь с ним в постель: так чудесно было снова увидеть его. Он говорил, что во мне есть нечто особенное, чего он больше ни в ком не находил, а потом снова заплакал и сказал: «Я люблю тебя… Прошу тебя, Мения, оставайся со мной. Я хочу, чтобы ты осталась со мной». Тогда я поняла, почему Алонсо не хотели, чтобы я к нему шла»[99].

Рано утром Рудольф улетал в Вену – ему предстояло готовить труппу к своему «Дон Кихоту», – и из-за этого он еще настойчивее просил, чтобы Мения сопровождала его: ведь восемь лет назад именно в Вене он сделал ей предложение. «Но почему сейчас? – поинтересовалась она. – Мне всегда казалось, что ты сделал мне предложение только для того, чтобы уехать из России». – «Ну, теперь я по другую сторону и по-прежнему делаю тебе предложение», – тихо ответил он.

Первой ее мыслью было: завтра премьера «Кубинского национального балета», и она не имеет права подводить труппу. По зрелом размышлении мысль о бегстве с ним стала еще более «невозможной». Мения планировала, как только появится возможность, вернуться в Россию и танцевать в Театре имени Кирова или в Большом. «Я хотела подготовить там «Жизель» – на Кубе только Алисия Алонсо танцевала «Жизель». И для меня было очень важно сохранить свою свободу – продолжать карьеру танцовщицы».

Рудольф больше, чем кто бы то ни было, мог понять ее одержимость «только балетом, балетом, балетом» и потому продолжал сам себе противоречить. «Он все повторял: «Поехали… прошу тебя, поедем!» А потом: «Нет, я понимаю, что ты не можешь. Почему?» Мения ответила уклончиво: «Я не сказала ни да ни нет, а «потому что».

Они вышли из «Режины» в шестом часу утра, и Рудольф подвез Мению в ее отель. Она легла, но мысли у нее в голове путались, и ей было очень грустно. Она гадала, не совершила ли она ошибки, отказавшись уехать с ним. Правда, огромная слава Рудольфа не произвела на нее впечатления, а наоборот, «немного испугала». Кроме того, она четко осознавала, что не хочет провести остаток жизни, просто следуя за ним. «Через несколько дней я поняла: хорошо, что я ответила так, как ответила…» Для Рудольфа та сцена стала эпизодом, который больше не повторился. Больше никогда он так не стремился оживить прошлое, которое, хотя и было наполнено сладкой ностальгией, лишь усилило его убеждение, что оглядываться назад нельзя. Приехав на такси в отель «Амбассадор», он зашел внутрь – не для того, чтобы спать, а за вещами: нужно было успеть еще на один самолет и ставить еще один балет.

Глава 12

Дикая тварь

Как в старых романах, где добродетельной красавице непременно противопоставляется колдунья, например, принцессе Уне противопоставляется колдунья Дуэсса, повсюду сеющая разрушение и смерть, – у Мении имелась опасная соперница.

Необузданное дитя десятилетия, которую журнал Tatler выбрал «девушкой 1965 года», Талита Пол буквально «пригвождала мужчин к месту». Ее друг Кристофер Гиббс, тоже считавшийся «анфан терриблем», сравнивает ее смертоносное обаяние с Лулу у Ведекинда, очаровательной молодой женщиной, которая «возвела флирт в вид искусства».

«Талита была разной для всех, кто был в нее влюблен, так как у нее на тетиве имелось несколько стрел – молодая и сексуальная; развратная и старая; загнивающая аристократка; слабый хорошенький мальчик… и всеми она очень умело пользовалась. Она могла быть очень соблазнительной и очень трогательной, и в то же время… понимала, как с пользой применить свои качества».

Они познакомились на одной вечеринке в начале 1965 г., и Рудольф был совершенно сражен. Талита, родившаяся в Индонезии, обладала белоснежной кожей, высокими скулами и почти такими же глазами, как у него. Хотя он не находил ее особенно умной, Талита обладала интуицией и теплотой, и их немедленно потянуло друг к другу. Ее семья жила на Бали. В 1943 г. остров захватили японцы и интернировали их в ужасающие условия. Талита научилась воровать еду; иногда она делилась ужасными воспоминаниями о концентрационном лагере. Ее мать, которая так и не оправилась после испытаний, умерла в 1948 г., а отец, Виллем Пол, голландский художник, переехал в Англию, где вскоре женился во второй раз. Дочь Огастеса и Дорелии Джон, Поппет Пол, обладала утонченной яркостью обоих родителей, и воспитание Талиты изменилось почти за одну ночь в богемную идиллию. В переливчатом платье из Ливана или берберском свадебном наряде с шалью и холщовых туфлях с Кингс-Роуд, Талита, по сути, создала свой стиль, насыщенный, как писали в журнале Vogue, «ее собственными неподражаемыми фантазиями». Ее можно считать одной из первых лондонских хиппи. (Когда Рудольф пригласил Талиту на королевский гала-концерт, ему пришлось просить Джоан Тринг одолжить ей что-нибудь подходящее из одежды.)

Гиббс говорит, что на него произвело сильное впечатление то, как Талита одержала верх над своим прошлым. «Она была ослепительной и утонченной, но вместе с тем очень ранимой и очень испорченной». И хотя на самом деле он видел в ней изысканное, андрогинное отражение самого себя, Рудольфа еще никогда так эротически не возбуждала женщина – он признавался нескольким знакомым, что хочет жениться на Талите. Впрочем, он сам так же обворожил ее. Когда Клаус фон Бюлов, сосед Рудольфа по Белгрейвии, пригласил их обоих к ужину, Талита заставила его обещать, что он посадит их рядом. По какой-то причине Рудольф в тот вечер прийти не смог, и вместо него фон Бюлов пригласил сына своего компаньона Дж. Пола Гетти. Жребий был брошен: Дж. Пол-младший влюбился, как только увидел Талиту, женщину, которая «едва не сломала ему жизнь». В декабре 1966 г. она стала миссис Пол Гетти. Замуж она выходила в белой мини-юбке, отороченной норкой. Пара жила между Римом и Марракешем, где они купили дворец XIX в. в Старом городе. Вскоре они подружились с Ивом Сен-Лораном и его партнером Пьером Берже, которые также купили себе дом в центре Марракеша. Мгновенно возникшую симпатию между Сен-Лораном и Талитой Берже назвал неизбежной – такой же неизбежной, как «очень, очень тесная связь», какую он наблюдал между ней и Рудольфом: «У таких людей, как Талита, Рудольф и Ив, одинаковое чутье – то же восприятие жизни и более-менее одинаковое поведение. Это декаданс, нечто среднее между Бёрн-Джонсом и Россетти. Для таких людей остальной мир – обыватели».

Они все вместе были в Париже в июне 1967 г., на спектакле Ролана Пети «Собор Парижской Богоматери», костюмы для которого создал Сен-Лоран. Балет особенно интересовал Рудольфа, так как главную роль в нем исполняла Клер Мотт, одна из первых его друзей на Западе. В то время она вышла замуж за Марио Буа, высокого, симпатичного директора музыкального издательства[100]. После спектакля, вместе с супругами Гетти, они все поехали ужинать в ресторан, который Буа называет «chic avant d’être à la mode»[101]. Талита в тот вечер выглядела особенно потрясающе, одетая в пышный плащ и такую же шляпку, которую Рудольф позже снял и властно нахлобучил себе на голову. «Хочешь? Дарю», – сказала она, смеясь. Компания вышла из ресторана лишь в пять утра, и, хотя все были в изрядном подпитии, Клер и Марио повезли Рудольфа в своей побитой колымаге в отель «Ритц». Вандомская площадь была пустынна, и Рудольф, по-прежнему в шляпке Талиты и немного растрепанный, вышел из машины и начал танцевать – подпрыгивал, кружился, пародировал кого-то, в том числе себя самого. В одной пародии он издевался над собственной влюбленностью в замужнюю Талиту: олицетворение трагикомического Петрушки, который состязается с соперником за внимание балерины.

Хотя Рудольф, несомненно, подпал под обаяние Талиты, при своей врожденной любви к экзотике Рудольф, возможно, был очарован той сибаритской средой, какую супруги Гетти создали в «Пале Да Захир» («Дворце удовольствия»). В парке, освещенном камфарными факелами на фоне Атласских гор, танцующие мальчишки разносили подносы с мятным чаем и свечами; гости либо ужинали на улице, на старинных коврах, среди роз, увитых мятой, или в залах с высокими потолками, где в каминах на обоих сторонах пылали оливковые бревна. Может быть, он инстинктивно чувствовал опасность и потому держался на расстоянии? Поскольку в 1967 г. галлюциногены были на пике моды, «Да Захир» стал меккой для «роскошных хиппи», которых Сесил Битон назвал «аптекарями» – Мик Джаггер и Марианна Фейтфулл, Крисси Гиббс, Роберт Фрейзер, Брайан Джонс и Анита Палленберг. На вечеринке по случаю кануна Нового, 1968 г. в дыму кифа, который выдыхали из кальянов, видели лежащих навзничь Пола Маккартни и Джона Леннона. «Они не могли встать с пола, не то что говорить». Следуя примеру «отважной» Талиты, Пол Гетти-младший начал экспериментировать со все более тяжелыми наркотиками, и они вместе отправились в «хипповый вояж» по странам Востока. Хотя Рудольф уверял, что по-прежнему влюблен в нее, он отказывался обсуждать пристрастие Талиты к героину: «Он предпочитал не обращать внимания на плохое в тех, кто ему нравился».

И все же, испытывая растущее отвращение к любым наркотикам, он инстинктивно отдалился от нее и, в отличие от восприимчивого Сен-Лорана, который «регулярно совершал трипы», ему удалось противостоять песне сирены – Талиты[102].

В то время гораздо больше соблазна для него представляли недавно открывшиеся возможности роскошной жизни. В 1967 г., когда он только надеялся найти постоянное место пребывания, его пригласили пожить в «двух красивейших домах в Англии», городской и загородной резиденциях князя и княгини Радзивилл. Подобно своей старшей сестре, Джекки Кеннеди, Ли Радзивилл принадлежала к числу самых страстных поклонниц Рудольфа. Обе сестры унаследовали фамильную экстравагантность Бувье и потрясающую уверенность в себе – то, что Трумэн Капоте называл чувством права на роскошь. Их решительная, амбициозная мать воспитала дочерей в убеждении, что богатство и положение в обществе ценятся гораздо выше любви. Второго мужа Ли Жанет Бувье сочла европейской разновидностью ее отца. Старше жены на девятнадцать лет, Станислас, или Стас, Радзивилл, польский аристократ, обладал неотразимым в глазах Ли старосветским обаянием. Создав компанию с известным лондонским магнатом в сфере недвижимости, Радзивилл нажил достаточно денег, чтобы позволить жене нанять огромный штат прислуги, хорошо одеваться и ни в чем не нуждаться. Он любил баловать ее и опекал, как жену-девочку, «как Нору в «Кукольном доме», – говорит ее подруга, актриса Лесли Карон. – У меня возникало чувство, что ей хотелось расправить крылья и стать независимой».

С ранней юности, бежав от напряженных отношений дома, Ли увлеклась миром иллюзии и тайны: «Музыка, живопись, та атмосфера, к какой меня больше всего влечет – это всегда XIX век. Он был диким, романтичным, парящим, неуправляемым – ревели океаны, скакали лошади. Он нисколько не похож на холодный и красивый XVIII век. Я люблю драматических композиторов, Дебюсси, Скрябина, Малера, Равеля и таких художников, как Давид и Делакруа. Они обладали такой мощью, жизненной силой, такой теплотой». Поэтому вполне естественно, что ее влекло и к Рудольфу. В начале марта 1966 г. она позвонила Джоан Тринг и сказала: ей известно, что скоро его день рождения. Она спрашивала, можно ли устроить прием в его честь. «После этого, – говорит Джоан, – она уже не отпускала его».

Вначале, признает Ли, Рудольф отнесся к ней довольно подозрительно – «он был как встревоженный зверь: всегда начеку, он боялся, что его поймают или заманят в ловушку». Он «довольно тепло» принял ее, когда она начала приходить на его классы и репетиции, но больше всего его влекло то, «как мы живем… как я что-то делала». Ли обладала особым чутьем – «не спокойный хороший вкус», как выразился декоратор Николас Хаслам, но нечто более театральное. В имении Тервилл-Грейндж, раскинувшемся на 50 акрах в долине Темзы, перестроенном из беспорядочной пекарни эпохи королевы Анны, стены в столовой расписывала сценограф Лила Де Нобили, которая поместила портреты двух детей Радзивиллов на сицилийские платки, «зарисованные «выцветшими голубыми тонами в русском стиле». Протеже Де Нобили был Ренцо Монджардино, который, вместе с самой Ли, реставрировал комнаты в обоих резиденциях Радзивиллов. Его декор, сплав декадентства с классицизмом, был «на 80 процентов Лилой» с налетом генуэзского палаццо, в котором он вырос; его душистые, заполненные цветами комнаты, куда свет проникал через полузадернутые шторы, вдохновил Ли на создание собственных интерьеров. То, как Монджардино умел осветить комнату и его архитектурный дар настолько впечатлили Рудольфа, что он поручил ему декорации для своей следующей постановки. Что еще важнее, его интерьеры сыграли очень важную роль в формировании вкуса самого Рудольфа к декору. Ему нравились «яркие краски, восточный колорит», которые воссоздал Монджардино в лондонской гостиной Ли, но по-настоящему он восхищался столовой, где стены были обиты старинной кордовской кожей, – вначале она использовалась в декорациях Монджардино к «Укрощению строптивой» Дзеффирелли. «Она была тяжелая и темная, и Рудольф ее обожал. Раньше он не слыхал о Ренцо, но всегда был очень любопытен и восприимчив».

Обнаружив, что их объединяет страсть к красивым вещам и роскошным тканям – «особенно ко всему восточному», – они с Ли часто ночью, после спектаклей, ходили смотреть на витрины[103].

«На следующий день мы возвращались». Сама Ли была «фантазеркой», которую многие считали более интересной личностью, чем более заурядную Джекки. В ней была чистота, небрежное изящество и, как часто говорил Сесил Битон, она, кроме того, была «бесконечно красивее» своей более фотогеничной сестры. Рудольф считал ее не только красивой, но и умной. «В конце концов, – говорил он, – она не просто занимает видное положение в обществе. Она привлекает видных людей». Рудольф искусно делил время между двумя сестрами-соперницами: фотографировал поход за покупками на Пятой авеню с Джекки, танцевал с Ли в Монте-Карло, но было время, когда он был гораздо ближе к Ли – по ее словам, сестра очень завидовала их связи.

Понимая, что Рудольф начинает играть большую роль в ее жизни, что ей хочется «заботиться о нем, защищать его» – Ли пригласила его пожить в их трехэтажном доме, пока он не подыщет собственное жилье: «Мне казалось, что ему очень хочется жить в доме. Мы могли подарить ему домашнюю жизнь, хотя наши дни протекали совершенно по-разному. Он поздно возвращался домой и спал допоздна; завтракать ему нужно было подавать около четырех. Всегда бифштекс с кровью».

Хотя Рудольф редко виделся со Стасом Радзивиллом, который рано уезжал на работу, за городом Ли особенно заботилась о том, чтобы Рудольф больше общался с ней. Их привязанность очень отличалась от той «очень эмоциональной дружбы», какая установилась у нее с Капоте. По ее словам, «Рудольф был гораздо более страстным, гораздо более мужественным». Вместе с тем она клянется, что она никогда не заблуждалась относительно сексуальной ориентации Рудольфа. Он давно признался ей в своей «огромной любви» к Эрику[104], и она уже давно поняла, что он «на 99 с половиной процентов гомосексуален». Если какая-нибудь женщина отдаст свое сердце Рудольфу, писала Ли, ей «придется взять инициативу на себя» (как поступила она сама, когда в девятнадцать лет сделала предложение своему первому мужу). Некоторые были убеждены, «потому что просто знают», что Ли удалось затащить Рудольфа в постель. (Одна гостья, которая приехала на выходные в Тервилл-Грейндж, видела, как пара уходит на луг на закате, и, судя по «их языку тела», что они любовники.)

Но, хотя Рудольф говорил Мод Гослинг, что Ли забеременела от него – «И что, по-твоему, она сделала? Убила моего ребенка», – Ли уверяет, что это неправда[105]. Однако она не скрывает, что была одержима Рудольфом. «Единственное, чего я хотела, – заполучить его только для себя. Навсегда».

То же самое чувство посетило и Марлен Дитрих. Она была влюблена в Рудольфа – «Этого мальчика», как она его называла, – настолько, что однажды перерисовала его снимок с помощью копировальной бумаги и принесла ему для автографа. Кроме того, она хранила еще несколько подписанных фотографий Рудольфа. На одной он написал: «Милой Марлен с агромным [так!] восхищением». Правда, Нико Георгиадис уверяет, что Рудольф не был большим поклонником Дитрих как актрисы: «Он находил ее фальшивой в фильмах Штернберга – он не понимал стилизации». Они познакомились дома у Гослингов в тот вечер, когда Кеннет Тайнен привел ее как свою гостью, а Рудольф «поинтересовался, кто эта старая статистка». Поскольку Дитрих жила недалеко от квартиры Рудольфа на Итон-Террас, иногда она заходила к нему без предупреждения или одна приходила на балет. Однажды Рудольф попросил Джоан Тринг достать билеты для Дитрих и нескольких друзей, с которыми он собирался встретиться после спектакля в «Капризе». Когда Джоан пришла в ресторан, она увидела, что Дитрих сидит одна за столиком в углу и терпеливо ждет, «когда останется наедине с Рудольфом». «Извините, но этого не будет», – решительно объявила Джоан, пересадив звезду за стол побольше, где сидели Шон Коннери и его жена, Дайан Силенто. Вскоре появился Рудольф и увидел, как Дитрих «набрасывается» на Коннери всего лишь из-за того, что «она ужасно не любит высоких людей». После ужина они отправились на прием в Челси, но, не выдержав приставаний кипучей Эйприл Эшли, хорошо известной транссексуалки, Дитрих настояла, чтобы Рудольф отвез ее домой. «Если я не вернусь через двадцать минут, приезжай и забери меня», – велел он Джоан, боясь, что Дитрих «может приковать его наручниками к постели». Рудольф все больше и больше относился к женщинам как к опасным хищницам. Он даже Марго считал своего рода дьяволицей. «Может быть… то, что Марго столько получила, танцуя со мной, а я много, много меньше, я до последнего времени сижу один на полу, усталый и измученный. Может быть, дело в том, что она много взяла от меня, потому что это она хочет быть той, которая выжила». Женщины, считал он, «глупы, но сильнее матросов. Они хотят выпить тебя досуха и бросить тебя умирать от слабости». Он терпеть не мог, когда его выслеживали одержимые поклонницы, которые следовали за ним повсюду, куда бы он ни шел. Одной из таких поклонниц была Роберта Ладзарини, которая признается, что она «побывала всюду». В Вене она бросала на сцену цветы после «Танкреди», и она помнит «шок и выражение совершенного отвращения на его лице», когда он поднял голову и узнал ее. Любопытно, что Рудольф использовал свое женоненавистничество для того, чтобы насытить танец. Именно в нем он черпал вдохновение для своих следующих двух ролей.

В декабре 1965 г. он выступал в парижском Дворце спорта. После представления, дождавшись, пока последние поклонники отойдут от его гримерки, к нему зашла пожилая француженка. Не представившись, она по-английски спросила, слышал ли он о балете на либретто Жана Кокто под названием «Юноша и смерть». Рудольф, еще снимающий макияж, смотрел на ее отражение в зеркале.

– Да. Его поставил Бабиле.

– Хотите сняться в экранизации балета?

– Не знаю… Я не исполняю ничего, кроме классических балетов.

– Хотите, я поговорю с Роланом Пети?

– Если вам угодно. Он должен поставить для меня балет в Ковент-Гардене.

Дениз Туаль была кинематографисткой, режиссером и продюсером[106]. Ее прислал Ролан Пети, создавший роль, в которой прославился Жан Бабиле в 1946 г. В 1959 г., когда Рудольф с труппой Театра имени Кирова был на гастролях в Вене на фестивале молодежи, он очень хотел связаться с Пети, чей сексуальный, водевильный стиль он находил таким новым и странным. Тогда он посмотрел балет «Сирано де Бержерак». Декорации Антони Клаве и костюмы Сен-Лорана были типичными для стиля «парижский шик», характерного для творчества Пети. Правда, наибольший интерес для Рудольфа представляло чутье хореографа на высвечивание характера: после «Юноши и смерти» Бабиле стал культовой фигурой, а «Кармен» Пети превратили Зизи Жанмер в «своего рода асексуальную фурию»; она обкорнала свои длинные черные волосы, и ее знаменитая стрижка «под мальчика» прославилась во всем мире.

Через месяц Пети и Жанмер сняли на лето дом в Сен-Тропе; ожидалось, что Рудольф заедет к ним с Эриком по пути в Ла-Тюрби. По словам Туаль, они ждали – день, два… «На третий день в парк влетела спортивная сине-желтая машина и остановилась на краю бассейна. Вокруг бассейна сидели друзья, среди них один молодой журналист. Рудольф увидел его и, выругавшись, швырнул ключи на землю.

Зизи вспоминает, что тот критик был «довольно гадким», и Рудольф, придя в ярость при виде его, сразу же снова сел в машину. Эрик попытался успокоить его, но Рудольф согласился присоединиться к гостям только после того, как Туаль увезла журналиста на прогулку по окрестностям. К вечеру два танцовщика исчезли. В их отсутствие позвонили из гаража в Монте-Карло, рассказав запутанную историю о «взятой напрокат» машине, неверно заполненных бумагах и вызове в полицию за превышение скорости на горной дороге. На следующий день, когда Рудольф и Эрик вернулись, Пети и Туаль показалось, что обстановка благоприятна для обсуждения фильма. В конце о нем заговорил сам Рудольф: он хотел сниматься в «Юноше и смерти», сказал он, но снимать придется быстро, где-нибудь в сентябре, когда у него будет единственное «окно» в расписании. Он еще не видел фильм 1951 г. с Жаном Бабиле, но знал, что после того балета карьера Бабиле пошла в гору. «Одна эта мысль волновала его», – говорит Туаль.

Впервые Рудольф услышал о Бабиле от Марики Безобразовой; она рассказывала о танцовщике с такой феноменальной техникой, что он делает двойной манеж из жете антреляс и на четыре больше антраша, чем Нижинский. «Да кто же на такое способен?» – осведомился Рудольф, и Марика объяснила. Дело было в 1940 г., во время вторжения немцев во Францию. Ей позвонил отец Бабиле, хорошо известный парижский офтальмолог. Он просил ее позаботиться о Жане. Тогда ему было семнадцать; в училище Гранд-опера его считали восходящей звездой, но он был наполовину евреем (урожденный Жан Гутман). Его отец попросил Марику взять мальчика в свой дом в Монте-Карло, «чтобы спасти его от Гитлера». Марика создала собственную труппу в Каннах, а Бабиле пригласила солистом. После окончания войны труппу распустили, и Бабиле поступил в парижскую труппу «Балет на Елисейских Полях», которую только что создал коллега Дягилева Борис Кохно. В то время Кохно заказал Кокто либретто для нового балета, пояснив, что он хочет создать новый «Призрак розы» для Жана Бабиле.

Если не считать того, что в «Юноше и смерти» всего две роли, либретто не имело ничего общего с более ранним балетом. Подобно «Орфею» Кокто, это история взаимоотношений Эроса и Танатоса, в которой смерть олицетворяет красивая женщина. Все начинается с того, что молодой артист лежит в своем ателье на мятой односпальной кровати и нетерпеливо ждет. «Входит молодая девушка, причина его огорчения. Он бросается на нее. Она отталкивает его; он умоляет ее; она оскорбляет его, высмеивает его и уходит. Он вешается».

Стремясь отойти от «стиля Петипа – балерины в пачках, которых носят по сцене танцовщики», Кокто хотел, чтобы хореография состояла главным образом из повседневных движений, но чрезвычайно насыщенных эмоционально. Полностью оригинальный – «как дикарь», «ангел-головорез», Бабиле в балете был несравненен. Он вкладывал во все, что делал, большой смысл. Даже на часы он смотрел с выражением крайнего смятения. Его считают первым современным классическим танцовщиком. Даже разменяв восьмой десяток, Бабиле оставался источником вдохновения для Барышникова, который восхищался тем, как Бабиле умел сочетать воздушную легкость с мрачной приземленностью в духе Грэм. Однако Рудольф, испугавшись мысли о том, что ему предстоит попробовать себя в новом жанре, не поддался влиянию Бабиле, и, когда восхищенный им старый танцовщик предложил готовить его к роли, Рудольф отказался от его помощи. «У него были комплексы из-за того, что ему впервые предстояло исполнять модерн, – говорит Туаль. – Это стало для него переломом».

Рудольф требовал, чтобы на репетициях его оставляли наедине с Пети и Жанмер; когда начались съемки, он заперся в гримерке. Он оговорил в контракте, что сам будет накладывать себе макияж, отмахиваясь от любых попыток убедить его, что для киноэкрана макияж должен быть более незаметным. Когда он вышел, вспоминает Туаль, он выглядел ужасно. «Глаза подведены синим, крылья носа красным, брови так выгнуты, что делали его похожим на куклу. Поняв это, Рудольф приходит в ярость и требует гримера»[107]. В конце концов Рудольф немного расслабился и позволил снимать репетиции на пленку и фотографировать процесс.

Как он впоследствии делал для других интерпретаторов «Юноши…», Пети внес в роль изменения, призванные высветить собственные качества и красоту Рудольфа. По выражению одной обозревательницы, «Мы получили его аромат». Сохранились его снятые крупным планом «тигриные» позы и движения, гораздо более классические, чем они были в оригинале. Безумное соло, исполненное эротической фрустрации, стало гораздо длиннее, а там, где Бабиле в ярости раскачивает и отшвыривает стул, Рудольф танцует с ним, как с балериной. В результате, жаловался Бабиле, балет получился совсем не таким, что правда. Фильм, в котором выпущена задуманная Кокто сцена на крыше, не является буквальной экранизацией постановки; это новое оригинальное произведение на киноязыке. Однако, неверно утверждать, что в трактовке Рудольфа «Кокто больше нет». Персонаж Бабиле можно назвать «роковым мужчиной», настолько «инфернальным», что он пугал молодую жену, Натали Флиппар, исполнявшую роль Смерти. «Она говорила: «Ты сумасшедший – ты меня убьешь!» – потому что я хватал ее с такой… достоверностью. Если не доходишь до такой точки, это не «Юноша и смерть». Зато Рудольф, опираясь на собственный прежний опыт, делает своего героя более невинным – у него он пытливый, нервный юноша с двойственной сексуальной ориентацией, которого завораживает женщина постарше с сильной волей. Как Жанмер говорит о своей роли, «она соблазняет его во время балета». То, как он беспомощно идет к Смерти и отвергается ею, вводит в балет намеки на женоненавистничество и гомосексуальность, присущие самому Кокто.

Собственная концепция Жанмер также в корне отличается от замысла первых сценических постановок. В то время как Флиппар танцевала без эмоций, «я была сверхлирична». Гордая, неприступная Клер Сомбар жестоко отвергала льнущего к ней возлюбленного; в то же время персонаж Зизи напоминает Смерть в «Орфее», которая непроизвольно влюбляется в свою жертву. «Берегись сирен», – предупреждают героя в фильме Кокто, на что он отвечает: «Я сам очаровываю их». Зизи признает, что у нее самой возникло «сильное чувство к Рудольфу. Я очень его любила – Боже мой, какой он был привлекательный!». Она совсем не была ледяной жестокой красавицей; наоборот, она танцует как сексуально податливая женщина-вамп, принимая позы, характерные для «Казино де Пари» и лаская себя длинными наманикюренными ногтями. Когда создавался «Юноша…», Кокто «делал все», по утверждению Бабиле, в то время как фильм с налетом голливудского блеска, – чистый Пети[108]. Вместо мягкого струящегося платья Зизи выходит в тунике такой же откровенной, как ее корсет из «Кармен», чтобы похвастать своими знаменитыми ногами. Камера подчеркивает сексапильность Рудольфа, выхватывая его обнаженный торс и напряженные, обтянутые джинсовой тканью бедра и ягодицы. Поэтому внешность Рудольфа – взъерошенные волосы, подчеркнутые и блестящие губы – совершенно в духе 1960-х, как их описывал Том Вулф: «Челки, космы, начесы, пучки, «шапочки» «Битлз», страшненькие лица при потрясных фигурах, завитые ресницы, глаза как переводные картинки». Барышников называет такого «Юношу…» «шикарным салоном красоты для гомосексуалов», задуманным Пети, который обожал вводить в заблуждение. «Бриллианты, ресницы, макияж – все фальшиво, но все кажется роскошным, все навевает мечты… Это высшее искусство дымовой завесы. Это волшебство».

Он признает, что поощрял танцора подчеркивать свою красоту, и напоминал, чтобы тот подкрашивал губы перед съемкой каждого дубля. Когда Рудольф спросил: «Как я выгляжу на экране?» – Пети заверил его, что он выглядит как Мэрилин Монро. «Я хвалил его фотогеничность. И он так радовался!»

«Потерянный рай», первый балет, созданный Пети для Рудольфа и Марго, еще больше способствовал слиянию балета с миром секса и высокой моды. Он привнес на сцену Ковент-Гардена «мир ночных клубов, намеки на садизм, вспышки света, поп-арт и опарт». Даже в восемнадцать лет, когда он ставил сольный номер на военную тему с танцовщицей Жанин Шарре, Пети демонстрировал поистине дягилевское чутье, привлекая к постановке самых знаменитых художников и музыкантов той эпохи. Среди тех, кто работал с ним, – Кристиан Берар («Бебе»), Мари Лорансен, Анри Соге и композитор Жорж Орик. После успеха «Балета на Елисейских Полях» парижская художественная элита буквально боготворила Пети, которому тогда был двадцать один год. Кристиан Диор, бывший завсегдатаем тех же ресторанов на авеню Монтань, познакомил с хореографом своего молодого ассистента Ива Сен-Лорана. Знакомство стало началом рабочих отношений, которые продолжались тридцать с лишним лет. И Пети, и модельер всячески приветствовали взаимопроникновение искусства и моды. В 1965 г. в Париже начал выставляться Энди Уорхол, и никто не считался более «в теме», чем художник и его свита (особенно его обходительный дилер Фред Хьюз, который видится в новом прустовском свете – «Сван поп-арта»). Осенью следующего года Сен-Лоран показал свою новую коллекцию «Рив Гош». Она стала данью Уорхолу: «кукольные» платья украшены образами поп-арта, красными губами и лицами из комиксов. Именно таким Пети видел свой новый балет.

«Потерянный рай» поставлен по стихотворению французского писателя Жана Ко, первая строка которого гласит: «Каждый рай находят, чтобы его потерять». Но, хотя отправной точкой было грехопадение, Пети изменил сюжет и создал, по сути, еще одну версию «Юноши и смерти». Это рассказ о пылком молодом человеке, отданном на милость обессиливающей его женщины, а персонаж Марго, пишет Ко, – «le même que celui de la mort»[109]. Пети выбрал дизайнером художника Мартиала Райса, творившего в стиле нового реализма: он активно применял неон, пластик, фотографии и флуоресцентные цвета в духе Уорхола. Они уже работали вместе над балетом с давним сотрудником Пети Мариусом Констаном, композитором «Потерянного рая». Марго и Пети также сотрудничали в прошлом. По словам хореографа, у них был «большой флирт, много нежности и любовные игры». А после войны, когда карьера Марго переживала застой, она сделала передышку в Париже, где хореограф только что создал собственную труппу и предлагал поставить новый балет специально для нее. «Девушки ночи», эгоистическое иносказание о молодом человеке (Пети), которому удается превратить в женщину белую кошку, изрядно взбудоражили общество. Короткая, обрезанная пачка Марго тогда считалась такой же провокационной, как белая виниловая мини-юбка, в которую Пети нарядит ее для «Потерянного рая».

До начала работы Марго предупредила хореографа, который оставался ее близким другом, чтобы тот не позволял «le joli moujik»[110] одерживать верх. Однако, если не считать первой перебранки по пустякам, Рудольф держался на репетициях довольно послушно. Ему нравились непривычные телодвижения, он охотно кувыркался, успевая поддерживать Марго, крутившую арабески. Как и во всех произведениях Пети, стиль «Потерянного рая» был акробатическим и эклектическим. Так, изогнутую стопу он позаимствовал у Баланчина, угловатость – от Марты Грэм. Почти все элементы, например мини-юбка Марго и выпирающий гульфик на белых лосинах Рудольфа, привлекали взгляды к паху – «эрогенной зоне шестидесятых», по выражению Мэри Куант. («То, как девушки носили одежду, как они сидели, расставляли ноги или стояли – все служит той же цели».)

Коронные для Пети «ожившие двойные статуи» никогда еще не изображались так хорошо. Марго и Рудольф казались половинками одного целого, их четкие позы были совершенно симметричны с точки зрения анатомии; они демонстрировали и новую роль танцовщика, и новую синхронизацию Фонтейн и Нуреева – одно тело идеально дополняло другое. Хотя змея-искусителя изображали пять танцовщиков-мужчин, а большой кордебалет представлял жизнь за пределами Рая, на них почти не обращали внимания. Зрители не сводили взглядов с двух звезд – по отдельности и в дуэте. Оба превосходно овладели неклассическим сценическим языком. Марго, несмотря на молодежный наряд, делавший ее похожей на транссексуалку с Кингс-Роуд, выглядела потрясающе. Никто из зрителей не забудет сенсационного прохода, в котором Рудольф вприпрыжку бежал по сцене, наклонившись, взбегал по наклонной плоскости и затем, буквально осовременив знаменитый прыжок Нижинского в окно из «Призрака розы» в духе поп-арта, нырял головой вперед в прорезь в губах в стиле Уорхола.

Одним из зрителей, кто нашел тот миг «совершенно фантастическим», был Мик Джаггер. Мягкие красные губы на заднике почти совпадали с губами самого Джаггера – «характерно толстые и необычайно красные губы», которые прославил Том Вулф[111]. (Пять лет спустя почти такой же рисунок станет логотипом звукозаписывающей студии «Роллинг стоунз».)

Сутью перформанса Джаггера всегда было занятие любовью с самим собой, и в Рудольфе он признал идеализированное физическое отражение – «как будто видишь на сцене самого себя», как заметила его подружка Марианна Фейтфулл. У них была одинаково белая, как куриная грудка, кожа, безволосый торс и андрогинная внешность, как будто (как сказала о Рудольфе Виолетт Верди) они создали совершенно другой тип секса – «своего рода танцевальное существо… нечто дикое и очень красивое». Оба они превращали понятие звезды в божество XX века, знаменитость такого рода, что, как однажды заметила Фейтфулл, его невозможно ни с чем сравнить в современном мире. «Необходимо вернуться к Людовику XIV, «королю-солнце», или к позолоченным мальчикам-деспотам Древнего Рима и Египта».

Обоим очень хотелось познакомиться. Рудольф и Джаггер договорились пообедать в одном ресторане на Кингс-Роуд. Их встреча не стала судьбоносной – Линкольн Кирстейн мог бы назвать ее соединением «Гармодия и Аристогитона, Дамона и Пифия», которая оказалась «смертельно скучной». Им почти нечего было сказать друг другу и, по словам Джоан Тринг, которая «тащилась рядом», как водитель, «они довольно часто вздыхали». Кроме того, Рудольф томился от отсутствия общих интересов. «Я не курил, я не принимал наркотики: у нас было немного общего». Не спасло даже взаимное уважение.

Всегда падкий на новые необычные движения и ритмы, от балета до балийского танца со львами, Джаггер, по словам друзей, «в высшей степени восхищался Рудольфом, возможно, даже желал его». «Он всегда говорил, как он жалел, что он не Нуреев». Рудольф, наоборот, ни разу не видел Джаггера на сцене и не знал о его магнетизме как исполнителя. В его большой коллекции пластинок было всего два альбома, не принадлежащих к классике (одна пластинка Эдит Пиаф и одна – Марлен Дитрих, подаренная ею). Поп-музыку и джаз он считал всего лишь фоном: «Я не буду сидеть и слушать». Зато Рудольф был очарован Питером О’Тулом, представителем «новой аристократии», куда входили актеры, фотографы, поп-звезды, дизайнеры интерьеров, модели, парикмахеры и даже бандиты, чья известность и/или молодость помогала им преодолевать классовые барьеры. Дэвид Бэйли увековечил их в своей коллекции «Коробка пин-апов», в которой Рудольф появляется среди 36 кумиров того времени. Увидев О’Тула в ролях Лоуренса Аравийского и Гамлета, «который совершенно обжигал», Рудольф преисполнился такого благоговения, что как мог старался превзойти своего кумира в излишествах. Он помнил, что однажды О’Тул пил до пяти утра, а «потом разбудил меня и велел: «Купи мне такси». Конечно, мой день пропал». В свою очередь, «околдованный Рудольфом», О’Тул часто брал его с собой. Однажды они всю ночь танцевали твист с парой хостес из клуба Ала Бернетта. Они были настолько неразлучны, что в феврале 1964 г. до Джона Гилгуда дошел слух: «Во время съемок «Лорда Джима» Питер О’Тул и Нуреев живут в Гонконге или еще где-то». Правда, тогда Нуреева уже не нужно было уговаривать пить – «маленькая слабость, которую я приобрел на Западе». Бывшая жена О’Тула, актриса Шан Филлипс, вспоминает, как Рудольф пришел на званый ужин в Белгрейвии и сразу же направился к тележке с напитками. «Взяв бутылочку сливового бренди… [он] почти все выпил за несколько секунд, а мы молча смотрели на него». Классические выходки пьяного Рудольфа в тот вечер (он танцевал на столе, потом его мучила неукротимая рвота, затем он свернулся на полу калачиком, собираясь спать) прервал сочувственный О’Тул. «Пошли, приятель!» – рявкнул он и, схватив его за ноги, поволок вниз по лестнице, обитой толстым ковром. Затем он вытащил его на улицу. Усаженный в такси, Рудольф стал «ангелочком», вспоминает Шан. «Он хотел всех нас расцеловать». Но, несмотря на бессонные ночи, Рудольф никогда не забывал то, что Верди называет «его настоящим делом – пот, труд, возвращение в первую позицию каждое утро. Он вставал рано, когда бы ни лег спать накануне».

Став таким же законодателем мод, как Твигги или «Битлз», Рудольф часто появлялся в полосатых плавках на обложке Men in Vogue или в белом дождевике в коллекции Courrèges – олицетворение моды «свингующего Лондона». Он обладал не фатоватыми чертами в духе XVIII в., присущими красавчикам поп-звездам Брайану Джонсу и Джиму Моррисону, щеголявшими кружевными манжетами, бархатными брюками, струящимися шарфами и мягкими шляпами, а внешностью английского стиляги. Костюмы без ворота, брюки, заправленные в широкие сапоги, введенные в моду Пьером Карденом, который, предчувствуя «павлинью революцию», распространил свой принцип «вещей, готовых к носке» на мужскую одежду. Рудольф, в сапогах до бедер, в куртке из шкуры пони в тон и костюмах, застегнутых на все пуговицы и подчеркивавших его узкую талию, стал буквальным олицетворением этого стиля. «Если русские студенческие кепки штурмуют пригороды Лондона, а также Кингс-Роуд, известно, кто породил это безумие», писали в Daily Express. «Изящный стиль «Нури» и его манеру покачивать кожаную куртку на пальце, копировал даже Джаггер. По словам Филипа Нормана, «он тоже начал экспериментировать, сняв свою итальянскую куртку Сесила Джи и болтая ее на указательном пальце».

Звездный статус Рудольфа в 1960-х стал феноменом, какого в балете больше не было. В Лондоне после спектакля с участием Фонтейн и Нуреева поклонники стояли локоть к локтю на всю длину Флорал-стрит; примерно такие толпы прорываются через барьеры на церемонии вручения «Оскаров» в Голливуде. Для поклонников Рудольфа спектакль начинался не менее чем за два часа до того, как поднимался занавес, – с напитков в пабе «Голова пони», обмена фотографиями и балетными сплетнями. Волнение от самого балета можно было продлить по меньшей мере на полчаса, вызывая танцовщиков на бис и заваливая сцену нарциссами. За этим следовал, по воспоминаниям Роберты Ладзарини, «страшноватый ритуал у служебного входа»: «Подъезжала его машина – волнение нарастало, и все начинали сильнее толкаться, и старый швейцар говорил: «Мистер Нуреев сегодня будет раздавать автографы». Потом выходил он, в чем-то широком, вроде палатки, и часто в величественной меховой шапке, и раздавал автографы. Мы приходили в экстаз; тогда мы действительно понимали, что не зря купили билеты. Не знаю, почему мы так волновались, ведь он почти никогда не поднимал головы».

Во время первых нью-йоркских гастролей в 1963 г. Рудольф вообще не останавливался для того, чтобы дать автографы. «Невозможно было подойти к нему, он сразу убегал. Он боялся, что его преследуют, возможно, так оно и было». Роберт Гейбл, «старейший поклонник Руди из живущих», в 1961 г. еще не знал, как произносится фамилия Нуреева, но вырезал его фотографию из журнала Paris Match, потрясенный «лицом, красивее которого я в жизни не видел». В 1967 г. Рудольф в Нью-Йорке завел привычку задерживаться у служебного входа и знакомиться с несколькими своими поклонниками. Когда Гейбл подошел к нему в баре напротив Метрополитен-оперы, он встал и очень официально пожал ему руку. Гейбл рассказал, что нарисовал его портрет по фотографии Аведона. «Принесите его в театр», – велел Рудольф. Так Гейбл и поступил, взволнованный тем, что попадет в гримерку к своему кумиру. «Я сказал, что, если ему нравится портрет, он может оставить его себе – и больше я его не видел».

Юрок намеренно запретил печатать программки с указанием состава, который выступал в тот или иной вечер, но через Боба Гейбла и других поклонников, толпившихся у служебного входа, фанаты заранее узнавали, когда танцует Рудольф. Билеты поступали в продажу в воскресенье в десять утра, но призрачная очередь тех, кто был в курсе, формировалась за четыре дня до того. Кого-нибудь отправляли «в начало очереди»; он должен был составить список. Вошедшим в него избранным присваивались номера. Они должны были каждые двенадцать часов приходить к театру и отмечаться (в субботу приходилось отмечаться каждый час). У брата друга Гейбла была машина, в которой он спал; другие брали с собой спальные мешки и ночевали в подземке, «как в Лондоне в начале войны». К утру воскресенья открытия кассы ожидали более тысячи человек.

По сравнению с очередью в Лондоне, где соблюдался порядок и все вели себя вежливо, нью-йоркская очередь была шумной, состоявшей из одних знатоков, которые держались крайне воинственно. В первый раз, когда Мэрилин Лавинь пошла покупать билет на спектакль с Нуреевым, она поставила будильник на шесть утра, чтобы приехать к Метрополитен за несколько часов до открытия кассы. «Но, когда я приехала, очередь уже извивалась на весь квартал – многие ночевали на улице. На меня замахали руками: «Вам нельзя в эту очередь – здесь все по номерам». Там собралось совершенно другое общество, о котором я раньше ничего не знала – иерархия со своими тайнами и групповыми правилами, там были люди, которые властвовали над другими фанатами и манипулировали ими».

Другими нью-йоркскими «несгибаемыми» были сестры Перри, Роуз Курцио, которую звали «Роуз-на-бис», Нэнси Сифтон и другие. Бонни Прандато специально устроилась на работу в «Сотбис», надеясь, что ее впоследствии переведут в Лондон, где она сможет быть рядом с Рудольфом; Хелен Бриттон, неофициальная, бесплатная девушка-«Пятница» – «единственная, которой разрешалось брать его костюм, стирать его трико, пришивать резинки к его балеткам»; Аркс (Анна Розмэри Кэтлин Смит), которая познакомилась с Бонни в очереди и стала ее ближайшей подругой (их постоянной темой разговора был, «разумеется, Рудольф». «С поклонниками Нуреева невозможно было говорить ни о ком другом, – вспоминал поклонник Барышникова Чарлз Фрэнс, – они ничего не желали знать».

Так как единственными доступными фотографиями, которые выпускало агентство Юрока, были снимки, сделанные на прессконференциях в Лондоне, у нью-йоркских фанатов существовал свой рынок более откровенных снимков. Дэвид Дэниел, снимавший из ложи у самой сцены телевиком и «лейкой», прилично зарабатывал, торгуя на «черном рынке» фотографиями Рудольфа, сделанными во время полуторамесячных гастролей «Королевского балета». Он заработал столько, что мог жить в Европе до конца года. Аркс, Боб Гейбл и Луис Перис также делали хорошие фотографии, а Лусия Уэйн, миниатюрная жительница Нью-Йорка, прикуривавшая одну сигарету от другой, которая всегда одевалась в черное, чтобы привлекать к себе меньше внимания, снимала спектакли Рудольфа с пятого яруса[112]. Мэрилин Лавинь заплатила сто долларов за любительскую кассету без звука со спектаклем Рудольфа «Баядерка». «Я считала себя счастливицей, если Тоби, управляющий балетным магазином, решал продать копию именно мне. Фильм был такой темный, что едва можно было разглядеть действие, но ничего другого у меня не было. Он был бесценным».

В мае 1967 г., когда Марго и Рудольф танцевали на сцене Метрополитен-оперы, совсем рядом, на другой стороне Линкольн-сентер-плаза, в Нью-Йоркском театре давали гастроли Эрик и Карла Фраччи с труппой «Американский театр балета». Такое совпадение делало балетный календарь самым запоминающимся событием года. Но, если совсем немногие поклонники Рудольфа хотели взглянуть на Эрика – «В нем не было такой жизненной силы», – то для мужа Фраччи, Беппе Менегатти, наблюдение за разогревом четырех звезд стало глубоким художественным переживанием.

«Как будто эти четыре танцора обнажали свои души. Они не демонстрировали бравурность напоказ; они не стремились доказать, кто из них лучше; они выставляли напоказ свою слабость, ранимость. Они обсуждают очень простые вещи: как ставить указательный и большой палец в пор-де-бра… Марго показывала Карле приемы, которым ее научила Карсавина». Весной предыдущего года Арлин Крос писала о «первых признаках изношенности» в технике Эрика, но еще больше ее огорчили его новая манерность на сцене. «Вот он торжественно поднимает и протягивает вперед ладони, явно пародируя поведение «благородного танцовщика»… желание казаться величественным и важным, которое не пропустит даже самый недалекий зритель». Конечно, здесь сказывалось влияние Рудольфа. И в сезон 1967 г., выбирая роли, которые теперь ассоциировались с более молодым танцовщиком, казалось, будто Эрик извращенно старается вызвать прямые сравнения. В его Альберте, хотя и элегантном до крайности, по мнению Уинтропа Сарджента, не было «несдержанного мальчишества м-ра Нуреева». И по сравнению с Ромео в исполнении Рудольфа сдержанный, недоступный персонаж Эрика казался просто пустым и отчужденным. Сама Фраччи признает, что Эрик был «немного рассеянным», когда они в первый раз исполняли сцену на балконе из «Ромео и Джульетты» (в версии Бруна). «Мне приходилось дергать его, заставлять его реагировать!»

Но если Эрику наконец и удалось создать собственную легендарную пару, его влияние на Рудольфа никогда еще не было таким непрочным.

«Мой милый Рудик!

Я внезапно проснулся среди этой ужасной ночи со странным чувством, будто я что-то знаю о тебе, чего не знал и не понимал раньше… Вдруг я ясно понял, почему ты не можешь быть один. Я надеялся и верил, что ты дождешься моего приезда в Лондон. Хочется верить, что ты любишь меня, как я по-прежнему верю всем сердцем и душой. Если твоя тайна заключается в том, что ты не можешь быть один, что с тобой обязательно должен кто-то быть, наверное, мое письмо запоздало… Сегодня я видел тебя во сне перед тем, как проснуться, видел твою жизнь, какой она была до встречи со мной, и я вдруг понял, что она продолжается без меня, с другими… Это был сон, но не хороший сон… Если ты по натуре… боишься оставаться один даже на одну или две ночи… тогда ты не знаешь, что такое настоящая любовь. Хочется верить, что ты это знаешь, и если сейчас ты еще не нашел себе другого… ты можешь вернуть мне силы, веру и надежду, написав или позвонив и сказав, что твоя любовь достаточно сильна и крепка и ты подождешь меня. Если я не получу от тебя вестей, я все пойму. Моя любовь к тебе останется такой же навсегда и везде… Да благословит тебя Бог и даст тебе силы, когда они больше всего тебе понадобятся».

Письмо не датировано; сейчас уже невозможно узнать, получил ли Эрик на него ответ, но, судя по его мягкому, прощальному тону, можно предположить, что он наконец отпускает Рудольфа. Дело было не только в эмоциональном напряжении, которое он больше не мог выносить. Даже в физическом смысле Эрик, которому требовалось все дольше отдыхать, чтобы восстанавливать силы между спектаклями, не поспевал за ритмом жизни Рудольфа. «В то время Эрик стал почти стариком, – говорит Кирстен Симоне. – И ноги, и силы начинали сдавать… Очищая чужой стиль, теряешь свой собственный». Эрик, которому нужно было кому-то излить душу, как-то вечером приехал в бродвейскую квартиру Карлы Фраччи. «Он был очень расстроен. Он сказал мне: «Я люблю его, но у меня не хватает сил на то, чтобы быть с ним». Может быть, именно тогда Эрик начал понимать, что продолжение невозможно. Он был рад сидеть дома и быть вместе, но Рудольфу непременно нужно было куда-то ходить, видеться с людьми… Он был как птица в клетке. Он постоянно испытывал потребность бежать из тюрьмы». Слова Фраччи описывают как будто Холли Голайтли из «Завтрака у Тиффани»: «Смотрите… не вздумайте влюбиться в лесную тварь… диких зверей любить нельзя: чем больше их любишь, тем они сильней становятся. А когда наберутся сил – убегают в лес. Или взлетают на дерево. Потом на дерево повыше. Потом в небо. Вот чем все кончается… Если позволишь себе полюбить дикую тварь, кончится тем, что только и будешь глядеть в небо».

Никогда еще жизнь не представляла для Рудольфа такого интереса. Среди поклонников, которые толпились вокруг его гримерки, однажды появилась 42-летняя пышнотелая актриса-блондинка, которая привела с собой молодого дружка – юношу с глазами фавна, отличавшегося поразительной красотой. Моника ван Вурен пригласила Рудольфа потанцевать с ней на открытии «Артура», и с тех пор они несколько раз обедали в «Русской чайной». Гораздо любопытнее, чем тот тип европейской элиты, который она на первый взгляд олицетворяла, Моника, по словам Боба Коласелло, была «гиперутонченной, гипердраматичной, гиперистеричной» особой, подобные которой существуют только в фильмах Феллини. Ее эксцентричность смешила Рудольфа; ему нравились вечеринки, на которые она его водила. И конечно, ему нравились ее молодые приятели: Моника славилась очень молодыми и очень привлекательными любовниками. Ее последним эскортом стал Расти Андеркоффер, 23-летний юноша из Джорджии, который приехал в Нью-Йорк, «чтобы стать кинозвездой». Моника заявила: первым делом он должен сменить имя. Поэтому Расти стал Хирамом Келлером и записался на курс театрального искусства Ли Страсберга в Карнеги-холле. Однако вскоре выяснилось, что он «не вписывается». Через своего агента, общего с Сибил Бертон, Моника добыла Хираму работу официанта в клубе «Артур» (впрочем, оттуда он тоже почти сразу уволился). В конце весны 1967 г., когда Рудольф познакомился с ним, он «жил без цели, вроде того».

После спектакля Моника собиралась повести Хирама в «Копа-кабану» послушать Дайану Росс. Решив, что Рудольфу это тоже понравится, она послала к нему Хирама, чтобы тот спросил, не хочет ли Рудольф присоединиться к ним.

«Я жду, жду, жду… Хирам не появляется. Я снова иду к гримерке – все уже ушли. Я еду в «Копакабану» – ни Рудольфа, ни Хирама. Знаю, что Рудольф на следующий день уезжает в Бостон, поэтому звоню в «Наварро», где он остановился. По телефону отвечают, что на двери номера табличка: «Не беспокоить». Я вне себя: Рудольф увел Хирама».

Хирам в самом деле был неотразимым. Он был не только редкостным красавцем с экзотической внешностью, который чем-то напоминал самого Рудольфа. Он, помимо всего прочего, очень кстати оказался бисексуалом. Рудольф, как он признавался Диане Солуэй, «хотел, чтобы я стал его бойфрендом, и я подумал: «Почему нет?» Но то, что выглядело легкой победой, впоследствии сильно разочаровало обоих. Как выразилась Моника, «они оба ожидали Супермена, но этого не случилось». Дальше – хуже. Хираму было все скучнее сидеть и ждать Рудольфа; ему не нравилась отведенная ему второстепенная роль. «Руди нелегко было ладить с людьми такими же красивыми, как он сам. Ему всегда нужно было оставаться единственным». И Рудольф тоже жаловался, что Хирам проводил все время в номере отеля, из-за чего ему приходили огромные счета за телефон, и что «после секса больше ничего не было».

Через несколько дней, зная, что Рудольф вернулся в Нью-Йорк, Моника пошла в «Русскую чайную», где он часто обедал. Разглядев его за его обычным столом, она направилась к нему, злая и бледная, потому что не спала две ночи. «Рудольф, как ты мог? Ты ведь способен получить кого угодно. Зачем ты увел моего друга?» – «Не будь дурой. Сядь; поешь суп. Он совсем неинтересен. Сегодня он вернется к тебе».

Конечно, «Хирам вернулся… И я его простила». Как оказалось, Хирам служил всего лишь приманкой для Рудольфа. Монику околдовал сам Рудольф «с его белой кожей, славянскими скулами, великолепным телом и приступами гнева». В конце концов она излила свои фантазии в душераздирающем «романе с ключом». Его герой – русский перебежчик, красавец Владимир, «самый замечательный балетный танцовщик после Нижинского», который носит черные костюмы в стиле Неру с высокими кожаными сапогами – «сексуальный магнит и для мужчин, и для женщин»:

«Вдруг потребность броситься на этого молодого человека вырвалась из самых потаенных уголков существа Мариэлы. Она подошла к нему, и, не успела она перевести дух, как Владимир сжал ее в объятиях… Стиснув ее талию, он подхватил ее на руки и, распахнув дверь пинком ноги, понес в спальню… Как одержимый, он сорвал с нее неглиже… Его голодные руки ласкали ее волосы, ее глаза, ее плечи… Он расстегнул прозрачный сетчатый бюстгальтер. Пышные груди вырвались на волю».

И так далее… Но, хотя после выхода «Ночного святилища» их дружба резко оборвалась, до выхода книги оставалось еще лет десять, а пока Рудольф с радостью угождал Монике, почти комично напоминавшей «женщину-вамп». Он инстинктивно понимал, что она окажется ему полезнее, чем любая другая поклонница.

Сан-Франциско, где «Королевский балет» провел неделю в июле, стал местом еще одного знакомства «у служебного входа». Лето 1967 г. принято называть «Летом любви»: «Власть цветов» была в самом разгаре, а ее антиматериалистические, антиполитические идеалы послужили вдохновением для песни «Битлз» All You Need Is Love. И песня британской группы Let’s All Go to San Francisco сразу же стала хитом. Эпицентром всей жизни города стал квартал Хейт, застроенный большими, полуразрушенными домами в викторианском стиле на пересечении улиц Хейт и Эшбери. Квартал захватили хиппи, битники, экологи и такие кумиры молодежной культуры, как Дженис Джоплин и Grateful Dead. Танцовщики более старшего возраста, в том числе Лесли Эдвардс, считали хиппи «грязными и скучными», но Марго была очарована. «Я не могла отвести глаз от этих людей», – признавалась она Рудольфу, и он тоже ими заинтересовался. «Я только и слышу, что о Хейт-Эшбери», – говорил он Александру Гранту, с которым у них была общая гримерная. «Я сказал Рудольфу, что собираюсь прогуляться туда после спектакля, – вспоминает Грант. – И я всегда чувствовал себя немного виноватым оттого, что заронил эту мысль ему в голову». Когда Марго и Рудольф выходили из театра, из толпы вышла фигура с библейской бородой и спросила, не хотят ли они «оторваться». Марго замялась только потому, что они собирались вместе со всей труппой поужинать в ресторане «Трейдер Вик», но все же записала адрес. Тем временем к Рудольфу подошел кокетливый юнец-блондин в узких джинсах и сапогах до колен, который сказал ему: «Нахально, но какого черта… что я хочу заняться с ним любовью». Рудольф просиял: «Что ж, пойдем!» Взяв Марго под руку, он первым зашагал по проходу между расступившимися фанатами к ждавшему их белому лимузину. Когда они втроем уселись на заднее сиденье, причем Марго выглядела особенно лощеной в белой норковой шубке до колен, Рудольф представил ей нового знакомого: Роберт Хатчинсон. «Марго, самая снисходительная женщина на свете, ответила: «Приятно с вами познакомиться», хотя она нисколько не сомневалась в том, что происходит». Сказав Роберту, что после ужина они собираются пойти на вечеринку хиппи в район Хейт-Эшбери, Марго спросила, знает ли он, как туда добраться. «Конечно, знаю, – ответил он. – Я уже ужинал, так что давайте встретимся позже у выхода из ресторана. Я покажу вам дорогу».

Шел первый час ночи, когда их «кадиллак» остановился у типичного викторианского особняка на Эшбери-стрит. Имея в виду другие «эскапады наслаждения», Рудольф не слишком хотел идти, но Марго убедила его, что они пробудут там «всего двадцать минут». Они поднялись на несколько лестничных пролетов туда, откуда слышалась музыка, но не заметили признаков чего-то «происходящего». «Это вовсе не была вечеринка хиппи. На полу не валялись люди в отключке, но нам стало не по себе, потому что мы там абсолютно никого не знали». Кто-то взял у Марго шубу, бросил ее в кучу одежды в спальне, и вновь прибывших спросили, что они будут пить. Может, чай? Марго и Рудольф кивнули. Но оказалось, что под «чаем» имеется в виду нечто другое, потому что в доме не было ни чая, ни кофе, ни вина, «ни каких-либо обычных вещей». Услышав, как какую-то девушку послали купить «полкораблика [марихуаны]», Марго поспешила возразить: «Ради всего святого, для нас не надо; мы не курим». Они втроем только успели сесть, когда по лестнице взбежал какой-то человек с криком: «Облава! Полицейские уже здесь!» Все бросились на кухню, и, поскольку Рудольф бежал одним из первых, Роберт остался, чтобы помочь Марго найти шубу и показать ей дорогу. У кухонной двери его остановили полицейские. «Чья это квартира?» – «Не знаю». – «Где ваши друзья?» Стало ясно, что остальные успели вылезти из кухонного окна по пожарной лестнице и прятались на крыше; Марго вывернула шубу наизнанку и сидела, положив ее на колени, Рудольф, в двубортном пиджаке, узких брюках и ковбойских сапогах, прятался поодаль, вытянувшись за трубой. Когда полицейские его схватили, он не пытался сопротивляться, «но и особенно не радовался», когда его привели в гостиную вместе с другими. Так как никто не признался в том, что он владелец квартиры, полицейские обвинили всех в незаконном проникновении. «Вас доставят в участок, снимут отпечатки пальцев и оформят».

Группа из шестнадцати человек прождала не меньше двух часов, когда за ними придет тюремный фургон. Многие из гостей, как оказалось, работали в индустрии развлечений; пригласивший их бородач был выпускником философского факультета дублинского Тринити-колледжа. Впрочем, они почти не разговаривали. Рудольф был молчалив и угрюм; девушка, которая упала с пожарной лестницы на тротуар, громко плакала, а Марго, боясь, что она, возможно, сломала спину, просила вызвать скорую помощь. Обыскав квартиру, полицейские обнаружили сигареты с марихуаной, трубку и несколько окурков, разбросанных на крыльце, – теперь они получили достаточно улик для того, чтобы арестовать всех по обвинению в употреблении наркотиков. Примерно в три часа ночи, когда Марго и Рудольф вышли на улицу, засверкали вспышки камер, и дом осветился лучами прожекторов. «Мы вдруг поняли: они прекрасно знают, кто мы такие. Полицейские раздули из происшествия целое дело и предупредили прессу». Когда они садились в тюремный фургон, Рудольф, с прежним «гордым, напряженным видом» сухо заметил, обращаясь к Роберту: «Теперь ты знаешь, чего стоит лечь со мной в постель». Заметив, что юноша напуган и вот-вот заплачет, Марго стала его утешать. «Не волнуйся, – тихо сказала она. – Я уже бывала в тюрьме [в Панаме]. Все будет хорошо». Он положил голову ей на колени, она похлопала его по щеке, и машина тронулась с места.

Возле участка их ждала еще одна толпа журналистов. На следующий день две звезды попали на первые полосы газет, их фотографии, занимавшие почти всю первую полосу San Francisco Examiner, сопровождались подписью: «Звезды балета блистают в полицейском участке. Новая сцена». В выпуске новостей, где сняли, как они ждут, когда их посадят в камеру, Рудольф показал одно из самых сексуальных представлений. Глядя в объектив с крайним презрением, он попеременно меняет выражение с высокомерного на ироничное. Затем он кокетливо подмигивает. Их с Робертом заперли в просторной бетонной камере с открытым унитазом в углу и узкими бетонными же скамьями вдоль всех четырех стен. На скамьях спали «самые разные типы», в основном храпящие пьяницы. Во всяком случае, никто не обратил на новичков внимания. «Поэтому у нас с Рудольфом появилось время, чтобы познакомиться получше. Мы ходили по камере и разговаривали, а в восемь утра за ним пришли и вытащили его».

Уходя, Рудольф велел Роберту позже заехать к нему в отель «Сен-Фрэнсис», многозначительно добавив: «Увидимся там вечером».

Вернон Кларк, менеджер «Королевского балета», договорился, чтобы двух звезд выпустили под залог в 330 долларов за каждого (позже с них сняли обвинения в нарушении тишины и незаконное пребывание в чужой квартире, где нашли марихуану, за недостаточностью улик). Через два часа выпустили и Роберта после того, как он позвонил своему адвокату. «Он не мог поверить, что я в таком замешан, – вспоминал Роберт. – Он говорил: «Это всемирная новость!»

В тот вечер тысячи хиппи стеклись к оперному театру на встречу в честь братской любви. В своих крашеных балахонах, бусах и с цветами в волосах они пришли отдать дань новым покровителям контркультуры и свободы – балетным «наркозвездам».

Американские гастроли закончились 6 августа 1967 г., а 11 августа Рудольф вылетел в Стокгольм, где Эрик, недавно назначенный директором труппы «Шведский королевский балет», попросил его поставить нового «Щелкунчика» (после Швеции Рудольф планировал осуществить такую же постановку для «Королевского балета»). Йёрану Ентеле, генеральному директору Стокгольмской королевской оперы, понадобилось три года, чтобы убедить Эрика занять пост директора балетной труппы, хотя он и его жена стали близкими друзьями танцовщика. Эрик, по воспоминаниям вдовы Ентеле Марит Грусен, не хотел надолго связывать себя обязательствами, «но муж облегчил ему задачу, заявив, что он может время от времени брать отпуск и выступать в других местах». Кроме того, Эрик не спешил соглашаться, так как его пугал невысокий общий уровень труппы: «Мне казалось, они не знают, как танцевать». По примеру Баланчина Эрик решил начать со школы и пригласил Бетти Олифант из «Национального балета Канады», чтобы она коренным образом изменила подготовку танцоров. Когда приехал Рудольф, Эрика в Стокгольме не было – он выступал в Осло. Зато он подошел к Бетти после одной особенно трудной репетиции, тепло приветствовал ее и презрительно заметил, что обучать тамошних танцоров – «все равно что лить воду в дырявое ведро». Но если Рудольф «и злился иногда на толстых балерин и неряшливое исполнение», со студентами училища он был терпеливым и заботливым. Помня традиции Кировского театра, он решил занять в спектакле много детей – не только для того, чтобы они скакали по сцене в первом действии, но чтобы они выступали как мини-кордебалет. Кроме того, он выбрал 12-летнюю будущую звезду, Аннели Альханко, и задействовал ее в па-де-труа в третьем действии с ее будущим партнером Пером-Артуром Сегерстрёмом[113] (через пять лет эта пара исполняла главные роли в «Шелкунчике»). Шведские студенты, поголовно влюбившиеся в эффектную русскую звезду, были потрясены, когда начались прогоны и они увидели, насколько по-другому он ведет себя с труппой. «Мы поняли, что он вовсе не тот, каким мы его считали», – говорит Аннели. Вернувшись, Эрик застал скандал в полном разгаре: Рудольфа обвинили в том, что он пытался задушить одного из танцовщиков. Однако Эрик по-прежнему во всем поддерживал Рудольфа, понимая, что тому «необходимо быть жестким, потому что труппа была слишком вялой». Эрик также предоставил ему карт-бланш с постановкой. Мало что оставив от оригинальной хореографии Иванова, за исключением большого па-де-де (чье авторство само по себе спорно), Рудольф мог предложить свежую, самобытную трактовку. И все же у Эрика оставались сомнения в способностях Рудольфа как хореографа. Он говорил Ентеле: «Все будет хорошо, пока он придерживается того, что помнит из Кировского театра».

В качестве отправного пункта Рудольф в самом деле собирался использовать редакцию Василия Вайнонена, в которой сам танцевал, будучи студентом[114]. Ему нравилось, как Вайнонен справлялся с тем, что в спектакле, по сути, нет звездной роли для балерины. В редакции Вайнонена девочка-героиня Клара в третьем действии вырастает и превращается в сказочную принцессу. Но хотя Рудольф сохранил сольную партию Принца во втором действии, остальная хореография – его личный вклад. Естественно, его главной целью было подчеркнуть роль солиста. Для этого он объединил роль Дроссельмейера с ролью Щелкунчика/Принца. Немного зловещая фигура дядюшки из первого действия становится неотразимо обаятельной; когда он развлекает детей, он закутан в плащ, как сказочный чародей. Затем он волшебным образом превращается в героя. Интерес, который выказывает пожилой Дроссельмейер к девочке Штальбаумов, всегда приводящий в замешательство, в редакции Рудольфа наводит на более зловещие мысли. Его внезапное превращение в красивого молодого спутника Клары – практически воплощение фантазии педофила. Но к такой цели Рудольф и стремился. Он хотел поставить не радостную рождественскую сказку для детей, а нечто более фрейдистское и запретное. Отказавшись от банальной версии Дюма, на которой основан балет, он вернулся к оригиналу – гораздо более мрачному произведению Э.Т.А. Гофмана «Щелкунчик и Мышиный король». Клара становится не только зрительницей балетного действия, но и активной его участницей в духе Алисы в Зазеркалье. Противниками игрушечных солдатиков выступают уже не традиционные «милые маленькие мышки, а ужасные крысы с голыми брюшками», а когда перед Кларой снова появляются ее родственники, они мутируют в неузнаваемых существ, похожих на летучих мышей (ту сцену Рудольф без конца менял, стремясь «сделать ее более гофманской, более странной»).

На роль Клары Рудольф назначил звезду труппы, Герд Андерссон, но предпочитал отрабатывать хореографию на Мерл Парк из «Королевского балета» – своей партнерши в лондонской постановке. В том году они уже танцевали вместе в «Спящей красавице» и «Ромео и Джульетте», но Рудольф обратил на нее внимание еще раньше. Он попросил балерину поехать с ним за границу и выступить в «Жизели» в качестве приглашенной звезды, но Аштон не отпустил ее, ворча: «Я не буду агентом, который снабжает Нуреева балеринами». До того времени в «Королевском балете» Парк считали субреткой, «но почти на следующий день меня распределили в состав «Жизели». Впрочем, как выяснилось, Мерл в то время не могла исполнять никаких главных ролей, потому что ждала ребенка. Родив сына в сентябре 1966 г., она через шесть недель вернулась на сцену, твердо решив добиться, чтобы к ней относились всерьез как к классической танцовщице. Во время нью-йоркских гастролей 1967 г. она дебютировала в роли Жизели. Клайв Барнс в The New York Times назвал ее исполнение «драматичным», а ее саму – «поистине наследницей Улановой». Однако она не стала ничьей постоянной партнершей (ее Альберт, Антони Доуэлл, показался Барнсу «больше похожим на ее младшего брата») и потому очень обрадовалась, когда Рудольф пригласил ее на пять недель в Стокгольм, чтобы поработать вместе. Ей всегда казалось, что между ними установилось особое понимание; поскольку ее брак с балетным критиком Джеймсом Монаханом тогда трещал по швам, приглашение стало возможностью отдохнуть и набраться новых впечатлений. Вызвав родителей из Южной Родезии и поручив младенца их вниманию, Мерл полетела в Стокгольм и поселилась в «Палас-отеле» на набережной, где, как выразилась одна ее коллега по «Королевскому балету», «она упала прямо на колени Рудольфу». По воспоминаниям Мерл, они «замечательно проводили время». «Рудольф считал ее смешливой, – говорит Джоан Тринг. – Он все время кокетничал с ней, а она явно была без ума от него»[115].

Когда они начали работать над «Щелкунчиком», Рудольф не делился своими мыслями по поводу балета, но Мерл охотно отбрасывала то, что ей активно не нравилось. «Она обладает подходящим для меня темпераментом, – признавался Рудольф. – Она спорит, и это хорошо». Мерл показывала такую же страсть в танце; ее бесшабашность Рудольф эксплуатировал в полном объеме. Правда, для начала он хотел, чтобы она изобразила нежный переход девочки во взрослое состояние, и их первый дуэт исполнялся с акцентом на Клару. Она еще одета в детское платье, когда он впервые низко кланяется ей – душераздирающе эффектный, каким Нуреев был в «Баядерке». За ее робким книксеном следуют задумчивые па-де-бурре и мечтательные прыжки – дань Аштону, мастеру романтических па-де-де. Но с того места, когда они берутся за руки и бок о бок двигаются свободно и легко, Рудольфа вдохновляли Фред Астер и Джинджер Роджерс, чье равенство в качестве партнеров в танце было его идеалом. По мере того как музыка делается все высокопарнее, нарастает виртуозность элементов; Клара совершает высокие прыжки, словно взлетая в приступе восторга, но вскоре останавливается, вспоминая об английских приличиях и сдержанности.

Ко второму действию Клара становится прима-балериной. Пара начинает большое па-де-де в зеркальном отражении; они совершают параллельные прыжки, синхронно крутят арабески. Рудольф всегда восхищался красотой ног Мерл – тонких, вывернутых, как у Павловой, с таким же высоким подъемом – и потому особенно часто вставлял в их дуэт арабески. Парк умела танцевать быстро, а врожденная музыкальность позволяла ей допускать крайние вольности в темпе, но именно Рудольф убедил ее, что «нельзя спешить, пока не научишься выполнять элементы медленно». В «Щелкунчике» ее движения становятся по-новому сдержанными и отточенными, неторопливыми и экспансивными – по сути, ее техника становится очень «русской», с широкими, плавными движениями, которые передают ощущение громадности сцены. По мере того как танец набирает скорость, Парк становится самой собой – безудержной и совершенно бесстрашной. Самый зрелищный момент – когда она взлетает вверх и переворачивается горизонтально, перед тем как партнер ловит ее в захватывающем нырке. Этот «смертельный номер» пара исполняет дважды, словно доказывая свои силы. Последняя часть – повторение начала; теперь Принц стоит в открытом арабеске, а балерина балансирует у него на бедре, и их ноги вытянуты параллельно. Намек: «Твои ноги хороши, но и мои не хуже».

Традиционные его и ее соло, которые следуют за этим, превращены в такое же состязание в виртуозности: Парк отданы любимые Рудольфом быстрые па-де-ша и рон-де-жамб, а также почти невозможно трудные серии вращений, которые заканчиваются арабеском. За его двойным манежем огромных прыжков следуют традиционные фуэте балерины – не повторяющиеся вращения по часовой стрелке, а как будто скороговорка, исполняемая ногами: каждое вращение осложнено девелопе и па-де-бурре. Взявшись за руки, партнеры сближаются и начинают исполнять часть, которую они прозвали «мявками» из-за многочисленных па-де-ша (кошачьих шагов). Это ускоренная версия начального величественного дуэта, который завершается соревнованием «кто быстрее» и игривой кодой, в ходе которой Рудольф несколько раз мелькает перед Мерл, как будто оспаривает ее центральное положение (она одерживает верх, но с большим трудом). Оригинальный, остроумный, идеально спланированный, этот дуэт – самый выдающийся фрагмент оригинальной хореографии Рудольфа; в дальнейшем он будет исполнять его как свой коронный номер в разных труппах по всему миру.

Начались репетиции с труппой. Рудольф был потрясен, когда увидел, что ровно в четыре часа все танцовщики покидают студию, независимо от того, закончили они репетировать или нет. «Ну, погоди, девочка, – язвительно сказал он Мерл. – Скоро это доберется и до Англии». Его презрение было направлено на профсоюзные правила, хотя на самом деле в том случае танцовщики и не могли поступить иначе. Школа «Шведского королевского балета» имела право заниматься в студиях, классах и репетиционных залах лишь с четырех до семи часов. В остальное время помещения отдавались артистам основной труппы. Когда процессом руководил Рудольф, работа затягивалась до полуночи, «что означало, что приходилось мчаться домой в четыре, чтобы перекусить и посмотреть на детей. Но ему это не нравилось». Рудольф, как считали шведы, и сам едва ли способен был показать хороший пример. Из-за плотного рабочего графика осенью 1967 г. он разрывался между Веной, Парижем, Лондоном, Монте-Карло, Копенгагеном и Миланом, но, возвращаясь в Стокгольм, он всякий раз ожидал увидеть такое исполнение, какое было возможно лишь при его постоянном присутствии. «Нам приходилось нелегко – он приходил и начинал кричать», – вспоминает Герд Андерссон. Он редко приходил на репетиции вовремя. И на первой репетиции на сцене без оркестра он, как обычно, заставил всех ждать. Когда пробило четыре и он сказал: «Ну, теперь сначала», танцовщики дружно вышли.

Сидевший в зрительном зале Йёст Свальберг, глава профсоюза, хорошо помнит, что было потом. «Рудольф приходит в ярость и спрыгивает в оркестровую яму… Он разбивает дирижерский пульт сапогом. Он совершенно его сломал». Почти сразу после той выходки Рудольф, так и не поменявший мрачного выражения лица, давал интервью для телевидения. Когда журналисты спросили его мнение о будущем труппы, он холодно и медленно ответил: «Вам очень повезло, потому что скоро труппу возглавит такой великий артист, как Эрик Брун. Но ничего не изменится, если театр, общество не помогут ему разбить ваши лень и нежелание работать. Потому что быть танцовщиком – священный труд. Если хотите вести двойную жизнь, растить детей, а сюда приходить и заниматься только ради поддержания физической формы, если вы не уступите место тем, кто по-настоящему хочет танцевать и хочет работать… здесь… никогда… ничего… не случится»[116].

На генеральных прогонах вскрылись новые проблемы. Рудольф создавал сольную партию Клары, работая с Парк, но Герд Андерссон, не привыкшая к сложным аллегро, в которых блистают английские танцоры, растянула лодыжку «на первом же шажке». До тех пор Рудольф весьма уважительно относился к Андерссон, но вышел из себя, когда она сказала, что не сможет танцевать на премьере. «Он так разозлился. Он вопил: «Я приехал сюда, чтобы танцевать с тобой, а ты заболела!» Мне все же пришлось уйти. Я получила травму и очень устала, но не думаю, что он мне поверил».

На премьере, которая состоялась 17 ноября 1967 г., в присутствии короля Густава IV Адольфа, в главных ролях выступал второй состав (Марианна Орландо, которая больше известна драматизмом, чем техникой, и Кай Селлинг – «не великий, но очень красивый блондин»). Местная пресса, заранее настроенная враждебно из-за того, что Рудольф публично облил презрением шведский балет, хвалила постановку через силу. Отзывы варьировались от прохладных до откровенно разгромных. «Один я хорошо запомнила, – говорит Аннели Альханко. – Он назывался «Чума в опере». Критику не понравилась ни хореография, ни декорации. Мне из-за него стало очень грустно». Другой критик подверг резкой критике тяжеловесные попытки юмора и «унылые, лишенные воображения» дивертисменты. Остальные заметили, что Рудольф включил в гран па-де-де школьные элементы, которые, как считали, нарушают его плавность и великолепие.

Стремясь получить представление о том, что ждет Лондон, Фредерик Аштон также приехал на премьеру. Постановка произвела на него впечатление, хотя не без оговорок. «Он сделал кое-что красиво… Сцена Снежинок… Вальс цветов… По-моему, финальному па-де-де недостает величия и простоты. Оно немного перегружено… Когда ты молод, ты способен к перегрузкам, потому что хочешь произвести впечатление. Поэтому вставляешь все, что можно. Чрезмерно обогащаешь постановку». Оставались и некоторые огрехи в либретто – например, неучастие Клары во втором действии. Кроме того, отдельные описательные музыкальные пассажи Рудольф почему-то проигнорировал. Сама хореография колебалась от исключительной до откровенно нелепой (так, Рудольф прибег к автоцитате, заставив Снежинок, выходящих к рампе, исполнять одни и те же элементы, повторяя в обратном порядке выход Теней в «Баядерке». Некрасивые, ритмичные движения дали одному критику повод сравнить танцовщиц с «домашней птицей, которая идет в курятник»). Однако в целом, с плавными переходами и оправданным использованием мужских сольных партий, «Щелкунчик» стал самой успешной и «самой любимой» постановкой Рудольфа. Он подарил застывшей классике звездные роли, которых ей всегда недоставало. Сам он в Швеции совсем не танцевал. Ожидалось, что позже он вернется туда в качестве приглашенной звезды, но после его скандального интервью для телевидения, как выразилась Герд Андерссон, «Эрик просто не мог пригласить его снова». Кроме того, Эрику не понравилось произвольное вкрапление «школьных» элементов Бурнонвиля; он пытался убедить Рудольфа, что они не соответствуют музыке. «Тогда, – вспоминает Марит Грусен, – Рудольф был как сын против отца». Она сравнивает их отношения с браком Стриндберга – «взрывным и страстным» – и вспоминает тогдашнее признание Эрика: у него нет больше сил для их ссор. «Я не могу находиться рядом с ним, – сказал Эрик. – И больше не хочу так жить». В то же время у них бывало много нежных интерлюдий, «моментов, когда Рудольф был как маленький мальчик, и мы видели преданность молодого человека своему учителю. В нем было и много хорошего. Он не все время пребывал в роли «анфан-террибля».

Однако в основном найдя его «немного невоспитанным, совсем не утонченным», Йентели решили не общаться с Рудольфом без Эрика. Однажды, когда он все же пришел к ним ужинать, он попросил Марит пригласить нескольких танцовщиков, которые привлекли его внимание. Услышав ее нерешительное «Ну, я не слишком хорошо знаю тех, кто вам нравится», Рудольф перебил ее: «Не волнуйтесь, соль и перец я принесу с собой». Он пришел к ним в тот вечер «с двумя мальчиками». Помимо всего, Марит поразила «неблагодарность» Рудольфа по отношению к Ли Радзивилл, которая сопровождала Аштона в Стокгольм, – ей не терпелось увидеть и Рудольфа, и декорации Монджардино[117]. Однако Ли постепенно училась принимать Рудольфа таким, какой он есть. «Это просто экономило время – в силу его образа жизни… Кое-кто может сказать, что это не настоящая дружба, но он способен и многое отдавать. Все ради тебя».

Они по-семейному отпраздновали Рождество в загородном доме Радзивиллов, идиллическом даже зимой, с каминами и ароматными цветами в каждой комнате, праздничной едой при свечах, тургеневской столовой. Рудольфу нравились атмосфера и ритм Тервилл-Грейндж, который послужил образцом для его собственного английского дома – большого, в деревенском стиле, спрятанном среди леса и парка, но в часе езды от центра Лондона.

В ноябре Рудольф купил дом номер 6 по Файф-Роуд за 45 тысяч фунтов. Он выбрал его по фотографии, которую прислала ему Джоан Тринг, пока он был на гастролях. Файф-Роуд, которая упирается в один из входов в Ричмонд-парк, – самая необычная улица в Ист-Шине, богатом пригороде на юго-западе Лондона. Когда Гослинги приехали, чтобы осмотреть его покупку, им показалось, что дом слишком далеко от центра. «Но Рудольфу там нравилось, потому что он был диким и красивым», – сказала Мод. Бывший фермерский дом стоял посреди мощеного двора, окаймленного деревьями. На разных уровнях в доме располагались шесть спален и четыре больших зала для приемов; над гаражом находились комнаты для слуг. Огромные окна в кабинете и главной спальне выходили на парк и лесистый общинный луг. Самым старым помещением в доме была кухня с низким деревянным потолком. Кроме того, в доме имелась маленькая уютная библиотека, где Рудольф хранил свои альбомы классической музыки. Пластинки были сложены стопками вдоль стен. Стремясь поскорее начать отделку в стиле Монджардино, Рудольф как-то столкнулся в ночном клубе с помощником Георгиадиса, Мартином Крамером, и сказал нечто вроде: «У меня есть кордебалет; хочу, чтобы вы его прибили». Озадаченный Крамер не сразу понял, что речь идет о кордовской коже. «Он хотел, чтобы я придумал, как обить ею стены».

Однако, едва переехав, Рудольф решил, что совершил огромную ошибку. Он привык к городской жизни, а Файф-Роуд, на которой в основном жили биржевые брокеры, была местом уединенным, где невозможно поймать такси, до ближайшего магазина нужно добираться на машине, а поездки в час пик в студию или театр сильно удлинялись, что действовало ему на нервы. Однажды в ноябре Джоан Тринг позвонила его молодым друзьям-кокни, Тони и Нелли. «Тринг сказала: «Слушайте, Рудольфу там не нравится. Срочно приезжайте и похвалите дом». В тот день пригласили и Кита Бакстера; когда он сказал, что уже договорился поехать в гости к друзьям-актерам, Джоан велела захватить с собой и их. «Ей так хотелось, чтобы он был там счастлив, она стремилась наполнить дом людьми». В конце концов на воскресный обед приехали всего трое друзей; как только они прибыли, Рудольф повел их на экскурсию по дому. «Целью нашего приезда было убедить его полюбить дом, поэтому мы бродили по этому огромному пространству и восклицали: «Невероятно! Настоящее чудо!» Конечно, на самом деле так и было».

Ближе к вечеру Рудольф и Кит отправились вдвоем на долгую прогулку в Ричмонд-парк. Необычайное огромное пространство, где бродят олени и попадаются широкие поляны, поросшие папоротником, когда-то занимали королевские охотничьи угодья, а в охотничьем домике XVIII в., построенном для Георга II, теперь расположилась школа «Королевского балета». Садик дома номер 6 выходит прямо на игровые площадки; чтобы добраться до Болотных ворот, прохода, хорошо известного местным жителям, нужно десять минут идти по Шин-Коммон, району, поросшему густым лесом. Рудольф всегда говорил, что это место напоминает ему Россию. Но то, что в один день кажется залитой солнцем березовой рощей, где поют дрозды, в другое время становится местом страшноватым – снизу доносятся какие-то шорохи, а тропинки неожиданно обрываются в темных, с проломами, кустах. «Пока мы гуляли, Рудольф все время озирался по сторонам, – вспоминает Кит. – Он по-прежнему боялся, что за ним следят».

Весь последний год Кит снимался в сериале «Соперники» и встречался «не только с Рудольфом». Услышав, что они с Марго будут вместе выступать в Гранд-опера, Кит обмолвился, что он никогда не видел «Жизель». «Ты должен прийти и посмотреть, – настаивал Рудольф. – Это мой балет!» Они остановились в любимом отеле Марго, «Тремуай», где провели три-четыре дня, тогда они в последний раз проводили время вместе как любовники.

Однажды ночью Кит и Рудольф отправились в смешанный клуб, куда приходили и геи, и натуралы – «крайняя степень свободы», – после воскресного ужина у Пьера Берже и Ива Сен-Лорана в их квартире на площади Вобан. Пылкий молодой актер очаровал всех, особенно Ива: в то время как раз вышел фильм «Полуночные колокола», имевший большой успех. В другой раз они в том же составе сидели в ресторане «Максим» и получили записку от Аристотеля Онассиса, который приглашал их присоединиться к нему и Марии Каллас. Кит вспоминает, что Каллас весь вечер не сводила взгляда с Онассиса. «Она нисколько не интересовалась другими гостями за столом – ни Ивом, ни Марго, ни Рудольфом». В обоих случаях с ними была Клара Сент; после того как Марго познакомила ее с Берже и Сен-Лораном, она стала их добрым другом и коллегой[118]. Кроме того, она очень сблизилась с самой Марго, которая часто останавливалась в комнате для гостей в ее большой квартире на улице Риволи. Зато привязанность Клары к Рудольфу к тому времени значительно ослабела: «Наши отношения с Рудольфом были короткими. Бурными, но короткими. У него было столько денег, а он ни разу даже кофе меня не угостил. Если мы ужинали вместе, он рассчитывал, что я заплачу за него. Мне стало не так приятно встречаться с ним; гораздо приятнее было видеть его на сцене».

После того как Кит вернулся в Лондон, Рудольф пришел еще на один вечер на площадь Вобан, где собирались сливки парижской интеллигенции. Однако Рудольфу хотелось познакомиться лишь с одним очень красивым юношей, которого он заметил. Подобно Хельмуту Бергеру, актер Пьер Клементи был протеже Лукино Висконти и кумиром «поп-культуры тех лет». Он обладал слегка женственной красотой испорченного ангела, хотя сразу же дал понять, что он не гомосексуал. После того как намеки Рудольфа стали более настойчивыми, последовало то, что Жиль Дюфур, один из гостей, описывает как «дружескую ссору. Все немного потолкались, но никакой драмы. Было только забавно». Тогда невозмутимый Рудольф переключил свое внимание на самого Жиля, еще одного красивого юношу, 21-летнего стажера-модельера, известного своей поразительной «татарской внешностью». «Я нравился Рудольфу, потому что был немного похож на него. Он был очень прямолинейным, когда ему кто-то нравился. Он просил пойти с ним или забыть обо всем. Тогда я был застенчивым, не свободным, как сейчас; кроме того, в то время я встречался с девушками. Я не хотел, чтобы все было настолько откровенно, поэтому… не пошел с ним».

Через несколько дней Жиль пришел с другом к Рудольфу за кулисы, но Рудольф держался надменно и не обращал на него внимания. Так как к тому времени и у Жиля проснулся интерес, он связался с общим знакомым, чтобы снова встретиться с танцовщиком, и на сей раз Рудольф отнесся к новому знакомому совершенно по-иному. «Он попросил меня вернуться с ним в «Ритц» и поспать – просто поспать, – потому что вечером он выступал». В пять часов они вместе пришли в «Пале-Гарнье», и при прощании Рудольф пригласил Жиля в Лондон. «Он приглашал меня погостить в его доме».

Жиль приехал в конце следующей недели, собираясь посмотреть выступление Рудольфа в Ковент-Гардене. Из-за льда и густого тумана его самолет сильно опоздал; к тому времени, как он попал в Ковент-Гарден, все уже ушли. Он поймал такси и поехал на Файф-Роуд, где Рудольф ждал его у двери с тапочками: «Он был очень мил». Величественный ужин был в разгаре, гости, в число которых входили Ролан Пети и Гослинги, не сводили взглядов с Жиля, и ему казалось, «будто я – мадам Помпадур». Но Рудольфу больше всего нравилась невинность Жиля, из-за которой он прозвал его «Дитя». И, как дитя, он ездил за танцовщиком, пока тот выполнял обычный ритуал: разминка и репетиция в Бэронс-Корт в субботу; поход в кино; ужин на Кингс-Роуд; ночная прогулка вдоль витрин антикварных магазинов. Во второй лондонский уик-энд происходило примерно то же самое, а к третьему, несмотря на то что физическая сторона их связи не слишком продвинулась – «секс был только механическим. Рудольф обладал самым красивым телом, но вовсе не был тактильным», – Жиль понял, что влюбляется. «Рудольф понимал, что я слишком льну к нему. Я его утомлял. В воскресенье утром он объяснил, что он мне не подходит, потому что в его жизни главное – балет. Он все мне хорошо объяснил и добавил, что хотел бы, чтобы я остался его другом. А потом он уехал»[119].

Еще за год или два до того Рудольф, объясняя, почему не может ни с кем вступать в длительные отношения, оправдывался Эриком. Теперь препятствием стала сама любовь. Он больше не хотел быть жертвой такой одержимой страсти, какую он испытывал в начале их с Эриком романа – романтической муки, которую он называл «проклятием». Хотя это, несомненно, поддерживало его художественную натуру – служило мотивом для его великих восторженных представлений с Марго, – Рудольф постепенно пришел к выводу, что эмоции такой силы губительны для его карьеры. Он решил, что больше не повторит своей ошибки. «Мне пришлось отсечь всякую личную зависимость. Ты понимаешь? Никакой личной зависимости, это отменено. Чтобы это не отвлекало меня от балета».

Глава 13

Время ломать стены

25 февраля 1968 г., через два дня после своего 65-летия, Хамет Нуреев умер от рака легких. Фарида очень горевала, когда врачи сказали, что ничем не могут ему помочь, и забрала мужа из больницы домой, где ухаживала за ним до самого конца. Рудольф узнал о случившемся из телеграммы Розы. Позже она прислала фотографию. На ней мать сидела рядом с кроватью, на которую положили тело отца, – по старинному обычаю, согласно которому обмытый и одетый труп лежит дома до дня похорон. Через несколько лет, помогая разбирать библиотеку на Файф-Роуд, Гослинги наткнулись на эту фотографию; их потрясла резкость изображения. «У меня кровь застыла в жилах, – признавался Найджел в письме. – Бедный Руди, как ужасно получать такое. Мы спрятали снимок».

Примерно так же Рудольф прятал свои эмоции, однако он вполне мог испытывать горе. Прошло семь лет с тех пор, как они с отцом разговаривали в последний раз; только Фарида или кто-нибудь из сестер всегда ходили на почтамт Уфы, чтобы позвонить ему[120]. Хотя отец и сын так и не помирились, тем не менее гнев Хамета с годами утих. «Он стал гораздо мягче к Рудольфу и тому, что он сделал», – утверждает Резеда. Письмо с отречением, которое Хамет написал сразу после того, как Рудольф остался на Западе, – не то, за что можно себя винить. Насколько поняла его внучка Альфия, «он боялся за семью. Когда Рудольф бежал, он подумал, что у нас могут отобрать дом. Он хотел, чтобы нас оставили в покое».

Альфия запомнила, что похороны были тихие, «не роскошные». Завод предоставил открытый грузовик для гроба и небольшой оркестр. Коллеги помогли вырыть могилу, родственники и соседи принесли водку и нескольких кур для поминального супа. «Все любили дедушку. Все говорили: «Он не такой, как все». В этом, как и во многом другом, Рудольф был сыном своего отца. Оба запятнали себя в глазах советской власти тем, что общались с иностранцами, и в обоих жила страсть к образованию и самосовершенствованию, желание убежать от того мира, в котором они родились. Многим знакомым Рудольф говорил, что ненавидит отца, но находились и те, кому он признавался: он жалел, что не узнал отца получше.

Времени думать о смерти отца у него не было, так как через несколько дней должна была состояться лондонская премьера его «Щелкунчика». Он репетировал молодых звезд Антуанетт Сибли и Антони Доуэлла, которые должны были выйти на сцену на премьере, и они, как признавали критики, были «почти идеальными», так же замечательно симметричными в параллельном па-де-де, как два крыла птицы. Для Нинетт де Валуа версия Рудольфа стала «лучшим «Щелкунчиком», какого видела Англия», хотя Аштон был настроен далеко не так восторженно. Он сокрушался: «Трудность в том, что он не умеет быть простым. Ему кажется, что он должен придумать па для каждого музыкального такта». Новая сольная партия, которую хореограф создал для Рудольфа в мартовской новой версии балета «Приношение ко дню рождения», стала не чем иным, как карикатурой на такой подход. У Джона Персиваля даже сложилось впечатление, будто Аштон «работал из принципа, стараясь посчитать, сколько па можно втиснуть в один танец».

Последний балет Аштона, «Календарь джаза», премьера которого состоялась в январе, также создавался в довольно легкомысленном настроении. Рудольф в паре с Сибли представлял «Дитя пятницы» с темой «любить и дарить», которая свелась к прыжкам и оборотам в стиле Пети – насмешка над кувырками, скольжением и зеркальными образами «Потерянного рая». Пара выступала в двухцветных комбинезонах, созданных Дереком Джарменом, протеже Нико Георгиадиса, окончившим Школу искусств Слейда. На первой примерке Рудольф подверг смущенного 26-летнего художника по костюмам суровому испытанию. Навстречу Джармену он вышел совершенно голый, вытираясь после душа. Брезгливо взяв костюм двумя пальцами и бросив его на пол, Рудольф сделал Джармену выговор, а потом прочел целую лекцию о том, какой должна быть ткань и цвет брюк. Поскольку Джармен предложил парик, на следующую примерку Рудольф надел «ужасный черный пластиковый парик из универмага «Вулвортс», да еще нахлобучил его задом наперед, чтобы позабавить коллег. Те, конечно, умирали со смеху. Бесполезно было просить Аштона вмешаться; в самом начале их совместной работы он заранее предупредил Джармена: «С Нуреевым тебе придется разбираться самому». Более того, «Календарь джаза», исполненный шуток, понятных только «своим», и стилистических пародий, был всего лишь «маленьким балетом», с точки зрения самого хореографа, которую явно разделял Рудольф. Тем не менее вопреки ожиданиям (и рекомендациям врача) он выступил на премьере с температурой 38,8 градуса, став, по общему мнению, одной из ярчайших фигур того вечера.

В апреле стало известно, что в 1970 г. Аштона, во многом вопреки его воле, отправляют в отставку с поста директора. Заканчивался срок пребывания Кеннета Макмиллана в «Берлинском балете», и Нинетт де Валуа пожелала, чтобы во главе труппы встал более молодой хореограф. Для Рудольфа новость стала не слишком хорошей. Его текущий контракт с «Королевским балетом», который предстояло продлить в июле 1970 г., был и щедрым, и гибким. По контракту ему полагался гонорар в размере 1250 фунтов стерлингов за выступление; кроме того, ему позволяли долго отсутствовать при условии, что он будет появляться, по крайней мере, в одной новой постановке в год. Рудольф считал маловероятным, чтобы Макмиллан продолжил сотрудничество с ним на таких же великолепных условиях. Размолвка, которая произошла у них в 1965 г., во время работы над «Ромео и Джульеттой», вскоре усугубилась. Желая помириться и продемонстрировать, как он интересуется творчеством хореографа, в ноябре 1968 г. Рудольф полетел в Берлин, чтобы посмотреть «Каина и Авеля», новый балет, который Макмиллана попросили воссоздать в Лондоне в начале следующего года. Роль Каина он построил на основе сенсационного прыжка и драматической мощи Франка Фрея, немецкого танцовщика, которого он хотел задействовать и в будущей постановке «Королевской оперы». Рудольфу же он отвел роль Авеля. Увидев балет, Рудольф, естественно, понял, что роль Каина создана для него. Де Валуа встала на его сторону. «Фрей даже не звезда – он просто начинающий», – заявила она. Но Макмиллан отказался ставить балет без Фрея. «Он был единственным, – сказал директор Питер Райт. – Кеннет так и не нашел никого, кто мог бы сравниться с Франком мощью и мужественностью». Переговоры зашли в тупик, и в конце концов в Ковент-Гардене вместо «Каина и Авеля» поставили слабую «Олимпиаду» (без Рудольфа).

Марго, знавшая о разладе Рудольфа с Макмилланом, предложила пригласить Ролана Пети, чтобы тот поставил еще один балет для их пары. Рудольф согласился, но с оговорками. Последняя его совместная работа с Пети – в сентябре в миланском театре Ла Скала – не пользовалась успехом. По-прежнему «во многом одержимый и захваченный» Скрябиным, он сразу откликнулся на предложение Пети воспользоваться шедевром композитора, его «Поэмой экстаза». Однако, вместо того чтобы отражать возвышенные чувства Скрябина, хореография оказалась до крайности банальной – «прямое оскорбление буквальному содержанию музыки», по мнению одного критика. И вот Пети предложил еще одну вызывающую партитуру: симфоническую поэму Шенберга, основанную на легенде о Пелеасе и Мелисанде. Он получил заказ на одноактный балет; премьера была запланирована на весну (для американских гастролей требовалось что-то новое. Кроме того, балет можно было включить и в мартовскую программу по случаю 35-й годовщины творческой деятельности Марго). Услышав о новой вещи, Макмиллан пришел в ярость. По словам Мод Гослинг, он ошибочно решил, что за всем стоит Рудольф, что его балет отвергли ради того, чтобы снова выдвинуть на первый план Фонтейн и Нуреева. Мод Гослинг уверяла: «Все было совсем не так – Рудольф с гораздо большей охотой станцевал бы «Каина и Авеля». Но с тех пор их отношения стали очень холодными. Кеннет собирался поужинать со всеми нами, но в последнюю минуту позвонил и отказался. После того случая он больше ничего не ставил для Рудольфа. Рудольфу пришлось буквально умолять, чтобы ему дали «Манон» [балет Макмиллана в трех действиях 1974 г.]»[121].

Дальнейшие действия Рудольфа вполне объяснимы: «Если Ковент-Гарден не может дать тебе работу и стимул, ты идешь и берешь их в другом месте. Шевели задом; ходи, звони, организуй, провоцируй, выступай в другом месте». В конце концов, свобода танцевать как, когда и где он желал – «все и везде, новые балеты и старые», – была главным импульсом его невозвращения. «Дело было не только в том, что «вот он я, самый лучший, самый великий». Я приехал, чтобы учиться». Главное отличие теперь, семь лет спустя, заключалось в том, что Рудольф больше не боялся «испортить» свою классическую подготовку. «Когда я приехал на Запад, я прибыл с тем, чему меня научили в России. Нам вдалбливали в головы, что русский балет самый лучший, и над нами все время нависали призраки Дягилева и Нижинского. Мы самые лучшие!»

Преклонение перед методом Вагановой ощущалось в той серьезности, с какой он выполнял даже самый простой экзерсис. Как писала Мэри Кларк в 1966 г., «казалось, что он ласкает пол стопой». Повторяя основные балетные позиции – истоки, с которых начинается танцовщик, – Рудольф как будто льнул к ним в убеждении, что, если он утратит даже минимальную точность, он потом потеряет все. «Понадобилось очень много времени, наблюдения и опыта, проживания всего, что я видел и чему учился, чтобы справиться с грандиозностью труппы Кировского театра… требуется много времени, чтобы усвоить другие виды танца».

В 1966 г. он заметил, что танцевать «Жизель» и «Спящую красавицу» – все равно что исполнять Моцарта, а современный балет – «не более чем Пуччини». Однако теперь ему казалось, что танцовщик, как и любой музыкант, имеет право исполнять смешанный репертуар, сочетать старое с новым: «Есть Айзек Стерн, Рихтер… которые могут исполнять Моцарта и Шопена, Прокофьева и Шостаковича… Штокхаузена… Кейджа. Необходимо стать таким орудием, способным исполнять разную хореографию. И обладать психической способностью схватывать суть и технические возможности, чтобы переходить на другой язык». Встретившись с Эгоном Бишоффом, своим однокашником по Ленинградскому хореографическому училищу, который к тому времени стал директором Государственной оперы в Восточном Берлине, Рудольф критиковал отсутствие контрастов в русском балете. «Там не развивают современную школу». Он даже признал существование недостатков в самом методе обучения. Когда еще один однокашник, его «эхо» Серджиу Стефанеску, как-то в Мадриде зашел к нему в гримерку, Рудольф тут же велел ему снять туфли и показать батман тандю. «Ха! Так я и думал!» – воскликнул он, когда Серджиу, перед тем как вытянуть ногу в сторону, зажал пальцы ног, вместо того чтобы «распустить» пальцы, как делают английские танцовщики. И в 1967 г. в «Королевский балет» приняли молодого Чинко Рафика из Ленинграда, Рудольф заметил, что его русские позиции делают его «заметным издалека». Рудольф отозвал его в сторону. «Забудь о том, чему тебя учили, – добродушно посоветовал он. – Ты должен танцевать так, как они».

Однако нашлись те, кто считал, что стиль самого Рудольфа стал слишком вестернизированным. Аттилио Лабис, звезда Парижской оперы, который в 1961 г. учился в Ленинграде у Пушкина, просил Рудольфа никогда не забывать о том, что он – русский танцовщик. Когда ему напомнили об аккуратности и чистоте исполнения, которые Рудольф усвоил на Западе, Лабис презрительно отмахнулся: «Он поступал так, чтобы угодить Марго. Это академично, а классический балет не академичен; это выражение тела и души». Во многом то же самое говорила балерина Театра имени Кирова Габриэла Комлева: «Пусть он пел очень сладко, для нас он утратил песню». В следующий раз, когда Серджиу Стефанеску увиделся с Рудольфом, после спектакля в Париже, он решил поговорить начистоту. Рудольф пригласил его на многолюдный прием, и, хотя на ужине присутствовали многие знаменитости, в том числе Жан Маре, Рудольф не обращал ни на кого внимания и по-русски говорил с Серджиу.

«Он хотел узнать мое мнение о его исполнении. Мы немного поссорились. «Рудольф, – говорю я, – по-моему, ты немного потерял в плие. Раньше, в России, ты делал плие и шел дальше, а теперь ты останавливаешься… Мне недостает твоего легато. Того, что было у тебя и что мы делали в классе у Пушкина». Он покраснел… «Если я делаю глиссад, и кто-то меня фотографирует, я хочу быть идеальным!»

Однако в то время, в конце 1960-х гг., Рудольф уже не демонстрировал прежнюю безупречность, которую он сохранял почти десять лет. Неустанно переезжая с места на место и работая с разными педагогами, он начал терять четкость арабеска. В русской школе важное значение придается спине, а без постоянной практики Рудольф постепенно терял силу и гибкость. В то же время не случайно именно в 1968 г., когда опытный глаз начал видеть спад в технике Рудольфа, закончился его роман с Эриком – путеводной звездой чистоты и совершенства.

С другой стороны, ухудшение техники стало для него отчасти освобождением. Теперь Рудольф научился видеть ценность модерна, танца, который «не зависит от красоты почерка, неземного баланса или сексуального возбуждения, – как выразился хореограф Пол Тейлор, – но дистиллирует, в эстетической форме, побудительные мотивы, желания и реакцию живых людей».

Пионерка такого подхода, Айседора Дункан, использовала современный танец как средство большей эмоциональной выразительности; Марта Грэм исследовала психологические идеи и сложные личные отношения. Такой язык, как признавал сам Рудольф, «позволяет окунуться в собственную внутреннюю суть». Кроме того, в отличие от классического балета, современный танец придает священный статус сольным номерам. «Марта строила все балеты вокруг себя самой. [Глен] Тетли делал так же для себя. И Тейлор». Сумеет ли он освоить новый, незнакомый язык? Рудольф хотел это выяснить. «С этими новыми па… буду ли я более выразителен или менее выразителен?»

Для танцовщика, который олицетворял свободу, нес с собой на сцену ее «огромную, волшебную ауру», было вполне естественным желание «проломить стену» между классическим балетом и современным танцем, еще раз перейдя из знакомого мира в чуждый. Шел период, когда между двумя жанрами сохранялась большая враждебность. Каждый из них, по выражению Рудольфа, напоминал «средневековую крепость без всяких известий извне». Хотя до него мосты пытались наводить другие, Рудольф, как признает хореограф Мюррей Луис, по праву заслуживает звание первопроходца: он расчистил путь для своих последователей. «Он первым нырнул, первым пошел на огромный риск – ему было что терять».

Первое знакомство Рудольфа с современным танцем произошло благодаря молодому нидерландскому хореографу, в чьем творчестве сочетались классика и модерн. Называвший себя «ублюдком классического балета и модерна», Руди ван Данциг решил поставить номер, который частично отражал его собственную жизнь и опыт, когда увидел Марту Грэм во время ее гастролей в Голландии в 1954 г. Тринадцать лет спустя его назначили содиректором «Нидерландского национального балета». Эта труппа очень интересовала Рудольфа благодаря тому, что в ее репертуаре были вещи Баланчина. Кроме того, она считалась крупнейшей, если не считать «Нью-Йорк Сити балет». Ван Данциг не только продолжил обогащать наследие Баланчина и совершенствоваться, не отметая стандарты классики XIX в., но и усваивал новую хореографию. Он сам создавал психодраматические оригинальные и злободневные произведения.

Особую значимость приобрел его «Памятник мертвому мальчику» 1965 г., обряд подростковой инициации, навеянный голландским поэтом Хансом Лодейзеном, молодым гомосексуалом, чье романтическое самолюбование и современный взгляд на жизнь сильно повлияли на самого ван Данцига. Лодейзен умер в двадцать шесть лет от лейкемии, и ранняя смерть поэта, а также самоубийство друга ван Данцига, блестящего молодого художника, «смешались в его голове», когда он услышал электронную музыку Яна Бурмана, что и привело к созданию балета. Центральная роль была создана Туром ван Схайком, спутником жизни ван Данцига с 1956 г., танцовщиком и художником, который создал много других произведений для театра. Мягкий, с добрым лицом, ван Схайк добавил образу юноши истинную тонкость и чувственность. Он называет героя «человеком, который не умеет справляться с собственной жизнью… Он не знает себя; не знает своих сексуальных предпочтений».

Услышав об успешном возрождении труппы «Харкнесс балет» в Нью-Йорке – «У меня идеальная система информации, шпионы повсюду», – в июле 1968 г. Рудольф связался с ван Данцигом, когда «Королевский балет» приехал на гастроли в Амстердам. «Вы поставили балет, о котором я слышал много хорошего. Интересно, сумею ли я его исполнить», – заметил Рудольф, когда они встретились в его гримерке после дневного спектакля. В октябре у него образовалось небольшое «окно»; он поинтересовался, много ли нужно времени, чтобы выучить хореографию. «Две недели, самое большее три», – ответил ван Данциг, вызвав у звезды презрительную усмешку. «Два-три дня – вот все, что я могу вам дать… Ничего больше». Считая, что из замысла ничего не выйдет, хореограф удивился, когда через несколько дней Рудольф позвонил ему и предложил встретиться в Милане для дальнейших переговоров. После этого события развивались очень быстро. Рудольф приехал в Амстердам в конце мая – сразу после нью-йоркских гастролей «Королевского балета». «Голландский Руди» встретил его в аэропорту и отвез в отель. Когда он предложил начать репетиции на следующий день, Рудольф недоверчиво воскликнул: «О чем ты? Никаких завтра, сегодня, сейчас!»

Однако в студии он, казалось, забыл о времени. Больше не торопя хореографа, Рудольф начал примерять разные балетные туфли, рассматривать полотенца и свитера, повязал повязку на голову, высморкался (в полотенце отеля) и, наконец, подошел к станку. На глазах у ван Данцига он начал медленно разогреваться, то и дело останавливаясь, чтобы переобуться или надеть еще одно трико. Руди впервые видел танцовщика за работой, поэтому скучно ему не было, и все же полная некоммуникабельность Рудольфа заставила его чувствовать себя «неподвижной и загипнотизированной жертвой, которую медленно, но верно потрошат». Наконец примерно через час изрядно вспотевший Рудольф объявил, что он готов, и попросил поставить музыку. «Шум, – только и заметил он, услышав запись странного завывания электронного ветра Бурмана. – Шум. Интересно!» Когда ван Данциг попросил его постараться разметить время, ответом стал полный непонимания потрясенный взгляд. Прокрастинация и бесцеремонность оказались только ширмой. Позже Рудольф признался, как был потрясен, впервые услышав партитуру. «Я подумал: «Это не музыка, здесь не за что ухватиться», но мало-помалу… понимаешь сильную внутреннюю структуру, в ней был даже ритм и много ориентиров». Руди ван Данциг тоже пришел в ужас: «Все казалось настолько нелепым, я понятия не имел, как он поступит с моими необычными элементами». Он начал показ и услышал, как дрожит его голос, когда он объяснял, чего хочет. Но новые элементы давались Рудольфу с большим трудом; он менял позы с таким напряжением, что Руди казалось, будто «после каждой он ставит идет восклицательный знак».

– Все нормально?

– Что прикажешь ответить – «Нет»?

– Музыка сложная, и тебе еще надо привыкнуть к моим элементам…

– Хорошо так хорошо, нехорошо так нехорошо, пожалуйста.

Рудольф повторил отрывок, и на сей раз ван Данцигу показалось, будто танцовщик нарочно пародирует его: они двигались с большим трудом. Рудольф тяжело вздыхал и морщился, исполняя непривычные элементы, которые вряд ли могли так уж утомить его. Когда кто-то вошел и позвал Руди к телефону, он бросился вниз, в свой кабинет, испытывая облегчение, что сбежал из удушливой атмосферы в студии. Когда он вернулся, Рудольф повторял хореографию, но немедленно остановился, когда понял, что на него смотрят. Однако короткий перерыв ослабил напряжение, и к концу репетиции оба смеялись.

– А что вечером?

– Разве ты не хочешь отдохнуть?

Нет. Посмотревший только сольные партии Рудольф хотел попробовать дуэты. Через пару часов они вернулись в студию с Ивонн Вендриг, необычайно выразительной танцовщицей, которой тогда было всего восемнадцать лет, – Руди в тот период ее обучал. Хотя Ивонн испытывала благоговение перед знаменитым гостем, она оказалась для него достойной парой, не позволяя запугать себя, когда после «ударов, падений, жестоких оскорблений» стало ясно, что Рудольф находит поддержки в «Памятнике» более трудными, чем обычно. Руди пытался разрядить обстановку, объясняя партнерам их мотивацию: «Они очарованы друг другом… оба тянутся друг к другу и оба боятся зайти слишком далеко. Мальчик отстраняется раньше, чем девочка; это она берет инициативу на себя, снова и снова». «Она стерва, – довольно громко проворчал Рудольф, и Руди пожалел, что подверг свою протеже такому обескураживающему первому опыту работы со звездой. В конце «смелой битвы» Вендриг сидела, рыдая, в углу, а Руди утешал ее; сухо попрощавшись, Рудольф покинул студию.

Примерно через полчаса Руди постучал в дверь гримерки Рудольфа, почти уверенный, что танцовщика внутри не окажется. «Я ожидал, что он соберет свои вещи и скажет: «Мне это не подходит; я совершил ошибку». Однако Рудольф сидел в гримерке один и дулся, как ребенок. Увидев ван Данцига, он тут же предложил отправиться куда-нибудь ужинать. Было уже одиннадцать часов; в такое время трудно найти ресторан, в котором их бы обслужили. Они зашли в устричный бар, владелец которого узнал Рудольфа и вызвался заново открыть для них кухню. За ужином Рудольф впервые выказал интерес к содержанию «Памятника», а не просто к отдельным элементам.

– Расскажи, о чем этот балет. Он любит мальчиков, нет?

– Нет, дело не только в этом, он просто еще сам точно не знает, к кому его влечет – к мальчикам или девочкам. Он проходит ряд кошмарных впечатлений и переживаний.

– Ну и дурак.

Неуверенность была настолько чуждой характеру Рудольфа, что Руди ван Данциг не понимал, почему Нурееву так захотелось исполнить эту роль. Героями его балетов были обычные люди, а не эпические герои, к воплощению которых готовили Рудольфа. «Советский балет строился вокруг личностей исключительных. Он и сам как человек был исключительным». Но Рудольф приехал в Амстердам для того, чтобы выучить новый язык, и Руди ван Данциг стал его наставником не случайно. И пусть Рудольфу трудно было признать над собой авторитет почти ровесника, 35-летнего Руди ван Данцига, хореограф отличался необычайной откровенностью, а это качество Рудольф уважал. По словам Тура, «вокруг него крутилось множество льстецов, и вот кто-то прямо говорит ему то, что думает». Методичный, умный и привлекательный, с длинными спутанными кудрявыми светлыми волосами, Руди оказался и хорошим спутником. Когда ближе к ночи они вышли из ресторана и пошли бродить вдоль каналов, напоминавших Рудольфу о Ленинграде, они держались за руки, как старые друзья. Любящий поговорить «о человеческих отношениях, об отцах и детях», Руди расспрашивал Рудольфа о его детстве в Уфе и годах обучения у Пушкина; время от времени они останавливались и заглядывали в витрины антикварных магазинов на Спигельстраат. «Что будем делать?» – многозначительно спросил Рудольф. Но, хотя Тур в то время находился в отъезде, Руди и подумать не мог о том, чтобы их отношения зашли дальше простой дружбы. «Я не святой, и дело было не в благородстве по отношению к Туру. Но меня никогда по-настоящему не влекло к Рудольфу, поэтому не думаю, что я испускал какие-то флюиды». Руди рассказал Рудольфу, где он может найти ночную жизнь того вида, какую он, судя по всему, искал. Амстердам, при его радикально терпимом общественном климате, к тому времени уже больше десяти лет считался гей-столицей Европы. Рудольфа интересовали в первую очередь гей-клубы, а не свободный доступ к «легким» наркотикам. «Прошло совсем мало времени после инцидента в Сан-Франциско, и он страшно боялся, что его поймают». Проводив его до района Керкстраат, Руди распрощался с ним. «Я сказал: «Прости, но тебе придется пойти туда одному. Такая сцена – не для меня». Когда Тур ван Схайк вернулся в Амстердам, Руди предложил, чтобы тот прошел с Рудольфом его роль. После того как Тур создал роль, он ее значительно усовершенствовал, до такой степени, что, когда он закончил, Рудольф швырнул в сумку балетки и полотенца и сказал: «Почему бы тебе тогда не дать ему станцевать?» – а потом стремительно вышел из студии и захлопнул за собой дверь. Не обращая внимания на его вспышку, Руди продолжал репетицию, и через две минуты Рудольф вернулся. «В глубине души я ему сочувствовал… С годами, когда я узнал его лучше, я понял: всякий раз, как он попадал в новую среду или в незнакомую компанию, его переполняли подозрительность и недоверие. Ему казалось, что все сговорились против него: обитатели безопасного, защищенного гнезда против неизвестного захватчика».

Ранее Рудольф старался понравиться другим танцовщикам: он сидел сбоку, строил рожи, рисовался «в стиле комедии дель арте», когда возникали разногласия между ним и Руди. Однако теперь он велел остальным, кроме Тура, покинуть студию. Тур подсел к Руди, и они вместе стали смотреть, как Рудольф демонстрирует, чему он научился за два с половиной дня, – оба поразились тому, что ему удалось столько впитать за такой короткий срок. Чувствуя себя увереннее, Рудольф заметно расслабился и даже дошел до того, что попросил Тура о помощи. «Давай пройдем все с начала», – сказал он. Тур старался как мог, но понял, что некоторые элементы Рудольф охватить не в состоянии. «Не из-за техники, а из-за того, что он не был современным танцовщиком». К концу четвертого дня, хотя ему удалось освоить элементы, Рудольф понял, что его интерпретация нуждается в доработке. Руди с трудом удалось уговорить его на дополнительные репетиции. «Он был создан для того, чтобы находиться на сцене. Репетиции для него были тяжким бременем. Напрасной тратой времени». В свой следующий приезд в Амстердам Рудольф удивил Руди и Тура, спросив, можно ли ему поселиться у них. Они жили в узком маленьком домике постройки XVII в., бывшей бакалейной лавке, в Йордаане, старом квартале ремесленников. Теперь бывшее помещение лавки служило студией для Тура. Наверху крутой винтовой лестницы находилась приставная лестница, которая вела в мансарду, где они спали, а рядом имелась крошечная гостевая комната, куда поселили Рудольфа. В своем длинном кожаном пальто, высоких сапогах, меховой шапке и ярком платке, «похожий на капитана сказочного галеона», он сразу как будто заполнил собой все пространство. Но, хотя сразу по прибытии он высокомерно объявил, что пьет только «Столичную» водку (из-за чего Руди пришлось долго колесить по округе на велосипеде в поисках бутылки), Рудольф оказался «поразительно кротким» гостем. Поднявшись наверх на первое утро после того, как он приготовил завтрак, Тур увидел, что гость застилает постель, и, смеясь, показал, что их постель еще в полном беспорядке: «Рудольф не понял, что я хочу сказать: он может не беспокоиться. «Да, да, знаю, – сказал он. – Я и ее застелю».

В студии все было по-другому. С Рудольфом по-прежнему работалось нелегко; он часто опаздывал в класс. На третий день он пришел раньше времени, потому что Руди перевел стрелки на будильнике вперед на три четверти часа. Поняв, что его обманули, Рудольф пришел в ярость. «Ты подвел мой будильник!» – воскликнул он. Потом он с мрачным видом приступил к экзерсису у станка: проверял свои пор-де-бра, медленно выгибал спину. «Зрелище было эффектным; все взгляды были прикованы к нему». Когда начался класс, он двигался в собственном темпе, работая мучительно медленно и не обращая внимания ни на кого вокруг. Для Рудольфа важно было не только не забывать о своих русских корнях, но и продемонстрировать другим танцорам, что в этой манере – в ритуале классического класса – ему нет равных. Наконец он почувствовал, что всецело овладел аудиторией, хотя, как только началась репетиция, кое-кто, в том числе и Руди, был поражен тем, «каким он может быть неуклюжим, каким неизобретательным». Судя по фильму, снятому в то время, Рудольф очень хочет произвести эффект – «создать настроение отчаянной тоски». Выражение его лица совершенно не соответствовало тонким нюансам исполнения классических ролей. Когда они только начали сотрудничать, Рудольф попросил Руди: «Ты главный, выжми из меня все и говори, где я ошибаюсь». Но когда Руди пытался заставить его подавить рисовку, понять, что его «воинственный, чувственный и экстровертный» юноша – прямая противоположность тому нерешительному антигерою, которого он задумал, Рудольф сразу становился «резким, кислым и горьким». В то время как ему очень хотелось сделать то, что от него требовалось, он не мог себя заставить отказаться от собственной концепции себя, и на дебютном спектакле 25 декабря 1968 г. настоял на том, чтобы в той же программе исполнить па-де-де из «Щелкунчика». «Этого от меня ждет публика», – оправдывался он.

Если тогда Рудольф так и не овладел до конца своей первой современной ролью, ровно через год в Лондоне, где он исполнял ее с труппой «Нидерландский национальный балет», все сошлись во мнении, что он «сделал весьма внушительную попытку». Зато «Пелеас и Мелисанда» Ролана Пети, несмотря на совместные усилия Рудольфа и Марго, не пользовались успехом. Зрители и критики не могли подавить «сильную зевоту». Сесил Битон назвал спектакль «уродливым… ползанием по полу на задницах». Балет единодушно сочли полной катастрофой; в The Dancing Times поместили обзор под заголовком «О-хо-хо!». Ничуть не лучше отнеслись к «ничтожной мешанине» на премьере в Нью-Йорке; она лишь усилила отрицательную реакцию на звездную пару Фонтейн и Нуреева. В письме к Ричарду Баклу Линкольн Кирстейн называл двух звезд худшим, что случалось с британским балетом, «кроме королевского указа», и добавлял, что их доминирование деморализовало мужчин-танцовщиков в труппе и пошатнуло равновесие остальных.

Однако именно в том случае Кирстейн ошибался. Аштон, на которого все сильнее наседали заместители директора Майкл Сомс и Джек Харт (которые, по словам Кита Мани, считали своей главной целью «избавление от Марго»), именно тогда принял решение «не подстраивать работу всей национальной труппы под двух людей». Новая постановка «Спящей красавицы» Питера Райта совпала с 20-й годовщиной исторической премьеры балета в Нью-Йорке, создавшего славу Марго. Правда, Райт настаивает: не было и речи о том, чтобы отдать роль Авроры прима-балерине компании – как и роль Принца ее знаменитому партнеру. На премьере, и в Лондоне, и в Нью-Йорке, главные роли исполняли Антуанетт Сибли и Антони Доуэлл, для которых Аштон создал новое па-деде «Пробуждение». Арлин Крос Доуэлл показался «тончайшим стилистом-классиком, который когда-либо выступал перед публикой», в то время как, по мнению Битона, танцовщик «незаметно вырос в большую звезду, способную бросить вызов Нурееву».

Нинетт де Валуа, чьими стараниями получилась пара Марго и Рудольфа, прекрасно понимала, насколько кассовые сборы зависят от присутствия на афише звездных имен. Сам Аштон не был чужд «звездной болезни» – его яркий романтический стиль выковывался такими звездными личностями, как Павлова и Гарбо. Весьма вероятно, что его театральный прагматизм питал бы подобное явление гораздо дольше; но, как вспоминает Мани, он очень переживал за Марго и Рудольфа. «Постоянные приставания Сомса и Харта очень огорчали его; они без конца требовали в последнюю минуту заменить их Антуанетт и Антони. Они обрабатывали его вдвоем, долбя в одну точку, словно молотами».

В некотором смысле они добились своего. К концу десятилетия слава Фонтейн и Нуреева значительно потускнела; очень выросли Сибли, Парк и Березова, а Доуэлл и Дэвид Уолл могли похвастать собственным английским стилем, молодостью и шиком. Несмотря на это, ни одна пара «Королевского балета» никогда не поднималась на такие вершины, как Марго и Рудольф. Составляющие их беспримерного успеха пытался проанализировать Клайв Барнс в своем репортаже об их «Лебедином» в Нью-Йорке: «Бывают времена, когда даже самые преданные поклонники балета гадают, что способен передать балет без поэтически смутной, но всегда богатой поэтическими образами словесной материи. Но потом вы смотрите балет Баланчина или Аштона, представление Фонтейн и Нуреева, и понимаете, насколько явно красноречиво молчание».

В своей книге «Фонтейн: рождение легенды» Мани приводит обзор Барнса целиком, считая, что он иллюстрирует «в точности, почему руководители «Королевского балета» испугались, оказавшись во власти сил, которые они просто не могли контролировать».

Спутником Рудольфа в Нью-Йорке был Роберт Хатчинсон, молодой архитектор, которого арестовывали с ним и Марго летом 1967 г. Они жили в доме Моники ван Вурен на Шестьдесят шестой улице. Сама Моника, которая тогда уехала в Европу, пригласила Рудольфа жить в ее квартире всякий раз, как он приезжает в Нью-Йорк. Украшенная в голливудском стиле 1950-х гг. золотыми люстрами, белым ковром, тигровыми шкурами и зеркалом над кроватью, квартира была естественной средой обитания для «необузданной» Моники, но едва ли Рудольф добровольно выбрал для себя такую обстановку. Белый рояль оказался пустым внутри – «просто раковина, нечто вроде коктейльного столика», – а окно спальни выходило на советское консульство. Днем и ночью были видны вооруженные солдаты на крыше, и, хотя Рудольф не раздергивал шторы, он всегда помнил об их присутствии. «Когда мы выходили, он говорил: «Не смотри вверх! Им нужен я. Они хотят меня наказать». Он никогда не переставал бояться, что его схватят, запихнут в вертолет и увезут в Москву».

За два года Рудольф и Роберт встречались несколько раз. Иногда Рудольф специально летел через Сан-Франциско, чтобы повидаться с ним. «Он прилетал, я встречал его в аэропорту и вез домой, чтобы мы могли провести ночь вместе». Роберт, который с улыбкой называет себя «одним из величайших гомосексуальных жеребцов страны» и подробно объясняет, почему он присвоил себе такое звание, оказался тем еще спутником. Успехи в области «скульптурной» архитектуры и дизайна интерьеров необычайно повышали его самооценку: «Рудольф не мог пользоваться мной, потому что я ощущал себя не менее значимым, чем он. Ему не приходилось за меня платить; а если я был с ним и он плохо себя вел, я мог гордо уйти – он это и презирал, и любил. Если он злился, я не обращал на него внимания и уезжал, бросая его на улице. Мы не виделись пару дней, а потом он вдруг объявлялся, и все начиналось сначала. По-моему, он радовался, что нашел сексуальный контакт с приличным человеком. Когда мы ходили послушать Мариэтту Три или кого-нибудь в этом роде, он знал, что я умею разговаривать с людьми, потому что я не какой-нибудь мальчишка, которого он подбирал на улице и вскоре выбрасывал».

Помимо того что Роберт непринужденно чувствовал себя в великосветских гостиных, он также оказывался незаменимым входным билетом в то, что он называет «темной стороной жизни». После репортажа в журнале «Лайф» за 1964 г. о расцвете андеграунда в Сан-Франциско город стал меккой для гомосексуалов со всех концов Соединенных Штатов. Такие бары и кофейни, как «Охотники за головами», «Последний приют» и «Рандеву», пользовались такой же известностью, как городские бани, – уже не старые турецкие заведения, которые обслуживали «голубых со всей страны», а современные, процветающие учреждения, принадлежащие геям. Поощряя Рудольфа бродить там независимо, Роберт понял, что для него был необходим анонимный секс в тускло освещенных кабинках, где воняло потом и мочой, – «пустой миг безответственности и бегства от всяческого давления». Он никогда не порицал распутство Рудольфа – «потому что и сам был таким же», – хотя он признает, что какое-то время был очарован им и с радостью потакал Рудольфу, например, массировал ему стопы по ночам – «его большие пальцы с «шишками». Тем не менее, по словам Роберта, он прекрасно понимал, что их отношения не могут быть долгими: «Он всегда сегодня здесь, завтра там. И хотя меня подмывало поехать с ним, – а он вроде как дал понять, что я могу поехать с ним, – это означало бы, что мне придется ему помогать: подходить к телефону, носить вещи, следить, чтобы позаботились о других… Я такого уже попробовал и подумал: нет, для такого я не гожусь».

Из-за отсутствия постоянного, на все согласного «любовника-бродяги» Рудольф искал себе кого-то нового в каждом «порту приписки»: «Есть ли кто-нибудь интересный в Атланте?» – спрашивал Рудольф у Моники. «Я выясню у Хирама», – отвечала она. Сын судьи Верховного суда, Расти Андеркоффер тогда был завсегдатаем Пьемонт-парка в Атланте, где встречались геи, а его «соучастником» был некий Эд Барнум, удачливый застройщик, который уверял, будто потерял руку на Корейской войне, но на самом деле родился с инвалидностью. Хирам помнил, что весной прошлого года, когда Эд навестил его в Нью-Йорке, он привез с собой друга из Атланты, 21-летнего студента. «Как они выглядят?» – поинтересовалась Моника. «Один симпатичный, второй не очень».

Уоллес Поттс был на самом деле настоящим красавцем. Не женоподобным, как Хирам, а мужественно красивым, мускулистым, с длинными блестящими волосами и чарующим южным выговором. Только что окончивший физический факультет Технического университета Джорджии, он гораздо больше интересовался театром и кино, чем тем, что он изучал в колледже; больше интересовался тем, что происходило в нью-йоркской Ист-Виллидж, и движением хиппи на Западе, чем делами студенческого братства. «Постепенно, открывая для себя движение хиппи, я открывал и много нового в себе самом. Так, в числе прочего я понял, что я гей или наполовину гей, как говаривал один мой друг. Потому что у меня были отношения и с девушками».

Перейдя от «наркотического периода» к этапу физического здоровья, Уоллес как-то вечером возвращался из тренажерного зала. У закусочной на Персиковой улице к нему подъехал Эд Барнум в своем «линкольне» с откидным верхом и предложил ему прокатиться. Не зная, что «Сансет-бульвар Атланты» считался главным местом съема геев, Уоллес тем не менее признает, что к тому времени он уже разбирался, что к чему. Их встреча переросла в роман, и вскоре они уже поселились вместе (хотя, когда Эд стал слишком назойливым, Уоллес переехал в одну из его квартир). «Я никогда не был влюблен в Эда, но он меня чем-то притягивал. Меня влекло ко всем, кто был способен на подлинную страсть».

Эд, совсем не похожий на «женственного элегантного эстета», обладал заурядной внешностью, зато был крайне хорошо образован. Он познакомил Уоллеса, который поступил на курсы актерского мастерства, со всеми представителями театрального мира, которых он знал, и часто брал его с собой на «культурные мероприятия» в Нью-Йорк. В апреле 1968 г. они поехали посмотреть новую бродвейскую постановку, мюзикл «Волосы» о жизни хиппи, в которой в роли «члена племени» снялся Хирам[122].

Они познакомились на квартире у Моники. Год спустя, когда «Королевский балет» приехал с гастролями в Атланту, Эд Барнум предложил Рудольфу пожить в одной из его квартир. В июне, договорившись об особом разрешении, Эд в своей машине с открытым верхом забрал Рудольфа и Марго прямо от самолета – «Он устроил великолепный номер», – а Уоллес остался дома и заканчивал красить потолок в бывшем гараже, который они тогда спешно ремонтировали. Увидев, как в комнату входит Рудольф, Уоллес испытал «благоговение с первого взгляда». Он никогда не видел Рудольфа на сцене, однако ему показалось, будто они уже знакомы. (Одна его бывшая подружка была поклонницей Нуреева и оклеила свою спальню плакатами и фотографиями с его изображением. «Поэтому, когда я заходил к ней, он окружал меня».) Для Рудольфа образ заляпанного краской юноши, стоящего на стремянке в джинсах, – американская реинкарнация молодого человека Кокто – стал недвусмысленным приглашением. «Он действовал не просто быстро, а очень быстро. Наверное, сразу после «Здравствуйте» мы рухнули в постель».

В тот вечер, когда Уоллес увидел Рудольфа на сцене, он сказал, что ощущение было таким, словно они снова занялись сексом. «Это было невероятно – дикий зверь, о котором мы все слышали. То есть я ничего подобного в жизни не видел, особенно в Атланте». Эд, который пригласил Уоллеса на ужин с двумя звездами – «Он был рад пользоваться мной как игрушкой», – тогда уехал из Атланты по делу. «Наверное, он готов был на время закрыть на все глаза, надеялся, что скоро Рудольф найдет кого-то еще, а я снова буду подрабатывать официантом». Однако через несколько часов после того, как он проводил Рудольфа в аэропорт, Уоллесу позвонили из Нового Орлеана и попросили на пару дней слетать в Лос-Анджелес: «И вот я, который только что обслуживал столики в какой-то забегаловке в Атланте, живу в бунгало, соседнем с домом Жана и Мэгги Луис в Малибу. В тот период все богатые и знаменитые, даже голливудские консерваторы, устраивали хипповые вечеринки, и на вечеринке в честь Рудольфа были Джимми Стюарт и Берт Ланкастер, Райан О’Нил и Урсула Андресс… все в хипповых прикидах. Я чувствовал себя не в своей тарелке, но Рудольф обращался со мной, как будто я был одним из них. Он не просто таскал меня за собой; он всегда меня со всеми знакомил».

Сначала Марго держалась с Уоллесом официально и сухо, возможно, как он говорит, потому что она решила, что перед ней еще один временный спутник. «Зачем знакомиться с тем, кто, скорее всего, уйдет завтра?» Но парень настолько ей понравился, что она повела его в зоопарк, пока Рудольф репетировал. «На мне были обрезанные джинсы, майка, и я шел босиком, но она и глазом не моргнула». Кроме того, Марго подробно расспрашивала его об учебе. «Помню, мы говорили о последних космологических теориях Вселенной. Она не слишком разбиралась в физике, но разговор поддержать умела». Такое же сильное впечатление на Уоллеса произвела осведомленность Рудольфа о многом за пределами балета, хотя он признает, что тогда их больше, чем что бы то ни было, связывал секс. «Я был очень… как говорят в Англии, «похотливым» – Рудольф тоже любил это слово». Уоллес оставался на гастролях до Сан-Франциско, но к тому времени понял, что с него хватит: «Рудольф был невыносимым – кричал на официантов, если ему приносили переваренные яйца». Решение пришло, когда Роберт Хатчинсон, «невинно пытаясь произвести на Рудольфа впечатление и не зная о его способности играть», устроил свидание вчетвером в их номере отеля: «Не знаю, что Рудольф пытался тогда мне сказать, хотел ли он открытых отношений или не хотел ко мне привязываться, но мне стало очень не по себе при мысли о том, что придется заниматься сексом не с одним партнером. Помню, я сижу у окна в отеле и дуюсь, пока они втроем кувыркаются на кровати. А я не смог».

Уоллес вернулся в Атланту, и Рудольф решил подыскать себе кого-нибудь еще. В то лето, живя в Ла-Тюрби, он преследовал Шарля Жюда, 16-летнего ученика балетного училища из Вьетнама, которого позже назовет своим любимым партнером после Марго. Шарль лежал на пляже в Эзе, когда кто-то подошел и сказал ему, что его ищет Рудольф Нуреев. В основном против воли – «Мой отец хотел, чтобы его дети занимались искусством» – Шарль занимался балетом в консерватории Ниццы; его педагог водил его на «Жизель» с Фонтейн и Нуреевым. Рудольфа он счел «хорошим, но не более того», и поэтому, когда танцовщик спросил, не хочет ли он с ним пообедать, Шарль застенчиво отказался, сказав, что хочет побыть с друзьями.

Гораздо больше Рудольфу повезло с танцовщиком Робертом Денверсом. Они недолго встречались в Португалии летом предыдущего года, когда Роберт, выступавший в труппе Мориса Бежара, почувствовал «какие-то лучи», идущие от него. Но только когда труппа Бежара приехала в Париж в октябре 1969 г., Рудольф, увидев Роберта на сцене, ясно дал понять на приеме после спектакля, что хочет провести с ним ночь.

«Я, конечно, согласился. Если мне предстояло выяснить, что я гей… Но ничего не получилось: мужчины меня не заводили. Возможно, тогда у Рудольфа первый раз что-то не получилось. Но он был очень милым – как большой медведь, если его обнимать, – и с ним я чувствовал себя невероятно спокойно. Все было очень нежно и чудесно, но никакого секса. Через неделю он сказал: «Роберт, ради всего святого, мы с тобой как две мужеподобные лесбиянки. Пора это прекращать». С того мига я понял, что переменился к нему, потому что каким-то образом прошел ритуал желания. То есть я любил его, но не желал иметь ничего общего с его членом».

Кроме того, Рудольф искал и анонимных встреч. Турецкие бани на лондонской Джермин-стрит невозможно было сравнить с «купальнями» в Нью-Йорке и Сан-Франциско с «кабинками для друзей», местами отдыха и расписанными граффити комнатами для любителей БДСМ – «сценами групповухи, где трахались, сосали, взрывались члены, преувеличенные гениталии». Все было старомодно и респектабельно; подобные действия там совершались крайне скрыто. Открытые круглосуточно, бани были «своего рода плавильным котлом», где встречались все, от членов почтенного клуба «Уайтс» за углом, которые дремали, переваривая сытный ужин, до мальчиков по вызову с Пикадилли-Серкус, которым негде было спать. Один из завсегдатаев, приятель Талиты Кристофер Гиббс, уверяет, что часто встречал там Рудольфа. Принадлежавший к кружку Гетти-«Стоунз»-Марракеш, Гиббс, посвятивший жизнь погоне за гедонистическим забвением, однажды уронил ЛСД в бассейн и ушел «совершенно улетевший». Но его, любителя рубашек Mr Fish, курток Blades и сапог Anello & Davide, можно назвать скорее денди 1960-х, чем наркоманом. Помимо всего прочего, он был необычайно ярким декоратором в старинном стиле. Его магазин на Элистен-стрит в Челси был настоящей сокровищницей, где европейская история сочеталась с отголосками Востока – китайская ширма из Хэмптон-Корта, шезлонг из дома Наполеона на острове Святой Елены, задрапированный 400-летним ковром из Исфагана. Рудольф часто проходил мимо, чтобы «что-нибудь купить и пофлиртовать» с владельцем, своим ровесником, таким же привлекательным, как и его товары: остроумным, интеллигентным, с набриолиненными волосами и обаянием слегка помятого выпускника дорогой английской частной школы.

Гиббс вспоминает «одну безумную ночь в Шине» с Талитой и Хирамом. Они познакомились в Риме на съемках «Сатирикона» (Феллини дал Хираму только одно указание: «Ты порочный и все выставляешь напоказ»), и у них начался роман. После ужина с большим количеством водки у всех проснулось амурное настроение. «Рудольфу, по-моему, понравилась мысль отбить Хирама у Талиты, но вместо этого он начал флиртовать со мной». Дело окончилось в резной дубовой кровати под балдахином эпохи короля Иакова. Какие воспоминания сохранились о той ночи? «Игривый, дикий и романтичный… серьезный и искрометный… сам акт довольно пылкий и театральный. Мы повторяли это еще несколько раз».

Посреди одного более официального вечера в столовую вошла экономка Рудольфа и сообщила, что у входной двери его спрашивают двое юношей: «Симпатичные. Говорят, что у них назначена встреча с мистером Рудольфом». Рудольф побежал выяснить, в чем дело. Через несколько минут все услышали, что он ведет вновь пришедших наверх. Гостей он бросил за столом. Среди них были Марго и Тито в инвалидной коляске, Гослинги, Джоан Тринг и Шандор Горлински со своей женой Эдит – Рудольф называл ее «охотницей за бриллиантами» («Всякий раз, как я отправляюсь на гастроли, она покупает себе очередной бриллиант».) Вдруг Джоан, не в силах больше сдерживаться, расхохоталась. «Вот, он такой, – сказала она, хлопнув в ладоши и перевернув руки ладонями вверх. – Жарит их, как блинчики!» Все вежливо заулыбались. Потом захлопнулась входная дверь, Рудольф вернулся за стол, еще возбужденный после своей приятной «закуски». «Хорошо было?» – с милой улыбкой осведомилась Марго.

И даже в периоды сексуального воздержания в гостеприимстве Рудольфа всегда присутствовало нечто разнузданное. Пышные ужины, которые начинались в полночь, подавали в полутемной столовой, обитой кордовской кожей; на стене висели два бронзовых подсвечника в форме рук в натуральную величину – воспоминание о «Красавице и чудовище» Кокто. «Двенадцать перемен блюд на серебряной посуде», – вспоминал Ричард Бакл. «Трон, достойный Гаргантюа, кресла черного дерева, огромные кубки с вином», – вторит ему Сесил Битон, который один раз был приглашен на ужин с Ванессой Редгрейв (позже Рудольф жаловался, что актриса испортила вечер, потому что оказалась «занудой совершенно без чувства юмора»). В тот раз Битон сохранил такие же язвительные воспоминания о Рудольфе: «Невнимательный хозяин, не знающий, что такое хорошие манеры или ответственность, все оставляет на Джоан Тринг… представляю, как ей достается».

В самом деле, за все развлечения Рудольфа отвечала Джоан. Она действительно «делала все», пока не нашла Алису, миниатюрную эксцентричную экономку-малайку, которая носила светлый парик и туфли на шпильках. Она не изображала из себя кухарку, но, по крайней мере, могла приготовить завтрак (в первое утро она напугала Рудольфа, когда пришла будить его без каблуков, парика и зубов). Алиса обладала довольно своеобразным чувством юмора – Рудольф, которого она с удовольствием пародировала, не всегда испытывал от этого удовольствие. Руди ван Данциг вспоминает, как экономка расхаживала по дому в вышитом халате, обмотав голову полотенцем на манер тюрбана. Рудольф «холодно игнорировал ее игру, пока она визгливо кричала, показывала пальцами и подмигивала». Он не одобрял и ее привычки после ночи на танцах в «Хаммерсмит-Пале» украдкой приводить домой кого-то из своих партнеров. «Ну, а ты сам кого притаскиваешь в дом?» – парировала Джоан, когда Рудольф ей пожаловался.

Узнав от Алисы, что Джоан попросила составить список всех, кто бывал в доме, Рудольф сказал Гослингам: теперь он убежден, что Джоан работает на ЦРУ. Считая ее слишком властной, он начал искать поводы ее дискредитировать, что было нелегко, учитывая условия ее работы. Шофер, кухарка, секретарша, неофициальный менеджер и бухгалтер в одном лице, Джоан иногда даже – чтобы угодить Рудольфу – сопровождала его в сомнительные бары, знакомилась и «была милой» со всеми, кто привлек его внимание. Она стала для него настолько незаменимой, что одна безумная поклонница, подозревая, что у них роман, отомстила, звоня Джоан всю ночь и осыпая ее оскорблениями; кроме того, она опорожнила мусорное ведро у ее порога. Хотя рабочие отношения Рудольфа и Джоан всегда были бурными – «Во время ссор, когда я угрожала уйти, я действительно уходила», – Рудольфа все больше напрягала зависимость от Джоан. Однажды он категорически решил положить всему конец. Мод вспоминает:

«Он попросил ее сделать что-то, что она считала неправильным, как оно, скорее всего, и было, и она сказала: «Ты мне надоел: я ухожу», а он ответил: «Ну и уходи». У нее оставался ключ от дома на Файф-Роуд, и на следующий вечер она пришла со словами: «Я вернулась». Он посмотрел на нее и ответил: «Ничего подобного. Ты же сказала, что уходишь». Вначале все решили, что Рудольф ни за что не справится без нее, ведь она делала для него все. Но он справился».

Справляться ему помогала француженка Клер, экономка и кухарка, которую он привез в Лондон из своего дома в Ла-Тюрби. Раньше она жила в Лос-Анджелесе и работала на друзей Жана и Мэгги Луис. Рудольф уговорил ее переехать с ним во Францию. Пухлая, по-матерински добрая и очень респектабельная, она обожала «патрона» и на званых ужинах всегда обслуживала его первым, хотя ей и говорили, что это не совсем комильфо. «Она была настоящей крестьянкой, поэтому они с Рудольфом хорошо понимали друг друга», – говорит Уоллес Поттс. «Она взяла все в свои руки, и Рудольф мирился с такими чертами Клер, какие не потерпел бы ни от кого другого, – соглашается Мод Гослинг. – Она была очень строгой, но Рудольф ее уважал, а она готова была ради него на все. Она была очень милой. Она даже пришивала резинки к его балеткам». Кроме того, Клер готовила блюда французской сельской кухни – жаркое в горшочке, сладкую телятину, воздушное пирожное «плавающий остров». Ей удавалось уговорить Рудольфа попробовать более изысканные блюда, чем его обычный бифштекс с кровью. И хотя она, когда приехала в Англию, говорила только на «зачаточном английском», она замечательно заказывала все нужные ей продукты по телефону (до магазинов на главной улице Шина нужно было идти пешком больше пятнадцати минут).

Когда в конце 1969 г. к нему приехал Руди ван Данциг, он был поражен, что Рудольф выбрал такое уединенное место. Он пожаловался Клер, что по ночам лондонские таксисты не хотят везти его сюда. «Вот потому-то он никого не может найти, чтобы вести дом, – ответила она. – Каждый день приходится совершать кругосветное путешествие». Рудольф пригласил свое «новое открытие», как называл ван Данцига Аштон, пожить на Файф-Роуд два месяца, пока тот создавал первую постановку для «Королевского балета». На тот случай, если Руди понадобятся совет и помощь, Рудольф познакомил его с Гослингами, его «родителями на Западе», у которых Руди часто ночевал, если возвращаться на Файф-Роуд было уже поздно. В их доме в Кенсингтоне имелась квартира с отдельным входом, которой всегда мог воспользоваться Рудольф; она была завалена его антикварными вещами, пластинками и книгами. По предложению Мод и Найджела Руди поселился там. Вскоре к нему приехал Тур, который устроил в одной из комнат студию, где создавал декорации для нового балета.

Заказ, первый балет в репертуаре компании, созданный исключительно для того, чтобы подчеркнуть достоинства Рудольфа, был его замыслом. «Если я сам не буду охотиться за хореографами, ничего не случится». Названный «Веревки времени» по строчке в стихотворении Ханса Лодейзена, он призван был «передать небольшое послание для Рудольфа, что все всегда кончается». Рудольф просил электронную партитуру, не только собираясь «растереть в порошок» зрителей «Королевского балета», но и желая, чтобы английские танцовщики разделили опыт, так обогативший его самого. «Они узнают, что значит слушать». Если не считать условия, что он танцует без дублеров и все остальные персонажи будут второстепенными, Рудольф поручил отбор исполнителей Руди (тем не менее он выразил удивление, узнав, что хореограф не намерен задействовать Марго: «Тогда успех у англичан гарантирован»). Роль движущей силы, стоящей за главным героем в период его расцвета, поручили Антуанетт Сибли, а Монике Мейсон – роль угасающей силы в тот период, когда талант героя идет на спад.

Первую неделю репетиций Рудольф был «сама ответственность»; одно то, что он находился «на своем поле», придавало ему уверенность, которой так не хватало в Амстердаме. Он ясно дал понять всем, кто находился в студии, что считает новый балет делом не только Руди, но и своим; на репетициях он часто брал командование на себя; так, если он чем-то бывал недоволен, то останавливал репетицию, хлопая в ладоши. Иногда он даже сам демонстрировал тот или иной элемент. «Я вынужден был возражать: «Нет, Рудольф, все задумано по-другому… Мне нужно, чтобы это исполнили вот так». Новая хореография Руди ван Данцига по-прежнему нелегко давалась Рудольфу. «Как у человека, который говорит на иностранном языке, всегда можно расслышать акцент. Я всегда сразу отличал классическую подготовку и классического танцовщика, каким был Рудольф. Подготовка всегда давала себя знать, и, по-моему, он так полностью никогда и не овладел современным стилем».

Руди заметил, что Рудольф присутствует и на групповых репетициях, высчитывая, сколько времени остается в балете для него. «Не волнуйся, Рудольф, ты будешь задействован с начала до конца». – «Ну конечно, – возразил Рудольф, – не так, как в «Памятнике», где я только стоял и смотрел». Раньше – например, на первых спектаклях «Жизели» – Рудольф иногда так красноречиво стоял на месте, что его неподвижные позы оказывались столь же яркими, как самые сложные па, но теперь он чувствовал потребность двигаться без остановки. «Если у меня не будет па… я упаду и не сумею восстановить полную силу в конце балета»[123]. Первые настоящие трудности начались на репетициях с Сибли. Руди считал, что Рудольф держится особенно напряженно и отчужденно из-за того, что Сибли – партнерша Доуэлла, «особенный вызов для Рудольфа», и потому даже намеренно неверно исполнял те или иные элементы. «Нет, нет, вовсе нет, – настаивает Антуанетт. – Дело во мне… я паниковала». Будучи танцовщицей, которая всецело мотивируется музыкой – «музыкой не позднее Стравинского, с мелодией и ритмом», – она была шокирована партитурой Бурмана, негармоничным грохотом; ей казалось, по ее словам, как будто кто-то швырял в зеркало молочными бутылками.

«Выражение «Мозг взрывается» придумали как раз для такой ситуации. Мне нравилась мысль исполнить современный балет, и я просто обожала Руди ван Данцига, поэтому решила как-то приспособиться. Я видела, что Рудольф и Моника в полном отпаде, отчего еще больше расстраивалась, но я просто не справлялась и не знала, что с этим делать. У меня ум за разум заходил, и я впала в глубокую депрессию».

По совету врача Антуанетт взяла отпуск и полетела к морю. Ее место заняла Диана Вере, молодая солистка, которой Рудольф с удовольствием помогал. В ходе репетиций ему несколько раз приходилось уезжать, чтобы выступать с другими труппами, и Руди, который не мог продолжать репетиции без центрального персонажа своего балета, вынужден был настаивать на втором составе. Аштон провокационно выбрал Антони Доуэлла, что Рудольф счел намеренным третированием. По возвращении он был мрачен и отомстил тем, что не танцевал в полную силу, а лишь «пунктирно размечал» нужные элементы. Придя в отчаяние, Руди велел Доуэллу занять его место. Но на середину сцены снова вышел Рудольф. «Разве тебя зовут Антони?» – рявкнул Руди, как раздражительный школьный учитель.

«Я никогда не чувствовал себя дальше от него в тот миг, и ужасно было вот так ставить его на место, при всей труппе, но, с другой стороны, я понимал, что рано или поздно это должно случиться. В конце дня я сообщил Аштону, что Рудольф ушел, заявив, что больше я его на репетициях не увижу. Аштон расплылся в улыбке: «Он вернется, а если нет, можешь продолжать с Доуэллом».

Решив помирить их, Мод пригласила их вдвоем на ужин на Виктория-Роуд, но за столом нависла напряженная атмосфера. Руди рано вышел из-за стола и отправился спать. Немного позже Рудольф постучал к нему и спросил, можно ли им поговорить. Они решили прогуляться в расположенном рядом Кенсингтонском парке. Они рассказали друг другу, в каком стрессовом состоянии они находятся. Рудольф жаловался, что в «Королевском балете» его по-прежнему считают чужаком, «варваром-захватчиком, который отбирает партии у их солистов». Разумеется, так было раньше. Теперь подросла новая смена; молодые солисты, такие как Доуэлл, угрожают затмить его, что и происходило на репетициях «Веревок времени». В балете происходит своеобразное состязание между Рудольфом и двумя молодыми солистами (Дэвидом Ашмолом и Грэмом Флетчером), которые выходят на сцену после того, как он танцевал в течение 25 минут, и на первый взгляд превосходят его в силе и технике. Ван Данциг собирался показать, как звезда «постепенно уступает битву за право быть лучшим», но, естественно, для Рудольфа подобный исход был немыслимым. «Я сделаю все, что в моих силах, чтобы быть лучше, чем они», – объявил он, к ужасу Руди. Они ссорились еще много раз, но первым шел мириться Рудольф: приглашал Руди на обед или на прогулку по магазинам на Портобелло-Роуд. К тому времени атмосфера начинала рассеиваться. «У него ничто не было долго. Я мог злиться по две недели. Он все забывал на следующее утро… в нем не было того внутреннего кипения, какое было во мне». Тем не менее Руди обижался, что Рудольф, который в студии соглашался не протаскивать свою трактовку, на сцене все же делал все по-своему. «Он боролся с собой и даже в самом деле пробовал делать то, что я просил, – то, что мы хотели сделать вместе, – но в конце концов он вспоминал о своих поклонниках».

Зрители встретили «Веревки времени» бешеной овацией, осыпали Рудольфа дождем из нарциссов – он «принимал дань как гладиатор», – но критики почти единодушно отнеслись к балету пренебрежительно. Хотя все согласились, что балет стал безрассудно смелым новшеством для солидной труппы, в целом его сочли неудачей. Главный недостаток увидели в безжалостно вывернутом танце и искажении природы самого Рудольфа: «…все так похоже на то, что Нуреев показывал в «Потерянном рае» и «Пелеасе и Мелисанде», что можно заподозрить, будто он слишком давит на хореографов», – написала Мэри Кларк. На представлении она заскучала, и она была не одинока.

Американские критики отзывались о балете так же резко. Как будто отвечая на замечание Арлин Крос, что подобные эксперименты «самым безобразным образом искажают технику и стиль великого классического танцовщика», Рудольф вернулся – пусть и ненадолго – к своему русскому наследию. Руководители труппы «Австралийского балета» (бывшие танцовщики театра «Сэдлерс-Уэллс») Пегги ван Праа и Роберт Хелпман попросили его поставить для них «Дон Кихота». Танцовщики труппы сочетали в себе точность английской школы с врожденной австралийской экстравертностью и жизненной силой – они обладали теми самыми достоинствами, которых так недоставало венской труппе, первой исполнившей постановку. «Он понимал, что у австралийцев хватит духа, – сказала Люсетт Алдоус, миниатюрная уроженка Австралии, которая тогда выступала в составе «Королевского балета». Именно ее Хелпман, которого Алдоус называет «своим Свенгали», назначил на роль Китри. Они поехали на Файф-Роуд к Рудольфу; поскольку тот уже видел, как Люсетт блистала в постановке «Балета Рамбер», который исполнял балет в редакции Большого театра, согласился с выбором. «Он был такой милый и вежливый, даже спросил: «Вы не против исполнить мою постановку?»

Хотя, по сути, «Дон Кихот» Рудольфа стал балетом для трех звезд, он выводил на сцену и молодых артистов. В обход солиста труппы, Гарта Уэлша, он «выхватил» Келвина Коу. Хотя Келвину не хватало знания азов, хотя он поздно начал, он был очень красив, по-юношески мягок, «немного похож на Антони Доуэлла». Рудольф дал Келвину роль Эспады, вторую мужскую роль, а в партнерши ему отобрал красивую, сексуальную Мэрилин Роу, которую, вместе еще с одной необычайно одаренной танцовщицей кордебалета Гейлин Сток, он стремился продвинуть (обеих впоследствии перевели в солистки «только благодаря Рудольфу»). «Он все время пристально следил за нами», – вспоминала Гейлин. Как-то она подчеркнуто эффектно исполняла антраша сис, «надеясь, что он не заметит, что на самом деле их не шесть», когда Рудольф, который наблюдал за ними сбоку, взорвался: «Это не антраша-сис, а антраша-пис!» Ни один другой приглашенный артист не проявлял прежде такого интереса к труппе. Даже в балетах, которые не были его».

Как-то между репетициями к Рудольфу подошел его личный ассистент в Австралии Роджер Майерс. У него был необычно встревоженный вид. Руководство попросило его передать Рудольфу, что умер его «учитель, друг, заменивший ему отца, наставник из Театра имени Кирова». Вечером 20 марта 1970 г. Александр Иванович отправился на прогулку по своему любимому маршруту – по мосту через Фонтанку к площади Пяти Углов, где, как с Мармеладовым из «Преступления и наказания», также часто бродившим по тем местам, с ним случился роковой сердечный приступ, и он упал. «Он умер на месте, – сказал Дмитрий Филатов. – Но это было ужасно, потому что он долго лежал под дождем». На следующее утро Барышников, который, как обычно, зашел позавтракать на улицу Зодчего Росси, столкнулся на лестнице с преподавательницей Вагановского училища, которая выходила из квартиры Пушкиных. Потрясенный ее «перевернутым» лицом, Барышников спросил, что случилось. «Она ткнула пальцем себе за спину; больше ей ничего не нужно было говорить. Я сразу все понял». Для Барышникова удар был невыносимым. Он принялся бить кулаками по стене и двери в квартиру Пушкиных и разбил стеклянную перегородку; позже в тот же день, когда его встретил знакомый, у него были забинтованы обе руки.

Вначале Рудольф не поверил. «Что? Когда? Где он был?» – спрашивал он. Потом он разрыдался. «Единственное, что я мог сделать, – обнять его и утешить, – вспоминал Майерс. – Я обнимал его, а он плакал». Но хотя он испытал катарсис, оплакав Александра Ивановича так, как не мог оплакать родного отца, горе Рудольфа усугублялось чувством вины и сожаления. Дело было не только в измене, сколько в сознании, что его бегство буквально разбило сердце любимому учителю.

В мае Уоллес Поттс услышал, что Рудольф приехал в Нью-Йорк и разыскивает его. Теперь он жил в Лос-Анджелесе; его приняли в Школу кинематографического искусства после того, как он представил то, что сейчас назвали бы «поп-видео» – визуализацию песни «Битлз» Maxwell’s Silver Hammer. В Калифорнию он поехал с другом, Бронтом Майроном Вудвардом, которого убедил попробовать свои силы в написании сценариев. «Я сказал, что у него столько же таланта, сколько и у тех, с кем я познакомился в Голливуде». (Вудвард написал сценарий «Бриолин» в 1978 г.) Майрон, который подошел к телефону, когда звонил Рудольф, записал номер, и Уоллес вскоре перезвонил на квартиру Моники. Трубку снял сам Рудольф и сразу же сказал: «Хочешь приехать в Нью-Йорк? Я сейчас здесь».

«Мы тогда монтировали фильм, но у меня была монтажная установка Super 8, похожая на старую игрушку, которую можно было взять с собой. В тот раз мы действительно хорошо проводили время, потому что мне было чем заняться. Помню, пока он танцевал на сцене Метрополитен-оперы, я сидел в его гримерке и монтировал; полоски пленки я приклеивал на стену его гримерки».

Когда неделя закончилась, Рудольф спросил Уоллеса, не хочет ли он вместе с ним на три месяца поехать в Европу. Никогда не выезжавший за пределы Соединенных Штатов, Уоллес очень хотел поехать и в то же время колебался. «Но, так как у нас все так хорошо шло в Нью-Йорке, я подумал: ну, попытаться-то стоит». После того как Уоллес съездил в Калифорнию, где закончил фильм, он вернулся в Нью-Йорк и на самолете, зафрахтованном «Королевским балетом», полетел в Лондон, где пересел на рейс в Милан. Хотя все начиналось не слишком радужно – «Милан не самое эффектное место, там было очень жарко и влажно», – они проехали на машине по Французским Альпам в Ла-Тюрби, где провели три дня. «Дорогие родители, никогда ничего подобного не видел!» – писал Уоллес в открытке домой. Их шофером до Турина была «сумасшедшая девушка-гречанка» Лиза Соттилис, приятельница Рудольфа, владелица ювелирного магазина в Милане. Она делала броши в стиле Дали из 24-каратного золота. Смуглая красавица, любительница истерик, Лиза была средиземноморской копией Моники ван Вурен, с которой они, кстати, тоже встретились в Бельгии. «К тому времени, как мы попали в Лондон, эти сливки общества мне уже надоели. Когда к ужину пришли Найджел и Мод, я держался с ними откровенно враждебно. Язвил напропалую. Потом я, к стыду своему, понял, что они не похожи на модных друзей Рудольфа; они милые, порядочные люди, умные и очень веселые».

Вторую половину августа они должны были провести в Париже. Голливудский продюсер Гарри Зальцман ставил фильм с многомиллионным бюджетом о Нижинском и выбрал Рудольфа на главную роль вместе с Полом Скофилдом в роли Дягилева. С тех пор как Рудольф попал на Запад, его осыпали предложениями сняться в кино. Первой стала Мэгги Луис. В письме от 20 мая 1964 г. она писала, что они с Лореттой Янг рассказали о нем одному из основателей корпорации «Текниколор»: «Он очень заинтересовался. Если подберем подходящий сценарий, он найдет финансирование и поставит фильм для тебя. Он человек с большим вкусом, поэтому это будет не обычная трескучая голливудская белиберда. Если найдешь историю, которая тебя заинтересует, пожалуйста, сразу же дай мне знать. А пока мы с Лореттой будем читать все возможное, подыскивая подходящий сценарий для тебя».

Кроме того, в 1964 г. Лукино Висконти устроил в лондонском отеле «Савой» ужин в честь Рудольфа. По словам французского актера Жана-Клода Бриали, целью события было обсудить его фильм о жизни Нижинского. По словам Бриали, минут через десять Рудольф невежливо встал и ушел. Проходя мимо актера, он бросил ему на тарелку записку со словами: «Je t’attends («Я жду тебя») – и номером телефона. Последовавшее затем сексуальное свидание оказалось для Рудольфа интереснее, чем разговоры о фильме. Бывали другие случаи, когда он сам «создавал всевозможные помехи» возможности снять кино. Он уверял, что за всем стояла Марго, которая убедила его, что, «как было с Мойрой Ширер и Робертом Хелпманом», кино не пойдет на пользу его исполнительскому искусству: «Я думал, что фильм означает немедленный успех. Мне и в голову не приходило, что он может стать ужасным провалом… Съемки будут двигаться очень медленно, и я не успею – при такой гигантской славе – выступать с «Королевским балетом». Я хотел влиться в труппу, чтобы меня там считали своим; и мне казалось, что съемки сильно повредят мне как артисту».

Став старше и во многом утратив иллюзии, Рудольф примирился с мыслью о том, чтобы сняться в кино, но по-прежнему настаивал на праве выбирать режиссера, сценариста, «звезд – всех». Одним из имен, которые предложил Зальцман, стал Герберт Росс, который «моментально собирал деньги», но у Рудольфа были более амбициозные планы. Он мечтал поработать с Франко Дзеффирелли (летом 1965 г. они встретились в Риме с драматургом Эдвардом Олби и говорили о том, чтобы снять совместный фильм); он думал даже об Ингмаре Бергмане («Никто так не умеет погружаться в темные стороны человеческой психики, как Бергман»). Но осенью 1968 г. проект попал в руки Джерома Роббинса, хореографа и режиссера «Вестсайдской истории», который обращался к писателям ранга Гарольда Пинтера и проводил значительное время за разработкой собственных планов.

«По-настоящему интерпретационный фильм в импрессионистическом стиле», который он себе представлял, возможно, казался слишком некоммерческим Зальцману, продюсеру фильмов о Бонде, хотя Рудольф уверяет, что «тему убило» упрямство Роббинса: он настаивал на том, что съемочный процесс должен занимать девять месяцев. Как-то вечером в Лондоне Зальцман пригласил Рудольфа на ужин с Кеном Расселлом и показал ему телевизионные документальные фильмы этого режиссера. Рудольф еще раньше восхищался творчеством Расселла, особенно его фильмом о Дебюсси, но сам режиссер ему не понравился. Когда Расселл принялся разглагольствовать о том, что танцовщику придется пожертвовать всем ради фильма, отменить нью-йоркские гастроли и «всецело посвятить себя работе над проектом», Рудольф, который терпеть не мог, когда им пытались руководить, резко оборвал режиссера: «Я его послал. Как следует. Потому что видел «Айседору Дункан» [ «Возлюбленные Айседоры»]… И он отнесся к ней… невежливо. И я подумал: нет, это просто невозможно – что он сотворит с Нижинским? Поэтому он был уволен».

Наконец настала очередь Тони Ричардсона. Оскароносный режиссер «Тома Джонса», он был лучше известен как театральный режиссер-новатор, чья постановка по «Оглянись во гневе» Осборна, по сути, начала революцию на британской сцене. После того как заручились согласием Пола Скофилда сниматься в фильме о Нижинском, Ричардсон обрисовал Олби[124] зрительные образы, на которых требовалось опереться в сценарии, и попросил совета у Линкольна Кирстейна, который вместе с Ромолой Нижинской работал над биографией ее мужа. В письме Ричарду Баклу Кирстейн делится своими мыслями о «полубезумном предложении» Ричардсона: «Самое большее, что я могу сделать, – не одобрить Нуре ева… Видел ли ты «Полуночного ковбоя»… в котором Дастин Хоффман играет Ратсо Риццо? Вот кто, по-моему, будет идеальным Нижинским; он актер, а не танцовщик; он невысокого роста, очень темпераментный и не похож на Нуреева, который совсем не похож на Нижинского».

В сценарии Олби масса балетных подробностей (например, сцена, в которой Матильда Кшесинская, prima ballerina assoluta Мариинского театра, исполняет «очень старомодную, почти до Петипа, вариацию»), но влияние Кирстейна сказывается на признании революционной значимости хореографии Нижинского. «Руди очень понравилось, – говорит Олби[125], и, когда они встретились в Лондоне, оказалось, что они придерживаются одного мнения и о том, как следует изображать танцовщика на экране. Главной предпосылкой, по мнению Рудольфа, было то, что постепенный уход Нижинского в безумие вызван концом его романа с Дягилевым: «Мне интересны их ненормальные отношения, результатом которых стали очень интересные вещи. Результат получился очень красивым и долгим. Потом у него были нормальные отношения, из которых получился нуль».

В откровенном описании любви двух мужчин сценарий Олби, возможно, опередил время, что создало трудности. Внезапно в середине июня продюсеры объявили, что отказываются от участия: «На фильм не хватило денег». Уоллес написал родителям, что у них поменялись планы. «Контракты не подписаны, режиссер Тони Ричардсон уволен, а продюсер Зальцман пострадал из-за спада на фондовой бирже, поэтому фильм, скорее всего, отложат, хотя в него уже вложили миллионы долларов»[126].

Фильм «Нижинский», каким его представляли Олби и Рудольф, мог бы стать экстраординарным: не только первым кассовым фильмом о гомосексуальной любви, но и захватывающей историей о распадающемся рассудке. Он, вместе с величайшими достижениями Рудольфа на сцене, мог прорвать барьеры, устремиться в будущее, но Голливуд оказался к нему не готов.

За неделю или две до того, подбирая натуру для съемок, Тони Ричардсон поехал в Ленинград с Ренцо Монджардино и Ли Радзивилл. Через Ксению Рудольф попросил Любу Романкову, которая говорила по-английски, занять его друзей, хотя наверняка понимал, что из-за этого у нее будут неприятности. Ей, научной сотруднице Ленинградского физико-технического института имени Иоффе, запрещено было встречаться с иностранцами без особого разрешения. Несанкционированное «общение с иностранцами» ставило под угрозу всю ее карьеру: без «допуска секретности» она не могла работать над проектами с другими НИИ. Получить разрешение можно было только через Первый отдел, отделение КГБ в институте, но письменный запрос заранее отправлялся в Москву, где он мог пролежать «больше недели, иногда и месяц». Люба решила рискнуть[127]. Она передала Ли записку в отель «Астория», и позже они встретились в вестибюле вместе с двумя «красивыми, очень милыми молодыми людьми». За ужином в ресторане «Астория» гости забросали ее вопросами о культурной жизни и достопримечательностях Ленинграда, а она, в свою очередь, жадно расспрашивала их о жизни Рудольфа на Западе.

«Ли говорила, что у него все хорошо, что он обаятельный, замечательный, чудесный, что он великий танцовщик и она очень его любит… Она сказала, что Рудольф весел, но в конце почти каждого вечера он вдруг грустнеет и начинает смотреть в пространство, и ей кажется, что он где-то далеко. «Проклятые славяне! – сказала она. – Совсем как мой муж. Когда они сидят и ни на что не реагируют, я знаю, что мысленно в тот миг они у себя на родине».

На следующий вечер к ним присоединилась Ксения; они впятером пошли на спектакль Кировского театра, а потом все вместе отправились гулять по набережной Невы, залитой жемчужным светом, типичным для ленинградских белых ночей. Люба сразу поняла, что город показался иностранцам очень необычным – без магазинов, неоновых вывесок и высоких зданий. «Ли была вся на эмоциях, и в глазах у нее стояли слезы, когда она говорила о том, что теперь она лучше понимает Рудика, понимает, что он не может забыть этот прекрасный город, куда ему нельзя вернуться». Позже Ли назовет те дни в Ленинграде одними из самых памятных в ее жизни. Литератору Дэвиду Дэниелу она сказала: «Знаю, что у меня ни за что не возникло бы такое чувство… если бы не его очаровательные друзья. Они демонстрировали такую любовь к нему, заботу о том, как ему живется». Ли поняла, как они, особенно Ксения, боготворят Рудольфа; Ксения жадно расспрашивала о подробностях его развития на Западе. «Она спрашивала, как он танцует в современных произведениях, ее в самом деле тревожило, что современные танцы могут погубить его колени и уничтожить его для классического балета. Она буквально умоляла меня убедить его не исполнять современные танцы». Когда-то очень оживленная и эффектная, Ксения сильно похудела, постарела, замкнулась в себе. Шикарной американке она показалась «хрупкой особой», которая выглядела гораздо старше своих лет, с заметно плохими зубами. При прощании Ли поняла, что «мадам Пушкина находится едва ли не в отчаянии, так ей не терпится побольше узнать о Рудольфе и о том, не испортили ли его».

Однако Рудольф, у которого впервые начались устойчивые домашние отношения, никогда не был менее испорченным. Он много пил, переходя с водки на белое вино. «Он добрел, а я к нему приспосабливался», – говорит Уоллес, который научился мириться с крайностями своего любовника. К его вспышкам он относился терпимо и с юмором. Мод Гослинг вспоминала, как они вместе играли, как дети. «Уоллес, большой, сильный, носился по комнате с Рудольфом на спине – оба сгибались от хохота и падали на диван». Оказалось, что у них схожие вкусы, хотя Уоллес признает, что именно Рудольф первым познакомил его с миром кино и театра. Он водил его на все, от фильмов Бергмана до пьес Чехова и театра но. Поскольку ожидалось, что Уоллес будет посещать по чти все балеты Нуреева, Уоллес невольно начал разбираться и в балете – «Сначала я был типичным человеком из зрительного зала», – но потом он почувствовал, что и Рудольф в какой-то мере испытывает облегчение благодаря возможности не вести постоянные эзотерические битвы, какие у него были во время романа с Эриком. И хотя Рудольф, по воспоминаниям Уоллеса, всегда бывал «весь на нервах» после спектакля, Уоллес прекрасно умел разрядить обстановку: «Половину времени наш секс был механическим – больше служил разрядкой для него, – и он отделял его от нежности и любви. Потом он обычно читал, а я дремал, пока мы оба не засыпали. Он называл меня «Бу-бу» [в честь мультяшного медведя], потому что ему нравилось, как медведь рычал».

Тем летом у каждого из них появилась возможность познакомиться с бывшими возлюбленными друг друга. В июле предыдущего года Рудольф впервые получил известие от Эрика после их расставания:

«Пишу, чтобы поздороваться… Мне пришло в голову, что это лето будет первым, которое мы не проведем вместе во Франции, мне немного грустно, но, возможно, это начало чего-то нового… Я очень часто думаю о тебе и надеюсь, что и ты иногда вспоминаешь обо мне хорошо…

С любовью,

Эрик».

Через полгода пришло еще одно письмо: «Я устал, мне скучно, я готов кричать… так что давай танцевать-танцевать-танцевать, благослови тебя Бог, как всегда». Эрику хотелось остаться друзьями, но никто не знал, как он отреагирует, увидев нового спутника Рудольфа. Уоллес признает, что они оба очень нервничали накануне того вечера, когда Эрик должен был приехать к ужину на Файф-Роуд: «Я много слышал о том, сколько Эрик пьет и каким злобным и мстительным он становится, когда напьется. Ко гда он пришел, я испытал огромное облегчение. Мне очень понравились его остроумие и его сарказм; я подумал: «Слава богу, настоящий нью-йоркский цинизм!» Мы отлично поладили – более того, тогда у нас с ним нашлось больше общего, чем было у нас с Рудольфом».

В июле в Англию приехал и Эд Барнум. Он «закатил истерику», когда Уоллес впервые уехал на гастроли с Рудольфом, угрожал застрелиться, если Уоллес немедленно не вернется в Атланту. «Приехав, я увидел, что все мои вещи вышвырнуты на улицу. Буквально!»

Эд, который всегда носил пистолет в кобуре – «у него было много врагов», – пришел в такую же ярость, когда Уоллес и Майрон Вудворд переехали в Лос-Анджелес, хотя двух молодых людей объединяли только дружеские отношения. Вскоре после того кто-то испортил тормоза в машине Майрона, и они едва не перевернулись. Они поняли, что Эд хотел подстроить автокатастрофу. Но какие бы дурные предчувствия ни испытывал Рудольф перед встречей с неуравновешенным «бывшим» Уоллеса, тем не менее он предложил повести его куда-нибудь ужинать. Он поступил очень разумно. В благодарственной записке Эд написал: «Теперь я убежден, что Кругляшу [прозвище Уоллеса] лучше с тобой, чем с кем бы то ни было – это меня радует»[128].

В конце июля в Лондон на шестинедельные гастроли приехал Кировский балет. Труппа должна была выступать на сцене «Ройял-Фестивал-холла». За шесть лет, с тех пор как Юрий Григорович в 1964 г. перешел в Большой театр, репертуар труппы значительно ухудшился. Единственным полноразмерным балетом, который привезли на гастроли, оставалась «Жизель». В Лондон приехали звезды Кировского театра – Алла Осипенко, Юрий Соловьев, Наталья Макарова, – но никто не вызывал такого ажиотажа, как новый 22-летний протеже Пушкина Михаил Барышников. Хотя в программе и даже на афише его имени не было, слухи распространялись быстро, и в ответ на требование публики в программу добавили сольную партию – миниатюру «Вестрис» Леонида Якобсона, которую хореограф создал специально для Барышникова (Барышников получил золотую медаль, когда исполнил миниатюру на Московском конкурсе 1969 г.; легендарная Майя Плисецкая, входившая в жюри, поставила ему 13 из максимальных 12 баллов). Рудольф, который вместе с Марго ходил на несколько спектаклей с участием Барышникова, решил познакомиться с ним лично. Поскольку Чинко Рафик был ровесником и одноклассником Миши по Вагановскому училищу и общим другом, Рудольф попросил его их познакомить.

От предложения провести день с Рудольфом Нуреевым – какими бы ни были последствия – Барышников отказаться не мог. Последние несколько лет Пушкин много рассказывал ему о своем бывшем ученике – «в основном о его творчестве, никогда о нем как о человеке». Он позволял себе делиться мыслями только с Мишей (если приходили другие студенты, кроме него, Пушкин поспешно убирал со стола фотографию Рудольфа в «Баядерке»). После того как ему удалось сбежать от «четырех болванов, которые следили за ним», Миша рано утром встретился с Чинко у здания «Странд-Пэлас-отеля». Чинко повез его в Шин. По воспоминаниям Чинко, Рудольф, принимая Барышникова, старался изображать «важную персону». А Миша вел себя «как маленький мальчик – он был потрясен, но решил этого не показывать». Когда его водили «по… большому, красивому английскому дому», его поразила пустота: почти нет мебели, никаких картин на стенах, книги сложены стопками на полу. «Странная пустота… почти как если бы там никто не жил, и в то же время это был он». Впрочем, атмосфера была теплой, и он совсем успокоился, когда они по-русски говорили об училище, театре, общих знакомых, «шутили о том о сем».

Они сели обедать с Уоллесом и Чинко. Миша не пил, потому что вечером ему предстояло выступать, а Рудольф «расчувствовался и выпил бутылку вина».

Позже они вдвоем вышли на улицу и легли на траву; они принялись обсуждать достоинства и недостатки различных балетных техник. Миша, который взял несколько уроков в «Королевском балете», спрашивал у Рудольфа, почему в Англии так долго делают экзерсис у станка. «Потому что в России экзерсис слишком короткий. Нужно по-настоящему разогреться перед классом [в Кировском театре], потому что у палки занимаются полчаса».

Затем Рудольф повел гостя наверх и показал огромную встроенную гардеробную. Рудольф уже дарил Мише несколько своих костюмов, когда того приняли в труппу Кировского театра. Теперь ему не терпелось похвастать всей своей коллекцией и научить молодого танцовщика, как лучше составлять костюмы.

«Он показывал все… несколько костюмов примерил на меня… потому что Эрик учил его составлять костюмы. Понимаете, чтобы можно было поднять руку и ничего не задиралось… на самом деле важен и покрой, и корсаж, и прочее – костюм должен сидеть плотно и подчеркивать фигуру, и в то же время в нем можно свободно поднять руку».

Они стояли и разговаривали в главной спальне, когда за Мишей поднялся Чинко: он должен был отвезти его в город. «Рудольф, решив поозорничать, достал все свои гомоэротические журналы и разбросал по огромной двуспальной кровати. Он то и дело посматривал на них, желая знать, задели ли они что-нибудь в маленьком Михаиле Барышникове». Сам Миша об этом эпизоде не помнит; помнит лишь, как он был тронут, когда Рудольф при прощании подарил ему альбом рисунков Микеланджело и шарф – на память. Позже он пришлет Рудольфу из России книгу с запиской: он часто вспоминает их встречу. Пройдет еще четыре года, прежде чем Барышников останется на Западе, но 4 сентября, в предпоследний день лондонских гастролей, было объявлено, что Наталья Макарова «выбрала свободу». Рудольф сразу же пришел в ужас. «Мать твою…» – воскликнул он при Найджеле Гослинге, который позвонил ему и сообщил новость. Рудольф, как и Ксения, считал: теперь «все подумают, будто он имеет какое-то отношение к ее бегству», и ему еще труднее будет увидеться с близкими.

В конце лета Уоллес вернулся в школу киноискусства в Лос-Анджелес; он едва избежал призыва на военную службу и отправки во Вьетнам. «По новой классификации призыва мне достался номер 210, а в том году лотерея выпала номеру 195». Разлука после трех месяцев, проведенных вместе, была тяжелее для Уоллеса, который до того еще ни разу не был влюблен. Сильное чувство поглотило его. Сам Рудольф скучал по своей верной «собачке, которая прыгает… на колени», но он испытывал по отношению к Уоллесу нежность и физическое влечение, а не то мучительное, острое чувство, какое было у него к Эрику.

«Однажды Рудольф рассказал, как он был влюблен в Эрика, как в то время он днем и ночью думал только о нем. Такая одержимость не только мешала ему танцевать, но и помешала двум звездам установить прочные отношения. По его словам, именно поэтому он не хотел повторять прежнюю ошибку со мной. Но кто знает, может быть, по-настоящему он не был влюблен в меня и только пытался объяснить, почему он выказывал по отношению ко мне очень мало страсти».

Боясь, что Рудольф его забудет и не в силах сосредоточиться на монтаже фильма, Уоллес написал Рудольфу письмо:

«Я все время скучаю по тебе… С каждой неделей мне все хуже, я уверен, что все вокруг считают меня глупым влюбленным мальчишкой или занудой. Не знаю, что делать. Я монтирую фильм Шерон Тейт, и работа немного отвлекает мои мысли… но мне недостает духовной жизни. Это все ты – не знаю, почему тогда я этого не понимал. Я боялся, что, если всецело отдамся тебе, а ты меня бросишь, мне некуда будет идти. Во мне говорило самолюбие, но, как видишь… оно постепенно уступает. Я так тебя люблю, что мне физически больно. Я хочу вернуться к тебе, но остаюсь здесь в надежде, что сумею работать… не думаю, что дотерплю до декабря, когда смогу быть с тобой, я слишком тебя люблю».

Зато у Рудольфа тот период выдался необычайно насыщенным творчески. Последние несколько недель он работал с Джеромом Роббинсом. Его недавнюю постановку для «Нью-Йорк Сити балета», одухотворенную бессюжетную визуализацию фортепианных пьес Шопена «Танцы на вечеринке», называли настоящим шедевром. В октябре премьера должна была состояться и на сцене Ковент-Гардена. Роббинс, который во всем мире считался «королем Бродвея», был, по мнению Рудольфа, «таким чудом», потому что его современная обработка классики – от шекспировских «Ромео и Джульетты», из которых получилась «Вестсайдская история», до «Послеполуденного отдыха фавна» Нижинского – делала его одним из самых видных хореографов-новаторов столетия. Для самого Рудольфа работа с Роббинсом была почти тем же, что работа с Баланчиным. Зато как человек Роббинс был окружен дурной славой; один танцовщик за другим описывали «психическое насилие и физическую тоску», испытанные ими на репетициях. «Мы все что-то слышали, – говорит Антуанетт Сибли, – но я могу сказать одно: стульями в нас никто не швырял. Мы все боготворили Джерри и готовы были покончить с собой ради него».

По ее словам, самым трудным – «потому что все мы были звездами и востребованными танцорами» – стало требование Роббинса, чтобы танцоры выучивали не только свои партии, но и несколько других. Рудольфу же показалось, что он очутился в балетном раю. Еще студентом в Ленинграде он самостоятельно разучивал вариации Феи из «Спящей красавицы» и теперь надеялся, что Роббинс поручит ему какую-нибудь девичью сольную партию. «Он влюбился в нее, и ему казалось, что он способен исполнить ее лучше», – с улыбкой сказал хореограф. Сибли, которая танцевала в паре с Рудольфом в «Этюде, опус 25, № 5», вспоминает, как он также «всей душой окунулся» в другой дуэт («Вальс, опус 42»), который они прозвали «смешливым танцем». «Всякий раз, когда Моника [Мейсон] и Мик [Майкл Коулмен] репетировали его, он дергал меня, говоря: «Пошли, мы должны это сделать». Как и в большинстве балетов Роббинса, танцовщики лишь за день или два до премьеры узнавали, на какие роли они отобраны, но Роббинс уверял, что Рудольф «отнесся к этому очень хорошо». Их объединяли крайний перфекционизм и отказ идти на компромиссы. Кроме того, как заметила Линн Сеймур, «они в самом деле, по-настоящему восхищались друг другом». Тем не менее Сеймур наблюдала, какими «ужасно почтительными и осторожными» два артиста были вначале. По ее словам, «они оба действовали с крайней осмотрительностью». Обоим приходилось прятать некоторые недостатки. Роббинс, которому всегда казалось, что он в балете чужой, и давал уроки, чтобы самому лучше разобраться в классическом лексиконе, наверняка сразу понял, что познания Рудольфа гораздо шире, чем его собственные. Зато хореограф требовал для своих «Танцев» качеств, которые шли вразрез со всем, за что выступал Рудольф. Как и Баланчин, Роббинс ожидал, что его танцовщики будут служить его творчеству. Он не принимал старомодной концепции героической, упорной звезды. «Я не хочу, чтобы зрители знали, кто ты, пока ты не сойдешь со сцены», – предупреждал он Рудольфа. И в то время как большая часть ожиданий строилась на том, чтобы зрители, ожидавшие выступления Нуреева, понимали, с какими трудностями он столкнулся и как рисковал, Роббинс не хотел выставлять напоказ «механику». «Джерри хотел, чтобы мы выглядели естественно, – вспоминает Сибли. – Никаких разворотов, никаких эффектных поз, никаких нарушений ритма». В своем дневнике Роббинс признался: «Руди есть Руди… артист… животное и дрянь. Ребенок и умник, с ним приходилось вести себя по-разному». Но коллеги Рудольфа по «Королевскому балету» поражались его беспрецедентному послушанию. «Он охотно подчинялся великим мастерам», – замечает Линн Сеймур, и Антони Доуэлл с ней соглашается: «Самолюбие отступало на второй план, когда он понимал, что что-то хорошо»[129]. Когда поднялся занавес, на сцене стоял один Рудольф в хромовых сапожках. Вначале он медленно прохаживался по сцене, затем, как будто захваченный музыкой, он пошатнулся и мягко перешел к сольной партии – «Мазурка, опус 63, № 2». Он был одним из десяти молодых танцовщиков, которые выступали в одиночестве или в группах разного количества, двигаясь одновременно в пространстве и как будто не замечая зрителей. Описанный Роббинсом как балет, который прославляет «любовь, бытие и единение», «Танцы на вечеринке» не имели либретто, но в них проскальзывали намеки на характер и эмоции. Смена партнеров предполагала общность друзей или возлюбленных. Народные жесты в элементах, как обрывки мелодий и ритмов в музыке, ненавязчиво намекали на Польшу, родину Шопена. Как написала биограф Роббинса Дебора Джовитт, «танцовщики переступают с пятки на носок; топают; щелкают каблуками; подбочениваются. Мужчины танцуют в ряд, положив руки друг другу на плечи… Но эти народные элементы смешиваются с классическими, которые нарочно упрощены и выглядят естественно и не театрально. Ни один танцовщик не вращается нарочито, а девушки встают на пуанты так, будто подобное действие естественно, как дыхание. Женщины падают мужчинам в объятия; их, закручивая, поднимают вверх и усаживают на плечи без видимых усилий со стороны кого-либо из танцоров».

Танцоры, составляющие ансамбль и в то же время получившие возможность продемонстрировать свои способности, по словам Сибли, были «равными личностями». Все решили, что Рудольфу никогда еще лучше не удавались современные танцы. «Он подчиняется, но, помимо того, он – катализатор, который вытягивает из своих коллег каждую лишнюю унцию спектакля», – заметил обозреватель в The Dancing Times. На сей раз, не чувствуя угрозы из-за соперничества со стороны Антони Доуэлла, Рудольф явно получал удовольствие от их игривого состязания в дуэте. В части ловкости и академической четкости исполнения Доуэлл технически был лучшим из них двоих, но Рудольф придавал каждому движению уникальное ощущение, которое один критик назвал «владением костяком танца и тем, что скульпторы называют «масса». Таким же качеством обладал и первый исполнитель роли, Эдвард Виллелла.

Примерно через час все танцоры выходят вместе на сцену, как будто, пройдя через превратности своих разнообразных отношений, они возвращаются к их истокам. Для Сибли это означало: «Мы еще живы, мы еще на земле, и это самое главное – земля».

Роббинс хотел, чтобы артисты представили, что они много лет спустя возвращаются «на то место, где они когда-то танцевали».

Жест, который символизирует это – самый памятный в балете, – приобретал дополнительный смысл для лондонских зрителей, которые видели в той роли Рудольфа. «Он опускался на колени, – сказала Мод Гослинг, – и, когда он прикладывал ладонь к полу, слезы наворачивались на глаза, потому что все точно знали, что он чувствует».

Хотя в «Танцах на вечеринке» присутствуют жизнерадостные элементы, которые Роббинс позаимствовал из своей работы с мюзиклами, этот балет стал для него отправной точкой, поскольку он, как он выразился, был не «ударным, острым и эффективным с драматической или театральной точки зрения… [а был] романтическим, лиричным, чувственным и изящным». Для Рудольфа нечто подобное тоже стало редкостью. Впервые он выступал так, словно стал частью «Королевского балета». Наконец-то исполнилась его мечта стать «частью труппы; наравне со всеми ними». Роббинс радовался. В ночь премьеры, поняв, что ему трудно выразить свои мысли в разговоре, он послал Рудольфу записку с благодарностью:

«20 октября 1970.

Дорогой Руди!

Прежде всего от всей души благодарю тебя за твой огромный вклад в «Танцы». Ты достиг всего, что я тебя просил, и более того: осознал свое место во всей постановке – и прекрасно исполнил твои танцы! Твоя скромность и радость, которые так очевидны в твоем выступлении, значительны и признают часть той работы, которую ты проделал для меня, для балета, но больше всего – для себя. Надеюсь, скоро мы снова поработаем вместе».

Глава 14

Камера спереди, камера сбоку

Идиллия Рудольфа с «Королевским балетом» была недолгой. До конца года он работал с другими труппами, в том числе с «Австралийским балетом», где танцевал в качестве приглашенной звезды с декабря 1970 по март 1971 г. и участвовал в 68 из 70 постановок труппы, когда она поехала на гастроли в Америку. Оттуда, без перерыва, он полетел в Брюссель, чтобы приступить к работе с хореографом Морисом Бежаром. Со времени своего создания в 1960 г. его «Балет XX века» считался одной из самых интересных со временных трупп. Ее «полностью театральную концепцию танца» представляли молодые танцоры, чья энергия, атлетизм и уличная мода – «мальчики в джинсах, с длинными, слипшимися от пота волосами» – привлекали в зрительный зал новую для балета публику. Танцоры считали Бежара, выпускника философского факультета, «гением – настоящим театральным чудом». А при своих проницательных мефистофельских чертах и гипнотическом обаянии он обладал задатками культового лидера, создавая, по словам Роберта Денверса, почти сверхъестественную связь с каждым танцором. «Работа с Бежаром означала слияние на метафизическом уровне. Это как находиться в «Актерской студии»: он вытаскивал из тебя как исполнителя черты твоей личности. Мы были его семьей, очень тесно связанной друг с другом». Оставался вопрос, удастся ли Рудольфу, самому гуру для молодых танцовщиков – «гуру классицизма», – подчиниться методу «управления сознанием».

До того Нуреев и Бежар несколько раз встречались на светских мероприятиях. Один случай в феврале 1969 г. особенно запомнился хореографу. «Руди был подавлен; ему казалось: европейская публика не понимает то, что он пытается делать». Их разговор не выходил у Бежара из головы, и через несколько дней он написал Рудольфу письмо:

«Руди!

Поймите, вы губите себя; позавчера мне стало очень жаль вас, потому что вы заслуживаете лучшего, чем ваша теперешняя жизнь.

Возвращайтесь в Россию, будьте самим собой – чудесным юношей, созданным для работы и творчества, созданным для счастья… а сейчас вы несчастны. Возвращайтесь в Россию.

Руди, мне кажется, что вы настоящий… а вы уж мне поверьте, я очень мало встречал настоящих людей! Ваше имя, ваша слава, ваши деньги – все это ничто… Храните свою чистоту… не позволяйте испортить себя их деньгами и шумихой.

Не знаю, могу ли я помочь вам, мне просто хочется… сказать: «Вы велики и сильны, не бойтесь и не грустите, идите своей дорогой… только настоящей дорогой, и плюйте на окружающий тебя никчемный мир.

Я не очень хорошо пишу по-английски, но приходится, потому что, когда мы встречаемся, нам всегда трудно говорить.

Мужайтесь. Je vous embrasse de tout mon coeur et le jour ou vraiment vous avez besoin de moi, je ferai cette heure là, ce que je pourrai pour vous aider. (Обнимаю вас от всего сердца, и в тот день, когда я вам понадоблюсь, я сразу помогу вам чем смогу.)

Ou alors quittez ces pays stupides et retournez chez vous, en Russie, vous pouvez les aider et c’est la seule chose importante, aider les gens qui le meritent. (Или уезжайте, наконец, из этой дурацкой страны и возвращайтесь в Россию; вы можете там помочь, а важнее всего помогать тем, кто этого заслуживает.)

Морис».

В жизни самого Бежара наступило мрачное время: как он сжато записал в дневнике перед их встречей 21 февраля, «Agitation. Vide. Paresse. Absence de Dieu. Quitter Paris, vite» («Возбуждение. Пустота. Лень. Безбожие. Уезжать из Парижа, скорее!»). А 22 февраля он пишет: «Зачем пытаться спасать других, если я не способен спасти себя самого?» И все же хореограф по-прежнему искренне верил в разлагающую силу денег и успеха – «никчемного мира», – который, по его мнению, засасывал Рудольфа. Денверс сравнивал Бежара с лютеранским пастором, который проповедует необходимость «страдания, пота и труда. Он был полной противоположностью Ролану Пети. Оба были французами, но один был жрецом и коммунистом, а второй – светлым и общительным, любящим покупки и красоту, Ива Сен-Лорана, вечеринки, «Фоли-Бержер»… Бежар совершенно ничего из этого не выносил».

Не мирился Бежар и с романтическим ореолом, окружавшим приглашенных знаменитостей, хотя его отношение понемногу менялось. Поссорившись с Баланчиным, балерина «Нью-Йорк Сити балета» Сюзанна Фаррелл поступила в брюссельскую труппу, и впервые «Бежар влюбился в звезд». Для нью-йоркских балетоманов отъезд Фаррелл остался непонятным. Зачем лишаться практически полной власти над ведущими ролями в трех с лишним десятках балетов Баланчина и выбирать «чуждый и больной репертуар», главной целью которого служит нагнетание безумия среди зрителей в стиле футбольных фанатов? По словам Джоан Акоселлы, «Фаррелл как будто сбежала с байкером». Однако вскоре началось взаимопроникновение. Привыкший к представителям молодого поколения, которые «самовыражаются как есть» обрывками темперамента и техники», Бежар не избежал влияния одной из величайших классических танцовщиц века. Со временем Фаррелл вернется в «Нью-Йорк Сити балет», приобретя стиль, который даже Арлин Крос, самая ярая противница Бежара, сочла новым и оригинальным. И вот настал момент для совместной работы Бежара и Нуреева. Так как и хореографу, и танцовщику не хотелось первым заговаривать об этом, Рудольф попросил о помощи Роберта Денверса. «По сути, я стал посредником. Договорился, чтобы Рудольф позвонил мне как-то вечером, когда я точно знал, что Бежар будет в моей квартире. Я подозвал его к телефону, и так все началось».

Верный себе, Рудольф просил о помощи не одного человека. Воспитанный в традициях классического балета, итальянский танцовщик Паоло Бортолуцци танцевал у Бежара с самого основания труппы. Он подчинился строгому требованию «никаких звезд, кроме самого Бежара». Однако позже он начал выступать с другими зарубежными труппами, достигнув той двойственности техники, о которой мечтал сам Рудольф – способности танцевать па-де-де Петипа в одной программе с современным танцем. Бортолуцци и Рудольф, ровесники, подружились, когда оба выступали в миланском театре Ла Скала. Потом они ездили друг к другу в гости в Брюссель и Лондон. Рудольф, который часто обсуждал с Паоло возможность работы с Бежаром, часто просил Паоло замолвить за него словечко перед хореографом. Все получилось, Бежар обещал, что создаст па-де-де для них двоих, «если Нуреев согласится».

Дополнительным плюсом труппы «Балет XX века» стало то, что там в то время выступала и преподавала Мения. Они с Рудольфом еще раз виделись в Париже за год до того – тогда Мения исполняла там «Опус № 5» Бежара. Мения, которая покрасилась в блондинку, изменилась почти до неузнаваемости, если не считать ее вагановской техники – безупречно, по-русски гибкой спины и струящихся рук. После спектакля они пошли в ресторан с группой танцоров Бежара, одним из которых был новый муж Мении, Хорхе Лефевр. Тоже кубинец и видный хореограф, Лефевр познакомился с Менией в Гаване и влюбился в нее летом прошлого года, когда ставил новый балет для Кубинского национального балета, и взял ее с собой.

Смуглый красавец Лефевр был типичным мачо; Рудольф нашел его «очень симпатико». Лефевр тоже чувствовал себя непринужденно, хотя Мения рассказывала ему о своей «истории с Рудиком»[130].

Многому научившись после посещения классов Пушкина, Мения отличалась особым даром в обучении танцовщиков-мужчин. Каждое утро она вела мужской класс. «Ради нее все из штанов готовы были вылезти, – говорит Денверс. – Она соблазняла нас на такие вещи, что мы и не знали, что способны на такое. Она превосходный педагог и одновременно красивая женщина, что бывает редко». Танцоры Бежара заметили, насколько Мения близка с Рудольфом. Однако она, несмотря на их «особые отношения», решительно отказала, когда он попросил замедлить темп. Для него, в очередной раз очутившегося в незнакомом мире, приятно было вспомнить связь с домом. На протяжении всего репетиционного периода он просил Мению быть с ним в студии. «Я всегда была с ним. Он так хотел».

Для нового па-де-де Бежар выбрал «Песни странствующего подмастерья» на музыку Малера, произведение, которое привлекало его «очень личным» отношением композитора, хотя тема – отчаяние отвергнутого любовника – не имела никакого отношения к балету. Его главная тема – смертность. Она присутствует повсюду, как и в его балете 1970 г. «Быть может, это смерть?» по «Четырем последним песням» Рихарда Штрауса. Это еще один «Юноша и смерть», когда в конце странствующего подмастерья уводит «Мужчина-смерть», который в то же время является его отражением или вторым «я». Двигаясь, как тень, на протяжении всего дуэта, Бортолуцци, который был тоньше и миниатюрнее Рудольфа, иногда делал па контрапунктом, иногда в унисон с ним. В кульминации оба танцовщика исполняют идеальный тур-ан-лер. «Рудольф, конечно, хотел танцевать лучше Паоло, – вспоминает Денверс, который помнит, как тот жаловался, что ему «нечего делать», имея в виду, что Бежар не использовал все его возможности. – Но то, что заставлял его делать Бежар, так отличалось от всего, что он исполнял прежде, что, по-моему, даже он сам в конце концов понял: хотя у него нет его двойных ассамбле и кабриолей, эмоциональное напряжение па-де-де, которое шло из глубины его души, позволило ему идти в другом направлении и добиться почти такого же успеха».

Па-де-де стало новым направлением и для Бежара, который признает, что дисциплина и сдержанность, проявленные Рудольфом на репетициях, привели к созданию произведения, которое существенно отличалось от того, что он имел в виду вначале. «[Рудольф] понимал, что ему придется обуздать свои порывы. Без этого я, может быть, и создал бы для него более блестящую, более эффектную роль, но он, сам того не сознавая, помогал мне своим молчаливым присутствием идти дальше в моих намерениях сделать балет более внутренним». Однако публика Бежара была такой же мятежной, как всегда. 11 марта 1971 г. толпа из 5800 человек набилась в просторный дворец спорта в Брюсселе – «Форе насьональ»; все толпились в проходах между рядами и, как только закончилась двадцатиминутная партия, устроили овацию, изумившую даже Рудольфа: «Они все хлопали, хлопали и хлопали. Все было нелепо, преувеличенно… Я подумал, что дело в акустике. Там были высокие своды, и, чем громче они кричали, вопили и хлопали, тем больше заводились и возбуждались. Они слышали себя… они стали исполнителями. Публикой стали мы… мы вдвоем стали зрителями, а они исполнителями. Они окружали нас с трех сторон. Довольно невероятный опыт».

Более взвешенную оценку дает Таня Бари, которая танцевала с Рудольфом в той же программе в «Весеннем ритуале»[131]. Она описывает его интерпретацию «Песен странствующего подмастерья» как «очень, очень интересную, но не бежаровскую. Позже я видела ту же партию в исполнении [Хорхе] Донна и [Дэниела] Ломмеля, и мне она показалась ближе. Они двигались в унисон, когда были вместе, в то время как Нуреев и Бортолуцци, две звезды, всегда были раздельны». Сам Рудольф будет танцевать с обоими этими исполнителями и еще с несколькими другими в течение следующих двадцати лет; он просил Бежара о дуэте, «который он мог бы возить повсюду», и именно таким стал дуэт «Песни странствующего подмастерья». В зрелые годы дуэт стал таким же коронным для Рудольфа, какой была роль Альберта в его юности.

Нашел ли он наконец «своего» хореографа? Бежар говорит, что им было уже поздно завязывать отношения мастера и музы, какие тогда были у него с юным Хорхе Донном, ставшим вдохновителем многих его балетов. «Я принял Донна, когда ему было семнадцать. Когда я познакомился с Рудольфом, он уже был звездой». И хотя Рудольфу очень хотелось исполнять уже существующие в репертуаре произведения, например, полноразмерного «Фауста», он не был готов менять свой график, чтобы ему хватило времени все это выучить. «Бежар и Рудольф так и не нашли общего языка, – говорит Денверс. – Они очень уважали друг друга, но вели себя как два кота, которые ходят кругами». В конце Рудольф, совсем не подходивший на роль ученика Бежара, попытался взять на себя роль наставника – естественно, только для Денверса.

«Рудольф увел меня от Бежара, он сказал: «Тебе нужно убираться отсюда, потому что иначе у тебя нет будущего. Если ты не начнешь учить классический репертуар, когда ты закончишь с Бежаром, ты будешь носить ему чай или станешь его балетмейстером, но это тупик». Он вроде как подтолкнул меня… «Почему бы тебе не поехать к Кранко в Штутгарт?» Но я не был готов покинуть Бежара. Он устроил мне прослушивание, но я не пошел, потому что Бежар сказал: «Оставайся со мной». Рудольф очень рассердился: он так старался, а я его подвел».

И все же Рудольф не сдался, и два года спустя, когда ставил «Спящую красавицу» для «Национального балета Канады», он договорился, что солистом у него будет Денверс. Вторым танцовщиком, который ушел от Бежара вскоре после «Песен странствующего подмастерья», стал Паоло Бортолуцци, хотя его друзья настаивают: «Он знал – ему не нужно было, чтобы Рудольф говорил ему, что пора уходить». Встреча Паоло с Рудольфом была сродни религиозному обращению. «Впервые в жизни, – сказал он, – я ощутил присутствие невероятной силы, которой мне предстояло овладеть. Он передал мне необычайную уверенность». На следующий год, решив завоевать себе международное имя, Бортолуцци поступил в «Американский театр балета», погрузившись, «как в запой», в классический репертуар: «Жизель», «Лебединое озеро», «Спящая красавица» – все роли Нуреева.

В Брюсселе с Рудольфом все время был Уоллес, его постоянный спутник за последние четыре месяца. В ноябре Рут Поттс передала мужу письмо, предупредив, что оно «взорвет [ему] мозг»:

«Дорогие мама и папа!

Не знаю, с чего начать, поэтому начну с самого главного… В общем, я возвращаюсь к Рудольфу в Лондон… Конечно, я люблю снимать кино (режиссировать, монтировать, работать со светом, играть и т. д.), но я скучаю по Рудольфу – я люблю его и думаю, что он тоже любит меня… Надеюсь, это не слишком вас огорчит, потому что я по-настоящему люблю вас и надеюсь, что из-за этого мы не станем друг другу чужими. Пожалуйста, не сердитесь на меня… Я понял, что могу работать и жить рядом с Рудольфом с уверенностью, какой у меня не было прошлым летом… В общем, меня ждет счастье. Не знаю, как вы к этому отнесетесь… Вы придаете большое значение любви к работе, и знаю, что Рудольф не любил бы меня, если бы я просто всюду ходил за ним, поэтому я понимаю, что испытываю большое давление со всех сторон».

Желая как-то компенсировать то, что он бросил учебу, на Файф-Роуд Уоллес немедленно приступил к съемкам короткометражного фильма: теория относительности Эйнштейна через призму балета. К работе над фильмом он привлек трех танцовщиков «Королевского балета»: Дэвида Дрю, Вивиан Лоррейн и Уэйна Слипа. Поскольку Рудольф тогда уехал на гастроли, Уоррен превратил в студию главную спальню с огромной кроватью под балдахином. «Я соорудил рамку, систему координат, а танцовщики двигались по ней, как электроны». Поощряемый Найджелом Гослингом, он подал заявку на кинематографический факультет Королевского колледжа искусств, но после все пришлось приостановить: следующие несколько месяцев Рудольфу предстояло провести за пределами страны, и он надеялся, что Уоллес поедет с ним. Посмотрев видеозаписи репетиций «Песен странствующего подмастерья», Рудольф заново проникся ценностью кино как средства усовершенствования его техники. В последний день своего пребывания в Брюсселе он купил 16-миллиметровую камеру «Аэрофлекс», чтобы Уоллес мог записывать его последующие спектакли.

Вначале они полетели в Буэнос-Айрес, куда Рудольфа пригласили ставить «Щелкунчика». В этот город всегда приезжали многие звезды – и как танцовщики, и как хореографы (среди них «Русский балет Дягилева», Айседора Дункан, Павлова, Мясин, Нижинская и Баланчин). Даже небольшой гонорар не остановил Рудольфа, хотя им пришлось путешествовать по-студенчески: летать туристическим классом, где Рудольф спал в проходе. В письме Гослингам Уоллес описывал, какими «разбитыми» они оба чувствовали себя по прилете; оба подхватили какой-то вирус.

Резной «Театро Колон» – один из красивейших оперных театров в мире, но, как вскоре понял Рудольф, тамошняя труппа пребывала в состоянии хаоса. «Режиссер отказывается репетировать и уверяет, что дирекция должна вначале заплатить всем танцовщикам», – писал Уоллес родителям, добавив, что Рудольф тем не менее пользуется там огромным успехом – «отчасти из-за постановки, но главным образом из-за его ауры!». Готовясь к съемке (он снимал все три действия балета из ложи за оркестром), Уоллес проводил в театре почти все время, знакомясь с хореографией, входами и выходами. «Я работал методом проб и ошибок. Мне нравились крупные планы, а Рудольф обычно требовал перспективы. Ему нужно было видеть фигуру целиком во всех ракурсах. Но свет не всегда был подходящим; кроме того, я никогда раньше не снимал балет, поэтому результат оказался почти бесполезным». Проведя в городе почти месяц и «чувствуя себя пятым колесом», раздосадованный из-за того, что он не может возобновить фильм по Эйнштейну, Уоллес снял номер в дешевом отеле и переселился туда. «Я был несчастлив; мне нужно было все обдумать». Через несколько дней Рудольф, который искал его, заметил Уоллеса на улице. «Рудольф сказал что-то вроде: «Ах, вот ты где! А ну-ка, возвращайся».

Для примирения у Рудольфа имелись не только личные, но и профессиональные причины: в последнюю неделю ему предложили три представления «Аполлона», творения Баланчина, которое нравилось ему больше других, и он хотел, чтобы Уоллес его снимал. Творческое наследие Баланчина появилось у труппы после гастролей «Каравана американского балета» 1941 г. по Латинской Америке; балеты по-прежнему шли в «Театре Колон», хотя хореограф, по словам помощницы Баланчина Барбары Хорган, вовсе не думал о легальности такого рода постановок или их художественной цельности: «Он просто был таким: с глаз долой – из сердца вон. А Рудольфу непременно нужно было связаться с труппами, в чьем репертуаре шел «Аполлон» (как законным, так и незаконным образом), и предложить свои услуги… Кто знает, возможно, Баланчину даже понравилось бы, что Нурееву так хочется станцевать эту партию. И конечно, это не повредило их репутации».

Самое старое и почитаемое дошедшее до нас произведение Баланчина, «Аполлон Мусагет», – это балет, который сам хореограф считал главным для своей карьеры, балет, в котором он осмелился «не использовать все мои замыслы». Дягилев, как говорят, называл его «чистым классицизмом, какого мы не видели со времен Петипа», но шедевр получился именно в результате отхода Баланчина от традиций. Современный разворот, с которого начинается выход Аполлона (руки подняты в академической пятой позиции, но кисти висят горизонтально), по словам Эдварда Виллеллы, это был «неоклассицизм… выраженный… в единственном элементе!». Для Рудольфа «Аполлон» стал доказательством собственных планов возродить традицию, но, в отличие от Виллеллы, который вырос в этой роли благодаря хореографу, Рудольф вынужден был искать любую возможность, чтобы исполнить ее самому. «Королевский балет» не позволил бы мне танцевать «Аполлона», поэтому я поехал в Вену и уговорил их поставить балет для меня… Я танцевал его в миланском театре Ла Скала и в Амстердаме. Я приехал в Лондон с «Нидерландским национальным балетом», я исполнял его в театре «Сэдлерс-Уэллс», и, наконец, «Королевский балет» вынужден был дать мне эту роль» (дебют Рудольфа 6 июля 1971 г. в «Аполлоне» на сцене Ковент-Гардена считается одним из его лучших спектаклей на Западе).

Понимая, что он «умирает как хочет сделать этот балет в НьюЙорке», Александра Данилова, для которой Баланчин создал роль Терпсихоры, с подачи Рудольфа попыталась воспользоваться своим влиянием, чтобы получить разрешение хореографа. Правда, его отказ нисколько не удивил Данилову. «Нуреев – кто угодно, только не Аполлон… Он Адонис, он Давид. Потому что для меня Аполлон должен быть высоким блондином. Так я представляю себе Аполлона». Однако эллинистический идеал мужской красоты – утонченная божественность статуи Аполлона Бельведерского – не совпадал с изначальной концепцией Баланчина. Его Аполлон был «юным дикарем, получеловеком, который облагораживается через искусство». Первого исполнителя роли, Сержа Лифаря, современник-очевидец называл «этруском» и «архаичным». Когда Джон Тарас из «Нью-Йорк Сити балета» готовил Рудольфа к роли в Вене, он тоже призывал танцовщика выдвинуть на первый план изначальную первобытность, а этому Рудольфа едва ли нужно было учить. Обряд перехода от откровенной наивности к художественной утонченности и искушенности был процессом, который он прекрасно понимал. «Он становится богом к концу балета через исследование окружающего пространства… он начинает оценивать себя, соотносить себя с землей и с окружением… можно видеть, как познание окружающего мира приводит его в отчаяние, но потом он овладевает собой. В конце». Увидев выступление Рудольфа в Лондоне, Данилова признала, что ошибалась, что он «…крайне хорош – лучший из всех, кого я видела после Лифаря». И все же она была права, говоря, что Аполлон – роль, противоположная всему, за что ратовал Рудольф; он был Дионисом, который, как классический танцовщик, постоянно стремился к тому, чтобы стать, по словам Стравинского, «идеальным выражением аполлоновского принципа». Это Эрика, по сути классика, Баланчин учил «значению каждого мига» роли, чему, в свою очередь, Эрик вначале учил Рудольфа. Их различие как танцовщиков было само по себе воплощением двойственности Аполлона/Диониса – вечный конфликт, которому искусство обязано своей эволюцией. И именно это ощущение борьбы в выступлении Рудольфа, как писал о его венском дебюте Хорст Кеглер, добавило совершенно новое измерение в балет: «Все его природные силы и инстинкты толкают его к свободной жизни, свободной от нравственных соображений, свободной от обязательств перед обществом. Но боги выбрали его… и у него не остается другого выхода, он обязан ответить на их зов… Аполлон наконец победил Диониса, но победа была трагической, потому что она отдалила его от самой его природы».

В то же время Рудольф обладал природной близостью с Аполлоном – длинноволосым юношей, окруженным золотым ореолом, чье другое имя, Феб, как и Нур, означает «свет».

Образ молодого бога Баланчина, подозрительного, неуклюжего ученика, закутанного в развевающиеся простыни, – это советский Рудольф, который становится свободным, только когда начинает танцевать. Таким же был и молодой Баланчин. Когда Виллелла спросил о смысле того, что Аполлон раскрывает и закрывает кисти рук, хореограф объяснил: «Знаешь, я был в Советском Союзе, ужасном месте, ни цвета, ни краски. Омерзительно. Никакого света. И вот я впервые попал в Лондон, на Пикадилли-Серкус. Впервые увидел яркие огни».

Растущие изумление и радость Аполлона чудесным образом описаны Рудольфом в записи выступления в Буэнос-Айресе, особенно в тот миг, когда он впервые слышит мелодию флейты. Слушает так внимательно, что зрители невольно начинают слушать вместе с ним. Затем он начинает различать мелодию одним выражением глаз.

Необходимость формулировать интерпретацию почти всецело самостоятельно означала, по словам Виолетт Верди, что у него не было возможности исследовать новую грань самого себя, «которую мог различить и с которой захотел бы поиграть только Баланчин». Именно то, на самом деле, что Баланчин делал с Виллеллой, парнем с улиц Куинса, когда описывал движение ноги как «футбольный шаг… игрока, бьющего по мячу». «Он учил меня быть в роли самим собой». Зато у Рудольфа, считает Верди, оставался единственный выход: не отступать от хореографии, какой его учил Джон Тарас. В результате его трактовка образа Аполлона оказалась, «как ни странно», одной из самых классических, какие ей доводилось видеть. Но это было позже. В фильме, который Уоллес снял в 1972 г. в Ковент-Гардене, показаны шаги гораздо более скульптурные, более узнаваемо «баланчинские». Аполлон Рудольфа в Буэнос-Айресе, как и в Вене, и в спектакле «Нидерландского национального балета» в техническом смысле был рабочим, однако по духу он оказался гораздо ближе к замыслу Баланчина. «Помню, что он был очень неиспорченным, – замечает Руди ван Данциг. – Он так отличался от традиционной картины Аполлона – больше похож на фавна. Он хотел добиться подлинного перехода, и ему это удалось. Это было очень трогательно».

В марте, пока Рудольф был в Буэнос-Айресе, Моника ван Вурен поехала в Уфу навестить его родственников. Она оказывала ответную услугу за ту доброту, которую он выказал, когда ее жених – «красавец Франческо, которого я обожала», – погиб в автокатастрофе. Моника находилась в Ла-Тюрби, когда узнала об этом, и Рудольф, который все время был с ней очень ласковым и поддерживал ее, настоял, чтобы она сопровождала его в поездках. Они навестили Жана и Мэгги Луис в Малибу, а оттуда поехали на машине в Сан-Франциско. «Он во все меня вовлекал». Зная, что Моника скоро придет в себя (она, как однажды выразился Боб Колачелло, всегда с разбитым сердцем, но не пропустит ни одной вечеринки), Рудольф подарил ей платье Жана Луиса из похоронного черного крепа, расшитого зеркалами. Вскоре Моника снова замелькала на страницах светской хроники. А примерно через неделю после того, как она давала ужин в честь Франко Росселлини, на котором в числе гостей присутствовали Сальвадор Дали и княгиня Ирина Голицына, она поехала на поезде из Москвы в Уфу.

Навестив Фариду в «двух скромных комнатах», Моника изумилась, до какой степени мать Рудольфа не представляет размеров его славы. «Она интересовалась, не голодает ли он. Рассказала, как он любит поезда, и передала мне для него деревянную игрушку, в которую он играл в детстве». Рудольф просил Монику отвезти его мать в Ленинград, чтобы она жила у Розы, и зайти к Ксении, что она послушно и выполнила. Все они однажды вечером пошли на балет вместе с Руди ван Данцигом, который в то время тоже оказался в Ленинграде. Моника, в золотых шортах и подтяжках под длинной собольей шубой, устроила настоящую сенсацию в фойе Театра имени Кирова. «Я не хотел, чтобы меня видели с ней, – вспоминает Руди. – Я приехал туда для переговоров с педагогами и танцовщиками, а она, в зеленых контактных линзах и с торчащими грудями, просто шокировала всех». Когда Моника пошла сдать шубу в гардероб, голландец-балетмейстер, работавший с Руди, попытался отговорить ее снимать шубу. «Бабушка ее унесет, а Иван ее закроет!» Во время представления «Спящей красавицы» Фарида плакала, потому что в этом балете она в последний раз видела выступление сына; позже она снова заплакала, когда Моника пригласила всех к себе в номер в «Астории» и позвонила Рудольфу (за его счет). «Я передала трубку сначала его матери, а потом Розе, Ксении и декоратору из Кировского театра. Все плакали, смеялись, и разговорам не было конца». Когда Руди ван Данциг увиделся с Рудольфом в следующий раз, он предложил показать ему короткий видеофильм, который он снял в Ленинграде. Сидя на лавке в снегу, среди внучек и Розы, Фарида без улыбки смотрит в камеру, заправляет прядь седых волос под платок и вытирает нос тыльной стороной ладони. Правда, Рудольф фильма так и не увидел – пленку заело перед тем, как на ней появились его близкие. «Так я и думал», – мрачно сказал он Руди.

От него приезжали и другие посланцы. Когда Рудольф узнал, что в Россию собирается Марика Безобразова, он попросил ее купить по четыре вещи из всего, что она брала для себя – «на размер больше и один комплект на размер меньше (для моей матери)». В результате она поехала в Ленинград, везя с собой 33 килограмма меховых шуб и вечерних платьев. Рудольф, по ее словам, хотел «показать Советам, чего он стоит». Фарида так гордилась своей черной шубой и такой же шапкой, что сделала в них студийный портрет, чтобы сын видел, как хорошо сидит на ней подарок – «как будто их на меня шили». Не желая возвращаться в Уфу, она жила в комнате Розы и Гузы на Ординарной улице, где теснота была, по ее словам, «очень большой». В письме от 4 сентября 1971 г., записанном аккуратным школьным почерком Альфии, так как бабушка умела писать только арабской вязью, Фарида признается, что вынуждена была продать некоторые подарки Рудольфа, потому что у нее очень маленькая пенсия – всего 25 рублей в месяц: «Прости меня, не обижайся, но что я могу поделать – надо как-то жить».

Рудольфу пришлось нелегко, когда, примерно через месяц, в Европу приехали родители Уоллеса. «Я понимал, как болезненно это было для него – то, что мои близкие могут летать по всему миру, чтобы навестить меня, а его близкие не могут. В то время именно из-за этого мне казалось, что приезд родителей – не очень хорошая затея». Поттсы, которые сами «когда-то вышли из крестьян», как Хамет и Фарида, тоже хотели, чтобы их сын получил высшее образование, которого они сами были лишены, и пришли в ужас из-за его решения жить совершенно другой жизнью. «Не могу сказать, что одобряю то, чем ты занимаешься, но не скажу и что я тебя осуждаю», – написал отец в ответ на письмо Уоллеса. И отца, и мать беспокоило, что Уоллеса привлекла слава Рудольфа. И все же они дали понять, что любят его «несмотря ни на что». Их терпимость по отношению к гомосексуальности сына – «Поверь, дорогой, мы не настолько наивны, как ты, возможно, думаешь» – была достаточно необычной для средних американцев, а для Фариды была бы и вовсе немыслимой. Но Рудольфу вовсе не нужно было согласие матери для того, чтобы жить с Уоллесом: он лишь хотел получить возможность снова увидеться с ней. «Моя жизнь близится ко концу; не все живут долго», – написала Фарида в сентябре, и ее слова лишь усугубили у Рудольфа ощущение утраты. Как-то в субботу после репетиции он пригласил Глена Тетли на обед на Файф-Роуд, где долго рассказывал о своем отчаянном одиночестве. «Одиночество глубоко укоренилось в его русской душе. Дом был огромным, полупустым, в нем слышалось эхо; он был создан для того, чтобы в нем жило много людей, а Рудольф явно чувствовал себя там очень одиноким. Он признавался, что там его часто посещали мысли о самоубийстве».

Рудольф впервые связался с Тетли, увидев спектакль «Балета Рамбер» по его «Лунному Пьеро», главного героя которого, «аутсайдера… которого лишили невинности», он в то время остро отождествлял с собой. «Лунный Пьеро» стал первой постановкой Тетли как хореографа, балетом, который он создавал про себя и в связи с которым ощущал себя увереннее всего. «Меня взволновала мысль о совместной работе с Рудольфом. Я только боялся, что у него получится не Лунный Пьеро, а Рудольф Нуреев. Поэтому я отказался. Он был очень настойчив и всякий раз, как мы виделись, просил: «Дай мне шанс. Я сделаю что угодно». Он видел «Зиккурат» и все остальные мои балеты, но его сердце было отдано «Пьеро».

В ноябре 1970 г., когда Тетли заказали первую постановку для «Королевского балета», он не задействовал Рудольфа, по-прежнему считая, что он «слишком сформирован – не только как ведущий артист, но и как звезда». В бескомпромиссном произведении на партитуру Штокхаузена, Field Figures, где развивалась тема территориального инстинкта, использовались животные образы и позы хвастовства и подчинения. Его стиль шел от Марты Грэм, а Тетли, будучи не только танцовщиком труппы Грэм, но и ее учеником, был гораздо ближе, чем даже ван Данциг или Бежар, к тому, что Рудольф считал «истоком». Возможность работать с ним стала бы для него, по словам Найджела Гослинга, «крещением огнем» в современном танце. Целый год Рудольф без устали «умолял», чтобы ему разрешили выйти на сцену в Field Figures, и Тетли наконец сдался, поставив его в пару с Моникой Мейсон. И в то время как его коллеги по «Королевскому балету» посвятили целых три месяца репетициям с Тетли – «долгие часы одних упражнений и занятий», – Рудольфу предстояло в ударные сроки овладеть техникой Грэм. Метод сокращения и расслабления сочетался с духовной составляющей, «сосредоточением концентрации и личности на высших инстинктах». Поэтому даже самый простой экзерсис исполнялся по-другому, не так, как привык Рудольф. «Движение необходимо было изучать с самого начала, как будто я вернулся в школу», – вспоминал он. По словам Тетли, он сразу же показал себя звездным учеником. «Должен сказать, что он учил хореографию безупречно, впитывал то или иное движение и сразу же спускался к его основам. Акробатика, растяжка верхней части тела… он все это быстро освоил. Он был поистине блестящим».

Снова желая показать, что он не забыл о своих классических корнях, Рудольф поставил себе следующей целью постановку «Раймонды» Петипа, первого русского классического балета в трех действиях, какой он ставил на Западе по памяти. На сей раз, не преследуя почти абстрактное расположение двух его более ранних версий, он решил пойти в другую сторону и исследовать то, что Александер Бланд называл «другим лицом романтизма, теплокровную экзотику секса и насилия, заметную в творчестве, например, Вальтера Скотта и Делакруа». С изысканным сюжетом, рыцарскими поединками и крупными массовыми сценами, балет, особенно его второе действие, очень похож на голливудский блок-бастер (Данилова, которая ставила его с Баланчиным для «Русских балетов Монте-Карло», считает, что «Раймонда» «немного похожа на фильм второй категории»). Но из-за чудесно сочетающейся с танцем музыки Глазунова и богатства сольных партий и ансамблей, созданных Петипа, Рудольф решил, что у него все получится; теперь он верил, что очаровательно экстравагантная постановка позволит современным зрителям смириться с «неумеренной глупостью» сюжета. Цюрихский муниципальный театр, заказавший «Раймонду», был богаче большинства балетных трупп и позволил Рудольфу пригласить для создания декораций Нико Георгиадиса, который оказался слишком дорогим для Сполето и который лучше, чем кто бы то ни было, умел изображать на сцене подлинную роскошь.

Поскольку в центре сюжета – молодая девушка, которая ждет возвращения жениха из Крестового похода, «Раймонда» – балет для балерины, который требует от исполнительницы потрясающей техники и силы. Вот почему Рудольф пригласил Марсию Хайде из «Штутгартского балета», известную как «выносливую труженицу» и также одну из величайших балетных актрис в мире. В конце 1968 г. они с Рудольфом уже выходили вместе на сцену в «Жизели» и «Лебедином озере» с труппой «Штутгартский балет», хотя режиссер Джон Кранко с сомнением относился к тому, чтобы Рудольф стал приглашенной звездой. «Он знал ему цену, но иногда ужасался его поведению», – говорит Питер Райт, в то время бывший балетмейстером. «Зато Марсии нравилось танцевать с Рудольфом, и она добилась, чтобы его пригласили снова. Она любила звезд и всегда нуждалась в том, чтобы ее подталкивали к границам возможного». Именно так и поступил Рудольф в Цюрихе; он подверг испытанию выдержку балерины, заставляя ее повторять эпизоды «снова, снова… и снова». Его идеалом в этой роли была Дудинская, и он без устали описывал ее трактовку и расстановку акцентов в хореографии. «Без нее «Раймонда» невозможна. Только с ней [балет] сверкает. То, как она делает па… то, как она держит позу, ее интенсивность. Вот что я взял у нее. Никогда не заползай в позицию, но вставай прямо и полностью». В фильме, снятом Уоллесом, мы видим, как сама Хайди сверкает, когда ее Аврора, она собирает розы, прыгает и скользит по сцене на пуантах, и ее юношеская легкость контрастирует с мягкой, томной гибкостью и русской беглостью.

Хотя Рудольф позаимствовал для своей версии музыку из других мест в партитуре, чтобы получить лишние сольные партии – «на три больше, чем было задумано у Петипа и Глазунова», – никаких существенных изменений он не внес. Еще удивительнее то, что он отдал другому танцовщику более динамичную, сексуальную роль. Он как, Жан де Бриен, вначале намеренно скучен, боготворит свою невесту, которая отстраняется от него. После ухода Жана прибывает неожиданный гость, сарацинский рыцарь Абдерахман, который слышал о красоте Раймонды, и просит ее руки. Когда в ту ночь она засыпает, именно Абдерахман занимает место Жана в ее снах. Рудольф слегка изменил трактовку: он хотел осовременить образ Раймонды, молодой девушки, которая предается сексуальным фантазиям в духе 1970-х гг. Известная своим изображением страстных женщин – Джульетты у Кранко, Татьяны, Катерины и Кармен, – Хайде превосходно передает нарастающее возбуждение героини, когда она смотрит, как странные, примитивные движения сарацина переходят в кульминацию в дикой половецкой пляске. Когда он пытается ее похитить, по контрасту с Хлоей – Фонтейн, которая излучала подлинный ужас, когда похититель нес ее высоко над головой, Раймонда – Хайде, кажется, наслаждается происходящим. В решающий миг появляется Жан и убивает Абдерахмана в рукопашной схватке, победоносно оседлав его, как Чарлтон Хестон в «Бен Гуре». Почти в беспамятстве от перемены ее мягкого и вежливого возлюбленного, Раймонда бежит к нему в объятия. В отличие от Зигфрида, вынужденного выбирать между Одеттой и Одиллией, святостью и пороком, она нашла эротическое утешение в том, кого она любит. Нечто подобное Рудольф открыл для себя лишь в последнее время.

Третье действие «Раймонды», зрелище с венгерским колоритом в честь свадьбы главных героев, часто ставили отдельно, как эффектный номер для смешанной программы. Так же поступил и сам Рудольф после того, как постановка вошла в гастрольный репертуар «Королевского балета» в 1966 г. Но в последнее время совет директоров «высказался» в пользу всего балета, тем более что Марго нужна была новая постановка для следующих нью-йоркских гастролей, и Рудольфу предложили поставить «Раймонду» целиком. По предложению совета директоров Майкл Сомс и Питер Райт поехали в Цюрих, чтобы посмотреть постановку. После спектакля они встретились с Рудольфом в знаменитом ресторане «Кроненхалле». Ужиная своим любимым сочетанием водки, икры и блинов, в окружении подлинников Матисса, Пикассо и Брака, Рудольф пришел в замечательное настроение. Его испортили посланцы «Королевского балета», объявившие, что балет им не понравился. «Был грандиозный скандал, у Сомса и Рудольфа чуть не дошло до драки», – вспоминает Райт. И на встрече Подкомитета по балету 15 февраля 1972 г. они вдвоем были неумолимы, представив свой отчет: «Все надеялись, что [постановку] сочтут приемлемой для включения на более поздних сроках в репертуар «Королевского балета», но, к сожалению, посмотрев данный балет, и м-р Райт, и м-р Сомс решили, что он никуда не годится. Несмотря на некоторые преувеличенные похвалы в прессе, они увидели, что «Раймонда» не лучше, чем две предыдущие попытки Нуреева оживить устаревшие мумии. Комитет согласился с мнением м-ра Райта и м-ра Сомса, что «Раймонду» не следует включать в репертуар «Королевского балета».

Конечно, подозрения Рудольфа о заговоре «Королевского балета» «с целью удержать [его] подальше от театра» нельзя назвать совсем необоснованными; теперь он еще решительнее устремился к поиску лучших возможностей для себя в других местах. Он считал, что его прерогатива – «пойти и выбрать мозги», а поскольку «Раймонда» напоминала ему о пребывании в Сполето в 1963 г., он решил связаться с Полом Тейлором, чей балет «Ореол» так взволновал его тогда. Он говорил Тейлору, как ему хочется выйти на сцену в его постановке, но хореограф ему не поверил. «Что ж, для такого, как он, это замечательно. Поэтому я не очень задумывался о нем. Но всякий раз, как я его видел, он снова заговаривал о том же… Я не брал на себя инициативу». На самом деле Тейлор уже забыл, что именно он сам первым обратился к Рудольфу. 22 июля 1964 г., ровно через год после их первой встречи, он писал:

«Дорогой Нуреев!

После того, как мы встретились в Сполето, я думаю о вас и о том, как бы мне хотелось создать что-нибудь для вас. Вдруг, к счастью, это кажется возможным – если вы заинтересуетесь…»

В феврале 1965 г. он предлагал сцену Нью-Йоркского балетного театра (куда переехала труппа «Нью-Йорк Сити балет»), но что-то не сложилось, а потом уже Рудольф делал все возможное, чтобы поддерживать отношения. «Так мы подружились, но он сказал: «Ты не серьезен, и ты не сможешь выучить мой метод танца». Однако прошло почти десять лет, и Тейлор «все же понял, что этот парень по-настоящему искренен, хочет выступить и готов затратить усилия, чтобы все получилось как надо». В марте 1971 г. они вместе работали над телепостановкой в США, сокращенной версии «Большой Берты», а через три месяца Рудольф приехал на гастроли в Мексику с труппой Пола Тейлора. Когда он приехал в свой отель в Мехико-Сити, его уже ждала размеченная версия «Ореола» с надписью: «Моему сумасшедшему русскому актеру – с любовью. Пол».

Парадоксально, но у хореографа, которого Арлин Крос называла «главной фигурой истеблишмента со стилем индивидуальным, как отпечаток пальца», у Тейлора не было ни школы, ни собственной техники. Он работал с танцорами напрямую – «Все происходит на репетициях». Поскольку все элементы от талии и ниже тяготеют к полу, а верхняя половина тела «воздушная, приподнятая, открытая», освоить такую технику гораздо сложнее, чем кажется. «Я понимал, что будет трудно, но не настолько трудно – не просто психологически, но технически», – признавался Рудольф. Он так безжалостно загонял себя, что Тейлор то и дело приказывал ему остановиться и отдохнуть. Он видел, как Рудольф старается и не может «переключиться; забыть балетные привычки, которые въелись в него». Тем не менее он восхищался стойкостью танцовщика, его желанием вносить исправления и скоростью, с какой тот овладевал новой техникой. «Стиль, который никто не мог бы выучить быстро». Для Рудольфа тот опыт стал дисциплинирующим. «Я даже не понимал, насколько далеки мы с Полом, сколькому мне предстоит учиться, сколько труда я должен вложить, чтобы соответствовать его требованиям. Нельзя просто надеть другую одежду, нужно в глубине души понимать, что он от тебя просит». Теперь он стал совсем другим приглашенным артистом, не таким, который работал с «Нидерландским национальным балетом» два года назад. Руди ван Данциг по сей день вспоминает его тогдашние бесконечные требования: «Принесите чай… Пришел ли массажист? Попросите позвонить для меня в Лондон». Когда Рудольф выступал с Тейлором, он был само послушание. «Он приехал не как капризная звезда. Он приехал как танцовщик, орудие… В такой маленькой труппе, как наша, все стараются быть вместе, и он не был исключением».

Однако месяц спустя в Лондоне, работая с «Королевским балетом» над новой постановкой Глена Тетли, Рудольф снова стал прежним, «вел себя ужасающе», по словам Тетли, даже по отношению к своей обожаемой Линн Сеймур. Балерина набрала вес, и когда дошло до различных поддержек на плече, Рудольф «просто ронял ее на пол». Балет «Лабиринт», получивший название по партитуре Лучано Берио, был остросовременным произведением о людях, которые бредут в ад. В спектакле были задействованы еще пять солистов «Королевского балета», в чем, как считает Тетли, и находился корень проблемы. «Если создавалась новая вещь, Рудольф считал, что в ее центре должен был быть он». Начав сольную партию, он заметил, что два танцовщика еще исполняют дуэт у него за спиной. Рудольф тут же выбежал из зала, отказавшись позволить «продолжать это дуракаваляние», которое портило его выход. Отведя Рудольфа в сторону, Тетли положил руку ему на плечо и просил больше доверять ему. «Я сказал: Руди, я не хочу, чтобы ты делал выход в стиле девятнадцатого века, к сольной вариации… У меня есть подводка к твоему выходу, она очень волнующая, потому что ты выходишь из тьмы к свету, а не идешь вдоль рампы».

Рудольф был не уверен в себе из-за того, что одним из двух других танцовщиков был новый партнер Марго, 26-летний Дэвид Уолл. Они исполнили первое «Лебединое озеро» в 1969 г., когда, по словам Кита Мани, «их приняли восторженно, что стало основой долгого и гармоничного сотрудничества». Кроме того, Уолл недавно завязал дружеские отношения с Мерл Парк. Аштон отнесся к их дружбе одобрительно и даже создал для них новое па-де-де. Исключительно красивый рыжеволосый молодой танцовщик обладал мужественной фигурой и природным обаянием. Уолл говорит: весь его подход к работе изменился, когда в 1961 г. он впервые увидел Рудольфа на лондонской сцене. «Меня не столько поразила его техника, сколько его преданность делу, жизненная сила и понимание». Они подружились, Уолл уверяет, что «по-настоящему полюбил Рудольфа», и Уоллес подтверждает: «Дэвид, возможно, был единственным танцовщиком «Королевского балета», с которым Рудольф настолько хорошо ладил, что приглашал его ужинать». Но, несмотря на доброту Рудольфа к «Рыжику» Уоллу и его жене-балерине, Альфреде Торогуд, он не желал, чтобы на сцене его сравнивали с восходящей звездой, образцом безупречного вкуса «Королевского балета», который к тому же был моложе его почти на десять лет[132].

Хотя Рудольфу казалось, что именно в Лондоне его критикуют острее всего, он по-прежнему считал этот город своим домом. Жизнь с Уоллесом перешла в «своего рода брак», дав Рудольфу постоянство и стабильность, которых ему так недоставало прежде. Правда, только их отношениями он не ограничивался. «Бывало, я летал в Париж из Лондона ради секса, – похвастал он однажды. – Боже, как здорово! Англичане слишком чопорные и сдержанные, но в Париже!..» Уоллесу скоро стало известно, что Рудольф ходит по гей-клубам на улице Сент-Анн. Тем не менее он решил хранить Рудольфу верность. «На самом деле в наших отношениях я был очень консервативным. Не трахался направо и налево». Уоллес, которого Найджел Гослинг называет «самым бескорыстным и нерасчетливым человеком», стал необычным спутником для звезды. Он не выражал недовольства из-за того, что у него не было регулярного жалованья и он вынужден был просить денег у Шандора Горлински, чтобы оплатить визит к врачу или билет на поезд. Главным образом для того, чтобы угодить Рудольфу, Уоллес старался повысить свой культурный уровень: учил итальянский, совершенствовал свой французский и читал сложные тексты. Тогда он открыл для себя «Историю западной философии» Бертрана Рассела. Эта книга настолько захватила его, что он не мог от нее оторваться. Они вместе ехали на поезде в Цюрих, когда Рудольф, «досадуя из-за того, что я провожу больше времени с книгой, чем с ним, вдруг выхватил у меня книгу и вышвырнул в окно. Тогда, – продолжает Уоллес, – мы по-настоящему подрались – устроили драку в поезде. Она закончилась только потому, что мы оба выдохлись и не больше могли продолжать. Рудольф был очень требовательным, и он все время хотел внимания. По-моему, он все время знал, что жить ему оставалось недолго – он как-то предчувствовал свою смерть… Когда он не находился на сцене, он постоянно жаждал внимания… Если я чем-то занимался, он рассчитывал, что я все брошу и буду с ним, что бы я ни делал – ужинал или смотрел телевизор».

Конечно, Рудольф прекрасно понимал, что Уоллес тоскует по независимости, и время от времени соглашался отпускать его. В октябре 1971 г. Уоллес объездил всю Англию как ассистент режиссера на картине Пьера Паоло Пазолини «Кентерберийские рассказы», а пять месяцев спустя поехал в Италию, где участвовал в работе над «спагетти-вестерном», режиссером которого был Франко Росселлини. Из уединенного места в горах он безуспешно пытался дозвониться до Рудольфа – либо связь срывалась из-за двух-трехчасовой разницы во времени, либо, когда ему все же удавалось дозвониться до Файф-Роуд, к телефону никто не подходил. Ужасно скучая по Рудольфу и огорченный собственной мягкотелостью, Уоллес излил свои чувства в долгом признательном письме:

«После того как мы прибыли в Неаполь, ездил один посмотреть Везувий. Последние две недели я в ужасном состоянии. Мне все безразлично; ничто меня не волнует и даже не интересует. Мне даже все равно, закончу ли я свой фильм… Чувствую себя овощем. Когда я думаю о том, что надо что-то сделать или кем-то стать, меня охватывает тоска. Даже из-за своего чувства мне страшно: я настолько влюблен в тебя, что боюсь увлечься работой или всерьез чем-то заинтересоваться – вдруг из-за этого мы поссоримся. Вскоре после приезда я занимался сексом с двумя разными людьми, но вот уже четыре недели у меня не возникает никакого желания. Даже когда я думаю, что, наверное, здорово было бы заняться сексом, позже, когда дело доходит до того, что надо выйти на улицу и поискать кого-нибудь, я начинаю скучать по тебе, а после впадаю в депрессию из-за того, что я настолько зависим от тебя».

Впервые Уоллес признался в своих случайных сексуальных связях. Правда, он не рассказал Рудольфу о романе, который был у него в Риме с Хирамом Келлером. Они и раньше «приятельствовали» с актером и исполнителем песен Полом Джабарой, который выходил на сцену с Хирамом в первом составе мюзикла «Волосы». Уоллес подружился с Полом, но никогда не был его любовником, хотя Рудольф так не считал и в телефонном разговоре показал себя таким ревнивцем, что Уоллес немедленно написал открытку, чтобы успокоить его: «После того, как я сказал, что Пол тоже здесь, ты стал таким подозрительным! Так вот, не волнуйся. Я люблю тебя, Бу-Бу! Это мне стоит ревновать: 6 недель с Дэвидом Уоллом и т. д.». Рудольф перезвонил и сказал: если Уоллес немедленно не вернется, между ними все кончено. «Я сел в самолет и полетел домой». В августе они вместе поехали на неделю в Ла-Тюрби; почти все время они проводили в Монте-Карло. «Гораздо живее, чем в прошлом году, когда казалось, что там колония пенсионеров», – сообщил Уоллес родителям, упомянув о том, что «Бартоны приплыли на своей яхте» и описал концерт под открытым небом во «Дворце Монако». Тогда же Мик Джаггер пригласил их в Канны на сольный концерт Святослава Рихтера. Уоллес признавал, что без труда вернулся к положению «миссис Рудольф Нуреев», и следующие три месяца, во время гастролей по Канаде и Северной Америке, его можно было назвать именно так. С тех пор он снимал только Рудольфа.

Поработать с «Национальным балетом Канады» Рудольфу посоветовал Эрик. Сам он уже лет десять был связан с этой труппой – как танцовщик, хореограф и педагог.

Труппа славилась не только как одна из лучших школ в мире (именно ее директора, Бетти Олифант, Рудольф позвал для того, чтобы оживить подготовку танцоров для «Шведского национального балета»). Сочетание русской школы и школы Чекетти создало необычайно однородный и изящный ансамбль. Селии Франка, основательнице труппы, нужна была новая «Спящая красавица». Она пригласила Рудольфа поставить его версию, но была «решительно против» того, чтобы он танцевал в своей постановке. С самого начала она считала своей целью создать местный балет; ее труппа тогда только вернулась с первых европейских гастролей, и она не собиралась допустить, чтобы труппа стала, по выражению одного критика, «петрушкой вокруг лосося Рудольфа Нуреева». Однако без Рудольфа Сол Юрок не согласился бы на гастроли труппы в США, поэтому летом 1972 г. Рудольф на полгода вступил в канадскую труппу. «Наши дети были молоды; они были чрезвычайно хорошо подготовлены, – заметила Олифант. – Они были слишком молоды, чтобы ощущать угрозу».

Серджиу Стефанеску, в то время солист в Торонто, взволнованно рассказывал коллегам о том, каким Рудольф был в России – «каким он был необыкновенным», – и в день его приезда 65 танцоров «Национального балета», собравшиеся в студии, испуганно ждали прихода «живой легенды». «Мы не ожидали, – написала звезда труппы Вероника Теннант, – что появится человек – невысокий, странно одетый, в шерстяной шапочке и узких кожаных брюках, со сверкающими глазами, который сразу же завоюет сердца всех присутствующих». Поскольку приглашенный репетитор из театра Ла Скала уже показал труппе элементы, Селия Франка распределила роли, и Рудольфу не терпелось приступить к работе. Теннант, «неофициальной приме» труппы, сообщили, что они с Нуреевым будут репетировать вместе. Прошел почти час, а он не появлялся. Тогда Теннант решила начать без него.

«Только я приступила к па-де-ша, как в зал влетел Рудольф и начал танцевать рядом со мной. Это было чудесно. Очевидно, он опоздал из-за ожесточенного спора с Селией Франка. Он хотел привезти балерину с собой – Марсию Гайде или Карлу Фраччи, – а Селия настояла, чтобы он танцевал с нами».

В тот раз Рудольф капитулировал, но ссоры из-за исполнителей продолжались. Когда они репетировали «Пролог», его взгляд упал на одну из Фей – настоящую красавицу с внешностью топ-модели. Он осведомился, почему она не учит партию Авроры. Франка рассчитывала, что на гастролях 21-летняя Карен Кейн, самая молодая солистка труппы, выступит с Рудольфом в «Лебедином», а в «Спящей красавице» ее распределили только на второстепенную роль. «Я тогда только что выздоровела после серьезной болезни, и Селия считала, что я не выдержу большой нагрузки. Однако Рудольф требовал, чтобы я танцевала Аврору, и они постоянно ссорились из-за этого». На первых представлениях Кейн должна была появляться в па-де-де Голубой птицы с Франком Огастином, высоким, изящным солистом, на которого у Рудольфа имелись такие же амбициозные планы. «Ты, мальчик!» – подзывал он Огастина, жестом показывая, чтобы тот встал впереди и репетировал рядом с ним. «Я думал, что буду дублером Рудольфа, но мне и в голову не приходило, что мне собираются дать роль Принца». 18-летний Огастин помнит, что испытывал странное сочетание страха – «из-за силы его присутствия» – и чего-то бесконечно более утешительного: «Я как будто прыгал в сумку кенгуру. Рудольф точно знал, что он хочет сделать, и вел нас за собой. Все мы, от солистов до самых молодых и неуверенных в себе танцовщиков, чувствовали одно и то же. Происходило нечто такое, с чем мы прежде не сталкивались, но мы не сомневались, что все пройдет просто чудесно».

Но в то время как младшим участникам труппы казалось, «будто перед ними открывается дверь», признанные лидеры труппы по очереди ходили жаловаться директору. Распределяя роли, Рудольф обошел даже своего друга Серджиу, который уверяет, «что не обиделся… потому что я знал, что Рудольф предпочитает выбрать кого-то начинающего, кого он мог бы учить». Конечно, он еще и хотел, чтобы ученики не оспаривали его решения. В первый день, заметив, что Серджиу отдыхает, сидя в студии на полу, Рудольф подошел к нему и по-русски прямо объявил: «Знаешь, Сережа, ты должен забыть все, что ты помнишь о «Спящей красавице», потому что сейчас все будет совершенно по-другому». В свое время они вместе выходили на сцену в роли пажей в постановке Кировского театра и «знали каждый шаг». Серджиу напомнил Рудольфу, как злился их бывший учитель Игорь Бельский из-за того, что он вставил музыку из антракта для своего соло. После такого Рудольфу больше не хотелось слушать критику со стороны Серджиу. «Он с самого начала хотел расставить все точки над i».

Как и в своей миланской постановке, Рудольф собирался оттенить простоту и чистоту исполнения в стиле Марго пышными декорациями работы Нико Георгиадиса. Последний едва не обанкротил труппу. Предварительно согласованную смету в 250 тысяч долларов превысили на 100 тысяч; постановку спасло только то, что председатель правления заложил свой дом. Никто в труппе еще не сталкивался с такой экстравагантностью. «Сносили колонны, потому что Рудольф сказал, что ему тесно танцевать». Костюмы шились из тончайшего шелка, парчи и атласа; Вероника Теннант, чья пачка для третьего действия была так инкрустирована драгоценными камнями, что она едва могла поднять руки, вспоминает, как Георгиадис ругался с исполнительным продюсером из-за резьбы на задней спинке трона[133]. Но Рудольфу удавалось отстоять свою точку зрения. «На компромиссы он не шел, – вспоминала Олифант. – Руди повторял, что, если Нико Георгиадису не дадут сделать так, как он считает нужным, он уйдет». Франка в отчаянии умыла руки – или, как выразился Рудольф, «не лезла в мой суп», предоставив ему единоличное управление труппой.

Каждое утро у него начиналось с класса. Затем он работал с танцорами до девяти или десяти вечера. Огастин считает, что он не просто обучал их. Он хотел вдохновить. «Он приехал не для того, чтобы показывать, как надо делать пируэт. Азы балета знать было необходимо. Помню, как он расхаживал по студии в сапогах, узких брюках и токе – и он по-настоящему не исполнял ни одного элемента». Зато Рудольф передавал все, чему научился он сам в части техники, артистизма и сценического искусства. «Постарайтесь найти импульс движения, – учил он. – Этот импульс придает напор и интерес»… «Танцуйте смело и в полную силу. Ничего не утаивайте! Робость никому не интересна… Берите сцену и овладевайте ею!.. Зрители приходят в театр для того, чтобы видеть людей, одержимых своим делом!» Желая помочь Веронике Теннант с опасно трудными поддержками в адажио, он как-то вечером позвонил Марго и спросил у нее совета. «Она советует тебе держать равновесие плечами, а не думать о пальцах ног», – сказал он балерине и обратился ко всем трем Аврорам: «Вы должны показать в этом куске все, на что вы способны, потому что после этого на сцену выхожу я».

Перед самой премьерой постановки, которая растянулась до трех с лишним часов, руководство труппы столкнулось с проблемой выплаты сверхурочных. Франка, используя Бетти Олифант в роли посредницы (сама она к тому времени уже давно не разговаривала с Рудольфом) попросила вырезать па-де-сенк. Рудольф оставался непримиримым. «Передай, пусть танцуют быстрее!» – фыркнул он. И все же вставные номера он сократил минут на семь. Несмотря на многочисленные страдания, «Спящая красавица» Рудольфа окупилась для «Национального балета» выше всяких ожиданий. Вскоре после премьеры сняли телеверсию спектакля; она получила премию «Эмми», и ее посмотрели 33 миллиона зрителей по всему миру. Для Фрэнка Огастина они «достигли звезд, подлинной вершины балета». Примерно те же чувства испытывала Вероника Теннант. «С Руди мы повзрослели и созрели. Потому что танцевать с ним означало учиться у него, черпать вдохновение… делить его пример и его видение того, что можно сделать в балете».

«Спящая красавица» – просто фантастика, элегантиссимо!» – писал Уоллес Найджелу и Мод. Он послал им экземпляр гастрольной афиши. Он тоже снимал постановку на новую высокоскоростную кинокамеру, а также начал монтировать второе действие «Раймонды». Постоянные разъезды все больше нравились ему. Они путешествовали со взятым напрокат звукомонтажным аппаратом и проектором (которые прозвали Джонни и Дженни, потому что они ехали как пассажиры на заднем сиденье), а когда очутились в Монреале, Уоллес «вытащил» Рудольфа посмотреть концерт Элиса Купера на стадионе в присутствии 12 тысяч зрителей. «Большое достижение, ведь Рудольф терпеть не мог рок-музыку и разрешал мне ставить мои пластинки, только когда его не было дома». Обоих одинаково заинтриговал расцвет гей-порно; так, они съездили в Нью-Йорк с единственной целью увидеть «Парней в песке», первый искусный с технической точки зрения гомосексуальный порнофильм. Фильм вышел в конце декабря 1971 г. и имел беспрецедентный коммерческий успех. После него исполнитель главной роли Кэл Калвер стал знаменитостью и заложил основы понятия «порно-шик» (получивший дальнейшее развитие в «Глубокой глотке», вышедший годом позже). В восьмистраничном письме Гослингам Уоллес описывает их изумление, когда они увидели, как мужчины занимаются сексом на большом экране. «Это так удивительно – нет никакой цензуры… Нет ничего… что нельзя было бы показать… Журнал «Скру» в истерике – теперь они помещают обзоры всех порнофильмов, про натуралов и геев, и, подобно звездной системе, оценили фильм четырьмя фаллосами».

Их следующей остановкой стал Бостон, куда приехал хореограф Хосе Лимон, чтобы научить Рудольфа «Паване Мавра»[134], его классической вещи 1949 г., где центральное место уделяется четырем главным действующим лицам из «Отелло». Ученик пионерки американского современного танца Дорис Хамфри, харизматичная фигура сам по себе, Лимон мог бы стать для Рудольфа проводником в новый жанр, но, как обычно, Рудольфу не хватало времени для того, чтобы как следует освоить его стиль. Вместо того чтобы пережить гнев Мавра, выражая его сжатыми, взвешенными движениями, он «позволял чувствам выкипать на поверхность», как напишет один критик; его отчаянные, вытаращенные глаза и раздувающиеся ноздри напомнили другому критику крупные планы из фильма «Иван Грозный». Другой возможности поработать с Лимоном уже не представилось: в декабре того же года Лимон неожиданно умер. Но Рудольф считал «Павану Мавра», как и «Песни странствующего подмастерья», ключевым произведением в своем репертуаре и исполнял ее и двадцать лет спустя.

Накануне репетиции с Лимоном Рудольф не спал до пяти утра; он разговаривал с кинематографистом Джеффри Ансуортом и дизайнером Барри Кеем. Он задумал следующий крупный проект: снять художественный фильм «Дон Кихот». Поскольку предыдущий опыт танца на камеру не оправдал его ожиданий, он решил руководить процессом с самого начала. Хотя и разочарованный неинтересными «Ромео и Джульеттой» и «Щелкунчиком», снятыми Би-би-си, он вовсе не поддерживал радикальный подход к съемкам балета и жаловался: «Как только попадаешь к ним, они начинают носиться со своими камерами и забывают об артисте».

Валентина Переяславец, которая была с ним в Вене во время съемок «Лебединого озера», вспоминает его раздражение: «Однажды Рудольф говорит: «Что это за камера?» – и он показывает в угол. Оператор отвечает: «Оттуда мы снимем ваш прыжок». Рудольф говорит: «Не хочу, чтобы эта камера стояла здесь, потому что зрители должны видеть мой прыжок, а не тот, который вы изобретете с вашей камерой». Рудольф хотел контролировать все кино. Свет. Камеру. Камеру спереди. Камеру сбоку. Все».

Даже работая с таким признанным мастером, как режиссер Брайан Форбс, Рудольф настаивал на том, чтобы все камеры стояли спереди. Форбс тогда снимал дополнительные балетные вставки для фильма «Я – танцовщик», который начинался как телевизионный документальный фильм молодого французского режиссера Пьера Журдена. Студия EMI привлекла Форбса для пересъемки, а 16-миллиметровые камеры сменила на стандартные 35-миллиметровые. Признав, что это его первый опыт в закрытом мире балета, Форбс в восемь утра в воскресенье установил пять камер в лондонском «Колизее». Рудольф появился через семь часов. Уоллес уверен, что произошло недоразумение. «Рудольф ни за что не согласился бы танцевать так рано утром – как, наверное, ни один другой танцовщик». Но Форбс был в ярости и вовсе не собирался посвящать Рудольфа в технические тонкости. «Надевайте балетки и начинайте танцевать, а съемку предоставьте мне!» – отрезал он. Он был невысокого мнения о Рудольфе как о человеке. Судя по всему, перед съемкой Рудольф объявил, что не станет танцевать, если ему не заплатят наличными за каждый день, а однажды, отвлеченный звуком затвора, он плюнул в лицо «безобидному фотографу». Все шло гораздо спокойнее во время съемки отрывка из балета Тетли Field Figures, и Динн Бергсма, партнерша Рудольфа в па-де-де, вспоминает: Форбс так разволновался, что сам схватил камеру и начал двигаться между танцовщиками. Но, решив после первой съемки в Париже, что «ему не нравится фильм», Рудольф не скрывал своего неудовольствия. На премьере в июне 1971 г. он выбежал из кинотеатра, не сказав Форбсу ни слова; в прессе широко цитировали его слова: он бы охотно заплатил за то, чтобы фильм уничтожили.

Теперь он фанатично собирался единолично распоряжаться «Дон Кихотом». Он хотел сделать не обычный телеспектакль, снятый несколькими камерами, а крупнобюджетный художественный фильм. Рудольф, по словам Уоллеса, мечтал «создать для балета то же, что «Поющие под дождем» и танцы Джерома Роббинса в «Вестсайдской истории» сделали для развития киномюзикла». Роберт Хелпман, содиректор «Австралийского балета», труппы, которую Рудольф выбрал для выступления, должен был также стать сорежиссером фильма – по крайней мере, так подразумевалось вначале. По словам Люсетт Алдоус, которую снова отобрали на роль Китри, «Бобби мечтал заполучить «Дон Кихота» для труппы, чтобы и у него могла быть роль». Желая расширить балет для фильма, Хелпман в октябре написал Рудольфу и вкратце очертил предварительный пролог без слов, где были бы только Дон Кихот и его муза, Дульсинея. «Они должны намекнуть зрителям на другие приключения Дон Кихота и прояснить сюжетную линию». Однако Рудольф не собирался увеличивать партию Дон Кихота, которая должна была остаться лишь вставным эпизодом; он хотел начать прямо со сцены на городской площади, усилив таким образом свой выход. Как ни странно, Хелпман согласился. Хотя он был таким же упрямым и эгоистичным, как Рудольф, он недавно отдал все свои силы международному успеху «Австралийского балета» и понимал, что успех фильму гарантирует не его имя, а имя Нуреева[135].

А Рудольф понимал, что Хелпман способен привлечь лучшие силы в этой области. Хелпман, который возглавлял труппу «Олд Вик» в 1940—1950-х гг. (и выходил в роли Гамлета и в «Укрощении строптивой» с Кэтрин Хепберн), считался одним из величайших театральных актеров своего поколения. Помимо того, его работа с Майклом Пауэллом и Эмериком Прессбергером над «Красными башмачками» вылилась в настоящий шедевр, посвященный балету. Фильм «Красные башмачки» оказал огромное влияние на множество последующих фильмов, от «Поющих под дождем» до «Бешеного быка» Мартина Скорсезе (сцены боя). Благодаря своим широким связям Хелпман добился назначения на фильм оператора Джеффри Ансуорта и второго оператора Питера Макдоналда, авторов таких блокбастеров, как «Кабаре» и «2001: Космическая одиссея». Однако в «Дон Кихоте» ничего сюрреалистического или фантастического не намечалось; оба режиссера согласились, что стиль должен быть «как можно более приближенным к реальности», например, с настоящими рыночными торговцами из Мельбурна, которые были заняты в роли статистов в первой сцене.

Рудольф, у которого практически не оставалось времени на подготовку, прибыл на место в воскресенье с фотографией солиста, притом что съемку планировали начать в понедельник. «Режиссер появился на день с небольшим». Однако, по словам Уоллеса, «почти весь фильм уже был размечен у Рудольфа в голове». Как он позже говорил режиссеру Линдсею Андерсону во время телеинтервью 1974 г., «я расставил все камеры. Каждый кадр, каждая секунда фильма на моей ответственности, нравится вам это или нет. Это я». Он хотел, чтобы почти все танцевальные сцены снимали одним общим планом, каждая из них была поставлена тщательно и классически. И вместо того, чтобы полагаться на традиционное чередование крупных и общих планов, он собирался широко применить кран. Его замыслы почти не встретили сопротивления со стороны двух специалистов. В то время как отношения Рудольфа с Питером Макдоналдом можно назвать «творческим противостоянием», как выразился Уоллес, с Ансуортом он держался подчеркнуто почтительно, так как «очень уважал этого тихого старосветского человека». Съемочная группа сочла его достаточно легким в общении – «при условии, что вы его не обманываете», – но после ряда стычек первый помощник режиссера ушел из проекта, и Рудольф «пропихнул» на его место Уоллеса. «Меня взяли только потому, что сроки поджимали». Съемочный процесс необходимо было уместить в три недели. Вскоре начало сказываться напряжение в сочетании с ужасной летней жарой. Декорации соорудили в заброшенном ангаре аэропорта Эссендон в окрестностях Мельбурна; в середине дня там делалось так жарко, что плавилось каучуковое покрытие пола. Ни гримерной, ни столовой на съемочной площадке не было, но предполагалось, что танцоры, сидевшие на площадке с семи утра, и через 16–17 часов будут на пике формы. В полночь Рудольф попросил Гайлин Сток включиться в работу в роли одной из главных дриад.

«Когда он подошел, собираясь обхватить меня за талию, я была не готова, и он разозлился по-настоящему. Схватил цепочку, которая висела у меня на шее, и начал буквально таскать меня по сцене. Из-за того, что я сопротивлялась, металл врезался мне в кожу. Когда он сказал, что придется повторить, я отказалась, и съемочная группа меня поддержала. Мы поссорились, и его заставили извиниться передо мной. «Извини, – сказал он, – но все-таки ты дура». К тому времени я поняла, что с меня хватит. Я так или иначе уходила из труппы, а поскольку съемочный день был практически окончен, я решила не возвращаться на площадку»[136]. «Удивляюсь, что никого не убили, – смеясь, говорит Уоллес. – Там был хаос – настоящий кошмар. Невероятно – снять художественный фильм за три недели». Послесъемочный этап (монтаж, озвучание и др.) проходил в такой же спешке, так как Рудольфу предстояла вторая часть канадских гастролей и он решил до отъезда отсмотреть монтажный материал. Он пришел в ярость, когда продюсеры фильма «Спящая красавица», не поставив его в известность, вырезали несколько вариаций. Найджел Гослинг стал очевидцем сцены в китайском ресторане, когда он «внезапно вышел из себя и так сильно ударил одного виновника по костяшкам пальцев деревянными палочками, что С. вскрикнул. При этом он ругался на чем свет стоит и в конце перешел на русский – выражения, несомненно, были непечатными». На сей раз Рудольф буквально пинками загнал австралийского монтажера к себе домой. Энтони Бакли сидел перед монтажным аппаратом в углу спальни на Файф-Роуд и склеивал куски, пока Рудольф репетировал; они вместе работали над монтажом. Зная, что он еще беспокоится о том, что «Бобби может сделать с фильмом» в его отсутствие, Бакли написал записку, чтобы его успокоить:

«Лондон, понедельник, 1.30. Дорогой Рудольф!

Сегодня был мой последний день на «ДК». Утром я улетаю домой… Фильм точно в том состоянии, в каком ты его оставил, абсолютно никаких изменений… Пленка в лаборатории, поэтому никто не может изменить то, что мы сделали, а в среду Бобби улетает в Америку, так что и он трудностей не создаст»[137].

В то же время возникли проблемы с Уоллесом. Ему было не по себе из-за его непонятного положения в Австралии; ему позволили работать над «Дон Кихотом» только по настоянию Рудольфа. «Он на самом деле заставил их взять меня. Но это не снискало мне расположения съемочной группы». Все не стало проще после того, как они вернулись домой и Уоллес вынужден был смотреть, как Рудольф монтирует фильм, – ведь ему казалось, что монтаж он должен делать сам. Единственным выходом виделся отъезд. Не желая скандала, он написал Рудольфу письмо и оставил его у двери по пути в аэропорт Хитроу.

«Рудольф!

Ты, наверное, подумаешь, что я давно все задумал, только скрывал от тебя… Я улетаю в Лос-Анджелес. Подозреваю, ты думаешь, что я возвращаюсь к Майрону, но я знаю, что в Лос-Анджелесе гораздо лучше условия для съемки. Наверное, я сниму дешевую квартиру и закончу наконец свой проклятый фильм об Эйнштейне. Мне придется полностью переснять титры – они портили весь фильм. Ты наверняка возразишь: тем же самым можно заняться и здесь. Что ж, уже прошло два года, а поскольку ты сам монтируешь… и из-за твоего сумбурного балетного графика мне вовсе не улыбается работать над чем-то, что вы все считаете игрой или блажью. Как бы там ни было, я сейчас пишу вовсе не для того, чтобы оправдаться. Просто мне не нравится то, чем я занимаюсь сейчас. По-моему, как только я закончу свой фильм, он поможет мне в духовном плане. Я буду в Лос-Анджелесе до тех пор, пока ты не прилетишь туда, а потом, если тебя еще интересует фильм «Раймонда», мы там и поработаем. Спасибо, что спросил, хочу ли я работать над ним, но, по-моему, сейчас «Дон Кихот» важнее. Я беру с собой рабочую копию «Раймонды», а негатив оставляю здесь. Кроме того, забираю книгу Борхеса. Может быть, я сниму фильм по одному из его рассказов, хотя у меня чувство, что ЛА – не подходящий фон для его произведений. Позвоню, когда найду квартиру. Желаю тебе хорошо станцевать сегодня и хорошо монтировать.

С любовью,

Уоллес».

Рудольф был убежден, что Уоллес уехал навсегда. В ту ночь на сцене, когда он начал сольную партию из «Корсара» «как бешеный тигр», Найджел Гослинг, который уже слышал, что Уоллес «сбежал», тогда убедился в том, что это правда. «Моя профессиональная половина невольно подумала: «Если это так действует на его исполнение, хорошо бы Уоллес почаще бросал его!» Но шутливый тон обманчив, так как супруги Гослинги очень привязались к Уоллесу и его внезапный отъезд огорчил их. «Я в самом деле люблю У., и Мод тоже. После его отъезда в нашей жизни образовалась пустота, и это конец чего-то настолько прекрасного и хорошего для Р. Но он держится фантастически. «Я буду танцевать усерднее и лучше», – вот и все, что он говорит. Так оно и будет – но, боюсь, только в следующем году».

Глава 15

Новичок в городе

До конца января 1973 г. Рудольф был «ужасно нервным и взвинченным», он тревожил друзей безумным безрассудством за рулем. Когда ему предложили нанять шофера, который возил бы его в Оперный театр и обратно, поскольку Уоллеса, который во зил его раньше, уже не было, он презрительно отказался. «Это так напыщенно», – фыркнул он. После того как он остался один в доме на Файф-Роуд, дом перестал казаться ему, как раньше, тихим убежищем. Лестница и половицы по ночам таинственно скрипели, «как будто по нему буквально ходили люди». (Когда мать Уоллеса жила там одна, ей стало так страшно, что она забаррикадировалась, придвинув кровать к двери, и спала с полицейским свистком на шее[138].)

Из-за того, что они так много времени провели вчетвером, Гослинги боялись, что после отъезда Уоллеса Рудольф отдалится и от них. «Но ничего подобного». Он начал приезжать к ним на Виктория-Роуд как в убежище, в место, где он может отдохнуть перед спектаклем, а потом поужинать. Когда Мод готовила в крошечной кухне, он обычно плюхался на диван, брал газету или молча смотрел по телевизору какой-нибудь старый фильм. «Потом я говорила: «Ужин готов». Мы шли и садились за стол. Как только Рудольф принимался за еду, он снова оживал. Ему нравилось у нас, потому что с нами не нужно было притворяться». Гослинги изумились, узнав, как танцовщик обычно проводил время в Нью-Йорке – «каждую ночь его куда-то приглашали, за чем следовали свита, пьянство и т. д.» – потому что в Лондоне он редко ходил на вечеринки, всегда просил долить в бокал с белым вином побольше газированной воды, а свободные вечера обычно проводил с ними. Только в их обществе он мог быть полностью самим собой. «Иногда было даже обидно, – признавался Найджел в дневнике, – видеть, как он включает [свое обаяние] для других – а для нас снова его выключает!» Прошло целых пять лет, прежде чем он приучился доверять Мод и стал считать ее другом. В начале их дружбы бывали времена, когда он был таким далеким с Найджелом, что писатель сомневался в том, что Рудольф в самом деле его любит. И вот через десять лет он наконец понял, что они – два человека во всем свете, которые никогда его не подведут. После этого Рудольф растаял, став «таким мягким, заботливым и внимательным… каким только можно пожелать».

Родной сын Гослингов, Николас, был на несколько лет младше Рудольфа, и знакомые часто задавались вопросом, как он относился к столь пылкой преданности родителей русскому танцовщику. Но, поскольку Рудольф пришел в их жизнь примерно в то время, когда их родной сын поступил в Оксфорд и начал жить независимо, Николас уверяет, что нисколько не ревновал. «Я был единственным ребенком, и в таком возрасте, когда человеку хочется отделиться от матери с отцом, так что мне, наоборот, было кстати узнать, что у них есть свои интересы». Он не разделял страсти Мод и Найджела к балету, называя себя «озадаченным наблюдателем за любой манией», зато он очень любил кино и после университета больше десяти лет работал в игровом кино и на телевидении. Именно Николас положил начало регулярным просмотрам – он установил в гостиной проектор и повесил экран. После ужина они успевали посмотреть два или три фильма, которые он брал напрокат – «обычно классику западного кино и андеграундные фильмы». Именно на Виктория-Роуд Рудольф впервые посмотрел «Красные башмачки», а также несколько фильмов с Гарбо, которых он еще не видел. «И он никогда не видел фильмов Эйзенштейна, – сказала Мод. – Так что можете представить его возбуждение – он стал настоящим кинолюбителем. Иногда в воскресенье мы ходили на два сеанса, один за другим». Когда появился Уоллес, кинопоказы участились. «Мы с ним очень хорошо поладили, – говорит Николас. – У нас были очень похожие цели».

Гослинги были центром притяжения небольшого кружка лондонских друзей. В их число входил Чарльз Марленд, директор одной компании, который скрывал свою гомосексуальную ориентацию от коллег в Сити. Пухлый, оживленный, рыжеволосый и румяный, «как диккенсовский персонаж», он был человеком большого вкуса и культуры, который любил окружать себя красивыми молодыми людьми, особенно танцовщиками. Его дом на Тревор-Плейс в Найтсбридже был «сплошной вечеринкой», еда и напитки всегда были чудесными, и там можно было наверняка застать самых ярких танцовщиков «Королевского балета», от Дэвида Уолла и Уэйна Иглинга до новичков в кордебалете. Казначей училища «Королевского балета» и член правления Балетного фестиваля, Марленд надеялся, что его назначат заведующим «Королевского балета», но и лорд Дроэда, и Джон Тули отказались его принять, говоря, что он «слишком увлечен танцовщиками». В случае Рудольфа это было определенно правдой; Чарльз, преуспевающий, с гибким рабочим графиком, мог ездить за звездой по всему миру, заказывая шоферов и устраивая приемы в любом городе, где бы они ни оказывались. «Вот что получил из этого Рудольф, – сказал один общий знакомый. – Удобство. А Чарльз стал другом божества. Он всегда был повсюду; садился в самолет и оказывался в нужном месте».

Подобно Чарльзу Марленду, Теренс Бентон и Паклуша Бика были поклонниками, которые подружились с Рудольфом и несколькими другими звездами. Они всегда бронировали себе те же места у прохода в ряду F в первых рядах партера в «Королевской опере», чтобы можно было быстро пройти за кулисы до того, как закончатся вызовы на бис. Внучка белоэмигрантского нефтяного магната, Паклуша выросла в Париже, куда ее родители, Чермоевы, бежали от революции, прихватив с собой фамильные драгоценности и документы в доказательство того, что они владеют богатейшими кавказскими и грузинскими нефтяными приисками. В 1958 г., когда Теренс Бентон приехал в Лондон из Канзаса – «не знающий жизни, бестактный, но замаскированный хорошими манерами и глубоко укоренившимся англичанством», – один знакомый ввел его в круг колонии русских эмигрантов, и через несколько месяцев он познакомился с Паклушей. Хотя Паклуша была замужем за Андре Бика, англо-французским художником, и матерью трех их общих детей, она влюбилась, и Теренс неожиданно для себя очутился в гуще свободной, настоящей богемной жизни в Оксфордшире. Вскоре оказалось, что у пары общая страсть к музыке и балету, и когда в Лондон начали приезжать с гастролями Кировский и Большой театры, они устраивали приемы для танцовщиков в своей изящной квартире на Карлос-Плейс. Поскольку они «знали Марго всю жизнь», они, естественно, мечтали подружиться с Рудольфом, и это Марго вызвалась их познакомить. Они встретились в ресторане на Джермин-стрит; Терри был похож на графа Дракулу, так как пришел в черной накидке и с зализанными назад черными волосами, а Паклуша была круглой и безмятежной, как матрешка. Она была олицетворением русской земли-матушки, и ее прямота и невозмутимость немедленно расположили к себе Рудольфа. «У нее имелось одно чудесное качество – аура, которую она излучала, – вспоминал Уоллес. – Паклуша умела поладить со всеми, от швейцара до герцогини».

Хотя они были знакомы совсем недолго, Паклуша была единственной, кому Рудольф в то время признался в смерти отца. А на гастролях в марте 1973 г., когда он услышал о смерти Ксении, именно Паклуша занялась расследованием всех обстоятельств случившегося. Рудольф получил телеграмму от Марго (с которой удалось связаться Барышникову), в которой Марго выражала свои соболезнования, и Рудольф «в большом волнении» немедленно позвонил Паклуше и попросил ее узнать подробности. Он не знал, что полтора года назад Ксении сделали операцию – у нее обнаружили рак желудка. Она рассказала об этом лишь двум-трем ближайшим друзьям и умоляла их хранить все в тайне. «Я ничего не знал много месяцев, – говорит Барышников, – может быть, потому, что она хотела уберечь меня от еще одной травмы [после смерти Пушкина]». И конечно, она не хотела, чтобы Миша или еще кто-нибудь видели ее больной. Она говорила Алле Бор, что ей стыдно, что «она это допустила», что она не в силах побороть рак. На самом деле она прожила бы дольше, если бы в местной больнице ей не перелили чужую группу крови. «Она поехала домой на такси и через два часа умерла». Потеряв Александра Ивановича, Ксения очень изменилась, стала отшельницей, отстраненной, и тем не менее они с Рудольфом поддерживали связь. Их телефонные переговоры были единственным источником новостей и сплетен, связанных с Кировским театром. «Ксения оставалась последним звеном, связывавшим его с Ленинградом, – заметил Найджел в дневнике. – Теперь у него никого не будет; он по-настоящему отрезан. А она была еще молодой. Какое невезение!»

Считая, что будет неплохо, если во время отъездов Рудольфа на Файф-Роуд кто-нибудь поживет, Гослинги договорились, что за домом присмотрит брат Уоллеса. Томми Поттс, который тогда учился в Лондоне, с радостью согласился, но Найджел относился с невольным презрением к этому дружелюбному, довольно неотесанному молодому человеку, потому что он не был Уоллесом. Гослингов пригласила на ужин Клер, экономка, которая тоже скучала по обществу Уоллеса, но считала, что он, скорее всего, не вернется. «Мы ушли в подавленном настроении, – записал Найджел. – Вот самая грустная новость: я убежден, что Р. никогда не найдет никого такого же славного». Группа Гослингов – частный фан-клуб, состоящий из пяти человек, – которая часто встречалась в отсутствие Рудольфа (в одном случае, за ужином в «Дафне» в Южном Кенсингтоне, и все расписались на скатерти, собираясь потом послать ее ему), договорилась как-то устроить их примирение. Терри Бентону удалось выяснить адрес Уоллеса в Лос-Анджелесе, куда написал Найджел, сообщив, как они все огорчены его внезапным отъездом и как по нему все скучают. «Насколько я понимаю, Рудольф будет в ЛА в конце месяца, так что передай ему привет и от нас», – приписал Найджел в постскриптуме, а после записывал в дневнике, как продвигается дело.

«Понедельник, 26 февраля. Чарльз М. сообщил, что он слышал… У. навестил Р. Во всяком случае, новость хорошая. Он сообщает: «Ça va mieux (уже лучше)».

Суббота, 17 марта. День рождения Р., первый после его прибытия на запад, который мы пропустили… Он звонил… голос бодрый, говорит, что повсюду на них все билеты распроданы… более того, он «потрясающе» проводит время в ЛА с Уоллесом (который вскоре снова присоединится к нему). Отличная новость!

Среда, 21 марта. Звонил Нико [Георгиадис] и сказал, что говорил с Р. К телефону подошел Уоллес… разве не замечательно? Как я надеюсь, что так будет и дальше!

Воскресенье, 25 марта. Похоже, он снова с Р. «О, храброславленный герой, Хвалу тебе пою!»

Уоллес, который после отъезда из Лондона разговаривал с Рудольфом лишь однажды, жил в центре города возле «Шрайн Аудиториум» в крошечной квартирке без телефона, специально «полностью отключившись» от внешнего мира, чтобы без помех работать над фильмом об Эйнштейне. Кроме того, он с головой ушел в рассказы Хорхе Луиса Борхеса, за чтение которого его «изводил» Рудольф. Он так вдохновился «Кругами руин», что немедленно, в один присест, написал синопсис к фильму – «мультипликационно-порнографическому». Новый рынок порно оказывался неотразимо выгодным, как он объяснил родителям. «С точки зрения кинематографа (и эротики) это куча мусора, но зрители платят по пять долларов с носа, чтобы посмотреть их». Рудольф, который, по словам Терри Бентона, «считал, что увлечение Уоллеса порнофильмами – чушь», не скрывал своего разочарования. «Уверен, он хотел, чтобы его план в связи со мной был чуточку серьезнее, – сказал Уоллес Гослингам, добавив: – Здесь я снимаю цепочки «трахов», потому что у меня есть лаборатория, где обрабатывают пленку. Наконец, мы это преодолели, и он [Рудольф] если и не доволен, то хотя бы умиротворен».

Решив, что на сей раз он настоит на своем, Уоллес поехал за Рудольфом сначала в Аризону, а затем на одну ночь в Лас-Вегас. «Аллан Карр… «Король Лас-Вегаса», заказал нам огромные апартаменты в отеле «Тропикана» и билеты на шоу Энн-Маргрет, – продолжал он. – Сюда, в Сан-Франциско, мы приехали утром в понедельник, и Армен Бали, как обычно, из себя выходит, чтобы нас развлечь».

Во время предыдущих гастролей они сидели в гримерке Рудольфа с Робертом Хатчинсоном и его новым партнером, когда Рудольфу передали записку, написанную по-русски. «Я Армен Бали, – прочел Рудольф. – Я армянка. У меня армянский ресторан, и сегодня после спектакля я хочу угостить вас по-армянски. Пожалуйста, не отказывайтесь». Решив, что приглашение звучит забавнее, чем официальный прием для «Королевского балета» в «Марк Хопкинс-отель», Рудольф послал Уоллеса к служебному входу. Армен Бали, жизнерадостная женщина под пятьдесят в больших круглых очках, похожая на сову, ждала в толпе вместе с дочерью, Жаннет Этередж, когда она услышала, как ее вызывают в репродуктор. Взволнованные, мать и дочь следом за Уоллесом поднялись по лестнице и вошли в гримерку звезды, где Рудольф как раз выходил из душа в полотенце на бедрах; с него еще капала вода. Широко улыбаясь и раскинув руки, он воскликнул: «Привет армянам! Давайте познакомимся!» – и Армен, ни секунды не колеблясь, бросилась в его мокрые объятия.

Они сели рядом и заговорили так пылко, как будто кроме них, в гримерке никого не было. «Мы сразу же нашли общий язык, – вспоминает Жаннет. – Рудольф был татарином, а моя мать – русской армянкой; обоим их народам под властью русских жилось не слишком хорошо». Выросшая в Маньчжурии, куда бежали ее родители от турецкой резни, Армен вышла за уроженца Циндао к северу от Шанхая. Там родилась Жаннет. Когда началась война, семью интернировали в японский лагерь для военнопленных; там Армен родила сына. Ее мужа заподозрили в том, что он шпион, потому что он говорил по-японски; захватчики избивали его, и он так и не смог вернуться к нормальной жизни. Зато Армен, несмотря на страшные испытания, не унывала. Проведя два года в лагере ООН для перемещенных лиц на Филиппинах, семья эмигрировала в Сан-Франциско, где Армен открыла ресторан. В 1970-х гг. ресторан «Бали» в порту стал аналогом «Русской чайной» в Сан-Франциско, где любили сидеть литераторы и деятели шоу-бизнеса. Интерьер с резными деревянными ширмами и медными бра был таким же ближневосточным, как и кухня, и в тот же день ближе к ночи Рудольф попробовал блюдо, которым славился ресторан «Бали» – ребрышки ягненка, маринованные в гранатовом соке. Они с Армен заговорились до утра; он слушал ее очень внимательно, потому что узнавал нечто очень важное для себя. Напротив ресторана находилось здание Таможенной и иммиграционной службы Сан-Франциско, со служащими которой Армен пришлось хорошо познакомиться за много лет, так как ее часто приглашали туда переводить. Именно это знакомство привело к контактам в Государственном департаменте США, благодаря чему ей удалось перевезти из коммунистического Китая на Запад родителей, сестер и племянников.

Во время промежуточной остановки в Сан-Франциско примерно через месяц Рудольф пришел в ресторан «Бали» практически в том же наряде – пиджак в стиле Неру и узкие брюки. «Помните меня?» – с нехарактерной для себя кротостью спросил он. «После этого, – говорит Жаннет, – он стал частью нашей семьи». По приглашению Рудольфа Армен поехала в Лондон и пожила у него, а всякий раз, как «Королевский балет» приезжал в Сан-Франциско, она велела ему приводить в ресторан всех, кого он хочет. Часто после спектакля Рудольф приводил в ресторан всю труппу и заказывал на всех ребра ягненка. Уоллес помогал обслуживать столики. «Платить? Ну нет, ни за что! – презрительно фыркает Армен. – Он не знал как. Бывало, он приводил сотню человек и даже чаевых не оставлял. Зато Рудольф дарил себя». А после того, как в местной прессе сообщили, что Нуреев предпочитает ужин в «Бали», его частое присутствие там щедро возмещалось рекламой. Большего я и пожелать не могла. Доказательство того, что такая сенсационная реклама помогала мне много лет, с лихвой окупало все».

Поскольку Рудольф столько же времени был задействован в спектаклях «Национального балета Канады», он дебютировал в составе этой труппы в Нью-Йорке, в Метрополитен-опере, в апреле и мае 1973 г. К тому времени у него установились собственные партнерские отношения с Карен Кейн, которая, хотя и была слишком высокой для него, оживляла его танец своими молодостью и блеском. «Рядом с тобой и мне приходится танцевать выше», – сказал он ей. Постепенно ему все больше нравились более высокие балерины, потому что их талии находились на уровне его рук, и ему не приходилось наклоняться, чтобы поддерживать их. Их первое «Лебединое озеро» в Монреале стало откровением для них обоих, и с тех пор Рудольф еще больше преисполнился решимости добиться того, чтобы Кейн танцевала Аврору. Несмотря на сопротивление Селли Франка, он начал репетировать с ней всякий раз, как у него появлялось свободное время; он заставлял ее работать гораздо выше предела ее возможностей. «Его вера в меня была гораздо сильнее, чем моя, и я выполняла все скорее из желания угодить ему, – говорит она, вспоминая, как Рудольф подсказывал, как сделать так, чтобы руки казались длиннее, а лицо округлее. – «Делай как Марго – зачесывай волосы наверх!» – говорил, бывало, он». Они вместе создавали различные структуры танца, помогая Кейн найти собственный стиль, ее рискованно расширенные фразы, которые один критик назвал «неожиданной смесью текучести и почти зажатости».

Нью-Йорк влюбился в красивую новую канадскую звезду, но, желая, чтобы другие балерины росли на своем опыте в Метрополитен-опере, Рудольф изо всех сил старался посеять между ними семя соперничества. «Они с Карен, бывало, стояли за кулисами и говорили что-то обо мне, и наоборот, – со смехом вспоминает Вероника Теннант. – Он старался всех расшевелить, но мы обычно передавали друг другу, что он нам говорил. «Вы канадцы – невозможно создать неприятности!» – жаловался он». Когда Рудольф впервые стал партнером Теннант в том, что она, по ее признанию, тогда было «представлением перепуганного кролика, новичка», он как будто направлял все свои силы не на нее, а на свою публику. «Зрители понимали, что это высокомерие, – написала одна критик из Филадельфии. – Но, вместо того чтобы наказывать его за это, ему аплодировали, кричали, его приветствовали». Впрочем, к тому времени, как труппа приехала в Нью-Йорк, Теннант уже и сама ослепляла публику, и, желая ее наградить, Рудольф как-то вечером не вышел на бис после их па-де-де, предоставив ей самой выносить громкие аплодисменты. «Он говорил, что настал мой час. Он был так рад, когда нас всех вознесло на другую вершину достижений. Раньше я никогда не прислушивалась к публике, к тому реву, какой мы получили в Метрополитен-опере, а благодаря Рудольфу я научилась понимать, что живой театр – это связующее искусство, диалог, и каждый миг в нем не повторяется».

В июле Рудольф приехал в Париж ради двенадцати спектаклей «Лебединого озера». Он был партнером двух своих любимых звезд, Ноэллы Понтуа и Гилен Тесмар, а также Натальи Макаровой – последнее событие стало всемирной новостью. Два невозвращенца, которые в России никогда не танцевали вместе, недавно выступали в Лондоне в «Спящей красавице» и «Ромео и Джульетте», которые, по мнению Рудольфа, «прошли неплохо», хотя репетиции были бурными. Как большинство русских, Макарова была по натуре балерина адажио; одно движение у нее переходило в другое в плавной, гибкой последовательности, а ее фразировка была более роскошным легато, чем у кого-либо до нее. Однако Рудольфу, уже привыкшему к резко очерченным образам и ритмам западных балерин, такой снисходительный темп казался «совершенно немузыкальным». «Теперь мы из разных культур! – кричал он на нее (по-английски) во время одной из многих стычек. – Ты недооцениваешь Запад. Они больше знают о нашем искусстве, чем мы!»

Чувствуя себя «старше и мудрее», он решил подчинить «Факарову», как он ее называл, «очень довольный собственной шуткой», прежде чем начать регулярно выступать вместе с балериной. Однако он не замечал, что Макарова находилась в точно таком же уязвимом положении, в каком был он, когда остался на Западе; он льнул к своей Кировской школе как к способу поддерживать самообладание. На первый взгляд «уединенная и непоколебимая», ее Королева лебедей была выражением этого – «драмы о свободе, – как написала Арлин Крос, – судьбы славян». Макарова была одной из величайших исполнительниц партии Одетты-Одиллии своего времени; ее исключительная пластика, воспитанная в Театре имени Кирова, позволяла достичь таких нечеловечески гибких, «стреловидных» образов лебедей, о каких Иванов мог только мечтать. «Лучше нее я никого не видела, – сказала Гилен Тесмар. – Но Рудольф терпеть не мог все эти перья и завитушки, которые мы все позаимствовали у русских. Помню, он приказывал мне: «Не будь такой барочной!» Дочь дипломата с врожденными элегантностью и изяществом, Тесмар без труда достигала нужного Рудольфу «эффекта леди», «чистых линий и аккуратного достоинства Марго». То же самое можно сказать и о Понтуа, необычайно женственной танцовщице с идеальными пропорциями и непринужденной техникой – «как перышко», по выражению Тесмар. Но Макарова не собиралась менять свой стиль, чтобы угодить Рудольфу, или заменять свой обычный дуэт Черного лебедя ради версии Николая Сергеева, которую Рудольф исполнял с Марго.

Все начинало выглядеть так, словно премьеры не будет. Постановка – огромное предприятие, где были задействованы 47 лебедей и места для шести с лишним тысяч зрителей, – ставилась на сцене под открытым небом во дворе Лувра. Такого плохого лета никто не мог припомнить. Когда начала собираться публика, танцоры отказывались выступать из-за ветра и дождя, то есть все, кроме Рудольфа, который очень напоказ разогревался на сцене. «Он показывал, что готов выйти, чтобы и остальные поступили так же», – говорит Юг Галь из Парижской оперы, который организовывал спектакль и сам помогал мыть опасно мокрую сцену. Дрожа под накидками и пальто, зрители, решившие высидеть до конца, стали свидетелями тому, что стало самым бесславным моментом в истории Нуреева и Макаровой. Дойдя до последовательности пируэт – пенше в третьем действии, балерина исполнила поворот на такт позже, чем ожидал Рудольф, и, оказавшись слишком далеко для того, чтобы он ее поддержал, упала навзничь – или, как выразился Рудольф, «решила в тот момент стать Спящей красавицей». Гилен Тесмар смотрела на них из-за кулис. «Он был так захвачен врасплох из-за того, что Наташа посмела сделать что-то не в такт, что не реагировал. Он не толкнул ее, она просто пролетела мимо него, застав его врасплох. Но она ударилась головой и на секунду застыла. Можно было видеть, как он думает: «Боже мой…» А потом она встала, подготовилась, и они продолжили».

Дрожащая, потрясенная, Макарова отказалась танцевать вариации и коду, что повергло Рудольфа в ярость: в конце концов, это была его кульминация. «А как же те люди? – напустился он на Галя. – Они заплатили деньги. Я хочу танцевать. Добудьте Понтуа, объявите, что спектакль откладывается на полчаса». Потом, на виду у зрительного зала, он протопал по сцене в теплых гетрах и сапогах в палатку Макаровой, где начал яростно бранить ее. Балерина не уступила и, исполнив всего три из запланированных шести спектаклей, улетела в Канаду, «объявив всему миру», что она больше никогда не будет танцевать «с этим человеком».

О происшествии говорили еще долго. Отомстив ее «сволочным замечаниям», Рудольф тоже обратился к прессе, жалуясь, что балерина оказалась незрелой и немузыкальной и решила «устроить большой скандал» только потому, что в Париже она не получила достаточно внимания. Общие друзья пытались вмешаться. Армен Бали и Паклуша говорили Рудольфу, что Наташа ждет всего лишь «извинения и букета цветов». Горлински занял сторону более авторитетного клиента и призывал Макарову написать Рудольфу и извиниться. Через две недели в Нью-Йорке Макарова ужинала с Эриком, который послал Рудольфу письмо со словами, что они, естественно, говорили об «оплошности» и что Наташе «очень грустно и жаль из-за случившегося». Тем временем Рудольф хотел сказать Джону Тули, что он, возможно – только возможно, – подумает о том, чтобы снова стать партнером Макаровой. «Но не сейчас. Я танцевал с ней слишком скоро: надо было подождать еще год, пока она больше поймет о Западе».

В конце августа Рудольф с Уоллесом поехали в Ла-Тюрби, где почти все время проводили на море, «плавая на частном пляже одной девушки, чьей семье принадлежит половина горы». Дус Франсуа была племянницей Артуро Лопес-Переса, чилийского магната, владевшего несметными богатствами. До войны он купил десять гектаров холмистой местности, которая тянулась до самого моря. Со своей ослепительной улыбкой, высокими скулами и мальчишеской фигурой танцовщицы она сразу же произвела впечатление на Рудольфа (они познакомились в 1969 г.). Она приехала в Лондон с макетом книги Раймундо де Ларрена с фотографиями Рудольфа. Из-за юридических разногласий из проекта книги (с текстом Александера Бланда) так ничего и не вышло, но Дус, которая тогда была подружкой Ларрена, начала «проводить с Рудольфом все больше и больше времени, а с Раймундо все меньше и меньше». Ее дом в Вильфранше, трехэтажная средиземноморская вилла, не была роскошной, зато оттуда открывался чудесный вид на залив Кап-Ферра, где любил купаться Рудольф; он нырял со скал прямо под домом.

Вместе с ним и Уоллесом в Ла-Тюрби жили Марсия Хайде, Раймонда Рудольфа, и ее молодой любовник, американский танцовщик Ричард Крагун, также солист «Штутгартского балета». Отклонив «неприкрытые ухаживания», которыми окружил его Рудольф, когда он впервые гостил в их компании, – «я был одним из немногих мальчиков, которых он не кусал», – Крагун представлял для Рудольфа соблазнительный вызов. Тот продолжал свои игривые инсинуации всякий раз, как они оказывались вместе. «Что-то в его поведении всегда говорило: я знаю, что ты принадлежишь Марсии, но все равно я буду с тобой флиртовать». И все же оба танцора могли видеть по поведению Рудольфа с Уоллесом, насколько прочна их привязанность. «Главное было в том, чего он не делал и не говорил… это было его тихое отражение – то, как он смотрел на Уоллеса или произносил его имя… и я невольно думал: ага, здесь что-то очень серьезное». Но им также было очевидно, что тогда Уоллес стоял перед трудным выбором: остаться ли в Европе «и ходить по пятам за Рудольфом» или вернуться в Лос-Анджелес и жить своей жизнью. «Это было очень болезненно для них обоих, – говорит Крагун. – Рудольф нашел по-настоящему хорошего парня, и я угадывал печальную ситуацию: тот человек пришел к нему не в то время».

В Лондоне через несколько месяцев Найджел почувствовал примерно то же самое. «Целую неделю молчание с Файф-Роуд, – записал он 13 декабря. – От этого мне всегда немного не по себе: У. в глубине души недоволен и непостоянен… Надеюсь, все нормально: Р. обычно умолкает, если у него неприятности». Почти всю осень Рудольф и Уоллес провели вместе с Лондоне. Рудольф выступал в Ковент-Гардене, а Уоллес делал свой порнографический мультфильм в спальне наверху[139]. У них случались чудесные времена; так, однажды ночью Уоллес скакал по дому «как Бэтмен» в новой собольей шубе Рудольфа[140], и все же в доме ощущалась подспудная грусть. В декабре, во время позднего ужина на Файф-Роуд вместе с Гослингами, Рудольф вдруг вздохнул и сказал: «Ах, времени становится так мало!» К началу февраля он уже на полгода улетел в Торонто на гастроли по Америке с канадцами, а Уоллес, который устроился разнорабочим на новом фильме Майка Николса, через несколько недель уехал из Лондона в Голливуд.

Вскоре после их отъезда начала рушиться домашняя поддержка Рудольфа – «очень важная для него». Клер, которой к тому времени было не меньше 70 лет, начала болеть и страдать от ностальгии (она употребляла слово cafard, которое Найджел перевел для Рудольфа как «тоску по капустным грядкам у себя дома»). В то же время в Ла-Тюрби у Натали, кухарки и экономки, которую нашла Марика Безобразова, нашли рак и назначили химиотерапию. Белоэмигрантка, которая, как ее муж, Сергей Иванов, исполнявший роль шофера и помогавший следить за домом, была «очень порядочной, но не до такой степени», по словам Уоллеса. «Рудольф очень их любил, потому что они умели держать дистанцию». Стараясь найти решение, Найджел обратился к Горлински, который почти ничем не мог помочь – «не его это было дело». Он предложил, чтобы Рудольф отпустил Ивановых и заменил их каким-нибудь полицейским в отставке и его женой. «Я говорил ему, что лучше нанять полицейского в отставке с русской женой – может, подать объявление?» – шутил Найджел и, пытаясь приуменьшить «хаос в доме» для Рудольфа, писал ему: «Если наткнешься на идеальную пару в Милуоки, хватай их сразу же, так как, по-моему, твои нынешние дела нужно завершить».

Тем временем Найджел взял бразды правления в свои руки. После отъезда Джоан Тринг Рудольф не нанимал секретаршу, которая разбиралась бы с его корреспонденцией. Поэтому Найджел взял на себя разбор черных мешков для мусора, набитых письмами от поклонников, на которые никто не отвечал. Мод говорила: «А вдруг там есть письма отчаявшихся людей, тех, кому грустно, – в общем, письма, на которые непременно нужно ответить». Весной именно он чинил машину Рудольфа; перенес серебро на хранение в сейф Горлински; а также заказал для дома новые замки. В мае он приехал на Файф-Роуд в девять утра, чтобы встретить слесаря, вернулся в полдень, чтобы отвезти Клер в аэропорт; и снова вернулся в одиннадцать вечера, чтобы проверить, надежно ли заперта дверь. Так как телефон стоял с его стороны кровати, Найджел отвечал на ночные звонки со всего мира. «Я тебя разбудил?» – спрашивал Рудольф. «Да». – «Вот и хорошо». И они начинали долгий разговор, после чего Рудольф просил передать трубку Мод. «Мне приходилось здороваться, а потом стараться снова заснуть». 26 мая он позвонил в три часа ночи из Парижа: «Он хотел, чтобы я отправил в Вену какие-то костюмы с ФайфРоуд. Мы договорились разбудить Томми [брата Уоллеса], и в конце концов мне самому пришлось заехать туда пораньше и забрать их, но у него не работал телефон, и я никак не мог попасть в дом. Позвонил Паклуше и попросил ее забрать костюмы и привезти нам. Мод после этого почти не спала».

Людям посторонним казалось, что Гослинги «почти мазохистски предоставили себя в распоряжение Рудольфа», но их близкий друг, редактор Найджела Тристрам Холленд, уверяет, что все было совершенно иначе. «Для них это было совсем не обременительно. Мод не работала, и подозреваю, что это придавало смысл их жизни – все происходящее их немного забавляло. Найджел садился в свой «ягуар» и мчался на Файф-Роуд». Но бывали времена, когда особенно Найджела глубоко задевали проблемы в жизни Рудольфа. В середине мая, когда танцовщик травмировал ногу, из-за чего пришлось отменять его выступление в Вашингтоне, Найджел так расстроился (отдельные слухи намекали на тромб), что в ту ночь почти не спал и встал совершенно разбитый. Возможно, на поверхности он казался образцом английской невозмутимости, но друзья говорят, что он принимал все тревоги близко к сердцу «до невероятной степени». Он пытался прояснить ситуацию («Кудах-тах-тах… я похож на старую курицу»), но дружба с Рудольфом была для него настолько важна, что все, что угрожало ей, очень тревожило Найджела. В письме, которое он написал Рудольфу после того, как тот получил травму, он выражает опасения и в связи со статьей, которую он написал. «Меня ужасает мысль, что ты можешь подумать, что я хоть в малейшей степени предатель и наживаюсь на твоем доверии в мою тактичность… Так легко по ошибке все разрушить!»

В конце мая Найджел больше всего боялся, что из-за сочетания домашних проблем и сокращения перспектив на работу – «так как Королевский Б. медленно (и, наверное, естественно) выдавливает его» – Рудольф вынужден будет навсегда покинуть Лондон. На самом деле он сильно заблуждался. Последние два года, с тех пор, как New Stateman и The Nation начали кампанию против директорства Кеннета Макмиллана (не брезгуя и переходом на личности), имя Рудольфа упоминалось в числе тех, кого прочили на смену Макмиллану. Даже Линкольн Кирстейн, когда-то самый непримиримый враг танцовщика, поддерживал его, как узнал Эрик, когда они вместе ужинали в Нью-Йорке. «Он сказал мне, что Макмиллана увольняют, а тебя хотят попросить возглавить «Королевский балет». Надеюсь на это ради них и ради тебя». Письмо самого Кирстейна Ричарду Баклу от 21 мая подтверждало, что подобное известие – не просто слухи. «Я провел весь вечер с Джоном Тули, который попросит Нуреева возглавить «Королевский балет»; труппа деморализована; Кеннет так же бессилен, как Никсон… пожалуйста, не говори о Нурееве и т. д., пока сам не услышишь. Не знаю, согласится он или нет».

На самом деле предложение Тули делалось с определенными условиями. От Рудольфа требовалось резко сократить количество выступлений. Для него это было немыслимо. Он всегда считал, что, чем чаще он выходит на сцену, тем лучше танцует, и огромный успех его дебютов в том сезоне в «Тщетной предосторожности» Аштона и «Манон» Макмиллана убедил его в том, что его лучшие годы еще впереди[141]. Он родился для того, чтобы быть исполнителем, а не зрителем, как он позже говорил Линн Барбер из газеты The Observer. «Когда я не танцую, я не могу смотреть НИКАКОЙ балет». Найджел, считая, что впереди у Рудольфа лет тридцать руководства, но всего три года, когда он сможет танцевать, сказал ему, что он «сойдет с ума», если примет это предложение. Но перспектива возглавить центральную труппу в тот период и без того привела Рудольфа в уныние. «Она слишком большая. Она сама управляется… Все будет ужасно сложно – заботиться о них, быть привязанному к ним – это другая семья». Вместо ответа он решил создать маленькую собственную семью.

В июне он запустил свой первый проект «Нуреев и друзья» в парижском Дворце спорта после того, как опыт сотрудничества с Бежаром доказал, что у него хватит сил заполнить большое пространство. Это «премьерное «шоу одного актера» в танце» представляло работу хореографов, мало известных широкой французской публике – Баланчина, Тейлора, Лимона, Бурнонвиля, – в камерном воспроизведении любимого репертуара Рудольфа. Среди «друзей» находились Мерл Парк и две звезды Оперы, Вильфрид Пьолле и ее муж, Жан Гизерикс, которых Рудольф выбрал за их способность одинаково непринужденно исполнять и классику, и произведения в современном стиле. Большим сюрпризом стало повышение танцовщика кордебалета, который выступал с ним наравне в «Ореоле». Шарль Жюд был тем студентом, с которым Рудольф пытался познакомиться на пляже в Монте-Карло летом 1969 г., а пять лет спустя, во время представлений под открытым небом в Лувре на фестивале, он вдруг заметил на сцене 21-летнего артиста среди друзей Принца. «А, это вы!» – громко воскликнул он, а в конце представления, выходя за кулисы после последнего вызова на бис, Рудольф отдал Чарльзу все цветы, которые держал в руках.

Для молодого танцовщика, который тогда был всего лишь статистом «Опера Комик», которого пригласили в кордебалет на фестиваль, внимание Рудольфа было и лестным, и неловким. А когда Дус Франсуа, в роли посредницы, пригласила его на следующее утро позавтракать с Рудольфом в «Ритце», Чарльз снова не хотел соглашаться. «Я был так робок. Но Дус отнеслась ко мне по-доброму и объяснила, как мне повезло, что я привлек интерес Рудольфа». Вскоре после этого у «Максима» он сел за длинный стол. Все сидевшие за столом ждали, когда звезда займет почетное место. Но, когда Рудольф стремительно вошел в ресторан, он пересадил всех, чтобы оказаться рядом с Чарльзом. Они «говорили с глазу на глаз» весь вечер; Рудольф ласково угощал танцовщика бефстрогановом со своей тарелки. «Он хотел знать обо мне все. Я рассказал, как мои родители в 1966 г. уехали из Вьетнама из-за войны; мы говорили о моей работе и его работе, но мне было очень неловко, потому что я видел, что другие – «вся парижская клика» – совсем не рады».

Речь шла о группе, которая ужинала с Рудольфом почти каждый вечер, обычно в Le Sept, шикарном ресторане с дискотекой на улице Святой Анны, в квартале, где жили геи. В «клику» Рудольфа входила одна очень красивая девушка – «одна из последних куртизанок в кордебалете»; пианистка из Оперы Элизабет, или Бабетт, Купер, которая, как Дус, часто выступала в роли сводницы; и фотограф Жак Луайё. «Присутствовавший на всех великих событиях в мире балета», Жак познакомился с Рудольфом в Лондоне в начале 1960-х, когда Рудольф выбрал его в толпе и взял с собой ужинать. Человек большой культуры, однако имевший и темные стороны, пользовавшийся дурной славой, не уступавшей славе Рудольфа, Жак был не только симпатичным сообщником в общественных парках и трущобах Парижа и Лондона, он изо всех сил старался потакать одержимости Рудольфа мальчиками. Он писал Рудольфу, расхваливая возможных кандидатов, например, так: «Un joli et typiquement voyou anglais, en blouson noir, très gentil, il fait et se laissé faire absolument tout pour un prix forfaitaire de 100 Fs pour deux»[142]. Вдобавок у Жака была студия на улице Дофин, которую он, по его словам, держал исключительно для «изысканных вечеринок, оргий». Как-то раз он представил Рудольфу гарем из шести юнцов, каждый из которых был настолько соблазнительным, что Рудольф никак не мог решить, с кого начать.

Но в те две недели в Париже Рудольф хотел проводить все вечера только с Чарльзом. «Мы с тобой очень похожи, – говорил он. – Оба далеко от родины». А в восточных чертах молодого танцовщика и его кошачьей пластике Рудольф видел отражение более молодого себя, что для него всегда служило источником влечения. Теперь, год спустя, во время спектаклей «Ореола», он впервые объявил о своих чувствах. «Я сказал ему, что меня это совсем не интересует; тогда я жил с девушкой», – говорит Шарль, вспоминая, что Рудольф «довольно быстро» смирился с его гетеросексуальностью. Отказ как будто не повлиял на его отношение. Они продолжали звонить друг другу по телефону; Рудольф призывал молодого танцовщика больше читать и заниматься самообразованием: смотреть как можно больше фильмов, спектаклей, ходить на выставки. «Он вел себя очень покровительственно и всегда заботился о моем будущем». Время от времени Рудольф полушутя спрашивал: «Ты еще с женщинами?» – прекрасно сознавая, что единственным выходом будет похожая замена – «азиатский мальчик»[143], которого ему охотно подобрал Жак Луайё.

Через две недели Рудольфу, который тогда находился в Милане, рано утром позвонил Найджел и сообщил, что Михаил Барышников остался на Западе. Танцовщик находился на гастролях в Канаде с небольшой труппой русских танцоров, когда бежал на конспиративную квартиру. Первые дни на свободе он провел с Серджиу Стефанеску и Карен Кейн. Судя по всему, совсем не удивившийся Рудольф рассмеялся и добавил: «Мне говорили, что он собирается так поступить».

Затем ему позвонила дочь Армен Бали из Сан-Франциско. «В Канаде человек по фамилии Барышников разыскивает вас», – сказала Жаннет, которая еще не читала статьи о последнем пере бежчике из Кировского театра. Рудольф попросил передать Барышникову, чтобы тот позвонил ему за его счет. Вскоре позвонил Миша. В ответ на вежливый вопрос: «Как ты?» – Рудольф сухо ответил: «Нормально. Я о другом хочу спросить: как ты?» Они договорились встретиться в Нью-Йорке, где в июле Рудольф должен был выступать с канадцами, а Барышников собирался дебютировать в Государственном театре на другой стороне площади.

На премьеру к Рудольфу Миша пошел в сопровождении Жанетт; услышав аплодисменты, когда они вошли в Линкольн-центр, она обернулась, думая, что, наверное, туда только что вошел «кто-то вроде Джекки Кеннеди». Она ошибалась: овации относились к Мише. «Улыбайся, – сказала ему она. – Это для тебя!» Больше встревоженный, чем польщенный вниманием толпы, – «он терпеть не мог, что люди знали, кто он», – Миша уверял, что они ушли из театра до того, как зажегся свет. С Рудольфом они встретились за кулисами, а потом все втроем отправились ужинать в квартиру Моники ван Вурен, где к ним присоединились другие, в том числе соученик Рудольфа по Вагановскому училищу Саша Минц. Не только Жаннет в тот вечер была поражена добротой Рудольфа по отношению к Барышникову. «Он велел ему смотреть такой-то фильм и такую-то пьесу – он хотел, чтобы для Миши все было хорошо». Самое главное – Рудольф стремился уберечь такого же, как он сам, ученика Пушкина от ошибок, которые совершил он в свое время. «Он велел мне не слишком скоро писать автобиографию, рассказал, кто лучшие педагоги, велел оставаться в одной труппе, а не скакать туда-сюда». В Лондоне на Найджела произвело такое же сильное впечатление то, что Рудольф «совершенно не завидовал» своему молодому сопернику. Он держался «расслабленно и шутливо» всякий раз, как говорил о Мише, а однажды заметил: «В этом году у меня в Америке лучше пресса. Может быть, это мое прощание, прежде чем начнется марсианское вторжение».

Это произошло 27 июля, когда Барышников и Макарова выступили в «Жизели». Поклонники Нуреева столкнулись с дилеммой: пойти ли на самый громкий балет десятилетия или хранить верность и посетить «Спящую красавицу» Рудольфа. Мэрилин Лавинь купила билеты на оба спектакля, собираясь посмотреть только одно действие «Жизели», чтобы еще можно было увидеть представление Рудольфа целиком (Принц выходит на сцену только во втором действии). Передав корешок билета подруге – «Все равно что подарила ей 2 тысячи долларов наличными», – она перебежала площадь в Метрополитен-оперу с бешено бьющимся сердцем, думая: «Меня не пустят, дверь будет закрыта… Ты предала его». Но, садясь на свое обычное место, она увидела, что первый ряд и аванложи, обычно заполненные «постоянными посетителями», пусты. «Не думаю, что Рудольф этого не заметит». Однако потом, у служебного входа, оказались все знакомые лица. «Помню эту сцену, как будто она произошла только что. Когда Рудольф вышел, по толпе прошел гул, и невысказанное заполнило атмосферу сознанием небывалой близости. Когда поклонники расступились, пропуская его, он остановился. Обычно он никогда ничего особенного нам не говорил, но на сей раз обратился ко всем, как к одному человеку. «Что, новичок в городе, а?» Мы все начали хлопать и не могли остановиться. Наконец он сказал: «Я вам верю, я вам верю!» Это было очень, очень трогательно».

Когда Паклуша через несколько дней позвонила Рудольфу по телефону, голос у него был подавленный. Он виделся с Барышниковым, Макаровой и Минцем практически каждый вечер, сказал он и жаловался, что они «сговариваются против него». «На самом деле, – записал в дневнике Найджел, – подозреваю, неизбежно начнется игра «Третий лишний»… отец всех перебежчиков». Но дело было не только в этом. В последнем номере журнала The New Yorker Арлин Крос, глава американских балетных критиков, назвала Барышникова «величайшим танцовщиком, который бежал из России после того, как Нижинского выгнали из Имперского балета в 1911 г.». О Рудольфе – ни слова. Ремарка Крос появилась в ее обзоре «Чудо Макаровой», когда балерина ставила для «Американского театра балета» танец Теней из «Баядерки» – первый «ошеломляющий успех» Рудольфа». После танца его постановки классики Петипа были его величайшим достижением, и, услышав, что Барышников смотрел репетицию «Спящей красавицы», Рудольф сразу же пожелал узнать его мнение. Миша колебался. Ему версия Рудольфа показалась больше английской, чем русской – «другой балет… больше Нинетт де Валуа», чем подлинный Петипа. «Ну, я… я…» – запинаясь, начал он, стараясь придумать что-нибудь положительное.

Рудольф, кроме того, сразу же «инстинктивно понял», что Мише не нравится его исполнение. Для человека, который вырос в России, для которого бесславный Нуреев был «путеводной звездой, настоящей мечтой», тяжело было узнать, что с точки зрения чистоты техники исполнение Рудольфа было далеко не таким совершенным, как у него самого. У него «много ошибок, взлетов и падений», как сказал Барышников Джоан Акоселле, но недостатки он умеет прикрывать своей необычайной харизмой. «Все было как… обжигало. Его глаза горели – все горело. Он создавал вокруг себя такую атмосферу, просто электризующую!» Но во фразировке Рудольфа не было «внутренней логики, – добавил он, – не было естественной плавности от начала до конца». «Его в самом деле не интересовала кантилена. Промежуточные шаги. Все подчинено эффектности: «Смотрите на меня, смотрите, как я это делаю! Полюбуйтесь на мою пятую позицию – чистую, знаете ли… и все приготовления: ох! ах! Ну, сейчас я такое сделаю!»

Сам Барышников не любил так называемые «подводки», а виртуозные па служили для него лишь элементами в общей, цельной картине танца. Однако Рудольф признавал у Барышникова «очень хорошую технику» и больше ничего – «ни духа, ни души, ни трепета». Поэтому он огорчился, когда Эрик, великолепный танцовщик и его собственная путеводная звезда, был совершенно поглощен выступлениями Барышникова. Эрик сказал своему биографу: «Наверное, Миша – самый динамичный танцовщик своего времени». Тогда Эрик был в Нью-Йорке и ставил «Сильфиду» для канадцев. Хотя в январе 1972 г. он официально прекратил выступать как танцовщик, он согласился дебютировать как характерный артист, исполнив роль колдуньи Мэдж. Вначале Рудольф хотел, чтобы Эрик играл Яго в его «Паване Мавра», где сам он танцевал Отелло. Известие привело Линкольна Кирстейна в восторг предвкушения: «Эрик сказал мне: «Я УБЬЮ ЕГО! УБЬЮ ЕГО! УБЬЮ ЕГО!» – кричал Кирстейн Ричарду Баклу, сплетничая об этой «дуэли века». Но Эрик, которого за полгода до того прооперировали по поводу язвы желудка, не хотел слишком напрягаться и пошутил, что его превращение в страшную, беззубую старую каргу и без того тяжело ему далось – «прекрасный способ выпустить все то злое, что сидело во мне» (позже Рудольф признавал, что, когда Эрик поднимал над головой посох, он буквально боялся за свою жизнь). С профессиональной точки зрения битва самолюбий продолжалась. Миша заметил, что «каждый шаг, сделанный одним из них, судил другой», и все же премьера, состоявшаяся 9 августа 1974 г., – впервые, когда две звезды появились вместе на сцене с 1962 г., – так взволновала обоих, что, когда опустился занавес, они порывисто обнялись.

Эрик какое-то время жил с Константином Пацаласом, танцовщиком и хореографом греческого происхождения, работавшим в «Канадском балете». Наконец он обрел домашнюю стабильность, о которой так мечтал. «Константин очень терпелив ко мне, так что это хорошо», – написал он Рудольфу, в том же письме заметив, как ему нравится Уоллес. Они несколько раз ходили куда-то вместе вчетвером, не ощущая неловкости, хотя, с точки зрения Рудольфа, ничего удивительного в этом не было: угрозу для него представлял Миша, а не Константин. Готовя танцовщика к дебюту в «Сильфиде», Эрик был «изумлен, что русский, который никогда раньше не пробовал Бурнонвиля, может достичь такой чистоты и подлинности стиля», и Миша был восхищен не меньше. Подобно Рудольфу, он впервые увидел Эрика в любительском фильме 1961 г., сделанном Тейей, и был поражен теми же качествами, которые в свое время взволновали Рудольфа – удлиненностью фигуры и «холодной силой» (Миша, описав это как «невероятно белый жар», практически повторял знаменитый оксюморон Рудольфа). Не скрывая ревности, Рудольф саркастически заметил: «Значит, ты с Эриком! Может, вы еще и поженитесь». Тем не менее он был решительно настроен на то, чтобы остаться друзьями, и пригласил Мишу пожить у него, когда Барышников в следующий раз приехал в Лондон.

Вторую половину ноября они провели вместе на Файф-Роуд, выезжая на утреннюю разминку на Бэронс-Корт, где Рудольф как будто получал большое удовольствие, знакомя молодого танцовщика со своими коллегами по «Королевскому балету». Они ходили на спектакли Лондонского театра современного танца; на «какое-то очень-очень заурядное шоу пародий, где выступали трансвеститы» и на ужин с Гослингами. Вначале супруги решили, что перед ними вежливый, умный, и все же еще очень детски непосредственный молодой человек. «Гораздо менее сложный, чем Р., – как заметил Найджел, – из-за чего, боюсь, он будет не так интересно выглядеть на сцене». Но хотя Миша вспоминает, «как хорошо провел время», Рудольф утверждал, что его разочаровала неразговорчивость Барышникова. «Ему очень хотелось все узнать о России, и он поверить не мог, что Миша почти ничего не говорит. Как будто ему казалось, будто у стен есть уши». Рудольф, должно быть, решил немного оживить обстановку, потому что как-то поздно вечером, когда Миша неожиданно приехал к Терри и Паклуше. «Он просто стоял у нас на пороге и сказал: «Нельзя ли остаться у вас? Я был у Рудольфа, и он гонял меня по всему дому. Я не могу избавиться от него, поэтому я ушел». Рудольф решил, что разыграет сцену соблазнения; но ничего не получилось, поэтому Миша сел в такси, поехал на Карлос-Плейс и оставшееся время провел у нас» (запись в дневнике Найджела от 28 ноября: «Миша, очевидно, расстроен откровенной гомосексуальностью в западном балете. Сам он предпочитает девушек»).

Как Паклуша в Лондоне, Армен Бали стала настоящей «мамой для невозвращенцев» в Сан-Франциско. Ей казалось, что в случае с Рудольфом такая роль для нее предрешена. «Гадалка когда-то сказала: «У тебя будет двое детей, но будет и кто-то еще, может быть, как сын, может быть, как друг, и он откроет для тебя весь мир». Рудольф действительно открыл для нее мир, беря с собой Армен в поездки: «Завтрак в Лондоне, ужин в Риме, на следующий день – Монте-Карло». Армен говорила на пяти языках и хорошо знала русскую классику. Она, по словам Миши, была именно такой образованной женщиной с сильной волей, какими восхищался Рудольф. «Армен была экзотической, очень прямой, громкой, житейски мудрой. Рядом с ней он чувствовал себя непринужденно». Вдобавок она превратилась в образец русской матери – готовила ему пельмени, изобретала какой-то башкирский салат (порезанная на полоски маринованная сырая говядина со свеклой и молодой картошкой), стирала его вещи, массировала ему ноги и даже терла ему спину в ванной. «Когда он ночью лежал в постели, я вслух читала Пушкина, говорила, говорила, пока он не засыпал. Потом я подтыкала ему одеяло и возвращалась к себе в комнату».

Вскоре Рудольф поручил Армен работать над проектом, который он с самого начала имел для нее в виду: вывезти его семью из России. Он дал ей генеральную доверенность, и она летом предыдущего года связалась с американским генеральным консулом в Ленинграде с просьбой выдать временные выездные визы для Фариды и Розы. Письма из консульства и посольства в Москве затем пересылались соответствующим властям в Уфу. Госдепартамент США просил информировать о ходе дела. В июне 1974 г. Армен поехала в Россию, взяв с собой одежду и 25 тысяч долларов, чтобы покупать подарки, пока она была там[144]; деньги, снятые с ее счета, предназначались для помощи не только Нуреевым, но и одному русскому певцу, которого она знала по Маньчжурии и который теперь жил в Ленинграде. Она встретилась со своим другом и двумя его дочерьми в парке возле своей гостиницы и раздавала подарки, когда Роза, которая тоже была там, вдруг начала кричать и выхватывать у Армен вещи. «Она решила, что я трачу деньги Рудольфа».

Вскоре после того, как Армен и Рудольф познакомились, она написала Розе и сообщила, какой виноватой она себя чувствует из-за того, что ей достается «вся радость» от общения с ее братом, в то время как сама Роза очень далеко. «Я написала: «Желаю, чтобы поскорее настал тот день, когда вы сможете наслаждаться его славой и гордиться им». Но Розе такие слова показались злорадством, и с той самой минуты, когда они встретились, она не скрывала презрения. Фарида тоже держалась холодно и неприветливо: «Со слезами на глазах я спросила: «Вы скучаете по нему?» – но она вела себя как глухонемая с камнем вместо сердца. Она не сводила взгляда с Розы и не произнесла ни слова до того, как я подарила ей кольцо и бусы моей матери из кораллов – татарского национального камня. Тогда она меня поблагодарила».

Она как будто знала, что Армен питает надежды примерить на себя роль Фариды – она даже однажды попросила Рудольфа: «Пожалуйста, считай меня своей матерью». («Нет, – воскликнул он тогда, – ты мне не мать, ты мой друг».) Тем не менее они рассчитывали, что Фарида поселится у Армен в Сан-Франциско, и в начале июля, когда Армен нужно было возвращаться, все необходимые документы были в порядке, а авиабилеты находились у американского посла. Правда, через неделю Рудольф в бешенстве разбудил Найджела в три часа ночи.

«В последнюю минуту Роза звонит из Ленинграда (она тоже хотела приехать – Р. не хотел ее видеть) и говорит, что коллектив проголосовал против поездки. Кажется, она когда-то состояла в партии, но ее исключили. Р. взорвался, сказал, что обратится в прессу, поднимет скандал… и т. д. Сказал, что на следующий день он все расскажет в интервью The Times. Удалось его разубедить и подождать несколько дней».

За три недели до того танцовщикам Валерию и Галине Пановым, которые два года жили в Ленинграде практически под домашним арестом, наконец разрешили эмигрировать в Израиль. В то время нескольким евреям и полуевреям разрешили выехать на Запад под предлогом «воссоединения семей», а когда Пановым в таком праве было отказано, супруги, с помощью влиятельных зарубежных друзей, сумели получить за границей внушительную поддержку. Тысячи танцовщиков, в том числе величайших имен в театре и балете, подписывали петиции, устраивали демонстрации и всенощные бдения, выказывая солидарность. Шумные протесты подействовали, и 7 июня Пановы узнали, что они могут ехать. Их английская приятельница и главная активистка, Патриша Барнс, ни в коей мере не пыталась привлечь Рудольфа к участию в кампании: «Не хотелось его подставлять: ему было что терять». Но, несмотря на то, что позже в разговорах с Валерием Рудольф сокрушался, что ничем ему не помог, он не принимал участия в международном движении под лозунгом «Свободу русским евреям». Более того, однажды, в ходе разгоряченного спора на эту тему он воскликнул: «Я буду сражаться на стороне арабов!» Этот вопрос разжигал в нем самый злобный антисемитизм. «Конечно, так и было, – подтвердил Уоллес. – Он очень злился из-за того, что евреи могут уехать из России, а его мать – нет».

В октябре, когда Рудольф выступал в Париже, настроение у него еще больше ухудшилось. В Le Monde напечатали «разгромную статью», и Уоллес звонил несколько раз, угрожая покончить с собой. «Дошло до того, что я не мог жить без него – и с ним жить тоже не мог». Рудольф говорил Гослингам, что он собирается посадить Уоллеса на первый самолет из Лос-Анджелеса, но Найджел, получивший такое же мрачное письмо от Уоллеса, уже сам написал ему, убеждая вернуться в Европу. «Это было бы вполне разумно. Мы все проходим через трудные времена (и Рудольф тоже – очевидно, в его карьере началась самая трудная часть), и нам нужна дружеская поддержка. Все спрашивают о тебе. Что могло бы вернуть тебя?» Веским доводом было то, что самим Гослингам в то время нужно было быть в Париже, и когда Рудольф на одну ночь полетел в Нью-Йорк, чтобы открыть сезон Пола Тейлора, следом за ним вернулся и Уоллес.

«Звонил У., довольно бодрый, сказал, что мы все встретимся за ужином в семь вечера; позже он перезвонил в самоубийственном настроении, чтобы сказать, что Р. бросил его, и он собирается напиться и заснуть, если не выбросится в окно. Приехать отказывался, запретил нам приезжать к нему. Поэтому мы поехали ужинать и нашли записку от Р., чтобы мы встретились с ними в клубе «Септ», как обычно, около девяти. Мы опоздали и нашли У. с заплаканными глазами; он почти не мог говорить; потом чуть-чуть приободрился. На следующий день мы вместе обедали, и он выглядел лучше, но вечером за ужином в тесной компании (около десяти) он вдруг вышел из-за стола. Его нашли в соседней комнате; он стоял у открытого окна и кричал, глядя на улицу».

Во время спектакля на следующий вечер Рудольф поскользнулся и повредил ногу после финального ассамбле, и, когда Гослинги увидели его в гримерке, настроение у него было зловеще мрачным. «Уоллесу, кажется, лучше», – начали они, но Рудольф нахмурился; их отношения, как оказалось, вытягивали из него силы. «Если он снова начнет доставлять хлопоты, я его вышвырну», – сказал он Найджелу, у которого «застыло сердце», когда он вспомнил, каким милым и заботливым был Рудольф в первый вечер, когда кормил Уоллеса, как ребенка. «Это была реакция на падение и т. д., но это могло повториться».

В конце года Рудольф представлял первое предприятие компании «Нуреев и друзья» в Нью-Йорке. На сей раз в его маленький ансамбль входили Луи Фалько, протеже Лимона, и четыре танцовщика из труппы Пола Тейлора. По его словам, главным было познакомить бродвейскую публику, склонную «разражаться воплями», с современными, более вызывающими произведениями. «Это не зрелищные балеты; это балеты для раздумий. К большой чести публики, что она отвечает именно так». На этот и все последующие сезоны билеты в театр «Урис» были распроданы на пять недель, хотя 2 тысячи зрителей привлекало имя Рудольфа, а вовсе не отобранный им репертуар. Алан Кригсмен из The Washington Post считал, что Рудольф превращается в «миссионера мира балета № 1». «Нуреев рассчитывает на свой магнетизм, чтобы собрать кассу, но вовсе не даже на отдаленно корыстные причины. Ничто не помешало бы ему продолжать работать в традиционном ключе, выступая приглашенной звездой в одной труппе и меняя партнерш, хвастливо исполняя па-де-де всю жизнь… Он выбрал гораздо более трудную, провидческую и отважную стезю, полную риска и приключений».

С этим соглашались не все. Когда Рудольф снова попросил Эрика танцевать Яго против его Отелло, Эрик отказался. «Я сказал ему: «Рудик, я не могу быть одним из твоих «друзей» в этой программе, потому что среди них нет ни одного твоего настоящего друга». А услышав о последнем проекте Рудольфа, Нинетт де Валуа возмутилась из-за его «эгоистической вульгарности» и жаловалась Найджелу: «Я убеждена, что отношение Нуреева претерпевает печальное изменение… он жаден не только до танца, но и до денег».

С тех пор как он остался на Западе, Рудольф считал: то, сколько тебе платят, – признак того, сколько ты стоишь. Возможно, его план завоевания Бродвея мотивировался тем, что Кригсмен называл «собственным великодушным художественным сознанием Нуреева», но помимо того он вдохновлялся бизнес-планом при минимальных накладных расходах, отсутствии декораций и маленькой группой танцовщиков и музыкантов. На сезон в парижском Дворце спорта Рудольф получал 5 процентов от кассы вдобавок к его гонорару, составлявшему 3 тысячи долларов за спектакль, в то время как его доля в «Урисе» составляла целых 54 тысячи долларов в неделю. Бродвей – крупное предприятие; вот почему Баланчин наконец позволил Рудольфу показывать «Аполлона» в Нью-Йорке, рассчитав, что 5 процентов от валового сбора, которые он требовал за пятинедельные гастроли, спасут его школу от того, что Барбара Хорган называла «опасным» финансовым положением. «По-моему, получилось около 25 тысячи долларов, что составляло больше денег, чем в те дни можно было себе представить».

Делая балетные номера для легендарных танцоров или для труппы слонов, Баланчин радовался своей притягательности для коммерческого театра – среди прочего он был хореографом в четырех постановках Роджерса и Харта, что добавляло его шедеврам привкус низкой культуры, а заработанные деньги он щедро тратил на дом на Лонг-Айленде и горностаевую шубу для своей жены, голливудской звезды Веры Зориной. Зато де Валуа, привыкшей к спартанской жизни (даже в старости она славилась тем, что отказывалась от машины, предложенной Оперой, и ездила в подземке), невозможно было понять «бродвейского Нуреева». Она больше не понимала, зачем ему нужно окружать себя «бесчувственной бандой друзей, которая наживает деньги», как не могла она смириться с его желанием открыть массам современные произведения о сексуальных меньшинствах. Она не скрывала своего презрения к большинству современных хореографов. «Ей не нравятся даже [Ханс] ван Манен и, кажется, Тетли», – заметил Найджел. Она пришла в ярость, когда Антони Доуэлл, «поистине великий и преданный артист», запятнал себя, выйдя на сцену с Рудольфом в «Песнях странствующего подмастерья». «Я бы не стала затевать дискуссии о претенциозном творчестве Бежара, – писала она Найджелу, – но процитирую Нуреева: «Мы делаем все, чтобы зачать на полу». Мне противно было видеть в этом Доуэлла».

Она считала, что тут сказалось «истерическое действие свободы», которое привело к падению Рудольфа, многообразие его талантов толкало его «вылизывать всю карту как можно быстрее», чтобы все исследовать. «Он нигде не бывает дольше пяти минут, поэтому у него никто не может быть слишком далеко. Что, конечно, во многом реакции любого русского ссыльного на то, что он был так заперт». Ее обижало, что его образ жизни сказался на классической технике Рудольфа, когда-то «такой аристократической», и она обвиняла Найджела в том, что тот не уделяет этому внимания в своих обзорах. Она жаловалась, что последние обзоры Александера Бланда сосредоточены на Нурееве гораздо больше, чем на любом другом артисте «Королевского балета», хотя в своем оправдательном письме Найджел указывает, что он (точнее, они, «потому что Мод читает – и часто правит – каждое написанное мною слово») неизбежно долго пишут о Рудольфе, поскольку он выступил выдающимся образом в трех из шести текущих постановок. «Возможно, мы оцениваем… спектакли Нуреева по-другому, – продолжал он. – У каждого есть свои приоритеты, поэтому каждый выставляет разные оценки». Но это еще больше разъярило де Валуа. «Вы в самом деле думаете, что это правильное отношение со стороны критика? По-моему, оно слишком субъективно, – сухо отвечает она в ответном полемическом письме на две с половиной страницы. – Я требую от Нуреева больше, чем вы… Вы говорите, что в Лондоне Нуреев страдает «от нервов». Конечно! Он не дурак и понимает, что почти все время он плохо подготовлен… Я бы просила его не разучивать «Манон» за пять дней и не превращать спектакль в хаос».

Возможно, де Валуа по праву обвиняла Найджела в том, что он «особенно потакает» Рудольфу. Во вступлении к книге The Observer of the Dance (вышедший в 1985 г. сборник критических статей Александера Бланда) Рудольф называет Найджела «совершенно объективным», «без всякого предубеждения» и «абсолютно беспристрастным», что лишь доказывает подобную точку зрения. Сам Найджел прекрасно знал о конфликте интересов, потому что задавался вопросом, был ли он справедлив к Макаровой в обзоре «Песни земли», «понимая, что я начинаю с предвзятого отношения к ней». Дружба с Рудольфом, по его собственному признанию, стала «одним из самых волнующих и радостных событий всей моей жизни», причем статус гуру стимулировал его куда больше, чем работа критика. Это отчетливо ощущается в письмах Найджела, например, его описании «сказочного магнетизма» в «Спящей красавице» до Петипа с хореографией Эспинозы, «в которой Принц танцует с Авророй, пока она еще спит, и только потом целует ее… Нельзя ли как-то это использовать? Будет жаль, если не получится!» Однако в последние месяцы он заступал на территорию Горлински, беря на себя больше задач импресарио. Так, он отговаривал Рудольфа от тех замыслов, которые казались ему опрометчивыми[145]. Найджел усиленно продвигал и Чарльза Марленда, которому предложили стать председателем лондонской труппы «Фестиваль балет». Гослинг предлагал Марленду серьезно подумать и занять пост, чтобы «может быть, заменить Берил Грей Р.». Через Терри Бентона, архивариуса Королевского театра Ковент-Гарден, который имел доступ к протоколам заседаний правления, Найджел получал конфиденциальную информацию, недоступную другим критикам. 4 декабря 1974 г. в письме Джону Тули он коснулся «немного деликатной темы»: «Несколько недель назад Руди Нуреев спросил, не могу ли я достать ему копию партитуры «Баядерки» на тот случай, если его партитура потеряется… Оказалось, что [в архиве] имеется фотокопия всей партитуры, предположительно сделанная, когда ставили танец Теней при Джеке Ланчбери… Прекрасно понимаю рвение Джека, который не упустил удачной возможности, но уверен, вы поймете, что [Рудольф] очень расстроится, если узнает об этом. Мне очень хочется ему помочь… Вы дадите мне знать, если согласны? В 1977 г. будет столетие премьеры «Баядерки» в Санкт-Петербурге; после того как я видел весь балет в Ленинграде, думаю, стоит воспользоваться предлогом для того, чтобы (Руди и Фред?) его оживили».

В своем обзоре в журнале The Observer of the Dance Марина Вейзи вполне справедливо утверждает, что Найджел питал больше амбиций в связи с теми видами искусства, о которых он писал, чем в связи с самим собой, и приводит данное им самим определение критика как «скромной фигуры с миниатюрной властью помогать и чуть большей способностью вредить». Однако не может быть никаких сомнений, что в тот период карьеры Рудольфа и он, и Мод скомпрометировали свою беспристрастность критиков, делая все возможное, чтобы помочь своему протеже. Судя по всему, Гослинги прекрасно всё понимали, потому что при посторонних сохраняли дистанцию и никогда не ходили к Рудольфу за кулисы, кроме тех случаев, когда они бывали за границей, «потому что там никто нас не знал». А когда как-то вечером вместе с ними на ужин на Файф-Роуд был приглашен их коллега Олег Керенский, Найджел признался, что был «немного встревожен» тем, что Керенский догадается, насколько близко они связаны с Рудольфом. «Все определения мы оставили другим», – настаивала Мод, что утверждал и Найджел в письме Рудольфу весной 1971 г.:

«Внезапно, после «Аполлона», до меня дошло, как ужасно, что, позволив мне быть твоим другом, ты не даешь моему перу выразиться прямо и признаться в том… какое фантастическое волнение я испытываю, глядя, как ты танцуешь. Я напускаю на себя холодность и отстраненность, а неумеренные похвалы оставляю коллегам. Сейчас же мы общаемся без посторонних, и я хочу сказать, что у меня по-прежнему холодок пробегает по спине, когда ты выходишь на сцену, и у меня мурашки по телу, когда ты начинаешь танцевать… Я уже не говорю о том, что у тебя самая соблазнительная задница в балете – это вопрос другой, пусть и связанный… Прошло десять лет с тех пор, как я впервые увидел тебя, а я по-прежнему чертовски завожусь! Кажется, ты впервые попался мне на глаза примерно 12 июня 1961 года (в сцене охоты в «Спящей К» в Париже)… [и] это символ, который показывает, что я не забыл о годовщине… прими [письмо] как своего рода целомудренный любовный укус. С любовью, Н.».

Не один Ричард Бакл среди лондонских балетных критиков считал, будто Найджел влюблен в Рудольфа. «Это всем известно. В юности он был голубым». И все же, несмотря на то что Найджел какое-то время жил в Берлине, ни в его дневниках, ни в автобиографическом романе «Гуще воды» (о двух молодых людях, которые соперничают за любовь девушки) нет указаний на его тогдашнюю гомосексуальность. В одном из трех существующих дневников за 1970-е гг. Найджел признается, что был «конечно, рад», когда Рудольф впервые поцеловал его в губы при прощании. «С тех пор всегда по-русски [троекратно в щеки]». Но, хотя он вскользь упомянул, что он коротко и случайно видел Рудольфа голым, когда танцовщик сидел на лестнице в полотенце, обернутом вокруг бедер, его само собой разумеющийся комментарий: «Он большой и твердый, как палка» – едва ли служит доказательством сладострастных чувств. «Найджел писал только в таких выражениях, которые были понятны Рудольфу», – уверяет Тристрам Холленд, имея в виду письмо о «годовщине». «Он любил добродушно подшучивать – и то же самое было с Уоллесом». Конечно, хотя Найджел был неподдельно заинтригован тем, как Уоллес своеобразно истолковывает «В кругу руин» Борхеса, он пользовался этим и другими порнографическими поисками как возможностью для шутки. «Ну, Уоллес, – написал он однажды, – вопрос заключается в следующем: каковы перспективы «Входа только для членов», или «Мистера Вселенная», или как там называется твой фильм (может, назвать его «Конец близок?»)».

Всю жизнь Рудольф выбирал себе друзей, которые были ему так или иначе полезны. И все же панегирики Александера Бланда – настоящие усилия Нуреева – не были причиной, по которой он считал Гослингов «семьей». Сама Мод признавала, что Рудольф почти никогда не читал их критические статьи (если кто-то удивлялся особенно благоприятному отзыву, он отвечал всего одним словом: «Любовь»). Он восхищался сочинениями Найджела об искусстве. «Инстинктивно сочувствующий всему новому», Найджел одним из первых защищал британских и американских модернистов от Генри Мура до Роя Лихтенштейна и Марка Ротко. Именно благодаря Гослингам Рудольф познакомился с авангардными режиссерами, писателями и художниками, «которые возбуждали меня своими идеями», и именно во время кинопросмотров на Виктория-Роуд его познакомили с фильмами Жана Жене, Грегори Макропулоса и Кеннета Энгера, что позволило ему «наверстать упущенное по ряду вещей, ради которых я оставил Россию». Именно Найджел и Мод впервые показали Рудольфу Марту Грэм на пленке, а в 1963 г., когда она приезжала в Лондон со своей труппой, повели его на спектакль. Поклявшись тогда, что «он должен увидеть больше», Рудольф обрадовался, когда, больше десяти лет спустя, он узнал, что хореограф предложила создать для него новый балет. Дива современного танца, Марта Грэм сформулировала то, что Рудольф называл «полным алфавитом» необычайно новаторского языка, который ее биограф Агнес де Милль сравнивает с языком «Поминок по Финнегану». Но, в то время как Джойс так и не написал больше ни одной книги, словарь Грэм копировали, адаптировали и развивали ведущие хореографы следующего поколения, «дети Марты». «Мерс [Каннингем] и Пол [Тейлор] делали то, что делала Марта, более ощутимым, – заметил Рудольф. – Они перевели язык Марты на современный».

Среди хореографов XX в. только Баланчин обладал сравнимым с Грэм влиянием на балет. Она привнесла в балет не только новый метод, но и новую тему, по словам Джоан Акоселлы, «постфрейдистский дух – страх, гнев, секс – и, обвенчав эту тему с античной мифологией, облагородила ее».

Когда Рудольф увидел ее балет в Лондоне, его «загипнотизировало» «Ночное путешествие», переработанный Грэм «Царь Эдип». В роли Иокасты она демонстрировала силу и настойчивость, с какими он прежде никогда не сталкивался, «невероятное владение собой и сосредоточенность в каждом движении». Со своими длинными, по-восточному черными волосами, белой кожей, алым ртом и впалыми щеками внешность Грэм, во всяком случае, привлекала внимание. Вместе с тем она всегда была энергичной, в высшей степени сексуальной женщиной, которая, как однажды заметил Пол Тейлор, считала мужчин, даже гомосексуалов, не более чем «гигантскими членами». Так, в «Ночном путешествии», которое на премьере в 1947 г. сочли шокирующе откровенным, Иокаста на встрече с Эдипом демонстрирует «крик вагины», высоко подняв ногу, словно уступая яростным родовым схваткам. Столкнувшись с молчаливым молодым русским в своей гримерной, Грэм решила, что «ему не понравилось, как я танцевала», но много лет спустя Рудольф признался ей, что он ничего не говорил, потому что его переполняли чувства. «Я не очень хорошо умею говорить, поэтому просто дарил восхищение».

Восхищение было взаимным. В Нью-Йорке он ходил смотреть труппу и школу Грэм, а она приходила на его спектакли, даже еретически целовала ему руку после одного особенно волнующего выступления в «Корсаре». В Рудольфе она признала то «зверство, даже дикость», которое влекло ее к любовнику и музе, танцовщику Эрику Хокинсу, и хотя Нуреев, звезда балета, выступал за все, против чего она боролась, он также олицетворял самую суть ее искусства – сильную страсть, напор и свирепость. «С того все и началось, – вспоминал Рудольф. – С тех пор у нас взаимопонимание». Это было неизбежно, так как у них было много общего. Оба создавали балеты из необходимости представлять. Произведения Грэм на мифологические сюжеты концентрировались на судьбе одной женщины – Медеи, Жанны д’Арк, Клитемнестры, Иродиады, – и все они были в конечном счете вариациями ее самой. Так же и Рудольф пользовался классикой, чтобы исследовать противоречивые стороны собственной личности. Каждый из них был солипсистом – менеджер Грэм описывал их «приводящий в восторг эгоизм», – и оба полностью и безжалостно посвящали себя искусству. Пропасть между их танцевальными жанрами к тому времени заметно сузилась, как казалось Грэм, так как она разбила кумира собственного творения и пригласила не только Рудольфа, но и Марго, чтобы работать над ее новым балетом. Что еще важнее, как признавала сама Грэм: «нужно было оплачивать счета». Чтобы помочь труппе расплатиться с долгами на 75 тысяч долларов и отпраздновать ее пятидесятую годовщину, две звезды согласились выступить на премьере новой постановки на благотворительном гала-концерте в Нью-Йорке 19 июня 1975 г., а также предложили исполнить па-де-де из «Лебединого озера» в качестве своего подарка Грэм.

Тема и название балета Грэм – «Люцифер», не библейский дьявол, а главный ангел, впавший в немилость, чье имя означает «свет». Рудольф описывал Нижинского как «люцифера – он нес с собой на сцену свет. То же делала Марго», и он довольствовался таким понятием, которое, по словам Грэм, было почти решающим для Нуреева. Пять недель, проведенные ими вместе, оказались равно стимулирующими для них обоих, единственный раз, как признавала Грэм, что она позволила себе жить посредством другого. «Рудольф – не замена меня, – говорила она Анне Кисельгоф из The New York Times, – но работа с ним позволяет очень четко идентифицировать себя».

Кисельгоф надеялась узнать взгляды самого Рудольфа на этот исторический союз, но он не хотел «тараторить», боялся, что «будет болтать, как обезьяна», пытаясь подражать знаменитому многословию Грэм[146]. Больше всего ему хотелось узнать ее балетный словарь: «У Марты было движение, а я его крал». Хотя Грэм утверждала, что сама учила Рудольфа основам, на самом деле первые частные уроки давал Рудольфу участник ее труппы Дэвид Хэтч Уокер. Когда у него распухло колено всего после двух занятий («из-за ее четвертой позиции»), Грэм, боявшаяся, что он травмирует себя еще сильнее, велела ему «Переходить прямо к репертуару». «Марта не позволяла мне заниматься с труппой. Я чувствовал бы себя уютнее, если бы стоял за кем-то, повторяя упражнения и делая то, что делали они». Но технику Грэм – «бурре на коленях, обороты согнувшись, падения, как на шарнирах» – даже такому быстро схватывающему виртуозу, как Рудольф, невозможно было освоить за несколько недель. Грэм черпала вдохновение в индийской системе кундалини, согласно которой всякое физическое движение вызывается духовной энергией. Поэтому она считала, что нельзя поднять ни руку, ни ногу, пока не повысится до определенной точки «жизненный импульс». Обыкновенное ретире в классической технике у Грэм выливается в олицетворение «внутренней сущности». Понимая, что чувства можно передать с помощью верхней части тела – «Выгни спину, и у тебя появляется эмоция», – Грэм концентрировалась на торсе, ее фирменном сокращении (спазме мышц диафрагмы, какой бывает при кашле), ведя конечности ее ударной силой, «как ремень хлыста движется из-за щелканья рукоятки».

Много лет танцевавший в костюмах XIX в., Рудольф находил гибкий, выразительный торс Грэм таким же неестественным, как и ее любовь к падению на пол. Она учила не бояться падения, не сопротивляться ему, подчиниться действию силы тяжести, уходить в пол, как в зыбучий песок, – «падение и прогиб в бедрах и спине… таяние и скольжение, объединение с землей, а потом выздоровление и оживление». И хотя Грэм сделала роль Марго, Искусительницы Ночи, более классически ориентированной, чем другие, балерине было так трудно падать на бок, что Грэм предложила заменить боковое падение чем-то другим. Рудольфу это не понравилось – «Будь расслабленной», – презрительно бросил он и, откликнувшись на знакомый вызов Нуреева, Марго заставила себя идеально исполнить элемент, растворившись на полу, «как шелк». Рудольф, в свою очередь, решил работать, пока у него не будет все получаться как надо; как заметил один танцовщик из труппы, «это была не шутка». Сначала Грэм пыталась сплавить два стиля, но Рудольф предпочитал «льнуть к ней, а потом растворить оба стиля». Он, однако, начал подозревать, что то, что он делает, – «не настоящая Грэм», и он был прав. Марта Грэм образца 1975 г., которая предлагала облегчить танцовщикам жизнь, а не метала в них философские указы и не высмеивала их недостаток страсти, была не Цирцеей прошлых лет. Это была диско-Грэм, с собственными устремлениями стать суперзвездой – появиться рядом с Рудольфом и Марго, например, на рекламе норковых шуб в глянцевом журнале – и чей стиль, по словам Джоан Акоселлы, не нес в себе «ни клочка последовательности» с ее собственным прошлым.

В 1969 г., в возрасте 74 лет, Грэм дала последнее представление. Однако, лишив себя танца, она превратилась в запойную алкоголичку. Саморазрушение зашло настолько далеко, что она дважды стояла на пороге смерти. В 1972 г., после второго срыва, она прошла курс реабилитации, и примерно в то время на сцену вышел Рон Протас, молодой фотограф. Сделавшись незаменимым для Грэм, Протас призывал ее полностью порвать с прошлой жизнью; возрождение требовало устранить образ подлинной Грэм из спектаклей ее труппы. «Наступил не только новый период в жизни Грэм. Это в самом деле была новая жизнь… Ветераны уходили один за другим, и их место занял Протас в качестве главного советника Грэм». За шесть лет после своего ухода со сцены Грэм создала всего четыре короткие постановки, а Протас снова заставил ее работать, считая, что, обучая звезду международного класса, она перейдет на новый этап своего развития. Грэм, говорил он Рудольфу, разочаровалась в современном танце; ей показалось, что он стал таким же консервативным и застойным, каким был балет, когда она только начинала свою революцию. Теперь настало время перемен; она хочет соединить, сплавить оба жанра и даже думает о том, чтобы балеты исполнялись ее труппой.

Премьера «Люцифера» состоялась 19 июня, и в число «особо важных» зрителей, заплативших за билеты до 5 тысяч долларов, входили бывшие ученики Грэм – Вуди Аллен и Бетти Форд. Из-за того что Рудольф перед приездом в Нью-Йорк растянул лодыжку, он выступал в повязке, которая как будто закрывала больше его тела, чем сценический костюм, который состоял из золотого бандажа, расшитого разноцветными камнями (творение Халстона). Бандаж казался таким же вычурным и смехотворным, как тяжелая корона, подаренная ему канадскими танцорами, и все же, как написала в своем обзоре Арлин Крос, Рудольф в нем не выглядел нелепо. «Его гомосексуальность позволяет ему выступать даже в таких несообразных вещах». При ярком освещении, когда волосы «развевались, как у ангела Уильяма Блейка», он выглядел совершенно сногсшибательно, когда начался балет; танцовщики, окружавшие его, падали навзничь, словно ослепленные его блеском. Хореография самого Люцифера считалась всего лишь возобновлением всех прочих созданных Грэм ролей замученного героя, интерпретацию Рудольфа называли «сносной игрой в постановке Грэм, которая сама по себе едва проходима». Но 56-летняя Марго удостоилась еще более разгромных отзывов критиков. Клайв Барнс выразил тактичное сомнение в целесообразности ее участия.

Сам Рудольф не заблуждался относительно постановки: «Рекламное выступление для нас с Марго, Марты, Бетти Форд, Вуди Аллена и Халстона… Как реклама MGM». Тем не менее это стало только началом прерывистого сотрудничества с Мартой Грэм, которое продолжалось десять лет, в результате чего он включил в свой репертуар созданные ею немногие главные мужские роли.

Почти все лето Рудольф провел в Нью-Йорке, где жил и работал Уоллес и где богатые знакомые предложили ему комнату в своем доме в Верхнем Ист-Сайде.

Елена Ростропович, дочь виолончелиста, жила на верхнем этаже; именно с ее помощью Уоллес познакомился с миллионером-благотворителем Говардом Джилманом, который предоставил 4/5 денег на новый фильм – игровой порнофильм, получивший название «Больше, больше, больше». О переезде Уоллеса в Нью-Йорк договорился Рудольф. «Он думал, что тамошняя атмосфера будет больше способствовать творчеству, чем в ЛА». В то время в городе царила настоящая богемная обстановка; он стал плавильным котлом изобразительных и графических видов искусства, когда танец больше не ограничивался одной сценой, но выплеснулся в галереи, лофты и церкви. Сами исполнители двигались гораздо раскрепощеннее, чем когда бы то ни было. Зачастую танцоры не получали вообще никакой систематической подготовки; им нужно было показывать самые элементарные движения, лишенные изящества и технической виртуозности. «Зачем делать гран батманы, когда можно разбросать по комнате матрасы и принести ведерко краски? – язвительно спрашивал хореограф Мюррей Луис, который часто видел Рудольфа на таких постмодернистских хэппенингах. – По всему Сохо открываются сцены в лофтах, и Рудольф бывал всюду – ему нравилось смотреть на такие действа. Ничего подобного он раньше не видел, а участники чувствовали себя такими польщенными из-за того, что этот гигант воспринимал их всерьез. Та же свобода пропитывала все. Тот период был очень диким, терпимым, беззаботным и беспорядочным».

Представители гей-культуры называют тот период «золотым веком промискуитета», когда, как написал Эдмунд Уайт, «жизнь радикально отличалась от всего, что было раньше, за исключением «Сатирикона» Петрония». Испытанный завсегдатай печально известных заведений – Св. Марка, «Клаб Батс» и «Эверард», Рудольф как-то вечером потащил Уоллеса с собой в «Клаб Батс». Поскольку анонимные многочисленные свидания превращались в «новую реальность» жизни геев в большом городе, Уоллес понимал, что ему придется приспосабливаться к Рудольфу, если он хочет, чтобы из их отношений что-то вышло. «Прежде я еще ни разу не был в бане, и, по случайности, я пользовался большим успехом, а он нет. Его узнавали и приходили в ужас. Я говорил: «Что ж, Рудольф, он был очень мил со мной». Вскоре сам став завсегдатаем «рассадника венерических болезней», Уоллес заразился гепатитом в то время, когда в городе находился «Королевский балет», и всем танцовщикам в труппе пришлось делать уколы гамма-глобулина, так как вирус, который поражает печень, может угрожать жизни. Накануне того дня, как Уоллесу поставили диагноз, они с Марго ели с тарелок друг друга, а на следующий день она полетела в Панаму. «Мы старались найти ее и предупредить, и наконец нам это удалось, но она не придала этому значения».

«Гамма-глобулин, галиматья какая-то! – смеялась Марго. – Не собираюсь из-за этого беспокоиться!» Гослинги не разделяли ее «политику невмешательства». «Передай своему другу с гепатитом, что мы прошли курс гамма-глобулина и чувствуем себя прекрасно, – написал Найджел 31 июля. – Как он себя чувствует? Пусть ведет себя осторожнее, или навсегда посадит печень, например, ему еще долго нельзя пить ничего спиртного».

Тогда Рудольф и Уоллес жили у Дус в Вильфранше, где между ними все больше накалялась атмосфера. «Секс стал проблемой. Мы оба прекрасно понимали, что я еще могу быть заражен, поэтому та сторона превратилась в полную кашу». Рудольф постоянно жаловался Дус, что Уоллес его не понимает. Она помнит, как он начал нарочито «флиртовать со всеми» в присутствии Уоллеса. Одним из тех, с кем он флиртовал, был некий юноша, которого их общий друг Джимми Дуглас называет «человеком специфическим». Патрис тоже оказался в числе приглашенных на большом приеме на Кап-д’Али. Длинноволосый, с сонными карими глазами, полными губами и одеждой в стиле «хиппи шик», он демонстрировал коллекцию «Рив Гош» и считался «тоже звездой». Рудольф сразу же пригласил его к себе. Поднявшись наверх, Уоллес столкнулся именно с такой сценой, какую он ожидал увидеть: «Рудольф трахал француза».

«Так-так, сказал я, багровый от гнева… Я думал, когда так говорят, это клише. Но нет. На самом деле багрового не видишь, видишь розовое. Все перед глазами вдруг порозовело, и я помню, когда он спустился, я схватил его – адреналин у меня зашкаливал – и толкнул через всю комнату. Он налетел на барную стойку… бокалы и бутылки полетели на пол, а я ушел с вечеринки в растрепанных чувствах».

Не пострадавшего, но очень пьяного Рудольфа выволокла из дома Дус, которой пришлось чуть ли не тащить его на плече. Тем временем Уоллес уехал на машине в горы: «Я бродил там несколько дней, а потом, наверное, мы случайно налетели друг на друга в скалах – месте, где все гуляют в Ницце; кажется, там почти ничего не говорилось. Вскоре после этого я вернулся в Нью-Йорк, что, можно сказать, и положило конец нашим романтическим отношениям… Не помню, чтобы он злился на меня… По-моему, он понял, что я не могу жить с ним так, как ему нужно: ездить с ним на гастроли и не иметь собственной жизни».

Чувствуя, что он слишком привязался к Уоллесу, Рудольф, возможно, тоже, как считает Терри Бентон, активно выталкивал его из своей жизни: «По-моему, Рудольф боялся. Может быть, он думал: «Опять то же, что с Эриком… ну уж нет, спасибо». Сам Рудольф, отвечая на вопрос Линн Барбер, почему он ни с кем не может ужиться, сказал: «У меня слишком много проблем, я слишком независимый… и хочется, но это слишком больно, слишком опасно. Нельзя делить, танцовщику нельзя ни с кем делить жизнь. Ничего не получится». А беседуя позже с Линдой Мейбардек, канадской танцовщицей, с которой они подружились, Рудольф уверял, что в разрыве с Уоллесом виноват только он сам. «Я рассчитываю, что меня будут ждать, а когда я им нужен, я не могу к ним приехать. Пока я не перестану танцевать, я не смогу больше заводить постоянные отношения».

Да и сколько времени это могло продолжаться? С 1973 г. Рудольф танцевал с постоянно разорванной мышцей ноги; он погубил ахиллесовы сухожилия, потому что много лет приземлялся с большой силой; у него были пяточные шпоры; из-за трещин в костях даже обычная ходьба причиняла ему боль. Когда он выходил из гримерки, медленно ковыляя в сабо и длинном халате, он больше напоминал пациента из больницы, а не звезду балета. Часто он садился в специальное кресло, которое специально для него ставили в кулисах. Теперь он нанял на полную ставку физиотерапевта, который сопровождал его на гастролях. «Без него я не мог бы продолжать, – признавался он Найджелу. – Я дошел до точки…» Луиджи Пиньотти работал в эксклюзивном клубе здоровья в Милане, когда ему позвонили и попросили приехать в отель «Интерконтиненталь» и сделать Рудольфу Нурееву массаж. О танцовщике он не слышал, но его рекомендовал дирижер Зубин Мета, один из его клиентов, и, несмотря на подозрительный, «прищуренный, кошачий взгляд» Рудольфа во время их первой встречи, между ними сразу же установилось безмолвное согласие: «Я нашел Рудольфа в очень плохом состоянии, потому что у него была проблема с икрами. Обе икры были как деревяшки. А кроме того, он был очень нервным, поэтому тело все время было в напряжении. Я массировал ему каждую стопу по 20 минут. Рудольф лежал совершенно без движения. Он сказал, что заплатит мне вдвое больше того, что я попрошу, а после я узнал, как он прижимист, и понял, что я ему в самом деле понравился. «Возвращайся завтра», – сказал он. А потом он начал спрашивать, сколько я зарабатываю в месяц. Перед отъездом из Милана он сказал: «Хочешь работать на меня?»

Желая, чтобы Луиджи сопровождал его во время гастролей канадской труппы по Соединенным Штатам, Рудольф велел Солу Юроку «хорошо с ним обращаться». Луиджи получал около 600 долларов в неделю и дополнительно по 30 долларов в день. Сделка была честной, так как Луиджи в случае необходимости также исполнял роль телохранителя. Мюррей Луис вспомнил один инцидент в нью-йоркском баре, когда «кое-кто решил наколоть Рудольфа». «Луиджи подошел к тому типу, положил руку ему на плечо, и тип съежился – такие сильные у него были руки». Такая же сила требовалась, чтобы размассировать мышцы Рудольфа, зажатые и перекрученные, как ствол старого оливкового дерева. Каждый день Луиджи делал ему массаж в течение 45 минут. Перед этим он на два часа устраивал сиесту, а после массажа садился в обжигающе горячую ванну. Остальное время Луиджи тенью ходил за Рудольфом, таскал раздутую наплечную сумку, набитую бинтами. «Итак, – признавал Рудольф, – всегда бинты, вечные подпяточники».

Когда Глен Тетли взял Рудольфа за кулисы, чтобы познакомить с Мюрреем Луисом, который тогда приехал с гастролями в Лондон, он наблюдал как завороженный, как хореограф разматывает забинтованную ногу. «В те несколько минут мы говорили без слов, мы говорили ногами». «Как вы это делаете?» – спросил Рудольф, и Луис обещал показать, как он сделал особый бинт, которым он заматывался, когда у него трескалась кожа на стопах. Какое-то время Рудольф хотел работать с Луисом, потомком не Марты Грэм, а (через своего педагога Алвина Николеса) Мэри Вигман, немецкой экспрессионистки 1920-х гг. Связывая его с Полом Тейлором и Мерсом Каннингемом, Рудольф видел Луиса как хореографа «для танцовщиков-мужчин в особенности. Они изобретают странные движения и обогащают [их] до невероятной степени». Как признает сам Луис, его знание балета было несуществующим. Он говорил: «Ногу вверх назад», если ему нужен был арабеск, но, будучи чрезвычайно умным и занятным собеседником, он вскоре стал не только сотрудником, но и родственной душой. «Нам удобно друг с другом, – заметил однажды Луис. – Мы бросаем друг другу вызов». Когда Луис ставил «Моменты», свою первую вещь для Рудольфа, он говорит, что почти все время он учил Рудольфа, как заставить его «вытянутую героическую спину» «двигаться плавно». «Торс не может быть гибким, если ноги связаны. Но ноги Рудольфа были натренированы, чтобы поддерживать его все время, поэтому мне пришлось добавить к партии движения ног. Он их выучил, но они выходили неестественными. Бывало, он сгибал колени, хотя они должны были быть продолжением груди – а не движением коленей».

В «Моментах», произведении, в котором задействованы только мужчины, принимали участие четыре молодых солиста из Шотландской балетной компании. Премьера состоялась 19 сентября 1975 г., на танцевальном фестивале в Мадриде. В обзоре Джон Персивал заметил акцент на верхней части тела, особенно руках и предплечьях. Странно изломанные линии – кисти в одну сторону, предплечья в другую – в сочетании с неожиданными остановками и всплесками энергии – шаблонный прием стиля Мюррея Луиса. «Я никогда не давал ему ничего, что огорчало его, а если что-то выходило неуклюже, я это изменял». «Моменты», в которых хореограф устранил прыжки с скачки, были скроены для зрелого танцовщика, чья неизбежная изоляция от четырех молодых людей стала главной темой балета, хотя в конце они поддерживали Рудольфа на спинах.

Страдавшая от артрита, который усугублялся мучительной чехардой зарубежных гастролей, Марго тоже стала хромать. В ноябре 1975 г., когда две звезды вместе появились в шоу «Фонтейн и Нуреев» в Нью-Йорке, один критик написал, что Рудольфу приходится «поддерживать Фонтейн гораздо больше, чем требует его чувство долга». Они исполняли «Амазонский лес», па-де-де Аштона 1975 г., сделанное для Марго и Дэвида Уолла, в котором движения специально были созданы так, чтобы приспособиться к остаткам ее техники. Стоило балерине поднять ногу, как партнер удерживал ее на месте. В «Маргарите и Армане», однако, арабески Марго заметно «болтались», а сама программа была плохо составлена – при несыгранном оркестре и электронной музыке из произведений Бежара и Луиса. Сочувствуя Марго, которой приходилось идти на огромные расходы, чтобы ухаживать за Тито, Рудольф пытался помочь, включив Марго в свое выгодное бродвейское предприятие: «Что ж, «Королевский балет» не нанимает нас вместе». И хотя он тогда проходил фазу, когда ее танцы со все более молодыми партнерами-соперниками ему «немного наскучили»[147] (он даже жаловался Найджелу, что она «пыталась поставить меня на место»), их взаимное уважение не пошатнулось. «Подлинное уважение… Единство мыслей; единство цели. Они были лучшими критиками друг друга – «После каждого спектакля я шел к ней, проверял и перепроверял», – и Марго была единственной, с кем Рудольф был откровенно нежным. «Между ними была физическая близость, – говорит Михаил Барышников, который вспоминает, как видел, что они сидели, пили кофе, уютно прижавшись друг к другу в столовой театра Ковент-Гарден. – Он ее обожал». Однажды Марго спросила Рудольфа: «Когда настанет мой час, ты столкнешь меня со сцены?» А он ответил: «Никогда». Для каждого из них просто не было альтернативы: жизнь была подлинной только на сцене.

В конце года Рудольф присоединился к Марте Грэм, на сей раз он исполнял «Люцифера» не с Марго, а с Джанет Эйлбер, для которой была переработана почти вся хореография. В честь 200-летия независимости США труппа исполняла балетные спектакли на темы американского наследия: классику Грэм «Весна в Аппалачах» (за дирижерским пультом стоял сам композитор, Аарон Копленд); кроме того, показали мировую премьеру, «Алую букву» по роману Натаниэля Готорна, которую Уолтер Терри назвал «незавершенной», но вместе с тем «многообещающей». По мнению Клайва Барнса, «сила веры» Рудольфа в сезонный репертуар сильнее всего приблизила его к восприятию идей Марты Грэм. «Я не считаю себя специалистом в современном танце, – сказал Рудольф в интервью Newsweek, – но я совершенствуюсь с каждым спектаклем. И привношу в классический танец новое сознание самого себя».

Так же как он в свое время учился делать элементы в технике Грэм – сначала, как он говорил, «я работал без перерывов. Я погружался в работу, сходил с ума», – Рудольф также нашел в Нью-Йорке педагога, который помог ему понять, что занятия балетом не обязательно должны требовать много усилий. Стэнли Уильямс, которого Баланчин переманил из Дании, чтобы он преподавал в его школе, надеялся, что танцовщики не станут напрасно тратить энергию, но направят ее в то русло, где она должна быть. «Такая работа смягчала все травмы. Он был почти как целитель – все боли и мучения уходили», – сказала Линн Сеймур, которая утверждает, что «великий Стэнли Уильямс полностью изменил мою жизнь». Худощавый и жилистый, говоривший тихо, почти неслышно, Уильямс, подобно Пушкину, обладал граничившим с гениальностью даром обучать логично и просто. Ученики вспоминают, как он украшал танец редкими вкраплениями дзен-буддизма, сводя цепочки элементов к исходным импульсам. Эдвард Виллелла утверждает, что, позанимавшись исключительно с Уильямсом всего два месяца, он получил возможность танцевать еще пятнадцать лет, и Сеймур также приписывает этому педагогу заслугу в том, что он «впервые в жизни» подарил ей, балерине за тридцать, настоящую технику. С Уильямсом ее познакомил Рудольф, который «уже ощутил на себе эту магию, и он понимал, что это будет означать для меня. Стэнли продлевал карьеру абсолютно всем!».

Впервые наблюдая, как разминается Рудольф, Уильямс заметил его склонность слишком долго готовиться к исполнению того или иного элемента. У него самого наблюдался типично датский подход маскировать трудности техники. «Даже подготовка к следующему элементу – это движение… Я не применяю элементов, бросающихся в глаза. Я не верю в показуху. Я не применяю силу без необходимости». Именно Уильямс, по словам Рудольфа, заставил его понять, как важно связывать один элемент с другим – тот самый эффект «кантилены», которого не нашел Барышников в его исполнении, – хотя вначале Рудольф считал, что разминка идет слишком быстро.

«Раньше я работал очень медленно: тандю, закрытая пятая позиция… и очень часто на сцене я терял равновесие, потому что не умел стоять на ногах. Его система подтверждает, что техника идет от стоп… все начинается со стоп. В России держат руки и теряют эластичность. Это изобретение Баланчина, который учил соответственно. Так, он говорил Виолетт Верди: «Ты должна быть как птица на пальцах. Пальцы и ступни должны стать самой умной частью тела».

Чтобы укрепить плюсневые кости стопы, Уильямс заставлял бесконечно исполнять батман тандю, «как гоночная машина, которая разгоняется от 0 до 5000 оборотов, – говорит Роберт Денверс, еще один ученик Уильямса. – Вы быстро разогревались из-за разницы в ритме от первого батман тандю до последнего, и через двадцать минут, увы, были готовы делать дубль туры и антраша сис». Он вспоминает, как Рудольфа завораживали наложение и полифония элементов, что так отличалось от ровной, правильной музыкальности русских. «После тридцати пяти начинаются трудности с большими прыжками, и это ускорение в классе отлично сказывалось на мышцах Рудольфа. Он начал работать эластичнее, быстрее и непринужденнее».

Но если Рудольф начал более конструктивно работать в классе, он по-прежнему был полон решимости «гробить себя», убежденный, что лучше всего он танцует после того, как к нему приходит второе дыхание. Сочетание того, что он называл «ужасной стычкой тела и воли» с выматывающим графиком, подразумевавшим постоянные трансатлантические перелеты, оказалось слишком утомительным даже для телосложения Рудольфа. После того, как он танцевал в Париже с воспалением легких и температурой выше 39, он сразу полетел в Лос-Анджелес, где должен был выступать с труппой «Американский театр балета» в постановке «Раймонды». За кулисами стоял врач, и, хотя Рудольф танцевал до конца, позже его пришлось срочно везти в больницу – 17 февраля 1976 г. На сцену он вернулся лишь в конце марта, когда запас его жизненных сил был почти на нуле. «У меня были очень сложные моменты. Это было страшно». Однако через шесть недель, когда «Королевский балет» выступал на сцене Метрополитен-оперы, он привлек сверхчеловеческие запасы силы и заставил себя вернуться в форму. Анна Кисельгоф писала, что «вернулась прежняя магия Нуреева… [он] танцует лучше, чем последние годы».

Как сказала Мерл Парк, «возрождению» Рудольфа способствовал «вынужденный отдых», а вскоре его ждал самый долгий перерыв в танцах за всю его карьеру. В сентябре 1975 г. режиссер Кен Рассел прислал Рудольфу сценарий, основанный на жизни звезды немого кино Рудольфо Валентино, предложив ему эпизодическую роль Нижинского (как считается, именно Нижинский научил Валентино танцевать танго). Вскоре после этого Рассел и его жена Ширли, работавшая в фильме художником-постановщиком, приехали в Амстердам, где выступал Рудольф, и предложили вместо эпизодической роли сыграть главную. Руди ван Данциг вспоминает, как колебался Рудольф перед тем, чтобы вступить в совершенно незнакомую область, но в конце концов решающую роль сыграло то, что он получил бы возможность «успокоиться». «Я подумал, что вынужден буду устроить отпуск. Не люблю выходные без танцев…

Вынужден буду дать отдых мышцам». И если Рудольф считался «зрелым» как танцовщик, с точки зрения кинематографа он был еще достаточно молодым для того, чтобы играть романтических героев. Сама роль чрезвычайно соблазняла его. До того, как стать актером, Валентино был танцовщиком, его голос, как и голос Рудольфа, не был известен, и оба славились своим экзотическим, андрогинным очарованием. Однако больше всего Рудольфа заинтересовала манера двигаться Валентино. «Он стоял неподвижно и только поворачивал голову или чуть двигал рукой, чтобы обозначить ту или иную эмоцию… В те дни киноактеры были очень дергаными. Валентино двигался гораздо медленнее и гораздо сложнее».

Давая интервью Дэвиду Дэниелу, Франсуа Трюффо однажды заметил, что понимает, почему Рудольф прежде не играл в художественных фильмах, потому что первобытные черты его характера не позволяли ему играть с другими мужчинами. «Ему нужно было сниматься на природе с партнерами в виде зверей». (Именно так представляли себе Рудольфа Дино де Лаурентис и один из четырех режиссеров «Библии» Джон Хьюстон в 1964 г., когда предложили ему роль Змея-искусителя в райском саду. «Он будет сползать по дереву, – заметил Хьюстон. – Он будет человеком-змеей, своего рода гибридом, гоморептилией».) Трюффо же в своем интервью сказал Дэниелу, что мысль о том, что человек может сыграть роль почти животного, пришла к нему в голову, когда он увидел Рудольфа в фильме Макмиллана «Ромео и Джульетта». Результатом стал классический фильм Трюффо 1970 г. «Дикий ребенок», основанный на мемуарах начала XIX в. о попытках ассимилировать «маугли» в общество. Фильм поднимал вопросы о том, что в человеческой натуре является в действительности человеческим. В том же году режиссер снял «Семейный очаг», в котором образ Рудольфа является решающим для фильма, таким мощным, что практически становится еще одним действующим лицом. Жан-Пьер Лео играет «альтер эго» Трюффо, Антуана Дуанеля, молодого мужа, который воспылал страстью к молодой японке, своей сотруднице. У его хорошенькой жены Кристин (Клод Жад) есть свои тайные фантазии. Когда пара в постели, он читает книгу «Японки», а у нее в руках «Автобиография» Рудольфа, и позже, когда она остается одна, она вынимает фотографию Антуана из рамки, стоящей на прикроватной тумбочке, и под ней оказывается спрятанный снимок ее кумира. Такая способность возбуждать мощное эротическое влечение – то, что объединяло Рудольфа и Валентино: «Он дарил [публике] фантазии, которые можно было забрать с собой домой. Наверное, я дарю фантазию людям, когда я танцую, – и это не сводится только к женщинам».

Рудольф считался настолько ключевой фигурой для фильма «Валентино», что ему позволили подписать контракт еще до кинопроб.

До начала съемочного процесса он должен был две недели провести «в отпуске», за время которого провели бы примерки и репетиции диалогов. «Но отпуск сократился с двух до одной недели, потом до четырех дней, потом до нуля. И я полетел из Нью-Йорка прямо в Испанию – и день полета стал моим единственным выходным днем». По крайней мере, Альмерия, где проходили съемки, находилась у моря, и было жарко – слишком жарко для англичан, но Рудольф был «очень рад». Каждое утро он начинал с плавания до того, как приходил на съемочную площадку. «Все изумлялись моей стойкости… я не флиртовал и пережил все». И хотя он настаивал на том, чтобы просматривать каждый кадр на видеозаписывающем устройстве, он ослабил обычную одержимость, какая охватывала его на съемках «Дон Кихота». В целом Рудольфу нравилось то, что он видел[148].

Камера прекрасно подчеркивала его красоту и харизму; киногеничность усиливал его личный гардероб – джеллабы, испанские брюки гаучо (брюки широкого покроя ниже колена), гангстерские костюмы в полоску и рубашки с закатанными рукавами – все костюмы, в которых он появлялся, излучали такой же магнетизм, как и подлинные фотографии Валентино. К сожалению, ему не удалось изменить свой русский акцент на итальянский акцент Валентино, как и приспособить свой мощный сценический образ к тонким требованиям киноэкрана. И Рассел никак не помогал ему, откровенно признавшись: он не умеет управлять актерами. Рудольф говорил друзьям, что чувствовал себя «брошенным».

Он никогда особенно не любил Кена Рассела (поэтому Рудольф уверял, что заставил «уволить» его с проекта «Нижинский» Харри Салцмана), но он восхищался стилем режиссера, находя его «очень изобретательным и смелым». Стиль, в котором любовь к немецкому экспрессионизму сочеталась с голливудским фарсом, часто впадал в театральность, но Рудольфу казалось, что в некоторых фильмах такой подход оправдан; по его словам, Томми «верно отражал ту напыщенную эпоху». В беседе с французским сценаристом Жан-Клодом Карьером Рудольф сказал о Расселе: «Личность, несомненно, сомнительная, но он обладает визуальным воображением, которое уникально». И хотя он спорил с режиссером из-за «глупых» строк в сценарии, он достаточно доверял ему, чтобы согласиться на такие сцены, которые другие сочли бы избыточными или эксплуататорскими. Главной трудностью стало то, что он не получал так необходимого ему руководства. Рассел, который «очень любил девушек», как будто интересовался только исполнительницей главной женской роли.

Мишель Филлипс, солистку поп-группы The Mamas & the Papas, отобрали на роль красавицы Наташи Рамбовой, второй жены Валентино. Талантливая художница-декоратор в стиле ар-деко, на которую оказали влияние Бакст, Пуаре и Эрте, она была и балериной – «очень привлекательный типаж, – по мнению Рудольфа. – Очень темпераментная, очень пикантная и умная». Зато Филлипс он нашел «тяжелой и пустой», отсутствие чувства юмора и томные взгляды модели казались ему такими непривлекательными, что он невольно физически отстранялся от нее во время обнаженных любовных сцен. «Надеюсь, вы понимаете, что женщины меня не интересуют, – сказал ей Рудольф при первой встрече, и их отношения ухудшились до такой степени, что однажды дошло до уродливой драки, из-за чего пришлось остановить съемку. Дурную славу приобрели слова Рудольфа, обращенные к своей партнерше: «Только из-за того, что ты играешь стерву в кино, не обязательно быть стервой в жизни». Филлипс вспоминает их сотрудничество как самый ужасный опыт работы в кино.

Впрочем, исполнительницы других главных женских ролей в «Валентино» были очарованы им. С Фелисити Кендал (которая играла сценаристку Джун Матис), чьи родители руководили гастрольной шекспировской труппой в Индии, Рудольф вел «бесконечные беседы» о «Ромео и Джульетте», которых собирался сделать своей следующей постановкой. Кэрол Кейн, игравшая девчонку-старлетку, считала его вовсе не брюзгливым женоненавистником, а «таким озорным, таким задорным, желавшим пробовать и ошибаться»; в то же время Лесли Карон в роли кинозвезды Аллы Назимовой оказала Рудольфу больше всего поддержки – она не только была его главной союзницей во время съемок, но и стала его другом на всю жизнь. «Меня сразу же тронул он сам и его нежность. Он был необычайно близким человеком». На фотографиях, снятых в тот день, когда Карон впервые приехала на съемочную площадку, запечатлена их близость, когда Рудольф положил голову ей на плечо, демонстрируя неизбежное соучастие танцовщиков. Учившаяся в Парижской консерватории, Карон с мальчишеской фигурой в шестнадцать лет танцевала в труппе Ролана Пети «Балет Елисейских Полей», когда Джин Келли выбрал ее, чтобы она вместе с ним сыграла главную роль в фильме «Американец в Париже». За этим последовали контракт со студией MGM и несколько хитов, в том числе «Длинноногий папочка» и «Жижи», в которых она появлялась, соответственно, с Фредом Астером, Морисом Шевалье и Луи Журденом. Рудольф, говорит она, «наивно интересовался» ее голливудскими партнерами, особенно Астером, и, словно отражая ее часто приводимые слова, что она не балерина, а чечеточница, использовал танец на столе в «Валентино» как возможность импровизации в энергичном духе Астера. Для Карон Рудольф обладал «всеми качествами большой звезды», и он так же восторженно относился к ней. Глядя на ее Назимову, намеренную пародию на рожденную в Ялте актрису, которую в Америке знали под именем Элеоноры Дузе, Рудольф «хохотал, как сумасшедший». Это совершенно другой образ по сравнению с тем, что думают все… полная противоположность «Жижи».

«Kenrussellisé à mort (букв. «окенрассилевшая до смерти») – такой оборот пустил в обиход французский критик, описывая игру Карон; она согласна с тем, что ее силы были напряжены до предела. «Северный Феллини», как она называет Рассела, хотел, чтобы все излишне драматизировалось. «На том этапе своей карьеры он признавал только превосходные степени». Поэтому неудивительно, что самые эффективные сцены фильма те, где герои не говорят. «Все мои фильмы – это хореография», – сказал однажды Рассел, и его режиссерская техника во многом основана на том, что в молодости он учился на танцовщика. «Почти все режиссеры пляшут от текста, – сказала Карон. – У Рассела все визуально». В «Валентино» то и дело подчеркивается доблесть звезды как танцовщика. На фотографии Рамбовой ее возлюбленный позирует в виде Нижинского в «Послеполуденном отдыхе фавна»; его изображает Рудольф, голый, если не считать набедренной повязки из виноградных листьев и узорной раскраски. Он показывает то, что Арлин Крос назвала «мучительными» проблесками подлинной пластики Фавна. Урок танго, который давал Валентино Нижинский (одна из нескольких разных сцен танго) становится памятным благодаря дуэту Рудольфа с Антони Доуэллом, причем первый отходит в сторону, чтобы позволить своему молодому сопернику закончить танец с блеском балетной виртуозности в духе Нуреева.

Кстати, Рудольф ни в коем случае не забросил балет во время съемок «Валентино». Вдобавок к тому, что он заменял травмированного Доуэлла в ряде спектаклей в Ковент-Гардене, он часто работал допоздна, либо пробуя различные замыслы для «Ромео и Джульетты» в маленькой группе танцовщиков на «Донмар Студиос», либо разучивая «Лунного Пьеро», где Глен Тетли наконец позволил ему выступить. Вставая в четыре утра и весь день снимаясь на студии «Элстри» (студия сняла ему апартаменты в отеле «Гровнор-Хаус», потому что Файф-Роуд находилась слишком далеко), он возвращался в Лондон (его возил шофер) и несколько часов репетировал, изумляя Тетли своей выносливостью. В течение дня он никогда не делал обеденного перерыва, используя это время для собственной разминки, и держался на сладком чае, который Луиджи приносил ему во фляжке. Во время сцены бокса, которую снимали в Блэкпульской башне, Рудольф, в шерстяных теплых гетрах, под наблюдением группы статистов, занимался у канатов на ринге, как у станка, под аккомпанемент «Ноктюрнов» Шопена, которые со скрипом доносились из магнитофона.

«Валентино» должен был выйти в прокат в США в июле 1977 г., а в Великобритании – на три месяца позже. Рудольф, по словам Тристрама Холленда (который редактировал книгу Александера Бланда об этом фильме), «не ожидал ничего, кроме полного успеха». Он говорил Карьеру, что Расселу нужны «железные яйца», чтобы сохранять свой бешеный стиль от начала до конца. Однако именно это оказалось главной проблемой. «Он не дает передышки, ему нужно все выместить, – замечает Карон. – Джон Форд, бывало, говорил: «Дай им отдохнуть», но Кен безжалостно переходит от одной кульминации к другой». По мнению Полин Кейл, однако, спасти «Валентино» не могло ничего: «В произведении Кена Рассела не осталось артистизма. В наши дни его репутация творца сенсаций основана просто на том, что он «заходит дальше», чем кто-либо другой… Его фильмы стали «черными мессами» школьника – смесью агрессивности и грубой немоты… Злость – почти единственная эмоция «Валентино».

Особое отвращение у Кейл – больше, чем вид героя, «запачканного рвотой и вынужденного вытираться», – вызвал Рудольф, который выглядел таким постаревшим раньше времени и истощенным в роли герцога Шартрского из фильма Валентино «Месье Бокэр», «образцовый пример садизма режиссера по отношению к собственной звезде». При наличии нужного режиссера и тщательно сфотографированный, он, по ее мнению, мог быть «в высшей степени занимательным» как киноактер. «Вблизи… в Нурееве есть соблазнительное, капризное высокомерие постаревшего и более космополитичного Джеймса Дина». Фильм «Валентино», получивший одинаково плохие отзывы критиков по обе стороны Атлантики, оказался печальным дебютом Рудольфа на большом экране. Тем не менее неудачный опыт обернулся к его выгоде, расширив его собственные познания как режиссера, так как он изучал методы работы Рассела. «Процесс чаще интереснее результата». Однако самым большим преимуществом «Валентино» оказалось то, что он получил, выражаясь словами Луиджи, «то, чего у него никогда не было: каникулы для тела». После того как он 18 ноября 1976 г. вернулся в «Королевский балет», по-прежнему остриженный по моде 1920-х гг., Рудольф следующие полгода давал одни из самых великих представлений за всю свою карьеру.

Его спутницей на месте была дочь Армен, Жаннет, которая тогда разводилась. «Тебе надо уехать», – сказал ей Рудольф, зовя ее в Лондон, где он пригласил ее остановиться в его апартаментах в «Гровнор-Хаус». «Так я и поступила. А он не мог быть милее: постоянно держал меня при себе и знакомил со всеми на съемочной площадке». В первую ночь, когда съемки закончились, Рудольф садился в машину, когда Жаннет сказала, что они увидятся позже. «Я сказала, что один из мальчиков пригласил меня в паб. А он посмотрел на меня и сказал: «Вот сучка! Я работаю над этим фильмом два месяца, и никто еще ни разу не пригласил меня выпить». Рудольф с радостью выслушивал рассказы Жаннет о ее приключениях со съемочной группой; он ожидал, что она будет сопровождать его в ночных вылазках в Гайд-парк, где он искал партнеров для анонимных свиданий: «Мне приходилось стоять у общественных туалетов и ждать». До той поездки она немного побаивалась Рудольфа, хотя он с самого начала думал о ней как об идеальной сестре – забавной и свободомыслящей, какими никогда не могли быть Роза, Резеда и Лиля. Кроме того, он питал дядин интерес к ее девятилетнему сыну и много раз вызывался посидеть с ним. «Я ездила по делам и возвращалась через Чайна-таун, когда вдруг увидела впереди на улице соболью шубу – это Рудольф с Девином на плечах!» В другой раз, придя домой, она увидела, что Рудольф с ее сыном смотрят футбол по телевизору; Рудольф пил «Хайнекен» из бутылки, а ноги закинул на кофейный столик. «Он очень хотел, чтобы Девин был мужчиной», – говорит Жаннет, вспоминая, как он один раз отругал ее за то, что на детскую вечеринку она одела сына бабочкой.

Их дружба расцвела, когда стало ясно, что с ее стороны нет никаких романтических устремлений: «Я сказала, что он не привлекает меня как мужчина». Поэтому она была застигнута врасплох, когда во время совместного купания в озере по пути в Санта-Барбару Рудольф как бы между прочим спросил Жаннет, не хотела бы она родить от него ребенка.

«Я посмотрела на него и спросила: «Почему?» И он ответил: «Потому что было бы славно иметь ребенка». – «Чего же ты от меня хочешь – чтобы я родила ребенка и оставила тебе на воспитание?» А он ответил: «Ну да». А я сказала: «Ну нет». Мне было двадцать с небольшим, и в мои жизненные планы такое не входило – свой ребенок у меня уже был. Кроме того, тогда я была замужем, к тому же была доброй католичкой».

Рудольф (как до него Жан Маре) хотел сына от женщины, которая, выражаясь словами Кокто, «хотела, чтобы ее использовали только с этой целью». «Если бы он был андрогином и мог сам родить сына, он бы очень радовался», – говорит Гилен Тесмар. Однако Рудольф имел в виду еще кое-кого в качестве прекрасной племенной кобылы. У Тессы Кеннеди, которую ее подруга-актриса Кэндис Берген называла «матерью, о которой мы все мечтали и которой сами хотели стать», было пятеро детей, четверо из них мальчики. Они познакомились недавно, когда режиссер Милош Форман привел Рудольфа обедать к ней домой в Гайд-Парк-Гарденз. Успешная дизайнер интерьеров, тогда она была замужем во второй раз за продюсером Эллиотом Кастнером. Киношная среда, в которой она вращалась, стала одной из причин, по которой они с Рудольфом немедленно стали друзьями. «Эллиот был членом киноакадемии, поэтому у нас были все фильмы, даже еще не законченные». Другой причиной, по ее мнению, стали ее сыновья: «У меня было столько мальчиков, вот он и подумал, что наверняка сможет родить со мной сына».

Впрочем, у Тессы было еще много симпатичных сторон – не в последнюю очередь ее славянские корни и интригующе пестрое прошлое. Одна из пары близняшек, дочь югославского моряка, ее мать была богатой красавицей, которую звали «краса Дубровника», а Тесса создала собственную романтическую марку. В 1957 г., после того как 18-летняя блондинка с нежными глазами бежала с журналистом Домиником Элуэсом на Кубу, в прессе ее называли иконой молодежной любви – «сбежавшей наследницей». Объявленные в розыск Интерполом, они с Домиником, неуемным типом, которого Кеннет Тайнен (цитируя Шекспира) называл «человеком-праздником», разъезжали на двух «кадиллаках», голубом и розовом, и ходили по барам с Хемингуэем и мафиози. Реальная жизнь вторглась в существование Тессы в двадцать с небольшим лет, когда, в то время как они с мужем и тремя маленькими сыновьями жили в Лондоне, у Доминика началась хроническая депрессия. «Мне казалось, что однажды дети найдут его мертвым и не смогут с этим справиться. Вот почему я от него ушла»[149]. Обучившись у декоратора Дэвида Млинарика за пять фунтов в неделю, Тесса три года возглавляла собственную компанию. Она отличалась такими же неукротимыми духом и энергией, как Рудольф; ни один из них не ложился спать рано, и, если он не разделял страсти к азартным играм, которую Тесса приобрела в Гаване, ему нравилось сочетание в ней мужского здравого смысла и деловой хватки с женственной притягательностью.

Поскольку в то время «она была сильно замужем», она, как и Жаннет, не выразила желания зачать по заказу, но радовалась, когда Рудольф наставлял ее детей. Зная, что Кэри Элуэс хочет стать киноактером, Рудольф настоял, чтобы он сначала научился произносить строки Шекспира, а когда Демиен решил стать художником, сказал: «Он будет страдать. Пусть прочтет «Романтическую агонию» [Марио Праца]». «Рудольф просто обожал образование. Бывало, он говорил: «Можно потерять родину и все, что имел, но знания у тебя не отберут ни за что». Его желание иметь ребенка, особенно сына, отчасти стало отражением желания иметь кого-то, кого можно формировать – «хотя, наверное, он во многом меня разочарует. Если не будет соответствовать моим ожиданиям». Желание ребенка стало отчасти средством увековечения себя; чувствуя «легкое беспокойство, что скоро все кончится», Рудольф хотел, по словам Тесмар, «клонировать себя».

Свой 39-й день рождения он отметил в марте 1977 г. и вдруг ощутил «тревожные звоночки», вспомнив предупреждение отца: «Невозможно увидеть мужчин, танцующих после сорока». Он говорил Руди ван Данцигу, которого встревожили признаки расстройства у Рудольфа: «Я должен расширять горизонты… делать что-то другое».

В современный танец он верил как в средство продлить профессиональную карьеру, считая другой выразительный язык инвестицией в собственное будущее. «Но к тому времени, как он начал со мной работать, он был уже довольно старым, – говорит Мюррей Луис. – Миша пришел к этой технике, когда был гораздо моложе». И это само по себе стало у Рудольфа поводом для волнения. Ван Данциг был «ошеломлен», поняв, что он ощущает такую угрозу – «неужели в мире нет места для двух таких талантливых людей?» – но превосходство Барышникова как исполнителя современного танца было слишком разительным, и на него невозможно было закрывать глаза. Его физические данные, дар к подражанию и исключительная координация позволили ему осуществить переход более естественно, чем Рудольфу, чьи достижения давались лишь путем чрезвычайных усилий и силы воли. «Это другая легкость и распределение сил в теле, которые Миша понимает интуитивно», – говорит Глен Тетли, в то время как Виолетт Верди и другим Рудольф всегда казался не более чем классическим танцовщиком в современных ролях. «Он приспосабливался, но лишь до известного предела. Снаружи все выглядело почти как надо. Но в глубине души он по-прежнему оставался великим Нуреевым, который исполнял то или это… Его личность была слишком устоявшейся. Он объединял; он не исчезал». А из-за того, что Барышников (по словам Джерома Роббинса) «мог отойти от себя и стать персонажем», он пользовался гораздо большей популярностью у хореографов, которые считали также, что с ним гораздо легче работать. Тетли описывает, как Мишина «игривость» помогла создать открытую атмосферу – «идеальную ситуацию, в какой может случиться движение». А Мюррей Луис, вспоминая, как Рудольф всегда «помечал» элементы вместо того, чтобы исполнять их в полную силу, говорит: «Я позволял ему выйти сухим из воды после убийства». Однако больше всего Барышников наслаждался репетиционным процессом. «Мне становилось скучно, когда начинали выступать… [Рудольф] был полной противоположностью. Он хотел все делать очень быстро, учиться очень быстро – и вперед».

Рудольф первым это признавал. Поздравляя Мишу после того, как он видел его в балете Твайлы Тарп Push Comes to Shove («Дело доходит до драки»), пьесе 1976 г., которая блестяще высветила его таланты импровизатора и комика, Рудольф заметил: «Ты так хорошо двигаешься… Знаю, знаю, это занимает много времени… А у меня его нет!» Но он все больше возмущался из-за того, как более молодой танцовщик «обезьянничает» у него. «Тема с вариациями», первый балет Баланчина, который он поклялся выучить и впоследствии танцевал с «Американским театром балета» через год после прибытия на Запад, вернулся в репертуар в октябре 1974 г. по просьбе Барышникова. Рудольф был первой звездой-мужчиной после Бабиле, который исполнял «Юношу и смерть» Пети; Миша стал следующим. «Я в некотором смысле шел тем же путем, – признает он. – [Рудольф] работал с Полом Тейлором, и я работал с Полом Тейлором; он работал с Мартой Грэм, и я работал с Мартой Грэм».

И балетом дело не ограничивалось. Рудольф стремился «творить русский балет на Западе», Миша немедленно последовал его примеру, поставив «Щелкунчика» и «Дон Кихота». Обе звезды в один и тот же год дебютировали как киноактеры, но, если «Валентино» сочли полным провалом, Барышникова же номинировали на «Оскар» за роль второго плана в фильме «Поворотный пункт», несмотря на сценарий, достойный «мыльной оперы». «Помню, как Рудольф завидовал, что Миша пользуется таким успехом, – говорит Тесса Кеннеди. – Он всегда считал, что он – гораздо лучший актер». Возмущаясь из-за того, что Миша «все у него крадет», то есть возможность ставить классику, Рудольф начал насмехаться над ним. «В мире балета секретов нет, – заметил Чарльз Френс. – Конечно, Миша узнал, что о нем говорит Рудольф. Но он отнесся к насмешкам так: «Что ж, если ему обязательно это нужно – ладно. Я таким не буду».

Рудольф велел Горлински передать руководству «Канадского балета», что он ни при каких условиях не хочет появляться в сезоне, «если одновременно ангажируют его». И все же последнего, что он должен был бояться, – что Барышников попытается состязаться с его долгими крестовыми походами с иностранными труппами по всему миру. «Рудольф искал одноразовых ангажементов… я не был так жаден до работы». Более того, хотя он никогда в том не признавался, Рудольф был обязан «новичку». В мае 1973 г., за год до бегства Барышникова на Запад, он видел «ужасный сон». Он находился в лифте, который спускался и не мог остановиться. «Истолковать сон нетрудно», – сказал он Найджелу, который, в свою очередь, записал в дневнике: «Бедный Р. Может быть, выше он не поднимется, но ему еще долго предстоит спускаться, прежде чем другие найдут его на одном уровне с ними». Однако последние три года Рудольф, возбужденный элементом конкуренции, вызывал всеобщие восторги. Для нового поколения балетоманов, которые не застали явления «Фонтейн – Нуреев» 1960-х, существовал «триумвират трех равновеликих танцовщиков» – Рудольфа, Барышникова и Доуэлла. По словам критика Аластера Маколея, «Нуреев в тот короткий период, 1975–1977 гг., сыграл ключевую роль в моей жизни. Мне было 20 и 21, и он знаменовал собой конец моего отрочества. Он был моим первым Флоримундом, моим первым Зигфридом, моим первым Кола, моим первым Обероном, моим первым Аполлоном, моим первым Блудным сыном, моим первым Жаном де Бриеном, моим первым Альбертом, моим первым Дроссельмейером, в моих первых Dances at a Gathering».

И Наталья Макарова заново вдохновила в Рудольфе классициста. В декабре 1976 г., без особого объявления, две звезды вместе вышли на сцену Ковент-Гардена в «Лебедином озере», потому что всегдашний партнер балерины, Антони Доуэлл, получил травму. Два месяца спустя они снова были вместе в Париже и исполняли «Сильфиду» во Дворце спорта – «счастливейшее из примирений», – а в мае Рудольф включил Макарову в список «Друзей» в Нью-Йорке. Ближе к концу лета Рудольф будет танцевать смешанную программу с Сеймур, Фонтейн и Макаровой, и после па-де-де двух русских из «Корсара» «даже критикам-старейшинам показалось, что время остановилось и Нуреев по-прежнему танцует так же, как танцевал с Фонтейн в «Корсаре» 1962 г.». «В то время у нас были все нужные вибрации, – сказала Макарова в одном интервью. – Он стал мягче. Мы с ним знакомимся». Однажды вечером во время ужина в Нью-Йорке Мюррей Луис стал свидетелем тому, как парочка почти сразу же, «как два заговорщика», перешла на русский. Они обсуждали технику фуэте и разницу между русской и американской музыкальностью. Рудольф объяснял Наташе, как танцы на Бродвее изменили ритмическую фразировку и как это повлияло на Баланчина, когда он только приехал в Америку. Он держал ее за руку, когда они разговаривали, и оба положили ладони на живот Луису.

«Я чувствовал себя мамашей с двумя детьми на коленях… Уверен, будь там Барышников, его рука тоже присоединилась бы к ним, и все трое стали бы вспоминать Кировский театр, душу России, которую никто из них не покидал и никогда не покинет. И сколько бы они ни прожили на Западе, они навсегда останутся русскими. И как бы они ни оскорбляли и ни поносили друг друга, они семья и их ни за что нельзя разлучать».

Глава 16

Это порожденье тьмы

«Ночная культура» Нью-Йорка началась весной 1977 г. с открытия клуба «Студия 54», куда Бьянка Джаггер прискакала на белой лошади. Ее, в белых туфлях Маноло Бланика на высоком каблуке, вел почти голый юнец, чья черная кожа была припудрена серебряной пылью. На один решающий миг вечеринка по случаю дня рождения Бьянки привлекла внимание СМИ к неизвестной дискотеке на Западной Пятьдесят четвертой улице, примерно так же, как почти за десять лет до того «Лето любви» высветило название Хейт-Ашбери. Владельцы, Стив Рабелл и Иен Шрагер, преобразили старый театр в окрестностях Бродвея, разметили огромный паркетный танцпол полыми подсвеченными колоннами, изначальные балконы превратили в места для сидения и ввели очень тенденциозный фейсконтроль. Руководимые капризом в такой же мере, в какой и эстетическими принципами, охранники пускали в клуб «большую смесь» гуляк, от красивых молодых парочек, английских аристократов, приехавших в гости, моделей, модельеров, поп-знаменитостей и, как ни странно, до таких выдающихся персон, как пианист Владимир Горовиц. В число завсегдатаев входили эксцентричные личности – «Диско Салли», дама от 70 до 75 лет, которая любила танцевать; еврейская супружеская пара в нацистской форме; персонаж Харпо Маркса с надписью на костюме «Вирус герпеса», а также Роллерина, «возможно, днем чопорная обитательница Уолл-стрит», чьи фирменные роликовые коньки она носила с бальным платьем и тиарой. Друзья владельцев, среди которых была основная группа важных персон – Лайза Миннелли, Энди Уорхол и Трумэн Капоте, – сидели в собственном частном святилище, хотя Капоте предпочитал наблюдать за посетителями из кабинки диджея над танцполом.

«Разве не жаль, что у Пруста не было чего-то такого?» – восклицал он.

Рудольф танцевал с Роллериной, провел в клубе всю ночь пятницы, выйдя на улицу вместе с Капоте утром следующего дня, и все же «Студия 54» не была его настоящей сценой. Ему нравилось строить глазки и делать предложения кокетливым младшим официантам, в основном геям, которые расхаживали по залу в одних шелковых бейсбольных шортах и кроссовках. Кроме того, это был полезный способ произвести впечатление на потенциальную добычу, проведя ее через невозмутимого Марка и его собратьев-вышибал в дверях и познакомив их с такими важными персонами, как Халстон и Марта Грэм. Но Рудольфу никогда не нравились дискотеки, наркотики и культура ненавязчивого секса, которые шли в комплекте. Он не собирался покупать «лучший товар», какой подавали в ВИП-зале – «тайскими палочками», куаалюдами и кокаином (девизом клуба был человек на луне, который вдыхал «снег» из ложки) – не больше, чем он примкнул бы к эксгибиционистам, которые выставляли напоказ обнаженные гениталии на танцполе или изображали позы из «Кама-Сутры» на балконе. «Оглянись вокруг, и увидишь чью-то спину, – сказал один очевидец. – А потом увидишь пальчики, которые движутся у них за ушами».

Вспоминая свой поход в «Студию 54», Лиллиан Картер, мать бывшего президента, сказала: «Не знаю, где я побывала – в раю или в аду. Но там было чудесно!» Однако для Рудольфа это ничего не значило. В сернистых задних комнатах культовых баров центра города, которые он предпочитал, рыскали хищники в черной коже или бандажах, армейских ботинках и с пирсингом на сосках, по сравнению с которыми задорные официанты из «Студии» казались безобидными, как зайчики из «Плейбоя». Такие клубы, как «Шахта» (The Mineshaft) и «Вашингтон-стрит», в 1970-х служили подтверждением шекспировского «Ад пуст, / Все демоны сюда слетелись»[150]. Почти в полной темноте мужчины прижимались к стене, испещренной на высоте паха окошками, или бродили в тускло освещенном лабиринте пустых комнат, где стены и пол были сделаны из бетонных блоков, которые днем мыли из шланга. «Заглянешь – и видишь хлысты и цепи, или кто-нибудь лежит задом кверху и ждет, когда его оттрахают».

Тем временем в «Наковальне», расположенной неподалеку, на Десятой авеню, Уоллес как-то воскресным вечером наблюдал, как «одного парня трахали кулаком на барной стойке. И это происходило в общем зале!». Забредать в два часа ночи в квартал Митпэкинг (досл. «Мясоразделочный») было, по его словам, «слишком по-дантовски». Тротуары были забрызганы свежей кровью, словно холсты Джексона Поллока, и «огромные куски сырого мяса болтались над тобой», пока висящие на крюках туши переправлялись с грузовиков на склады. Ночной ряд грузовиков был еще одним местом, где Рудольф искал секса, или останавливался чуть дальше, у верфей Гудзона, куда выходила Кристофер-стрит. Эдмунду Уайту огромные, постепенно разрушающиеся старые пирсы на поминали развалины собора: «Мы уединялись на молитве, один мужчина у купели (крышки бочки), а этот в боковом приделе (сыром погребе), та пара поднимает факел возле купола, эти общаются, перебирая бусы или пуговицы на застежках джинсов».

Однако для Рудольфа секс оставался сексом, и только балет требовал какой-то формы освящения. «Сцена – это храм», – сказал он однажды, и утренний класс был его ритуалом очищения, ежедневная первая позиция – его коленопреклонением и крещением. «Он подходил к этому с фанатичной религиозностью, – соглашается Виолетт Верди. – Балет для Рудольфа – великое очищение, священный пробный камень. Это его вера».

В марте Рудольф дебютировал в Нью-Йорке в роли «всегда белого, всегда чистого, всегда невинного» «Лунного Пьеро», о которой он давно мечтал. В беседах с Марго для ее телесериала «Магия балета» он выражает свою очарованность этим персонажем комедии дель арте, «своего рода духовной сущностью», которого мы вначале видим подвешенным, как акробата, на созданной Рубеном Тер-Арутюняном абстракции, напоминающей строительные леса.

«Он утопает в лунном свете; пьянеет от лунных лучей, они щекочут его. Он в полной горячке… Его башня – его дом, и он защищает его и ласкает его радостью невинности… Позже Бригелла и Коломбина лишают его башни… они крадут его личность, крадут его одежду, шапку, куртку… и вся его белизна тоже исчезает. Так он теряет невинность. Он много раз умирает, но возвращается к жизни».

Духовная деградация Пьеро, по мнению Рудольфа, была сродни его собственному положению после того, как он остался на разлагающемся Западе, – такую точку зрения разделяла Нинетт де Валуа. «Когда он только приехал из России, ощущалась невинность в его преданности, которая окрашивала его выступления незабываемой отрешенностью и чистотой, очень отдаленной от вопящих фанатиков, которые его окружали, – написала она в своих мемуарах «Шаг за шагом», также опубликованных в 1977 г. – Но теперь он их раб, ездит туда и танцует там, где они приказывают». Вот почему Глен Тетли отказывал Рудольфу в праве выступать в его балете. Ему казалось, что суперзвезда международного класса никогда не сумеет изобразить невинность и беззащитность Пьеро. По словам Флемминга Флиндта, танцовщика и хореографа, который в то время был художественным руководителем «Датского королевского балета», для того, чтобы заполучить роль, Рудольф «действовал у Глена за спиной». Узнав, что у Флиндта открытый контракт с Тетли, по которому он имеет право занимать в «Лунном Пьеро» артистов по своему желанию, Рудольф пригласил датчанина и нескольких танцовщиков труппы участвовать в своем проекте «Друзья»: «В Нью-Йорке ненавидят Глена Тетли, а мне удалось убедить его поставить «Пьеро» на Бродвее с Рудольфом. Я сказал: «Глен, вот отличная возможность для тебя. Твой балет не станут критиковать, если в нем будет Нуреев». И мало-помалу он понял, насколько Рудольф хорош».

Тетли, который вложил в роль много автобиографических подробностей, соглашается, что вскоре он тоже понял, до какой степени Рудольф на многое реагирует так же, как он сам. «Пьеро прежде всего мечтатель, аутсайдер. Вот почему у меня возникла мысль подвесить его в воздухе. Позже я понял, насколько Рудольф одиночка: он все оставил позади – семью, родину, язык». Работая с танцовщиком в Лондоне во время съемок фильма «Валентино», он нашел его в необычайно хорошей физической форме, с внушительно сильной верхней частью тела, но ему трудно было погрузить собственную личность в личность Пьеро. «Пришлось заставлять его показывать ранимость, – вспоминает Тетли, который начал с обучения Рудольфа основам восточной техники. – Нужно опустошиться внутри, перестать быть собой. Ты входишь в глубочайшие слои подсознания и остаешься там в подвешенном состоянии». На спектаклях в Нью-Йорке Рудольф был «прекрасен, – говорит хореограф. – Он был Ариэлем, он был чист», но позже танцовщик начал подыгрывать зрителям и «исполнять все поверхностно», что разочаровало Тетли. В серии «Пьеро» для сериала «Магия балета» (снятой для телевидения в 1978 г.) Рудольф ужасающе привлекателен, с широко открытыми глазами, он то раскрывает, то закрывает рот, «как будто ему хочется, чтобы его поцеловали», вынужденный симулировать те добродетели, которые он давно уже не чувствовал.

Такая двойственность – проблеск суетности под маской Пьеро – блестяще схвачена на портрете кисти американского художника-реалиста Джейми Уайета. На портрете, названном «Рудольф Нуреев – лиловый шарф», показан Рудольф в полном сценическом макияже и уличной одежде; по словам Уайета, тогда у него была такая привычка. Его раскрашенное лицо – еще лицо Пьеро, и все же, с его затравленным выражением, оно гораздо больше похоже на лицо Дирка Богарда в роли фон Ашенбаха в финальной сцене фильма «Смерть в Венеции», когда белая кожа, подведенные глаза и губы спелые, как клубника, служат отчаянной попыткой скрыть возраст, увядание и смертность. «Вот что меня больше всего интриговало в Рудольфе, – говорит Уайет. – Пафос, раздвоение личности». Художник задумал целую серию, вдохновленный «этой смесью театра и подлинной жизни», но Рудольф запретил ему продолжать, и только после смерти танцовщика Уайет смог «пересмотреть» портреты. «Что я и сделал с чудесной свободой».

Уайет говорит, что наблюдение за тем, как Рудольф накладывает макияж Пьеро, «послужило стимулом для всей серии», результатом чего стали тридцать с лишним небольших эскизов. За три года до того, когда он впервые обратился к танцовщику с подобной просьбой, Рудольф отказался позировать, и Уайет обратился за помощью к Линкольну Кирстейну – «единственному человеку из мира балета, которого я знал». Близкий друг его отца, художника Эндрю Уайета, Кирстейн еще в 1965 г. заказал 16-летнему Джейми свой портрет. Юноша так мастерски воспроизвел орлиный профиль заказчика и его характер, внушающий благоговение, что, по мнению Кирстейна, Джейми сразу же заявил о себе как о тончайшем американском портретисте после Джона Сингера Сарджента (так он пишет в своем введении к каталогу первой выставки Уайета в нью-йоркской галерее Кнедлера в 1966 г.). Позволив красивому одаренному юноше работать в комнате на верхнем этаже его дома на Девятнадцатой улице, Кирстейн, как понял Джейми, был «совершенно очарован» им. Так продолжалось и в следующие десятилетия. Но, когда его попросили воспользоваться своим влиянием и убедить Рудольфа передумать, Кирстейн впал в один из свойственных ему приступов ярости. «Ну почему, почему тебя так интересует Нуреев? – воскликнул он. – Он звезда и не имеет ничего общего с балетом». После того как Кирстейн попытался сорвать его замысел, Джейми «искал помощи в других местах». К тому времени Рудольф, видимо узнав о влиянии Кирстейна, согласился с ним сотрудничать. «Это было у него в подсознании. Он очень хорошо понимал подобные вещи: кто что может для него сделать». Конечно, в соответствии с тем, как Рудольф подходил к жизни, «всегда есть элемент взаимности. Приходится сделать одно, и потом можешь сделать другое. Всегда как аукнется, так и откликнется».

Джейми предложил работать на «Фабрике» Уорхола, там, где два художника в предыдущем году рисовали друг друга, но Рудольф отказался там позировать[151]. «Что-то в Уорхоле тревожило его. «Он такой урод, – говорил он. – Зачем мне нужно там быть?» Поэтому Джейми «следовал за ним по пятам», ловя Рудольфа в номере отеля, в гримерной, в балетной студии во время сезона «Нуреева и друзей» 1977 г. «Для меня портрет – не столько настоящая живопись, сколько возможность провести время с человеком, путешествовать с ним, смотреть, как он ест… Это в самом деле взаимопроникновение». Кроме того, это было «записью»; Уайет хотел «записать это создание» с какой-то клинической точностью, какую он приобрел, вскрывая трупы на занятиях анатомией в гарлемском больничном морге. Применяя кронциркули, чтобы добиться правильных пропорций, – Рудольф называл их «орудиями пытки» – Уайет сосредоточился на лице и обнаженном торсе танцовщика, используя желтовато-коричневые тона для тела, по контрасту с белой подсветкой и темными пятнами. Рудольфу не понравился первый большой портрет, «Профиль в мехах», поэтому Джейми и его жена показали его Линкольну Кирстейну, чтобы узнать независимое мнение. «Он не слишком одобрил», – записала в своем дневнике Филлис Уайет, но в разговоре с Кирстейном в тот вечер узнала именно о тех преимуществах, которые предвидел Рудольф: «Тогда я спросила Линкольна, почему он не позволяет Нурееву танцевать в «Нью-Йорк Сити балете». Он назвал много предлогов: у них нет звезд; они не могут его принять… Да, но в «Американский театр балета» приняли Барышникова… у Баланчина есть только звезды-девушки. Но под конец Линкольн сказал: если бы ему позволили поступить по-своему, он бы завтра же пригласил его. На самом деле я думаю, из разговора, возможно, что-то вышло».

Так и получилось. Скоро Кирстейн прислал приглашение на ужин. «Нас было только четверо, – вспоминает Джейми, – и Линкольн отнесся к нему просто замечательно». После того как Барышников отнесся к нему «довольно холодно», Рудольф настолько очаровал Кирстейна, что он ходил смотреть «Валентино» десять раз. Кроме того, зная, что гонорар Нурееву за «Аполлона» практически спас «Школу американского балета», он начал относиться к Рудольфу как к «следующему явному наследнику» и надеялся убедить его возглавить школу Баланчина. «Наконец, – замечает Джейми, – Линкольн признал в нем замечательное создание, каким он и был».

Рудольф впервые познакомился с Филлис Уайет, высокой, элегантной блондинкой, в ресторане «Элейнс», когда он с удивлением смотрел, как она, нагнувшись, достает из-под стола костыли, без которых она не могла ходить. В двадцать один год она сломала шею в автокатастрофе, но никогда не позволяла инвалидности мешать ей жить. «В вас есть сила духа и энтузиазм», – с восхищением сказал ей в тот вечер Рудольф и начал приглашать ее на спектакли, веля массажисту Луиджи ставить для нее специальное кресло за кулисами. «Вчера вечером я снова смотрела «Пьеро», – записывает она в дневнике. – Видела, как Р. разогревается перед выступлением – он косится на меня и улыбается, если видит, что я смотрю». По предложению Рудольфа она вместе с ним и Мартой Грэм пошла на прием в консульстве Ирана и, через день или два, на ужин после спектакля в «Русской чайной» с примами «Американского театра балета» Натальей Макаровой, Синтией Грегори и Лусией Чейз. Поскольку Филлис не была частью их мира, она «понятия не имела, о чем они все говорили», и признает, что начала задаваться вопросом, с какой стати суперзвезда так добр к ней.

Хотя Рудольф по-настоящему смягчился по отношению к Филлис, рассказывая Мод, какая она ужасно смелая и решительная, он, кроме того, прекрасно понимал, что она может оказаться для него полезной. «Во-первых, он хочет вывести свои деньги из Европы и подыскивает себе ферму для покупки», – писала она в дневнике. Через несколько недель после знакомства с ним Филлис приехала в апартаменты Рудольфа в «Пьере» с фотографиями различных имений в Виргинии и Пенсильвании, где была ферма у самих Уайетов. Как-то после спектакля Рудольф приехал в Чеддс-Форд, где Филлис ждала его, чтобы приготовить ему ужин, и сразу же почувствовал себя там как дома. Разглядывая коллекцию корзин, свисавших с потолка кухни, он заметил: «Эта для сыра, эта для картошки, а это сито для муки» – единственный гость, по ее словам, который знал, для чего они нужны. «Они были похожи на те, что он помнил по России». На следующее утро Рудольф уже сидел в столовой и ждал, что ему подадут завтрак, но, когда он отодвинул тост, потому что с него нужно было срезать корки, Филлис не выдержала: «Рудольф, если хочешь остаться здесь, сам срезай корки с хлеба!» Она прошла экзамен – оказалась достаточно откровенной, чтобы заслужить его уважение («Я никогда его не боялась – что бы он о себе ни думал»), и с того дня он приходил на кухню в сабо и сам заваривал себе чай.

Чеддс-Форд выходит на долину реки Брэндивайн, и железнодорожные пути подходят так близко, что от каждого проходящего поезда дребезжат окна старого дома. «Я хочу ферму, через которую проходит железная дорога; реку и амбары», – объявил Рудольф, описав в целом ферму самих Уайетов. «Филлис была настолько без ума от него, что я подумал: «Боже мой, она еще отдаст ему ферму!»

Чем чаще Рудольф туда приезжал, тем больше влюблялся в Чеддс-Форд: летом катался с Филлис в коляске, запряженной лошадью, по берегу реки, надев одну из ее соломенных шляпок, утыканных розами; или по раскисшей грязи зимой, восклицая: «Как похоже на дорогу, куда мы раз в неделю ходили в баню в Уфе!» Как-то вечером, когда они куда-то ездили в экипаже четверкой, пошел снег, и снежинки садились на меховую шапку и шубу Рудольфа, делая его похожим на персонажа из «Доктора Живаго»: «Просто сказочно, невероятно – и он, конечно, об этом знал».

Если Филлис постепенно стала ближе к Рудольфу, то Джейми, который, несмотря ни на что, «обожал его», понимал, что он должен работать над своим замыслом. Рудольфа неподдельно интересовала династия художников, из которой происходил Джейми (его дедом был знаменитый иллюстратор Н. К. Уайет) и радовался встречам с эксцентричным Эндрю Уайетом, который при их первой встрече вышел в военной форме времен Первой мировой войны).

Когда они вернулись в Нью-Йорк, Рудольф вскоре начал командовать сеансами у Уайета. «По-моему, Джейми привлек его интерес, так как он проявлял все больше упрямства по вопросу о том, что хорошо и что плохо, – писала Филлис. – Правая нога слишком развернута, и все застывает… чтобы Джеймс как надо написал шею и голову». Но, если Джейми разрешили провести почти двести сеансов, за время которых он завершил портрет Кирстейна, с танцовщиком ему пришлось «невероятно трудно», ведь он был в Нью-Йорке всего три недели и у него не было времени позировать.

Апрель 1977 г. Рудольф провел в Лондоне, где работал вместе с труппой «Фестиваль балет» над своей новой постановкой «Ромео и Джульетты», а в начале мая он вернулся в Америку, где выступил в Конгрессе в Вашингтоне. В то лето предстояло пересмотреть Хельсинкские соглашения в Белграде, и в письме в The New York Times от 31 марта Рудольф попросил рассмотреть вопросы свободы передвижения и прав человека[152]. «Мне кажется, что я повысил престиж моей родины, и я призываю власти Советского Союза продемонстрировать в Хельсинки свою искренность, позволив моим родственникам приехать ко мне в гости». Вашингтонский трибунал собрался в результате петиции, поданной от его имени Армен Бали, и она заплатила своему адвокату, «чтобы тот научил Рудольфа, что говорить». Тем не менее он боялся перекрестного допроса. Консервативно одетый в коричневую водолазку и блейзер, он очень нервничал и говорил тихо и нерешительно. Иногда его голос был почти не слышен; депутату Данте Фасселлу пришлось даже сказать, чтобы он говорил громче. Слушания вызвали огромный ажиотаж, их освещали все телеканалы – но безуспешно. В начале июня Армен получила следующее письмо от Комитета по двусторонним отношениям с Советским Союзом: «Белый дом и Государственный департамент пристально следят за этим вопросом, и наше посольство в Москве и генеральное консульство в Ленинграде поддерживают связь с семьей. Мы передали заявление советским властям в поддержку выдачи им выездных виз, но, к сожалению, правительство СССР пока не смягчилось»[153].

Возможно, полноразмерный балет «Ромео и Джульетта» Рудольфа, которым открывался Нуреевский фестиваль в лондонском «Колизее», и был поставлен в рекордное время, но на самом деле он мысленно много лет готовился к созданию этого произведения. В августе 1973 г. Найджел получил открытку от Уоллеса из Ла-Тюрби, в которой тот сообщал, что Рудольф читает пьесу Шекспира и две книги критики. Желая как можно полнее «проникнуться хореографией Макмиллана», Рудольф не читал текст, когда впервые играл Ромео, но заметил для себя несколько названий – «устрашающий» список, который он послал Найджелу с просьбой найти нужные книги. Многие из них были уже распроданы, но в приложенном длинном письме Найджел записал свои замечания по двум из них, «Не мудро, но слишком хорошо» Ф. Н. Дикки и «Молодые любовники Шекспира» Э. Э. Столл («Глупая книга, развенчивающая пьесу»), а также собственные резюме о прозаических кусках, пьесах и стихах в книге Олин Х. Мур «Легенда о Ромео и Джульетте» – отчет об истоках истории до того, как она дошла до Шекспира. Еще на нескольких десятках страниц приводились цитаты из знаменитых шекспироведов, общие замечания по главным темам и личные мысли из «Отдела бесполезных предложений». Но самым главным, задавшим тон балету, оказалось длинное вступление к собственной книге Найджела о пьесе, вышедшей в серии «Новый Шекспир» Penguin Books.

«Взаимная страсть Джульетты и Ромео окружена зрелым прелюбодеянием остальных персонажей, – пишет Т.Дж. Б. Спенсер. – В этом в высшей степени сексуально привлекательном мире… подчеркивается невинность возлюбленных». Рудольф изложил свои мысли по поводу этой идеи в письме, сделав няню Джульетты развратной молодой женщиной, которая зашла в компрометирующий ее тупик из-за своей подопечной, и намекает на адюльтер сообщников, леди Капулетти и Тибальта. «Семья Джульетты очень безнравственна, – сказал он Найджелу. – Мне нужно, чтобы она видела руку отца между ног матери, когда мальчики прислоняют девочек к стене». Еще важнее для него было внимание Спенсера к взаимодействию случайности и выбора, судьбы и характера, что задело чувствительную струну. Одну цитату Рудольф даже подчеркнул:

…Неведомое что-то,

Что спрятано пока еще во тьме…

Безвременно укоротит мне жизнь

Виной каких-то страшных обстоятельств[154].

Мысль о том, что какая-то внешняя сила влияет на его будущее, была немыслимой для Рудольфа, чьей мантрой в течение всей жизни было: «Ты сам кузнец своего счастья». С другой стороны, он разделял елизаветинскую подверженность суевериям и гаданиям. «Я рассматриваю сон как предчувствие. Раньше я знал, что случится на следующий день – и откуда исходит опасность. Я просто знал это; я ничего не мог предотвратить. Раньше я обычно объявлял об этом заранее и говорил: вот что будет». Для него судьба была «центральной вещью» в «Ромео и Джульетте», и он решил подчеркнуть это, начиная и заканчивая балет группой зловещих фигур в плащах, которые играли в кости («Боги играют человеческими судьбами», – написал он на полях распечатанного сценария).

Почти все постановки «Ромео и Джульетты» основаны на либретто первого хореографа, Леонида Лавровского. Думая о том, как изменить постановку, Рудольф вначале хотел использовать музыку того периода, в котором происходит действие, но затем понял, что несколько часов музыки XIII–XIV вв. могут стать «очень утомительными». Решение пришло, когда он читал пьесу. Он решил не опускать сцены, в которых рассказывается причина трагической кульминации, а рассказать все целиком. «Он хотел, чтобы те, кто знал пьесу, сочли его постановку оригинальной. А тем, кто не читал, он хотел объяснить, как это все получилось».

Стремление Рудольфа доказать, что он понял все нюансы шекспировской системы образов, в том числе слова, «которые были для него камнями преткновения», могли местами перенасытить балет буквализмом – особенно в 3-м акте, в изображении Смерти, которая после слов Джульетты: «…Лягу на кровать – / Не жениха, а скорой смерти ждать» – в самом деле появляется на сцене, чтобы забрать ее. Поэтому дуэт молодой пары в спальне совершенно избыточен, его отчаянные акробатические движения становятся попыткой компенсировать недостаток эмоций.

И все же подход Рудольфа к Шекспиру как к русскому – вот что делает его «Ромео и Джульетту» таким притягательным – его славянский пессимизм (по его собственному описанию «Гамлета» со Смоктуновским). Его Библией стала книга польского ученого Яна Котта «Шекспир, наш современник», где пьесы тоже рассматриваются через призму личного опыта. Котт, как замечает Питер Брук в предисловии, «единственный, кто пишет о елизаветинской эпохе и не сомневается в том, что каждого из его читателей в то или иное время среди ночи разбудит полиция». А для Рудольфа жестокий общественный порядок в России приравнивался к тирании елизаветинской Англии, нарисованный Коттом «жестокий и правдивый» портрет Шекспира убеждал его, что и в Вероне эпохи Возрождения, и в елизаветинском Лондоне «были секс, насилие и они были необыкновенно близки к другой эпохе: нашей»[155]. Эцио Фриджерио, создателю декораций, и художнице по свету Дженнифер Типтон велено было создать Верону, «которая была темной, тревожной, опасной, полной теней», настолько, что зрители на премьере едва могли отличить одного персонажа от другого.

Для Рудольфа логично было ставить «Ромео и Джульетту» для труппы «Лондонский Фестиваль балет», с которой у него без труда установились дружеские отношения, когда он в 1975 г. ставил «Спящую красавицу». Его первой Джульеттой была Патришия Руан, чей талант он разглядел, когда она была «новенькой малышкой в кордебалете» и танцевала в его «Раймонде» в Сполето. «Там было много любви, большой нежности», – говорит Фредерик Джен (тогда Вернер), австралийский бойфренд Пат, с которым Рудольф познакомился, когда работал с «Австралийским балетом». К тому времени они оба стали солистами «Фестиваль балета», а также два бывших участника «Королевского балета», Николас Джонсон и Элизабет Андертон, с радостью работали до глубокой ночи, после того как Рудольф возвращался со съемок «Валентино». И хотя всех четверых наградили ведущими ролями (Джонсон танцевал Меркуцио, Джен – Тибальта, а Андертон – Кормилицу), в то время никто не был до конца уверен, какую роль они будут играть. «Сначала я пробовал Париса, затем Ромео, затем Тибальта, – говорит Джен. – Бетти стала леди Капулетти. Потом все снова поменялось». Такая студийная атмосфера до какой-то степени продолжалась все время создания балета, причем Рудольф приветствовал импровизационный подход по системе Станиславского. «Смерть Джульетты никогда не ставили, – говорит Руан. – Рудольф говорил: «Исследуй. Импровизируй». Не разрешал он и репетировать столкновение Джульетты с родителями. «Не готовь это», – говорил он, потому что хотел создать замешательство, какое возникает во время семейной ссоры, когда все кричат и никто никого не слышит».

Хореографический стиль Рудольфа был также экспериментальным, потому что он собирался включить в балет современную технику, которой он научился. Странно напыщенная кадриль в 3-м акте для лорда и леди Капулетти, Париса и Джульетты стала кивком «Паване» Хосе Лимона, в то время как источником вдохновения для выведенного из равновесия вращения Джульетты в любовных дуэтах стал увиденный им фильм о турецких дервишах и принцип спирали, которому он научился у Марты Грэм. Пат Руан, которая раньше не училась современной технике, вспоминает, как она постоянно падала. «Центр тяжести меняется, когда стоишь на пуантах. Я смотрела и пыталась подражать, но приходилось учиться методом проб и ошибок».

Хотя Рудольф не передал Руан свои предварительные исследования, он настаивал, чтобы она перечитала пьесу, причем «перечитала по-моему». Конечно, он имел в виду пересмотр традиционного романтического образа Джульетты как «хорошенькой малышки, которая во всем полагается на судьбу» – она признает, что вначале ей было трудно. «Я понимала, что мне придется изменить свою точку зрения и понять, что она – главная сила пьесы… Потому что, дай Рудольфу волю, Джульетта была бы мальчиком».

Его очень привлекла елизаветинская традиция, когда женские роли исполняли актеры-мальчики, а также образ андрогина в искусстве и литературе – женоподобные мальчики вроде Вакха Микеланджело и Давида Донателло; мальчикоподобные девушки, вроде Флоры у Боттичелли, вдохновительницы «Сонетов». Многослойные любовные маски в «Двенадцатой ночи» и «Как вам это понравится», где мальчик переодевается девочкой, которая переодета мальчиком, – именно такой двойственности Рудольф добивался от Руан, балерины, чья мальчишеская хрупкость не вязалась с ее исключительной силой. «Я как могла старалась идти ему навстречу. Потому что, будучи, по сути, женщиной, я понимала, что играю мальчика, который играет девочку. Это сложно… но это был поистине новый подход».

Своего рода компромиссом стало то, как Рудольф в хореографии меняет местами гендерные роли. В первом дуэте влюбленных ведет Джульетта, а Ромео всегда на шаг позади нее, подражает ее движениям. Пат пишет, как она вынуждена была разделять ношу партнерства, как если бы она была мужчиной: «Двое мужчин танцуют вместе очень по-разному, есть равное распределение силы, баланса, контрапункт. Вот почему сегодняшние Джульетты считают па-де-де такими трудными: нужно задействовать мышцы, которыми вы обычно не пользуетесь; все дело в силе предплечий и запястий. Вес принимают оба; оба несут тяжесть».

В противоположность своей Джульетте-«крепкому орешку» Рудольф видел Ромео гораздо более слабым и нерешительным. «Он сдержан, возможно девственник… Джульетта выпускает его сущность на свободу». На его взгляд повлияла первая «Ромео и Джульетта», которую он видел на Западе – спектакль 1961 г., поставленный в Парижской опере немецким танцовщиком Петером ван Дейком, чей «мягкий» Ромео понравился Рудольфу. Когда он танцевал в балете Макмиллана, в котором Ромео, как заметил Рудольф, «победитель с самого начала», он отказывался передавать какую бы то ни было пассивность, но, сам став хореографом, он столкнулся с дилеммой: «Я вижу это по одному. Публика не захочет видеть все по-моему. Публика захочет двойных ассамбле», – жаловался он Руан. «Мне показалось, что у него в рукаве припрятаны два варианта «Ромео и Джульетты»: один – какой он всегда мечтал создать, и другой – который понравится публике, приемлемая постановка». Рудольф снова пошел на компромисс, позволив Ромео манеж из спиральных оборотов в кульминации его самой радостной сольной партии, но почти все время «он оставался почти невидимкой». Теперь, по словам Джена, «он знал, что равновесие постановки зависит от нас всех».

Для Рудольфа этот балет был остро личным и отражал прочитанную им литературу. Однако для критиков изобилие цитат, густота описательной части и безжалостная активность показались избыточными, и не один критик выразил желание увидеть время от времени спокойную интерлюдию, полную простого лиризма. Исполнив подряд 25 представлений, Рудольф не мог видеть не достатков, и, хотя позже он внес ряд исправлений, его «Ромео и Джульетта» до последнего времени остается в чем-то неоконченной: как выразился о постановке Джеймс Монахан, «когда она хороша, она очень, очень хороша; когда она плоха, она ужасна».

Сезон в «Колизее» включал то, что Аластер Маколей назвал «одной исключительной неделей» (4–9 июля 1977 г.), когда Рудольф и Марго в последний раз вышли на сцену в «Маргарите и Армане», а выступая в па-де-де из «Корсара» с Натальей Макаровой, он показал, что находится, в стиле 1960-х, в «душераздирающе торжествующей» форме: «До той недели и включая ее Нуреев был величайшей звездой из всех, кого я видел… На седьмой и последней неделе произошел обвал… В арабесках он всякий раз кренился вперед… Его спина утратила силу. Больше она не возвращалась. За несколько месяцев из него как будто вышел весь блеск».

Вскоре именно так и произойдет, но не в тот раз. Однако в следующие месяцы стало очевидно, что выступления Рудольфа стали очень неровными. Они колебались от «неровных и трудных» до «внезапно блестящих и ослепительных». 17 июля он вместе с труппой «Фестиваль балет» полетел в Австралию, и следующие три месяца (на Филиппинах, в Америке и Канаде) получил несколько самых восторженных отзывов за всю свою карьеру. Его возвращение в Вену в декабре было «победоносным», потому что его техника стала заметно отполированнее, чем была два года назад, его подготовка к элементам «не такой натужной и отдельной» (свидетельство влияния Стэнли Уильямса). Мартин Бернхаймер заметил в «Los Angeles Times», что карьера Рудольфа вошла в «сумеречную зону», но через неделю с извинениями взял свои слова назад, признавшись, что танцовщик «вынудил его солгать». В марте в Венеции, когда Рудольф выступал партнером Элизабетты Терабуст в «Жизели», его исполнение «казалось вымученным в первом акте, но он таинственным образом нашел в себе силы для двойных кабриолей и тур-ан-леров во втором акте». Он еще был способен, несмотря на трудности, с успехом блестяще выступать в таких местах, где это имело значение. В апреле 1978 г., «с шумом вернувшись в Нью-Йорк» «к своей самой потрясающей прежней форме», Рудольф добавил па-де-де из «Корсара» в программу «Нуреев и друзья», чтобы доказать, что он «еще вполне способен удивлять».

Еще в Нью-Йорке он выходил на сцену в новых современных балетах «Друзей», которые «ставились на него». Само по себе исполнение произведений Мюррея Луиса было эликсиром долголетия – «как будто внутри тебя сгусток энергии». «Виваче», его десятиминутное соло на фугу Баха, не требовало особых технических навыков, движения отражали варианты и разработку музыкальных фраз; «Венера Канарси» на мелодии Кола Портера позволила Рудольфу выступить в редкой комической роли. Он исполнял ее намеренно, хотя вначале был «жестким как черт», вспоминает Мюррей. «Я как мог старался очистить его с точки зрения юмора. Он поджимал губы и уходил в претенциозность. «Рудольф, не кокетничай!» – говорил я, и он буквально съеживался». «Фавн» Тура ван Шайка также был легкомысленной пьесой, современной переработкой «Послеполуденного отдыха фавна» на музыку Дебюсси, в которой Рудольф играет роль уборщика на заводе, а его нимфы – двух работниц на конвейере. Вылетая на сцену с тележкой моющих средств и соблазнительно натирая горизонтальный шест, он затем расхаживает с важным видом и разваливается во время обеденного перерыва, в шутку пародируя знаменитую позу Нижинского, запрокинув голову назад и чувственно пробуя кисть винограда. Пьесу в основном сочли «слабой попыткой насмешить», а последнее орудие Нуреева, «О темном доме» Руди ван Данцига, нью-йоркские критики со чли еще хуже. Психосексуальная мелодрама в кафкианском духе, в которой Рудольф выступал незваным гостем на мрачном званом ужине, где в конце оставался в полном одиночестве, совершенно раздетый, хотя официально в обществе официально одетых гостей.

После того как в марте он в Амстердаме разучил две новые вещи, Рудольф настаивал на включение в программу «Четырех пьес Шумана» Ханса ван Манена, которым он очень восхищался. Но, не дав себе времени как следует подготовить все три новинки, он часто уставал и путал репетиции, «пробуя элементы из «Фавна» в «Пьесах Шумана» и репетируя «Темный дом» выразительными средствами ван Шайка». На любительской съемке видна эта невнимательность; судя по ней, танцовщик так небрежно исполняет элементы, что выглядит совсем неподготовленным. Вопреки этому Руди ван Данциг вспоминает их две недели на Бродвее как «время чистой, неиспорченной радости». Его компания и приглашенная звезда на пике формы, поведение Рудольфа очаровательно, как у «ручного жеребенка». Однако в следующий раз, когда они работали вместе, Руди был потрясен произошедшей с его другом переменой. Был конец года в Вене, когда они работали над «Улиссом», заказанной Рудольфу Государственной оперой.

Руди считает, что их сотрудничество окончилось жалким крахом. «Мы много гуляли по городу, и он был очень негативным, распадался на куски. Полный сумбур. У меня возникло чувство, что в его жизни происходит что-то ужасное. Ситуация с Венской оперой, танцовщики, которые ему не нравились… но это было другое».

Вскоре после 7 января 1979 г., после премьеры, хореограф улетел в Нью-Йорк, чтобы пожить с Рудольфом в его новой квартире в жилом комплексе «Дакота», в нескольких минутах ходьбы от Метрополитен-оперы. Здание приобрело печальную славу в декабре 1980 г., когда на выходе из него был смертельно ранен Джон Леннон. Внешне оно напоминало мрачноватую тевтонскую ратушу с островерхими крышами, слуховыми окнами, балконами и балюстрадами, но комнаты в нем светлые и просторные, с высокими потолками и видом на Центральный парк. Рудольф тогда только что переехал, потому что квартира больше напоминала склад; почти вся мебель была еще в упаковке, а к стенам жались статуи, картины и большие свертки кордовской кожи. Ван Данциг приехал туда, «преодолевая слабость», так как ему предстояло сказать танцовщику, что он больше не может приглашать его в свою труппу. «Его мастерство настолько ухудшилось, что я не знал, как доказать, что он должен выходить на сцену с «Национальным балетом»… помимо эгоистических причин: гастроли и слава». «Значит, хочешь сказать, что ты меня уволил! – фыркнул Рудольф. – Я что, слишком старый?» Уверенный, что это предвещает конец их дружбы, и смущенный оттого, что воспользовался гостеприимством звезды, Руди вызвался переехать в отель. «Конечно нет! – возразил Рудольф. – Ты остаешься здесь».

Он пригласил Руди в Нью-Йорк с определенной целью и на следующее утро за завтраком положил на стол толстую стопку бумаги: «Прочти». Это был сценарий еще одного фильма о Нижинском, который на сей раз задумал Жан-Клод Карьер (работавший с Бунюэлем над фильмами «Скромное обаяние буржуазии» и «Этот смутный объект желания»). В фильме под заглавием «Нижинский Нуреева» Рудольф (в роли себя самого) должен был исполнять отрывки из легендарных ролей и ставить балет, основанный на жизни Нижинского. Рудольф предложил ван Данцигу перепоставить балет 1913 г. «Игры» в соответствии с изначальными представлениями Дягилева – флирт во время партии в теннис между мужчиной и двумя мальчиками. В своих мемуарах Нижинский уверяет, что его наставник мечтал иметь двух любовников одновременно. «Он часто предлагал мне, но я отказывался». Балет с гомосексуальной темой, уверял Рудольф, «как раз по твоей части», но киношники немедленно отклонили этот замысел. Их встреча в Нью-Йорке с соавтором Карьера, Джоном Хейлперном, прошла «довольно холодно», вспоминает Руди, и он чувствовал, что, во всяком случае у Рудольфа, произошла переоценка этого замысла. «Я его ненавижу», – сказал он о сценарии Хейлперна, и режиссер фильма, Энтони Пейдж, был свидетелем того, до чего дошла неприязнь Рудольфа, когда все они встретились в Париже для обсуждения чернового варианта. «Дело было в «Максиме» после восстановления «Сильфиды». Хейлперн должен был посмотреть постановку, но ничего не сказал о спектакле, что разозлило Рудольфа. Ужин едва начался, когда он вдруг повернулся к Джону и сказал: «Сценарий – дерьмо. Я бы им даже не подтерся. Он слишком банален, чтобы стоило его обсуждать».

По словам Пейдж, это было «слишком по-журналистски» для Рудольфа, но конец истории можно трактовать как слишком автобиографический. Нуреев в сценарии обнаруживает, что старик, который снимал последнее сольное выступление Нижинского в Швейцарии (где он всего лишь снова и снова повторял четыре простых движения рукой), на самом деле снял больше Нижинского, который на самом деле тогда танцевал, но уничтожил пленку, чтобы увековечить миф. Десять лет назад, во время последнего разрыва с Эриком, Рудольф считал, что безумие Нижинского ускорил конец его отношений с Дягилевым. Теперь его точка зрения изменилась. Он сказал, что Нижинский «тронулся рассудком… потому что больше не мог танцевать» – более вероятное объяснение, чем любое другое, для его собственного отчаяния последнего времени.

Жизнь Рудольфа, во всяком случае, подражала вымыслу. Сценарий начинается с пресс-конференции, на которой он объявляет об открытии своего «дягилевского сезона»: «Призрак розы», «Петрушка» и «Послеполуденный отдых фавна» – те самые три балета, которые он должен был скоро исполнять для труппы Роберта Джоффри в Нью-Йорке. По совету Эрика и не желая, чтобы думали, будто он «пляшет на костях мертвеца», Рудольф раньше намеренно избегал репертуара Нижинского (если не считать «Петрушки» и «Сильфиды», но теперь, в качестве подарка на собственное сорокалетие, он решил, что «пора побаловать себя, быть дураком, если хочется». Как он понял, это еще один опыт, который он приобретал на Западе, потому что знаменитые «Русские балеты» были известны в Ленинграде только из-за окружавшей их дурной славы.

«Педагоги обычно говорили о Дягилеве, но приглушенно, как будто речь шла о скандале. О «Фавне» мы узнали только сплетни… Вы должны помнить, что Дягилев – нечто, что случилось с вами, а не с нами… Даже сегодня, когда он официально принят, в России все еще пытаются определить соотношение с ним. Он был немного нереалистичным и экзотическим, как богатый дядюшка, который внезапно оказывается в Америке».

Для самого Рудольфа исполнение ролей Нижинского – понимание, «о чем он думал, как двигался, какие цели ставил, какие совершил открытия», – было способом соединить историю своего искусства с жизнью.

Одиннадцатиминутная дистилляция балетного модернизма, «Фавн» Нижинского развил и выкристаллизовал новшества, разработанные Фокиным: повернутые внутрь позиции из «Петрушки» и двухмерная угловатая фигура из «Клеопатры».

Самый эфемерный из всех видов изобразительных искусств, балет обязан своим выживанием своеобразной эстафете, которую передают танцовщики-ветераны. Понимая это, Рудольф очень старался советоваться с теми, кто находился ближе всего к источнику.

Он учил «Призрак» у Александра Гаврилова, сменившего Нижинского; он просил Барышникова показать ту версию, которую тот выучил у Андре Эглевски (ученика Фокина), а Марго просил дать ему на время заметки, которые она взяла у Тамары Карсавиной, которая создала роль Девушки. Для «Фавна» он поручил Шарлю Жюду продемонстрировать версию, которой тот научился у заменившего Нижинского Леонида Мясина: «Мы все смеялись на репетициях, потому что для постановки из Америки приехала сестра Нижинского Бронислава. Потом приехал Лифарь и показал другую версию, потом приехала вдова Нижинского и попыталась что-то изменить. Наверное, они пришли к какому-то компромиссу. Потом я поступил в «Балет Рамбер», где учили вещь у танцоров самого Дягилева и работали с Уильямом Чапеллом и Элизабет Скулинг; даже у каждого из них замыслы были другие. Так что в конце концов пришлось выбирать».

Хореография, сказал он, похожа на предмет одежды – «нужно ее примерить, повертеться в ней, чтобы она хорошо сидела на фигуре». Естественно, то же самое относилось к костюмам. Дизайнер Рубен Тер-Арутюнян углубился «в атмосферу Бакста», чтобы добраться до аутентичных дизайнов, но Рудольфу розовая шутовская шапочка, которую носил Нижинский в «Призраке розы», напоминала «кожное заболевание». Он поручил Туру ван Шайку придумать что-нибудь более лестное, и вскоре согласился с оригинальным макияжем – красные глаза и остроконечные уши, как у Спока из сериала «Звездный путь», – который Тер-Арутюнян приготовил для «Фавна». «Есть два способа делать реконструкцию. Либо лепесток за лепестком, точно как было, либо подходит это тебе или нет… Стараешься оживить вещь. Стараешься рассказать ее собственными средствами». Рудольф считал, что гораздо важнее передать дух оригинала. Когда 64-летняя дочь Нижинского Кира пришла к нему в гримерку в Сан-Франциско, живая и пикантная, в шляпке с блестками, со следами помады на зубах, Рудольф утверждал: по тому, как она подняла тяжелые руки, чтобы показать одну из поз ее отца в «Призраке розы», он сразу понял, какой силой обладал Нижинский, силой, которая «идет изнутри»[156]. Барышников возражал, что ни одному современному танцовщику, в том числе и ему самому, еще не удавалось блеснуть в ролях Нижинского. «Эти дягилевские пьесы ни у кого не получались: только они танцевали их лучше всех».

В самом деле, сезон Рудольфа у Джоффри произвел мало впечатления, меньше всего «Призрак розы», который выглядел устаревшим и сентиментальным, так как Рудольф старался доказать свою виртуозность, а не воссоздать мимолетную ауру Призрака. Больше успеха он добился с «Фавном», и Арлин Крос хвалила «творческую теплоту», которая связывала двух танцовщиков, а также силу, какую они показывали в замедленном движении. Рудольф пристально изучал фотоснимки «Фавна», но это привело к проблеме, которую Крос видела в «переходе от одной позы к другой… слишком большим увлечением статичными позами».

Для «Петрушки» Рудольф почти не накладывал макияж; казалось, он полагается на свое «выразительное… славянское лицо». Но если Джером Роббинс «не мог потерять Руди», иными словами, видел его в роли, Крос высказалась гораздо более осуждающе:

«Он поистине ужасный Петрушка – покачивается, машет руками, горбится, как мальчик, которому нужно в туалет… и его натужно плохая игра усугубляется пафосом». И все же, несмотря на шквал критики, Рудольф был гораздо счастливее, чем раньше. Он не только целый месяц собирал полные залы семь дней в неделю, он получил «Божий дар» – возможность впервые сотрудничать с Баланчиным. Прошлым летом он был буквально раздавлен, когда узнал, что его мечту «вступить в идеальное будущее Мариинского балета» осуществил Барышников, поступивший в «Нью-Йорк Сити балет». Но хотя Барышников шел к Баланчину с большими надеждами, хореограф, которому тогда было семьдесят четыре года и он страдал от болезни сердца, недостаточно хорошо себя чувствовал, чтобы создавать для него новые балеты. Рудольфу же предложили заглавную роль в «Мещанине во дворянстве», новой версии балета, который Баланчин уже ставил дважды (в 1932 и 1944 гг.). Взяв партитуру Рихарда Штрауса как случайную музыку для пьесы Мольера, он создавал этот балет не для своей труппы, а для «Нью-Йорк Сити опера», которая представляла бы его вместе с «Дидоной и Энеем» Парселла. «Передайте Рудольфу, если он хочет участвовать, все хорошо», – сказал тогда Баланчин. О его предложении Рудольф отозвался: «Ничего особенного. Очень загадочно». Но даже это казалось слишком хорошим, чтобы быть правдой. «Я не оптимист, – сказал Рудольф в одном интервью. – Поэтому я сказал: «Держите меня в курсе. Поверю, когда буду на месте». Его скептицизм оказался оправданным. По словам Сьюзен Хендл, балетмейстера «Мещанина во дворянстве», хореограф согласился взяться за этот проект по одной причине: опера переживала финансовые трудности, а Баланчин, добрый друг содиректора «Нью-Йорк Сити опера» Беверли Силлс, хотел ей помочь: «Нуреев сделает кассу».

В феврале 1979 г., когда начались репетиции, хореограф, поняв, что не помнит ни единого места из своих более ранних версий, вынужден был начать все сначала, хотя и снова сосредоточился на молодых влюбленных, Клеонте (Рудольф) и Люсили (Патриша Макбрайд), которым удалось перехитрить ее отца, доверчивого парвеню Журдена (Жан-Пьер Бонфу). О приезде Рудольфа заранее писали на удивление мало – «никакой шумихи и криков, как с тем, другим [Барышниковым]», – но благодаря этому Баланчин смог принять его как танцовщика, а не как звезду. «По-моему, Баланчин удивился тому, как легко оказалось с ним работать», – заметила Патриша Макбрайд. Казалось, Баланчин неподдельно потрясен разносторонностью Рудольфа; он похвалил то, как быстро он поворачивает голову, как восточный человек, в турецкой церемонии, и поздравил его за то, что тот не жалеет времени на поклоны. «Американцы не умеют кланяться», – сказал Баланчин, смеясь и переходя на русский. Для нескольких своих постановок, которые он делал для Парижской оперы, он выбирал Флемминга Флинта, и Флинт вспоминал, как Баланчин говорил: «Вот мужская вариация: делай то, что, по-твоему, лучше всего». Рудольфу он предоставил такую же свободу – сольные партии Клеонта стали кратким справочником по фирменным элементам Нуреева. Сьюзи Хендл была потрясена тем, как почти комично нелепо они заранее представляли себе друг друга. «Что он там говорит обо мне? – спрашивал Рудольф за ужином. – А потом мистер Б. спрашивал то же самое».

Вскоре, однако, стало очевидно, что здоровье Баланчина быстро ухудшается (в мае ему сделают операцию шунтирования), и он часто не в состоянии был закончить репетицию, оставляя вместо себя Сьюзи. В тот день, когда на репетиции присутствовал Руди ван Данциг, Баланчин казался рассеянным и равнодушным.

«Он пробовал несколько элементов и спрашивал Рудольфа: «Как бы ты это сделал?», «По-твоему, так правильно?» или «Не усложняй, это должно быть просто, всего лишь маленькая шутка, пустячок». Затем он принюхивался, как мышь, и показывал несколько странных маленьких па. Рудольф копировал мастера, но суть уходила. То, что у Баланчина выглядело естественным и очевидным, приобретало неестественность, когда то же самое пробовал Рудольф. А больше почти ничего не происходило… мне стало грустно. Неужели это и есть великая мечта Рудольфа?»

Именно тогда Джером Роббинс сказал Рудольфу, что он может, если захочет, отказаться от проекта, добавив: «Если с Джорджем что-нибудь случится, это будет на твоей совести». Но, наконец исполнив свое самое большое желание, Рудольф прикладывал все силы, чтобы поддерживать хореографа в добром здравии и завершить их совместную работу. «Не хотите пойти домой, полежать, пообедать?» – спрашивал он, и, когда Баланчин отказывался слушаться, начинал просить Луиджи каждый день приносить из «Русской чайной» борщ или куриный бульон; он дошел даже до того, что изображал глупость, притворяясь, будто ему нужно еще время, чтобы отработать номера, чтобы вынудить Баланчина отдыхать. («Он так медленно усваивает», – жаловался Баланчин Барбаре Хорган.) Однако вскоре хореографу стало так плохо, что он уже не мог продолжать. Вмешались и Роббинс, и Питер Мартинс, чтобы поставить собственные балеты. Когда Баланчин вовремя вернулся и завершил постановку, Рудольф испытал явное облегчение. «Все, что я помню, – чуткость Руди; он был таким теплым и таким забавным», – говорит Патриша Макбрайд.

Тем не менее всего с одним классическим па-де-сетом «Мещанин во дворянстве», премьера которого состоялась 8 апреля 1979 г., мог лишь разочаровать Рудольфа. На две трети пантомима, временами балет был настолько фарсовым и старомодным, как самые старомодные части «Дон Кихота», как тактично выразилась Арлин Крос, «одно из достижений в его [Баланчина] карьере, которые лежат за пределами его творческой жизни». Она считала, что, заставив Клеонта надеть маскарадные костюмы тех, кого наняли для того, чтобы сделать из Журдена дворянина – портного, учителя танцев и фехтования, – Баланчин насмехался над «тем переменчивым артистом, каким стал Нуреев, который скачет из одной труппы в другую, от одной роли к другой».

Конечно, Баланчину была свойственна мстительность, что подтверждает его биограф Роберт Готтлиб. «Он был сложным человеком. Он умел настоять на своем, сказать: «Не такая уж ты и звезда». Когда Гелси Киркланд увидела, что в «Блудном сыне» Барышников выходит на сцену в своем новом костюме, уродливо болтавшемся комбинезоне, она невольно подумала, «понимает ли он, что Баланчин над ним насмехается»[157].

Та же мысль приходит в голову, когда Рудольф, с нарочитой живостью, бросается исполнять нечто вроде русского соло XIX в., которое порицал Баланчин, перо в его тюрбане подчеркивает гротескную карикатуру на Нуреева в «Корсаре» и «Баядерке».

Рудольф сознавал, что в «Мещанине» имеется подтекст, но говорил друзьям: он подозревает, что, дав ему, по сути, характерную роль, Баланчин тем самым намекал, что ему пора на пенсию. Ричард Бакл выразился прямее. «Мой вам совет оставить балет. Вы проходите мимо, – написал он Рудольфу в июне. – Есть много более важных вещей, которые можете делать только вы. Не слушайте Найджела: он выживший из ума старый дурак». Бакл уверял, что этот совет так и не дошел до Рудольфа, потому что, «хотите верьте, хотите нет, – как он говорил Линкольну Кирстейну, – Найджел Гослинг перехватил письмо и спрятал». Через месяц Найджел тоже получил от Бакла выговор. «Можете считать меня маньяком, но я всегда говорю что думаю. По-моему, Рудольфу следует уйти на пенсию. На его «Призрака», которого я видел в Нью-Йорке, с раскрытым ртом, запуганными глазами и прыжками на фут от пола, было больно смотреть. Ради всего святого передайте ему это. Я слишком его люблю, чтобы не говорить то, что думаю».

На «Летний нуреевский фестиваль» того года Рудольф пригласил Марго, которой исполнилось шестьдесят. Она должна была выйти вместе с ним в двух произведениях из его дягилевского цикла. Но, так как балерина едва могла подняться на пуанты в «Призраке розы», а Рудольф, который сломал палец на ноге, тоже с трудом падал на колени и поднимался в «Послеполуденном отдыхе фавна», их выступления напоминали описание Мисей Серт заходящей звезды Сержа Лифаря: «Призрак фавна» и «Послеполуденный отдых розы». Уильям Чаппел, который был репетитором Рудольфа в «Фавне», помнил, каким измученным был танцовщик во время репетиционного периода. «Я спросил его: «Зачем ты перерабатываешь? Тебе это не нужно». А он сказал: «Если я хоть на минуту перестану танцевать, я умру». Он сказал это очень твердо. Трудность в том, что его ноги превращались в камень. Он мучил себя – он в самом деле станет неподвижным».

Теперь Рудольф искал любовников почти вдвое моложе себя. «Он всегда говорил о моей молодости. Он чувствовал, что его молодость у него отнимают». Один из многих студентов «Школы американского балета», который был статистом в «Мещанине во дворянстве», 23-летний Роберт Трейси, был, по словам Мюррея Луиса, «чудесным для Рудольфа в то время – забавный, свежий, жизнерадостный». Оба как-то опаздывали на репетицию и заговорили о Греции, где Рудольф начал проводить летние отпуска, потом перешли на классическую литературу. Роберт в университете изучал древнегреческий, а Рудольфа тогда привлекала идея эроменоса, обычая греческих богов боготворить мальчика. Выбрав себе роль Зевса, Роберта он видел в роли «своего Ганимеда» и, пригласив его к себе в отель выпить чаю, в тот же вечер соблазнил его. «Тогда все началось… Он был мастером, а я учеником» (в балете Роберт исполнял роль «лакея, который носит бутылку Moёt & Chandon», почти целиком совпадала с ролью Ганимеда, виночерпия Зевса. Рудольф описывал друзьям, как Роберт «выполнял для него поручения… и приносил ему выпить»).

Вскоре оказалось, что их объединяет одержимость Баланчиным; Роберт как раз записывал на магнитофон беседы с музами хореографа для книги[158].

В Скидмор-колледже его учила Мелисса Хейден, которая, хотя и не была любимой балериной Баланчина, славилась в труппе неизменной силой, умом и исключительным артистизмом. «Это Мелисса подготовила меня к Рудольфу». Потом, весной 1978 г., до того, как он выиграл стажировку в школе Баланчина, Роберт танцевал в составе «Чикагской лирической труппы оперы и балета», которой руководила Мария Толчиф. И все же, хотя он не был бесталанным как танцовщик – Данилова называла его «мальчиком-мухой» из-за его высоких прыжков, – Роберт видел себя в будущем не исполнителем, а историком балета. «Я был ученым. Моим героем был Линкольн Кирстейн». Для Рудольфа главная привлекательность состояла в уме Роберта в сочетании с его крайней молодостью. Мод помнила их первый разговор. «Рудольф сказал: Роберт интересный. Он умеет говорить о книгах и музыке, и он слушает хорошую музыку по радио». Роберт нравился Рудольфу, потому что у него были мозги, но не думаю, что он был в него влюблен. Все было не так, как с Уоллесом. Совсем не так! Он был просто молодым мальчиком, увлеченным восхищением перед этой звездой».

Решив больше не влюбляться, Рудольф заранее предупредил Роберта, что «вокруг все время будет много мальчиков». – «Но в моей жизни их тоже было много. Я был диким… то есть я был свободным». Если Рудольф планировал устроить свидание, он просил какого-нибудь друга «куда-нибудь увести Роберта». Жиль Дюфур, который тогда работал в Нью-Йорке и тоже жил в «Наварро-отеле» на Сентрал-Парк-Саус, вспоминает, как «бедный парень всегда приходил ко мне в номер и ждал». Роберт утверждает, что какое-то время Рудольф хотел, чтобы он принимал участие в групповом сексе в стиле «Игрушки» с двумя братьями-танцовщиками, Робертом и Эдмундом Ла Фоссами, хотя оба настаивают, что ни о чем подобном речь не заходила. Рудольф радовался короткой интрижке с Эдмундом весной 1976 г., после того как познакомился с ним на приеме, устроенном в честь «Королевского балета», и он поселился вместе с Робби, участником «Американского театра балета», когда приезжал на гастроли с «Лебединым» в апреле 1978 г. Увидев молодого танцовщика у барной стойки в клубе «Студио 54», Рудольфу удалось в ту ночь увезти его в Пенсильванию, к Уайетам. «Рудольфу невозможно ответить «нет»: он получает все, чего захочет». Но, если Робби чувствовал себя не в своей тарелке в Чеддс-Форде: «Я понимал, что все знают, зачем я там. – Он еще больше разочаровался в звезде через несколько месяцев, после визита в его апартаменты в отеле «Пьер». – Надо было подать на него в суд. Я был как мальчик по вызову».

Чем старше становился Рудольф и чем моложе были покоренные им юноши, тем чаще он брал на себя активную роль в сексе, хотя, как доминирующий партнер, он был «агрессивным, никогда не был ни нежным, ни мягким», признает Роберт Трейси, и Робби Ла Фосс с ним соглашается. Придя к Рудольфу в «Дакоту» на встречу, которая оказалась последней, он нашел Рудольфа большим эксплуататором, чем всегда.

«Я понял, что этот человек не испытывает ко мне никаких чувств. Он не испытывал чуткости к тому, что я был молод. Либо в ту ночь, либо на следующее утро я вышел на кухню, и там был Роберт Трейси, с которым мы учились в школе. Я никак не мог понять, я не знал, в каких он отношениях с Рудольфом. Мы ничего друг другу не сказали, но я подумал: «Неловко получилось» – и ушел».

Ожидалось, что Роберт исчезнет, когда Рудольф объявил, что приезжает «его дружок из Парижа». Рудольф познакомился с Франком Раулем-Дювалем перед спектаклем «Ромео и Джульетта» в парижском Дворце спорта в октябре 1977 г. 21-летнего юношу привели к нему в гримерку танцовщики Парижской оперы, с которыми он подружился, когда труппа ездила на гастроли в Россию в начале того же года. Он был в Москве, где изучал русский, и стал настолько одержим балетом, что по возвращении в Париж начал сам брать уроки. Между ним и Рудольфом сразу же установился контакт; они оживленно говорили по-русски, пока танцовщику не настала пора выходить на сцену. Догадываясь о намерениях Рудольфа, Франк отказался от приглашения на ужин. Рудольф велел Дус разыскать его в школе бизнеса («У нее ничего не получилось, потому что она неправильно записала мое имя»), но к тому времени Рудольф и сам охладел, заподозрив, что мальчик, который также прекрасно говорил по-английски, может быть агентом КГБ. Примерно через месяц робких встреч, которые Франк называет «один шаг вперед, два шага назад», они вместе ужинали в квартире Дус, и в ту ночь начались их отношения, которые продолжались более полутора лет: «Рудольф не очень умел говорить о чувствах, но в конце концов рассказал об Уоллесе и добавил, что он в свое время слишком на него давил. Он чувствовал себя немного виноватым из-за того, что держал Уоллеса на коротком поводке, так сказать, и он понимал, что я не стану за ним бегать, как собачка… Я сохранял дистанцию, но это подходило и ему, потому что он всегда выступал. «Делай что хочешь; иди своей дорогой, – говорил он. – И конечно, закончи учебу».

Весной 1978 г. они снова увиделись на гастролях «Датского национального балета» в США. Франк немедленно снискал расположение Руди ван Данцига и его танцоров. «По-моему, Рудольфа раздражало, что он проводит столько времени с нашей молодежью, но все его очень любили. Он был таким невинным, таким неиспорченным и как будто совсем не догадывался, чего хочет от него Рудольф». В Сан-Франциско Жаннет Этередж и ее брат встретили пару в аэропорту и сразу повезли на яхту. «Франк говорил мало, но он был очарователен. Казалось, он все время счастлив». В Лондоне они жили у Найджела и Мод. «Франк любил приходить к Найджелу и беседовать о книгах. Он был таким культурным мальчиком». «Я сумею его сформировать, – говорил Рудольф Гослингам, имея в виду не только в культурном, но и в социальном смысле, потому что Франк, по его собственному признанию, «тогда еще был довольно неотесанным». Рудольф познакомил его с Марго – «Ее мягкость, ее манеры меня сразили» – и взял его в летний круиз по греческим островам на яхте Ставроса Ниархоса. Прилетев из Нью-Йорка в Афины, Франк в аэропорту пересел на один из вертолетов Ниархоса. Его высадили на пляже и велели ждать, пока за ним не придет шлюпка и не отвезет его на «Атлантис II». «Я сидел на песке с чемоданом, еще не отойдя после полета, а потом увидел, что к берегу подходит огромный белый корабль. Он был похож на мираж».

С Ниархосом Рудольф познакомился через Тессу Кеннеди, которая декорировала дом греческого магната в Нассау так успешно, что он поручил ей интерьер яхты «Атлантис II». «Меня на самолете Ставроса послали посмотреть новую яхту [Аднана] Хашогги, чтобы все, что я делала, превосходило ее». Рудольф как-то поздно ночью весной 1977 г. находился в ресторане «21», когда Ниархос, который был там с группой друзей, в которую входили Мари-Хелен де Ротшильд и иорданская принцесса Фириал, тут же сказал: «Тесса летом идет с нами в круиз. Хотите тоже поехать?» («Ставрос всегда состязался в известности с Ари [Онассисом], – как заметила одна знакомая. – И так как у Ари… была Каллас, он решил, что у него будет Нуреев».) Желая привести с собой нескольких своих гостей, Рудольф попросил Тессу договориться, чтобы Дус тоже пригласили, а Уоллес «договорился, что возьмет одного знакомого из Голливуда», красавца, который подрабатывал проституцией, по имени Виктор Дэвис. Вскоре, однако, Рудольфу стало ясно, что приглашение «этого никчемного блондина» стало нарушением общественных приличий. «Никто из нас не понимал, какой в нем смысл. Он не произносил ни слова». Зато приглашенный на следующее лето Франк стал бесконечно более приемлемым спутником; он нравился всем, от устрашающей Мари-Хелен до техасских миллионеров Оскара и Линн Уайатт, которые предложили подвезти его домой в Штаты на своем личном «боинге».

Погрузившись в мир греческого судоходного магната, Рудольф впервые, по словам принцессы Фириал, ощутил вкус «по-настоящему больших денег». Невозможно было не проникнуться чудесами, которые он видел на борту яхты – обшивка из оливкового дерева XVII в., коллекцией картин Делакруа, Дега и Тулуз-Лотрека, – а также «джеймс-бондовскими штучками», стеной столовой, которая поворачивалась вокруг своей оси, открывая огромный экран, или плавательным бассейном, который по ночам поднимался, превращаясь в танцплощадку. Как многие русские, Рудольф был капиталистом по собственному выбору, но его царская любовь к роскоши сочеталась с крестьянским недоверием к банкам (как-то утром, когда горничная Моники ван Вурен пылесосила у него под кроватью, она отогнула ковер, потому что под ним образовался какой-то горбик, и нашла толстую пачку долларовых купюр). Денежными делами Рудольфа занимался его агент Шандор Горлински, который поместил сбережения танцовщика в швейцарские банки в четырех разных валютах; счета были на несколько разных имен (среди них «Девять муз» и «Терпсихора Истеблишментс»), а общая сумма в середине – конце 1970-х гг. составляла 10 с лишним миллионов долларов. Он познакомил Рудольфа с чикагским адвокатом Барри Вайштейном, который с 1974 г. занимался его налогами, а в 1975 г. помог учредить «Фонд содействия балету», организацию со штаб-квартирой в Лихтенштейне, которая должна была служить хранилищем для всех активов танцовщика во время его жизни[159].

Однако Рудольфу этого было недостаточно, и во время выступлений в парижском Дворце спорта в 1977 г. он дал понять, что «он недоволен Шандором, потому что не зарабатывает столько денег, сколько следует». Он уже начал консультироваться по финансовым вопросам с состоятельными друзьями, в том числе с Джекки Онассис. «Первые настоящие деньги он заработал под влиянием Джекки, – говорит Армен Бали. – Именно она посоветовала ему покупать золото незадолго до того, как золото взлетело в цене».

За спиной у Горлински банкир Чарлз Марленд также давал ему советы по инвестициям. Его компания, «Минстер Ассетс», приобрела находившуюся в плохом состоянии авиакомпанию «Бритиш мидленд эруэйз», а по словам близкого друга Джордано Понтичелли, «одно время поговаривали, что Чарлз возьмет на себя финансовые дела Рудольфа». Однако в конечном счете безоговорочное доверие Рудольфа выиграл Джейкоб Ротшильд. Финансовый гений, он накопил личное состояние, которое, по приблизительным оценкам, составляло 1 миллиард долларов, и за пять лет нарастил средства в компании «Ротшильд Инвестмент» с 66 до 231 миллиона долларов. Кроме того, он принадлежал к числу людей, которыми Рудольф больше всего восхищался: широта его культуры человека эпохи Возрождения и любовь к балету сочетались с большим умом, светскостью и личным обаянием.

«То, что делал Шандор, было крайне разумным и осмотрительным, – замечает Ротшильд, – но не думаю, что он мог бы похвастать эффектными навыками как инвестор».

Взяв дела в свои руки, он 26 июля 1978 г. написал Горлински, приложив список инвестиций Рудольфа, которые он рекомендовал перевести из женевского банка «Креди Сюисс» в банк Ротшильда в Цюрихе. «Я не сомневался в том, что нам удастся лучше вести дела, чем «Креди Сюисс», потому что мы будем больше заботиться… Если мы с Руди найдем, что делать… надеюсь, вы подумаете о том, чтобы дать нам немного больше, а увидев его выступления в «Колизее», я считаю, что он по праву заслуживает больших сумм в будущем!»

Летом 1979 г. Рудольф совершил еще одну поездку по греческим островам в сопровождении Роберта Трейси, Дус, Руди ван Данцига и Тура ван Шайка, на сей раз на «Аспазии», яхте Перри Эмбирикоса. «Читая Байрона без остановки» и собираясь воссоздать собственное паломничество Чайльд-Гарольда, которое должно было стать источником вдохновения балета, Рудольф убедил хозяина, своего пылкого почитателя с середины 1960-х, закончить их двухнедельный круиз на южном побережье Турции. Рудольф, как Байрон, который обожал роскошные текстуры и цвета восточных одежд, ударился в туркоманию. Он обшаривал базары в поисках старинных тканей, накидок, шапок и бурнусов и, словно подражая портрету поэта кисти Делакруа, на котором Байрон изображен в алом с золотом бархатном албанском костюме, одевался в широкие турецкие халаты, величественно увенчивая голову тюрбаном. В Байроне, как и в Листе, Рудольф признавал своих «альтер эго». Все трое испытали такую же взрывную славу, вели бродячую жизнь и питали страсть к экзотике. Эротическая насыщенность восточных сказок поэта, возбуждавная темную гибельную силу, которая возбуждала и массовое низкопоклонство, и тайные фантазии, – именно такое воздействие оказывал и «Корсар» самого Рудольфа; даже описание Байрона как «дикого горного жеребца» было зеркальным образом самого молодого Нуреева. Но для Рудольфа глубже всего связь с Байроном ощущалась в чувстве отчуждения, «чувству, что не принадлежишь ни одной стране», их влечение к красивым молодым людям заставило каждого, в свою очередь, «искать вдали любовь, в которой отказали дома»[160].

Произведение, которое было на уме у Рудольфа (для балетной труппы Парижской оперы) основывалось на «Манфреде» Байрона, длинной поэме, которая больше, чем другие творения, определяет культ отчуждения в основе романтизма XIX в. Центральная фигура, волшебник-анахорет, живущий в своем высокогорном гнезде и мучимый виной, представляет преувеличенно демонизированную версию самого Байрона, своего рода расплата за «преступления» его юности: пристрастие к мальчикам и инцестуозная связь с единокровной сестрой Августой. Рудольф считал образ Манфреда «напыщенным занудой», но Мстислав Ростропович убедил его, что симфония Чайковского «Манфред» – «замечательная мысль» для балета. Главная тема поэмы – сексуальное чувство вины и тоски, – вполне понятно, находила отклик в душе Чайковского, и его первое побуждение передавало глубокое раздумье, которое проникло и в его «Гамлета». Но, поняв, что его не мотивирует программа, которая не была его собственным замыслом, композитор решил обойтись без других движений и создать по партитуре симфоническую поэму.

И Рудольфу тоже не казалось, что «Манфред» может послужить темой для полномасштабного произведения. «Все эти мучения можно без труда продемонстрировать в пяти строках поэзии, но их нелегко перевести на язык танца». Тем не менее он продолжал думать и проводить исследования, и Найджел, который к тому времени начал писать либретто, советовал Рудольфу прочесть письма и дневники Байрона. «Откровенно говоря, я считаю, что ты немного узнаешь, читая стихи, большинство которых ужасно датированы… Главное – это он сам». Рудольф признавал, что он находит поэзию Байрона труднее, чем произведения Шекспира (он бросил «Чайльд-Гарольда», прочтя лишь две трети), хотя его радовали остроумие и живость «Дон Жуана», и он объявил, что Байрон – его «самый любимый английский поэт». Что характерно, он расширил исследования до современников поэта. Особенно его заинтересовал Шелли, чьи стихи Найджел тогда читал ему. Хореограф Энтони Тюдор, с которым критик однажды обсуждал двух поэтов-романтиков, воскликнул: «Ах, может быть, здесь найдется что-нибудь для балета – Руди и Дэвида [Уолла]», но сам Найджел в этом сомневался, сказав Рудольфу: «Прочитав «Ариэля» [Шелли], я не нахожу много материала в их реальной жизни, если не считать разницы их темпераментов (Воздух и Огонь). Очевидно, Шелли больше соответствовал бы духу Петипа, а Байрон – чему-то более модернистскому; возможно, Байрон втайне уважал возвышенный идеализм Шелли?»

Однако Рудольф понял, с чего начинать, после того, как Найджел подарил ему книгу Марио Праца «Плоть, смерть и дьявол в романтической литературе» (на английском языке книга вышла под названием «Романтическая агония»). «Она стала моей Библией, и я хватал из нее все, что соответствовало моим идеям. Настолько, что сначала мне хотелось назвать балет «Романтической агонией». Переизданная в 1970 г. с введением Фрэнка Кермоуда, книга Марио Праца – классика литературной критики, обладающая таким же значением, как «Шекспир – наш современник» Котта, так как «изменяет понимание читателем истории общества и, возможно, его личной истории». Вспоминая сцены, полные жестокости и ужаса, приправленные чувственным наслаждением, из европейской литературы, книга как будто проливала свет на время самого Рудольфа, воинствующее зло, которое литератор Мартин Эмис сводил к «крайне гомосексуальным местам встреч эпохи до СПИДа в центре Манхэттена… ярко выраженной, агрессивной, облаченной в кожу специфической сексуальности 1970-х». А в романтическом постулате, в соответствии с которым жизнь имитирует декадентское искусство, когда считается, что самое лучше средство выражения страстей – пережить их самому, Рудольф находил подтверждение своим собственным убеждениям. «Как художник-творец ты должен чувствовать, ты должен знать, как быть и тем и другим. Вот что есть у людей талантливых: способность понять, что значит быть самым чистым и самым грязным». Именно эта двойственность Байрона так волновала его, как Байрон, в свою очередь, находил ее в Роберте Бернсе. «Какой противоречивый ум! – воскликнул он, имея в виду «письма не для публикации» шотландского поэта. – Нежность, грубость – тонкость, бесчувствие – высокие и низменные чувства – парение и ползание, грязь и божество – все смешалось в этом томе вдохновенной глины!» Эта крайние противоречия между распущенностью и идеалом были мотивирующей силой для Рудольфа, который то воплощал нравственную дилемму Зигфрида в «Лебедином озере», трудное положение шизофренического «Танкреда» или фигуру самого Манфреда – «смешенье праха с божеством».

В предварительных заметках Найджел написал: «Музыка дает мне образ процессии бичующих себя монахов Гойи, может быть, когда Б. волочит ноги и его вина (смутные фигуры) цепляются к нему», и эту мысль Рудольф почти буквально воспроизвел в прологе. Во второй состав на главную роль (попеременно с собой) он отобрал Жана Гизерикса, мощного, мужественного танцовщика, чьи техника и драматизм могли выдержать часовой балет. На репетициях Гизерикса озадачивали повторяющиеся крики Рудольфа: «Лаокоон! Лаокоон!» Он считал, что, наверное, это какое-то русское ругательство. На самом деле хореограф хотел, чтобы он представил себе статую из Лувра «Лаокоон», чьи невероятные страдания, выраженные лицом и сведенными мышцами, для Рудольфа стали олицетворением «Романтической агонии». В его первой сольной партии сочетались волнообразные движения, призванные олицетворять змей, обвивших плечи жреца, с мотивом тяжести, намекавшей на хромоту Байрона. Кроме того, Рудольф опирался на свой и Гизерикса опыт в современном танце, введя несколько страдающих па в духе Грэм.

Однако балет призван был показать не только Манфреда, но и «всего Байрона»; он стал смесью подлинных персонажей с вымышленными и видениями. Это техника, которую Найджел сравнивает с синтетическими кубистами, которые выбирали символические фрагменты реальности «и использовали их как элементы в доминирующей структуре». Но непонятно почему, когда он признает, насколько труднее следовать такому принципу в балете, чем в живописи, Найджел предоставил Рудольфу такое обескураживающе трудное либретто. Даже Тюдору, мастеру психологических нюансов, трудно было бы воплотить в связной сцене следующее:

«Байрон и Августа [его единокровная сестра].

Байрон любит Мэри [свою кузину Мэри Чаворт, его юношескую любовь].

Байрон любит Эдлстона [мальчика-хориста, в которого он был влюблен].

Байрон любит Августу.

Байрон с женой.

(па-де-труа – Байрон, Эдлстон, Августа – Б. танцует с женой и думает об Эдлстоне.

Байрон танцует с Эдлстоном и думает об Августе).

Вторая сцена понятнее, хотя и регрессивнее с ее ансамблем горных духов в стиле XIX в. На сей раз «реальными» фигурами выступают Шелли, его жена Мэри и ее сводная сестра Клер Клермонт. Рудольф собирался попробовать воссоздать атмосферу личного и интеллектуального соучастия между Байроном и тремя его друзьями в те три месяца, которые они вместе провели в Швейцарии. Шелли славились своей либеральностью в отношении к любви, и именно в таком тесном переплетении Рудольф рисует намеренно тесный, канонический па-де-катр, в который вложена самая изобретательная и успешная хореография в балете. Изображение «дружеско-любовных отношений» усиливалось благодаря подбору артистов. Шелли играл Шарль Жюд, недавно женившийся на Флоренс Клерк, которая выступала в роли Астарты («Идеального духа» Байрона); она выступала в роли попеременно с женой Жана Гузерикса, Вильфридой Пиолле. Особые отношения Рудольфа с Чарльзом, отраженные в либретто, когда Байрон наставляет младшего поэта, выражались в дуэтах в стиле «Песен странствующего подмастерья». Его эротическое желание выдавало то, что, как указал Найджел, ничто в хореографии не указывает на то, что Шелли не был всего лишь еще одним его дружком.

С того момента до опускания занавеса происходит головокружительная путаница в биографии Байрона, понятная лишь тем, кто знаком с ее подробностями. Сцена становится расплывчатым пятном греческой армии; пиратов-мародеров; видений корсаров; новым появлением матери Байрона; Эдлстона; графини и Августы/Астарты, которой к концу балета приходится олицетворять фигуру смерти. «Увы, увы, – писала одна французская обозревательница, побывавшая на парижской премьере балета 20 ноября 1979 г. – Теряешься в этой путанице, как и в сплаве персонажей и ситуаций, плохо очерченных и лишенных какого-либо драматического развития».

Рудольфу пришлось отложить свой дебют в пьесе, так как он сломал плюсневую кость стопы и сильно хромал. Дворец спорта, куда вмещалось 5 тысяч зрителей, остался полупустым, а две недели спустя, когда он вернулся на сцену, его тусклое исполнение не помогло росту интереса к балету. «Созданная им для себя неимоверно сложная хореография, которую он создал для себя, не только утомила его и заставила уделить все внимание технике, но и недоставало его обычного сценического присутствия и обаяния».

Однако до какой степени «Манфред» открыл Рудольфа как хореографа? В заметках, названных «Личное» (Мод «видела их и согласна»), Найджел дает Рудольфу, наверное, самую критичную оценку его творчества. «Величайшее достоинство балета заключено в его темпе и влиянии, в его ансамблях… [но,] если не считать поразительных соло Байрона, почти без исключения мы видим выкрученный, развинченный стиль, когда много размахивают руками. Некоторые дуэты кажутся взаимозаменяемыми, элементы призваны больше соответствовать музыке, чем иллюстрировать драму или очерчивать персонаж».

Все это было правдой, но, обремененный либретто, балет с самого начала был обречен на провал. По мнению Нинетт де Валуа, Рудольф обладал «определенным талантом как хореограф, но не очень большим», и он сам однажды признался Марике Безобразовой: «Я знаю, я не хореограф, но я должен что-то делать» (то есть обеспечивать себя репертуаром). Немногие могут посостязаться с Рудольфом в умении организовывать большое количество танцовщиков, либо в массах, либо в канонических группах. «Я могу двигать сотнями!» – похвастал он однажды, но композиция новаторских, драматических, красноречивых элементов давалась ему с трудом. Его балеты отдают дань тем хореографам, которых он больше всего ценил, особенно Бурнонвилю, чьи оживленные пти баттери и многочисленные рон-де-жамб стали, по словам Барышникова, «чем-то вроде его торговой марки». Сравнивая основателей английского и американского танца, Рудольф описывал Аштона как «не дававшего словаря», в то время как Баланчин подарил ему новый язык, о котором он мечтал после того, как оказался на Западе. Однако он так и не научился применять в собственной работе баланчинский «урок простоты». Каждый балет Нуреева перегружен элементами и идеями, настолько, что Виолетт Верди они напоминали «многочисленные нити в ковре ручной работы». Тогдашний директор Парижской оперы, Верди прекрасно понимала, что балет, который она заказала, не пользуется успехом, и тем не менее продолжала восхищаться тем, что она называет «слоями признания» «Манфреда». Почти все критики разнесли балет в пух и прах, а Аластер Маколей в своем обзоре лондонской премьеры привлек внимание к неумению Рудольфа описывать свою собственную персону в танце: «Грустно видеть, как он продирается сквозь элементы и демонстративные, и неудобно стремительные, как бессмысленная болтовня, если привык еще думать о Нурееве с точки зрения размаха героического темперамента… Странно, что танцовщик, который сделал свою личность основой славы современного театра, трудится как хореограф над тем, чтобы вычеркнуть себя».

На самом деле все обстояло совершенно иначе. Подобно тому, как вся антология современного балета повлияла на карьеру Рудольфа – Петипа, Бурнонвиль, Баланчин, Аштон, Макмиллан, Грэм, Бежар, Тетли, с «несколькими бравурными вспышками вариаций, напоминающих «Корсара», – «Манфред» стал актом самопрославления, а не забвения. «Манфред» был самым автобиографическим балетом Рудольфа к тому времени, таким же откровенным и солипсистическими, каким «Манфред» стал для «Байрона «началом, серединой и концом всей его поэзии – героем каждого рассказа – главной темой любого пейзажа».

Работая за пределами Оперы, в более интимной обстановке «Ателье Бертье» (где поставили декорации), и Жан Гизерикс, и Шарль Жюд прониклись впечатлением, будто труппа Парижской оперы в то время – «труппа Рудольфа», настолько сильными были солидарность и привязанность их всех друг к другу. Рудольф уже подумывал о том, чтобы сделать Париж своей штаб-квартирой. «На самом деле Англию он ненавидит, – написал Найджел в дневнике 14 марта 1981 г. – Здесь он чувствует себя отвергнутым, в отличие от Парижа, где его считают большой звездой». Недавно он купил квартиру на набережной Вольтера с великолепным видом на Сену и Лувр. Планы капитального ремонта были сделаны в январе 1979 г. братом Дус, архитектором Пьером Франсуа, а дизайнером Рудольф назначил «правую руку» Ренцо Монджардино Эмиля Каркано. Рудольфу хотелось получить пышный театральный стиль Монджардино; привезя несколько рулонов кордовской кожи, оставшейся от отделки дома на Файф-Роуд и «Дакоты», он попросил Каркано найти ремесленника, который изготовил бы нужное количество для салона на набережной Вольтера. Он уже начал всерьез коллекционировать мебель, картины, ткани, ковры-килимы и старинные карты, и торговцы антиквариатом XVI в. и осведомленные друзья ежедневно искушали его возможностью новых приобретений. «Прилагаю суперкровать», – писал Найджел, вложив фотографию шестифутового, с круглым изножьем, шезлонга из карельской березы, который оценили в 25 тысяч фунтов. Практическими вопросами занялась Дус, заказавшая новую кухню, новую электропроводку, отопление и сантехнику. Кроме того, она регулярно наведывалась на «блошиный рынок» и сельские распродажи в поисках редких вещей: медной ванны, старинного паркета, черно-белой плитки XVIII в. для холла. «Дус была невероятна, – говорит их общая знакомая Лесли Карон. – Она координировала в той квартире все, от дверных ручек до последней люстры».

До тех пор Рудольф жил в квартире Дус на улице Мурильо, в фешенебельном Восьмом округе, а Клер, экономку, он переселил в комнату наверху, чтобы она ему готовила. Преданная Рудольфу, Дус настояла, чтобы он занял ее спальню, французские окна которой выходили в красивый садик с калиткой, через которую можно было напрямую попасть в парк Монсо. Квартира была подарком ее чилийской двоюродной бабки Аны Санты Марии де Лопес-Перес, одной из богатейших женщин Франции, которая воспитывала Дус в огромном частном отеле на авеню Ваграм и хотела, чтобы внучатая племянница и дальше жила в том стиле, к какому она привыкла. Мать Дус, красавица, которую рисовал Больдини, с огромными глазами и лебединой шеей, умерла, когда дочери было десять дней от роду. Тогда ее отец вернулся в их дом в Сантьяго, а заботу о детях взяла на себя «Татанита». Мальчиков она послала в школу в Швейцарии и наняла няню, которая присматривала за младенцем. Жизнь с устрашающей и престарелой теткой, которая всегда ходила в черном, была мрачной для девочки; обстановку смягчала лишь Мадлен, няня и гувернантка Дус. Став подростком, она неожиданно для себя оказалась «маленькой протеже» парижского бомонда. Она вошла в число окружавших ее богатого дядю, Артуро Лопеса, который сравнивали с «небольшим двором XVIII века». «Мне не нужен был Рудольф в качестве пропуска в общество, – сказала Дус. – Мари-Хелен Ротшильд уже принимала меня как крестницу». Зато Рудольф, наоборот, нуждался в ней. «Я не хотела включать его в свою группу. Я думала, что он принадлежал сцене. Миру салонов он не принадлежал», – презрительно заметила виконтесса де Рибе, и Рудольф прекрасно сознавал описанную Прустом клановость парижского общества. Глория Вентури вспоминает, как он держал ее за руку, словно испуганный ребенок, когда они вместе пришли на исключительно роскошный званый вечер, и Лесли Карон тоже заметила неуверенность Рудольфа в таких случаях. «Рудольф никогда не знал, какой вилкой пользоваться, как одеваться. Он не знал формы, обращения… Поэтому с Дус он чувствовал себя непринужденно, потому что она все это знала; кроме того, она знала всех. Он, наконец, почувствовал, что вошел в нужные круги».

Дус стала распоряжаться общественной жизнью Рудольфа, а он, в свою очередь, время от времени награждал ее. Однажды он купил ей восхитительное платье Марии-Антуанетты, чтобы она надела его на бал. Поскольку она была «дьяволенком, авантюристкой и очень любила развлечения», она заставляла заблистать любое событие, но в глубине души Рудольфа очень тревожила ее растущая зацикленность на нем. Он жаловался друзьям: «Дус высасывает из меня воздух». «Он стал для нее всем», – замечает ее близкая подруга Ясемин Пиринччиоглу. «Она сходила по нему с ума, как девочка, – говорит Жиль Дюфур. – Это была страсть, но страсть детская». Как леди Каролина Лэм Байрона, Дус как могла старалась понравиться грешной стороне Рудольфа: она коротко стриглась, одевалась мальчиком и, «движимая своего рода горячкой», даже отправлялась с ним в Булонский лес. Она была крайней собственницей и «вставала на пути» других женщин, в том числе Лесли Карон, когда ей казалось, что они слишком приближаются к нему. «Она была так всецело влюблена в него и так ревнива, что я просто не боролся». Мальчики Рудольфа представляли меньшую угрозу. Франк, которого Дус называла «несерьезным – так, легкий завтрак», в основном проводил выходные с Рудольфом на улице Мурильо, так как сам жил в кампусе за городом. «Дус всегда старалась получше устроить Рудольфа. Если я был в фаворе, она была милой; если нет, она не обращала на меня внимания». При первой встрече с Робертом она удивила его, сказав: «Я должна остерегаться тебя», но вскоре поняла, что с ним ей придется смириться.

Примерно полгода два приятели «накладывались» друг на друга, а Рудольф радовался, натравливая одного на другого, до того, что заставлял обоих в одно и то же время останавливаться у Гослингов. «Роберт ужасно ревновал», – вспоминала Мод. «Они были такие разные, – говорит Руди ван Данциг. – Франк как будто немного смущался из-за создавшегося положения. Не было ни следа, ни намека о том, что между ними происходит что-то сексуальное, в то же время с Робертом все было вполне очевидно». Весной 1979 г. Рудольф, у которого установились «довольно регулярные отношения» с Робертом, начал ясно давать понять Франку, что он его не держит. «В сорок уже умеешь со всем управляться, и все развивалось довольно естественно. Я сказал Рудольфу: «Ты знаешь, где меня найти. Когда я тебе понадоблюсь, звони». Для меня это всегда было больше эмоциональным, чем физическим, так что для меня не составило труда остаться друзьями».

Унаследовав предпринимательские навыки от отца, Франк все время сохранял свою независимость; он намекал, что хочет пробиться сам. Зато Роберт был готов всецело пожертвовать собой ради Рудольфа. «Он хорошо подходил Рудольфу. Он умел все делать», – говорит Шарль Жюд. В самом деле, он был необычайно умелым. Он следил за гастрольными приготовлениями, бронировал столики в ресторанах, устраивал званые ужины в «Дакоте», искал партитуры в библиотеке Гарварда и даже брал на себя роль неофициального пресс-атташе. «Я был связующим звеном между Рудольфом и «Сьюзивузи» [Эйлин Меле, которая вела ежедневную светскую колонку «Сьюзи» в The Washington Post]. И в то время как Франк предпочитал видеться с Рудольфом наедине – «Меня совершенно не волновала светская жизнь», – Роберту больше всего нравилось в обществе тех, кого Мод называла «богатыми дамочками Рудольфа». «Он просто растворялся, стараясь привести всех в гармонию с Нуреевым», – заметила Виолетт Верди. Роберт был, как он прекрасно понимал, «рабом Рудольфа», но признает, что согласился на такую роль добровольно. Кроме того, как заметил Рудольф, «быть рабом значит, что делаешь что-то без удовольствия», а Роберт был очарован новой жизнью. «То были замечательные годы. Мне было двадцать пять, я колесил по всему свету, писал книги и любил быть с Рудольфом – не думаю, что что-то могло быть лучше». В летний отпуск в 1980 г. они снова отправились в круиз по греческим островам и побережью Турции на яхте Перри Эмбирикоса. Рудольф любил яхты; в отличие от огромного лайнера «Атлантис II», «Аспазия» была шлюпом, вмещавшем десять человек. В тот раз с ними были Гослинги, и Найджел отмечал особенно памятные образы Рудольфа: «В мятой соломенной шляпе, джерси и крошечных плавках он стоял в порту, любовался, как мальчик прыгал со скалы в воду, потрясая местных жителей, но сам того не ведая… Р. занимался у станка на палубе после заката, и на него глазели десяток ребятишек на пристани». Днем они плавали в пустынных лесистых бухтах и лазили вслед за Рудольфом по «фантастическим склонам», где присматривали места, на которых можно построить дом. Он уже решил, что в Турции, с ее грунтовыми дорогами и маленькими деревянными домами, «пахнет домом», и сказал Гослингам, что задний двор одного крошечного кафе – «заросший цветущими вьюнками, цыплятами и деревянными сараями» – очень похож на двор за его избой в Башкирии. Он изумлялся, сколько слов – в том числе имена его родственников – звучат по-татарски так же. «Фарида» – это «Фериде»; «Хамит» или «Хамитола» – очень распространенное имя; «Резеда» – это «Решиде»; «Гузель» значит «красивая», – говорила его турецкая приятельница Ясемин Пиринччиоглу. Он вспоминал Уфу всякий раз, как видел, что люди сидят на подушках на полу; крестьянки на ходу пряли шерсть или несли воду в двух котелках, подвешенных на палке, которую они несли на плечах, – «совсем как моя мать». Ближе к концу путешествия у них была одна крайне тяжелая ночь, когда Рудольф как будто решил напомнить всем о своем превращении из крестьянского мальчика в суперзвезду. Вместо того чтобы ужинать на яхте, как в предыдущие вечера, когда они ели дикого кабана, убитого капитаном, все отправились в кафе у воды вместе с командой, местным священником, директором школы и полицейским. Когда оказалось, что в меню ничего нет, кроме жирной рыбки и хлеба, Рудольф, который заметил более соблазнительную провизию в кафе напротив, внезапно встал и вышел. Как записал в дневнике Найджел: «Ужин закончился в полном замешательстве. Когда мы направились на яхту, мы прошли мимо Р., который в одиночестве сидел в своем кафе и доедал большую рыбину. Он заговорил было, но Эмбирикос, который тоже успел напиться, рявкнул ему, что это непростительно, заперся в своей каюте и не выходил, пока Рудольф через сутки не ушел… Р. просто сказал: «Он не заботился обо мне как надо». Он был одиноким героем байроновского типа, мизантропом, которому «равны падения и взлет, / Лишь бы из тех, среди кого живет / И разделять чью долю осужден, – Добром иль злом мог выделиться он». Однако подобные происшествия показывали и нигилизм, который все больше проявлялся у Рудольфа, сознание абсурдности общественных условностей. В тот отпуск он увлекался «Дневником писателя» Достоевского. «Таскал его повсюду, – вспоминал Найджел, – читал урывками на палубе, в каюте, на пляже, среди сосен и в горах», и книга подпитывала растущую в нем горечь по отношению к миру, убеждение, что и с ним, как с писателем, «обошлись несправедливо».

Всю жизнь Рудольф был убежден, что никому нельзя доверять. Теперь в число тех, кому он не доверял, вошли даже его ближайшие друзья[161]. Весной, впервые за тридцать два года, балетную труппу Парижской оперы пригласили на гастроли в Нью-Йорк, но только с условием, что вместе с труппой в качестве приглашенной звезды поедет Рудольф. Генеральный директор Юг Галл находился в кабинете, когда пришел представитель профсоюза в сопровождении Шарля Жюда. «Чарльз сел и сказал: «Если возьмете Рудольфа приглашенной звездой, мы не будем танцевать». – «Ладно, – ответил я, – я отменю гастроли. Члены профсоюза делали свое дело, но Чарльзу следовало сказать, что он в этом не участвует. После всего, что Рудольф для него сделал, я решил, что он настоящая свинья». Другие, среди них Жак Луайё, тоже считали Чарльза «настоящим предателем», но танцовщик настаивает, что у него не было другого выхода. «Я сказал Рудольфу: «Всего будет восемь спектаклей, и ты танцуешь в семи из них. При моем положении в Опере я не могу поддерживать такую систему». Жан Гузерикс тоже разрывался пополам. «Рудольф позвонил мне и сказал: «Вы предатель! На чьей вы стороне?» – и я ответил, что я на стороне большинства. Это ведь Парижская опера, а не «Нуреев и друзья». Но тот момент был для меня очень трудным». И все же Рудольфу их поступок лишь подтвердил то, с чем ему предстояло смириться: «Всегда предательство… предательство – да, как в «Паване Мавра». С его следующим крупным проектом в Метрополитен-опере тоже ничего не вышло. Он должен был дебютировать как режиссер в июле, когда вместе с Дэвидом Хокни и Джоном Декстером собирался возродить «парад «Русского балета», но поссорился с ними обоими из-за того, что Клайв Барнс назвал «дурацкими тематическими вставками» постановки[162]. Потом, в конце ноября, последовал по-настоящему «жестокий удар». Баланчин, который в 1981 г. ставил Фестиваль Чайковского, обещал включить в программу «Манфреда» и пригласил Рудольфа приехать в Нью-Йорк, чтобы отобрать участников балета. Это, как написал в дневнике Найджел, было «фантастической новостью, даже если критики не оставят от него камня на камне», тем более что самый эффектный премьер труппы, Питер Мартинс, вызвался танцевать попеременно с Рудольфом.

«28 [ноября]. Утром зазвонил телефон; после треска помех оказалось, что Р. звонит из Парижа, куда он только что прилетел. Я спросил, кого он подобрал для «Манфреда», и он ответил: «Ничего не получилось». Судя по тому, что я разобрал, он как будто сказал, что «Баланчину балет не понравился»… Судя по всему, он видел отрывки репетиции, снятые на 8-мм пленку – не очень хорошее руководство! Откровенно говоря, я всегда считал этот балет странным выбором – «Манфред» совершенно противоположен «Нью-Йорк Сити балету», и по стилю, и по настроению, и по содержанию».

Барбара Хорган предполагала, что Рудольф «должно быть, уговорил м-ра Б., что балет хороший, и поэтому Баланчин предложил посмотреть фильм. В конце концов, что он мог сказать: «Я не хочу даже думать об этом?» Кто знает, он мог оказаться шедевром!» Но Баланчин, чья преданность Чайковскому граничила с фанатизмом, явно решил, что невнятный «Манфред» Рудольфа очернил священную партитуру. Тем не менее он дошел до того, что предложил Рудольфу выбрать исполнителей, что было, по словам Найджела, «настоящим садизмом». «Помню, как он сидел в машине и рыдал, как маленький, – говорит Роберт Трейси. – Баланчин снова его отверг»[163].

Месяц спустя «самыми большими предателями» стали представители «Королевского балета». Он расстроился из-за того, что отложили новый балет, созданный Хансом ван Маненом специально для него, и жаловался Найджелу, что руководство «играет с ним в Микки-Мауса». Найджел истолковал его слова как то, что руководство играет с ним в кошки-мышки. Рудольф позаботился о том, чтобы о происходящем узнала Нинетт де Валуа. Он послал ей сообщение: «Недавно произошел раздел, это будет означать развод – с опекой над детьми!» (его постановки «Баядерки» и «Раймонды» для «Королевского балета»). Кроме того, его огорчило решение лондонской труппы «Фестиваль балет» не ставить «Манфреда» в 1981 г., и, озвучив свое возмущение недавно назначенному директору, Джону Филду, ему удалось «за месяц восстановить против себя обе труппы». Через Горлински Джон Тули передал Рудольфу: «Ни один хореограф не захочет ставить для тебя балет», и сразу вслед за этим последовало письмо от Иржи Килиана из Танцевального театра Нидерландов. Описав на трех страницах, как в 1967 г., когда он уехал из Чехословакии в Англию, выступления Рудольфа стали для него «источником вдохновения на много лет вперед», хореограф тем не менее оставался непреклонен в своем решении. «Странно, что любовь и уважение, которые я к вам испытываю, делают невозможной нашу совместную работу. Это кажется парадоксальным, но это правда… Я бы чувствовал себя совершенно несвободным, и мне пришлось бы постоянно чувствовать себя студентом рядом с учителем, что совершенно неверные отношения танцовщика и хореографа».

В начале 1981 г. Рудольф серьезно подумывал об отставке. Он сказал Найджелу, что хочет попросить Аштона создать для него новый балет – лебединую песню. «Он видел, как я начинал, так что будет хорошо, если он сможет меня проводить». В последующие недели он несколько раз упоминал о том, что перестает танцевать, сказав, что ему «лучше справиться с этим», и гадал, не «распадется» ли он в результате. Конечно, нерешительность начала сказываться на нем. В марте, за ужином в доме Чарльза Марленда, Рудольф страшно напился и стал агрессивным. Гости, разинув рты, смотрели, как ситуация накаляется. Танцовщик швырнул стаканом в картину и заревел: «Горите все в аду!» – а потом, шатаясь, ушел в ночь.

Чарльз, который выбежал за ним и отвез его назад, на Виктория-Роуд, по словам Найджела, «проявил чудесное великодушие в связи с причиненным ущербом». Он привык к такому поведению Рудольфа, который, вскоре после того, как они познакомились в 1960-х, швырнул в него содержимое своего туалетного столика. Правда, и сам Чарльз не был свободен от приступов злобы. Однажды в одной газете ему приписали «свойственную всем уроженцам Ольстера предрасположенность не прощать тех, кто ему перечил». Правда, с Рудольфом Чарльз всегда был великодушен и, хотя часто бывал «обижен и задет», по-прежнему охотно предоставлял себя в распоряжение танцовщика. «Может быть, я больше хочу быть тебе полезен, чем ты хочешь или тебе нужно, или ближе, чем приемлемо для такого одиночки, как ты. Как бы там ни было, достаточно сказать, что я сделаю для тебя что угодно. Я люблю тебя… вроде бы!»

Для Рудольфа такое постоянное стремление угодить было таким же удушающим, как и вездесущность Чарльза. Он всегда находился рядом – или подслушивал («немного сомнительно», по мнению Найджела) во время стычки во Дворце спорта с Макаровой, или доходил до того, что шел по следам Рудольфа в сексуальных гетто Нью-Йорка. «Как еще лондонский банкир обнаружил сцену с грузовиками в Вест-Сайде? Не могу поверить, что он искал там «Куин Элизабет»! Чарльз любил балетные сплетни и блеск танцовщиков, но само искусство оставляло его равнодушным. «Он часто приезжал в Оперу, выпивал два бокала шампанского, занимал место и через три минуты уже похрапывал, просыпаясь только от аплодисментов». Между ними существовала определенная близость («Чарльз напоминал слишком заботливого старшего брата»), но больше всего Рудольф ценил в дружбе Чарльза выгоду. На него не только можно было положиться в том, что он позаботится о Мод и Найджеле. Он был весьма проницателен в финансовых вопросах.

Но летом 1980 г. стало очевидно, что сам Чарльз переживает серьезные финансовые трудности, и напряжение сказалось на его здоровье. В апреле 1980 г. Найджел описывал его в письме как «тонкого и бледного, что означает, наверное, любовь – а может быть, он сидит на диете, что так же плохо», но в апреле следующего года Чарльз слег. В ночь на пятницу, 14-го, он запланировал большой прием по случаю своего пятидесятилетия, но сумел выйти к гостям совсем ненадолго. «Мы все в тот вечер поняли, что у него что-то серьезное, – говорит Тедди Хейвуд. – Он никогда ничем не болел». Через две недели Чарльза увезли в больницу с инфекционным мононуклеозом, плевритом и пневмонией.

Весной 1981 г. в Калифорнии и Нью-Йорке врачи заметили рост числа пациентов с редкой легочной инфекцией: пневмоцистной пневмонией. В то же время относительно доброкачественный вид рака, саркома Капоши, распространенное явление у пожилых людей, стал поражать молодых людей в гораздо более агрессивной форме. В июне общественность заговорила о новой «чуме», поразившей американских гомосексуалов, хотя названия у болезни еще не было. Озабоченный слухами, Рудольф, который тогда вел переговоры о художественном фильме «На виду» (Exposed)[164], отказался делать анализ крови, который требовался для страховки. («Мой врач пошлет вам документы для страховой компании», – обещал он режиссеру Джеймсу Тобэку.) Если раньше статьи о «раке геев» выходили лишь в специальных медицинских журналах, теперь они появились в центральных журналах и газетах, сея панику в соответствующих барах и банях Нью-Йорка и Сан-Франциско содержащимся в них посланием: «Безопасность дает только воздержание».

Рудольф не собирался менять свои сексуальные привычки. В то лето он повсюду носил с собой путевые записки Флобера и письма из Египта, в которых молодой писатель описывал свою поездку 1849 г. – период, насыщенный всяческими пороками. «Говоря о гомосексуалистах-проститутках, – писал Флобер своему близкому другу Луи Буйе, – здесь это весьма распространено. Открыто признаются в содомии, об этом говорят за столом… Такие вещи случаются в банях… жаришь своего парня в одной из комнат». Рудольфа страшно возбудила откровенность Флобера. «Эти письма просто фантастика, да? Разве они не замечательные?» – восклицал он во время интервью Элизабет Кей. Его восхищало не только то, что Флобер оказался «как вы это называете? Непристойным!», но и то, что путешествие писателя почти точно повторяло круиз по Нилу, который недавно совершили они с Дус. «Внезапно натыкаешься на те же чувства, сантименты, людей, цвет страны, эротику всего, по-прежнему все то же самое». В «Романтической агонии» Марио Прац указывает, что Флобер едва ли тешил себя иллюзиями по поводу того, каков истинный смысл его желания путешествовать по «развратному, кровавому Востоку». «Его волновало, как дать выход, «удовлетворить темную сущность». Такие позывы Рудольф понимал очень хорошо. «Секс был для Флобера освобождением… освобождением», – говорил он в интервью 1981 г., и, словно приравнивая «венерические сувениры» Флобера с губительным сексуальным климатом последнего времени, его голос «уныло» упал, когда он повторял последнее слово.

В июле Рудольфу позвонила Гузель, дочь Розы, и сообщила, что она на Западе. Она вышла замуж в Ленинграде за студентагеолога из Эквадора, и, как только очутилась в Кито, сразу подала заявление о визе в США. Так как в прошлом она состояла в КПСС, ее сочли нежелательной, но после телеграммы в американское посольство от государственного секретаря Служба иммиграции и натурализации предоставила ей визу. 21 июля миссис Валаресо, «племянница артиста балета Нуреева», симпатичная 19-летняя молодая женщина с фамильными высокими скулами и миндалевидными глазами, прилетела в Сан-Франциско, а 12 августа прибыла в Нью-Йорк. Гослинги, которые тогда жили в «Дакоте», никогда не видели Рудольфа таким нервным, когда он ждал встречи с племянницей, которую в последний раз видел в аэропорту младенцем на руках у Розы.

«Мы откупорили бутылку шампанского… Долго болтали. Р. был оч. сдержан, когда она ушла. «Должно быть, она уже решила, что будет делать». Обеспечив ее финансово, он дает ей понять, что не может/не хочет взять ее под свою опеку. (Он как раз уезжает в Майами, Пуэрто-Рико, Каракас, Верону, Стокгольм и т. д.!) Он говорит, что не возражает против того, что она делает, лишь бы она где-нибудь училась. «Даже шитью, если нужно». Он считает, что в НЙ ничего хорошего ее не ждет. Она тихая, замкнутая, возможно упрямая. Предвижу конфронтации».

Гораздо больше Рудольф беспокоился о Найджеле. Осенью 1980 г. он перенес операцию на мочевом пузыре, и с тех пор его здоровье резко ухудшалось. Вскоре у него нашли рак печени, и хотя ни он, ни Мод ни разу не упомянули о том, что это конец, Рудольф инстинктивно боялся самого худшего. «Мне нелегко говорить об этом, – сказал он Руди ван Данцигу, когда они встретились в последний раз, – но если хочешь повидаться с Найджелом, тебе придется поспешить. Он умирает от рака». В сентябре 1981 г., когда Рудольф и Гослинги жили на частном острове Ниархоса, Спецопула, стало ясно, что Найджелу очень больно, но оба понимали, как мало осталось времени, и почти всю неделю работали над новым проектом. Рудольф задумал балет по «Кавалеру роз» Штрауса, и Найджел начал либретто, обсуждая каждую сцену, когда они вместе сидели на террасе, слушая «нескончаемые вальсы, которые лились из кассетника Рудольфа», или крича, чтобы расслышать друг друга, перекрикивая рев вертолета Ниархоса, на котором перевозили Рудольфа в Афины на спектакли и обратно. Уже думая о хореографии, Рудольф попросил Тессу, которая собиралась к ним приехать, привезти доску для китайских шахмат, чтобы он на ней планировал выходы и уходы танцоров. Из этого ничего не вышло, так как зять Штрауса не дал разрешения использовать партитуру для балета, но на той же неделе появился еще один замысел. Найджел заметил, что Ниархос похож на Просперо – король острова, «волшебного святилища», и может наколдовать почти все, что захочет, – так в голове у него забрезжила новая идея.

25 ноября 1981 г. Найджел записал в дневнике, что «Королевская опера» «сдалась на требования Р.», предложив ему несколько спектаклей «Лебединого озера» и «Баядерки». Научившись ничего не ожидать от администрации, «кроме ведра дерьма», Рудольф решил вести себя с ними цинично. Это просто «еще один город, еще одно место, еще одна труппа», как он равнодушно сказал Барри Норману на передаче Би-би-си «Омнибус», которую сняли в честь его возвращения. Однако наедине, несмотря на то, что он недавно говорил Найджелу, что «Королевский балет» – «труппа с ошпаренными яйцами», он радовался перспективе поставить свое Царство теней «с новой командой». Со своим замечательным сплавом пластичности Кировского балета и точности «Королевского балета» «Баядерка» была произведением, которое больше, чем какое-либо другое, раскрывало его влияние на английский балет. В 1960-х благодаря балету стали звездами три солистки (Линн Сеймур, Мерл Парк и Моника Мейсон), а кордебалет признали лучшим в мире. На сей раз он выбрал на роли главных Теней Брайони Бринд, Равенну Такер и Фиону Чедуик, а на второй спектакль выбрал 21-летнюю Бринд на роль Никии. Солистка, которая совсем недавно начала танцевать ведущие роли, она была слишком высокой для Рудольфа, однако ее лиричность и русская пластика прекрасно дополняли его; их руки естественно соединялись в художественные узоры, как у Фонтейн и Нуреева. При лебединой шее, рыжеватых волосах и стройных, идеально выворотных ногах Бринд была красивой танцовщицей, нервной, как породистая кобылка. Коллеги следили, как она расцветает под руководством Рудольфа. Его вера подхлестывала ее на такие технические подвиги, на которые никогда еще не отваживались английские балерины.

Однако для молодых танцовщиков приезд великой звезды стал чем-то вроде спада. Впервые наблюдая за ним в классе, они видели «старика – и мы в самом деле думали о нем как о старике», практически без какого-либо мышечного тонуса. «Но потом произошло превращение, – вспоминает Брюс Сэнсом. – Рудольф настолько владел своим телом, что мог насильно привести себя в форму». Сэнсом, вместе со Стивеном Бигли и Стивеном Шеррифом, принадлежал к новому поколению одаренных, красивых молодых людей, кому Рудольф начал оказывать особое внимание. И, боясь, что вся труппа в целом окажет ему холодный прием, он был очень растроган их реакцией. «Они были чудесными и как будто излучали любовь… Не знаю, долго ли это продлится, но оно было»[165].

Возобновление дружеских отношений лишь усилило разочарование Рудольфа из-за того, что в 1986 г., когда Норман Моррис ушел на пенсию, его не назначили директором. Его возвращение в «Королевский балет» точно совпало с кульминацией переговоров о посте директора балетной труппы Парижской оперы, где ему предлагали четко оговоренный контракт. «Я не сомневался, что Рудольф станет просвещенным и вдохновляющим руководителем «Королевского балета», но боялся, что многие его преимущества сойдут на нет, если он продолжит танцевать», – говорит Джон Тули. Так как Рудольф намерен был выступать и дальше, он отклонил приглашение. «Париж не оговаривал ограничений, что позволяло ему и руководить, и танцевать».

За десять лет до того Рудольфа спросили, хочет ли он возглавить балетную труппу Парижской оперы. «Да, почему бы нет! – ответил он генеральному директору Парижской оперы Рольфу Либерману и Югу Галлу как-то вечером за ужином. – Но только с условием, что вы уволите по меньшей мере пятьдесят процентов танцоров и я привезу пятьдесят процентов из Лондона». Как выразился Галл, это стало «концом вопроса». Конечно, до выборов Франсуа Миттерана в мае 1981 г., когда снова всплыл вопрос, что делать с Оперой. После ухода Либермана в 1979 г. театр переживал кризис самовыражения: на посту директора сменилось несколько человек, и министр культуры Жак Ланг искал личность, которая могла бы влить в балет новые силы. Тогда во французской политике царил оптимизм – то время один обозреватель назвал «экстазом социализма», – и говорили, что Ланг хочет переименовать свой пост в «министра культуры, красоты и ума». Мысль о том, что Оперу возглавит звезда величины Нуреева, вполне сочеталась с таким настроением, и начались серьезные переговоры. Когда Советский Союз попытался «пригрозить вето», Ланг передал вопрос на президентский уровень. «Все хорошо, Миттеран согласен», – был вердикт, но предстояло еще выполнить условия Рудольфа. Он настаивал на приглашении иностранных педагогов, обустройстве студий, обязательных классах, контракте, который позволил бы ему выступать еще пять лет. Кроме того, он хотел, чтобы по контракту он мог жить в Париже не более шести месяцев в году. Изложив все это генеральному инспектору по балету Игорю Эйснеру, перед прощанием Рудольф вызывающе процитировал из «Аиды»: «Ritorna vincitor! Возвращайся, когда победишь!»

В марте 1982 г. казалось, что вопрос с назначением решен, – его оставалось официально подтвердить в феврале следующего года, – но Рудольф невольно испытывал серьезные сомнения, соглашаться ему или нет. «Когда я об этом думаю, у меня внезапно возникает странное чувство в… как это называется? – селезенке, – говорил он Найджелу. – Конец молодости и все такое!» Тем не менее такой шаг был бы логичным. Барышников стал директором «Американского театра балета»; Эрик собирался стать директором «Национального балета Канады»; и для Рудольфа в конце концов оказаться директором балетной труппы Парижской оперы, в городе, где он остался на Западе, казалось соблазнительной симметрией. Найджел пытался его убедить: «Похоже, идея неплохая. Можешь сделать из нее самую лучшую труппу в мире, ведь НЙСБ и «Королевский балет» увядают… Так или иначе, это интересно – и по-моему, тебе будет полезно переключиться; возможно, лучше на два года раньше, чем на два года позже (я, конечно, не думаю о внезапном полном уходе со сцены, только об отборе определенных ролей)».

В то время Найджел начал проходить курсы облучения, и Рудольф, который (через Горлински) предложил оплачивать специалиста за свой счет, старался видеться с ним как можно чаще. В феврале, приехав на Виктория-Роуд из Рима в 2.45 ночи, он сидел и разговаривал с Найджелом до четырех утра, а через два часа проснулся, чтобы успеть на восьмичасовой рейс в Цюрих, оттуда полетел в Копенгаген, репетировал, танцевал и вернулся на частном самолете, снова оказавшись у Гослингов около двух «и очень весело проболтал до четырех». Когда Найджела в начале марта положили в больницу Святого Фомы, Рудольф в панике немедленно связался с Уоллесом: «Он хотел, чтобы я поехал в Лондон и посмотрел, что можно сделать для Найджела; возможно, привезти его в Нью-Йорк, потому что в то время мы считали, что в американских больницах лучше лечат рак. Но, как только я приехал, я сразу понял, что Найджел так плох, что не перенесет трансатлантический перелет».

Вместо этого Уоллес уговорил врачей позволить ему взять рентгеновские снимки и карту Найджела; поздно ночью он приехал в аэропорт Хитроу, чтобы передать все с курьером на утреннем «Конкорде». В нью-йоркском аэропорту имени Джона Кеннеди посылку принял шофер Ниархоса, который затем «отвез все лучшему консультанту в Нью-Йорке», который, как оказалось, мог помочь не больше, чем лондонский консультант: к тому времени процесс метастазирования у Найджела зашел слишком далеко. Понимая, что конец близок, и тронутый любовью и заботой друга, он в последний раз написал Рудольфу «не для того, чтобы сказать спасибо и т. д. (для этого я слишком по-британски сдержан)», но напомнить ему, насколько благословенной была его жизнь.

«9 марта 1982 г.

Руди, мой любимый маленький пряничек! Я так часто хотел написать из больницы, но мне не хватало сил – и потом, всегда был сильный поддерживающий голос из Бостона, который помогал мне держаться… Наверное, я размягчился из-за всего этого… и лекарств, но вот я понял, что лежу, оглядываясь назад (отчего у меня всегда немеет шея) и думаю, каким я всегда был невероятным счастливчиком… Избалованное и счастливое детство, крошечная изящная мама, которую я обожал, добрый надежный отец, который почти не интересовался мною и позволял мне заниматься тем, чем я хочу. Непыльная работенка на войне, потом счастливый случай позволил мне заняться тем, что мне идеально подходило, а потом… остальное ты знаешь, я каким-то образом приобрел семью, куда входят Мод, Николас и ты, – это совершенно невероятно. Больше всего мне нравится в тебе, что ты был такой посылкой с сюрпризом: шансы, что ты появишься из Уфы, равнялись одному к нескольким миллионам… ты мое самое чудесное чудо, как ты знаешь. (Как ни странно, первый абзац, который я написал о тебе, когда ты оказался здесь мальчиком, описывал тебя как «необычайно экстраординарного».) Если бы можно было перевести часы на сорок лет назад, чего бы мы только ни натворили вместе! Ну вот – я становлюсь сентиментальным; но то, что ты звонишь, думаешь и заботишься, в самом деле фантастически мне помогло…

Еще несколько «Баядерок», и я был бы в норме… Знаю, я давно прошел мою [неразб.], поэтому шлю тебе самое крепкое и любящее объятие. Н.

P. S. Делакруа – фантастика! Отголоски Флобера здесь и там. Читаю письма, но лучше всего дневник. Не могу купить здесь издание в мягком переплете, иначе послал бы его тебе».

Рудольф ничего не говорил о письме, но через несколько дней просто в разговоре упомянул, что он начал читать дневники Делакруа. Так, по мнению Найджела, Рудольф говорил ему, что он прочел его «сентиментальное» прощание. Вместе с тем Рудольф был совершенно очарован, потому что в то время открыл для себя еще одну родственную душу из XIX в. Не только ориентализм, литературный ум и бурная чувственность связывали их обоих с Байроном, но и их общий интерес ко злу: Делакруа иллюстрировал самые сатанинские стихи поэта, как и самые мрачные сцены из «Фауста». Читая у Марио Праца главу «Метаморфозы сатаны», Рудольф все больше поддавался мысли, что он, возможно, потомок мильтоновского сатаны – харизматичного архангела, чья разрушенная статуя казалась танцовщику отражением его самого в зрелом возрасте, когда роскошь и героическая энергия уменьшились, и все же он стоял, «горделиво возвышаясь» над остальными.

В начале года он просил Найджела поискать картину Фюссли «Сатана», и когда «пропавший» шедевр Фюссли, иллюстрация к «Потерянному раю», в 1988 г. всплыла на аукционе «Сотби», Рудольф купил ее за 770 тысяч фунтов (более миллиона долларов – почти втрое больше, чем низшая отправная цена). Теперь он считал себя, как Фиона Маккарти писала о Байроне, «человеком, грандиозно и роковым образом порочным, который жил так бурно и грешил так вопиюще, что он, и он один, был обречен на месть богов». Друзья вспоминают, каким одержимым он был понятием вины. «Он все время говорил об этом, – сказал Нико Георгиадис. – Он как будто смирился со своим падшим состоянием, проповедуя в центральной прессе: «Бог наступил»… «Ты получаешь то, что заслуживаешь…»

В апреле Найджел, лежавший в больнице Святого Фомы, боялся за Рудольфа, который почти ежедневно звонил ему с набережной Вольтера: «Голос у него не очень радостный, он спит, беспокоится, по-моему, о парижской работе».

Найджел так и не узнал, как Рудольф в то время боялся за свое собственное здоровье. Тьерри Фуке, недавно назначенный балетный администратор, находился с Рудольфом, когда ему позвонили и сказали, что его молодой канадский друг только что умер, и у него нашли все симптомы новой болезни. «Я сразу понял, что он очень встревожен. Он боялся за себя».

Теперь Рудольф понял, как важно найти тактичного врача в Париже, и в конце января Чарльзу Марленду удалось помочь ему в этом. После спектакля в Опере он познакомился с Мишелем Канеси, свежим молодым человеком, который недавно открыл свою практику, окончив курс по дерматовенерологии. Все вместе отправились ужинать, и, так как Мишель хорошо говорил по-английски, они с Чарльзом разговаривали почти весь вечер. Имя Рудольфа не всплывало, но на следующее утро Чарльз позвонил врачу и попросил его немедленно приехать на набережную Вольтера, так как Рудольф Нуреев хочет проконсультироваться с ним по медицинскому вопросу. Взволнованный Мишель отменил предыдущую запись и поехал в квартиру, где его встретил Чарльз и отвел в спальню, где познакомил со звездой. «Это была симпатия с первого взгляда, – говорит он; пока они разговаривали и смеялись, он взял у Рудольфа кровь на анализ. – Он вел очень активную сексуальную жизнь и хотел, чтобы я проверил его на сифилис». Анализ оказался отрицательным, и, хотя о «раке гомосексуалистов» не упоминалось ни тогда, ни накануне, Чарльз проявил необычайную интуицию, выбрав Мишеля Канеси. Тогда молодой врач работал в особом отделении болезней, передающихся половым путем, в Институте Верна, он принадлежал к малочисленному сообществу парижских врачей, которые начали готовиться к наступлению новой чумы. «Мы сказали: «Это в Америке, но оно должно прийти в Европу, так что мы должны готовиться». Тогда мы не знали, что мы находимся в начале чего-то невероятного». До того антибиотики делали гомосексуалов-мужчин неуязвимыми перед тем, что Эдмунд Уайт называет «пуританской угрозой» в виде таких венерических болезней, как сифилис и гонорея. Но состояние, которое начали называть «гей-связанным иммунодефицитом», не поддавалось никакому лечению; как болезнь распространялась, тогда тоже не понимали. Тесса Кеннеди вспоминает, что примерно в то время у нее состоялся серьезный разговор с Рудольфом. «Он подробно расспрашивал: знаю ли я, как она передается? Я ответила: «Рудольф, ты должен быть осторожен!» А он просто смотрел на меня, ничего не говоря».

Ночью в середине мая, когда Рудольф прилетел в Лондон, Тесса отвезла его прямо в больницу Сейнт-Томас повидаться с Найджелом. «Уже в машине я поняла, как он боится этой встречи. Она его просто парализовала». Мод, которая была с ними, объясняет, в чем дело: «Рудольф никогда в жизни не был в больнице – никогда! Он ужасно боялся болезни; не хотел даже говорить о ней. Он не говорит даже о собственных травмах, и он терпеть не может, когда ему рассказывают о болезнях других. Он всегда отвечает, как будто он черствый человек, но на самом деле все потому, что он испытывает ужас перед болезнью».

Дело усугублялось сознанием: скорее всего, он видит Найджела в последний раз. «Я как будто теряю родного отца – и даже более того», – признался он Руди ван Данцигу. Но Найджел находился «в невероятной форме», шутил о том, какой вид на Биг-Бен открывается из окна: «Лучшие прикроватные часы, о которых только можно мечтать!» Ему удалось сделать визит почти радостным, а когда Рудольф и Мод уехали на Виктория-Роуд, он умолял ее забрать Найджела домой. «Но я ответила: «Нет, врачи считают, что здесь ему лучше». – «Ну, тогда я не уеду». – «Нет, ты должен, – сказала я. – Сейчас твой единственный отпуск, а мы не знаем, сколько проживет Найджел». И Рудольф уехал на следующее утро, оставив Мод на попечение Чарльза Марленда – «скалы, на которую я могу опереться».

21 мая она провела весь день и вечер у постели Найджела, а около полуночи ее разбудила медсестра, которая сообщила, что ее муж только что скончался. «Потом пришел Чарльз. Он заранее попросил персонал позвонить ему, как только это случится – в любое время». Остаток ночи она провела на Тревор-Плейс, а Чарльз позвонил Рудольфу и сообщил новость.

Он успел вернуться в Лондон; раньше он ни разу не был на похоронах. Церемония проходила в уродливом пригородном крематории в Рохамптоне, где одна кремация следовала за другой. Тристрам Холленд вспоминает, что видел Рудольфа, съежившегося в большом черном пальто, когда все ждали у часовни, когда закончится предыдущая служба. «Потом мы вернулись на Виктория-Роуд, и он все бродил вокруг кухни, бледный и отстраненный; очевидно, он не знал, что с собой делать. Потом помню, как он сидел на диване, очень тихо обедал, а все остальные ходили туда-сюда. Наверное, тогда он впервые не был в центре всеобщего внимания в том доме».

После смерти Найджела Рудольф почти сразу попросил Мод переехать к нему. Когда она объяснила, что не хочет покидать дом на Виктория-Роуд, который хранит столько воспоминаний, он ответил: «Тогда я тоже остаюсь». – «Так он и поступил, – говорит Мод. – Больше он не вернулся жить на Файф-Роуд». У них был необычный союз. Клер поселилась наверху, чтобы готовить и вести дом, южноафриканская подруга Мод по прозвищу Крошка занималась покупками[166], а Луиджи спал в комнатке рядом с комнатой Рудольфа на первом этаже. Комната Рудольфа с разбросанными по вытертому ковру одеждой, книгами, видеокассетами и кассетами выглядела как комната школьника. Единственным признаком звездного статуса обитателя были старинная икона на одной стене и портрет Екатерины II над камином. Но теперь Рудольф сделал там свою лондонскую базу; там постоянно стоял его массажный стол; маленькая современная клавиатура пианино с трудом умещалась на заваленном столе; его одежда, все необходимое для тренировок и костюмы с трудом уместились в узкий гардероб и комод. Почти все то лето он провел на Виктория-Роуд. Каждый вечер он выступал в «Колизее» и брал с собой Мод.

«Он тихо усаживал меня в ложе с Шандором Горлински, чтобы я была не одна. Помню, однажды я пошла за кулисы, потому что потом мы собирались поехать ужинать, и ко мне подошел один из танцовщиков постарше и обнял меня. Конечно, я расплакалась, а Рудольф просто взял меня за руку и утащил в свою гримерку, где я сидела, пока он снимал макияж, – он меня просто спас. А как только закончился сезон, он взял меня с собой в Нью-Йорк – на «Конкорде», на котором я раньше никогда не летала… Он действительно был со мной в самый ужасный год моей жизни».

До тех пор Мод всегда держалась немного на заднем плане. Это Найджел разговаривал с Рудольфом по телефону и писал ему письма; Мод лишь иногда приписывала несколько строк внизу. Однако после его смерти осталась только Мод, которая стала означать для Рудольфа «дом». Их отношения стали более нежными, чем с кем бы то ни было другим. «Не могу передать, сколько любви он мне дарит, – писала она Грегори Кингу. – И как он добр ко мне, как мягок – очень немногие знают о такой стороне его натуры».

Однако со святым всегда соединялся грешник. В сентябре Франко Дзеффирелли пригласил танцовщика в Позитано, где он должен был получить награду от городка. Режиссер все лето провел, занимая друзей в своем идиллическом доме на Средиземном море (на той неделе в число гостей входили кинозвезда Грегори Пек, голливудский продюсер Дайсон Ловелл и драматург Кристофер Хэмптон). Стоящая на скале над заливом, «Вилла Тревиль» состоит из трех отдельных домов, в одном из которых останавливались Дягилев с Нижинским. По слухам, русский владелец приказал снести внутренние стены и поправить пол, чтобы танцовщик мог репетировать. Рудольф с раздражением понял, что в «Красном доме» поселили не его, а Пека с женой, и все же казалось, что он в хорошем настроении. Хэмптон вспоминает его озорную выходку на церемонии вручения, когда, во время бесконечной речи мэра на итальянском он играл с рулеткой, которая висела у него на поясе, «растягивая ее и демонстрируя огромный размер своего члена». После торжественного ужина, когда они вернулись на виллу на моторной лодке Дзеффирелли, Рудольф остался позади, на скалах, «как мы все решили, чтобы заняться любовью». На следующий вечер хозяин повез всех в ресторан в городке, где намеренно отсадил Рудольфа от французского юноши, которого он домогался, любовника одного из друзей Дзеффирелли. Затем все на лодке вернулись обратно, и Рудольф, ожидавший «больше того же самого», прятался позади. Когда через 45 минут пришел Луиджи (он не поплыл на лодке, а вернулся на виллу пешком, кружным путем), он застал Рудольфа в ярости. Не только сорвалось свидание, которое он задумал, но и ворота, ведущие к вилле, оказались запертыми. «Он был как ураган. Что бы ни стояло у него на пути – пиф-паф! – он начинал уничтожать».

В террасированном парке при «Вилле Тревиль» – настоящий райский сад с пиниями, кактусами и каскадами бугенвиллей и свинчатки – имелась крутая каменная лестница, которая вела на пляж. Симметрично через определенные интервалы стояли восьмифутовые пифосы, критские вазы в стиле Али-Бабы, в которых росли экзотические кустарники, и Рудольф начал крушить их, оставляя за собой мешанину земли, вырванных с корнем растений и терракотовых осколков. Набросившись на Дзеффирелли, который играл в пинг-понг и не собирался извиняться, Рудольф поднял тяжелый металлический стул и швырнул его, «едва не задев Франко». Затем он ворвался в главную гостиную, схватил карниз для штор и начал с его помощью бить коллекцию майолики, выставленную вдоль одной стены. Услышав шум, туда ворвался Кристофер Хэмптон, и Рудольф, остановившись на миг, произнес иронично, с вежливостью Дживза: «А, добрый вечер!»[167]

Больше не было сказано ни слова. Рудольф ушел в свою комнату и начал швырять разные предметы из окна. Тут пришел Дзеффирелли, взяв с собой в качестве подкрепления одного бывшего футболиста, и набросился на Рудольфа. Вмешался Луиджи; он попытался их растащить, но в драке поранился, и его белый костюм оказался весь в крови. «Руди, – сказал я, – пошли! Немедленно!» Схватив их вещи, Луиджи вышел в город, чтобы найти водителя, который привез их из Рима, а Рудольф, в узких шортах и сапогах на высоком каблуке, в одиночку спускался по горной дороге. «За мной, пони!» – обратился он к своей сумке на колесах, волоча ее за собой.

Дайсон Ловелл описал, как, когда он отпер калитку, чтобы впустить Рудольфа, танцовщик, желая продемонстрировать свое презрение к гостеприимству Дзеффирелли, сел испражняться на каменных ступенях. Однако Луиджи настаивает, что ничего подобного не было. «Все старались раздуть историю больше, больше, больше. Ладно вам – такое вовсе не в духе Нуреева». Но Хэмптон подтверждает, что это случилось – предположительно – до прихода Луиджи. «И я слышал, что говорил об этом Рудольф». Однако еще более шокирующим в этом бесславном эпизоде, по словам Хэмптона, было то, как танцовщик демонически проклял дом Дзеффирелли, уходя; он обернулся и демонстративно показал указательный палец и мизинец, сделав «рожки». «Вот что по-настоящему расстраивает Франко».

«Возможно, ни один человек, добившийся успеха, не был более примитивным или более утонченным, – написала Элизабет Кей. – Он был жестоким и нежным, одухотворенным и чувственным. В пределах нескольких минут он способен был напомнить Христа на кресте и Мефистофеля». И снова Рудольф с помощью танца исследовал подобные противоборствующие порывы в себе самом. По мере того как картина балета по мотивам шекспировской «Бури» обретала форму у него в голове, он решил: Ариэль и Калибан должны представлять противоборствующие стороны характера Просперо. Впервые пара должна была выходить из плаща волшебника, как будто они родились из его тела. Дух воздуха с белым лицом, похожим на Пьеро, Ариэль в исполнении Рудольфа кувыркается и танцует на проволоке над головой своего хозяина, в то время как Калибан с лицом, испачканным черным, выходит, подобно фекалиям, между ног Просперо. Не воспринимая попытки Просперо обучить его, он остается «дьяволом, прирожденным дьяволом… творением тьмы», в то время как Ариэля Рудольф видит воплощением «высшего духа» волшебника, его «лучшей части, которая его сдерживает». Когда Просперо собирается убить брата, Ариэль, появившийся вовремя, выхватывает посох из его рук, совсем как Итуриэль, архангел на приобретенной Рудольфом картине Фюссли, неожиданно нападает на сатану, не давая ему исполнить свои зловещие замыслы. «Буря», – как Рудольф сказал на интервью, – не то, что происходит извне, а скорее внутри. Просперо насылает Бурю. Он в гневе. Ему надо что-то преодолеть». Когда его попросили прояснить его концепцию, Рудольф явно анализирует собственное состояние рассудка: «Ну… по-моему, он зашел в темный лес. По-моему, его возраст… ему сорок с чем-то… Конец желаний, конец всему. Это неприятное время».

«Буря», посвященная Найджелу и поставленная «Королевским балетом», – первая крупная работа, которую Рудольф осуществил без помощи своего наставника, хотя он «расспрашивал» его по некоторым аспектам. Он видел и восхищался балетом Тетли 1979 г., поставленным для труппы «Балет Рамбер», но решил, что тот Просперо недостаточно рельефен; ему хотелось придать этой одинокой, обособленной фигуре романтическую центрированность байроновского героя. Шесть недель, которые он провел, работая над либретто на Виктория-Роуд, прошли на удивление легко, поскольку «Буря», в высшей степени изобразительный спектакль, поставленный волшебником, – куда более подходящий источник для балета, чем «Манфред». «Строгий, энергичный, сосредоточенный до загадочности», по словам Анны Бартон, он вытягивает из зрителей такого рода художественную реакцию, спровоцированную танцем, когда все разделяют ту же «ауру суггестивности… значение одновременно неодолимое и таинственное». Бартон продолжает: «Наверное, больше, чем в любом другом произведении Шекспира, это драма, сквозь которую актеры могут пройти молча и все же передать почти всю ее сущность… Не следует забывать и о вездесущем музыкальном фоне, большом количестве песен в пьесе, и манере, в какой они привлекают к себе и передают эмоции, которые невозможно выразить одними словами… Даже комические сцены… по сути, невербальны».

Как с «Ромео и Джульеттой», когда он хотел объяснить, что происходило до начала пьесы, Рудольф начинает свой одноактный балет с пролога, действие которого происходит в Милане перед изгнанием Просперо. Пока он стоит один, в короне, в его голове прокручивается фантасмагория событий, галлюцинаторный взгляд в прошлое, которое Рудольф заимствует из чрезвычайно насыщенного «Гамлета» Роберта Хелмпана. Увертюра Чайковского «Буря» начинается, когда Просперо уже в ссылке, но Рудольф, желая зловещую музыку, которая намекает на двуличие придворных, предваряет ее фугой, дивертисментом и полонезом. «Сначала я не хотел трогать полонез, потому что Баланчин поставил [его] в «Тему с вариациями»… поэтому мне надо было сделать что-то больше и лучше». Это вдохновило его на то, чтобы попытаться поставить свою самую «баланчинскую» композицию начиная с 1964 г.: «Раймонду». Пролог становится кратким изложением истории балета с массой танцоров, одетых в черное с золотом, которые двигаются в искусственно созданных сложных узорах. Потом вдруг, когда рушатся колонны, созданные Нико Георгиадисом, сцена пустеет, превращаясь в черную бездну, и Просперо, лишенный блеска, как герой балета ван Данцига «О черном доме», сидит на корточках, застывший в потрясении на острове.

В принадлежащем ему каталоге картин Фюссле Рудольф был потрясен образом Калибана, Стефано и Тринкуло, которые выбегают рука об руку, а Ариэль летает над ними, и этот образ повлиял на его мысль о нераздельности Просперо, Ариэля и Калибана. Одетые в золотые с белым и черным одежды, они переплетаются, дерутся и падают; их торчащие гульфики и кожаные ремни, намекающие на садо-мазо, придают троице вызывающую сексуальность. Так как Миранда – единственная женская роль в балете, в «Буре» превалирует мускулистый и спортивный стиль, который молодое поколение танцовщиков «Королевского балета» исполняло с беспрецедентным мачизмом. Нинетт де Валуа была изумлена и в антракте воскликнула, обращаясь к Мод: «Надо вернуть его к нам! Ты только посмотри, что он сделал для этих мальчиков!» На роли Ариэля и Калибана Рудольф отобрал звезд труппы, Уэйна Иглинга и Дэвида Уолла; все элементы он протестировал на себе. «Обычная вещь для Руди, – как говорит Иглинг. – Множество быстрых движений икр и стоп». И хотя на премьере Просперо исполнял Антони Доуэлл, его внушительное присутствие, пластика и скорость определяли роль, балет остается «концертом одного актера», который Генри Джеймс считал потворством Шекспира своим желаниям. Просперо – это Просперо конца пьесы, а произведение становится своего рода признанием, в котором Рудольф мог заявить о собственных угасающих силах.

Поскольку на сцене одновременно происходили несколько эпизодов, Рудольф оставляет место для долгих, задумчивых соло, которым, вместо того чтобы дополнять великие речи Просперо, разочаровывающе недостает изобретательности. Вращая длинным посохом, словно жезлом тамбурмажора, он как будто лишь тянет время, в то время как когда он пользуется посохом как шестом для прыжков, он словно отчаянно пытается вернуть свою легендарную элевацию. Резким контрастом с Нуреевым 1960-х, когда он выходил в развевающемся плаще, мы видим его равнодушные рывки, шелест, а накидка обматывается вокруг Просперо, как саван. Но, восставая против всех, кто мог рассматривать «Бурю» как добровольное прощание с профессией, Рудольф заставляет других танцовщиков буквально уволакивать себя за кулисы, а он с тоской рвется на сцену. «Весь балет – метафора, – признавал он. – Плащ – его метафора искусства, и наконец ему приходится отказаться от него».

Рудольф считал «Бурю» своей лучшей оригинальной постановкой. Хотя с драматургической точки зрения она далека от ясности, она полна образных нюансов, например, Ариэль, который собирается приземлиться на палец Просперо, а также сильна театральными эффектами (мгновенное превращение двора герцога в остров, а острова – в охваченную штормом лодку). «Мы меняемся во мгновение ока, – писал Дэвид Дугилл. – Только что смотрим с берега на тонущее судно, и вот мы уже на нем, на палубе среди рвущихся парусов». «Все это придумал я, – настаивал Рудольф. – Все, что приписывают Георгиадису, на самом деле сделали вопреки ему!» Но сам Георгиадис запомнил «Бурю» как особенно гармоничную совместную работу. «Мы были настроены более или менее на одну волну… Там были очень-очень хорошие вещи, и я никогда не понимал, почему они перестали ее ставить».

На премьере 2 декабря 1982 г. была Роза, которой удалось получить визу на три недели, чтобы навестить дочь в Лондоне. Рудольф попросил Тессу Кеннеди сесть рядом с ней, а после спектакля отвезти Розу на Файф-Роуд, где он устраивал прием для всех исполнителей. «По-моему, она беспокоилась, что я из КГБ, – говорит Тесса. – Поэтому, как только я ее увидела, я сказала: «Я от Рудольфа». Поскольку ни та ни другая не говорили на языке друг друга, они почти не общались, хотя, как ни странно, единственное замечание Розы о Ковент-Гардене – «Как чайная» – было точно таким же, какое сделал ее брат при Найджеле и Мод в 1962 г. Рудольф был взволнован тем, что его родственникам удалось воспротивиться Советам и попасть на Запад, и воссоединение с матерью казалось ему гораздо более достижимой целью. Так как недавно он купил в Виргинии ферму, какую он хотел (имение на 415 акрах с красивым домом XVIII в., тремя коттеджами и амбаром), «он начал мечтать» о том, чтобы перевезти туда всю свою семью из России. «Он в самом деле пытался сделать все, что было возможно, – говорит Франк Рауль-Дюваль. – Он чувствовал себя их должником. Он двадцать лет живет во всем блеске, а они пострадали из-за его поступка».

Так как виза Розы скоро заканчивалась, единственным способом законно удержать ее в Лондоне было выйти замуж за иностранца. Дус предложила на эту роль своего брата Пьера. «Я сказал, что не против, только мне придется спросить Менджу, женщину, с которой я жил двадцать лет». После убеждений Дус Менджа согласилась, и близнецы Франсуа немедленно сели на рейс в Лондон, сопровождаемые Рудольфом. Увидев, что у Пьера нет галстука, он купил ему галстук в магазине дьюти-фри: «Я чувствовал себя так, словно это моя свадьба!» – и, пребывая в добродушном настроении после полета, заказал две бутылки шампанского. На Файф-Роуд Роза, «похожая на Рудольфа в юбке», делала пельмени для праздничного ужина; ей как будто понравился подарок – кружевные носовые платки, которые привез ей будущий муж. Позже Дус и Пьер поехали ночевать к Мод. Они договорились встретиться в бюро регистрации Ричмонда в девять утра. Как оказалось, они приехали гораздо позже, поймав такси по пути и заехав к ювелиру за кольцами. Начала церемонии ожидала небольшая группа гостей: Гузель и ее муж-эквадорец, Шандор и Эдит Горлински, Мод – но не Рудольф, который решил не ходить. «Он думал, что его узнают, и все просочится в прессу», – говорит Пьер. Церемония продолжалась втрое дольше обычного, так как брачные обеты переводились с английского на французский и русский. После церемонии не было никакого свадебного завтрака; после того, как сделали несколько фотографий, жених снова улетел в Париж.

Теперь, после того как замысел увенчался успехом, Роза не понимала, почему Рудольф по-прежнему предпочитает жить с Мод, а не присоединится к родственникам в большом, красивом доме. Как объясняла Мод:

«Он сказал мне – это кажется недобрым, – что, когда его сестра приехала на Запад, он не хотел жить рядом с ней, потому что она сводила его с ума… У него всегда была слабая грудь – и Роза очень из-за этого суетилась. Должно быть, он простудился в детстве. После того как она один раз позвонила ему сюда, он вернулся в комнату в приступе бешенства: «Вот стерва! Знаешь, что она сказала? Что я должен перестать танцевать из-за моего здоровья».

Наверное, Рудольфу, в его тогдашнем состоянии, казалась нелепой мысль о том, что Роза будет лечить его народными средствами – натирать гусиным жиром или медом от бронхита. В том месяце в журнале Harper’s & Queen, вместе с моделью, которая нянчила младенца, белым кроликом и рекламой «Вечеринок года» и «рождественских блюд и напитков» была также неприятная строка на обложке: «Герпес и другие ужасы». Статья Майкла Пая, озаглавленная «Чума», описывала две болезни, передающиеся половым путем, которые держат Америку «в клещах целомудрия и страха». Он сообщал, что из 634 известных жертв СПИДа в сентябре умерли более 40 процентов. Тема смертности никогда не казалась более убедительной. Болезнь Баланчина находилась в последней стадии; он не выходил из нью-йоркской больницы Рузвельта с болезнью Кройцфельдта – Якоба. В январе Рудольф поехал в «Нью-йоркский театр», чтобы посмотреть возвышенный баланчинский «Дивертисмент № 15» на музыку Моцарта, а потом заехать в больницу, чтобы попрощаться с хореографом. Дизайнер Рубен Тер-Арутюнян сопровождал Рудольфа. Он предложил захватить икру и «Шато д’Икем» (подарки так порадовали умирающего, что у него загорелись глаза и он потянулся обнять их). «Мы говорили по-русски и по-французски. Было очень грустно. Я хотел выяснить, не передаст ли он ряд своих балетов Кировскому театру… но это не вызвало у него никакого интереса. Он сказал: «Когда я умру, все должно исчезнуть. Придет новый человек и поставит свои новые вещи». Рудольф, должно быть, задержался, так как, когда в палату зашел врач Баланчина, Уильям Хэмилтон, он увидел, что танцовщик еще там, стоит на коленях у кровати и плачет. Баланчин умер в возрасте 79 лет, 30 апреля 1983 г.

Болезнь Чарльза Марленда перешла в критическую стадию. Тем летом он провел несколько недель в принадлежавшем ему маленьком домике на Мальте, а в Лондон вернулся уже в инвалидном кресле. После того как его приняли в частной клинике, его перевели в больницу Святой Марии в Паддингтоне, где, как Мод сообщила Уоллесу, врачи взяли все возможные анализы, но не сообщили, что они нашли. Врач самого Чарльза, Уильям Дэвидсон, подтверждает, что подозревали СПИД. «Тогда было только начало, но в медицинских кругах синдром уже существовал… Чарльз отвечал всем критериям». То, что потом постепенно стали признавать симптомами, сопутствующими СПИДу – саркому Капоши и кандидоз, грибковая инфекция полости рта, – привело в больницу Святой Марии врачей со всей страны. «Они приходили посмотреть». Сам Чарльз по-прежнему говорил друзьям, что у него лейкемия, но Пат Руан была среди тех, кто не был в том убежден. Им с Риком Дженом не велели ничего трогать и давали защитную одежду – шлемы, перчатки, костюмы и сапоги. «Трудно было добиться прямого ответа от персонала, но, когда я мельком взглянула на карту Чарльза и увидела, что ему не назначили никаких лекарств, я подумала: «Наверное, это Оно». Вскоре после визита к Чарльзу Моника Мейсон виделась с Китом Мани и рассказала о том, какие драконовские меры предосторожности принимают в больнице. «Потом она посмотрела на меня вытаращенными глазами и сказала: «Ну конечно, это СПИД!» Тесса Кеннеди привела в больницу Святой Марии вместе с шестерыми друзьями Чарльза католического священника. «Это отец Руни придумал, чтобы мы взялись за руки и встали вокруг кровати, что было нелегко в толстых перчатках. Должно быть, Чарльзу мы казались чокнутыми астронавтами». Она спросила сестру: «Это для того, чтобы он ничем от нас не заразился?» – и ей ответили: «Нет-нет. Это для того, чтобы вы не заразились тем, что у него». Но, несмотря на страх и невежество по поводу заразности СПИДа в 1983 г. (для перевозки из одной больницы в другую Чарльза поместили в пластиковый пузырь), практически все, кого банкир хорошо знал, включая его уборщицу, навещали его в больнице Святой Марии. То есть все, кроме Рудольфа. Он услышал, что Чарльз так истощен, что его едва можно узнать. Сам Рудольф тоже похудел за последнее время, «щеки у него ввалились», заметила Мод в мае. Ему пришлось ждать еще год, прежде чем появился наиболее точный анализ на СПИД, но, по словам Тессы, Рудольф к тому времени давно был убежден, что и он тоже стал «одним из первых».

Глава 17

Пигмалион Дягилев

«Он будет директором, – объявила Нинетт де Валуа. – Он узнает хорошего хореографа, когда увидит такого, он сразу узнает хорошего педагога, но самое главное, он узнает хорошего танцовщика». Де Валуа, конечно, была права, как была права в свое время, когда предсказала дуэт Фонтейн и Нуреева, и все же для Рудольфа такой пост не был радикальной сменой направления. С тех пор как он остался на Западе, он преображал любую труппу, в которой танцевал, обогащая ее классический репертуар и выбирая потенциальных премьеров – от 21-летних Аннели Альханко и Пера-Артура Сегерстрёма в Швеции до Михаэля Биркмейера в Вене, Карен Кейн и Франка Огастина в Канаде. Кстати, такой дар не обязательно присутствует у всех легендарных танцовщиков. Марго Фонтейн нехотя соглашалась тренировать молодых коллег; Барышников, хотя он четыре года был директором «Американского театра балета», не был педагогом. Как исполнитель он стал идеальным представителем того, что сам называл «тайной, ликованием и тишиной санкт-петербургской школы», но передать свое мастерство дальше он не мог. Его независимая американская партнерша Гелси Киркланд жаловалась, что он «не способен объяснить, ни как, ни почему он делает тот или иной элемент так или иначе… объяснить свой подход ни на русском, ни на английском». Возможно, Барышников и был величайшим творением Александра Пушкина, но Рудольф по праву может считаться наследником их педагога – мессией чистого классицизма и формовщиком и «делателем» звезд.

В Париже Рудольф уже заметил целое поколение танцовщиков, еще подростков, которых он решил перевести в плеяду звезд. Однако достижение подобного результата ломало одну из наиболее старинных традиций Парижской оперы, «священную иерархию», которая, как объясняет Гилен Тесмар, сохранилась до сегодняшнего дня. Балетная труппа (снизу вверх) состоит из артистов кордебалета, корифеев, вторых солистов, первых солистов (премьеров) и звезд. «С того мига, как тебя приняли в труппу, ты конкурируешь перед жюри за определенное количество свободных мест, которые появляются каждый год. Технический конкурс – вот что составляет силу балетной труппы Парижской оперы: тебе нужно быть лучшим».

Хотя практически каждый танцовщик боится «конкурса на повышение», никто не хочет ломать систему. «Рудольф пытался положить ей конец, но все в труппе наложили на его планы полное вето, – говорит Тесмар. – Он в самом деле не мог касаться этого». Через несколько месяцев он подал прошение об отставке из-за «невыносимого» противодействия его подбору танцовщиков на те или иные роли; он угрожал забрать свои постановки из репертуара труппы. Но, хотя Рудольфу так и не удалось лишить Парижскую оперу сурового ежегодного экзамена, вскоре он придумал, как его обойти. Он начал нарушать правила, выбирая артистов кордебалета, которые сопровождали его во время его частных гастролей, а венскую труппу превратил в студию для парижских звезд. «Все эти молодые танцоры дебютировали в Вене – и ни один из них еще не солист, – говорит Герхард Бруннер, бывший директор балетной труппы Государственной оперы. – Рудольф решил продвигать их как можно быстрее». «Если ты хорош, нет смысла ждать. Рудольф давал тебе шанс, – подтверждает Флоранс Клерк. – Он прекрасно понимал, насколько важно время, – добавляет Сильви Гийем, – потому что у танцовщиков времени нет».

Считая, что прошлый репертуар Парижской оперы «заглушает» танцоров, Рудольф поставил перед собой задачу «ускорить» их при помощи нового словаря: «Курс Бурнонвиля и курс современного танца, предпочтительно техники Грэм… Когда проходишь это, можешь осилить всё, от Каннингема до постмодернизма». Но вначале ему хотелось отрегулировать их классический стиль. Обнаружив, что мужчины-танцовщики чрезмерно спортивны и им недостает блеска, он захотел, чтобы они усвоили кошачью пластику его молодости, смешанную с изяществом Эрика. Женщины, по его мнению, были «слишком фронтальными» (то есть они не усвоили понятия эпольман, положения корпуса, при котором фигура развернута вполоборота к зрителю, основы для большинства поз классического танца) и «слишком французские». Описание, данное Эдвином Денби, того, как расцвела женская часть труппы во время гастролей во Флоренции в 1950 г. – «изгибы талии, жесты запястьями и… наклоны, повороты головы, которые выглядят так мило за парижским обеденным столом», – именно те манеры, которые Рудольф решил уничтожить. Он не хотел ничего неоправданно декоративного или нефункционального; ему хотелось усилить врожденный французский шик тем, что бывшая звезда Элизабет Платель называет «настоящим классическим стилем, истинным Петипа».

Для превращения балетной труппы Парижской оперы в свою, когда танцоры демонстрируют черты его школы и опыта, Рудольфу требовалась «атака по всем фронтам». Первостепенной задачей было настоять на обязательных ежедневных занятиях, организовать расписание так, чтобы не дать никому брать уроки в других местах (за пределами труппы). «Я думал, если все они будут слушаться своих частных божков, это язычество, понимаете? Нужно слушать только один источник правды… Поэтому… я привожу превосходных педагогов и переманиваю танцоров от их гуру к моим гуру». Собираясь улучшить технику и скорость исполнения, Нуреев первым делом обратился к Стэнли Уильямсу, а когда Уильямс отказался приехать («Стэнли был слишком независимым, чтобы выжить в Париже»), Рудольф обратился к человеку, который, как он был уверен, сможет передать ученикам те же методы. Элизабет Андертон, танцовщица «Фестиваль балета», которая создала роль Кормилицы Джульетты, стала педагогом исключительно своеобразным, и Рудольф помогал обогатить ее уроки, скармливая ей «кусочки сведений от Стэнли». «Бетти внедрила в свою работу многое из того, во что верил Рудольф, – говорит Моника Мейсон. – Рудольф сразу же замечал смелость и энергию, ум – то есть тех, кто испытывал такой же голод, как и он, – неподдельную способность переносить людей в другое место».

Роль балетмейстера он отдал Клер Мотт, его стариннейшей парижской приятельнице, и пригласил Иветт Шовире натаскивать премьеров. «В Рудольфе очень важна его верность», – замечает Элизабет Платель. Но если приглашение и стало данью верности, подобный шаг был также дальновидным с политической точки зрения, так как обе дамы были примерами французской школы в ее самом утонченном виде. Балерина-ветеран стала практически учреждением, «Национальной Шовире». Из мужчин Рудольф выбрал балетмейстером получившего подготовку в Большом театре Евгения Полякова, Женю, который в России принадлежал к числу его самых верных поклонников. Потом он работал во Флоренции директором и хореографом. Вначале он отказался от предложения, потому что занимал такой хороший пост в Италии, но после нескольких приездов в Париж решил, что работать с Рудольфом – гораздо более интересная задача. Невысокого роста, непритязательный человек с коротко стриженными рыжеватыми волосами и бородой, Поляков казался олицетворением русского интеллигента. Его коллеги во Флоренции считали, что он наделен таким качеством, как garbo, что означает не просто цивилизованного человека (не просто учтивость и изящество), а нечто выше. «Скорее это благословение… Все, что делал Женя, было заражено этим цивилизованным благословением».

Одним из условий, которые поставил новый директор перед тем, как занять свой пост, было увольнение администратора, Жоржа Хирша, властной фигуры со старомодными взглядами, которые Рудольф презирал. Его заменили молодым Тьерри Фуке, говорившим на двух языках, который провел последние месяцы, тесно сотрудничая с Рудольфом при подготовке его прибытия. Своим помощником Рудольф выбрал Франка Рауля-Дюваля, который недавно демобилизовался после службы на Дальнем Востоке. «Рудольф позвонил мне и сказал: «Мне нужны свои люди», но через несколько месяцев стало казаться, будто вся бюрократия Парижской оперы набрасывается на меня, и я понял, что ничего не получится. Они как будто думали: «С одним Рудольфом справиться трудно, но, если он приведет свою команду, это будет невозможно»[168]. Рудольф оставил личную помощницу Хирша, Мари-Сюзанн Сюби, которую Тьерри Фуке вначале собирался уволить, пока его не предупредили: «Осторожнее!» (Ее муж, Раймон Сюби, видный государственный деятель, был главным советником бывшего премьер-министра Раймона Барра, а в 1987 г. его назначат президентом Парижской оперы.) Миниатюрная элегантная женщина с милым лицом в форме сердечка и фигурой танцовщицы, она, как Рудольф сообщил Мод, «настоящая леди. Даже слишком леди для того, чтобы работать в Опере». Через несколько недель ей позвонил Шандор Горлински и сказал, что Рудольф так доволен, что хочет, чтобы она «чуть больше присутствовала». Мари-Сюзанн, более того, оказалась настолько незаменимой, что для преданной Дус Франсуа личная помощница Рудольфа, как оказалось, представляла гораздо большую угрозу, чем все остальные связи в его жизни.

Самым «иконоборческим» из первых поступков нового директора оказался тот, что он настоял на уничтожении Зала Лифаря, огромного зала для занятий в ротонде здания Оперы, названного в честь Сергея Лифаря, давнего спасителя французского балета. Рудольф собирался разделить пространство на три отдельные студии, заметив: «Только когда [это] будет завершено, можно будет работать по-настоящему. Я соберу перед собой всех танцовщиков, и эта ситуация привлечет зарубежных хореографов, которые пока не решаются приехать». Салон наверху он окрестил «Петипа», а два внизу – «Баланчин» и «Бурнонвиль» – «Троица»[169]. Но, хотя сохранилось очень мало работ Лифаря, а от его подготовки остались лишь крупицы, Рудольфу очень советовали убрать фамилию Бурнонвиля и заменить его на Лифаря, который почти для всех старших сотрудников по-прежнему считался синонимом балетной труппы Парижской оперы[170].

Последний из протеже Дягилева, красивый, харизматичный Сергей Лифарь правил «Русским балетом» в конце 1920-х гг., а после смерти импресарио в 1929 г. его пригласили в Парижскую оперу, где он стал звездой, хореографом и директором. «Лифарь был не просто танцовщиком-звездой, – пишет Линн Гарафола. – Он был знаменитостью… Силой, с которой приходилось считаться в коридорах власти». Решив возродить умирающую французскую труппу, он послал самых младших ее участников учиться у великих парижских педагогов-эмигрантов: Кшесинской, Преображенской, Трефиловой… их значительно улучшенная техника приобрела и роскошный лиризм Мариинского балета. И, сочетая определенное количество необходимых реформ с нюансами новаторской магии, которую он усвоил у Дягилева, Лифарь успешно восстановил в балетной труппе Парижской оперы ее отличительные признаки, которых не знали с эпохи романтизма.

В 1961 г., во время трехнедельных гастролей Театра имени Кирова в Париже, Лифарь очень старался познакомиться с молодым русским, которого он считал «безусловной звездой ленинградской труппы». Вручив Рудольфу престижную премию Нижинского, Лифарь назвал его самым влиятельным танцовщиком после Нижинского и себя самого. Некоторое сходство между ними бесспорно. Все трое стремились преодолеть неравенство между мужским и женским балетом и, как величайшие Альберты в истории, наделили этого, по сути, романтического героя значимостью, равной значимости Жизели. Фотографии Лифаря на могиле, с охапками лилий в руках, в развевающемся черном плаще, словно продолжавшем его горе, были столь же информативны для интерпретации Рудольфа, как и те снимки Нижинского, которые он изучал. Лифарь тоже поздно пришел в балет – «необработанный бриллиант, который заставил себя сверкать», – и демонстрировал такую же гибкую грацию дикого зверя и живое сценическое присутствие. Оба посмели бросить вызов собственной судьбе, перебравшись на Запад в поисках новых возможностей – более того, в то время, когда Рудольф стал «невозвращенцем», ходили слухи, что на него повлиял пример Лифаря (так, в статье в The Sunday Times утверждалось, что Лифарь «почти наверняка – пусть и неосознанно – участвовал в решении Нуреева просить политическое убежище во Франции»).

Однако два года спустя, 9 апреля 1963 г., в газете «Известия» поместили поразительные нападки на Рудольфа (перевод статьи из Paris Jour от 2 апреля). Статья, подписанная Лифарем, была озаглавлена: «Он не любит никого и предает всех». «Он стал звездой благодаря лишь тому, что он предатель… его нравственное поведение отличается неустойчивостью, истеричностью и тщеславием. Его первые попытки хореографии ни к чему не привели и не продемонстрировали никакого воображения. Он лишь извергает то, чему научился у Петипа и своего наставника Пушкина».

По мнению Рене Сирвена, Лифаря, которому впервые за сорок шесть лет предложили вернуться на родину, «купили русские», и потому он обязан был занять такую позицию. Но для Рудольфа столь злобные обвинения от человека, которого в свое время тоже называли предателем после окончания войны, казались крайней степенью ханжества. Лифарь, как он сказал Роберту Трейси, «поставил для Гитлера вступление в Париж… Он показывал Гитлеру Парижскую оперу – водил его по зданию». В самом деле, хотя Лифарь всегда отрицал, что находился во Дворце Гарнье в тот день, когда Гитлер осматривал здание, он открыто братался с высокопоставленными нацистами в годы оккупации, не раз ездил на гастроли по приглашению Геббельса и встречался с фюрером в Берлине. (Сирвену Лифарь хвастал, что Гитлер был «настолько захвачен [его] телом», что прислал за танцовщиком свой личный самолет.) После того как в Париж вошли союзники, Лифаря судили и пожизненно отстранили от Парижской оперы, но через несколько месяцев вердикт пересмотрели и сократили период отстранения до года. В сентябре 1947 г. Лифарь, с которого сняли все обвинения, был восстановлен в должности балетмейстера Парижской оперы и оставался на посту до своей отставки в 1958 г. Рудольф, который занял должность осенью 1983 г., получил письмо с поздравлениями от Бориса Кохно, друга и секретаря Дягилева, но Лифарь такого приветствия ему не прислал. «Грустно, потому что они могли бы о многом поговорить, – говорит Шарль Жюд, у которого есть фотография, на которой запечатлены все трое в Париже. – Рудольф мечтал сделать такую же карьеру, как Лифарь: быть директором, звездой и хореографом, оставаться в Опере тридцать лет и создать все эти балеты». Но Лифарь исполнил мечту Рудольфа задолго до того: Баланчин создал для него собственный репертуар. «Аполлон», самый ранний шедевр хореографа, был сделан специально для 23-летнего юноши из Киева, превратив его в «чарующего бога эпохи ар-деко: гибкого, с неоклассическим почерком и атлетическим стилем». Рудольф так и не смог простить то, что это напрямую отразилось на нем. Четыре десятилетия спустя еще помнивший, как Дягилев заставил его со здавать орудия для звезды-танцовщика, Баланчин поклялся: «Больше я этого не сделаю». Рудольф так и не смог заставить себя полюбить Лифаря, чье самолюбие не уступало его собственному. Кроме того, он ни во что не ставил хореографию Лифаря, считая его театральный, перегруженный символикой стиль «китчем и всем, что он не ценит». «Сюита в белом» и «Икар» – это очень хорошие балеты, – говорил он Шарлю Жюду. – Все остальное – дерьмо». Для Эдвина Денби даже лучшие произведения имели «странно антимузыкальный и отчаянный звук», в то время как Виолетт Верди описывала их как «то, на что не мог бы пойти Баланчин даже в плохой день». Несмотря на то что он написал несколько трактатов, посвященных принципам классического балета, Лифарь не был специалистом. А поскольку в детстве он не формировался под влиянием какой-либо школы, ему всегда недоставало точности и сдержанности. «Он не знал, как делать настоящую пятую позицию, его пируэты были незаконченными – все делалось ради эффекта, – говорит Елена Траилина, которая тогда занимала пост программного директора Оперы. – Рудольф был полной ему противоположностью». Если обе звезды занимались хореографией с целью продвинуть и исследовать собственную персону, глубокая разница между ними состояла в том, что Лифарь не обладал техническими познаниями для того, чтобы выявить лучшее в своих танцовщиках. Для Рудольфа как для постановщика классических балетов этот недостаток сводил на нет любое длительное наследие в парижской труппе. Помимо того, он считал, что те три десятилетия, в которые Лифарь монополизировал репертуар, означали, что «Опера отрезала себя от творчества остального мира и игнорировала его». Пагубное присутствие Лифаря ощущалось «повсюду», как говорил Рудольф Гору Видалу. «В репетиционных залах. За кулисами. Мы называем помещения в честь одного, в честь другого. Они заставляют меня завести Зал Лифаря. В том зале всегда зло… Злой дух». И именно этого духа Рудольф решил изгнать во что бы то ни стало.

Сам Рудольф мечтал «не быть новым Лифарем, а позволять другим хореографам приезжать в Оперу». За пять лет до его приезда (в руках Виолетт Верди и Розеллы Хайтауэр) репертуар труппы стал значительно более международным; на сцене Парижской оперы ставились произведения Баланчина, Макмиллана и Кранко. Кроме того, составлялись программы современной хореографии – хотя не во Дворце Гарнье. Современный танец считался прерогативой Группы хореографических исследований Парижской оперы (ГХИПО), студийной организации, которой прозорливо и очень продуктивно руководил Жак Гарнье. По словам Жана Гизерикса, Рудольф завидовал достижениям Гарнье, но, если Рудольф и относился к этой отколовшейся группе пренебрежительно, то в основном потому, что не видел в ней необходимости. «Мне нужно, чтобы она была труппой, а не ГХИПО, которая исполняет произведения Люсинды Чайлдс или Каролы Армитидж».

Его видение репертуара, сочетавшего в себе «фифти-фифти – классические и современные произведения» было куда более передовым, чем может показаться. До прихода предшественницы Гарнье Каролин Карлсон, танцовщицы Алвина Эйли, которая в 1974–1980 гг. руководила экспериментальной труппой Парижской оперы, парижские зрители почти не видели современного танца. Единственные гастроли Марты Грэм в Париже 1950 г. окончились катастрофой и закрылись на «вторую мучительную ночь» (измученный символизмом и метафизикой, критик из Figaro признался, что жаждет легкомысленности – «посмотреть французский канкан или балет из «Фауста»). Однако Рудольф был полон решимости приучить зрителей Дворца Гарнье принимать авангард, для чего он собирался заманивать величайших новаторов мира в Париж, среди них Мерса Каннингема, Уильяма Форсайта и театрального режиссера Роберта Уилсона.

Признавая, что Парижская опера должна представлять и французскую традицию, он уже написал Бежару с просьбой заново поставить «нашего «Фауста», а также создать новую вещь, предложив предоставить в распоряжение хореографа ряд танцоров, которые готовы на экспериментальную постановку, независимо от того, будет она показана публике или нет. Он объявил о возрождении «Призрака оперы» Ролана Пети, но летом они поссорились, и Пети в отместку забрал свои балеты[171]. Для Рудольфа потеря была невелика. Поскольку ему не нравились последние произведения хореографа, он начал называть его «Ролан Па де Па», презрительно каламбуря на фамилии «Петипа», означающей «никаких шагов». Нет, Рудольф вовсе не считал, что Пети и Бежара не следует ставить в Опере, но, как сказал Тьерри Фуке, «у него в голове было много других более важных вещей». Один журналист написал: «Совсем не кажется, что французов здесь приветствуют», на что Рудольф ответил, что он «бесконечно восхищается французской школой девятнадцатого века». Его первой программой в сентябре должна была стать новая оригинальная постановка «Коппелии» Пьера Лакотта, и он попросил Лакотта привезти в Парижскую оперу постановку, которую тот недавно поставил в Риме – реконструкцию французского балета «Марко Спада» в трех актах, которую не исполняли более столетия. Он поставил в план баланчинскую постановку «Мещанина во дворянстве» и собирался ввести в Оперу барочный балет, «потому что тогда его и придумали» (балетная труппа Парижской оперы была прямой наследницей Королевской академии танца, учрежденной Людовиком XIV в 1671 г.).

Однако главной заботой Рудольфа было восстановление во Франции ее собственного гения, которым она долго пренебрегала – Мариуса (при рождении Марселя) Петипа, самого влиятельного хореографа всех времен. Хотя Петипа создал свои шедевры лишь после того, как поехал в Санкт-Петербург, он был тесно связан с Парижской оперой через семью, педагогов и партнеров. Однако, как ни поразительно, классика Петипа – оплот репертуара балетных трупп во всем мире – была почти неизвестна во Дворце Гарнье. Причиной тому было предпочтение, какое питала французская публика к коротким, новаторским вещам, а не к возобновлению старых балетов, которые шли целый вечер. «Парижская публика любит все преувеличенное; особенное, экзотическое или новое; или, чаще, шокирующее, – писала Аньес де Милль, объясняя «полный провал» гастролей Грэм. – То, что просто звучит ярко… или то, что, по сути, интеллектуально, им трудно принять».

Это еще раз подтвердилось в сентябре 1954 г., когда неудачно прошли гастроли труппы «Сэдлерс-Уэллс» в Парижской опере. Критики сокрушались из-за того, «что британцы включили в свою программу классику, а не более современные постановки». «Французской публике нужно новшество любой ценой, – заметил Рудольф. – Вот прискорбное наследие Дягилева, который развивался среди снобов и каждый день говорил Кокто: «Étonne-moi! (Удиви меня!)» (Когда Дягилев, который поддерживал интерес модной публики волнующей экспериментальной диетой, решил вернуться к классике XIX в., он выбрал не Париж, а Лондон.) Зная свою публику, Лифарь выбрал то, что он называл «Дивертисментом» из «Спящей красавицы» (вальс и сцена пробуждения из первого действия), но переложение хореографии оказалось таким неподходящим, что Эдвин Денби невольно «съежился». Рудольф считал, что Опера «очень несправедливо обращается» с Петипа. Его первой постановкой после вступления в должность стала «Раймонда», благодаря которой он рассчитывал восстановить справедливость. Зная, что его будут интервьюировать через неделю после приезда во Дворец Гарнье, Рудольф решил, что его найдут не в кабинете – «я даже не знаю, где он», – а в студии, где он будет репетировать с танцорами. Обутый в ярко-оранжевые сапоги, он демонстрировал балерине вариации и объяснял такие детали, как женственные вращения запястьем во время исполнения серии антраша. Парижане поняли, что их торопят, как никогда раньше. «Мы были вооружены для этого балета», – говорит Элизабет Платель, которую Рудольф отобрал на роль героини в первом составе, длинноногая, аристократическая танцовщица, чья исключительная сила закалялась мягким, гибким стилем и интенсивностью восприятия. Платель вспоминает, как она и другие звезды были застигнуты врасплох, очутившись в студии с кордебалетом, – до тех пор такое считалось столь же немыслимым, сколь для придворных «короля-солнце» считалось смешиваться с городскими санкюлотами. «С Рудольфом, – говорит она, – мы стали командой». И, желая, чтобы «Раймонда» стала витриной «для всех и каждого в труппе», он назначил звезд на второстепенные роли (Моник Лудьере на роль Клеманс, Клод де Вульпиан – на роль Генриетты), вызвал пенсионерку Иветт Шовире танцевать графиню Сибиллу и использовал балет для того, чтобы подчеркнуть двух своих будущих звезд, звезд в зародыше. Он уже давал Лорану Илеру главную роль Франца в «Коппелии», а теперь соединил его с таким же танцовщиком Мануэлем Легри; они исполняли роли друзей Бернара и Беранже – «Бер-Бер», как называл их Рудольф, – выставляя напоказ свою упругость и живость движений ног в па-де-де, вызывавшем бурный восторг публики. (Вскоре после этого, отмахнувшись от отказа Колда де Вульпиана танцевать с мальчиком из кордебалета, он отобрал Легри на роль Жана де Бриенна в пару звезде, танцевавшей партию Раймонды. Помня все, чему он научился у Дудинской, Шелест и Фонтейн, Рудольф хотел, чтобы 19-летний танцовщик усвоил столько же и как только получится, выступив партнером женщины определенного возраста.)

Главным, что отличало версию Рудольфа от стандартной «Раймонды», было его усиление роли Абдерахмана. Снова введя концепцию двойственности Одетты-Одиллии, он добавил новые соло, которые высвечивали дикий магнетизм сарацина и объясняли влечение к нему Раймонды. «Абдерахман – это секс-символ», – заметил Рудольф, имея в виду, что он возбуждает героиню так, как не может возбудить Жан. Работая над вариациями с Жаном Гизериксом, Рудольф демонстрировал элементы кавказских народных танцев и старался внушить ту экзотическую, животную чувственность, которую в свое время излучал он сам в «Корсаре» и «Баядерке», – такой стиль хореографии, который, как говорит Гизерикс, является «очень в духе Солора». (Шарль Жюд в значительной степени предпочитал роль Абдерахмана роли Жана, которого он называет «никаким».)

Все танцоры без исключения вспоминают, что работа с Рудольфом над «Раймондой» была абсолютной радостью, и после первой репетиции выразили свое признание аплодисментами. Не менее восторженным был отзыв представителя Министерства культуры Игоря Эйснера:

«Дражайший Рудольф!

Вы подарили нам великий и энергичный балет, который делает честь и Опере, и фамилии Петипа. Он настолько мощный, что французы наконец научатся смотреть балет. Труппа – просто чудо: они уже ваши большие должники».

Мари-Сюзанн Суби была не одинока, когда называла балет «tout nouveau, tout beau»[172] и думала, что все слишком хорошо, чтобы задержаться надолго. На какой-то, пусть и краткий, миг Рудольф был довольнее, чем когда бы то ни было. «Наконец-то я нашел гнездо, где могу успокоиться, – признавал он. – Здесь мне хорошо». Париж, колыбель классического балета, как он понимал, был «лучшим местом в мире, где можно вести труппу».

Руководителем именно парижской труппы два раза чуть было не становился Баланчин[173].

Более того, благодаря балетному божественному праву престолонаследия, именно к той труппе принадлежал сам Рудольф (Петипа, ученика легенды Парижа Огюста Вестриса, в Мариинском театре сменил Николай Легат, педагог Александра Пушкина).

По условиям контракта Рудольф обязан был шесть месяцев в году проживать в Париже, но это было нетрудно. Он никогда не уставал от вида из окон своих апартаментов в доме 73 по набережной Вольтера – развалы букинистов вдоль набережной, Лувр за стоящими через равные промежутки платанами, оттенок камня, который менялся от серого до золотого в зависимости от освещения. И хотя его короткий путь на работу всегда совершался в спешке в последнюю минуту, он служил постоянным источником радости – авеню Опера шла прямой широкой линией прямо ко Дворцу Гарнье, чей богато украшенный барочный фасад, величественный купол и золоченые крылатые скульптуры дарят один из самых красивых архитектурных видов. Под вечер он часто проводил время в «Ля Дансе» Жильберты Курнан, специализированном книжном магазине и галерее на улице Бун, за углом от набережной Вольтера. Будучи одним из ведущих балетных критиков Франции, Курнан была не только великолепной собеседницей, но и с 1961 г. радовала Рудольфа своей коллекцией статуэток танцовщиков, книгами, гравюрами и образцами костюмов. Кроме того, он любил бродить по антикварным магазинам в шестом квартале на левом берегу Сены; каждый магазин напоминал салон в Музее Карнавале с выставкой старинной керамики, статуй, постаментов, фарфора, обюссонских ковров, гобеленов эпохи Возрождения, мозаичных шкатулок (горок, шкафчиков?) и резных часов. Коллекционирование антиквариата стало для Рудольфа «еще одной страстью». Зная об этом, некоторые владельцы магазинов перед закрытием выставляли в витринах товары, которые могли соблазнить его. «Они знали, что после спектакля он имел обыкновение «глазеть на витрины». Он даже начинал «танцевать за мебель, которую хотел купить», прося Тессу Кеннеди договориться с торговцем, чтобы тот пришел за деньгами в театр. «Он говорил: «Теперь, когда я выйду на сцену, я буду думать о том гардеробе – он меня вдохновит!» Гордостью своей коллекции он считал русскую мебель XIX в. из карельской березы, изогнутую библиотеку, украшенную черным деревом, кресла, столы, горку, кровать и балдахин, позолоченные и обитые кавказскими коврами-килимами. «У меня только одна мечта. Всегда та же самая. Что когда-нибудь я смогу принять здесь мою мать. Я жду ее».

Но теперь с Рудольфом оказалась не мать, а Роза; она жила в гостевой комнате его квартиры на набережной Вольтера с видом на Сену. Ее «муж», Пьер Франсуа, как-то увидел ее на набережной Межиссери и собирался, по французскому обычаю, в виде приветствия дважды поцеловать ее в щеки, но Роза инстинктивно сжалась, как будто боялась нападения. Пьер пригласил ее к себе домой, чтобы она познакомилась с его давней спутницей жизни, «но Роза боялась, что Менгия ее ударит». Ему удалось убедить ее, и они втроем провели неловкий час, пытаясь понять друг друга. Пьер заметил, как «резкая перемена в образе жизни, языке, стране, общественном положении почти опьянила ее». Они просили Розу приходить к ним, когда ей захочется, но больше он ее не видел. «Ее интересовал только Рудольф», – говорит Пьер. Подобное положение очень огорчало брата Розы.

«Роза очень быстро взяла его дела в свои руки и считала всех, кто вращался вокруг него, своими соперниками, мошенниками или паразитами. Она просеивала все приходы и уходы и выговаривала Рудольфу из-за его образа жизни и его «многочисленных знакомств». Тогда Рудольф поместил ее в студии наверху, но, так как она продолжала делать его жизнь невыносимой, он послал ее в Ла-Тюрби, назначив ей ежемесячное пособие при условии, что она больше не вернется в Париж».

Племянница Рудольфа Гюзель тоже создавала проблему. Он хотел сделать для нее как лучше, когда она приехала в Париж, накупил ей вещей от Сен-Лорана и оплатил уроки французского. Он считал, что она умная и сможет поступить в Сорбонну, но у Гюзель были другие планы – как-то вечером Мод стала свидетельницей сцены на набережной Вольтера: «Гюзель все повторяла: «Нет, нет, нет», и наконец Рудольф повернулся ко мне и спросил: «Мод, разве она не не права? Я хочу, чтобы она вернулась и чему-нибудь научилась – истории искусства, чему угодно, лишь бы у нее появились хоть какие-то знания. Но она говорит, что это скучно и она не станет этого делать».

Рудольф обращался за помощью к нескольким друзьям; он просил Тессу принять Гюзель на работу в принадлежащую ей компанию по дизайну интерьеров, а Жаннет – дать ей временную работу официантки в «Тоске», ее модном баре в Сан-Франциско. «Но она оказалась слишком ленивой, – вспоминает Жаннет. – Ее дядя был знаменитостью; зачем ей кем-то становиться? Почему просто не жить в квартире, которую он ей подарил, и не радоваться жизни?» Уйдя от мужа, Гюзель искала «встреч с мужчинами», спрашивала Тессу, знает ли она, в какие бары ей можно ходить. «Я сказала, что попробую все выяснить у детей». Подобные рассказы дошли до Рудольфа, который сердито выговаривал Гюзели: «Ты наносишь мне огромный вред!» В отчаянии он позвонил Армен, которая тогда работала в отделе иммиграции в Сан-Франциско. «Сделай что-нибудь, – умолял ее Рудольф. – Их придется отправить назад!» «Но я сказала ему, что не могу просить, чтобы твоих родственников депортировали только потому, что ты в них разочаровался, потому что ты совершил ошибку, привезя их сюда». И все же она понимала, как должен быть расстроен Рудольф, когда понял, что между ним и его близкими возникла непреодолимая культурная пропасть. «Когда приехала Роза, она была совсем другой. Он видел другую Розу, другую Гюзель… Они были дикие, необработанные». «Эти люди говорят на другом языке, – говорил он Армен, криво улыбаясь. – Знаешь, я абсолютно убежден, что мы происходим от волков».

Сам Рудольф теперь знал всех, кого нужно было знать, в парижском обществе. Он стал частым гостем у Ги и Мари-Хелен де Ротшильд, несколько раз проводил Рождество в Ферьере, их внушительном замке времен «прекрасной эпохи» в верховьях Сены, а ужинал в «Отеле Ламбер», их парижском особняке XVII в. Даже королям Ферьер был не по карману – Вильгельм I Прусский, как говорят, однажды заметил: «Он мог бы принадлежать только кому-то из Ротшильдов». «Отель Ламбер», построенный на острове Святого Людовика архитектором Версаля и восстановленный другом Мари-Хелен Алексисом де Реде, славился одним из самых пышных интерьеров во всем Париже. Быть приглашенным на званый вечер к Ротшильдам само по себе могло стать образованием в изяществе «старого режима», роскоши, которая не менялась с тех пор, как ее описывал Флобер, когда Фредерик, молодой герой «Воспитания чувств», впервые встречается с бомондом. Его поражает огромная люстра, которая отражается в зеркалах, лакеи с золотыми галунами, буфет, «похожий на алтарь в соборе» с серебряными блюдами и переливающимся хрусталем.

Рудольф редко отказывался от приглашения в «Отель Ламбер», особенно после того, как сблизился с Мари-Хелен. Представительница смешанной американо-европейской культуры, жена Ги де Ротшильда не была красавицей, но в одежде, сшитой модными кутюрье, с рыжеватыми золотистыми волосами, причесанными Александром, она обладала великолепным личным стилем. Ее эстетическое чувство и необычайное внимание к деталям нашли выражение в легендарных костюмированных балах, которые она устраивала в Ферьере. Высокая кухня и великолепные вина, которые Рудольф пробовал у Ротшильдов, начали влиять на те ужины, которые он устраивал на набережной Вольтера; типичное меню из кнелей с лобстером, которые запивались Ле Монтраше или Редерер Кристал, было гораздо экстравагантнее всего, что он подавал раньше. Мари-Хелен, как оказалось, так же формировала его вкус, как раньше, в юности – Ли Радзивилл, и как друг она могла быть такой же требовательной. «Она ожидала полной преданности. Ее нужно было либо боготворить, либо вовсе с ней не видеться». Однако с Рудольфом все происходило наоборот: это Мари-Хелен боготворила его. Ее оценка была столь глубокой, что она считала его кем-то вроде божества – «орудия в руках высшей сущности, которое пришло на землю не для того, чтобы придать жизни смысл, но для того, чтобы раскрыть ее тайну… («Celui-la, il faudrait s’incliner réligieusement devant lui, et lui donner un autre nom: ‘l’inter-prêtre’».)

Однажды они вместе присутствовали на званом ужине, который устраивала принцесса Марго Алиатта; Рудольф сидел справа от Мари-Хелен, а слева от нее сидел Джимми Дуглас, вежливый экспатриант из Америки. Утомившись из-за необходимости занимать Мари-Хелен – «Она была похожа на Луизу де Вильморен, она вытягивала из вас все», – Джимми обрадовался, когда Рудольф убедил его уйти. «Он все повторял, как ему скучно, и хотел, чтобы я отвел его в «Ловушку», низкопробный подвальчик, где можно было найти приключения». Он открывался в полночь и сигнализировал о своем существовании на улице Жакоб ярко-голубой неоновой вывеской с надписью «Бар», «Ловушка» напоминала многие другие гей-заведения. «Автоматы для пинбола. Ярко раскрашенный музыкальный автомат. Многовато красного цвета». Объявив: «Я знаю, куда идти», Рудольф направился прямо к «лестнице в рай», скрывшись примерно на час в лабиринте маленьких комнатушек. Тем временем Джимми ждал его у барной стойки.

«Там я случайно встретил одного очень красивого юношу, и, когда Рудольф подошел, он дал понять, что не против встретиться с ним, поэтому я их познакомил. Рудольф очень обрадовался. «Ты просто чудо!» – воскликнул он и поцеловал меня в губы, раздвинув их языком. Он поступил так для смеха, но для меня все кончилось очень плохо, потому что через несколько дней у меня проявился какой-то ужасный вирус. Два месяца у меня все болело, поднималась температура, и никто из врачей не понимал, в чем дело. По-моему, Рудольф чем-то меня заразил; он тогда много чего делал тайно. Многие мои знакомые заразились СПИДом в «Ловушке».

В Институте Верна, клинике, которая в основном занималась гомосексуалами, появлялось все больше пациентов с симптомами новой болезни. «Все началось с одного, двух, потом их стало десять, двадцать… И очень быстро мы поняли, что скоро будем захвачены этим». Молодой врач, наблюдавший Рудольфа, Мишель Канеси, работал в клинике на полставки и понимал, что он, как и все сотрудники, находятся на линии фронта. Он поддерживал почти ежедневную связь с коллегой из больницы Клода Бернара, кто, один из очень немногих представителей их профессии, всерьез воспринял la prétendue maladie d’homos («так называемую болезнь гомосексуалов»). В июне 1981 г. Вилли Розенбаум, 33-летний специалист по инфекционным и тропическим болезням, осматривал пациента, корабельного стюарда, у которого наблюдалась редкая форма пневмонии. Врач только что прочел еженедельную сводку (которая стала знаменитой) Центра по контролю над заболеваниями Атланты о пяти молодых гомосексуалистах, у которых наблюдалась та же форма пневмоцистной пневмонии. Так как за прошедший год появилось больше сведений, он убедился в том, что СПИД уже появился во Франции. Так как в 1982 г. пациентов с соответствующими симптомами было всего несколько десятков, болезнь еще считалась маргинальной, и Розенбауму приходилось постоянно бороться с недоверием и инерцией своих коллег. Кроме того, существовало известное предубеждение против частого присутствия гомосексуалов в больнице Клода Бернара. Розенбауму удалось найти новое место в больнице Ля Питье-Сальпетриер; он и еще несколько врачей, мысливших сходно, образовали небольшую группу с целью совместной работы и выделения фактора, ответственного за СПИД (синдром приобретенного иммунодефицита), по мере того, как он распространялся во Франции.

Однажды вечером в начале февраля 1983 г. Канеси ужинал с Розенбаумом и еще одним дерматологом из Института Верна. «Вилли рассказал, что в тот день ему позвонил по телефону Люк Монтанье из Института Пастера. Ранее Вилли посылал ему на анализ образец лимфоузла одного из своих пациентов, и Монтанье сообщил, что он, как ему кажется, обнаружил кое-что новое». Специалист по ретровирусам человека, Монтанье начал подозревать, что вирус СПИДа существует не только в крови, но и в лимфоузлах. Его предположение подтвердила биопсия, сделанная Розенбаумом (взятая у молодого гомосексуала-мужчины). «Кое-что случилось, – сказал ему Монтанье. – Мы идентифицировали активность ретро-вируса. Нам нужно поговорить». Они начали работать вместе, и через четыре месяца Розенбаум прислал еще один образец молодого гея, известного под инициалами LAI. Лимфоузел пациента был атакован клетками саркомы Капоши; после выращивания вирус очень быстро размножался. «Он прославится, ведь этот штамм будут использовать по всему миру». К концу 1983 г. стало ясно, что ретро-вирус человека, который Монтанье окрестил ЛАВ («вирус, ассоциированный с лимфаденопатией»), является причиной СПИДа. Позднее вирус получил известность как ВИЧ («вирус иммунодефицита человека»).

Вскоре после этого, в начале 1984 г., Мишель Канеси послал Рудольфа на консультацию к Розенбауму. Хотя тогда оставался еще год до того, как анализ получил промышленное распространение, в Институте Пастера вырастили прототип из лимфоцитов

LAI, который обнаруживал присутствие антител, характерных для пациентов с ВИЧ. Взяв псевдоним «Мистер Поттс» (фамилия Уоллеса) и поручив Мари-Сюзанн Суби задачу везти его в больницу Сальпетриер, Рудольф провел первую консультацию с Розенбаумом. Живой человек с каштановыми кудрявыми волосами, в очках в проволочной оправе, Вилли Розенбаум считает, что «врачебная тайна» превыше всего, и потому отказывается обсуждать свое знакомство с Рудольфом, но в мемуарах, которые он написал о своих изысканиях[174], перед читателями предстает человек не только страстно преданный своему призванию, но и исключительно беспристрастный. Мари-Сюзанн вспоминает его настойчивость во время той первой консультации; он внушал ей необходимость соблюдения полной тайны. «Он сказал: «Это может оказаться очень серьезным; вы ему поможете?» Но я уже знала, что Рудольфу нужен такой человек, который скорее умрет, чем что-нибудь скажет».

Розенбаум позвонил Канеси и сообщил, что результат анализа положительный; Канеси, в свою очередь, передал известие пациенту. Услышав то, что он, как ему казалось, уже знал, Рудольф проявил озабоченность, но не чрезмерную, особенно из-за того, что в то время (ошибочно) считалось, что СПИД развивается не более у 10 процентов «серопозитивных» пациентов. Он очутился, по словам Розенбаума, «в таком странном состоянии, когда люди одновременно в добром здравии, но, возможно, скоро… заболеют, но их состояние «опасно», потому что они могут передавать вирус». Через несколько месяцев, когда СПИД диагностировали у Рока Хадсона, он разослал анонимные письма трем своим последним сексуальным партнерам, предлагая им сдать анализ, «чтобы убедиться, что все в порядке».

Однако у Рудольфа постоянного партнера не было; он с трудом мог бы разыскать своих многочисленных сексуальных партнеров. Они с Робертом Трейси разошлись летом 1981 г., и, хотя после того помирились (Рудольф сделал молодого танцовщика кем-то вроде «кастеляна» в своих апартаментах в «Дакоте»), их отношения, по словам Роберта, стали «теми же самыми, но без секса». Рудольф рассказал обо всем лишь двум своим ближайшим коллегам. В начале февраля он ужинал после спектакля в «Опера Комик» с небольшой группой, в которую входил Андре Ларке, президент Парижской оперы, который помогал «подготовить приезд Рудольфа» и после стал близким другом. «В какой-то момент вечера Рудольф повернулся ко мне и сказал: «Я болен. Пожалуйста, позвони моему врачу. Знают он и Мари-Сюзанн, а больше никто».

Ларке сразу же понял, что Рудольф имел в виду. «Тогда мы уже поняли о проблемах ВИЧ, и, конечно, я знал, какую жизнь вел Рудольф». На следующий день он позвонил Канеси, который сказал: «Да, Рудольф хотел, чтобы вы знали, что у него положительный результат анализа, но он здоров, так что не волнуйтесь. Если я замечу изменения, я вам сообщу».

Всего через несколько месяцев исследователи СПИДа подтвердили, что вирус передается через семя и кровь, но невежество в связи со способами заражения – боязнь даже пожимать руку «спидозным» – продолжалось и в течение следующих нескольких лет. Такая тревожная обстановка существовала и в медицинских кругах: Розенбаум пишет о враче, который признался, что сжигал перчатки, и спрашивал, следует ли сжечь и стул, на котором сидел пациент. Мари-Сюзанн уверяет, что она никогда не считала, что подвергается опасности: «Мне ничего подобного в голову не приходило». Но Рудольф боялся, что другие коллеги отнесутся к его болезни по-другому. «Если я расскажу, если весь мир узнает, что я болен, танцовщики станут меня бояться – они не захотят со мной работать». Мод, которой Рудольф признался в следующем году, прекрасно понимала причины. «Его профессиональная жизнь будет кончена. Пресса уже не оставит его в покое. И путешествовать он не сможет. Он ничего не сможет делать. Все, чего он хотел в жизни, – работать. Если он и умрет, то на сцене».

В марте, через шесть недель после весьма успешной постановки в стиле Марты Грэм, Рудольф решил почтить и себя самого. Все началось с «Мещанина во дворянстве», для которого он заново поставил столько элементов, что, просматривая видеозапись спектакля, Сюзи Хендл нашла его роль «неузнаваемой». В «Буре»[175] он ввел дополнительное соло для Просперо, долгое прощание с островом, а в «Марко Спаде», трехактном произведении, которое ранее Пьер Лакотт ставил специально для него, Рудольф настоял на исполнении стольких бравурных соло, что превратил в полную неразбериху и без того непонятный сюжет. В оригинальной постановке роль бандита, отца Анжелы, сводилась почти целиком к пантомиме. Однако Рудольф то и дело сбрасывал накидку, чтобы исполнить один хулиганский элемент за другим, поэтому те, кто не знали сюжета, наверняка решили, что Марко Спада – любимый поклонник Анжелы. «Роль главаря бандитов без нужды расширена, – писала Фреда Питт. – Трех-четырех соло наверняка достаточно для любого… (у него их шесть или семь)». Наряд Рудольфа в стиле принца Дезире придавал ему вид «благородного танцовщика», но его слабая техника вскоре открыла, что он не соответствует роли. Балет «Марко Спада» подарил ему одну из самых энергичных ролей, а герой, отчасти злодей, отчасти аристократ, стал еще одним примером двойных персонажей, к которым он тяготел.

«Сюита Баха» Франсин Ланселот, премьера которой состоялась 16 апреля 1984 г., была гораздо более приемлемой ролью для 46-летнего исполнителя. Технически несложная, она также потакала стремлению Рудольфа к сложным небольшим элементам, которые переполняют его хореографию. Оливье Мерлен называет их «gargouillades, ronds de jambe, petits battements sur le cou-de-pied»[176] в щебечущей манере балетов при дворе Людовика XIV». Сам король, танцевавший каждый день на протяжении двадцати лет, сделал любимый им вид искусства мужским делом, и Рудольф заботился о том, чтобы показывать себя в выгодном свете в этом королевском стиле. Понимая, что исполнение танца барокко – по сути, источника классического балета – может лишь обогатить его познания, он попросил ведущего специалиста по этому виду танца, историка Франсин Ланселот, создать для него специальную сольную партию. Представив ей весьма специфическое музыкальное произведение, Третью партиту для виолончели Баха, Рудольф не воздерживался от собственных хореографических идей. «В сарабанде, например, он практически исполнял элементы а-ля Марта Грэм. Некоторые называли это ересью, но меня это не шокировало. Даже во времена Рамо такие артисты, как мадемуазель Салле или Новерр, стремились к собственной интерпретации… к персонализации танца».

Уроки «французского танца» в Вагановской школе дали Рудольфу базу, но Ланселот все же была поражена той простотой, с какой он усваивал сложные цепочки с инстинктивным пониманием аутентичных жестов. Она помнила, какой страх сцены он испытывал перед тем, как исполнить 20-минутное соло – «огромное одиночество на этой обширной сцене в обществе одного лишь виолончелиста». И все же Рудольф редко настолько ощущал себя в своей стихии. «У него была страсть к барокко, – говорит его коллега Жан-Люк Шоплен. – Он любил симметрию; интеллектуальные построения музыки Баха; он собирал рисунки балетных костюмов того периода. «Сюита Баха» стала для него очень большим удовольствием».

«От меня ко мне» было любимым выражением Нуреева, и, хотя его танцоры все больше негодовали, видя, что их директор так часто выступает, Рудольф считал, что это – заслуженная награда. «Меня безжалостно бросили в сюрреальную Вселенную», – жаловался он, имея в виду всепроникающую административную систему Парижской оперы. «Он просто не понимал ее, – замечает Тьерри Фуке. – Он не понимал правил, бюрократии и особенно профсоюзных уставов, которые совершенно необходимо принимать всерьез, чтобы руководить такой большой труппой». Мод также об этом знала. «Рудольф терпеть не мог собрания, он терпеть не мог споры». С другой стороны, глубинное убеждение Рудольфа, что в его окружении нет полностью верных людей, делало для него возможным терпеть печально знаменитые византийские интриги внутри Оперы. И конечно, Парижской опере тоже приходилось терпеть Рудольфа. Танцоры никогда раньше не подвергались такому руководству – с ругательствами, приступами ярости, кульминация которых обычно выражалась в том, что он швырял в зеркало термос с чаем. «Я всегда считал, что для Рудольфа – это способ контролировать себя, – говорит Жан-Люк Шоплен. – Иначе он мог бы применить насилие к кому-нибудь».

В мае 1984 г. Рудольф в самом деле физически набросился на коллегу, сломав челюсть педагогу, который вывел его из себя. Скандал попал на первые полосы газет: «Quand Noureev boxe (Когда Нуреев боксирует)». В восемнадцать лет красивый Мишель Рено, протеже Лифаря, стал самым молодым артистом Оперы, которого повысили в ранг звезды, а в 1957 г., когда они с Иветт Шовире поехали с гастролями в Советский Союз, где их бурно приветствовали, Рудольф видел их в «Жизели». По словам Шовире, на молодого танцовщика тогда произвели впечатление не только короткая рубашка и последовательность антраша. «Когда Мишель бегал по сцене, за ним развевалась накидка. Впервые он проделал это в России, и оттуда Рудольф позаимствовал эту идею».

После спектакля Рудольф беседовал со своей московской поклонницей Сильвой Лон, когда оба заметили французскую звезду. «Сильва подошла к нему и сказала: «Хочу познакомить вас с нашим Альбертом». Но Мишель Рено отошел, не обращая на нее внимания». Рудольф ему этого не простил. Его отношение к Рено, как и в случае с Лифарем, было смесью восхищения, личной неприязни и подлинной злобы. Рено не только обладал неприятным характером, он славился претенциозностью и высокомерием. По мнению Рудольфа, он почти не обладал навыками педагога классического балета. Как-то наблюдая за занятиями, Рудольф все время останавливал класс и объяснял, почему он хочет исполнения тех или иных элементов. «Мишель преподавал в Опере двадцать лет и очень болезненно это воспринимал, – вспоминает Фуке. – Он надерзил Рудольфу, и Рудольф его ударил». Мари-Сюзанн Суби вспоминает, как ее начальник вернулся в кабинет после инцидента, «повесив голову, как маленький». Он рассказал ей, что случилось. Она лишь рассмеялась: «Многие хотели бы так поступить!» Рено подал в суд и выиграл дело, получив 2500 франков компенсации. «Знай я, что будет так мало, – язвительно заметил Рудольф, – я бы ударил его во второй раз».

Как новый директор Оперы хотел, чтобы танцовщики усвоили разные методики балета, также хотел он заново вдохновить преподавателей-ветеранов. Александр Калюжный, ученик Лифаря, был одним из них. «Саша всегда был очень хорошим педагогом для мальчиков, но когда он познакомился с Рудольфом, он стал мастером», – говорит Элизабет Платель. Она вспоминает, что Рудольф дал Калюжному книги для чтения, а во время занятий они вели оживленные беседы по-русски. «Иногда в них участвовал и Женя Поляков – они говорили втроем, – и это было самым изумительным временем для всех нас. Мы оставались после урока и пробовали разные вещи. Рудольф хотел, чтобы каждый день мы становились новыми, чтобы мы были открыты учебе»[177].

Сам Рудольф уже мог признать, что в чем-то он оказывался не прав, даже в своих фирменных высоких полупальцах. «Да, я так делал, но это было ошибкой. Очень часто на сцене я терял равновесие – кланяясь, я спотыкался, потому что не умел стоять на ногах». Он больше не считал, что танцовщики Кировского балета все лучше знают; медленный, сдержанный метод русских он иногда подвергал сомнению. Роберт Денверс, еще один приглашенный педагог, говорит, что Рудольф едва ли хотел отрабатывать движения адажио у станка. «Ему нравился почти баланчинский ритм. Он перешел на противоположную часть спектра». Рудольф настаивал, чтобы парижане получали выгоду от его эволюции как танцовщика классического балета. Так, он осознал, что их танцу недостает плавности. «Каждый отдельный элемент они выполняют очень хорошо, но как последовательность восклицательных знаков. Фраза слишком коротка. Это скорее не диалог, а серия утверждений». Рудольф считал, что им недостает «определенного дыхания» – того качества, какое сам он приобрел на занятиях со Стэнли Уильямсом. После того как ему не удалось заманить в Оперу самого мастера, Рудольф обрадовался, когда к нему согласилась приехать на полную ставку репетитора Гилен Тесмар, которая работала как с Уильямсом, так и с Баланчиным. Сочетая «просто фантастическую американскую школу» с ее традиционной французской базой, а также опыт выступлений в России, Тесмар могла подарить молодым танцорам баланс «трех воспитаний», которые так ценил Рудольф.

«Он говорил: «Постарайтесь запомнить все, что вы выучили извне, и сделайте плавильный котел; как будто возвращайтесь с рынка со множеством разных вещей, чтобы накормить всех». Ему не терпелось передать эти внешние влияния танцовщикам Парижской оперы; он говорил, что если у нас будет еще и это, будет феноменально. Но старая французская школа сопротивлялась внешним воздействиям, считая их ерундой. Мой муж [Пьер Лакотт] считал это ерундой».

Самую грозную противницу Рудольф нашел в лице Клод Бесси, руководившего балетной школой Оперы[178]. Она не только была верной сторонницей системы конкурсных экзаменов и решила увековечить имя Сержа Лифаря, она становилась «как тигрица», когда речь шла о сохранении целостности ее школы. Бывшая звезда, блондинка, длинноногая, с пышной фигурой, Бесси обладала блеском кинозвезды (в 1960 г. Джин Келли создал «Па-де-де», знаменитый сексуальный дуэт для них двоих), но в конце среднего возраста ее положение превратило ее в устрашающую мегеру. «Мы много, очень много ссорились, – вспоминает она. – Рудольф говорил мне: «Я директор, я решаю», а я отвечала: «Только не в школе!» Они часто спорили из-за мелочей, например, о семантике балетного словаря, который, как утверждала Бесси, Рудольф русифицировал. «Но он никогда не был готов уступать. Он всегда был очень открытым, когда речь заходила о культуре, о живописи, но в балете он сопротивлялся, как упрямый ребенок». Жан-Люк Шоплен соглашается с ней: «Компромисса быть не могло. Рудольф был диктатором, тираном, но это всегда шло на благо балету».

Подобно Театру имени Кирова и «Нью-Йорк Сити балету», в труппу Парижской оперы очень редко брали танцоров извне; как выразился Баланчин, «мы берем только из школы». А поскольку школа неизбежно формирует стиль труппы, Рудольф понимал, как важно убедить Бесси в своих идеях. Желая, чтобы выпускники приходили «всецело информированными, дисциплинированными и способными отсчитывать ритм», он настаивал на том, чтобы включить в расписание метод Баланчина. «Тогда та идея не пользовалась особой популярностью». По его словам, такой же ценностью обладала техника Бурнонвиля, и он намекал, что неплохо бы пригласить Эрика, чтобы он обучал студентов. Бесси согласилась, что это было бы замечательно. Но в письме, где она подтверждала свое согласие, она, воспользовавшись случаем, презрительно напомнила Рудольфу, что самим своим существованием датская система обязана Королевской академии танца Людовика XIV: «Насколько я понимаю, вы придаете большое значение технике Бурнонвиля, но я изумлена, что вы напоминаете об этом мне. Если вы придете посмотреть, чему мы учим в школе, вы поймете, что мы практикуем эти так называемые аншанманы (комбинации), которые, по сути, являются французскими».

Рудольф был так же убежден, что его собственный танец – жизненно важный метод обучения: «Я могу передать им почти все, танцуя с ними на репетициях или на сцене». Конечно, бывая в классе каждый день – в какой бы форме он ни находился, – Рудольф мог присматривать за тем, как танцоры развиваются. «Вот как ему на самом деле удавалось изменять точку зрения труппы». Помимо того, Шарль Жюд уверен, что Рудольф не сумел бы руководить, если бы он перестал танцевать. «Ему нужно было танцевать с нами, быть с нами, многое нам показывать». И Рудольф искренне полагал: то, что он потерял в технике, он приобрел в авторитете и внутренней силе. «Признаю, те, кто меня знают с пятнадцати – двадцати лет, возможно, разочаруются. Но если человек видит меня с первого выхода в «Жизели», например, я еще могу привнести нечто из глубин моей души, идеализацию жеста, чего он не найдет в молодом танцовщике, как бы высоко тот ни умел прыгать».

Однажды вечером он ужинал с Иветт Шовире, когда вдруг спросил: «Скажи, Иветт, почему, когда мы, наконец, достигаем всего знания, нам приходится останавливаться?» – «С этим просто приходится мириться», – ответила она. «Но почему, почему?!» Он был по-настоящему несчастен, и я сказала: «Рудик, душка, c’est comme ça».

Способность идти на уступки была не в натуре Рудольфа. Слыша презрительные свистки на поклонах, он инстинктивно мстил оскорбительным жестом по локоть. Впервые это случилось после его «Дон Кихота» в декабре 1983 г., в котором он представлял то, что Жерар Маннони назвал «трагическим приближением» к нему самому в прошлом. «Очень жаль, что величайший танцовщик нашей эпохи не знает, как… перевернуть страницу своей карьеры, посвятив себя характерным ролям, если он не может жить, не выходя на сцену». Но, подобно Марго, которая признавалась, что ей «до смерти скучно» ходить по сцене в роли королевы в «Спящей красавице», Рудольф понимал, что «единственная настоящая радость – это танец». Мод не сомневалась, что в глубине души он мечтал, чтобы человек, которого он уважает, велел ему прекратить. «Если бы Марго сказала: «Да, ты должен остановиться» – или, может быть, я сказала бы, что ему следует уйти, наверное, Рудольф и остановился бы. Но на самом деле я не думаю, что кто-то имеет право говорить кому-то уйти со сцены и перестать жить». Более того, обе они поступали как раз противоположным образом. 21 июня 1984 г. Марго написала Мод о том, как Рудольф спрашивал ее в Нью-Йорке: «Ну, скажи, пора остановиться?» «Я ответила, что не могу велеть ему остановиться, когда он радует такими чудесными выступлениями. Пожалуйста, прочти ему выдержку из письма Джо и объясни: именно поэтому он не должен уходить на пенсию». Закончив свое письмо выразительным: «Правильно! Правильно!» – Мод прикладывает панегирик от филадельфийского друга Марго. «Рудольф приготовил свою величественную «Сюиту Баха». Он танцевал в красивом костюме эпохи барокко соло, которое не поддается описанию; полная экспозиция развития классической традиции… Просто чудесно то, как он это делал, и все в пределах одной композиции для виолончели без сопровождения».

Всегда считая «Лебединое озеро» «своего рода индикатором того, в форме я или нет», Рудольф решил осуществить в Опере новую постановку. По его словам, это один из самых важных балетов, в которых можно показать труппу сверху донизу, но в основном испытательный полигон для него самого: «Для меня и моего тела «Лебединое озеро» незаменимо». И если его версию 1964 г. называли «Балет под названием «Зигфрид», новую постановку двадцать лет спустя можно было назвать «Балет под названием «Ротбарт». Злому колдуну-чернокнижнику, который в большинстве постановок в основном заколдовывает Одетту и приводит Одиллию, теперь предстояло получить настоящую роль. Рудольф сказал: «Вся история этого балета выходит из одного этого человека».

Сделав двойную роль для себя, Рудольф заново вводит в первый акт наставника, Вольфганга, превращая его в мыслях Зигфрида в интригана Ротбарта. В первом акте он и создатель сцены, и наставник; его близкая дружба с молодым принцем одобрена философским понятием сократического эроса: любовь между взрослым мужчиной и мальчиком. В их дуэте Зигфрид подражает своему наставнику и следует его примеру, буквально шаг за шагом, и именно Вольфганг представляет его альтернативному миру, в котором присутствуют одни мужчины. Здесь обычный полонез представляют шестнадцать молодых людей, которые танцуют парами и создают канонические фигуры, а Зигфрид смотрит на них сбоку. Когда танцовщики исчезают, они с Ротбартом остаются одни, и последующее медленное соло – Нуреев, ставший классиком, переводит его в совершенно другое измерение. В своем первом «Лебедином» Рудольф признается, что герой разделяет борьбу Чайковского, желающего преодолеть свои неестественные наклонности; его сольное адажио жалобно выражает сходный конфликт внутри его самого. Это, наоборот, гетеросексуальный Зигфрид. Из-за своей любви к женщинам он отдаляется от Вольфганга, пытающегося обратить его в свою веру и ввести в, по сути, гей-братство (данный мотив впоследствии был подчеркнут, когда роль Зигфрида исполнял Шарль Жюд со своей женой, Флоранс Клерк, в роли Одетты).

Сопротивляющаяся марионетка, Зигфрид не может освободиться от магнетического влияния наставника и сохраняет независимость, преследуя Одетту. В отместку Вольфганг обводит Зигфрида вокруг пальца, так как его соблазняет Одиллия, и так он губит шанс героя на счастье с возлюбленной.

В теории подобная концепция и блестящая, и оригинальная; кроме того, Рудольф переосмыслил хореографию первого действия.

В соответствии с «пустыми» декорациями Эцио Фриджерио он планировал почти баланчинскую абстракцию вместо обычного сюжетного балета. Там не должно быть ничего, кроме классического балета; его архитектурные узоры образуют прочную связь с Белым действием, которое следует за ним. Ему не терпелось приступить к работе, но за несколько недель до первой репетиции он узнал, что труппа отказывается от постановки. Французское телевидение только что показало венскую версию Рудольфа, и танцорам она не понравилась. Они жаловались, что в постановке слишком много его собственной хореографии. После 1960 г. Опера включала в свой репертуар «Лебединое» Владимира Бурмейстера, постановку, которая пользовалась большим успехом, когда была впервые показана в Париже за четыре года до того. Постановка, в которой танец подчинялся характеру и драматургии, сохраняла лишь второй акт оригинальной постановки Петипа – Иванова, что, по мнению Рудольфа, делало ее «эрзац-Лебединым озером». Однако в Париже, как он с удивлением узнал, Бурмейстера очень любили. «Через двадцать пять лет они привыкли к этой постановке и считали, что она и родилась у них. Они не хотели заменять ее моим «Лебединым». Труппа почти единогласно («минус шесть голосов») проголосовала против продолжения репетиций.

В пятницу, 9 ноября, созвали собрание, на котором директор должен был изложить свою точку зрения. На полу студии, прислонившись к стенам, сидели сто пятьдесят танцоров балетной труппы Парижской оперы, которым Рудольф вынужден был противостоять, «как обвиняемый на суде». Признав, что ему нелегко, он начал читать (на французском) заявление, которое помог ему составить Тьерри Фуке. Они хотели не только выйти из тупика с «Лебединым», но и ответить на копившееся недовольство. По словам Фуке, наступил «великий перелом для всех нас». Согласившись по контрактным вопросам в его пользу (соглашение, что он может танцевать еще три года и выступать сорок раз в течение каждого сезона), Рудольф напомнил танцорам о важных усовершенствованиях в условиях их работы после его вступления в должность: новые студии, рост числа спектаклей и возможностей танцевать на гастролях. Отрицая обвинения в презрении к французской школе, он поклялся в своем великом уважении к Клод Бесси, но в то же время подчеркнул важность внедрения методов Баланчина и Бурнонвиля в учебный план: «Школа не должна стоять на месте и должна поддерживать жизнь, питаясь из внешних источников». Кроме того, он оправдывал свою нелюбовь к конкурсному экзамену, сказав, что различить звезду можно, только позволяя танцорам выражать себя в крупных ролях на сцене.

Затем возник вопрос его поведения.

«Вы также упрекали меня в том, что я допускал насильственные действия и оскорбления. Если во время репетиций или в пылу страстей я допускаю вольности в языке или поведении, то только из-за любви к абсолюту, и мое желание общаться с танцорами, я хочу, чтобы они выступали на пределе своих способностей. У меня взрывной темперамент, из-за которого я совершаю поступки, о которых сожалею. И если речь идет о деле Мишеля Рено или других, то я первый упрекаю себя… Важнее всего в нашем искусстве результаты, добытые несмотря на те слова, которые я употребил, которые могли задеть вас и за которые я прошу у вас прощения».

Но хотя такая покорность была трудна для Рудольфа, больше всего он презирал необходимость отстаивать свою компетенцию в постановках классики, хотя он считал, что ему нечего защищать. Как он сказал танцорам, «именно в этой сфере я завоевал себе доброе имя… благодаря моему опыту в Кировском театре, в Ковент-Гардене и других труппах, где классический репертуар пользуется более солидной репутацией, чем в Парижской опере».

В конце концов конфликт разрешился благодаря «джентльменскому соглашению», компромиссу, по которому из двадцати пяти спектаклей «Лебединого озера» в сезон пятнадцать должны были идти в постановке Нуреева и десять – в постановке Бурмейстера. Как замечает Фуке, подобное решение было «немного глупым», однако оно в самом деле помогло труппе понять, что версия Рудольфа гораздо предпочтительнее буквальной версии Бурмейстера со счастливым концом в советском стиле. Хотя остаются серьезные изъяны (неуместные бравурные соло Зигфрида во втором акте и Ротбарта – в третьем акте и странно сумасбродное, в стиле Басби Беркли, искажение элегического четвертого акта), в этой постановке больше мастерства, чем в других произведениях Рудольфа.

На сей раз, за исключением Шарля Жюда, Рудольфа бросили даже его новые протеже. Тем не менее он не мог не восхищаться тем, как танцоры ему противостояли. «Среди самых молодых есть яркие индивидуальности… Они ищут внимания, и они создают дух конкуренции, что превосходно для балетной труппы». Элизабет Платель с этим согласна. «Мы латиняне по темпераменту, мы любим спорить, и Рудольф не был разочарован, когда мы сражались с ним». Однако приглашенные извне ощущали себя по-другому. Молодой английский хореограф Дэвид Бинтли, приглашенный Рудольфом, говорит, что первую неделю провел в кабинете, где пил чай, потому что на его репетиции никто не приходил. «Тогда я пережил самое разочаровывающее время в моей жизни. А когда я все же приступил к работе с танцорами, я не встречал ничего, кроме пустых лиц или ужасного самомнения. Они настолько не хотели ничего менять, что просто пожимали плечами и уходили. Я думал, должно быть, все потому, что им не нравлюсь я, но потом я стал смотреть другие репетиции – например, Руди ван Данцига, – и там было совершенно то же самое».

Оба хореографа покинули Париж, так и не окончив свои балеты. Ван Данциг в письме Рудольфу жаловался, что он «чувствовал себя обманутым, ему казалось, что его совершенно не принимают всерьез»[179]. Линн Сеймур, приехавшая помогать с репетициями, тоже принадлежала к числу тех, которая ненавидела каждую минуту работы в Парижской опере. «Оказалось, что мужчины чуть более восприимчивы, чем женщины; те были полны предвзятых мнений и отказывались нарушать старые обычаи. Они сказочно танцуют, но им с раннего возраста промывают мозги, и они воспринимают лишь один стиль, так называемый парижский шарм, от которого меня тошнит». Рудольф утверждал, что он почти ничего не может сделать: «Я не могу быть полицейским. Бессмысленно надевать на них смирительные рубашки: они должны все понимать». Его частые отлучки из Парижа лишь усугубляли проблемы с дисциплиной. «Танцоры – очень избалованные, жадные дети, и, когда он уезжал, это всегда создавало пустоту», – заметила Тесмар, а Моник Лудьере в интервью 1986 г. сказала примерно то же самое: «Когда он выступает, у него нет времени давать советы, а нам они нужны, потому что учит он фантастически».

«Почему ты не улыбаешься танцорам, когда мы встречаемся с ними в коридоре?» – как-то спросила Мод у Рудольфа. «Потому что они не улыбаются мне», – ответил он. «Все потому, что они нервничают; если ты им улыбнешься, они будут есть у тебя с руки». Но общение зашло в тупик. «Вы упрекаете меня, что я с вами не разговариваю, а я могу вам ответить: вы сами не приходите поговорить со мной», – сказал он труппе на собрании по поводу «Лебединого озера». И все же Рудольф не облегчал своим подопечным задачу. Как выразилась Сильви Гийем, «он хотел идти людям навстречу, но в то же время не мог себе этого позволить, потому что он был застенчив. Однако внешне он застенчивым не казался». А когда он не был молчаливым, Рудольф взрывался, поражая Мюррея Луиса силой своей ярости. «Я был в Париже и присутствовал на репетициях; я видел, как он буквально мучил молодых людей». На то, чтобы они «шли и исправлялись», Рудольф полагался на двух своих заместителей: дипломатичную Клер Мотт и Женю Полякова, который также прекрасно умел умиротворять тех танцоров, которых обидел Рудольф. «С Женей никто не чувствовал себя оскорбленным. Всем было хорошо».

Кроме того, Полякову удавалось высветить лучшее в Рудольфе. Он считал его «ягненком – очень нежным, очень добрым». Поляков, который тоже вскоре узнал, что у него положительная реакция на вирус СПИД, разделял и чувство вины Рудольфа из-за разложения на безнравственном Западе – по словам одного друга, «такую горечь Женя испытывал из-за секса без любви». Но по-настоящему их объединял только балет. Жан-Люк Шоплен наблюдал, как на набережной Вольтера они оживленно «разговаривали руками», разглядывая старомодные лазерные диски с записями русских балетов. «Рудольф так радовался, что с ним в Париже кто-то с родины, человек, которому можно доверять в смысле вкуса». Кроме того, именно «мягкого» Рудольфа наблюдала Мари-Сюзанн Суби; ее безмятежность, похожая на безмятежность Мод, оживлялась теми же невозмутимостью и чувством юмора. Дома она неожиданно для себя повторяла афоризмы и замечания Рудольфа, хотя он опускал определенные артикли, по-русски; она научилась от него и его любимым ругательствам. «Однажды моя дочь сделала мне выговор; она сказала: «Мама, ты говоришь, как Бог [так они его прозвали между собой]».

Мари-Сюзанн утверждает, что пять лет, которые она проработала с Рудольфом, были счастливейшими в ее жизни, но для Дус этот период Парижской оперы был «ужасным. Абсолютно ужасным». Натравливая одну на другую, Рудольф наслаждался своей ролью манипулятора. Он говорил Дус: «Ты должна помочь моей секретарше», а Мари-Сюзанн уверял: «Не думай, что ты обязана делать то, что просит Дус». Когда Рудольф звонил Дус и сообщал, когда прилетает, Дус неслась в аэропорт, но видела там «Мари-Сюзанн, которая пряталась в телефонной будке». Однажды он пришел на работу со словами: «Мы развелись. Дус меня возила и так грызла, что я оставил машину и ушел». Подпитывая свою тревожность, Дус устраивала драмы из пустяков. «Если Рудольф хотел на ужин оссобуко, а в мясной лавке не было голяшки, Дус превращала все в трагедию, – вспоминает Глория Вентури. – Трагедию из-за куска мяса!» Зато Мари-Сюзанн была одарена тем, что один очевидец называл «редкой легкостью». Жизнь Рудольфа отягощали многие тяжелые люди, а Мари-Сюзанн была легкой. С ней было весело».

Пытаясь «свергнуть Дус», Рудольф просил Мари-Сюзанн устраивать его званые ужины, но она отказывалась, говоря, что это не ее роль. «У меня были муж, дочь… Моя жизнь проходила с ними, а не с Рудольфом». Поэтому, «без всякого уважения, благодарности и похвал» Дус продолжала вести дом на набережной Вольтера. Она переманила повара-камердинера, Мануэля Ортегу, из чилийского посольства, и предложила свои услуги в качестве une bonne à tout faire («прислуги за все»). Она приглашала таких гостей, как Борис Кохно или директор Патрис Шеро, чьим обществом Рудольф всегда наслаждался; часто она помогала Мануэлю готовить. Когда Горлински попросил ее записывать все расходы, чтобы позже он мог их возместить, Дус включала туда все, от коробки носовых платков до лимона, но, когда она представляла Рудольфу счет на подпись, неизменно начинался скандал. «Откуда мне знать, сколько стоит кило моркови?» – осведомился он как-то. «Пойдем со мной на рынок, и ты все выяснишь», – со смехом ответила она, но в ответ услышала: «Ты меня оскорбляешь!» И все же верность Дус была непоколебимой. Каждое утро она приезжала на набережную Вольтера, чтобы разбудить Рудольфа в девять и отвезти его на репетицию; она добывала у представителя авиакомпании «Кореан эйрлайнз» лосины, которые он забыл во время полета в Сеул… По словам Лесли Карон, Дус была его самым лучшим другом. «Она подпитывала энергией и поддерживала или просто была рядом». Но Рудольфу не нравилась именно такая вездесущность Дус. «Ты меня душишь! – восклицал он. – Единственное место, где я тебя не вижу, – это моя ванная». Как говорит Гилен Тесмар, Рудольф ожидал, что его женщины будут держать определенную дистанцию, а Дус на такое не была способна. «Она слишком старалась и потеряла его уважение. Она бегала по его поручениям, как собачонка; делала что-то еще до того, как он просил, поэтому он вытирал о нее ноги. Дус не отличалась большим умом, но у нее было большое сердце, и она существовала для того, чтобы заботиться о других. Ей нужно было посвятить себя кому-то; она не могла жить для себя. В ней пропала великая мать».

Весной 1985 г. Дус начала подозревать, что ей чего-то не говорят, что «Суби что-то скрывает». Потом ей позвонила приятельница и сказала, что Рудольфа видели в клинике, где исследуют СПИД. «Я сказала: «Нет, это невозможно – я бы непременно узнала об этом». Но она начала замечать, как Рудольф все больше устает, а однажды утром пришел конверт с возвратом анкеты на социальное страхование, которую она заполнила за него. «В письме говорилось: «К сожалению, мы не можем обработать анкету, так как она выписана не на имя г-на Нуреева». Рудольф в клинике проходил под вымышленным именем, но он все же хотел получить возмещение за расходы на лечение!» Получив письменное доказательство, Дус отправилась в больницу Сальпетриер и попросилась на прием к Вилли Розенбауму, но персонал больницы, приняв ее за журналистку, ей отказал. Чем больше Дус тревожилась за здоровье Рудольфа, тем больше он от нее отстранялся, отражая все ее попытки заручиться его доверием участившимися вспышками гнева. Друзья, любившие их обоих, просили его быть добрее, а Глория Вентури призывала Дус: «Хоть один раз в жизни ответь ему по-настоящему резко». Но она слишком боялась. Она боялась, что он велит ей убираться». Марго тоже была озабочена. Как-то в Париже Дус везла ее в аэропорт в 6.30 утра; Марго написала об этом Мод. «[Дус] тогда еще не читала интервью с Рудольфом, в котором он сказал, как он счастлив, что у него есть друг, который обо всем заботится… Интервью ее немного подбодрило, но, по-моему, она опечалена».

Именно во время того приезда Рудольф привел свою 21-летнюю протеже в свою ложу во Дворце Гарнье, чтобы познакомить ее с Марго. Уже давно в балетной труппе Парижской оперы не вырастала звезда международного класса, но Рудольф знал, что Сильви Гийем обладала всеми нужными качествами, и ему нужно было благословение Марго. До семи лет, когда она решила стать танцовщицей, Гийем занималась гимнастикой и считалась «олимпийской надеждой». В балетной школе Парижской оперы она была «той маленькой девочкой – такого вы никогда еще не видели», а в труппе, исполняя роль лебедя в кордебалете, она пора зила Рудольфа своим своеобразием. Как пример футуристической архитектуры, с высоким подъемом, совпадающим в идеальной линейной перспективе с вогнутыми плоскостями ее длиннющих ног, Гийем заново определила образ балерины. Ее необычайная гибкость не только освободила пределы человеческого корпуса; то, что она представляет, когда она танцует, – это чудо пространственной гармонии и абстрактной формы. Обладая тем, что Рудольф называл «сумасшедшим талантом», Гийем в то же время совершенно недоставало зрелости; она превращалась в злую девочку, если не могла настоять на своем. Они постоянно ссорились, «визжали друг на друга, как дикие кошки». Оглядываясь назад, Гийем жалеет, что они не познакомились на несколько лет позже. «Я была слишком молода. Мне нужно было совершить мои ошибки. Он не мог говорить. Я не могла говорить. Мы общались с помощью нашего инстинкта. Поэтому иногда получалось диковато. Из-за того, что он был не слишком терпеливым оратором, а я была не очень терпеливой слушательницей, ничего не получалось. Мы подходили к сути дела без всяких предварительных разговоров».

Ожидая, что она впитает все, что он хотел ей передать, и будет следовать за ним, Рудольф жаловался, что балерина недостаточно внимательна. «Рудольф хотел в каком-то смысле удержать ее, – говорит Жан-Люк Шоплен. – Стать для нее настоящим Пигмалионом. Но Сильви была слишком бунтаркой». Несмотря на молодой возраст, у нее имелись прочные собственные идеи. Она была убеждена, что Рудольф почти ничему не может научить ее в балете или интерпретации. Для него было уже поздно производить на нее впечатление техническими навыками, а когда он выступал, она видела не образ, который он воплощал, а самого Рудольфа. Однако на его примере она научилась другому: как управлять собственной жизнью.

«Я училась жить. Я видела человека, который борется за все, борется за свое мнение, борется за других людей, за что-то, что он считает истиной… Вот что я видела. Я видела человека очень сильного, очень одинокого, и многому научилась на его поведении… Я восхищалась им не по тем же причинам, что другие. Мое восхищение шло от женщины мужчине. Для меня он был не директором, не хореографом. Просто мужчиной. Потому что он был исключительным мужчиной».

Рудольф любил независимость в Сильви, и для него она была «неприрученным молодым животным и в то же время провокаторшей». Высокая, зеленоглазая – «отчасти Гарбо, отчасти уличный мальчишка», – она не была образцом женственности, который притягивал его к таким женщинам, как Талита. Зато по характеру Сильви могла посостязаться с ним самим. Он не однажды говорил, что хотел бы жениться на ней. Так, одному другу он признавался: «Я бы перевернулся. Я бы перевернулся ради Сильви». Чтобы оформить свое уважение, Рудольф позволил молодой балерине творить историю Парижской оперы, дважды повысив ее за несколько дней. 22 декабря 1984 г., после ежегодного конкурсного экзамена для танцоров кордебалета, Гийем была выбрана солисткой, а 29 декабря, после спектакля нуреевского «Лебединого озера», Рудольф, выйдя на сцену, объявил зрителям, что он назначает ее звездой. «Это, – сказал он журналисту Paris Match, – мое разумное основание».

«Дягилев Пигмалион» – такое имя для персонажа он придумал себе в «Золушке», балете, который он вскоре поставит специально для Гийем. Кроме того, балет также увековечил его связь с другими его молодыми открытиями: Лораном Илером, Мануэлем Легри, Элизабет Морен и Изабель Герен, которых называли «нуреевскими малышами». Рудольф брал их с собой на гастроли, и они участвовали в гала-представлениях и в нью-йоркских спектаклях «Нуреева и друзей», из-за чего они пренебрегали пропущенными репетициями в Парижской опере и растущим возмущением тех танцовщиков, на которых он не обращал внимания. «Поездки с боссом подразумевают определенный фаворитизм, – говорит Тьерри Фуке. – Группа Рудольфа получала много денег и престижа». Потери были неизбежны. Так, директор перевел Патрика Дюпона, самого популярного солиста балета во Франции, в положение приглашенного артиста, что сочли «редкой оплошностью в его в остальных смыслах здравом деловом чутье». Однако для Рудольфа Дюпон был угождающим публике полухарактерным танцовщиком, начисто лишенным классического изящества. «Патрик был повесой, очень плохим учеником, – говорит Елена Траилина. – Он обладал особой силой, молодостью и той аурой, которую любила публика. Он мог делать двенадцать пируэтов, но это были грязные танцы – немного напоминал стиль Лифаря своего времени». Зато Илера и Легри можно было назвать почти клонами молодого Нуреева. Как заметил Уэйн Иглинг из «Королевского балета»: «Глядя на них, видишь на сцене Рудольфа: то, как они ходят, их манеры, то, как они встают в пятую позицию, как представляют себя. Его наследие идет через тех людей, которых он учил… Видно немного Рудольфа во всех них».

Желая, чтобы танцовщики приобрели изящество английского стиля, Рудольф планировал вечер Аштона в Парижской опере, но хореограф отказался разрешить ставить в Париже какой-либо из его балетов. Плохо принятые гастроли труппы «Сэдлерс-Уэллс» 1954 г. оставили горькие воспоминания. Парижские критики тогда называли творчество Аштона «не слишком музыкальным»; движения пастухов в «Дафнисе и Хлое» сравнивали с «упражнениями шведской гимнастики», их костюмы с «теннисными рубашками с инженерскими брюками»[180]. «Фредди питал ужас к Парижской опере, – говорит Александер Грант. – Он думал, что французы очень высокомерно относятся к английскому вкусу». Совсем не совпадение, что ответ Аштона Рудольфу: «Может быть, не в этом году… на следующий год» – точно отражал обращенные к нему слова самого Рудольфа: «Я говорил Фреду: «Только не в этом году… Но на следующий год». Как говорится, все крепки задним умом. И Рудольф уже сожалел о том, что в свое время не позволил Аштону репетировать его в классическом танце, когда он только приехал в Лондон: «Я с презрением отверг эти отношения… Вот что развело нас». Но он не понимал той степени, в какой Аштон, по его же признанию, был «старым слоном. Я никогда ничего не забываю». Рудольф умолял Сильви Гийем посетить хореографа в надежде, что он позволит Опере поставить его «Ундину»: «Пожалуйста, навести сэра Фреда… Иди к нему и улыбайся». – «На своем слабом английском я отвечала: хорошо, попробую», – вспоминала балерина, но, по словам самого Рудольфа, результат был: «Ни в коем случае»[181].

Добиться чего-то от Энтони Тюдора также оказалось трудно. Когда Рудольф был в Нью-Йорке, он говорил хореографу, как он хотел бы поставить на сцене Парижской оперы его шедевр «Сиреневый сад», но замкнутый Тюдор «спустил ответ на тормозах». Их общей знакомой Мод Тюдор объяснял, что не знает труппу и тревожится, что танцоры не разберутся в тонкостях, требуемых по ролям. «[Рудольф] наверняка прекрасно знает, что мой подход к балету не имеет ничего общего с конвейером… так как я всегда подходил к своим постановкам… как к пьесам». Однако, когда ему обещали весь вечер в более интимной «Опера Комик», Тюдора наконец удалось убедить. Он сказал Мод: «Разговоры продолжались так долго, что время пришло. Он привык получать что хочет, и наконец он может заняться произведением того хореографа, который ему не давался. До последнего времени»[182].

Мод, которая танцевала в первых постановках двух из трех балетов («Сиреневый сад» и «Темные элегии»), поехала в Париж, чтобы воздать должное Тюдору, и жила на набережной Вольтера. Рудольфу наверняка хотелось бы, чтобы она приезжала чаще, и он говорил, что ее визиты всегда оказывались слишком короткими. «Ты приносишь свет, – говорил он ей. – Рядом с тобой люди успокаиваются». Но из-за того, что он был так занят, она мало видела его, и ей казалось, что она обременяет его друзей, которых он просил позаботиться о ней – чаще всего Дус. «Вечером она обычно забирала меня и сидела со мной… Она заботилась обо мне так же, как она заботилась о Рудольфе». Через несколько дней Мод неизменно начинала тосковать по дому на Виктория-Роуд, где она чувствовала себя ближе к Найджелу – ее чувства Рудольф прекрасно понимал. На ужине в канун Нового года на набережной Вольтера, пока другие гости разговаривали и ждали полуночи, Рудольф посмотрел на Мод, сидевшую напротив, и тихо сказал: «Нам не хватает Найджела, правда?» «От него ничто не ускользало. Он был такой заботливый… Обычно смотрел на меня и примерно в половине двенадцатого говорил: «Мод, ты устала». Кто-то сказал, что двенадцать – самое позднее время, когда ему следует мне звонить после смерти Найджела… В то время я плохо спала, и мне было бы приятно, если он звонил мне в два часа ночи. Но он не звонил, потому что ему сказали, что тогда я не смогу снова заснуть».

Мод было уже под восемьдесят; ее зрение и слух постепенно ухудшались. Она не хотела, чтобы Рудольф волновался из-за нее, ведь он сам вызывал у нее тревогу. В письме Уоллесу 8 марта 1985 г. она призывала его связаться с Рудольфом, напоминая, как ему нужна поддержка старых друзей.

«Руководить большой труппой – удел одиноких… и когда заканчиваются его долгие и трудные дни в театре (никакого отдыха под вечер, как раньше) и он возвращается домой, часто в 8 вечера или позже, он не хочет ничего, только расслабиться у телевизора, поиграть Баха на клавесине и лечь спать, хотя спит он плохо. Как всегда. И конечно, поскольку он по-прежнему больше всего остального хочет танцевать сам, он мечется по всей Франции ради двух вечеров, или едет в Вену, Венецию, по всей Италии, в Берлин, а на прошлой неделе провел даже два вечера в Стратфорде-на-Эйвоне. Он теперь живет в самолетах, больше, чем раньше, и, по-моему, никогда не отдыхает. Только гигант способен выдержать такое напряжение, а он удивляется, почему он устает. Сейчас ему также приходится – 15 дней подряд – каждый день по три часа проводить в больнице, где ему в кровь, по-моему, вводят какую-то вакцину, из-за чего ему иногда приходится вставать в 6 или 7 утра, чтобы успеть в больницу. Например, в прошлое воскресенье он вышел из дому в 7 утра, поехал в больницу на сеанс, потом сел на самолет в Модену, где у него были дневной и вечерний спектакли с маленькой группой танцоров из Оперы. Он сам участвовал почти во всех балетах («Аполлон», «Песни странствующего подмастерья» и т. д.). Потом, в 7 следующего утра, – еще один самолет, назад в больницу на следующий сеанс лечения, оттуда в Оперу на репетицию, и снова почти до 8 вечера».

Лечение, которое назначили Рудольфу, заключалось в переливании антиретровирусного препарата HPA-23 (вольфрамата антимония). 23 февраля 1983 г. в «Ланцете» появилось письмо в редакцию, подписанное девятью французскими учеными, первопроходцами в области лечения СПИДа, – среди них были Вилли Розенбаум и Люк Монтанье. В письме говорится о том, как четырем пациентам, трем из которых был поставлен диагноз СПИД в мае 1984 г., в июле начали переливать HPA-23, и год спустя все они были еще живы. Лечение не оказывало существенного влияния на их иммунодефицит, и тем не менее сокращало репликацию вируса LAV, а у одного пациента больше не наблюдалось ухудшения в его ранее стремительно прогрессировавшей саркоме Капоши. Поскольку это была первая демонстрация подавления роста LAV, результат поощрил врачей применить HPA-23 еще на одиннадцати пациентах.

Вилли Розенбаум впервые услышал о лекарстве в апреле 1983 г. и, воспользовавшись случаем, стал давать своим пациентам HPA-23, хотя никаких гарантий, что лечение подействует, у него не было. «Иногда сталкиваясь с моральной подавленностью пациента и страхом его окружения, мы поддавались гневу, и я, со своей стороны, был готов назначить практически любое экспериментальное лечение… Больным ВИЧ поистине нечего терять».

Он договорился, что Рудольф будет приезжать в больницу Ля Питье-Сальпетриер трижды в неделю, где ему ставили капельницы. Мари-Сюзанн привозила его в больницу в семь утра и тихо сидела у его больничной койки на протяжении трех часов, пока шло вливание. Пять месяцев спустя в Париж прилетел киноактер Рок Хадсон, чтобы тоже начать курс лечения HPA-23 (его назначил Доминик Дормон, еще один врач, подписавший письмо в «Ланцет»).

После четвертой недели Хадсон, который перестал терять вес, был убежден, что лекарство действует. «У меня нет СПИДа! – радостно объявил он. – Я его побил!»

Впрочем, Рудольф относился к результатам осторожнее. Шарлю Жюду, который знал, что Рудольф лечится в больнице, но не знал, от чего, Рудольф признался: «Если подействует, я буду жить, если нет…» – и он пожал плечами.

Экономя силы для работы, Рудольф, как заметила Мод, стал вести очень уединенный образ жизни. «Я уже не такой, как раньше – не такой ветряк! Оказывается, я могу сосредоточиться и читать без постоянного диалога с внешним миром». Парижские друзья, например Жак Луйё, решили, что он стал «более спокойным и не таким забавным» после того, как возглавил Парижскую оперу. «Дни улицы Дофин окончены». Рядом с ним всегда был какой-нибудь новый мальчик, и в тот период им был Стивен Шерифф, танцовщик «Королевского балета», который теперь работал в Нидерландах. Их с Рудольфом роман начался во время работы над «Бурей». Шерифф часто приезжал в Париж на поезде, чтобы повидаться с Рудольфом. Денег у Стивена никогда не было; он одевался как хиппи, у него были длинные спутанные волосы. Рудольф называл его Цыганом, явно одобряя его любящую натуру без осложнений. Сексуальная сторона отношений была очень незначительной, как говорит Стивен, «больше как облегчение для него», и хотя они иногда куда-нибудь ходили ужинать, вечера Рудольф предпочитал проводить дома, стараясь приготовить яичницу-болтунью. Правда, по большей части он предпочитал оставаться один. «С возрастом учишься жить с самим собой. Наконец смиряешься с таким браком и находишь собственное общество замечательным». Его регулярным confident de nuit («ночным спутником»?) теперь стал Рюккерс, этот Страдивари клавесинов, которого он поставил так, чтобы играть с видом на Сену. В другой комнате всю стену занимал орган, «конкурирующие клавикорды». «Я могу играть несколько часов подряд на том или другом инструменте, в зависимости от настроения». Он неизменно играл Баха в любой форме; музыка оказывала на Рудольфа более лечебное воздействие, чем любое лекарство. «Благодаря ей я чувствую, что жизнь хороша, что я могу с ней справиться».

Глава 18

Танцы с дьяволом

Весной 1985 г., заново ставя своих «Ромео и Джульетту» во Дворце конгрессов, Рудольф слег с пневмонией. Он танцевал роль Меркуцио, и его так беспокоил непрекращающийся кашель, что перед тем, как он изображал, как пьет из кубка, он останавливался у кулис, и Мари-Сюзанн наполняла кубок чаем или бульоном. «А потом я перебегала в другую кулису и снова наполняла его». Легкие были слабым местом Рудольфа с детства (и Мишель Канеси подтвердил, что тогда у него была не связанная с ВИЧ пневмоцистная пневмония), но, несмотря ни на что, он убедил себя, что его болезнь смертельна. «Вы знаете, я умираю», – сказал он как-то вечером за ужином Джимми Дугласу. «Это невозможно!» – возразил Дуглас, хотя и он подозревал самое худшее.

Из многочисленных балетных версий «Ромео и Джульетты» только версия Рудольфа пронизана смертью и болезнями. Опираясь на пролог к «Декамерону» Боккаччо, постановка начинается с тележки, набитой трупами, которую тащат по сцене; все умершие – жертвы «черной смерти», которая косила Италию в то время, когда происходит действие. Мы видим, как Ромео внезапно передергивает, когда нищий, которому он бросил монету, падает мертвым, – указание на страх заражения, который стал непосредственной причиной трагической развязки «Ромео и Джульетты». «Заразное поветрие» было вполне реальным и для самого Шекспира – в раннем детстве он был увезен от эпидемии в Стратфордна-Эйвоне. Для Рудольфа, триста лет спустя, тема снова стала ужасающе современной. (Слова Петрарки в письме к другу могли с таким же успехом появиться в «Прощальной симфонии» Эдмунда Уайта: «Нас была толпа, теперь мы почти одни… Вот кто-то слышит, что другой ушел, а в следующий миг идет по его стопам».) «Ромео и Джульетта» словно появились из одного из «вещих снов» Рудольфа; он с горечью боролся с собственной смертностью. Франк Рауль-Дюваль, который смотрел на его Меркуцио из-за кулис, вспоминает, как, проходя мимо, танцовщик хрипло шептал: «Я умираю, я умираю, я умираю».

Слухи о болезни Рудольфа распространялись по всему миру. В труппе «Королевский балет» поговаривали: он настолько слаб, что за кулисами его ждет инвалидная коляска, на которой его возят в гримерную. В Нью-Йорке Ричард Бакл, который жил в его квартире в «Дакоте», по собственной инициативе сообщил Роберту Трейси, «который как будто ничего не знает», о пневмонии Рудольфа, которая позже осложнилась гепатитом. В дневниковой записи 15 мая 1985 г. критик записал их последующий разговор:

«Роберт. Насколько это ужасно?

Р. Б. Насколько это отвратительно?

Роберт. Поражен, что человек с вашим умом обладает такой ужасной стороной.

Р. Б. Я не ужасен, я просто реалист, и хотел сказать вам…

Роберт (кричит). Я не желаю слушать! Не желаю слушать! Придурок! Придурок!

Р. Б. (еще громче). Не пытайся меня заглушить. Мне только что передали, что в «Театре балета» ходят слухи о болезни Рудольфа. Лучше подготовься иметь дело с прессой. Возможно, здание окружено.

Роберт. Придурок! Придурок!»

Услышав об этом, Рудольф велел Роберту «вышвырнуть [Бакла] из дому, но домыслы невозможно было остановить». Анна Кисельгоф, балетный критик The New York Times, откровенно спросила Жан-Люка Шоплена, вызвана ли пневмония СПИДом («Я ответил, что не думаю»); а когда Роберт Гейбл, большой поклонник Рудольфа из Нью-Йорка, увидел танцовщика, он подбежал к нему, чтобы расспросить о здоровье. «Рудольф ответил: «Боб, со мной все в порядке». Он замечательно все отрицал, и я успокоился. Он как будто намекал: «Расскажи другим, что волноваться не о чем». Так я и сделал. И мы в это поверили». Но кошмар Рудольфа – страх, выражаясь словами Ролана Пети, «что он больше не сможет танцевать и его возможности ограничат, если в мире балета узнают, что он подписал договор с дьяволом», – угрожал воплотиться в действительности. Ежедневно приходили тревожные письма. «Я услышал ужасные слухи о твоем здоровье», – писал Джон Ланчбери из Австралии, а Энтони Тюдор, который узнал от Мод о «тяжелой пневмонии», умолял Рудольфа больше беречься. «Ты доказал, что ты незаменим в профессии танцовщика, а при твоей работе в Парижской опере ты снова докажешь, что как директор ты тоже незаменим… Возможно, мое письмо покажется тебе глупым, но слишком многие думают так же, как и я. Мы слишком многим тебе обязаны».

Приятельница Эрика Арлетт Кастанье позвонила ему в Торонто и сообщила, что Рудольфа видели в клинике, где лечат от СПИДа. «Я должен ехать к нему!» – воскликнул Эрик, но, когда он позвонил, чтобы предупредить, что скоро будет в Париже, Рудольф отвечал удивленно и спросил, не потому ли Эрик едет, что хочет посмотреть «Сиреневый сад» Тюдора. «Представляешь?! – спрашивал Эрик, обращаясь к Арлетт. – Я еду специально, чтобы повидаться с ним, а он говорит мне такое!» Но хотя ему не удалось заставить Рудольфа признаться, Эрик, у которого «сердце разрывалось, когда он видел, что Рудольф делает со своей карьерой», решил воспользоваться плохим состоянием здоровья друга, чтобы убедить его перестать выступать. «Не сомневаюсь, твою проблему с легкими можно решить с помощью долгого отдыха от труппы и танцев. Я очень забеспокоился, когда услышал, что ты снова устраиваешь гастроли в Лондоне и каждый вечер танцуешь. Я понимаю, как много для тебя значит возможность находиться на сцене и как мало ты заботишься о своей жизни, а теперь и о здоровье».

Огорченная слухами Марго прилетела в Париж, не предупредив Рудольфа, так что он не мог напустить на себя храбрость. Заверив себя в том, что все хорошо и что у него всего лишь простуда, она вернулась в Панаму, сказав Мод, что Рудольф прав, что продолжает запланированные выходы на сцену в «Жизели». «Прекрасно понимаю его чувства. Лучше вернуться на сцену и продолжать». Но, как поется в старом гимне шейкеров, «Трудно танцевать, если дьявол сидит у тебя на спине», и Рудольф вынужден был отменить спектакли. В виде особой услуги в Лондон прилетел Барышников, чтобы заменить его, и, встревоженный тем, как плохо выглядит Рудольф, позвонил Жаннет Этередж, как только вернулся в Нью-Йорк. «Миша сказал: «Он по-настоящему болен. Если ты ему друг, ты должна обратить на это внимание». Поэтому Жаннет прилетела к Рудольфу в Кливленд, куда он привез на короткие американские гастроли группу танцовщиков Парижской оперы. «Я все искал признаки того, что он болен, но мне показалось, что он такой же, как раньше. Я слышал о ночной потливости и СПИДе, смотрел на его простыни, но потом подумал: «Да ведь он всегда так спал – свернувшись в комок». Он просто похудел и много кашлял, но ведь у него была пневмония».

Рудольф попросил Мод приехать в Париж и пожить с ним. «Он хотел, чтобы я была с ним, потому что он так ужасно себя чувствовал». Но помимо того, он хотел сам сообщить ей новость. Слухи были для нее тяжким ударом. Она говорила Мари-Сюзанн: «Не может быть – это всего лишь сплетни!» Но когда Рудольф однажды спросил ее: «Мод, знаешь, что у меня в крови?» – она просто ответила: «Да». И больше он об этом не заикался».

Рудольф в то время работал над новым балетом по роману Генри Джеймса «Площадь Вашингтона». Вместо Найджела создавать либретто ему помогал сценарист Жан-Клод Карьер. Входивший в парижскую группу Питера Брука Карьер все больше интересовался театром; он познакомился с Рудольфом, когда открылся театр «Буфф дю Нор». «Я видел, что он идет один. Он самый первый вошел и купил билет – таким он был человеком». С тех пор они подружились и несколько раз ужинали друг у друга дома. Рудольф любил беседовать о французских писателях, особенно Прусте, – он признавался, что Пруста ему нелегко было понять. «Наконец он прочел его по-русски». Работая над «Площадью Вашингтона», Рудольф попросил Карьера помочь ему выбрать важные моменты, хотя и сам фонтанировал идеями – в основном не имевшими отношения к роману. «Больше всего его занимало понятие вины; вины по отношению к тому, кого ты не помнишь». Это проявлялось в том, как отец героини, доктор Слоупер (роль которого исполнял Рудольф), как будто наказывает себя за смерть жены. Его мучительное соло поставлено в манере Грэм; вот еще один пример того, что Рудольф хотел объяснить, что происходит, еще до начала собственно действия.

Работая над постановкой, он проводил много времени с Шарлем Жюдом, кого выбрал на роль Морриса Тауншенда, поклонника Кэтрин, охотника за богатым приданым. Хотя было известно, что и сам танцовщик довольно корыстен – «Чарльз любит деньги, вместо глаз у него значки доллара», – маловероятно, что Рудольф подбирал исполнителей, похожих по характеру на персонажей, так как Джуд утверждает: они оба забывали о сюжете, пока вместе работали над постановкой. Он вспоминает, как они дружно работали над джазовой, в духе Астера, комбинацией элементов Тауншенда и Доктора; они должны были постоянно меняться местами, то взбегая по лестнице, то спускаясь с нее. «Мы были как отец и сын – и наконец сын становится отцом». Кроме того, Джуд уверяет, что Рудольф хотел, чтобы «Площадь Вашингтона» представляла две страны, в которых он проводил больше всего времени – его затворническую жизнь в Париже против общественного шума и движимой долларом культуры Нью-Йорка. В результате получилось как будто два разных балета: интимный, элегантный мир романа Джеймса контрастировал с фантасмагорическими парадными сценами уличной американской жизни XIX в. Что же касается фантастической стороны, которую Рудольф называл «свободой и какофонией улиц», он выбрал марширующие оркестры Чарлза Айвза: «Отец Айвза руководил оркестром, и они с сыном, бывало, экспериментировали: один оркестр шагал к площади в одной тональности; напротив шагал другой оркестр, который играл в другой тональности и другом ритме. И они сталкивались. В музыке Айвза [это] есть».

Он попросил стать музыкальным руководителем специалиста по Айвзу, Майкла Тилсона Томаса; Томас сделал подборку пьес композитора. Рудольф предлагал использовать камерную музыку Айвза для интерьерных сцен, «как будто доктор Слоупер играет», но позже утверждал, что Тилсон Томас хотел дирижировать с начала до конца. Более того, когда Рудольф самостоятельно изменил порядок пьес, Тилсон Томас «очень обиделся и ушел».

Однако сомнительно, мог ли даже атмосферный музыкальный контраст, которого добивался Рудольф, способствовать успеху «Площади Вашингтона». Стиль Айвза, как признавал он сам, – «не совсем Генри Джеймс», так как ее бравурный популизм совершенно не совпадает с психологической тонкостью книги. Сам балет стал ошеломляющей путаницей. Десять минут с начала действия – а сюжет не начинается, только одна за другой возможности танцевать для самого Рудольфа. Зрители понятия не имеют, кто такие три женщины, выступающие его партнершами (умершая жена, дочь, сестра). Склонность к загадочной эмоциональной драме он унаследовал от Энтони Тюдора, чье творчество он получил возможность изучить, готовя его вечер в Парижской опере. Мастер рассказа или определения характера через жест, Тюдор достигал своего, приковывая внимание зрителей к сиюминутной ситуации, в то время как Рудольф постоянно отвлекает взгляды. И хотя ансамбли на площади на параде в честь Четвертого июля искусно поддерживают контрапункт и маршируют наискосок навстречу друг другу, создавая настроение, граничащее с атональной истерией, массовые сцены не вписываются в семейную драму. Презрительный отзыв Крос о Рудольфе как «хореографе потрясающей некомпетентности» вызваны сценами в интерьере, слабо исполненными любовными дуэтами и поистине ужасным, на заплетающихся ногах, «комическим» номером – перепалкой Морриса и Тетушки – на мелодию «Боже, храни королеву».

Тем не менее кое-что в балете искупает его недостатки. Так, поражает воображение красноречивое па-де-де, во время которого Моррис ухаживает за Кэтрин на диване, а на заднем плане в другом темпе танцуют встревоженные призраки Доктора и его сестры. То, как Кэтрин все время шарахается от прикосновений поклонника, немедленно позволяет узнать персонаж романа: некрасивую, неуклюжую девушку, которая не может справиться с ролью романтической героини. Такой психологизм легко давался Тюдору и доказывает, что в отдельные моменты и Рудольф способен был сделать танец более красноречивым, чем слова.

Однако парижан «Площадь Вашингтона» с трудным для понимания сюжетом и избитой смесью ковбоев, солдат, спекулянтов, женщин-первопроходцев, менестрелей с черными лицами, фигур из ку-клукс-клана и хористок вокруг статуи Свободы сбивала с толку почти в оскорбительной степени. Немногие знали роман и музыку, и только половина зрителей понимала, что происходит на сцене. Рудольф собирался сделать движущиеся декорации, как будто они сняты с помощью системы стабилизации «Стедикам», но ему не удалось объяснить свой замысел дизайнеру, который создал громоздкое сооружение, изображавшее одновременно и площадь, и дом, стены которого закрывали вид большинству зрителей.

В зале устроили почти бунт; зрители свистели и завывали – «как на премьере «Весеннего ритуала», – и Рудольфа, который создал балет вопреки всему, такая реакция буквально опустошила. Он каждый день ездил в больницу, «чтобы из легких извлекали эту дрянь», а потом работал по семь часов. К тому времени, как все было кончено, он пребывал словно в тумане, а когда Моника Мейсон, которая ставила «Песнь земли» Макмиллана для той же программы, вышла на сцену, чтобы попрощаться, он ее словно и не заметил. «Прошло много лет с тех пор, как я в последний раз видела Рудольфа, и я была потрясена тем, каким он стал худым и как плохо выглядел. Помню, я еще гадала, увижу ли я его снова».

Но Рудольф не позволял себе передышки. В сентябре и октябре, взяв с собой Мод и Мари-Сюзанн, он поехал в Китай и Японию, где ставил своего «Дон Кихота». Он полюбил Дай Айлянь, директора Центральной балетной труппы в Пекине, выдающуюся женщину, которую он называл своей «китайской мамой». Дай Айлянь, которую считали национальным живым сокровищем, почти в одиночку создала китайский классический балет. Рудольфа она обожала за его щедрость по отношению к ее танцовщикам. «Ты хороший друг, потому что столько для нас сделал, – написала она в одном из многих писем. – У тебя есть дом в Пекине, когда бы ты ни захотел туда приехать». Но если Рудольф и согласился поставить балет и участвовать в нем за крошечную часть своего обычного гонорара, то в основном благодаря редкой возможности оказаться на сцене с труппой, которая приняла его с радостью. То же самое произошло в Японии, с балетной труппой Мацуяма, которая, в свою очередь, много получила от сотрудничества с Нуреевым (в июле ее пригласили участвовать в лондонских гастролях «Нуреева и друзей»). В дополнение к однократному участию в Эдинбургском фестивале и недели выступлений в Манчестере, все лето он ездил с гастролями по итальянским городам. Гастроли устроил его массажист, Луиджи Пиньотти, которого Рудольф сделал своим импресарио. Естественно, малобюджетные гастроли Луиджи очень расстроили Шандора Горлински, который говорил Рудольфу, что это не такая работа, которую следует выполнять великой звезде. «Но в то время Рудольф поехал бы куда угодно, – говорит Тесса Кеннеди. – Ему хотелось танцевать, и все. Точка». На вопрос, который он называл «вопросом Хиросимы» – когда он намерен сдаться, – он всегда отвечал одинаково: «Я перестану танцевать, когда публика перестанет на меня ходить». Для многих его поклонников и коллег еще случались «невероятные моменты того, как было раньше», своего рода «режущие удары», которые описал Эдвин Денби, когда видел выступление увядающей Тамары Тумановой. Несмотря на «небрежные ноги, мягкие червеобразные руки, жестоко искаженную фразировку», в ней было столько жизни, «что по сравнению с ней остальные словно просто ползали или суетились вокруг нее». Балерина Мари-Кристин Муи испытывала примерно такие чувства к Рудольфу во время спектакля «Раймонда». «Эти красивые молодые танцовщики выходили вперед на поклон, но видно было только одного человека, Рудольфа: энергия, которую он излучал, была феноменальной». Тем не менее, вместо того чтобы менять темп исполнения, компенсируя возраст и снижение техники (как вскоре начал поступать Барышников), Рудольф продолжал исполнять все бравурные элементы, которые он исполнял в молодости. «Он невероятно честен в своих усилиях не фальшивить, – сказал Уэйн Иглинг. – Никогда нельзя было видеть, как Рудольф пытается схалтурить во время сложных кусков. Нечестность внутри его самого: он считает, что у него все получится».

Однако Рудольф не испытывал иллюзий по поводу того, как он выглядит на сцене. Он мог шутить о своих «арабесках канапе», имея в виду горизонтальную, просевшую спину. Увидевшись с Кларой Сент через несколько лет, он сказал: «Если хочешь увидеть на сцене un vieux con[183], приходи и посмотри мой спектакль!» Балет, как поняла Виолетт Верди, был лечением, без которого он не мог обойтись. «С потом выходят не только минеральные соли: выходит большая доля гнева, большая доля чуши и негатива – ты все это сжигаешь, как следует занимаясь у станка. По-моему, он будет заниматься у станка до тех пор, пока может ходить». И только один балет способен был отвлечь Рудольфа от его состояния. «По-моему, вначале он испугался, – сказал Мишель Канеси. – Но потом, увидев, что все идет неплохо, что он может танцевать и ставить балеты, он ненадолго забыл о болезни».

Поскольку такой интенсивный график выступлений не позволял Рудольфу продолжить лечение HPA-23 в клинике Ля Питье-Сальпетриер, Канеси вызвался найти замену для остальных пациентов и ездить с ним на гастроли. Это означало, что он мог не только ежедневно делать уколы, но и присматривать за падением тромбоцитов, основным побочным действием лекарства. Некоторые, особенно Дус, сомневались в компетентности Канеси в лечении СПИДа, но Рудольф ни разу не терял веру в своего врача. В то время возникали всевозможные версии лечения, от инъекций озона до процедуры очищения крови (плазмаферезе), но Рудольф их игнорировал. Для него то, что Канеси находился рядом, было способом уклонения от сложного вопроса. «Он как будто говорил: «Я передаю эту задачу вам. Вы ее решайте, потому что у меня есть другие дела».

В ноябре 1985 г. они оба поехали на гастроли с «Балетом Нанси». Гастроли начинались в Валенсии; затем они поехали во Флоренцию и Германию. Для труппы Мишель был не врачом Рудольфа, а молодым дерматологом, возможно бойфрендом, который откровенно наслаждался своим положением в свите звезды. «Мы с Рудольфом никогда не занимались сексом, хотя был один момент, когда это могло произойти. Меня не влекло к нему, и потом, я хотел держаться на определенном расстоянии». Тем не менее его воспоминания о гастролях самые радостные – «как путешествие с Битлами». Канеси признает, что он благодарен за полученную тогда возможность бежать от своей парижской практики. «Тогда шли годы ужаса. Меня в кабинете осаждали пациенты с ВИЧ; я был близок к выгоранию.

Все было в самом деле ужасно: у половины моих пациентов анализы были положительными. Они приходили и показывали, что у них на коже, и я понимал, что у них СПИД и через несколько месяцев они умрут. Не обходилось и без стыда – мужчины-бисексуалы заражали своих жен, – и я неожиданно для себя стал узнавать самые тайные стороны человеческой жизни».

Во Франции только в 1985 г. люди начинали понимать, насколько тяжел СПИД, хотя настоящей паники еще не возникло. В том году городские власти закрыли нью-йоркские бани, но в Париже гей-сауны существовали по-прежнему, и район между Пон-Неф и Тюильри по-прежнему славился анонимными гей-свиданиями, особенно в общественных туалетах. Реклама презервативов была запрещена, а врачи делились в зависимости от того, считали ли они своим долгом предупредить пациентов с ВИЧ об опасности, какую они представляют для других.

Вилли Розенбаум считал, что демонизация «той или иной практики, того или иного удовольствия» вела к нарушению доверия, важного для отношений врача и пациента; некоторые врачи-геи высказывались в пользу осторожности; другие считали, что это новый вид подавления. В ответ на статью, написанную президентом Ассоциации геев, в которой утверждалось, что мужчинам-гомосексуалам нет причин менять свое поведение, Мишель Канеси опубликовал контратаку. «Я сказал, что для человека неестественно заниматься сексом с двенадцатью различными партнерами в один день, но все начали звать меня «Кассандрой», злым пророком».

Сам Рудольф, по словам Канеси, хотя он был скрытен в том, что касалось его сексуальных предпочтений, «иногда сознавал опасность, а иногда – совершенно нет». Подтверждая это, Стивен Шерифф вспоминает, что именно Рудольф предложил им пользоваться презервативами – «хотя мне приходилось выходить и покупать их», – в то время как Роберт Трейси утверждает, что со многими партнерами Рудольф, по его собственному признанию, занимался незащищенным сексом. «Их было множество. Все уже умерли». И хотя одних поражало «полное отрицание» Рудольфа, другие называют его поведение больше демонстративным неповиновением. «Рудольф был не из тех, кому легко отказать». Разумеется, нам известно из рассказа биографа-очевидца Отиса Стюарта, как Рудольф обслуживал «какого-то юного блондина», известно, что еще зимой 1985 г. он часто посещал «Трап». «Допив свой напиток, он… поднимается по лестнице. Сначала ручеек, потом весь зал следует за ним… среди самых пылких внимательных зрителей карьеры Нуреева».

В конце декабря Шандор Горлински рассказал Рудольфу, что получил из Ниццы, от поверенного, письмо, в котором утверждалось, что Роза пришла к нему без приглашения и безостановочно говорила почти два часа. «Мне удавалось говорить всего минут пять». Явно страдая от того, что выглядело паранойей, она говорила о том, что французская полиция обвиняет ее в шпионаже и следит за ней, из-за чего местные лавочники «то дружелюбны, то враждебны». Находя невозможным иметь дело с сестрой Рудольфа, «которая считает, что все настроены против нее, преследуют ее и крадут ее деньги», сотрудники отделения банка в Ла-Тюрби отказались выдать Розе чековую книжку, что лишь подтвердило ее подозрения, что все в городке сговорились против нее: «Она уверена, что многие пытаются ее отравить, и поэтому спит на кухонном столе, потому что там низкий потолок и ей удобнее мыть и чистить всевозможные поверхности (в том числе потолок) каждый день, чтобы растворить вредные субстанции… В других помещениях гуляют сквозняки, и она подозревает, что отравители с помощью сквозняков впрыскивают в дом яды». Узнав годом ранее, что брат собирается продать виллу в Ла-Тюрби, Роза все больше тревожилась. Впервые она обратилась к адвокату в ноябре 1984 г. (и ожидала, что счет за посещение оплатит Рудольф). Она отказывалась переезжать в квартиру в Монако и хотела, чтобы ее назначили экономкой «Виллы Аркадия»: «Ее самое большое желание – присматривать за активами брата». Явно по диктовке Рудольфа Горлински написал ответ фирме «Шонфрухт и Кº». Его письмо больше свидетельствует о раздражении, чем о сострадании. «Г-н Нуреев не желает, чтобы она занималась охраной его собственности во Франции. Он прекрасно способен делать это сам… и не желает никакого вмешательства с ее стороны… Кроме того, г-н Нуреев не имеет намерения делать ее экономкой виллы, раз сама атмосфера Ла-Тюрби кажется ей настолько отравленной».

И все же Рудольф настолько забеспокоился, что связался с Канеси. «Как-то он позвонил мне и сказал: «Мишель, я хочу поместить сестру в психиатрическую больницу. Сейчас же. Она сумасшедшая». Я пытался объяснить ему, что у него совершенно советский подход, что во Франции нелегко изолировать человека от общества [против его воли], и больше он об этом не заговаривал». Но ситуация лишь усугубила у Рудольфа растущее чувство вины. Его бегство очень плохо отразилось на Розе; из-за него ее не повышали на работе, а угрозы со стороны КГБ подпитывали ее растущую тревогу. Переезд на отдаленную «Виллу Аркадия» лишь ухудшил положение, и, когда туда однажды приехала Марика Безобразова, она увидела, что Роза «моется, моется, все время моется». Гостей предупредили, что сестра Рудольфа держит дома дробовик, который, вполне вероятно, пустит в ход, а Мари-Сюзанн позвонил мэр Ла-Тюрби с жалобой, что мадам Франсуа не пускает коммивояжеров в имение. Самым неприятным было то, что Роза отказалась пойти навстречу при оформлении развода с Пьером Франсуа, который, вполне понятно, ожидал, что вернет себе свободу[184].

«Перевезя Розу на Запад, Рудольф единственный раз в жизни принял неверное решение», – говорит Франк-Рауль Дюваль, который за несколько лет до того побывал у нее в Ленинграде и заметил, что у нее есть работа, которая занимает ее время, и собственные друзья.

«Рудольф хотел, чтобы она к нему приехала, из-за связи с семьей и матерью, но он был слишком занят собственной жизнью, чтобы понять, что ничего не получится. Роза повисла на нем, чего он никак не мог понять и принять. Это настоящая трагедия. Нельзя перевезти советского человека, который всю жизнь жил в советских условиях, – что могла она делать на Западе? Когда вырываешь с корнями людей, привыкших к определенному существованию, они сразу же гибнут, или начинают возмущаться, или сходят с ума».

Однако Рудольф и сам был на грани схождения в ад.

Все началось в марте 1986 г. с того, что его коллеги до последнего времени называют «делом Бежара».

По его приглашению Морис Бежар приехал в Париж, чтобы создать для труппы новое произведение, и во время репетиций (когда Рудольф уехал на гастроли) он, как выяснилось, готовил почву для какого-то путча. «Он явно получал всевозможные сведения о положении дел с Рудольфом, – говорит Жан-Люк Шоплен. – Тогда его как директора очень критиковали; кроме того, ходили слухи о том, кто его сменит. Бежар выяснял, кто будет на его стороне, – он пытался дружелюбно вести себя со мной, генеральным директором, – и я понял, что он готов воспользоваться любой возможностью, чтобы захватить Парижскую оперу».

Такого Рудольф явно не ожидал. Отношения между ним и Бежаром никогда не были простыми и откровенными, но последнее время оба выражали ясное желание снова сотрудничать. Бежар написал, что он «с радостью» ждет возможности поработать с Рудольфом в

Опере, а Рудольф запланировал вечер Бежара во Дворце Гарнье «с любовью и восхищением». Но, предложив версию «Чудесного мандарина» с Рудольфом в главной роли (чему Рудольф обрадовался как «чудесному рождественскому подарку мне и Опере»), хореограф позже передумал. Решив подарить парижской компании комедию, которую он назвал «Арепо» (слово «опера» наоборот), он не создал в ней роли для Рудольфа и как будто воспользовался его отсутствием, чтобы раздувать враждебность к нему. Когда Рудольф вернулся к премьере, атмосфера была ощутимо напряженной. «Мы так и знали, что Бежар что-нибудь предпримет, – вспоминает Шоплен. – Мы оба это чувствовали и решили встать в правой кулисе».

Новый балет приняли с воодушевлением, а после финального вызова на поклон на сцену вышел хореограф и жестом приказал публике замолчать, показав, что намерен сделать объявление. Выведя за руку двух молодых танцовщиков, Эрика Вю-Ана и Мануэля Легри, он объявил, что назначает обоих звездами. В зале послышались одобрительные возгласы, но молодые танцовщики выглядели неуверенными – как выразилась Элизабет Платель, «в глубине души они понимали, что это неправильно». Только художественный директор, вначале обсудив повышение с генеральным директором, имел право назначать танцовщиков звездами. Однако в прошлом Бежар имел обыкновение «освящать» крупные произведения Парижской оперы, делая звездами ее солистов (так было с Жан-Пьером Бонфу и Мишелем Денаром). «Бежар был немного влюблен в Эрика и хотел сделать для него что-то особенное, – сказал Легри. – Он знал, что я нравлюсь Рудольфу как танцовщик, поэтому решил: наверное, если он сделает звездами обоих…» Сам Бежар теперь утверждает, что он безуспешно пытался посоветоваться с Рудольфом до спектакля, но в антракте ему сказали: «Нуреев согласен, можете действовать, вам дали зеленый свет». Но хотя Рудольф признавал значительный талант Вю-Ана, он никогда не считал его звездой в классическом смысле слова. А в случае Легри (которого, вместе с Лораном Илером, он формировал по своему образу и подобию) Рудольф не собирался отдавать решение в чьи-либо руки, кроме своих. Обернувшись к директору за подтверждением, оба танцовщика увидели, что он медленно грозит им указательным пальцем, словно говоря: «Нет»[185].

Сразу же приказали опустить занавес, и Рудольф вырвался на сцену. Poisson d’avril! («Апрельские дураки!») – холодно обратился он к танцовщикам, а затем, повернувшись к Бежару, дал волю своему «чудовищному гневу». «Настал очень плохой момент для всей труппы, – вспоминает Платель. – Труппа была так счастлива, а через минуту все плакали». В кабинете генерального директора устроили кризисное совещание, чтобы подготовить пресс-релиз: в чем бы ни убеждали танцовщиков, администрации приходится принять институционное решение. «Может быть, Бежар решил, что мы не посмеем отменить его решение, потому что оно было сделано в присутствии публики, – говорит Шоплен. – Но мы его отменили».

Рудольф угрожал уйти в тот же вечер, если вся Опера его не поддержит. «Они оказали мне поддержку». «Беспорядки в Опере: Бежар не прав» – такой заголовок появился в Le Martin de Paris. Но в дневном выпуске телеканала TF-1 через два дня после премьеры хореограф отомстил. В то время как Рудольфу, по словам Мишеля Канеси, «недоставало оружия, чтобы говорить в средствах массовой информации по-французски», Бежар дружил с видным тележурналистом Ивом Мороси, который предоставил ему возможность ответить. С пылкостью, достойной Золя, Бежар назвал Рудольфа лжецом и обвинил в том, что он губит Оперу, разрушая школу Клод Бесси и «великую балетную традицию» Франции. Г-н Нуреев, продолжал Бежар, оскорбил Ролана Пети и ограничил возможности Патрика Дюпона; он ужасный хореограф, а как директор – «призрак Оперы», потому что почти никогда там не бывает.

Ухватившись за этот образ, пресса язвила о поединке «Мефистофеля против призрака», а Роберт Денверс, чей ангажемент педагога в Опере заканчивался через неделю, настолько разрывался между двумя противоборствующими сторонами – «они оба так близки мне», – что попросил Рудольфа отпустить его: «Для меня настал решающий поворот в восприятии Бежара. Он всегда был холодным, интеллектуалом, а Рудольф более нутряным. На самом же деле это Бежар потерял самообладание, стал агрессивным, начал оскорблять и в самом деле вышел за рамки своей роли. Рудольф вел себя невероятно хорошо и держался с невероятным достоинством. Он честно выиграл эту битву».

Все это было крайне неприятно и оскорбительно, однако на самом деле не это надломило Рудольфа за предыдущие несколько дней. В том же месяце Эрик Брун позвонил по телефону своему врачу и другу Леннарту Пасборгу и сказал, что он «очень болен». Эрик, которому исполнилось пятьдесят восемь лет, всегда был заядлым курильщиком; он выкуривал не менее трех пачек сигарет в день. С зимы 1985 г. он сильно кашлял. «Он спросил, что ему делать. «Сделай рентген и бросай курить», – ответил я. А он только смеялся». И вот через год с лишним Эрик узнал, что у него последняя стадия рака легких. Решив немедленно ехать в Торонто, Леннарт вышел купить запас альтернативных лекарств, которые в свое время помогли продлить жизнь его отцу. «У отца несколько лет был рак; инъекции омелы оказались чрезвычайно эффективными. Я сказал Эрику: «Ему помогло – и тебе поможет». Но хотя Леннарт привез лекарство, через полчаса после того, как он вошел в квартиру Эрика, он понял, что уже поздно.

20 марта Эрика привезли в городскую больницу Торонто. Художественный руководитель балетной труппы Валери Уайлдер связалась с Рудольфом через общих знакомых и велела ему приезжать немедленно, но он дал понять, что вынужден опоздать из-за скандала в Парижской опере. «Эрик каждый день спрашивал, когда приедет Рудольф; он очень огорчился, узнав, что приезд откладывается, – говорит она. – Его опоздание очень огорчало и меня, потому что я не была уверена, что Рудольф вовремя успеет в Торонто». В пятницу, 28 марта, через два дня после того, как его осудили по телевидению, Рудольф прямо из аэропорта поехал в больницу, где его встретили Леннарт и Константин Пацалас, партнер Эрика; затем они вышли, чтобы два танцовщика могли побыть наедине.

Совсем недавно они строили идеалистические планы на совместное будущее, говорили об открытии балетной школы в Испании или о строительстве дома в Турции. «Эта мысль… начинает казаться мне очень привлекательной, – писал Эрик 5 июля предыдущего года. – Я не вечно буду возглавлять труппу… [и] было бы прекрасно иногда уезжать в красивое место». Но за последние несколько дней Эрик во многом ушел в себя, и хотя был еще в сознании, был таким сонным, в таком смущенном состоянии, что едва сознавал присутствие Рудольфа. «Мы не контактировали, – сказал Рудольф Чарльзу по возвращении. – Он уже умер для меня. Как будто что-то отрезали». Пробыв в палате всего четверть часа, Рудольф поехал прямиком на студию «Национального балета»: ему очень нужно было пережить катарсис в классе. «Он выглядел очень потрясенным, – вспоминает Вероника Теннант. – Мы не говорили о том, зачем он приехал в Торонто. Хотя, конечно, все всё знали».

На следующий день он снова поехал в больницу, где в палате с Эриком был Константин. «Не волнуйся, – услышал Рудольф его шепот. – Там наверху будет чудесно. Ты встретишь много друзей». «Рудольф был этим потрясен, – сказала Мод. – Он никогда не сказал бы такого». Однако Эрик никого и ничего не замечал. От морфина у него начались галлюцинации, и, когда Рудольф один сидел с ним рядом, он заговорил о том, чтобы на него наложили макияж из «Паваны Мавра». «Эрик совершенно отключился, – сказал Рудольф своей приятельнице из Торонто, танцовщице Линде Мейбардек. – Наконец, я только и мог, что лечь рядом и держать его в объятиях».

Вернувшись в Париж, Рудольф почти сразу же снова уехал; он повез небольшую группу танцоров Оперы выступать с «Балле дю Лувр» на Сейшелах. Под вечер 1 апреля позвонил Леннарт и сообщил, что Эрик только что скончался. Было 14.45 по времени Торонто. Рудольф принял известие почти без эмоций, говорил тихо, но голос у него не дрожал. За ужином в тот день он ничего не сказал танцорам. Там была и Мод; после того, как все легли спать, они сидели вместе на балконе между своими соседними номерами. Ночь была теплой, в воздухе носились ароматы тропических цветов. Когда они положили ноги на перила, глядя на звезды, Рудольф просто сказал: «Сегодня умер Эрик». Мод взяла его за руку. «Разве по сравнению с этим все нападки в прессе не кажутся мелкими?» – «Да», – ответил он. «И это все, что он сказал».

Последнее письмо Эрика Рудольфу оказалось пророческим. Написанное 10 января, когда он понятия не имел о своей роковой болезни, Эрик рассказывал, что накануне умерла Люсия Чейз, директор «Американского театра балета», а двумя днями ранее в автокатастрофе погиб молодой дирижер «Национального балета». «Смерть, – писал Эрик, – приводит в замешательство и огорчает, но иногда мы должны ее принять». Однако для Рудольфа такие слова были ересью. Он отказывался верить, что умрет от СПИДа. Он не только был убежден, что вовремя откроют нужное лекарство и помогут ему. «Сифилис же вылечили», – говорил он Роберту Трейси, но болезнь, как травма, была состоянием, которое, как ему казалось, он способен преодолеть, как ему удалось преодолеть все остальные препятствия в жизни. Вспоминая, как его положили в больницу в Ленинграде из-за разрыва связки, Рудольф сказал: «Яростное желание победить травму родилось во мне, решимость не дать судьбе одолеть меня». Зато Эрик, узнав, что у него рак, не выказывал желания бороться, а, как сказал Леннарт, «вошел в процесс умирания со всей своей психической мощью». «Он покинул нас с ошеломляющей скоростью, – вторит ему Валери Уайлдер. – Он всегда говорил, что уйдет быстро, и он как будто приказал себе именно так и поступить».

Разница между двумя танцовщиками была заметна до самой могилы. Резким контрастом с пышными государственными похоронами Рудольфа, которые последовали семь лет спустя, Эрик попросил, чтобы его кремировали без всякой службы. 20 апреля менее дюжины людей, в том числе его сестра, адвокат, экономка и несколько близких друзей, собрались на полчаса на кладбище при церкви Мариебьерг в Люнгбю, в окрестностях Копенгагена. Они пришли почтить последнюю волю великого танцовщика: чтобы урну с его прахом поместили в могилу неизвестных.

Тем временем в Париже продолжалась компания, имевшая своей целью сместить Рудольфа с поста директора. С Бежаром объединился Ролан Пети. «Все та же старая история», – улыбается Шоплен. Два раздосадованных хореографа пытались притвориться: «Это мы должны руководить Парижской оперой». В Figaro за 5 мая появилось совместное письмо, в котором излагались предложения с целью «снова поставить на рельсы» национальную балетную труппу Франции. Хотя имени Рудольфа не называлось, его критиковали за ретроспективный подход к репертуару – описав классические произведения Петипа «произведениями, которые давным-давно создали другие труппы», – и порицали решение поставить во главе крупного учреждения танцовщика-звезду. «Мы требуем провести референдум, прекратить звездную систему личностей, из-за которой во главе компании появляются совершенно не пригодные для этого люди».

Через десять с лишним лет в своей короткой книге Temps liés avec Noureev Пети сурово осуждает себя за то, что допустил, чтобы «один известный хореограф» убедил его подписать «это предательское, безвкусное послание». И все же в интервью Жерару Маннони, которое появилось за две недели до статьи в Figaro, хореограф сам разразился ничем не спровоцированной гневной речью, направленной против Рудольфа.

«Балетной труппе Оперы не нужно ждать, пока г-н Нуреев объяснит, как нужно танцевать. Нам не нужен этот господин, ни на уровне школы, которую восхитительно ведет мадам Бесси, ни на уровне кордебалета. Не думаю, что Морис Бежар хочет сам руководить Парижской оперой. Я тоже не хочу, но мы наверняка способны работать там в полном согласии с администрацией, которая за нас и за танцовщиков… Я не пойду в Оперу, пока там находятся г-н Нуреев и его администрация… Не хочу зависеть от директора, который дает пощечину профессору, оскорбляет хореографа, обзывает апрельским дураком другого хореографа, сделавшего заранее согласованное заявление».

В своих мемуарах Пети признается, что несколько раз отказывал министру культуры Игорю Эйснеру, который пытался примирить двух поссорившихся друзей. «Я только ждал знака от чудовища для примирения, на который я надеялся». И он его получил. «Мой милый Ролан, – написал Рудольф в декабре 1985 г. – Давай забудем прошлое. Опера должна заново ставить твои произведения или заказывать тебе новые. Давай поговорим об этом как можно скорее». В том же месяце с хореографом встретился Андре Ларке; Рудольф заранее предупредил его, что они должны заказывать у Пети только то, что идет с бесспорным успехом, и «избегать вещей вроде «Кота в сапогах». Хотя они не могли достичь соглашения, администрация не сомневалась, «что лишь вопрос времени, когда Пети придет в себя» (на это ушло ровно три года: в ноябре 1988 г. возобновили «Собор Парижской Богоматери»).

Тем не менее Рудольфа беспокоило, что надо постоянно помнить о том, что французский балет настроен против него. «Знаешь, здесь не любят иностранцев», – предупреждал Лифарь Баланчина в 1928 г., и именно из-за сознания своей «чужести» работа становилась все неприятнее для Рудольфа. «Нас нельзя подозревать в шовинизме… [но] наша традиция – французская традиция», – вещало письмо в Figaro. С такой точкой зрения от всей души соглашалась Клод Бесси, которая восхищалась Бежаром и не любила Рудольфа. Отвечая на угрозу клиента уйти и забрать все свои балеты, Марио Буа в письме напоминал Рудольфу о его юридических и нравственных обязательствах, предупреждал о необходимости быть предусмотрительным, так как дело может кончиться тем, что ему придется платить огромную неустойку. Но Жан-Люк Шоплен помнит, что их директор подавал заявление об уходе не менее двенадцати раз. «Моя секретарша в слезах – она печатает письмо об отставке, а на Рудольфа так подействовали слезы Софи, что он отнял у нее письмо и порвал». Наконец, обратившись к Жан-Клоду Карьеру, чтобы тот помог ему составить ответ на последние обвинения[186], Рудольф объявил о своем намерении остаться. «Поскольку трусость и непоследовательность не свойственны моей натуре, будет немыслимо и совершенно нелогично и печально для всей балетной труппы Оперы, если мне придется уйти со своего поста».

Одной из причин держаться стали крупные гастроли по Соединенным Штатам, куда труппа отправилась через несколько дней. Успех по ту сторону Атлантики мог в одночасье изменить образ труппы, как триумфальный дебют в Нью-Йорке труппы «Сэдлерс-Уэллс» в 1949 г. немедленно прославил английский балет во всем мире. В своей предыдущей роли администратора труппы Ролана Пети Жан-Люк Шоплен выковал крепкую связь с директором презентаций Метрополитен-оперы, Джейн Херманн. «Благодаря тому, что мне удалось убедить ее принять труппу с Рудольфом и Макаровой в качестве приглашенных звезд, мне легко было сесть и обсудить гастроли Парижской оперы». Однако основа уже была заложена Рудольфом. Интуитивно угадав, что под деловитым, шероховатым фасадом Херманн скрывается романтичная женщина среднего возраста, которая не скрывала своего влечения к нему, он изо всех сил старался флиртовать с ней, «держал меня за руку, когда мы гуляли… а иногда ложился ко мне в постель, чтобы посмотреть телевизор». Он брал ее в отпуск, приглашал к ужину и в кино, а Джейн в ответ выполняла его поручения. «Я обналичивала его чеки, доставала ему билеты, присылала в «Дакоту» уборщицу из театра – я никогда ему не отказывала».

И именно Джейн Херманн пошла дальше всех в мире, желая отдать дань достижениям Рудольфа. «Не было артиста, которым я восхищалась бы больше», – сказала она. На проводимом в Линкольн-центре фестивале «Франция приветствует Нью-Йорк» она организовала благотворительный гала-концерт, который открывал гастроли Парижской оперы. Кульминацией стало выступление Сильви Гийем и Патрика Дюпона во взрывном па-де-де из «Корсара», которое вызвало «почти истерическую овацию стоя». Поскольку это было совместное предприятие с «Американским театром балета» Барышникова (сборы в размере миллион долларов делились между двумя труппами), в начале концерта исполнили «Марсельезу» и «Знамя, усыпанное звездами»; Лоран Илер стал партнером Синтии Харви из АТБ в па-де-де из «Сюиты в белом» Лифаря; а Рудольф и Барышников выбежали на сцену вместе с номером, источником для которого послужил Астер, и Лесли Карон, которая «была маслом, которое их соединяло». Вердикт критиков стал музыкой для ушей Рудольфа. «Это было во многом шоу балетной труппы Парижской оперы», – объявила Анна Кисельгоф; «Французы победили без усилий!» – вторил ей Клайв Барнс. Впервые после того, как Барышников остался на Западе, Рудольфу показалось, что он затмевает более молодого соперника, убежденный – и по праву, – что он более вдохновенный лидер.

«Мы с Мишей Барышниковым – мы оба любили Кировский балет, боготворили его и оба пытались воссоздать или воспроизвести Кировский балет на Западе. Он создавал свой Кировский балет, точно повторяя ту же хореографию, те же манеры труппы; я создавал образ того, каким должен быть Кировский балет – самый красивый почерк, самый точный, самый лиричный… Я не отрицал того, чем был Запад… Я не позволял им карикатур на Кировский балет».

«Рудольф считал себя хореографом и практикантом после Петипа, чем Миша не был», – говорит балетный критик Роберт Грескович, указывая, насколько ближе постановки Барышникова к оригинальному русскому тексту – но Рудольф первым готов был это признать. «По-моему, Кировский балет и Москва просто умрут, если увидят, как в Парижской опере ставят «Спящую красавицу», «Лебединое», «Раймонду» или «Дон К.». Они не могут сравнивать». Рудольф никогда не выказывал никаких угрызений совести по поводу того, что делал новые постановки классики, которые больше подходили лично ему, хотя не все считают его новшества усовершенствованиями. Его фирменная одержимость пти баттери Бурнонвиля – то, что Джоан Акоселла называет «проклятыми рон-де-жамб Нуреева и его мелкими шагами», – временами делала его хореографию почти комично загроможденной. Гилен Тесмар с ней согласна: «Никто не смеет немного почистить его балеты, и очень жаль».

Гораздо большей ценностью для тех трупп, на которые оказал влияние Рудольф, обладало его слияние национального стиля с подлинной школой Мариинского театра. В 1960-е гг. его танец Теней из «Баядерки» буквально перевоспитал английских балерин, выведя их русскую классическую сторону, о которой они прежде и не догадывались. «Такого рода балет был новым для «Королевского балета», но они не стали копировать постановку Кировского театра, – пишет британский критик Зои Андерсон. – Они сохранили свои аштоновские арабески, свой британский эпольман… [Это было] величие Петипа с акцентом «Королевского балета». Для Элизабет Платель, одной из великих примеров французской школы (и того, что Эдвин Денби мог бы назвать «центральным динамо» труппы), приезд Рудольфа стал совершенно новым образованием. «Мы учили… чисто классический стиль, который он унаследовал из Кировского театра… Нам удалось найти его энергию в себе, мы находили его суровость и, важнее всего, его уважение ко всем педагогам и партнерам, которых он знал в Театре имени Кирова». И для Тесмар Рудольф «вернул структуру классического балета с такой властностью; вернул все на место за два или три года». Однако Арлин Крос придерживается другого мнения:

«Настоящим сюрпризом стал обедненный классический стиль танцоров Оперы. Все то плохое, что всегда было известно о них – то, что призван был изменить режим Нуреева, с его яркими новыми звездами – по-прежнему можно было видеть на сцене: слабые поясницы, неразработанный разворот, небрежные ноги. Много хорошеньких лиц, конечно, и очаровательных манер. Парижские танцоры – виртуозы шарма. Но ноги лишены силы».

Но тогда было только начало – первые дни, в которые «половина танцоров была с Рудольфом, а половина – нет». Не было у него и поддержки Клод Бесси, которая могла бы внушить его идеи студентам, а без школы не могло быть однородного, цельного стиля труппы. Тем не менее для Мари-Кристин Муи, которая покинула балетную труппу Парижской оперы в 1981 г., стандарт труппы поднялся на неузнаваемую высоту; а для Джерома Роббинса «при Рудольфе труппа, которая не была по-настоящему первоклассной, стала превосходной».

В 1948 г., во время нью-йоркского дебюта Парижской оперы, которой тогда руководил Лифарь, репертуар сочли «прискорбно устаревшим»[187]. И все же (как если бы желая, чтобы Америка поддержала его антипатию по отношению к работам предшественника) Рудольф решил привезти напыщенные «Миражи» Лифаря. Но, хотя единственным произведением Петипа, показанным «труппой Лифаря», были «Дивертисменты» из «Спящей красавицы», Рудольф собирался продемонстрировать, как французские танцовщики по-новому овладели классикой. В последнем он преуспел лишь отчасти. Сокращенная почти наполовину, чтобы уместиться в программу, «Раймонда» показалась Крос не столько подлинным Петипа, сколько «Нуреевым, который старается быть креативным», в то время как его назойливо выделяющийся, хищный Наставник в «Лебедином озере» не понравился никому. Однако самой большой ошибкой Рудольфа оказалось включение в программу «Площади Вашингтона», единственной современной постановки. Понимая, что ее поставили, имея в виду американские гастроли, Джейн Херманн решила рискнуть.

«Я хотела, чтобы американская публика увидела Рудольфа в роли доктора Слоупера, потому что эта роль обладает характером и зрелостью. И я хотела, чтобы публика увидела, как это произведение прошло через его голову и стало тем, чем стало: точкой зрения на Америку, которая могла появиться только у такого человека, как он. Другие на его месте поставили бы камерный балет, но видение Рудольфа настолько крупно и монументально, что начинаешь видеть много более глубоких сюжетных линий в романе Джеймса».

Критикам балет показался «незабываемо ужасным», «невежественным нападением»; он лишь подчеркивал недостатки Рудольфа как хореографа. И все же их окончательный вердикт о гастролях парижан был крайне положительным: гастроли Парижской оперы стали одним из самых успешных зарубежных ангажементов Метрополитен-оперы, «потрясающим трансатлантическим успехом», «сенсацией года». Рудольф не только сотворил маленькое чудо, собрав труппу мирового класса за такой короткий срок, он также заново завоевал Нью-Йорк. Стоя на сцене более двадцати минут, принимая поздравления и ловя букеты, он выглядел таким счастливым, каким не был много лет. Парижская опера, написал Клайв Барнс, должна начинать готовиться к следующим гастролям, потому что Америка ясно дала понять: «Возвращайтесь скорее!»

Остаток лета прошел блаженно и беспечно. Рудольф решил арендовать каик и пройти вдоль юго-западного побережья Турции, мечтая, как он признался Мод, об «абсолютном мире – ничего, кроме захода в маленькие заброшенные бухты, купания, чтения и сна». Поездку организовала, как и в предыдущие годы, молодая турчанка Ясемин Пиринччиоглу, с которой Рудольф подружился. Ясемин завоевала даже доверие Дус. Она часто наблюдала, как Рудольф – «султан», как она его называла, – «сводит этих женщин с ума», и бранила его, говоря: «Ты просто любишь такие византийские интриги!» – «Эти яркие глаза! – смеялся он в ответ. – Они видят меня насквозь». Ясемин также помогала Рудольфу присмотреть участок земли в регионе Фетхие, где гораздо больше зелени, чем на выжженных солнцем равнинах остальной Турции. Полюбив один полуостров на западной стороне острова Гемиле, он даже написал президенту Турции, надеясь, что так можно будет облегчить покупку. Оказалось, что на тот участок, поросший лесом, нет документов. Не было там ни электричества, ни инфраструктуры, но Рудольф решил продолжать поиски. Ясемин вспоминает: «У него была мечта построить дом с куполом, куда можно будет положить все его килимы». Коллекционирование старинных ковров превратилось для него в серьезную страсть, и Рудольф из аэропорта часто направлялся прямиком на базар. Существует ритуал, связанный с покупкой ковров, своего рода ухаживание, которым Рудольф наслаждался. Все начиналось с церемонного распития яблочного чая или сладкого кофе. Друзья помнят, как ему нравился первоначальный этикет уклончивости и флирта, который часто завершался кульминацией – отчаянным торгом, когда торговец выбегал за ним на улицу, крича: «Скидка сто долларов! Скидка двести долларов!» Торговцы коврами не всегда считаются почтенными представителями профессии, но с этими людьми Рудольф ощущал природное родство. В нем, татарине, жил дух тюрка-кочевника, чьим самым главным предметом обстановки считался ковер. «Они сворачивали [ковры] и возили с собой».

Выбирать интересные образцы из груды ковров само по себе было искусством. Достаточно просто было разглядеть килимы массового производства для туристического рынка: толстые, из низкокачественной шерсти, кричащих искусственных цветов. Но требовались познания и умение, чтобы отличить подлинный молитвенный коврик XVIII в., скажем, от убедительно изготовленной фальшивки, заново сотканной из старой шерсти. Рудольф выбирал ковры приглушенных цветов, созданные растительными красителями. Примитивность некоторых образцов напоминала ему башкирские ткани его детства. Когда-то создание красителей считалось высоко ценимым ремеслом. Знатоки смешивали корни, орехи, листья, плоды, сушеные травы и мертвых насекомых. В некоторых рецептах, например, для производства голубой краски, которая называется «голубой бурбуль», так чувственно поэтичны, как отрывок из «Песни песней»: «Возьми киновари, индиго и квасцов, измельчи и просей, чтобы порошок был тоньше, чем легкая пыль с высоких гор». Такие цвета проникали и в балеты Рудольфа. «Когда он ставил «Ромео и Джульетту», он любил оттенки красного, а во время «Раймонды» предпочитал разные оттенки ржавчины», – вспоминает Тесса Кеннеди, также пылкий коллекционер. Такими же вдохновляющими были сами узоры; их пространственная гармония и сплав традиций с личным и спонтанным казался видом искусства, параллельным его собственному. «Смотри! – кричал он Ясемин. – Видишь, какой сложный узор? Так же я ставлю мои балеты!»

Через несколько дней Рудольф, покупавший килимы, плавающий и посещавший горные деревни, стал другим человеком – «свободным и счастливым, потому что его никто не знал». Тем летом он окружал себя идеальным кругом друзей. Так как Мод боялась моря и раньше отказывалась ехать с ним, Рудольф постарался возобновить отношения с Уоллесом. «Он знал, что там я буду чувствовать себя в безопасности. Он говорил: «Ты поедешь, если поедет Уоллес, да?» А потом обращался к Уоллесу: «Ты поедешь, если поедет Мод?» Так как в жизни Уоллеса почти ничего не изменилось (он ушел с работы и красил дома, одновременно работая над сценарием), он решил, что для него прошло достаточно времени и можно подумать об отпуске с Рудольфом. «Я больше не чувствовал, что втянут в сложные отношения, я не чувствовал ни страха, ни тревоги, ничего». Не расстраивало его и присутствие в поездке Роберта Трейси. «Между ними почти ничего не происходило; более того, мне кажется, что я лучше ладил с Робертом, чем Рудольф».

Компанию дополняли Мишель Канеси и Дус, которая почти все происходившее в путешествии записывала на видео. Мод, одетая в белую матроску, почти не отходит от Рудольфа, а он, замотанный в шерстяной плед и в тюрбане или совершенно голый, если не считать маски и трубки, судя по всему, пребывает в замечательном расположении духа. Однажды, завладев камерой, он режиссирует глубокое погружение; в другой раз, держа поплавок с приводом, он восклицает в духе Вудхауза: «Это вершина!» Для всей группы те две недели были чудесными. «Лучшее лето в моей жизни, без исключений!» – говорит Уоллес. А Рудольф тогда в последний раз вкусил подлинное довольство.

По возвращении в Париж перед ним сразу встала задача поставить новый балет для осеннего сезона. В марте 1985 г. он написал Фредерику Аштону и попросил его «Золушку», надеясь, что известие о программе Тюдора заставят Аштона передумать и согласиться работать с Парижской оперой. «Настало время для успеха английских хореографов в Париже… Наконец-то!» Но поскольку Аштон отказался сдвинуться с места, Рудольф решился на собственную постановку – он уже присмотрел подходящего дизайнера, которым он восхищался. Петрица Ионеско предложил ставить «Золушку» в декорациях киностудии, и, хотя вначале он не убедил Рудольфа, оказалось, что такой замысел «поедал меня, пока я не понял, что по-другому просто невозможно».

Несомненно, имелся элемент исполнения желаний в перспективе возможности остановить часы, как делает Золушка, когда подписывает контракт с кино, «таким образом обеспечив себе бессмертие». И Рудольфу очень хотелось развить тему времени в балете. В дополнение к традиционным дивертисментам для четырех сезонов он планировал танец с часами, а также появление аллегорической «фигуры типа Мэй Уэст», которая выходит из часов и оказывается старой каргой. В глубине его души как образец для героини была его племянница Гузель, которая лелеяла амбиции отбросить скромное происхождение и стать звездой Голливуда. (Жаннет Этередж вспоминает, как Гузель «звонила мне и спрашивала, знаю ли я Микки Руни. Она сказала: «Я бы хотела сняться в его следующем фильме». Кроме того, Гузель связалась с приятельницей Рудольфа Глорией Вентури, объявив, что она «приехала в Рим, чтобы попробовать снять кино».) В постановке имелось еще несколько «шуток для своих». Так, Принц из «Золушки» напоминал копию Валентино; имя кинопродюсера (роль самого Рудольфа) звучало «Пигмалион Дягилев», персонаж, который позже превращается в смесь Шандора Горлински и Граучо Маркса – дополненный сигарой и приклеенным еврейским носом. И хотя балет стал на сей раз витриной не для него, а для Сильви Гийем, Рудольф передал ему свою страсть к старым голливудским фильмам, заставив балерину олицетворять своих кумиров, надевая котелок и мешковатые штаны, как у Чарли Чаплина, и отдавая дань Фреду Астеру, танцуя с вешалкой, как делал Астер в «Королевской свадьбе». («Если хотите быстро перебирать ногами, словно лететь, – говорил Рудольф танцорам, – нужно знать Бурнонвиля, Баланчина – и Астера».) Сильви, чьим девизом было «Хочешь – бери!», никогда не могла убедительно играть угнетенную героиню, и даже в начале она больше Сид Чарисс, чем Золушка. Ее модную фигуру подчеркнули костюмы дизайнера Ханае Мори, протеже Коко Шанель. Таким образом Рудольф дарил французам шик и новизну, что они любили, но одновременно он компрометировал то, что всегда называл своей «главной целью»: само движение. Балет держится скорее не на самой хореографии, а на трюках и ухищрениях, отчего прискорбно лишен оригинальности. «Эти превосходные артисты заслуживают лучшего», – жаловался Жерар Маннони в ругательном отзыве, но Рене Сирвену новый балет казался «триумфом – и это еще мягко сказано». Зрители тоже остались довольны; плывя по течению, через неделю Маннони совершенно поменял точку зрения, признав, что «Золушка» «по-прежнему торжествует… Это сочинение великого артиста».

Но Рудольф по-прежнему стремился к торжеству танцовщика. В начале года, в поезде, идущем в Венецию, он признался Луиджи, что он ВИЧ-позитивен, сказав: «Скоро я буду очень больным, но я хочу танцевать как можно больше». Поняв, что так Рудольф «отвлекает ум от туннеля смерти», Луиджи начал помогать ему в осуществлении его плана – и помогал до самого конца. Барышников тоже понимал потребность Рудольфа танцевать и два раза предложил ему выйти на сцену с «Американским театром балета» в «Жизели» – «балете, который он еще способен осилить». Его выступление 8 мая 1987 г. вызвало неожиданно хвалебные отзывы. Дейл Харрис назвал его самым лучшим балетом в Нью-Йорке за десять лет. Повторяя то, во что верил сам Рудольф, критик заметил, сколькому еще можно поучиться молодым звездам, наблюдая за зрелым Нуреевым, чье чувство вовлеченности и мотивация, которые никто в АТБ тогда не демонстрировал, можно было достичь. Этот Альберт, «на которого давят чувство вины, горе и раскаяние», был Рудольф, который играл человека, которым он стал. Когда Виллисы побуждают его танцевать до смерти, его пылкая сила шла от его собственного отчаяния.

Следующие несколько месяцев Гилен Тесмар назвала «булимией выступлений». Рудольф незадолго до того подписал контракт с Эндрю Гроссманом из «Коламбия артистс менеджмент, инк.», по словам Уоллеса, только потому, «что Гроссман мог добыть ему одноразовые выступления». Кроме того, он часто ездил на провинциальные гастроли с лондонским «Фестиваль балетом», «Северным театром балета», «Бале дю Лувр» и «Нанси балет» (который историк искусства Рой Стронг заклеймил как труппу «второразрядного ужаса, которая с трудом пробивается сквозь программу под названием «Дань Дягилеву»). Даже его сторонник Джон Персивал теперь призывал Рудольфа отказаться от таких ролей, как «Призрак розы». Но поскольку ему предлагали все меньше и меньше ангажементов, он решил хвататься за любую подвернувшуюся возможность. Он считал, что танец «зависит от спроса и предложения: нет спроса – нет предложения».

Кроме того, если он больше не танцевал, прекращалось и предложение денег – в последние годы Рудольф стал почти патологически одержим ими. «Когда все станет совсем плохо, могу жить в Вирджинии и выращивать картошку», – говорил он близким друзьям и как будто искренне верил, что он рискует закончить свои дни в бедности, в какой он начинал. «Рудольфа ужасала возможность снова стать бедным, – говорит Жаннет. – В нем всегда это было – вот почему он никогда ни за что не платил, – но начало делаться хуже». Тогда же Рудольфа преследовало убеждение (поддерживаемое Марго), что Горлински ворует у него деньги. Это, как подтверждает Барри Вайнштейн, была полная чушь. «Шандор был проворным малым. Ему как агенту полагалось 10 процентов, но он никогда и гроша не брал, который ему не принадлежал. Он по-настоящему любил Рудольфа и всегда заботился о нем особенно. У него не было своих детей, и я угадывал у него своего рода отцовское чувство». Но в июле 1987 г., когда Рудольф узнал, что Горлински, не посоветовавшись с ним, продал дом на Файф-Роуд, он пришел в ярость. Не имело значения, что он много лет не жил там. Ему показалось, что со стороны Горлински это не только предательство, но и признак того, что дела начинают стремительно выходить из-под его контроля.

В конце июля Рудольф хотел повторить прошлогодние турецкие каникулы. Ясемин договорилась нанять то же судно, и группа собралась на Виктория-Роуд накануне отъезда. Туда входили Джейн Херманн, Дус, Уоллес, который прилетел из Лос-Ан джелеса с братом Томом; а также Стивен Шерифф, которого пригласили в последнюю минуту. Молодой танцовщик привез Рудольфа домой после участия в шоу Дамы Эдны Эвередж. Запись прошла не слишком удачно; его выступление столкнулось с грубым сценарием и не было смешным. «Стало ясно, что ему не следовало соглашаться туда приходить, – говорит Уоллес. – Он пошел туда только ради денег». Напряженную обстановку дома в самую жаркую ночь года дополняло то, что Мод, которая недавно сломала лодыжку, настаивала: она не в том состоянии, чтобы путешествовать. «Мы тебя понесем», – умолял Рудольф, снова и снова призывая ее передумать. «Я понимала, как я его расстраиваю, но мой врач сказал, что я ни в коем случае не должна ехать». Примерно в два часа ночи, когда было еще очень жарко, Рудольф спустился вниз, чтобы уложить вещи. Вскоре после этого послышался страшный грохот, за которым последовал звон бьющегося стекла. Собираясь взять переносную клавиатуру и увидев, что она не помещается в коробку, Рудольф швырнул инструмент в дверь, разбив несколько стеклянных панелей. Тогда, сокрушенно заметила Мод, был единственный раз, когда она поняла, что Рудольф злится у них дома.

Та ночь «жары, хаоса, раздражения» стала знаком того, что его ждет, так как поездка оказалась напряженной и полной проблем с начала до конца. Рудольф и Дус не разговаривали друг с другом, а по отношению к Уоллесу Рудольф вел себя мрачно и неприятно, не обращая внимания на Тома и отказываясь принимать участие в каких-либо отпускных развлечениях. «Мы с Джейн очень развлекались, а Рудольф обижался на нас за это, но, когда мы звали его с нами, он был не в настроении».

Уоллесу, который недавно потерял мать и узнал, что он тоже ВИЧ-позитивен, трудно было долго сохранять хорошее расположение духа, что лишь подпитывало мрачность Рудольфа.

Когда Стивен Шерифф понимал, что скоро начнется скандал, он уходил на нос судна и свешивал ноги в воду. Между двумя танцовщиками больше не было никакого романтического интереса; более того, как будто наконец согласившись с точкой зрения Йейтса, что только молодым место в объятиях друг друга, Рудольф помогал свести Стивена со здоровым сыном капитана. И вместо того, чтобы заниматься на борту, как он всегда делал в прошлом, Рудольф отдал станок Стивену, а сам к нему не присоединялся. У него болело травмированное колено, и после одного долгого похода оно раздулось втрое больше своего размера. «Ему вообще не следовало лазать по козьим тропам, – замечает Стивен, – но он был там с Мод и Найджелом и решил снова посмотреть те же виды. После этого он почти не мог ходить и, наверное, думал: я даже не могу подняться в гору, как же я буду танцевать?» Возбужденный и встревоженный, Рудольф все больше времени проводил у себя в каюте, а когда выходил, то был молчаливым и рассеянным. «Он был болен – он понимал, что болен, – говорит Уоллес. – Мы как будто наблюдали за тем, как он взрывается вовнутрь». Образ, который он описывает, – это образ суперновой звезды, которая, после того как рассылает взрывные волны в атмосферу, сама взрывается внутрь себя. «Это была смерть небесной звезды».

Глава 19

Круг замкнулся

«Дорогой Рудик!

Мой близкий друг, специалист по акупунктуре, летит в Уфу, где проведет лето с коллегой, и я попросила его навестить твою маму… К сожалению, Евгений Петрович Кожевников застал твою маму в очень плохом состоянии. Она не двигалась, была ссутулена, не могла говорить. Очевидно, она перенесла инсульт. ЕП привел к ней своего коллегу, и им с помощью иглоукалывания удалось немного ее оживить… [и твоя] мама начала реагировать на слова. Но ЕП вернулся очень расстроенный тем, что он видел: он сказал, что твоя мама угасает. Не знаю, что с этим делать. Наверное, ты не сможешь привезти ее к себе; она не переживет переезда, и, по-моему, она этого не захочет. Приехать тебе самому? Проблематично. К счастью, теперь у нас другие времена, все улучшается. К сожалению, остаются дураки и идиоты, но им труднее действовать. Так что я ничего не могу тебе посоветовать. Думаю, правда, что неплохо будет позвонить тому врачу в Уфу; он очень известен в городе. Во-первых, ты получишь сведения из первых рук… а во-вторых, может быть, тебе удастся организовать медицинскую помощь… Не откладывай – по словам Евгения Петровича, времени осталось немного».

Это письмо от Любы Романковой (Мясниковой) от 9 октября 1987 г. подтвердило опасения Рудольфа. Он уже много месяцев не разговаривал с матерью и то и дело видел о ней тревожные сны (в одном он видел ее наверху лестницы, но не мог к ней подняться, потому что ступеньки были сделаны из хлеба). В уфимской квартире, где Фарида жила с внучкой Альфией и ее семьей, был телефон, но в те разы, когда Рудольфу удавалось дозвониться, Альфия обещала позвать Фариду, и звонок тут же обрывался. Дус, которая ездила в Санкт-Петербург весной 1986 г. на выставку «Три поколения Уайетов в американском искусстве», провела вечер в квартире Романковых и тоже тщетно пыталась дозвониться. После того как Дус вернулась в Париж, Люба проявила упорство и «на сотый раз» дозвонилась до Альфии, которая сказала, что Фарида уже долго болеет. «Врачи ничем не могли ей помочь, и Альфия не знала, к кому обратиться». Ее мать Лиля (глухонемая сестра Рудольфа) тоже была прикована к постели; она осталась почти парализованной после того, как на улице ее сбила машина. В дополнение к тому, что она «металась между двумя беспомощными, немыми женщинами», Альфия работала бухгалтером и заботилась о муже и четырехлетнем сыне. «Никогда я не видел такой нищеты», – сказал Евгений Петрович Любе по возвращении. Он призывал ее немедленно связаться с Рудольфом и сказать: если он сам не может приехать в Россию, по крайней мере, пусть устроит так, чтобы его мать «умерла в нормальных условиях». Но, помня, что в прошлом ее письма не доходили до танцовщика, Люба подумала, что лучше подождать до октября, когда она уехала из Санкт-Петербурга в археологическую экспедицию в Таджикистан. «Спешу написать тебе отсюда, чтобы передать письмо москвичам, – добавила она. – Завтра они улетают домой и отправят письмо оттуда».

Хотя каждое слово в письме казалось правдой, Рудольф не мог не заподозрить ловушку: Советы и раньше пользовались предлогом того, что его мать больна. Последовав совету Любы, он позвонил Фаилю, специалисту по иглоукалыванию из Уфы («вызвав большой скандал в больнице, где тот работал»), и Фаиль подтвердил все, что написала Люба, объяснив: они сумели уговорить Фариду проявить признаки жизни только после того, как применили иглоукалывание для стимуляции коры головного мозга. Жан-Люк Шоплен вспоминает, каким усталым и растрепанным Рудольф однажды утром вошел к нему в кабинет и, не говоря ни о каком письме, объявил: «Вчера ночью мне приснилось, что моя мать умирает. Я должен попасть в Уфу». Они начали звонить.

За последние два года в России многое начало меняться. В 1985 г. генеральным секретарем ЦК КПСС стал Михаил Горбачев. Одной из своих главных целей он сделал освобождение из внутренней ссылки физика-ядерщика Андрея Сахарова, диссидента, лауреата Нобелевской премии мира и борца за права человека. Сочтут ли Рудольфа достаточно важной персоной, чтобы он получил подобное особое разрешение? Чтобы отменить его приговор к семи годам лишения свободы, требовалась санкция на самом высшем уровне; Шоплен утверждает, что именно это и было поспешно сделано. «Насколько я понял, этого добился Миттеран – он позвонил Горбачеву напрямую». В результате Рудольфу выдали советскую визу сроком на 36 часов.

Но, несмотря на всю гласность в России, в Политбюро еще сохранились многие представители старой гвардии, КГБ не утратил своей устрашающей власти, а до окончания холодной войны оставалось три года. Вполне понятно, Рудольфу казалось, что в стране все осталось таким же, как он запомнил, когда уезжал; планируя поездку, он боялся, что в конце концов «окажется в Сибири». Желая, чтобы его сопровождал кто-то из официальных лиц, он позвонил домой чиновнику министерства культуры Рошу-Оливье Местру и подчеркнул важность своей миссии. Кроме того, он связался с Жанин Ринге, помощницей импресарио, которая первой вывезла его на Запад. Ей казалось, что он по-прежнему считал ее, по ее словам, «своего рода символической связью с Россией». Но за неделю до отъезда Рудольф не скрывал волнения. Когда Люба вернулась в Ленинград, мать сказала ей, что Рудик уже звонил три раза, чтобы сказать, что он прилетает в Москву в следующую субботу и хочет, чтобы она его встретила. Не успела она войти, как телефон зазвонил снова. «Да, Любушка, насчет времени! Как ты думаешь – не слишком ли опасно приезжать?.. Я уже звонил Джекки, на всякий случай, и просил ее поднять тревогу, если через три дня я не вернусь в Париж».

«Джекки» он называл Жаклин Онассис, которая настолько беспокоилась за безопасность Рудольфа, что ради него позвонила шурину, и 13 ноября посол СССР в Вашингтоне Юрий Дубинин получил от сенатора Эдварда Кеннеди следующее письмо:

«Пишу от имени моего друга Рудольфа Нуреева. М-р Нуреев на два дня приезжает в Советский Союз из Парижа в субботу, 14 ноября, чтобы повидаться с родными. Целью его приезда является визит к матери, которая тяжело больна.

Буду очень признателен, если вы передадите послу [Анатолию] Добрынину и министру иностранных дел [Эдуарду] Шеварднадзе мою личную персональную озабоченность тем, чтобы поездка м-ра Нуреева прошла гладко. В отношениях между нашими странами сейчас весьма непростое время, и я думаю, что вы согласитесь со мной в том, что важно избегать любых инцидентов».

По прибытии в московский аэропорт Шереметьево Рудольфа, бросающегося в глаза, в длинном пальто с узором «в елочку», шарфе от Миссони и шотландском берете, тут же окружили представители мировой прессы. Когда его попросили высказаться о новой политике Горбачева, он ловко уклонился от ответа, перифразируя слова Бродского: «Кажется, Бродский сказал: «По-моему, пусть лучше он будет во главе правительства, чем кто-нибудь другой»[188]. Заметив в толпе Любу, он окликнул ее и с насмешливой напыщенностью спросил: «Хочешь разделить мою славу?» Боясь, что ее публично свяжут с перебежчиком, она уронила перчатку, чтобы присесть и избежать фотографирования. Рудольф, которого с двумя сопровождающими пригласили во французское посольство, попросил Любу поехать с ними, но об этом, по ее словам, не могло быть и речи. «Для того, чтобы я получила разрешение на вход в зарубежное консульство, заявку надо было подавать за полгода!» Она предложила, чтобы они поехали на квартиру к приятельнице, которая готова была их принять.

Таня Петрова, симпатичная вдова, жила со своей матерью-француженской и дочерью-подростком возле Ленинградского вокзала, в том, что Местр назвал «дешевой крошечной московской квартирой, где только и было что электричество и водопровод». Пожилая Елена Михайловна Никифорова очень разволновалась оттого, что принимает в своем доме не только танцовщика, окруженного дурной славой, но и двух иностранцев, и все же показала им типично русское гостеприимство – угощала их моченой брусникой, солеными грибами и блинами. Пока французы ели, слушая, как 16-летняя Маша играет на гитаре и поет народные песни, Люба попросила разрешения выйти с Рудольфом в соседнюю комнату, «чтобы говорить, говорить и говорить».

«Сначала было трудно. Нам нужно было снова найти друг друга. «Прошло двадцать восемь лет – целая жизнь!» – сказала ему я. «Не вся жизнь, – ответил он. – Может быть, ее лучшая часть. Смотрите, я не так изменился – не ношу очков, и зубы у меня пока свои». Я сказала, что он сошел с ума, потому что обращается ко мне на «вы», а он объяснил, что в английском обращение только одно. «Но я сказала: «Давай вести себя так, как будто ничего не случилось, и вспомним, как все было в нашей молодости». Он согласился, и после этого все барьеры исчезли. Я спросила, как он живет, как себя чувствует, о балете, о его планах на будущее (мы оба понимали, что его карьера танцовщика близится к концу). Он спрашивал о том, как мы живем, о моих родителях, о новой политике, о Кировском балете и общих друзьях. Все было беспорядочно! Мы перескакивали с одной темы на другую, но в конце концов оказалось, что у нас слишком мало времени».

Трех гостей еще ждали во французском посольстве, где перед их отъездом в Уфу был запланирован ужин. Для Рудольфа все превратилось в размытое пятно. «Он почти ничего не говорил, – вспоминает Жанин. – Для него это было такое событие!»[189] Около полуночи, когда им пора было уезжать, он решил, что им приготовили частный самолет, но, когда они приехали в московский аэропорт внутреннего сообщения, оказалось, что он летит рейсом «Аэрофлота» вместе еще с сотней пассажиров. Неузнанный, он сидел в хвосте салона, «стиснутый всеми этими крестьянами, которые держали чемоданы и коробки на коленях», Рудольф выглядел наполовину потрясенным и явно ужасался из-за условий. Однако постепенно он начал раскрываться, рассказывая Жанин о том, как он жил в детстве. «Все возвращалось. Он впервые рассказывал о том, как его отца никогда не бывало дома и как мать делала для них все. Он вспоминал, какой она была сильной – сильной и умной – и, судя по тому, как он говорил о ней, я поняла, что он ее идеализирует». (Джекки Онассис испытывала те же чувства, глядя на Рудольфа в «Лебедином озере» в тот миг, когда Зигфрид целует королеве руку – «признательность, долг, уважение, какое он питал к самому понятию матери».)

После того как в самолете ему не оказали особого обращения, Рудольф обрадовался, увидев, что в Уфе его встречает фотограф. «Хорошо, хорошо. Отлично! – сказал он, когда Виктор Воног приветствовал его на взлетной полосе, объявив, что будет записывать всю поездку. – Меня кто-нибудь встречает?» – «Да, ваша сестра, племянники и племянница». В зале «Интуриста» стояли Резеда, два ее сына, Виктор (25 лет) и Юрий (18 лет), а также Альфия, которую Рудольф в последний раз видел через несколько часов после того, как она родилась. «Я помню тебя совсем маленькой и красной», – поддразнил он, но Альфия говорит, что это дядя «выглядел очень странно – так странно, что все на него оборачивались». Поскольку было почти пять утра – в Уфе время на два часа опережает Москву, – все были слишком усталыми для того, чтобы как следует знакомиться, поэтому договорились встретиться позже. Рудольф с двумя своими знакомыми отправился в гостиницу «Россия». (Судя по всему, позже он снова выходил, потому что, когда приехал Виктор, чтобы забрать его, как было условлено, дежурная по этажу сказала, что он недавно вернулся и еще спит.) Около одиннадцати Виктор вернулся, чтобы везти Рудольфа в квартиру на проспекте Октября, но, когда он попросил разрешения сфотографировать момент встречи с Фаридой, Рудольф отрезал: «С матерью – нет!» – и велел ему вернуться через сорок минут.

Настал миг, которого Рудольф ждал много лет. «Я столько хотел ее спросить, – говорил он Линде Мейбердик, которая вспоминает, как «ему всегда хотелось выяснить, например, в какое время он родился и в самом ли деле он родился в поезде». Он не питал никаких иллюзий, понимая, что, когда они наконец встретятся, они с матерью будут чужими друг другу: «Нам пришлось бы заново всему учиться». Кроме того, он, конечно, знал о состоянии ее здоровья. Но ничто не подготовило его к удару, когда он увидел ту картину бедности и страданий, которую в свое время нарисовал Евгений Петрович. «Комната была совершенно пустой… только вытертый диван, покрытый клеенкой, и тумбочка. На диване лежала скрюченная старуха… Она даже не открыла глаз. Только то, что она время от времени медленно шевелила ногами и пальцами рук, и свидетельствовало о том, что она жива».

По сей день Люба жалеет, что не предложила Рудольфу, чтобы с ним пошел Фаиль, поскольку «с помощью иглоукалывания, возможно, их общение было бы более плодотворным». Тогда же Фарида никак не отреагировала на присутствие Рудольфа. «Она меня не узнала», – позже говорил он друзьям. Резеда говорит, что после того, как он уехал, она спросила мать, поняла ли она, кто побывал у нее. «Да. Это был Рудик», – прошептала Фарида. Но Рудольфа не столько потрясло то, что мать не выказывала признаков того, что она его узнала, а что он сам не узнал ее. «Она стала другой, – признался он Шарлю Жюду, добавив, что то же самое было с Эриком. – Как что-то конченое». Рудольф снова приехал слишком поздно, и на сей раз он не мог простить советское правительство. Они – «мастера мучить, – как он сказал Линде Мейбердик. – Они нанесли последний удар».

Рудольф пробыл в комнате меньше десяти минут, и хотя он ничего не сказал, когда вышел, его родственники поняли, насколько он потрясен. «Это я знаю наверняка, – говорит Альфия. – Но ему удалось спрятать эмоции и вести себя, как будто все нормально». И родственники тоже изо всех сил старались показать Рудольфу, что у них все хорошо. «Они купили мясо на рынке, сделали пельмени, были рады ему. Но все это было просто «потемкинской деревней», – заметил Евгений Петрович. – Если бы Рудик приехал без объявления, он увидел бы их настоящую жизнь». На самом деле меньше всего Рудольф хотел обильного застолья, но для того, чтобы не обидеть родных, он ел русский хлеб, который он любил, с маслом, и выпил четыре стакана чая. «Нам всем было немного неловко, – вспоминает Резеда. – Трудно было начать разговор, потому что мы не знали, что сказать. Мы видели разницу между ним и нами». Рудольф сказал, что ему трудно говорить по-русски, потому что приходится переводить все для себя сначала на английский, а потом обратно. Но, сознавая, каким недоступным он им кажется, он старался в основном говорить сам, с неподдельным интересом расспрашивая племянников о том, чем они занимаются в Уфе. На слова Юрия о том, что он учит немецкий, Рудольф ответил: «Хм, это хорошо. Все, что ты делаешь, ты должен делать хорошо. Если работаешь прилежно, успех придет». Потом он спросил Резеду: «А ты что бы хотела делать? Чему бы ты хотела научиться?» Она ответила, что она уже старая, а он улыбнулся, словно говоря: «Что ж, так тому и быть».

Рудольф больше не пошел посмотреть на Фариду, и когда Виктор увидел, что он подходит к машине, он заметил «что-то в его лице, какое-то облако печали». Они поехали по городу, остановились на рынке, где Рудольф купил теплые шерстяные чулки, которые он собирался носить в классе как гетры. Он видел не ту Уфу, какую запомнил. Почти все деревянные избы сменились современными многоквартирными домами. «Я даже немного жалею, что все стало современным, – заметил он позднее. – Красивые широкие улицы, самые высокие дома пятиэтажные, поэтому все не так уродливо, много деревьев». Он сначала хотел поехать в оперный театр и сразу направился в одну из студий, рассматривая фото танцовщиков, которых он помнил. Пришел директор, и Рудольф попросил, чтобы его вывели на сцену, где он попробовал исполнить несколько элементов, морщась оттого, что дощатый пол плохо пружинил. «Металл?» – «Нет, нет, – ответил директор, не расслышав иронии. – Пол дубовый». – «Металл», – повторил Рудольф. Пока его водили по театру, он попросил Виктора узнать в справочной три или четыре номера. Один из них принадлежал Зайтуне Насретдиновой, балерине, которая танцевала в «Журавлиной песне» в тот день, когда решилась судьба семилетнего Рудика. Ни она, ни кто другой не подошли к телефону, и он пожал плечами: «Ну ладно, что же нам делать?» Виктор предложил пойти в дом 37 по улице Зенцовой, где раньше жили Нуреевы, но теперь там стоял гараж из рифленого железа. Попросив сфотографировать его перед типичной избой и во дворе другой избы («очень похожей на картины Поленова»), они поднялись на гору Салават, где Рудольф сидел, наблюдая за поездами, которые манили его на Запад. Так как рядом находилось мусульманское кладбище, Виктор предложил Рудольфу навестить могилу отца и был потрясен, когда тот отказался и вместо того попросил везти его в школу номер 2 на улице Свердлова.

Школа номер 2 стала Уфимским хореографическим училищем[190], и его директор, Алик Бикчурин (студент Вагановского училища, которого Рудольф когда-то уговорил познакомить его со своими ленинградскими педагогами), утверждает, что власти намеренно услали его за двести километров, чтобы он не мог встретиться с Рудольфом. «Они хотели создать впечатление, что они безучастно отнеслись к его приезду, что к ним приехал кто-то чужой. В театре всем дали выходной». В Филармонии музыкантов отправили с репетиции домой за час до прихода звезды, а в Музее Нестерова крепко сбитая охранница повсюду ходила за Рудольфом и грубо закричала, когда увидела, что он берет какую-то фотографию. Понимая, что его визит начинает приобретать вид фарса, Рудольф выразил готовность ехать, как только пора было ехать в аэропорт.

В московском аэропорту Домодедово отношение к нему было таким же враждебным. «Я начала побаиваться», – говорит Жанин, описывая, как таможенники тут же конфисковали башкирский мед, который Рудольфу подарили родственники. Как оказалось, причиной была авария на Чернобыльской АЭС, после которой запретили продавать определенные продукты (и грибы тоже) даже в нескольких тысячах километрах от места аварии. «Так вы и должны объяснять», – сказала им Жанин, видя, как Рудольф злится. «Мне нельзя», – ответил таможенник[191]. «Тогда это сделаю я». Таким же неприятным был и убогий, запущенный терминал, с вонючими писсуарами и мусором, который валялся на полу, «как в Калькутте», буркнул Рудольф. Но он подбодрился, когда увидел, что вместе с Любой его ждет ее брат, Леонид, объект его юношеской влюбленности.

Хотя ему не хотелось говорить, как он побывал в Уфе, во время часовой поездки в Москву, пока он сидел между близнецами Романковыми в посольской машине, вскоре Рудольф успокоился и вспомнил их прежнюю близость. Он сказал, как он завидовал безмятежной культурной атмосфере в их доме; как, слушая их разговоры о живописи, самиздатовской литературе или поэтах русского Ренессанса, он боялся говорить из страха разоблачить свою провинциальность. С тех пор он не переставая учился, сказал он. «Но все, что я знаю, нахватано там и сям по кусочкам. Когда я ставил балет, я читал Шекспира или Байрона, но никогда по-настоящему глубоко». Они пошли домой к молодой звезде Большого театра Андрису Лиепе, с которым Рудольф хотел познакомиться. 25-летний танцовщик в тот вечер выходил на сцену в «Жизели», но ему так хотелось подольше пообщаться с Рудольфом, что он приехал еще в полном сценическом гриме. Они много пили, много разговаривали, и наконец, в обществе этих русских, которые мыслили так же, как он, Рудольф почувствовал, что вернулся домой.

Но если его родственникам показалось, что «он отдалился от России», что «она не произвела на него никакого впечатления», они ошибались. Вернувшись в Париж, он испытал такую ностальгию по Уфе, что объявил Жанин: «Я хочу купить такой деревянный дом – ты можешь мне помочь?» «Я удивилась, потому что думала, что там ужасный провинциальный городишко, но с того мига он хотел поддерживать связь с Уфой». Рудольф уже воссоздал свою Башкирию в Вирджинии, где был дом со ставнями и амбары, ручьи, поля и серебристые березы. Он говорил родственникам: он надеется, что когда-нибудь они приедут и поживут там. Кроме того, была одна картина, которую он давно стремился купить. Это был этюд Ромни: Алопа с младенцем (дитя любви от Посейдона) у груди. Картина принадлежала Джимми Дугласу. Сюжет картины нашел такой отклик в его душе – не только образ матери и сына, но история о ребенке, которого отнесли в глушь под защиту бога, что Рудольф уговорил Джимми (который купил этюд в 1950-х гг. за тысячу фунтов) продать ее ему за 50 тысяч долларов. Он заплатил вдвое с лишним больше ее цены: на нуреевском аукционе «Кристи» в 1995 г. этюд Ромни ушел за 20 тысяч долларов.

Оказалось, что Рудольфа все больше тянет на родину, но пока ему хотелось жить в Париже, и его пятый сезон в Парижской опере оказался самым стимулирующим в то время, пока он руководил труппой. Начиная с 1986 г., когда к власти пришло правительство консерваторов во главе с Жаком Шираком, мужа Мари-Сюзанн, Раймона Суби, назначили президентом Оперы, и хотя он не стал таким близким другом и союзником, каким в свое время был Андре Ларке, Суби неизменно был на стороне Рудольфа. Он лишился своей «опоры», Клер Мотт, которая умерла от рака летом 1986 г., но назначил балетмейстером чрезвычайно способного Патриса Барта, коллегу, который хранил ему верность до конца. Бетти Андертон, которая не пользовалась популярностью среди танцоров, ушла («ей было свойственно высокомерное, колониальное отношение, которое французы не терпят»), и Рудольф пригласил на ее место Пат Руан («больше члена труппы»). Не сомневаясь в том, что собрал новую влиятельную команду, Рудольф начал строить большие планы. Он решил, что Дворец Гарнье должен быть всецело отдан балету, а Жан-Люк Шоплен займет пост генерального директора. «Балет должен иметь свой театр, – написали они в манифесте, где очертили ключевые пункты. – Он должен стать центром влияния в Европе; исследований; информации». Там собирались создать аудиовизуальный отдел, который записывал бы балеты для архива и давал поручения создавать балеты на камеру, центр хореологии, где клали бы репертуар на ноты, медицинский центр, библиотеку, музей, балетный журнал и ежегодный общефранцузский фестиваль балета. «Сегодня мы должны подготовиться к будущему. Да здравствует танец!»

Кроме того, Рудольф оказывался покладистее, когда речь заходила о почтении к французской традиции. В октябре 1986 г. Игорь Эйснер в письме призывал его пересмотреть отношение к Сержу Лифарю. «Можно по-разному относиться к балетам Лифаря с исторической точки зрения, но дело в том, что он создал определенный стиль и его имя останется синонимичным к блестящему периоду в истории Парижской оперы. Конечно, необходимо смотреть в будущее, но нужно также уважать и прошлые воспоминания». Как будто прямо отвечая ему, Рудольф в январе 1988 г. устроил вечер памяти Лифаря, сопоставив его два месяца спустя со своими самыми авангардными на тот момент произведениями (Legons de ténèbres Маги Марен; In the middle somewhat elevated Уильяма Форсайта и «Мученичество святого Себастьяна», трехчасовой балет Роберта Уилсона для нового поколения звезд, возглавляемого Сильви Гийем). Эти современные произведения предполагалось показать и на летних гастролях в Нью-Йорке, поскольку Рудольф добился того, что ежегодно возвращался на сцену Метрополитен-оперы, как в прошлом «Королевский балет».

В феврале, проводя в Нью-Йорке пресс-конференцию, на которой он объявлял о планах его труппы, он узнал, что в городе Уоллес и Жаннет; они остановились у миллионера Говарда Гиллмена, который устраивал прием для труппы мюзикла «Призрак Оперы». Рудольфа туда не пригласили; Жаннет в последнюю минуту добыла для него гостевой билет и очень расстроилась, когда он начал тянуть время и говорить, что не знает, придет или нет. «Он был очень грустен и сказал: «Позвони мне в антракте». Я позвонила и сказала, что спектакль замечательный». Но в конце концов ей так и не удалось уговорить Рудольфа присоединиться к ним, что огорчило Уоллеса, который решил, что все дело в том, что он ревнует к Гиллмену: «Говард питал ко мне сильные чувства – наверное, был влюблен в меня, – и кроме того, он входил в Мишин «клан». Все это переплелось в голове у Рудольфа, и на следующий день, когда мы встретились, я ощутил большое напряжение. Он говорил что-то вроде: «С кем ты собираешься чаще встречаться?» – желая, чтобы все вращалось вокруг него. Я понял, что с меня хватит, и в тот же день улетел в ЛА».

Рудольф по-прежнему находился в необычно мрачном настроении, когда его приятельница Наташа Харли повела его обедать в La Côte Basque. Пытаясь подбодрить его, она предложила пройтись по антикварным магазинам и позвонила в свою контору, чтобы оттуда прислали машину и отвезли их в центр. «Водитель ехал за нами, а мы гуляли, гуляли, гуляли. Потом Рудольф сказал: «Баста. Я еду домой». Наташа провела дома совсем немного времени, когда ей позвонила Гюзель и сказала, что умерла Фарида. Она немедленно позвонила Рудольфу, но тот уже все знал. Жаннет была убеждена, «что ему позвонили накануне, но сам ничего никому не говорил». Он не открылся даже Мод, «но угадал, почему я позвонила», – написала она Уоллесу, который был потрясен, узнав, что Рудольф в знак траура отправился по магазинам. «Я могу его понять, – сказала ему Жаннет. – Так он мог не думать о чем-то, что от него не зависело… это помогло сгладить боль, которую, не сомневаюсь, он ощущал». Позже в тот же день Рудольф захотел пройтись по антикварным магазинам и с Жаннет; когда она высадила его у «Дакоты», он откровенно сказал: «Сегодня мы ужинаем у миссис Харли. Кстати, у меня умерла мать». И захлопнул дверь».

Когда умер Хамет, единственной, с кем Рудольф хотел побыть, была Паклуша, и Наташа Харли стала нью-йоркским эквивалентом Паклуши – любящая его русская «мать-земля», с которой его тоже познакомила Марго. Она, ее русский муж Андрей и две их дочери, Татьяна и Тамара, стали для него еще одной суррогатной семьей, где он черпал русскую культуру и прошлое, которые были для него источником постоянной радости. Их родители были покровителями Дягилева, а мать Андрея, Генриетта Гиршман, была знаменитой красавицей, чей парижский дом стал салоном для художников, писателей и музыкантов. Рудольф любил листать гостевой альбом Гиршман, в котором имелось стихотворение Бальмонта, много музыки Прокофьева, хвалебная песнь в ее честь, написанная Станиславским, и записи, среди прочих, Робера де Монтескье, Рахманинова, Шаляпина и Джойса.

Огромная, просторная квартира Наташи на Восточной Шестьдесят восьмой улице тоже была салоном для приезжавших на гастроли балетных трупп (встречая ее в Лондоне, Аштон всякий раз восклицал: «Ах, Нью-Йорк!»), и именно на нее теперь рассчитывал Рудольф, когда устраивал собственные званые ужины. Как-то вечером она готовила для Марты Грэм, а в другой раз для Линкольна Кирстейна, «очень неудобный случай», когда Рудольф взорвался, потому что Кирстейн принес икру, а Наташа приготовила не тот сорт картофеля, чтобы подать с ней[192]. Наташа считалась влиятельной фигурой в косметической и парфюмерной промышленности, но она была на удивление скромной и добросердечной; она казалась почти ребенком с пухлыми щечками, простой стрижкой и школьными сандалиями. «Когда я думаю о ней, – говорит Джейми Уайет, – я вижу, как она смотрит снизу вверх на Рудольфа своими огромными черными глазами. Ради него она была готова на все, буквально на все». «С самого начала Наташа стала человеком, на которого Рудольф всегда мог рассчитывать», – добавляет Роберт Трейси.

Когда Гюзель, племянница Рудольфа, приехала на Запад, именно Наташу Рудольф попросил принять ее. «Она приехала с мужем, и мы отвели им комнату, но все превратилось в настоящую катастрофу. Она была настроена против всего американского и загромождала гостиную своими туфлями и нижним бельем… Она поехала за город, но и там было не лучше». Почти словно испытывая преданность Наташи, Рудольф как-то позвонил ей и попросил об услуге: «Я пригласил на ранчо одну знакомую, но сам не успеваю туда вовремя. Не могла бы ты ее принять?» Она без колебаний отправилась покупать еду в Нью-Йорке и, взяв с собой помощницу, купила билет на вечерний рейс в Вирджинию. Увидев, что в доме практически ничего нет, они отыскали доску и материю, устроив импровизированный стол. Не успели они кое-как все расставить, как зазвонил звонок. Это была Джекки Онассис, она улыбалась и была неформально одета в джинсы. (Она издавала книгу Пушкина для детей и хотела, чтобы Рудольф написал предисловие[193].)

В ночь на 6 февраля 1988 г., когда Наташа услышала звонок в дверь и открыла, на пороге стоял Барышников – он извинился за то, что так поздно приехал. Через некоторое время появились и Рудольф с Жаннет; пока Жаннет и Наташа сооружали ужин, два танцовщика сидели и о чем-то сосредоточенно разговаривали. Около полуночи пришли Андрис Лиепа и его молодая партнерша по Большому театру Нина Ананиашвили, которых пригласил Рудольф. Он явно ощущал потребность окружать себя русскими. Балерина, смуглая, утонченная грузинская красавица, замечательно сочеталась с моложавым блондином Лиепой. Они приехали в Америку, чтобы дебютировать в составе труппы «Нью-Йорк Сити балет», реализовав мечту самого Рудольфа исполнять репертуар Баланчина, но при этом сохранять свободу и иметь возможность вернуться в Россию (позже в том же году Барышников пригласит Лиепу вступить в АТБ; он станет первым русским, заключившим контракт за рубежом).

Наташа вспоминает, что последние двое не говорили почти ни слова, но сидели с восторженным видом, слушая советы и воспоминания двух «невозвращенцев». «Вечер был чудесный, чудесный. Очень поздний, очень уютный, очень личный».

Через месяц Рудольфу предстояло следующее тяжелое испытание: его 50-летие. Зная, что лучшим подарком станет возможность выступить, Жаннет уговорила Мишу предложить Рудольфу больше спектаклей «Жизели» (первый из трех состоялся 17 марта, в день его рождения), и в июне он наконец дебютировал в составе «Нью-Йорк Сити балета». Он хотел исполнить партию Аполлона, но Питер Мартинс, который сменил Баланчина на посту директора, сказал, что он слишком стар, и занял его в «Орфее», в старомодной пантомимической роли. Выход на сцену в балете, который Арлин Крос назвала «пепельной медитацией, пропитанной сладковатым запахом смерти», едва ли можно считать праздником, и Джейн Херманн поручили устроить Рудольфу памятный вечер, которого он достоин. Созвав почти всех партнеров, ровесников и хореографов, с которыми Рудольф работал на Западе, она устроила «первоклассный гала-концерт» на сцене Метрополитен-оперы, открывший летние гастроли Парижской оперы.

Ко всеобщему изумлению, Рудольф пришел в ужас. «Он обвинил Джейн в попытке насильно согнать его со сцены, – говорит Уоллес. – Он решил, что это последний подарок. Такой, который дарят людям, чья карьера закончена». «Он содрогался от ужаса, – добавила Мод. – «Они меня хоронят», – говорил он. Ему казалось, что это обман, что потом все будет кончено». 26 июня, в воскресенье, вечером накануне гала-представления, Рудольф ужинал в «Артистическом кафе» с Мод, Уоллесом и Джейн. Разговор зашел об английских критиках. Все больше и больше расстраиваясь, он вдруг вскочил, обругал всех сидевших за столом и вихрем вылетел на улицу. «Я бросился за ним, а за мной устремилась Джейн, – говорит Уоллес. – Все было настолько травматично, что у Мод в результате появился опоясывающий лишай».

Угрожая вовсе не прийти на гала-представление, в конце концов Рудольф все же не смог устоять: в конце концов, концерт его растрогал. «Вечер получился очень живописным, – вспоминает Линда Мейбердик. – Джейн в самом деле превзошла себя». Больше всего поражал не репертуар[194], а то, что было потом. Под конец парижане устроили свое знаменитое дефиле – впервые за пределами Франции. Вся труппа и студенты училища вышли в центр сцены в соответствии со своим рангом. Там, выстроившись в форме перевернутой буквы V, в ожидании выхода Рудольфа, стоял весь цвет международного балета: Линкольн Кирстейн, Питер Мартинс, Питар Шауфусс, Руди ван Данциг, Мюррей Луис, а также балерины Рудольфа Марго, Мария Толчиф, Карла Фраччи, Иветт Шовире, Карен Кейн, Синтия Грегори, Виолетт Верди, Йоко Морисита, Ева Евдокимова[195]. (Там была даже Мисс Пигги, с которой Рудольф однажды танцевал на записи телепрограммы «Маппет-шоу».) Когда он вышел на сольный поклон, с потолка развернули огромный баннер, украшенный надписью «Нуреев», полетели сотни шариков, на сцене закружились золотые и серебряные конфетти. Выведя своих танцоров Парижской оперы вперед, он повернул налево, оказавшись на одной линии с Барышниковым, который ждал возможности обнять его, и обхватил его так пылко, что оторвал Рудольфа от пола. Потом он продолжил идти вдоль линии, здороваясь со всеми по очереди, и только когда дошел до конца и развернулся, он увидел Марго. «Вот чего все ждали, и когда он поцеловал ее, зал взорвался», – вспоминает Мэрилин Лавинь. – Все разволновались и получили истинное удовольствие, видя Рудольфа таким довольным. Он выглядел очень, очень, очень счастливым».

Однако Мод уверяет, что Рудольф радовался только потому, что все кончилось и что его последующее мрачное настроение оказалось настолько всеобъемлющим, что даже их с ним отдалило друг от друга. «Я поняла, что мое присутствие там нисколько не помогло Рудольфу в его несчастье, – призналась она Уоллесу. – У него столько было на уме, слишком много проблем, которые предстояло решить в будущем, и потеря близости с Джейн нисколько не помогала… Она очень надеется, что их дружба с Рудольфом возобновится, но оставляет право решать ему».

Другие, в том числе Линда Мейбердик, считали, что Рудольф «не имеет права быть таким неблагодарным»; что Джейн Херманн, в конце концов, запланировала гала-представление как большой праздник, а вовсе не «некролог», выражаясь его словом.

Чтобы прояснить, что никто не собирается завершать его выступления в «Песнях странствующего подмастерья» (сцена, когда Шарль Жюд сводит со сцены старшего танцовщика, подсказала Линде, что «он ни за что не уйдет со сцены по доброй воле»), Рудольф настоял на том, чтобы исполнять этот балет на всех последующих спектаклях, договорившись, что на афишах будет надпись «По требованию публики!», что еще больше отдалило Джейн Херманн. Вдобавок к премии Бежара он танцевал в его постановках «Лебединое озеро» и «Щелкунчик» (премьера в США), из-за чего Анна Кисельгоф заметила, что он больше не в состоянии исполнять простые элементы, «но извращенно исполняет сложные». Клайв Барнс добавил: «Несмотря ни на что, все значит все, особенно в жестоком мире классического балета».

Однако в театре Ла Скала, где он вышел на сцену в начале года в «Щелкунчике» и «Жизели», Рудольф понял, что еще способен справиться с классическими ролями. Как замечает критик Витториа Оттоленги, «никто в Италии не освистит его и не заставит сойти со сцены. Если ты маэстро, ты всегда маэстро». С таким отзывом согласен Джорджио Каттарелло. Поклонник Рудольфа с самого начала, он признает, что «хранит в памяти лучшие времена и оправдывает и прощает худшие».

Еще одним городом, где у Рудольфа «всегда была работа», оставалась Вена. В качестве подарка самому себе он исполнял партию не Ротбарта, а Принца на спектакле «Лебединое озеро» в честь своего 50-летия – его поклонница Трауде Клокл помнит, как трудно было смотреть на него. «Но венская публика особенная: зрители идут с любимым артистом до самого конца. Они по-прежнему верны ему и по-прежнему аплодируют». Кроме того, и в Вене у Рудольфа была семья, которую он привык считать своей. Вильгельм Хюбнер, которого он звал «папой», его наполовину русская жена Лидия и их дети, Элизабет и Вакси, стали для Рудольфа австрийскими Романковыми, хотя их дружба установилась не сразу. В 1960-х, когда критик Линда Дзампони водила его ужинать, она попросила Линду по такому случаю приготовить пельмени, но Рудольф отказался есть их, подозревая, что блюдо отравлено. А когда, через пять или шесть лет, Папа Хюбнер, президент Венского филармонического оркестра, пригласил Рудольфа на концерт, за которым последовал ужин у них дома, Вакси вспоминает, как было трудно «убедить его, что мы обычная семья и не заманиваем его в ловушку». Их простая гостиная с витриной с украшениями и обилием фотографий в рамках и книг создавала ту же атмосферу, что и на улице Чайковского, и Рудольф вскоре расслабился. Его можно понять. Музыкант-отец, русская мать, 19-летний студент-медик, «который был настоящим красавцем», и его сестра, преданная поклонница Нуреева, были такой семьей, о которой Нуреев мог только мечтать. Помимо этого, Хюбнеры оказались его спасением; они увлекли его от сцены к тому, что, как он всегда уверял, было его самой главной страстью. «На первом месте музыка, которая останется со мной до конца дней; а потом балет, который когда-нибудь меня предаст».

В январе 1982 г. Рудольф принял австрийское гражданство, однако он не считал Вену городом, в котором собирался жить. Он много лет мечтал о жизни у моря – «у воды», как говорят французы – и, после того как ему не удалось купить полуостров в Турции, подыскивал недвижимость на Гавайях. Но это продолжалось недолго. «Дома сейчас стоят 6, 7, 8 миллионов долларов, и они вовсе не такие привлекательные», – сказал он Линн Барбер. В июле 1988 г., услышав, что на продажу выставили виллу Лукино Висконти в Форио-Искья, Рудольф отправился посмотреть ее, но оказалось, что вилла «не у воды [и] среди отелей». Он даже начал думать о покупке трехмачтовой шхуны: «Наконец, я подумал, что только судно посреди моря может утолить мою жажду к голубому, к солнцу, к тишине». А потом ему сказали, что продается остров Леонида Мясина.

Мясин, который в 1920-х гг. жил у русских друзей в Позитано, выглянул в окно и заметил остров в нескольких милях от берега. Остров под названием Ли-Галли на самом деле представлял собой архипелаг из трех островов, принадлежавший одной местной семье. Хозяева приезжали туда только весной, чтобы поохотиться на куропаток. Приехав на Галло-Лунго, самый большой остров архипелага, и пораженный красотой вида на море и на залив Салерно, Мясин договорился с семьей, заплатил владельцам сумму, которая в пересчете на сегодняшние цены равнялась 10 тысячам долларов. Местные называли его «сумасшедшим русским, который купил каменистый остров, где могут жить только кролики», и предупреждали, что там у него ничего не будет расти. Но он несколько месяцев помогал рабочим террасировать заброшенные виноградники, сажал новые лозы, чтобы делать свое вино («на вкус настоящая отрава», – как сказали Рудольфу), а также посадил кипарисы и пинии. Его изобретательность произвела на Рудольфа большое впечатление. «Он столько построил в то время, когда не было никакой технической помощи, и он построил эти громадные дома, очень удобные, сделал ирригацию и поставил большие цистерны для сбора дождевой воды». Террасированный парк с фонтаном и ароматом розмарина, с видом на Капри, и дом с пятью спальнями с видом на горы Латтари. Но особенно Рудольфу понравилась сарацинская башня XI в. на северной оконечности острова, в которой хореограф построил балетную студию.

Агенты Мясина просили за Ли-Галли 2,4 миллиона долларов. «Мы немного поторговались – потом я вспомнил цены на Гавайях и решил, что это очень выгодная покупка». Однако Горлинский считал иначе и строго запретил Рудольфу покупать остров. В отместку Рудольф попросил своего чикагского поверенного Барри Вайнштейна полететь в Швейцарию и посмотреть список его владений. «Его разозлили европейские советники; он сказал: «Они обращаются со мной как с ребенком». Он хотел больше узнать о том, что происходит в его жизни с финансовой точки зрения». 14 сентября 1988 г. документы о передаче прав собственности на Ли-Галли перешли от компании Мясина к Рудольфу – подобное наследие само по себе объясняет многое в притяжении Ли-Галли. Когда Джон Драммонд летом 1967 г. брал интервью у Мясина на Галло-Лунго и спрашивал его о Дягилеве, ему показалось, что все то место пронизано русским духом. «Из дома слышались голоса, которые перекликались по-русски, им отвечали по-французски. Я вспомнил семейные альбомы Бенуа, сделанные в Крыму до революции; чувство истории, преемственности и русскости было повсюду».

Шестой сезон Рудольфа в Опере омрачился «катастрофой национального масштаба»: труппа потеряла Сильви Гийем. Предупредительные знаки появились несколько месяцев назад: близилось обновление ее контракта, и она не только требовала огромных гонораров, но и хотела получить неисключительное соглашение, по которому могла бы выступать за границей. «Мы проводили бесчисленные совещания, – вспоминает Жан-Люк Шоплен, – но Рудольф сказал, что не может нарушать правила Парижской оперы и выделять ее больше, чем он уже сделал. На гастролях в Нью-Йорке с ней было очень трудно; она давала нам понять, что больше не уважает труппу. И мы ее отпустили». Рудольф получил еще один удар, узнав, что Сильви поступит в «Королевский балет», хотя он сам привел ее туда[196]. Он сердито позвонил ей в полночь, и все же Сильви не сомневалась: «В глубине души он понимал, почему я должна была уйти. Я была похожа на него – мне казалось, что я зря теряю время». Полная решимости быть хозяйкой своей судьбы, солипсистка и невозможно требовательная, она в самом деле была похожа на Рудольфа: и она тоже предъявляла притязания «английскому стилю», повинуясь порыву, меняла хореографию и костюмы вопреки традициям и привносила нотку современности в классические роли XIX в. Признавая это, Рудольф, который держал фотографию Сильви рядом со своей кроватью, свободно признал, что он еще не встречал танцоров, которые до такой степени бросали ему вызов.

Но, как объявил Дягилев после бегства Нижинского, незаменимых нет, и вскоре у Рудольфа появился новый протеже, бросивший ему вызов совершенно по-другому. Однажды, после занятий у Стэнли Уильямса в Нью-Йорке, к Рудольфу подошел поразительно высокий и поразительно красивый молодой датский танцовщик по имени Кеннет Грив. Надеясь получить американскую визу, он находился в процессе сбора подписей влиятельных людей для рекомендательного письма и спросил Рудольфа, не откажется ли и он подписать его. «Что ж, – ответил Рудольф, – сначала я должен посмотреть, как вы танцуете». Они остались в студии; Рудольф смотрел, как 19-летний танцовщик исполняет цепочку бравурных элементов. В Кеннете он видел что-то от себя самого: сходство просматривалось и в славянских скулах, и в чувственных губах, и в развевающихся волосах, но Рудольф видел в нем и черты Эрика. При своей фигуре Аполлона, светлых волосах и датской школе Кеннет был танцовщиком, которого они могли бы, если бы позволила природа, создать вместе – потенциально идеальный потомок Нуреева и Бруна. «Я подпишу твое письмо. Нет проблем!» – улыбнулся Рудольф, решив не форсировать события еще пару месяцев. Они оба находились в классе, который вел Барышников, и, когда занятие закончилось, Рудольф подошел к Кеннету. «Слушай, – сказал он. – Мне нужен большой мальчик в Парижской опере, и, по-моему, у тебя есть талант». Конечно, следующие полтора часа он смотрел танцовщика, а под конец заметил: «Ты можешь все, но тебе нужно работать». «Рудольф сказал: он понимает, что у него провокационные мысли, но он захотел взять меня благодаря тому, кем я, по его мнению, могу стать». Вскоре около четырех утра Кеннета разбудил телефонный звонок: Рудольф звонил из Парижа, предлагая ему трехлетний контракт звезды.

Поскольку раньше Кеннет не исполнял главные партии, Рудольф хотел, чтобы до начала его выступлений в составе Парижской оперы он вышел на сцену, хотя он прежде не исполнял главные роли, Рудольф хотел, чтобы он появился в роли Зигфрида в его версии «Лебединого озера» на сцене Большого дворца. Так как до спектакля оставалось всего десять дней, Рудольф, Пат Руан и Евгений Поляков репетировали с Кеннетом по очереди, и молодой танцовщик находился под «очень, очень большим давлением». «Тебе нужно поумнеть, мой маленький крестьянский мальчик из Дании, – призывал его Рудольф. – У тебя есть чутье – так используй свое чутье: я сделаю из тебя танцовщика». Кеннет не получал практически никакой помощи от своей партнерши, Изабель Герен, которой «совсем не нравилось танцевать с этим молодым неопытным пареньком». Но сам он признает, что он был «огромным младенцем – метр девяносто пять ростом. Я не переставал расти и только начинал управлять своим телом».

На набережной Вольтера 27 июня, накануне спектакля, Марио Буа смотрел, как Рудольф, явно влюбленный, сидит на диване в два часа ночи, положив руку парню на колено. Картина, которую напомнило Буа это зрелище, – стареющий исполнитель черпает вдохновение у молодого танцовщика – «Огни рампы» Чаплина, в котором красивая балерина помогает клоуну из мюзик-холла достичь последней минуты славы. Но эротический подтекст сцены делает ее ближе к ибсеновскому «Строителю Сольнесу», где мы видим, как сила юности может ослепить артиста и он поверит, что еще хранит прежнюю творческую силу. «Представь, в моем возрасте так увлечься!» – заметил Рудольф без следа раскаяния, поскольку для него это стало единственным типом отношений, какие имели значение: динамика «неразрывно переплетенных искусства и любви», как у Дягилева и Нижинского. И на тот момент приятно было видеть, что, когда он исполнял роль покровителя-наставника для Кеннета – Зигфрида, его концепция «Лебединого озера» никогда не была более звучной и правдивой. «Рудольф никогда не скрывал своего влечения ко мне. Он все время пытался убедить меня, что я гей, только не знаю этого. Он говорил: «Мечта… примени свое воображение». – «Не могу, – отвечал я. – Я не способен. Прости, я очень польщен, но я люблю женщин – что мне делать? Я могу любить тебя только как отца и учителя».

Однако для большинства танцоров Оперы молодой датчанин был «маленькой секс-бомбочкой Рудольфа»; двое из танцовщиков уже попытались затеять с ним драку, а во время спектакля еще один присел за кулисами и показывал Кеннету голые ягодицы. «Буквально там стоял парень, который спустил штаны и показывал мне свой тыл». Но не было смысла оскорблять его враждебностью: ему требовалось сконцентрироваться, чтобы исполнить свою партию. Накануне своего выступления, впервые увидев окончание в исполнении Шарля Жюда, Кеннет признает, что приступил к четвертому действию, не вполне понимая, что делать. Однако Даку Луйё, который сидел в тот вечер в зрительном зале, танцовщик показался «очень красивым, очень хорошим… хотя он еще не усвоил деталей». Изучая после спектакля видеозапись с Кеннетом, Рудольф, по его словам, пришел к тому же выводу. «Он осторожный принц. И сразу видно, что он очень боится».

Луйё утверждает: другие танцовщики так злились потому, что молодой незваный гость добился успеха, хотя с такой точкой зрения не согласны даже ближайшие союзники Рудольфа. «Звездам казалось, что он не обладает техникой, – говорит Андре Ларке, – и я думаю, что в своем противостоянии они были не совсем не правы. Я очень удивился такому выбору Рудольфа и, подобно его критикам, подумал: почему именно он?» «Рудольф злится», – писал Марио Буа, вспоминая, как, когда Элизабет Платель отказалась быть партнершей Кеннета, Рудольф сказал балерине, что он больше не хочет, чтобы она танцевала в его балетах. Женя Поляков был убежден, что Рудольф «понимает, что он не прав», но если и так, он решил настоять на своем. Он хотел сделать заявление, объяснил он Кеннету, добавив: «Если уж я не могу решать, то кто может?»

В тот период авторитет Рудольфа всерьез подвергался сомнению. После того как в марте 1988 г. президентом перевыбрали Франсуа Миттерана, на пост министра культуры вернулся Жак Ланг, и в феврале 1989 г. он назначил главным администратором Оперы Жана-Альбера Картье. В качестве одного из первых шагов Картье сообщил Шоплену, что в его услугах больше не нуждаются. «Это было началом конца. Для нас обоих. Рудольфу и раньше не нравился Картье, он не доверял его вкусу, и он понимал, что отныне ему придется работать под властью бюрократов. Он по-прежнему останется во главе труппы, но в урезанной, второстепенной роли». Рудольф тем не менее не терял оптимизма; он считал, что может рассчитывать на поддержку нового президента «Оперы Бастилии» Пьера Берже (которого Миттеран выбрал после того, как Берже помог ему в финансировании предвыборной кампании). Один из его первых друзей в Париже, любовник и компаньон Ива Сен-Лорана, а также доверенный друг Клары Сент, Берже был не бюрократом, а дальновидным импресарио в области культуры. «Когда меня поставили во главе Оперы, Рудольф сказал: «Все мои проблемы будут решены», но Берже сказал ему: «Руди, ты ошибаешься… Может быть, это начало твоих проблем».

Так оно и получилось. В то время как большинство президентов Оперы были фигурами номинальными, «вроде председателей на благотворительных балах», Берже, тщедушный человечек с большим самомнением, питал собственные творческие амбиции. В январе 1989 г., когда ему «надоело вести дела другого артиста», он уволил Даниэля Баренбойма, музыкального и художественного директора, что подтолкнуло Пьера Буле также подать в отставку в знак протеста. Президент, заметил Буле, страдает «манией величия… и совершенно не чувствует, как он смешон». Берже, который тогда был одним из богатейших людей во Франции и, учитывая его близость с президентом, одним из самых влиятельных, имел опасную репутацию. Враги знали о его скверном характере, привычке всеми руководить и мстительности. Однако в январе, когда Берже предупредил Рудольфа о том, что его контракт скоро заканчивается, он также прекрасно знал о достижениях Рудольфа и был твердо намерен его оставить. Вместе с тем он так же твердо решил держать Рудольфа под контролем, что означало удерживать его в Париже. «Он хотел, чтобы я жил там не полгода, а год. Я сказал: «Это даже не обсуждается». Жан-Люк Шоплен считает: если бы Дворец Гарнье стал тем «храмом балета», о котором они мечтали, Рудольф посвятил бы себя всецело балетной труппе Парижской оперы. «Сама мысль очень его взволновала, и если бы их условия удовлетворили, он бросил бы все остальное. Но для него единственным путем была полная ответственность. Полная артистическая свобода».

«Что мне делать? – жаловался Рудольф Шарлю Жюду. – Я не могу только сидеть в кабинете. Я должен что-то делать!» Это значило – танцевать. После того, как Опера сократила количество его выступлений, он еще усерднее, чем раньше, принялся искать возможности в других местах. Находясь на гастролях с труппой в Копенгагене, Рудольф наткнулся на хореографа Флемминга Флиндта, который тоже остановился в отеле «Англетер». Они садились в лифт, когда Флиндт сказал: «Вчера я видел вас в «Лебедином озере». Это было ужасно!» – «Правда?» – с поразительной кротостью переспросил Рудольф. – «Да, – не сдавался Флиндт. – Вы больше не можете танцевать. Вы слишком старый». – «Что же нам делать?» – «Давайте сделаем что-нибудь подходящее для вашего возраста, и вы вызовете бурю аплодисментов». – «Что вы имеете в виду?» – «Мы могли бы поставить «Шинель» Гоголя». Его слова не убедили Рудольфа. Акакий Акакиевич Башмачкин, обедневший чиновник, над чьей вытертой бесформенной шинелью насмехаются его сослуживцы, – «просто муха», не достойная ничьего уважения. «Знаете, как переводится его фамилия на русский? – спросил Рудольф. – «Башмак» значит «дверной коврик»[197]. Затем, высокомерно посмотревшись в зеркало в лифте, он добавил: «Неужели я выгляжу как дверной коврик?» – «Я этого не говорил, – возразил Флиндт. – Я сказал, что нам надо что-то делать. Вы не можете и дальше танцевать «Лебединое озеро» – это смешно». – «Ладно. Когда мы это сделаем?» – Флиндт попытался заинтересовать балетом различные труппы, но безуспешно. «У меня есть доступ к сцене во Флоренции, – сказал ему Рудольф. – Там Поляков – он возьмет балет». Разъезжая между Парижем и Флоренцией, вернув себе роль директора Маджио Музикале, Женя Поляков очень обрадовался предложению. Он много лет умолял своего друга оставить виртуозное исполнение и перейти к более зрелым ролям, а балет по повести Гоголя был именно таким репертуаром с литературной основой, какой он имел в виду. («Мы говорили о «Братьях Карамазовых», «Короле Лире» и «Ричарде III» и, может быть, о каких-нибудь пьесах Чехова».) Поляков дал Флиндту несколько экспрессионистических советских фильмов, чтобы помочь ему создать аутентичную атмосферу Санкт-Петербурга. В результате появилось произведение, которое, выражаясь словами Аллы Осипенко, стало «не просто русским балетом, но определенно балетом о России»[198].

И о Рудольфе. История о том, как Акакий Акакиевич добывал новую шинель, интерпретировалась по-разному – от аллегории о сексуальном и материальном искушении до погони за конечным смыслом. Поскольку роль исполнял Рудольф, можно было ожидать, что шинель получит значимость плаща Просперо – возможно, символом моложавого артистизма (в описании Гоголя чиновник сам изумлялся, каким оживленным он становится, когда носит новую шинель), но в балете происходит прямо противоположное. Перед нами Акакий Акакиевич, который чувствует себя освобожденным и наполненным только без своей красивой шинели. В сцене вечеринки, когда шинель забирает у него лакей, чиновник начинает танцевать, подражая молодому Нурееву, изображая почти шаг за шагом его фирменное соло из «Лебединого озера», а также справляясь с рядом технических сложностей. Рудольф заранее спросил хореографа, можно ли ему «делать свое», и Флиндт с готовностью согласился.

«Кому какое дело? – подумал я. – С драматургической точки зрения обычно я бы не мешал такому действию, и я, конечно, не дал бы такой свободы любому другому исполнителю. Но это было для него. Все очень просто: когда ты создаешь средство выражения для величайшей звезды из живущих, не нужно спорить… У этого человека слишком много комплексов; он на самом деле так и не повзрослел. Он хотел показать зрителям, что еще способен делать двойные туры налево и направо из пятой позиции. А я хотел его порадовать».

Рудольф искренне верил, что он «еще может, несмотря на трудности, успешно справиться с задачей», но, по мнению критика Джудит Макрелл, на сцене это выглядело намеренной манифестацией персонажа. В обзоре балета, когда его представили на Эдинбургском фестивале, она убедительно доказывала, что Рудольф создал опаляюще выразительное изображение гоголевского неудачника «на руинах Нуреева-танцовщика».

«Как балет «Шинель» на самом деле непримечательна; довольно бессвязная последовательность сцен из жизни Акакия Акакиевича… Исполняй главную роль почти любой другой артист, все произведение наверняка кануло бы в заслуженное забвение. Однако как средство выражения для Нуреева «Шинель» гарантированно заняла свое место в истории балета, поскольку извлекает из него исполнение несомненного величия – поистине правдивое в создании образа… В своих пыльных брюках и развевающейся шинели, не скрывая редеющих волос, Нуреев позволяет себе выглядеть гораздо старше, чем он есть на самом деле… Мучительно беззащитный, [он] таким образом показывает, как трудно теперь даются ему шаги, позволяя себе дрожать в пируэте, смазать окончание тур ан лер, тяжело прыгать, чтобы передать нелепость и жалкие крайности устремлений… Акакия Акакиевича… Одним из открытий роли стала демонстрация того, что классический балет не обязательно должен быть торжеством красоты и молодости, что он успешно подходит и неудаче, и возрасту».

26 июня 1989 г. Марио Буа записывает в дневнике: «Напряжение между Берже и Нуреевым достигло предела». Все усугублялось тем, что Рудольф подписал трехлетний контракт, по которому он должен был выступать в Соединенных Штатах в новой версии мюзикла Роджерса и Хаммерстейна «Король и я». «Почему?» – спросил Берже у Буа. «Деньги», – объяснил Буа, и Джейми Уайет соглашается: «Все дело в деньгах». Гонорар, который предложили Рудольфу, в самом деле был огромным: гарантированный ежегодный доход в миллион с лишним долларов, причем на второй и третий годы сумма возрастала до 1 миллиона 500 тысяч и 1 миллиона 750 тысяч долларов. «Тебе в самом деле это нужно?» – спросил Юг Галл. «Отчаянно! – ответил Рудольф. – Я должен финансировать мой остров».

Джейн Херманн и Шандор Горлински были в числе тех, кто «умолял его не делать этого», но Рудольф убедил себя в том, что с той командой, которая его окружала, он может руководить балетной труппой Парижской оперы из Америки. Шоплен вспоминает, как он часто руководил в прошлом по телефону: «Тридцатиминутные беседы каждый день в 2 часа ночи… Властность не позволяла Рудольфу скрываться от ответственности». Это подтверждает Пат Руан. «Когда он был в отъезде, мы всегда точно знали, где он – он не исчезал с карты. Он оставлял свое расписание; его всегда можно было найти».

Вполне понятно, что Берже хотел, чтобы директор всегда находился рядом. Помимо того, пока шли переговоры, Рудольф демонстрировал то, что Марио Буа называет «почти самоубийственными» выходками. В одном случае он не явился на пресс-конференцию («У меня нет контракта, – сказал он Буа, – так почему ты хочешь, чтобы я приходил и болтал языком?»); в другой раз он запретил Жану-Иву Лормо танцевать Принца в «Спящей красавице». «Берже пришел в ярость. Он добавил еще одно условие: подбор исполнителей в балеты Нуреева, кроме премьеры, зависит от Оперы. Но для Рудольфа немыслимо было лишиться власти над распределением ролей в собственных постановках».

11 июля Берже написал Рудольфу письмо с предупреждением. Оно, как он настаивал, исходило не от президента, но от «друга с двадцатипятилетним стажем, который бесконечно любит тебя и восхищается тобой». Тем не менее тон письма был высокомерным и снисходительным: «Все хотят уважать тебя, но за это ты должен быть достойным уважения. Твои многочисленные недостойные поступки, выражения и жесты просто не соответствуют твоему уровню… Теперь все зависит от тебя: либо ты готов стать таким директором балетной труппы, о котором я говорю, или считаешь, что твое прошлое поведение было правильным… [Если так,] тогда будет лучше посмотреть правде в глаза и найти лучшее решение для тебя и для Оперы… Не забывай, что я твой друг, я восхищаюсь тобой и люблю тебя и продолжу любить тебя, невзирая на все, что может произойти».

Рудольф возмутился; он говорил своим настоящим друзьям, что он получил от Берже «ужасно грубое письмо» (как описала его Марго) и определенно собрался уходить. «Ему, возможно, и будет лучше без них, – написала она Мод, – но они никогда не найдут другого, который способен сделать и половину того, что сделал он».

Пропасть, которая существовала между Рудольфом и молодыми звездами Оперы, раскрылась, когда один Шарль Жюд тем летом присоединился к гастролям «Нуреева и друзей» по Мексике. Впрочем, это было неудивительно, так как главной целью гастролей было дать Кеннету Гриву новые возможности показать себя. Рудольф отобрал его на главную роль в балете Бурнонвиля «Праздник цветов в Дженцано» (в версии Эрика Бруна) – «очень трудная версия с большим количеством элементов», – как будто хотел вызвать в воображении образы того танцовщика, которого он когда-то боготворил. Он часто говорил Кеннету, как тот напоминает ему Эрика. «Он говорил что-то вроде: «Твой акцент, когда ты сказал это, звучал совсем как у него», и они часами обсуждали Бурнонвиля и Стэнли Уильямса. «Впервые после Эрика Рудольф влюбился, – говорит Луиджи. – Он возвращался к началу своей жизни. Как будто замыкал круг».

Но хотя навязывание Кеннета балетной труппе Парижской оперы считалось его единственным откровенно непрофессиональным шагом, то была не совсем иррациональная любовь с первого взгляда, какой она казалась. «Он видел в датской школе все, что он обожал в Эрике Бруне. И он хотел передать это мальчикам в Опере», – говорит Элизабет Платель, балерина, которая, как считал Рудольф, больше всех выиграет, если получит в партнеры этого молодого колосса. («Он всегда говорил мне, что я гигант».) Но, хотя она понимала, что директор следует примеру Баланчина, который привез еще одного датчанина, похожего на Аполлона, Питера Мартинса, для Сюзанны Фаррелл, Платель по-прежнему утверждает, что его решение было предвзятым. «Кеннет был красавчиком, да, но он не был готов. «Прими его в труппу, – говорила я Рудольфу. – Пусть сдаст один экзамен; один год в кордебалете; заставь его работать с нами». Флемминг Флиндт с ней соглашается: «Если вы знаете, как работает балетная труппа Парижской оперы, Рудольф шел совершенно вразрез установившейся практике и вел себя глупо. Нельзя привезти 19-летнего иностранца и сделать его звездой! Даже думать о таком нельзя. Это из ряда вон. Если бы он взял Грива на второго танцовщика на пару лет, потом он стал бы первым танцовщиком…» Но Рудольф, как теперь понимает Платель, боролся со временем. «Он спешил. Он думал, что у него, может быть, не будет еще одного года». 15 сентября 1989 г. танцоры Оперы направили письмо генеральному администратору, в котором угрожали забастовкой, если Кеннет Грив будет танцевать в новом сезоне. Рудольф считал, что инициатором письма стала Элизабет Платель, «и весь тот год он не здоровался со мной». Огорченный хаосом, который возникал из-за него, Кеннет умолял Рудольфа отступиться. «Просто забудь, – говорил ему я. – Я пойду еще куда-нибудь», но Рудольф был непримирим. «Дело не в тебе, а во мне, – говорил он. – Они не имеют права указывать мне, как руководить труппой».

И снова он невольно подражал Дягилеву, человеку, чья власть была настолько абсолютной, что он мог протащить 18-летнего, не до конца сформировавшегося Леонида Мясина к Михаилу Фокину, настояв, чтобы Мясин танцевал главную партию в новом балете Фокина. Именно в Московской опере импресарио, который еще горевал после ухода Нижинского, заметил обаятельного и красивого статиста и решил, что тот должен стать звездой в новом балете Фокина «Легенда об Иосифе». После прослушивания Дягилев повел мальчика прямиком в Эрмитаж, «а оттуда, видимо, в постель. Образование Мясина началось». Сам Кеннет вспоминает, как однажды спросил Рудольфа: «Ты в самом деле думаешь, что я умею танцевать, или тебя интересует только мой зад?» – «Он ответил: «Если и интересует, его я получить не могу». За ответные услуги или без них, Рудольф решил так же усердно формировать своего протеже. Он начал показывать ему картины в Лувре, покупал ему книги («Госпожу Бовари», «Гамлета», «Лекции по литературе» Набокова) и возил его в Венецию, которую так обожал Дягилев. Позже тем же летом он привез Кеннета на остров Мясина.

По два часа каждый день они вдвоем работали в студии на башне; Рудольф взрывался от гнева, если Кеннет жаловался на усталость.

«Что такое усталость? – говорил он. – Ты должен работать несмотря на усталость». Но физически я не мог справиться с тем, что он от меня требовал. Возможно, он считал это ленью, но тогда я не знал, как найти в себе то, что нужно. Меня требовалось подталкивать. Он знал: когда он стоит рядом и заставляет, у меня все получается. Он пытался придать мне свой драйв, но я не обладаю этим качеством в такой же мере, как он. Полнейшая концентрация! Как мне ни хотелось стать таким же, я не такой. Но часы, которые мы проводили в студии наедине, были чудесными. Я его бесил, но одновременно и возбуждал. Потому что, когда ему все же удавалось добиться от меня, когда я, наконец, собирался и выполнял все, что нужно, его лицо загоралось лучезарной улыбкой. Он оказывался на небесах! Поэтому все было двояким: я принимал от него все эти перлы, но взамен я делал его счастливым – возвращал ему жизнь в радости или радость жизни, можно сказать как угодно».

Рудольфу нравилось и то, что Кеннет был необычно практичным: он получал удовольствие, ремонтируя машины, дома, «держа в руках камни». «Ты такой умный, – говорил Рудольф. – Почини это, почини для меня!» Желая получить благословение Марго – как было с Сильви – Рудольф как-то позвонил ей в Техас, встав на скалу, чтобы поймать сигнал мобильного телефона (на острове не было телефонной связи), и сказал: «Ты должна, просто должна поговорить с этим мальчиком!» И когда два танцора, которых он любил больше всего, пытались расслышать друг друга поверх треска помех, Рудольф вертелся рядом с Кеннетом, «как взволнованный ребенок». «Не сомневаюсь, что датский мальчик хорош, раз так думает Рудольф, – писала Марго Мод. – Но при его росте в 6 футов 8 дюймов он, наверное, подходит для баскетбола. [Рост] поможет ему защищаться от танцоров Оперы!» Однако Мод, которая находилась на Ли-Галли в то же время, была убеждена, что именно Кеннет способен оказать Рудольфу такую нужную ему защиту. «Я ужасно боялась, что ему будет больно. Он все больше привязывался к мальчику». Когда Кеннет спросил ее, можно ли поехать на материк, чтобы позвонить своей девушке в Нью-Йорк, Мод убедила его этого не делать. «Я сказала, что это недобрый поступок. Слишком болезненный для Рудольфа». Но, когда она поделилась с Рудольфом своей тревогой, он попытался ее развеселить. «Мод, позволь мне просто радоваться тому, что он рядом. Он такой красивый и такой юный».

В Нью-Йорке Роберт Трейси тоже тревожился из-за того, какую власть над Рудольфом обрел молодой танцовщик. «Он с ума сходил по этому мальчику. Своему новому Эрику». 11 августа у Кеннета был день рождения, и, желая устроить для него вечеринку в «Дакоте», Рудольф попросил Роберта составить список гостей. «Я приглашал молодежь. Ни в коем случае! Рудольфу нужны были люди вроде Алвина Николаиса – по сути, множество старых гомиков». Рудольф до абсурда ревновал Кеннета к его лучшему другу в Нью-Йорке, молодому греку, и в тот вечер, когда Кеннет пошел на вечеринку в его квартире, он не скрывал огорчения. «Когда я вернулся в ту ночь, он был очень мил: сказал: «Прости, я понимаю, что тебе нужно дать пространство». А я ответил ему: «Рудольф, ты говоришь так, будто мы пара. Ты ведь понимаешь, что все не так». Отношения Кеннета с его нью-йоркской девушкой близились к завершению, потому что он познакомился с другой, но Рудольф не желал об этом слышать. Вместо этого, возможно, думая о том, как Ротбарт губит любовь Зигфрида к Одетте, сексуально ослепляя его Одиллией, Рудольф, который как-то ночью вызвал для себя проститутку, с невинным видом спросил: «Хочешь, я и тебе кого-нибудь вызову?»

По словам Кеннета, Рудольф ни разу не упомянул о том, что у него СПИД. «Но много раз намекал на это. Помню, как он говорил: «Не знаю, сколько мне еще осталось, и хочу, чтобы мой остров был закончен». А иногда казалось, будто он косвенно кричит мне: «Я очень болен. Будь осторожен!» Один такой случай произошел, когда он увидел, что Кеннет собирается выпить воду из его бутылки. Он выхватил бутылку, отрезав: «Мы ведь не знаем. Так?» Так же озабоченно он вел себя на репетиции с Пат Руан. Шпилька танцовщицы поцарапала ему нос, и, когда Пат вытерла его пальцем, он воскликнул: «Знаменитая капля крови!» Рудольф немедленно попросил ее зайти к нему в гримерку. «Вымой руки, пожалуйста», – тихо попросил он. И я все поняла». «Ах, Рудольф…» – начала она, но он ее прервал: «Молчи! Больше не о чем говорить». И все же бывали времена, когда он оказывался поразительно невежественным в том, что касалось риска заражения. Например, он предложил Шарлю Жюду смешать их сперму в пробирке, чтобы подарить его жене Флоренс идеального ребенка. «Он хотел мальчика с моим телом и своей головой». Рудольф дошел до того, что консультировался по этому вопросу с Мишелем Канеси. «Хорошо ли мне завести детей?» – спросил он однажды. «Невозможно», – ответил Канеси. «Ладно, забудь».

В то время Уоллес уже несколько месяцев посылал Мод вырезки из американских газет о новейших методах лечения ВИЧ, «надеясь, что она передаст их Рудольфу, они проникнут к нему в сознание и он позаботится о себе». Тогда больше всего говорили об антивирусном препарате АЗТ (азидотимизин), и Рудольф попросил Мишеля Канеси вводить его ему. Поскольку уже было известно о тяжелых побочных эффектах (в том числе мышечная атрофия и почечные заболевания), Канеси, естественно, не хотелось выписывать ему такой препарат. «Я беспокоился, что он повлияет на способность Рудольфа танцевать, но он разозлился на меня и потребовал дать ему лекарство». Однако после начала курса Рудольф перестал принимать лекарство, как только у него появилось значительное улучшение. «Он как будто не понимал, что это лекарство ему придется принимать регулярно, – говорит Уоллес. – Он терпеть не мог какие бы то ни было лекарства. Он верил в то, что токсины выходят с потом, как после спиртного, так и при болезни». Рудольфа, который тогда жил в «Дакоте», настораживали и алармистские взгляды на СПИД Роберта Трейси. Трейси принадлежал к числу тех, кто верил, что болезнь – своего рода химическое оружие, созданное для того, чтобы уничтожить сексуальные меньшинства, и его злили попытки медицинского сообщества распределять АЗТ. «В 1950-х его запретили из-за его чрезмерной токсичности».

Рудольф приехал в Нью-Йорк, чтобы начать репетиции мюзикла «Король и я». Этой ролью его искушали десять лет назад – «все танцовщики мечтают оказаться на Бродвее», – но тогда он отказался от нее, так как считал, что она помешает ему танцевать. Незадолго до того он встроил старый орган в стену своих апартаментов в «Дакоте» и начал дома брать уроки пения. Педагог по вокалу Дон Пиппин учил его гаммам и арпеджио в попытке «переключить с карканья». Когда он исполнял йодль «Я, я, я, я…» на мотив «О, какое прекрасное утро», Рудольф покатывался со смеху, и все же он чувствовал, что Пиппину «как-то удается произвести какое-то подобие пения». Кроме того, Рудольф консультировался с Барышниковым, который тогда исполнял драматическую роль в бродвейском спектакле «Метаморфозы». Он хотел узнать, «сколько недель я репетировал, как учил текст, что я чувствую от одного спектакля до другого».

В свое время Полин Кел в отзыве на «Валентино» отметила сходство Рудольфа с Юлом Бриннером – «высокие скулы, надменное выражение лица и складка полных губ».

Но хотя некоторые его знаменитые манеры были намеренными (поза с широко расставленными ногами и руками на бедрах, например), Рудольф уверял, что пытается подражать вовсе не Юлу Бриннеру, а королю Сиама. «Король похож на меня, – говорил он Линде Мейбердик. – Он любит абсолютную власть и контроль. Он сгорает от желания научиться всему».

Так как хореографом спектакля был Джером Роббинс, Рудольф решил, что роль дастся ему легко, – «Танец в балете и мюзикле очень похож; и там и там все зависит от музыки. Музыка означает фразировку», – но на самом деле он сильно недооценивал требования, выдвигаемые музыкальной комедией: его почерк оказался застенчиво игривым, а пел он настолько неумело, что вызвал смешки. «Скажем, он с этим справился», – говорит Роберт Гейбл. «Но выглядел он неважно, и знал об этом, – соглашается Уоллес. – Ему следовало отнестись ко всему серьезнее. Но ему казалось, что в мюзикле можно не привлекать все свои таланты и силы, и он не получил от этого никакого удовлетворения».

Что было совсем неудивительно: Рудольф был гениальным педагогом, а не учеником «с тупыми ногами». Почти не сосредотачиваясь на том, что происходило на сцене, каждый свободный миг он проводил либо на телефоне, когда звонил в Оперу, либо тренируя Кеннета Грива. «Мы сделаем из тебя двухметрового блондина Базилио», – обещал он, убедив Полякова поставить его версию «Дон Кихота». В то время как мюзикл «Король и я» шел в Торонто, Рудольф попросил Карен Кейн репетировать с Кеннетом, надеясь, что она будет с ним выступать. «Он разозлился на меня, когда я сказала, что не смогу поехать во Флоренцию». Считая своего молодого партнера способным, но еще слишком неопытным, Карен с удивлением увидела, «как влюблен» Рудольф. Линда Мейбердик испытывала те же чувства.

«На диване в нашем доме он был трогательным; он трогал и целовал Кеннета – мы еще никогда не видели, чтобы он вел себя настолько демонстративно. Он был влюблен по уши. А судя по тому, как парень откликался, мы решили, что он гей; он играл на чувствах Рудольфа, как на скрипке. Из-за этого Билл, мой муж, так злился, что как-то отвел Кеннета в сторону и сказал: «Слушай, либо брось это, либо уходи».

Подобно большинству танцовщиков, Кеннет был довольно раскованным и не стыдился физической близости – например, мог потереть Рудольфу спину в душе или делать ему массаж головы. «Но я видел, как это его мучило». Наконец Рудольф не выдержал. Они были в русском цирке с Мейбердиками, а потом ужинали в номере отеля звезды, где пробыли до пяти утра. Именно там, после того как Линда и Билл ушли, Рудольф лег в кровать к Кеннету «и набросился на него». На следующий день, встревоженная словами Карен Кейн о том, что Кеннет решил уехать, Линда позвонила Рудольфу и пригласила его на семейный ужин. «Не знаю. Я не очень хорошая компания», – отнекивался он, но позволил себя уговорить. «И кто же появился с Рудольфом, как не Кеннет! И мы подумали: «Отлично, наверное, у них все наладилось». Однако на следующий вечер в антракте Рудольф позвонил и спросил, не могут ли они поужинать с ним после спектакля. «Потому что на этот раз Кеннет действительно ушел».

Однако через месяц Кеннет снова был на гастролях с Рудольфом. Рудольф позвонил Мари-Кристин Муи, которая ушла из Парижской оперы и поступила в труппу «Бостонский балет», и сказал: «Я скоро приеду в Бостон с Кеннетом Гривом. Ты сможешь стать его партнершей в «Дон Кихоте»?» Ему всегда нравилась ее Китри; он приглашал ее исполнять эту роль в ряде гастролей «Нуреева и друзей», а теперь он понял, что при ее росте в 5 футов 7 дюймов (около 170 сантиметров) она будет идеальной партнершей для Кеннета. Помня его студентом в классе Стэнли Уильямса и думая в то время, что он талантлив, но еще не готов, Мари-Кристин не без тревоги согласилась помочь. Но на первой репетиции она едва узнала Кеннета. «Меня поразило то, что сделал Рудольф; должно быть, он проделал невероятную работу! Уровень его техники был настолько высок, что я невольно гадала, из-за чего Парижская опера подняла такой шум». Зато личные отношения учителя и ученика еще больше ухудшились. Они подрались в номере отеля; кто-то из них толкнул другого и разбил телевизор. Во втором инциденте принимала непосредственное участие Мари-Кристин.

«Мы репетировали поддержку за кулисами; поддержка сорвалась. И пока мы стояли, обнимая друг друга и смеясь, я вдруг увидела, как к нам очень быстро подходит Рудольф. Он с силой дал Кеннету пощечину, сказав: «Как ты смеешь!» Я понятия не имела, что происходит. «Нет, нет, – сказала я Рудольфу. – Он молодец. Он очень хороший партнер». Но Кеннет очень расстроился и позже объяснил мне, в чем дело. Он сказал: «Я уважаю Рудольфа, я всем ему обязан. Но он хочет большего, а я не могу ему этого дать».

Потом Рудольф позвонил Луиджи. «Почему бы тебе не приехать в Бостон? – предложил он. – Ты мне нужен». Узнав, что он нужен в роли посредника, Луиджи вызвался повести Кеннета в ресторан и замолвить слово за Рудольфа. «Ты ведь знаешь, что Рудольф в тебя влюблен. Ему нужно кому-то посвятить свою жизнь, и он хочет тебе помочь». Кеннет снова объяснил, что он не может дать Рудольфу «другого», ожидая, что гетеросексуальный Луиджи его поймет. И позже, когда они вместе были во Флоренции, он умолял Луиджи не говорить Рудольфу, что с ним приехала его новая подружка, тоже танцовщица. «Но между Рудольфом и мной было очень большое чувство. Он был моим братом. Поэтому я сказал Кеннету, что ему нужно перестать играть». Но это была не игра. Вскоре та танцовщица станет женой Кеннета и матерью его первенца.

Когда Нижинский совершил непростительный грех и женился, Дягилев отомстил, уволив его. Рудольф, наоборот, продолжал искать новые возможности для своего протеже. «Он страстно стремился к тому, чтобы мальчик был счастлив», – говорит Роберт Денверс, тогда директор труппы во Фландрии.

«Тогда я единственный раз видел, что Рудольф ради кого-то готов все перевернуть. Он позвонил мне и сказал: «Пожалуйста, прими Кеннета, он красивый – он такой, он сякой». Он действовал очень напористо и звонил мне без конца. Так что, учитывая способности Кеннета и его красоту, я принял его в труппу, но выяснил, что он начисто лишен честолюбия. Мы поставили на него «Камелот», и в день премьеры перед самым спектаклем он ходил за покупками и вернулся с камерой. Он был туристом, который несерьезно относился к своей карьере».

Но вера Рудольфа в Кеннета оказалась вполне обоснованной. Сделав себе имя как международный приглашенный артист – он добился большой известности в паре с великолепной амазонкой «Королевского балета» Зинаидой Яновской, – сегодня, в тридцать девять лет, Кеннет утвердился как хореограф и наставник. Его, как и Рудольфа, Ричард Аведон фотографировал, когда он танцевал голым. Фотографа поразила его физическая красота. Он называл его «богом, нордическим богом». Но если он и не достиг положения суперзвезды, на что рассчитывал его наставник, все потому, как уверяет Кеннет, что он предпочел «более нормальную жизнь» (женившись во второй раз, сейчас он отец троих детей). Рудольф всегда говорил, что может различить в танцовщике ауру любви к семейной жизни. «Это видно на сцене. Смотришь и видишь, что у него или у нее есть семья, дети, домик в деревне, куда он ездит каждую пятницу. Балет не может быть такой же работой, как работа в конторе. Он означает все». И Кеннет признает, что, если бы Рудольф не заставил его, у него бы не было дополнительного измерения, способности отдавать себя до такой степени, когда все остальное перестает существовать. «Рудольф дал мне возможность, выбор, но я хотел и семью. И в конце концов мне кажется, что я взял лучшее из обоих областей».

Осенью 1989 г., когда турне «Король и я» переместилось на запад, так как на Бродвее не было заключено контрактов, Рудольф возместил разочарование тем, что шел в ногу с кассовыми сборами. «Почти каждый день он проверял, как у них идут дела, чтобы его, не дай бог, не обманули с процентами». Друзья послушно проезжали большие расстояния, чтобы посмотреть шоу. Лео Ахонен, который в Вагановском училище жил в одной комнате с Рудольфом, приехал вместе со своей женой-танцовщицей, Сойли Арвола, из Техаса в Тампу. Благодарный за слова похвалы («Он так хорошо умирал»), Рудольф попросил Лео передать Марго, что ему очень понравилось, так как кто-то прислал ей негативные отзывы. Проведя Хеллоуин с Уайетами во время выступлений в Уилмингтоне, Рудольф, казалось, пребывал в хорошем настроении, хотя Филлис сделала ему выговор, заметив, что он делает балетные упражнения вместо того, чтобы петь гаммы. «Они устроили большую шумиху вокруг его пения». Лиз Робертсон, игравшая вместе с Рудольфом, как могла старалась ему помочь – «Она вела себя с ним замечательно», – но безуспешно. Уайетам было «больно смотреть» на игру Рудольфа, как и Мод и Уоллесу, которые тоже посмотрели шоу в Уилмингтоне. «Он не спросил нас, что мы думаем, а мы не сказали».

Почти ежедневно Рудольф звонил Марио Буа, чтобы выяснить, как идут переговоры в Опере, «надеясь, что он настоит на своем». Мод изо всех сил убеждала его бросить шоу и вернуться в Париж. Она совершенно справедливо заметила, что Пьер Берже надолго там не задержится. Так как «Опера Бастилия» теряла миллионы долларов в год, было очевидно, что, как только правые вернутся к власти, выберут нового президента. Берже считали «некомпетентным на административном и еще менее компетентном на художественном уровне», и в число музыкальных титанов, которые отказали Опере в поддержке, входили не только Пьер Буле, но и Герберт фон Караян, Зубин Мета и Георг Шолти. «Рудольф, – сказала Мод, – по-моему, тебе нужно вернуться». Но он ответил: «Художественный директор может быть только один. Если я не буду полностью распоряжаться, я не соглашусь. Хочешь, чтобы я поехал, если я буду несчастлив?» Конечно, мне пришлось ответить «нет».

Также обнаружив, что его авторитет подорван, Барышников в сентябре прервал контракт с «Американским театром балета». Джейн Херманн назначили временно исполняющей обязанности директора; она заменила помощника Миши Чарльза Франса, который болел и на год взял отпуск. Естественно, Рудольф ожидал, что его пригласят на этот пост. «Мое имя предлагалось повсюду… оно было у всех на устах». Когда он понял, что в конце концов его кандидатура на этот пост не рассматривается, он начал организовывать себе поддержку довольно извилистым образом. Так, он просил Джона Тараса посоветовать правлению назначить на этот пост Марго. «Он всегда думал, что ему хочется руководить балетной труппой вместе с ней, – говорит Мод. – Потому что она была дипломатом, а он нет». Но, как Рудольф прекрасно понимал, Марго была не в той форме, чтобы руководить балетной труппой. После того как у нее диагностировали последнюю стадию рака, она получала лечение в Хьюстоне и с августа перенесла две большие операции.

«Я уволила Тараса, – говорит Херманн, – и тогда Рудольф стал еще своенравнее. В конечном счете он думал, что я должна отдать ему АТБ». Но правление не только не хотело еще одного русского на руководящем посту. Рудольф, по словам Херманн, не подумал, насколько труднее руководить труппой в Америке, особенно такой, у которой имелся 5,5-миллионный долг. «У нас не было денег. Я и сама не хотела браться за такую работу, и ни один хороший художественный руководитель не принял бы труппу на таких условиях. Со стороны Рудольфа имела место огромная иллюзия. Плюс то, что невозможно привести на руководящий пост человека, больного СПИДом».

У него появилась еще одна идея. Когда его спросили, может ли он представить себя в 60-летнем возрасте во главе Кировского театра, Рудольф без колебаний ответил: «Могу. Отношения с Кировским балетом – особенная вещь. Их не уничтожишь. И Баланчин не мог. Уверен, ни у одного танцора Большого театра нет таких связей, таких чувств. Ты скован на всю жизнь». Он уже восстановил связь с тогдашним директором труппы, Олегом Виноградовым, своим ровесником и соучеником по Вагановскому училищу, которого Рудольф еще в 1988 г. просил поставить его «Пакиту» в Париже. А в начале 1989 г., услышав, что Наталью Макарову пригласили выступать с Кировским балетом, он позвонил Виноградову и сказал, что хотел бы последовать по ее стопам. «Так приезжай и танцуй», – предложил директор, и они договорились позже условиться насчет дат. Поездка Рудольфа состоялась всего через неделю после разрушения Берлинской стены 6 ноября; он считал это знаком того, что все каким-то образом предрешено. «Я уехал из СССР, когда начинали строить Берлинскую стену, а вернулся, когда ее снесли, – символично, правда?»

В Ленинград Рудольф приехал в своих фирменных шарфе Миссони и шотландском берете. Его сопровождали Дус, Луиджи и Филлис Уайет, а также ряд международных репортеров и американская телевизионная группа. Первым его приветствовала Тамара Закржевская, которая все гадала, когда ей удалось пройти мимо охранников в форме, узнает ли ее Рудольф. «Что ж, хоть Тамара пришла», – улыбнулся он, и они обнялись, а их окружили типичные бабушки в шерстяных шапках, которые совали ему букеты растрепанных гвоздик. Это были его ленинградские поклонницы тридцатилетней давности – хорошенькие, пухленькие, улыбчивые девушки, чья страсть к «мальчишке» была настолько сильной, что одна из них из ревности набросилась на Тамару. Рудольфу они «казались людьми, вышедшими из ГУЛАГа. Странные, вытертые, неухоженные старики, как в каком-то научно-фантастическом фильме… Они нагоняли тоску». Однако для поклонников, несмотря на многочисленные легенды и слухи о его причудливом образе жизни[199], «он по-прежнему оставался нашим Рудиком».

Тамара вспоминает, как удивилась, что в аэропорт не приехал никто из Театра имени Кирова, хотя, по совпадению, примерно в то же время на другой рейс приехал Виноградов. «Он слегка поклонился Рудольфу, произнес пару слов и ушел». Причиной такой небрежности директора, по ее мнению, была зависть и комплекс неполноценности, зародившийся еще в их студенческие времена, когда Рудольфа пригласили в Кировский театр солистом, а Виноградов поехал в Новосибирск, где поступил в кордебалет. «Рудольф был звездой, а он – неудачником. Шли годы, Виноградов стал художественным директором Кировского театра, и Рудольф просит его об услуге: всплыли все юношеские комплексы. Были не ельцинские времена, и он очень боялся, что Рудольф, который был директором Гранд-опера, получит приглашение от нашего министерства культуры возглавить театр».

Если это и было конечной целью Рудольфа, то непосредственные цели были не столь амбициозными: «У него было одно намерение: договориться, чтобы в Кировском поставили его «Золушку». Но, поскольку именно этот балет стал первым крупным произведением Виноградова как хореографа, он дал понять, что «есть много версий лучше, чем версия Рудольфа – моя, например». Рудольф возмутился. «Этот придурок отказывается позволить мне ее поставить!» – взорвался он при Тамаре, рассказав заодно, как Виноградов пытался сорвать его приезд. Он хотел исполнить «Шинель», но Виноградов настоял: «Либо «Сильфида», «Жизель», либо ничего». Рудольфу показалось, что Виноградов хочет опозорить и «похоронить» его. Хотя он понимал, что зрители едва ли восторженно встретят 51-летнего Альберта, которого они запомнили гениальным «мальчишкой-хулиганом», у Рудольфа не оставалось другого выхода, и он выбрал балет Бурнонвиля. Ваганова, ученица Кристиана Йоханссона, внедрила элементы датской техники в свою систему подготовки (и «Сильфиду» исполняли в Кировском театре с 1981 г.), и все же Рудольф понимал, что все, чему он научился у Эрика и Стэнли Уильямса, сдует пыль с того, что многие русские танцовщики считали музейным экспонатом.

Для Рудольфа самыми яркими признаками гласности в Ленинграде стали фотографии его самого, Макаровой и Барышникова, которые висели в музее Вагановой вместе с другими кумирами истории балета. Звезда-невозвращенец устроил пышное возвращение: он шагал во главе толпы репортеров и операторов, время от времени останавливаясь и раздавая автографы. Вскоре его властность сменилась неподдельной теплотой, когда он заметил Наталию Дудинскую, превратившуюся в миниатюрную старушку в плохом парике и с размазанной помадой. «Здравствуйте, мадам!» – просиял он, крепко обняв ее. Позже, навещая 100-летнюю Анну Удальцову и держа ее дрожащую руку, Рудольф обрадовался и растрогался, когда его педагог радостно кричала: «Ой, ой, ой!» – когда он напоминал, как она угощала его огурцами, маринованными в меду, и грибами. «Больше всего я беспокоюсь, – сказала она, – как укрепить твою силу, потому что ты так тяжело работал.

Других приходилось заставлять работать, а тебя приходилось удерживать». (Он, правда, говорил друзьям, что, когда она дразнила его «грязным татарчонком», каким он был когда-то, ему показалось, будто ему дали пощечину, – правда, он, по своему обыкновению, выразился матерно.)

В театре «с теми же самыми бабушками, которые сидели у каждого выхода», он заметил, какое все обшарпанное. «Ничего не изменилось, и людей там я нашел на том же уровне, на каком они были тридцать лет назад». Но именно это он собирался исправить. Когда Макарова приехала в Ленинград, она не только подарила свой костюм и туфли музею; она очаровала всех в театре, раздавая подарки и сувениры. Рудольф «не привез ничего», хотя считал, что его визит гораздо больше обогащает театр с точки зрения балета: «Сначала увезти все отсюда на Запад и только потом вернуть все, что только можно, в Россию».

В желтых сабо и шерстяном многослойном халате Рудольф проследовал в студию, где его ждала элегантно одетая Нинель Кургапкина, чтобы начать первую репетицию. Он по-прежнему обращался к ней официально, на «вы», и все же они поменялись ролями, и, когда Рудольф разогрелся, исполнив многочисленные батман тандю Стэнли Уильямса, Нинель склонилась к станку и стала слушать, как он разъясняет азы не знакомого ей метода. Когда он повернулся лицом в другую сторону, она окинула его профессиональным взглядом с головы до ног. Хотя в основном она получила возможность вспомнить прошлое, хихикая, когда вспомнила один особенно возмутительный случай его юношеской надменности. Стоявшая у противоположной стены Жанна Аюпова, которая должна была исполнять роль Сильфа, смотрела на него в зеркало. Он снял матерчатую шапочку – вспотевшие редеющие волосы прилипли к голове. Прекратив сольную партию на середине, он рухнул на стул, но, когда молодая балерина начала танцевать, он инстинктивно овладел собой, чтобы показать ей, как надо исполнять пор-де-бра.

На последовавшей затем репетиции, на которой присутствовала Тамара, он четыре раза останавливался, чтобы, измученный, вытянуться на полу. Это само по себе было огорчительно, но она не могла понять, почему, хотя он привез в Россию свой «роскошный костюм», Рудольф настоял на том, чтобы перемерить «целую кучу гнилых старых тряпок», которые он обнаружил в одной из гримерных. «Я сидела рядом с критиком, который никогда не видел, как он танцует. Он воскликнул: «Что же это такое? Не может быть, чтобы это был великий Нуреев!» «Никто не хотел воспринимать всерьез тот образ, который напустил на себя Нуреев, – написала Инна Скляревская. – Нас оставили в надежде, что на спектакле на следующий день произойдет какое-то чудесное превращение». Однако на генеральной репетиции Рудольф почувствовал, как что-то щелкнуло. Он приехал в Ленинград с травмой стопы; теперь же он растянул икроножную мышцу на другой ноге. Вместо того чтобы отменить спектакль, он решил «показать стиль школы Марго Фонтейн… Если можешь стоять, можешь что-то сымпровизировать», хотя Нинель вспоминает, до какой степени он колебался, выходить на сцену или нет. «Я ничего не могу вам посоветовать, – сказала ему она. – Такое решение вы должны принять сами». Зато Тамара, знавшая, что Рудольф в прошлом очень ценил ее откровенность, заставила себя позвонить к нему в отель и заставить перенести спектакль.

«Рудик, ты хорошо себя чувствуешь?» – «Да, а что? Я чувствую себя прекрасно». – «Правда? Мне показалось, у тебя что-то со стопой». – «Со стопой у меня все нормально». – «Ты в самом деле собираешься выйти на сцену в этих старых костюмах? Это просто смешно». – «Тебе они не нравятся? Что ж, придется потерпеть». – «Рудик, ты знаешь, я много терпела…» – И я бросила трубку. Больше мы не разговаривали. Я не знала, что он болен – если бы знала, ни за что не позвонила бы».

Габриэла Комлева тоже высказалась начистоту. «Я сказала: «Почему ты так поступаешь? Не с этого надо начинать». – «Ты не понимаешь, – пылко возразил Рудольф. – Я должен танцевать на этой сцене!» Он как будто верил, что сцена Кировского театра обладает чудодейственной силой, силой, способной вернуть его в прежнюю форму, до грехопадения. «Эта сцена священна». «Я как будто совершил духовное паломничество… Это своего рода очищение» (он испытывал такой подъем, что даже попросил сфотографировать себя на голых досках сцены, а танцевать в старых костюмах он хотел только потому, что это были костюмы Кировского театра). «Все время на Западе я хотел танцевать в России, – признался он Нинель, а в интервью тележурналисту по возвращении он сказал, что теперь его мечта сбылась. «Я описал полный круг. Круг замкнулся».

По сравнению с недавней формой Рудольфа, его представление, которое записывали представители канала CBS, выглядит на удивление совершенным. Он снова, несмотря на две травмы, доказал, что еще может делать двойные туры на обе стороны, а его владение техникой Бурнонвиля казалось «блестящим». Ушла утонченность, которую он приобрел на Западе; его сгорбленные плечи и жесткие, болтающиеся руки, как ни странно, напоминали его студенческое выступление в «Корсаре». Но, хотя большинство поклонников видели лишь «отдельные намеки» на того Рудика, которого они запомнили, Фаина Рокхинд, его горячая поклонница с прежних времен, увидела намного больше. «Я по сей день спорю из-за него. Я сидела во втором ряду, и он танцевал очень хорошо, в том образе, которым он прославился. Меня поразила сцена с ведьмой – столько искреннего гнева и страсти. По-моему, его игра была совершенно фантастической. Он в самом деле танцевал душой. Тогда я еще отчетливее поняла, почему я так его люблю».

Для Тамары контраст оказался слишком болезненным. «Зрители устроили ему овацию за его возвращение. И, может быть, тем переменам в нашей стране, благодаря которым он вернулся. Но я жалела, что мы не можем увидеть, как он исполняет что-то более достойное его, что-то, что показало бы его нам с другой стороны». Прекрасно понимая, что ленинградская публика – самая разборчивая в мире, Рудольф, конечно, понимал, что ему вообще не стоило танцевать. И все же ужас, который ждал его, был достаточно веским поводом для того, чтобы исполнить «своего рода каприз… для себя и ни для кого другого». Надписывая для Филлис Уайет свой снимок в роли Джеймса, который целует руку Сильфа – Аюповой, Рудольф написал: «Милой Филисс, пусть этот ужасный момент за несколько лет будет самым приятным воспоминанием».

Глава 20

«Что заставляет жить»

Париж, 10 января 1990 г. «Рудольф уходит, – пишет Марио Буа в дневнике. – Девять месяцев переговоров – и все напрасно». Но дело еще не было закончено. Пьер Берже предлагал Рудольфу пост главного хореографа; он получал возможность ставить один новый балет в год и одну восстановленную постановку. Требовалась их встреча. «Только если Нуреев придет ко мне в кабинет». – «Только если Берже придет ко мне», но, поскольку ни один не собирался уступать, ничего не могло быть решено. Потом Рудольф узнал, что его сменит Патрик Дюпон, звезда, который льстил зрителям и в свое время обвинял его в халатности. С 1988 г. Дюпон возглавлял «Балет Нанси». Тем не менее Рудольф считал назначение Дюпона в Оперу пародией, которая угрожает уничтожить все, чего ему удалось достичь. «Он очень милый мальчик. Он очарователен за ужином. Но он не знает классического танца». Однако Берже, который из чувства противоречия назначил вместо Даниэля Баренбойма не такого известного Чон Мён Хуна, хотел, чтобы директор балетной труппы был таким же сговорчивым. «Дюпон станет его дрессированным пуделем». 11 февраля в Сан-Франциско состоялось последнее представление мюзикла «Король и я». Шоу закрывалось из-за едких отзывов и минимальных кассовых сборах. Все, кто видел мюзикл в последнее время, например Дэвид Ричардсон, заместитель художественного директора «Американского театра балета», совершенно не были удивлены. «Я понимал, что Рудольф не относится к мюзиклу с уважением. Он выходил из отеля, когда поднимали занавес, и отрабатывал роль. Исполнение было отвратительным, и, когда мы потом встретились в баре у Жаннет[200], мне удалось как-то обойти это молчанием, но он хотел услышать больше. Мне стало больно, когда я понял, как он ждет одобрения». Верная себе, Джейн Херманн выразилась прямее: «Я сказала ему, что все было ужасно, – так оно и было. Он даже не знал своих реплик». Но это только обострило враждебность Рудольфа по отношению к Джейн, теперь художественному директору АТБ, занявшей пост, который, как он считал, должен был достаться ему; в том, что он не получил пост, он обвинял ее. «Ей духа не хватало, чтобы напрямую поговорить со мной о труппе». Они сидели в ресторане, когда Рудольф, который слишком много пил, принялся нецензурно ругать ее. Она вспоминает тот случай как «ужасную ночь, когда он обзывал меня «еврейской п…». «Горлински предупреждал, чтобы я не принимала Рудольфа слишком близко к сердцу. «Он совершенно не знает жалости», – сказал Шандор и был прав. Он губит твою жизнь, но это потому, что я ему позволила. Мне следовало высвободиться, не подставляться. Но я в самом деле любила Рудольфа».

В ту же ночь, как выяснила Джейн позже, Рудольф узнал, что наследники Хаммерстейна отозвали права на мюзикл «Король и я». И все же она решила, что в тот раз он зашел слишком далеко. «Рядом с Рудольфом не было никого, кто сказал бы: «Что ты делаешь? По отношению к единственной покровительнице, которая доказала тебе свою преданность». Более того, Армен Бали именно так и сказала, когда позже они остались одни, как вспоминает Рудольф: «Она разбирается в делах, а тебя она обожает». Правда, в конце Армен перешла на его сторону, сказав: «Она вдруг оборачивается против него, потому что он ее обругал. Вот чего он не мог понять: почему некоторые настолько чувствительны».

Однако она сама обиделась, когда, приехав в Сан-Франциско, Рудольф предпочел остановиться не у нее, как всегда, а у Жаннет. «Мама не знала, что он болен, и я сказала, что все потому, что у меня есть видеомагнитофон, и он ночью может смотреть свои фильмы. Раньше он стоял голый в ванне, а она мылила ему спину, и они вслух читали Пушкина, но теперь он не хотел, чтобы она видела его таким». Как-то утром, меняя постельное белье, Жаннет заметила под кроватью много рассыпанных таблеток. «Он швырял их туда». Она позвонила Мишелю Канеси, который умолял ее проследить за тем, чтобы он принимал лекарство. «И я стояла над ним, пока он не глотал таблетку. Но ему трудно было глотать. Они были огромные, как лошадиные (позже гей-активисты предположили, что Рудольф не всегда принимал предписанные дозы, «руководствуясь здоровым инстинктом». «Как и десятки тысяч других», – писал Джон Лауритсен, – Нуреева отравили АЗТ»).

Чтобы заполнить пустой рабочий график Рудольфа, Луиджи обещал устроить ему «кругосветные гастроли, где он будет танцевать». Он поспешно организовал то, что потом называли «Прощальными гастролями». Боб Гейбл, поклонник Рудольфа, попал на его спектакль в Вашингтоне, где танцоры выступали «в маленьком зале, даже не в театре». Несмотря на телеграмму Бежара в 1986 г., в которой хореограф «запрещал все и любые спектакли Нуреева», «Песни странствующего подмастерья» были включены в программу, как и «Аполлон», на который также наложили вето наследники Баланчина. «В обоих спектаклях он был ужасен, просто ужасен; он даже «Урок» исполнил плохо – даже старые, привычные вещи оказались теперь за пределами его способностей. Мне трудно было это принять». Но Мод, услышав о «полном провале» турне, сказала: «Ну, тогда не ходите туда и не смотрите на него». Она часто указывала, что некоторые получают удовольствие от того, «что Рудольф может делать такое, на что больше никто не способен: то, как он держится, его интеллигентный подход к роли». Марика Безобразова давно перестала посещать спектакли Нуреева, но и она тоже понимала, почему он не уходит. «С возрастом оттачиваешь эти внутренние чувства, которые гораздо сильнее тела. Рудольф душой чувствовал так сильно, так отчетливо, что ему казалось, что он и есть такое существо, и не видел тот образ, какой видели мы. Вот теперь я пошла бы и посмотрела, как он танцует, но только если бы моя душа видела его душу».

Барышников тоже отнесся к нему сочувственно. «Для него определенно покинуть сцену было равносильно смерти. Как бы он ни танцевал. По крайней мере, так он убивал время, потому что он знал, что время убивает его». Рудольф и сам это признавал. «Когда погаснут огни рампы, я умру. Но завтра я буду танцевать; завтра я получу новую жизнь». Чрезвычайное напряжение – поразительная способность быстро восстанавливаться, которую боксеры называют «стержнем», само по себе было своего рода искуплением. «Как будто с помощью самых напряженных запросов физической сущности боксер – иногда – способен выйти за пределы чисто физических способностей, – пишет Джойс Кэрол Оутс. – Если ему повезет, он может избавиться от своей смертности».

Рудольф был убежден, что он придумал способ продлить свое долголетие на сцене. «Занятия в хорошую теплую погоду. Хороший климат. Не зимой; не на севере. Тогда никаких проблем». Чтобы наслаждаться солнцем круглый год, он купил дом на берегу океана на крошечном карибском острове Сен-Бартельми[201]. Дом с темными деревянными ставнями был простым, как русская дача, – «Никаких картин, никаких статуй, никаких клавикордов» – и стоял вдали от однорядной прибрежной дороги, которая ведет вдоль дикого юго-восточного побережья, вдали от парижских кафе, ресторанов и дизайнерских бутиков Сен-Жана и Густавии. Рудольф купил дом со всей обстановкой, от уродливого пианино с термитами в древесине до покрытой пластиком тростниковой и фанерной мебелью, какую можно найти в дешевом английском мотеле у моря. Джекки Онассис, которая как-то приезжала туда на чай, не оценила приобретения. «Если Рудольф пригласит тебя в гости, откажись», – советовала она общей знакомой, но Рудольф против такого не возражал. «Все мои дома – странные, уединенные места, которые не нравятся светским людям. Они непрезентабельные». Его основным крупным приобретением стал широкий серый помост из плавника, головокружительно выдающийся над скалами, – на самом деле сцена, задником для которой служили тенистые очертания острова Сент-Китс и меняющаяся панорама моря и неба. Под сценой находился маленький грот, и когда ему не удалось добыть разрешение превратить его в спальню, Рудольф заказал платформу размером с матрас, собираясь спать под открытым небом, почти над самым прибоем (следующий владелец нашел свечи в расщелинах между камнями). Однажды он сравнил свои уединенные дома с «волчьими логовами», но он никогда не стремился к такому примитивному существованию. «Как дикий зверь – близко к природе».

В апреле 1990 г., когда дом официально перешел в его собственность, Рудольф поехал туда с Дус, Шарлем Жюдом и Саймоном Робинсоном (Блу), молодым английским бухгалтером, которого он принял на работу в конце гастролей с мюзиклом «Король и я». Высокий, спортивный, не стесняющийся выговаривать боссу за попытки флиртовать с ним время от времени, Блу познакомился с Рудольфом на Сен-Бартельми за полгода до того, когда работал профессиональным матросом на гоночной яхте. (Его опыт «мальчика за все» позже отразится в наблюдательных мемуарах, и забавных, и проницательных, озаглавленных «Год с Рудольфом Нуреевым».) Гуляя по округе босиком, Рудольф позволил себе отдохнуть: он загорал, растянувшись на простыне в цветочек, голый, если не считать женской соломенной шляпы, или пробовал плавать – «всегда голым» – в бурунах прибоя под домом. На расположенный поблизости нудистский пляж Рудольф всегда брал с собой плеер, непроницаемый для воды и песка, который купил ему Блу. «На нем были шляпа, наушники и больше ничего; он слушал симфонии, а сам следил за музыкой по нотам, которые часто сдувало ветром». Но в основном он сидел за пианино, торжественно играя Баха. «Его можно играть в любом темпе, и его музыка не распадается, с какой бы скоростью и как бы плохо ни играть».

Стараясь убедить себя в том, что он может заниматься чем-то еще, «обманом заставить себя поверить, что он не обязан все время находиться на сцене», Рудольф начал всерьез заниматься музыкой. Он утверждает, что спрашивал Герберта фон Караяна, как тому удается оставаться таким энергичным. «Сын мой, – ответил маэстро, – если хочешь жить долго, тебе нужно заканчивать танцевать и дирижировать». Именно фон Караян предложил ему начать с того, чтобы разучить «Сорок восемь прелюдий и фуг» Баха. Так как помогать ему обещали и Леонард Бернстайн (его сосед по «Дакоте»), и Джон Ланчбери, Рудольф не сомневался, что для него еще не поздно сделать поворот в карьере, который позволит ему остаться в мире балета, продолжать зарабатывать большие деньги и путешествовать по всему миру. То, чего ему недоставало в технике, он, как он считал, способен возместить харизмой, такими качествами, как умение руководить и сильная решимость. Как он сказал Блу, «я решил стать дирижером, и я буду дирижером».

В мае 1990 г. наконец состоялась встреча с Берже (на нейтральной территории, у Марио Буа). Чтобы скрепить свои новые отношения с Оперой, Рудольф объявил, что будет ставить «Баядерку». Достать оригинальную партитуру Минкуса не представлялось возможным, но, когда Рудольф был в России, он отыскал оригинал и с помощью Дус сделал пиратские фотокопии, которые она затем контрабандой пронесла через таможню под одеждой. «Баядерку» Рудольф считал шедевром Петипа – единственный полноразмерный русский классический балет, который он всегда хотел принести на Запад. «Без [нее] не было бы «Лебединого озера». А поскольку она стала произведением француза, а на либретто сильно повлияла «Шакунтала» Теофиля Готье, «Баядерка», по его словам, по праву принадлежала Франции. «Я вернул ее на родину». Помимо того, для Рудольфа этот балет стал своего рода притчей, так как в нем воспроизводились его несчастные отношения с балетной труппой Парижской оперы. «История любви, которая плохо кончилась. Это предательство. Совсем как в «Баядерке».

Опера, как он признавался Элизабет Кей, сама не могла решить, до какой степени ей хотелось сохранять с ним связь. «Им нужны мои балеты, но они не хотят, чтобы я был рядом… Они хотят сделать то же, что много лет назад сделал Лифарь с Баланчиным. Его вытолкали. То же самое они сделали с Фокиным. А до того – то же самое с Жюлем Перро». Но, испытав в Париже горечь и неблагодарность – «Никто не умирает от желания изучать мой багаж знаний»… [обучение – ] «черствый хлеб и полная неблагодарность», – за время короткого периода работы с «Королевским балетом» он снова стал тем, кого Моника Мейсон назвала «Рудольфом двадцатилетней давности. Можно было почувствовать, что испытывали по отношению к нему танцовщики. Он был теплым и любящим; он разговаривал с ними, смотрел на них. С нами он был самым бескорыстным, уступчивым человеком. Он так верил в этот вид искусства, что, чем больше людей он мог заразить своей страстью, тем лучше себя чувствовал».

Рудольф поехал туда по случаю гала-представления «Ромео и Джульетты», целью которого был сбор денег для Марго. «Она в самом деле тогда жила очень скудно, – сказал Джон Тули, который, став генеральным директором, в 1980-х гг. не раз помогал балерине финансово. – Однажды она позвонила и сказала, что ей вот-вот урежут медицинскую страховку, но, когда я предложил устроить для нее бенефис, она стала пылко сопротивляться». «Я не могу, просто не могу это принять», – призналась Марго близкому другу, находя бенефис слишком унизительным. Тули, который к тому времени ушел из Ковент-Гардена, придумал, чтобы пожертвовать сбор фонду молодых танцовщиков, проценты от которого пойдут Марго. На это она согласилась, хотя ей по-прежнему не хотелось приезжать самой. «Рудольф, кажется, пытается меня шантажировать, чтобы я приехала на гала-представление 30 мая! – писала она Мод из Панамы. – Мне это будет нелегко, и я еще ничего не решила. Надеюсь, что он в любом случае будет танцевать Меркуцио».

С Сильви Гийем и 27-летним Джонатаном Коупом в роли возлюбленных труппа планировала найти молодого Меркуцио, но Рудольф не только воспринимал как данность то, что танцевать в этой роли будет он, Марго объявила, что «не пускать его танцевать – преступление». (Как однажды сказала Мария Толчиф, «Он по-прежнему оставался ее Ромео. Ее Арманом». И Мод испытывала те же чувства. «Они должны позволить ему станцевать Ромео».) На самом же деле Рудольф терпеть не мог Меркуцио в версии Макмиллана, особенно сцену смерти, – «Она все длится и длится, это неловко», – и вместо того, чтобы репетировать, он остался в постели на Виктория-Роуд.

Зрителям, пришедшим на гала-представление (среди них были принцесса Диана и принцесса Маргарет), казалось совершенно естественным, что Рудольф будет выступать для Марго, «моего милого сердечного друга», но немногие знатоки могли смотреть на сцену. «Душераздирающее зрелище, – вспоминает Моника Мейсон. – Конечно, мы все понимали: то же самое случится и с нами». Стивен Шерифф, стоящий за кулисами, подбадривал исполнителей. «Я старался развеселить его, говоря: «Вперед, Рудольф!» Но он понимал, насколько он ужасен. Он понимал, он понимал».

Не желая никого видеть после спектакля, Рудольф ждал такси у служебного входа, когда к нему подошла Аня Сейнсбери и сказала, что его ищет Марго. «Я ей не нужен», – буркнул он, но Аня сказала, что он ее очень огорчает. «Я просила его остаться, и он остался. Но он был по-настоящему расстроен из-за чего-то». Дело было не только в жалком исполнении – тогда он последний раз вышел на сцену театра Ковент-Гарден, – но вид Марго, чье переливчатое платье от Сен-Лорана не скрывало ни тяжелой болезни, ни истощенности. В Париже, когда они в последний раз ужинали на набережной Вольтера, она была в прекрасной форме, и, сидя с ней рядом, Рудольф явно наслаждался каждой секундой их совместного пребывания. «Он был с ней таким же нежным, – вспоминает Стивен Шерифф, – как и с Мод». Они вспоминали старые дни, и Стивен слышал, как Рудольф сказал: «Ты была балетом». «Нет, – ответила Марго, потянувшись к руке Рудольфа. – Мы были балетом».

Однако теперь Марго, которая не могла ходить без трости, так ослабела, что за ужином накануне Рудольф вынужден был нести ее вверх по лестнице. И хотя в прошлом они всегда приходили друг другу на помощь – «в таких вещах, с которыми невозможно справиться в одиночку, можно справиться только вместе», – ни один из них не признался другому в своей болезни. «Вы две родственные души, – сказала близкая подруга Марго Ана Кристина Альварадо. – Для них почти унижение говорить об этом». Рудольф был потрясен, когда Линн Барбер из The Observer спросила во время интервью, станет ли для него большой потерей смерть балерины. («Такое даже вслух произносить нельзя!» – возмущался он позже при Мод.) Барбер он ответил: «Почему, почему мы должны говорить об этом? Она выглядит очень хорошо, английские врачи дали ей не одну неделю, но она уехала, она перенесла операцию, держится бодро, регулярно проверяется…»

Ему очень хотелось чем-нибудь побаловать Марго – «Ах, поведи ее туда, сюда», – но через несколько недель она вернулась в Хьюстон на лечение, и он лишь мог распоряжаться, чтобы ей переводили деньги, чтобы помочь с оплатой. Жаннет помнит телефонные звонки и «смешной детский рюкзак», который он хотел послать Марго. Романтически напоминая об их «Маргарите и Армане», Рудольф просил поставить в ее палату камелии, но у флориста оказались только орхидеи. Преодолевая страх перед больницами, он несколько раз летал в Хьюстон, хотя никогда не задерживался надолго. «Он не мог видеть Марго такой. Это разбивало ему сердце», – сказала Ана Кристина, живо вспоминая разыгранную им комическую сценку, когда балерина возражала против того, чтобы ей ампутировали ногу.

«Рудольф сказал: «Что плохого в костылях? Ты потеряла одну ногу? У тебя есть другая. Слушайся доктора Бенджамена. Ты должна вести себя хорошо. Эту штуку [он никогда не говорил «рак»] надо вырезать. Терять ногу нетрудно. Будешь скакать». Марго смеется и берет телефон, чтобы поговорить с врачом. «Рудольф считает, это очень хорошо, что мне сделают операцию. Он думает, что после этого я поправлюсь». Рудольф выходит. В коридоре начинает плакать, как ребенок».

И он не мог совладать с собой, когда сознание Марго начало блуждать. Они разговаривали по телефону, когда он находился на острове Сен-Бартельми, но все казалось каким-то бессмысленным. «Рудольф сидел сам не свой от горя. «Я не могу… – сказал он. – Она ушла… Не понимаю, что она говорит, или…» Блу взял у него телефон, и Рудольф зашагал прочь.

В феврале он был на гастролях в Чикаго, когда Дус прислала в отель «Хилтон» факс, написанный от руки на ломаном английском: «Милый Рудольф, Марго ушла, чтобы открыть дверь в рай. Я глубоко встревожена из-за той печали, которую ты должен чувствовать». Балерина умерла 21 февраля – в годовщину их первой «Жизели». Проведя остаток дня в номере, даже не связавшись с Шарлем Жюдом, с которым они должны были, как всегда, вместе пообедать, Рудольф пришел в театр, едва оставив себе время на подготовку. После спектакля Чарльз зашел к нему в гримерку. «Я слышал о Марго. Мне очень жаль». Он посмотрел на меня и сказал только: «C’est la vie». Он болен и знает, что это конец».

В отличие от Марго, которая с приближением конца обрела душевное спокойствие, Рудольф ужасно боялся смерти. Чарльз вспоминает, что на проводившихся по православному обряду похоронах Александра Калюжного, педагога, которого он со временем полюбил, Рудольф старался подальше обойти открытый гроб. «Я вижу, как он покрывается испариной. Он не хочет проходить мимо». То был не гамлетовский страх чего-то после смерти. «Когда ты умер, ты умер, – считал Рудольф. – Финиш! Точка!» – но его парализовала мысль о силе, над которой он не властен. Узнав, что отец Чарльза умер от рака, Рудольф захотел узнать во всех подробностях, как это случилось и много ли он страдал. А когда он узнал, что в соседних с ним апартаментах «Дакоты» умер Леонард Бернстайн, Рудольф немедленно покинул здание. Он не только избегал находиться рядом с трупами, он чувствовал себя обманутым. Как и фон Караян, Бернстайн в свое время говорил: «Дирижеры живут долго, очень долго» – и вот оба маэстро умерли.

В конце февраля 1991 г., когда стояла холодная зима, Рудольф заперся в своей перегретой квартире, и на бодрый вопрос Блу: «Как ты?» – неизменно отвечал: «Еще жив». Наташа Харли ему готовила, Роберт Трейси часто приглашал к нему друзей, и все пытались убедить Рудольфа, что в его жизни ничего не изменилось. (В Париже было не так. По воспоминаниям Жан-Люка Шоплена, «никто в то время не питал к нему почтения. Помню, каким он был жестким; как часто я ходил ужинать с Рудольфом один, потому что больше никто не хотел приходить. Мы сидели вдвоем, только вдвоем, смотрели телевизор и ели что-нибудь, приготовленное Мануэлем».) По словам Виолетт Верди, Роберт хотел «поддержать его в плохие времена, продолжая званые ужины, чтобы Рудольфу казалось, что все еще по-прежнему… и его балет, и его популярность». Но Рудольф не ценил его усилий; он жаловался, что Роберт устраивает ужины и приглашает тех, кого он не хочет видеть, чтобы укрепить собственные связи. Он считал: раз он позволяет «этому говнюку» бесплатно жить в «Дакоте», у него появляется бесплатный социальный секретарь, хранитель дома и переписчик. (Роберт вел для него все нужные ему исследования, а в последнее время отредактировал сборник критических статей Найджела Гослинга «Прогулки по тротуарам». И снова тщетно. «Он скармливал мне отличные кусочки о жизни Шекспира, – признал однажды Рудольф, язвительно добавив: – Но почти все время обманывал».)

Филлис Уайет, одна из немногих приближенных к Нурееву людей, которая любила Роберта, считала, что им «откровенно пользуются». Наташа Харли с ней согласна. «Мне всегда казалось, что Роберт был для него чем-то вроде товара – человек, который позаботится о его квартире. Рудольфу не хотелось никому платить. Даже горничной». В те недели, что они жили в «Дакоте», Блу сказал, что Роберт заметно нервничал. «Когда Рудольф уезжал из Нью-Йорка, Роберт иногда так расстраивался, что мне приходилось уходить и оставлять его одного… Он хотел узнать, что нового у Рудольфа, а Рудольф им больше не интересовался». Уоллес чувствовал примерно то же самое. «Мне казалось, что их отношения еще больше ухудшились. Рудольф тогда как будто только терпел его присутствие, но и только. Я совершенно уверен, что он бы очень обрадовался, если бы Роберт ушел из его жизни». Когда общий друг спросил, не чувствует ли он ответственность за Роберта, Рудольф ответил: «Нисколько. Мы трахались пятнадцать лет назад». На самом деле он тогда так хотел остаться в «Дакоте» один, что даже попросил Тессу Кеннеди передать Роберту: пусть найдет себе другое жилье.

«Рудольф, я не стану такое передавать».

«Прошу тебя, меня от него тошнит. Я больше не могу выносить, что он здесь. По крайней мере, намекни ему».

Так я и сделала, но Роберт не уехал. Все делалось хуже и хуже, потому что Рудольф то и дело срывался».

Причиной для такой срочности было то, что Рудольф решил обосноваться в Нью-Йорке на постоянной основе и весной 1991 г. начал перевозить туда вещи с набережной Вольтера. «Наверное, я закрою французскую главу, – объявил он, сказав журналисту, что дважды «лаял не на то дерево» (имея в виду свой выбор Лондона и Парижа). – Америка оказалась самой великодушной и верной, и здесь еще ходят на мои спектакли». Однако сначала, смирившись с тем, что «для меня осталось одно – танцевать», Рудольф собирался в последний раз испытать верность англичан.

Проводимые под руководством мелкой компании-промоутера «Прощальные гастроли» продолжительностью в 21 день, продвигались на юг из Сандерленда 26 апреля и заканчивались на побережье в Брайтоне. Обложка сувенирной афиши представляла собой ослепительно эффектную фотографию Рудольфа 1970-х гг., и, имея в виду этот образ, он садился перед зеркалом в гримерной; за ним молча наблюдали Луиджи и Блу. «У меня были такие красивые волосы», – тихо сказал он… После долгого задумчивого молчания он щипал себя за щеки. «Что думаешь, Луиджи? Может, сделать щеки полнее? Подложить ваты?» Тем временем в зрительном зале билетеры раздавали женщинам, сидевшим в первом ряду, по розовой розе, чтобы они кидали цветы на сцену. Но, поскольку звезда появилась в «Уроке» и «Паване Мавра» – «ходячих танцах», как назвал их Блу, – занавес опустился под разочарование зала. Это было дно: Рудольф с трудом продирался сквозь привычный репертуар, как второразрядный водевиль, и несмотря на его обет никогда не танцевать под магнитофон, выступал под катастрофически недоброкачественную звуковую систему. «Без оркестра, – сказали ему, – вы можете заработать больше денег». В The Times сообщали, что зрители «требовали вернуть деньги за билеты»; в The Sunday Times уверяли, что «жучки» предлагали купить билеты за полцены, и мстительно опубликовали фото сердитого, постаревшего Рудольфа, опиравшегося на трость (забыв упомянуть о том, что на фото он в образе доктора Коппелиуса). «Ваши газеты редактируются Китти Келли. Вас интересует только одно: убийство персонажей, – сказал он одному журналисту, добавив: «Может быть, мне пора повернуться к Англии спиной». Мод вспоминала, как ей было физически больно от жестокости отзывов, но они тяжело сказывались и на Рудольфе, и во время долгой поездки на машине обратно в Лондон он начал раскрываться.

«Он сказал: «Мод, зачем я продолжаю? Мне в самом деле пора остановиться…» – «Рудольф, все зависит от тебя. Ты можешь делать много другого». – «Но это поддерживает меня в форме». Рудольф правда не мог осознать, как он сможет жить, не занимаясь в классе каждый день и не выступая на сцене каждый вечер. Конечно, это страшно меня огорчало. Я старалась не бывать с ним, когда он ездил на такие гастроли, потому что они очень печалили меня из-за него».

Баланчин предсказывал нечто подобное. «Он плохо кончит, вот увидите, – говорил он Сесилу Битону. – Он слишком эгоистичен, а танцовщик не может себе позволить быть эгоистом… Он будет как Павлова». Но Баланчин оказался прав лишь наполовину, потому что, если дело доходило до помощи молодым танцовщикам, не было никого великодушнее Рудольфа. Блу описывает, как он стоял за кулисами во время репетиции в Эдинбурге, и кричал: «Москва! Москва!» – Андрею Федотову, который исполнял «Корсара». Еще один танцовщик объяснил, что Рудольф имел в виду: «Уезжай в Москву! Дистанция! Плыви! Лети! Растягивайся!» – поскольку воспользовался своими гастролями по Великобритании, чтобы познакомить публику с молодыми танцовщиками и потренировать их. «Некоторые из них приехали из России; для них это был большой прорыв и неплохие деньги». И несмотря на слова о «мерзких городишках», в которых им приходилось выступать, Рудольф нисколько не жалел о том, что его труппа выступает в провинции. «Вот для кого надо танцевать! Они приехали, привезли семьи, они радуются балету. Выходите, покажите им. Покажите людям балет!» Для таких зрителей танцевала Павлова по всему земному шару, «впрыснув» тринадцатилетнему Фредерику Аштону страсть к балету, когда она вышла на сцену в его тогда родном городе Лима в Перу. А через двадцать восемь лет после этого именно на спектакле в Уфимском оперном театре решится судьба еще одного очарованного балетом мальчика.

В последний раз Рудольф вышел на лондонскую сцену 3 мая в конференц-центре Уэмбли. 93-летняя Нинетт де Валуа выехала на окраину города общественным транспортом; она попросила Мод отвести ее в гримерку к Рудольфу. «Когда она вошла, он словно осветился изнутри. Они поговорили, и она сказала: «Рудольф, ты по-прежнему великолепен». Она потом вернулась в дом, и они говорили и говорили до двух часов ночи. Нинетт по-прежнему видела качество в том, что он делал». Но дело было еще и в другом. За пять лет до того де Валуа призналась одному балетному критику: «Между нами: какая трагедия, дорогой! Жаль, что он не останавливается». Ее слова, как понимал Рудольф, были актом дружбы; де Валуа хотела выразить благодарность за прошлое и попрощаться. «На следующий день он послал ей цветы».

В конце мая Рудольф дебютировал в «Смерти в Венеции», балете в двух действиях, который Флемминг Флиндт создал специально для него. Ашенбах в исполнении Рудольфа был совсем не больной и жалкой фигурой в изображении Питера Пирса в опере Бриттена или Дирка Богарда в фильме Висконти. Он больше напоминал Джея Гэтсби, лощеного и живого, в белом фланелевом костюме и короткой стрижкой в стиле 1920-х гг. «Бриттен и Висконти были зациклены на собственной сексуальности, а я не думал об этом как о гомосексуальной истории, – говорит Флиндт. – Гораздо больше она связана с путешествием к Богу». Для Рудольфа балет стал погоней за утраченной юностью, и хотя Флиндт настаивает, что его выбор «Пассакалии» Баха – музыки из «Юноши и смерти» – не был намеренным, она, конечно, навевает воспоминания о 28-летнем Нурееве. (В начале он даже танцует с тем же реквизитом – стол и простой деревянный стул.)

Он видел в Тадзио собственный образ в прошлом, красивый мальчик, как на эскизах в стиле «ню», которые висели в квартире на набережной Вольтера. «Когда начинаешь смотреть, – говорит Луиджи, который лучше любого любовника знал тело Нуреева, – во всех них есть что-то от Рудольфа – шея, безволосая грудь… Рудольф был абсолютно влюблен в себя. И хотел заниматься любовью с самим собой».

Рудольф, подошедший к закату своей карьеры, выступал потрясающе, призвав скрытые резервы силы для акробатических поддержек, которые были тяжелым бременем для танцовщика вдвое моложе него. Однако этот запас жизненных сил он берег только для сцены, и, когда Флиндт предложил ему как-то в баре второй бокал пива, Рудольф ответил: «Я должен выбирать: либо это, либо завтра я поднимаю мальчика»[202].

Измученный тем, что пришлось короткий промежуток времени исполнять «Смерть в Венеции», он поехал на Ли-Галли, чтобы восстановиться. По мнению Блу, он все больше превращался в отшельника и мизантропа. Вечером они вдвоем смотрели телевизор или старые голливудские фильмы на видеокассетах, в основном с Фредом Астером. «Однажды ночью мы смотрели документальный фильм о дикой природе на флоридских болотах. Кто-то бросил в воду дохлую овцу. Ее сразу принялись пожирать аллигаторы. «Ага! – сказал Рудольф. – Парижская опера!» Если какие-нибудь туристы подходили слишком близко к острову, он приходил в ярость и сразу же вскакивал на свой гидроцикл «Кавасаки» и на бешеной скорости несся к судну, нарушившему его воды. Однажды, когда он заметил, что с какой-то яхты высадилась женщина и начала бродить по берегу, он потерял всякое самообладание. «Он подбежал к ней, начал ругаться, она ругалась в ответ; наконец, он пришел в исступление», – вспоминал Блу, который вынужден был их разнимать.

Рудольф стал еще больше одержим деньгами, убежденный, что его обманывают, не доплачивают за повторы его программ по телевидению и посылая сердитые факсы главе «Королевской оперы», обвиняя «мистера, сэра или лорда [Джереми] Айзекса» в том, что тот должен ему 5 тысяч фунтов. Он уверял, что он так беден, что ему не по карману даже такси до театра Ковент-Гарден. Блу с трудом оплачивал их покупки, так как Рудольф давал ему так мало денег на покупку продуктов в Позитано, «однако Нуреев мог бы купить всю бакалейную лавку». Бенито, местный строитель, который работал в его владениях, знал о трудностях Блу и время от времени давал ему наличные, которые потом включал в строительные расходы. Жена Бенито учила Блу готовить ризотто, которое стало основным блюдом пары, «тридцать дней подряд». Рудольф, должно быть, понимал, что несправедливо навязывать своему молодому помощнику такую спартанскую жизнь. Однажды он подошел к нему и спросил: «Сколько времени ты сможешь здесь прожить?» Блу, который в самом деле начал приходить в отчаяние, очутившись на «корявой скале», мрачной и такой же далекой от всего, как тюрьма Алькатрас, ответил не сразу. «Фу! Слишком медленно!» – воскликнул Рудольф и зашагал прочь. Из-за медлительности он прозвал Блу Смертью. «Вот Смерть идет…» – тянул его работодатель, прекрасно понимая всю иронию ситуации. Так или иначе, Рудольф решил, что может обойтись без общества людей, а все, что ему нужно в жизни, – музыка. «Это подготовка к моему одиночеству… буду сидеть перед клавикордами». Он играл только Баха не только потому, что его музыка казалась ему более поучительной, чем творения любого другого композитора, но и потому, что она давала ему тот душевный покой, который другие обретали в религии.

По мере того как музыка приобретала все большую важность в его жизни – «утешение в минуты, когда я чувствую себя раненым», – Рудольф испытывал благодарность, когда возникала возможность поучиться дирижировать. Благодаря Хюбнерам он познакомился с директором одного из ведущих венских музыкальных предприятий, Дворца Ауэршперг. Доктор Франц Мозер, который вместе с молодым австрийским дирижером в мае познакомился с Рудольфом в доме на Виктория-Роуд, был очарован мыслью дать звезде новую жизнь, но ему нужно было удостовериться, что Рудольф справится с дирижированием. Нетрудно было научить его пользоваться дирижерской палочкой – и даже добиться того, чтобы оркестр играл в унисон, – но для того, чтобы быть просто пригодным для такой работы, ему пришлось пропустить через себя огромный объем музыкальных сведений, на что другому не хватило бы целой жизни. В статье в The New Yorker, посвященной трудностям дирижирования, Джастин Дэвидсон поражается тому, как постоянный поток деталей – «Насколько быстрым и гибким должен быть пульс, каким острым стаккато, какой продолжительной должна быть пауза, какой приятной фраза, каким тяжелым марш» – передается сотне исполнителей одним человеком с дирижерской палочкой. Искусство маэстро, по словам Дэвидсона, «таинственный механизм… вид коммуникации с помощью жестов». Но таков же и танец. Рудольф, который давно разыскивал различные версии нот и читал их удовольствия ради со студенческих лет, не испугался сложной задачи, и после пятичасового экзамена ему удалось убедить двух своих австрийских собеседников в том, что он справится.

Первые уроки управления палочкой происходили в летнем доме Хюбнеров, расположенном среди виноградников в 45 километрах к северу от Вены. Обстановку сделали по возможности неформальной: виолончелист и два скрипача (одним из них был Папа Хюбнер) играли Моцарта, сидя за большим сосновым столом, заставленным чашками с чаем. Рудольф, однако, был очень напряжен. Он понимал, что дирижер должен излучать власть, а музыканты при нем должны чувствовать себя непринужденно, но тогда положение было обратным. Папа Хюбнер попросил двух молодых скрипачей: «Пожалуйста, помогите ему», и их скептическое: «Хм… Посмотрим» – сочеталось с неловкостью Рудольфа. «Они были профессионалами, которые знали, что он – начинающий, – заметил Блу, который присутствовал на занятии. – Они замечали каждую допущенную им ошибку. Хуже того, они видели и те ошибки, о которых он сам не догадывался». Но как только Рудольф понял, что завоевал доверие музыкантов, его уверенность начала расти, и вскоре Хюбнер привез его во Дворец Ауэршперг, чтобы он поработал с целым оркестром.

Руководство большой группой исполнителей, которые ждали в репетиционном зале, далось Рудольфу естественно. В 1963 г., когда он впервые ставил «Баядерку» для «Королевского балета», он сравнивал себя с «дирижером, который стоит перед оркестром», а его излюбленный метод хореографии – двигать ансамбль танцоров на контрапунктах – был очень похож на то, что делает дирижер, соединяя духовые, медные и струнные инструменты. Папа Хюбнер советовал ему не смотреть в партитуру, так как важно наладить контакт с музыкантами, привлекать их внимание с помощью зрительного контакта, но Рудольф все еще чувствовал потребность показать себя, и ответил, что он должен продемонстрировать, что умеет читать ноты. Наблюдая за первыми репетициями, Вакси Хюбнер видел, что он еще не овладел оркестром, хотя ему очень помогало то, что перед ним группа молодых людей, незашоренных и стремящихся сделать свое дело. «Он не слишком быстро схватывал, но благодаря этому музыканты были начеку, что было неплохо, потому что все выглядело очень живо». Блу записывал репетиции, чтобы Рудольф мог проанализировать свое выступление. В дирижировании нет стандартных сигналов; каждый маэстро применяет свои жесты и мимику, а иногда общается, лишь подняв бровь. «То, чего один дирижер добивается едва заметным дрожанием пальца, другой сопроводит широким жестом руки, – пишет Джастин Дэвидсон, который наблюдал за тем, как музыканты тут же подхватывали стремительную жестикуляцию Роберта Спано. – Он как будто выдавливал сок из апельсина (смысл: «Дайте мне мясистый звук!») Затем он изображал, будто катит игрушечную машинку вниз по пандусу («Но не тяните; попадайте в такт»), взбивает яйца («держите ритм»), или подражал движениям в пинг-понге («придайте фразе резкое, легкое звучание»)». Рудольф, самый взрывной танцовщик в мире, за пультом оказался в значительно более сдержанном положении. Вакси Хюбнеру он напомнил стареющего Карла Бёма (одного из первых дирижеров, который поощрил Рудольфа) «в том, что он четко управлялся с палочкой, но размахивал ею очень мало». Для Майкла Сассуна, постоянного дирижера театра Ла Скала, «мало» означало «недостаточно». «У Рудольфа был хороший слух: когда второй тромбон фальшивил, он сразу же это знал. Но он не говорил на музыкальном языке так, как говорят музыканты. Чтобы передать это оркестру, необходимы профессиональные сигналы». Директор «Венского балета» Герхард Бруннер считал, что Рудольф так быстро не сможет снова появиться в огнях рампы, но «поехал в Австрию, и его некоторое время не будет не видно и не слышно, и у него появится время, чтобы научиться». Однако именно времени у Рудольфа не было. Он объяснил причину только Вакси, врачу, и, хотя родители-Хюбнеры никогда не говорили о состоянии Рудольфа, похоже, они тоже были в курсе. «Все было бы по-другому, если бы мы знали, что впереди у него пятнадцать – двадцать лет дирижирования, – говорит Вакси. – Тогда отец работал бы с ним год или два, прежде чем позволил ему дебютировать».

Смешанная программа, состоявшая из произведений Гайдна, Моцарта и Чайковского, была представлена во Дворце Ауэршперг 25 июня 1991 г. Судя по видеозаписи концерта, Рудольфу уже удалось наладить контакт с музыкантами Резиденц-оркестра, особенно с первой скрипкой Наоми Казама, которая помогает ему, едва заметно заговорщически улыбаясь. «Это была попытка», – соглашается Бруннер, и отвага Рудольфа произвела на многих сильное впечатление. Через полгода, посетив в Польше «Щелкунчика», которым дирижировал Рудольф, Элизабет Кендалл написала, как один местный музыкальный критик в конце вскочил на ноги и закричал по-русски: «Молодец!» Тьерри Фуке, наоборот, говорит, что никогда не воспринимал дирижирование Рудольфа всерьез. «Он был хорошим актером и мог притвориться маэстро, стоящим перед доброжелательно настроенным к нему оркестром. Но на то же самое способен любой пианист или композитор». Папа Хюбнер наверняка не согласился бы с ним. Когда Мод спросила, стал бы Рудольф великим дирижером, будь у него еще десять лет, он ответил: «За гораздо меньший срок». И все же, как признавал сам Рудольф, это была работа, которой «он напоминал о себе». Дирижируя «Аполлоном» Стравинского через пять дней после дебюта, он смотрел в ту партитуру, по которой он танцевал в главной роли в Вене в 1967 г. На первой странице имелась надпись: «Подождать, пока Нуреев выйдет на середину сцены и поднимет руки».

После напряженной деятельности в Вене Рудольф отправился восстанавливаться на Ли-Галли, где большую часть времени спал. Каждое утро в девять вокруг острова ходил туристический пароход; женщина-гид поспешно рассказывала о знаменитом обитателе – сначала по-итальянски, затем по-английски. Гору Видалу, чья вилла Равелло находилась неподалеку и была еще одним местом, о котором рассказывали туристам, казалось, «что я вынужден слушать по отводной трубке, что обо мне говорят». Ну а Рудольф даже радовался, просыпаясь под рассказ о своем славном прошлом. В те три недели его больше всего занимал интерьер комнаты под домом, которую он приказал обложить плиткой от пола до потолка. Так как прошлое лето он провел с Марио Буа в Севилье, он выбрал там изразцы-азулежу по своему вкусу. Он потребовал, чтобы через две недели их доставили в его дом в Италии. Узнав, что он не сможет получить их раньше октября, он возмутился: «У меня нет времени!» – и вернулся вскоре после того с двумя грузовиками, чтобы забрать плитку. «Он хотел умереть на Ли-Галли, – говорит Жаннет. – А почему, по-вашему, он хотел обложить всю комнату изразцами?» Длинная, со сводчатым потолком, она была мавзолеем Рудольфа, посвященным Фариде, чье имя было выведено арабской вязью. Когда на остров приезжала Карла Фраччи, он с гордостью показал ей ту комнату, не замечая ее изумления от тех примитивных условий, в которых он живет. «Кровати не было; Рудольф спал на ковре на полу. А жил на одной картошке – и баста!»

Он добровольно возвращался к своим татарским крестьянским корням, совершал обратный переход «из князи в грязи», но сочетание сибаритства и намеренной скупости отталкивало верного Блу. В Вене он возмущался, когда вынужден был попрошайничать у Франца Мозера, чтобы заплатить массажисту, который делал Рудольфу ручной массаж за 500 долларов – половину того, что Блу получал в месяц. Но последней соломинкой стало то, что Бенито недоплатили за его работу на острове. «[Рудольф] получил что хотел. Он был совершенно равнодушен к потребностям других людей. То был Нуреев в его худшем проявлении: эгоистичный и нечестный». Попросил шестинедельный отпуск для того, чтобы поступить на курсы официантов в Лондоне, Блу больше не возвращался к Рудольфу.

После дирижирования в Довиле, Вене и Румынии Рудольф вдруг почувствовал сильную боль в животе. По совету Вакси, который специализировался в урологии, он лег в венскую больницу, где ему сделали операцию по поводу гидронефроза. Едва проснувшись после наркоза, Рудольф попытался встать и уйти, но Лидии Хюбнер, которая была гораздо сильнее его физически, удалось его удержать. Через восемь дней он выписался из больницы и вернулся в Париж, где Марио Буа призывал его успокоиться и какое-то время отдохнуть в одном из его домов. Рудольф ответил фразой, которая стала его лозунгом: «У меня нет времени». Сказав Мод, что ему нужны деньги, чтобы оплатить «огромные больничные счета», Рудольф решил месяц танцевать в Австралии. Его еще мучили сильные боли, и он вынужден был выступать с катетером, спрятанным под костюмом – «с водопроводом», как он его называл. Но, когда Шарль Жюд и Луиджи сказали, что в такой плохой форме он не сможет танцевать, он отказался отменить гастроли, согласившись лишь на изменения в программе. («Песни странствующего подмастерья», которые Бежар когда-то просил его «de ne plus interpreter»[203], заменили сокращенной версией «Послеполуденного отдыха фавна».) Взяв на себя роль круглосуточной сиделки, Луиджи укладывал больного танцовщика в постель и водил его в туалет, а Чарльз стал спутником Рудольфа из «Подмастерьев» в реальной жизни. «В Париже меня ждала жена, семья, но на гастролях я всегда был с ним. Мы останавливались в одном отеле, вместе ели, мы были вместе двадцать четыре часа в сутки. Вот почему он так хотел уйти. Мы не говорили о его болезни, и я старался избавить его от всех мыслей. Но тогда для него было хорошее время – солнце, купание».

До поездки Мод была убеждена, что наступает «настоящий конец его танцам», но лебединая песня Рудольфа была еще впереди. 9 апреля 1991 г. он получил письмо от венгерского сценариста Ильдико Короди, который сочинял либретто, заказанное ему Венгерской государственной оперой. Им нужен был балет в трех действиях о жизни Христофора Колумба. Короди никак не мог закончить либретто, считая его «неполным», как вдруг ему в голову пришла мысль сделать главной фигурой Рудольфа, «духа Христофора», который управляет событиями с первой до последней сцены. «Вас нам Бог послал!.. Назовем вас ангелом». Сказав руководству оперы: «У меня нет для этого времени. Согласен лишь на маленькую роль», Рудольф в феврале 1992 г. приехал в Будапешт, чтобы подготовить свою эпизодическую роль ангела-хранителя Колумба в «Христофоре» Габора Кевехази. В шерстяной шапочке, с морщинистым обезьяньим лицом и глазами, в которых застыло изумленное выражение, свойственное больным ВИЧ на последней стадии, Рудольф смотрит поверх широких, как у Лои Фуллер, крыльев, и его слабые движения в окутавшей его Ангела мантии навевают иронические, мимолетные воспоминания о летящем плаще молодого Нуреева.

На пресс-конференции перед премьерой одним из первых вопросов был: «Извините, маэстро, у вас СПИД?» Внешне невозмутимый, Рудольф ответил: «Я очень болен, но СПИДа у меня нет». Однако директору труппы «Национальный венгерский балет» он уже признался, что слухи верны. Рудольф явно тепло относился к Роланду Бокеру, его поклоннику, молодому полиглоту, с которым он познакомился в Вероне, где исполнял «Смерть в Венеции». «Он хотел говорить со мной по-русски, – говорит Бокер, который узнал, что почти весь день Рудольф проводит в своем гостиничном номере и смотрит русское телевидение. – Он любил слушать все, что происходит у него на родине».

Как-то в два часа ночи Рудольф разбудил его звонком. «Он сказал: «Роланд, пожалуйста, приезжай ко мне. И привези йогурт»[204]. Он не мог спать и не хотел оставаться один». Раскрывшись перед Бокером так, как он, как ему казалось, не мог раскрыться даже перед близкими друзьями, Рудольф уверял, что он более десяти лет ВИЧ-позитивен. «У меня был кураж, и потому не было времени думать об этом. Но теперь, когда работаю совсем немного, я чувствую себя очень плохо».

Стремясь исправить положение, Рудольф договорился, чтобы между двумя спектаклями «Христофора» он летал в Берлин, где дебютировал в роли злой феи Карабоссы в «Спящей красавице». Пат Руан, которая ставила спектакль, вспоминает, что представление получилось необычайно напряженным. Рудольф, который выглядел как безумная, чрезмерно накрашенная английская вдова и, по ее словам, «нарушал собственные правила в том, что касалось тонкости интерпретации». «Но я знаю, что он великолепно себя чувствовал». 1 марта он вернулся в Будапешт, где снова выступил в роли Ангела, а после этого других ангажементов у него не было.

Однако Рудольф продолжал дирижировать, и поэтому в конце марта приехал в Россию. Узнав из радиопередачи, что он хочет приехать в Казань в память о матери, генеральный директор Татарского театра оперы и балета Рауфаль Мухаметзянов пригласил его дирижировать «Ромео и Джульеттой». Приехав ночным поездом из Москвы, Рудольф удивился тому, что его не встречали телекамеры и представители прессы. «Но никто не считал его появление таким важным событием», – говорит Мухаметзянов. Очевидно, так же считали и музыканты, которые нехотя признали, что иностранный гость «знает нужный ритм для танцоров», но кроме этого – почти ничего. «Он танцевал под музыку в голове и только потом перекладывал ее на движения рук», – заметил первый скрипач Герман Друженицкий, а его коллега, скрипачка Наталья Новинова, с ним согласилась. Ей показалось, что Рудольф понимал музыку только потому, что танцевал под нее, но явно был не знаком с инструментами и отдельными секциями оркестра.

«Главное в том, передает ли дирижер свое видение, и Нуреев его не передавал. Я понимаю, что ему было тяжело: после того, как он был на вершине артистического мира, он скатился на самое дно. Но при его богатстве, его славе он мог себе позволить дирижировать в качестве хобби. Это был просто каприз. Если бы он был на самом деле высокообразованным, он бы понял, что наши инструменты были ужасно старыми и разбитыми; по крайней мере, он бы подарил оркестру новые инструменты. Это было бы в тысячу раз лучше, чем его дирижирование, – он бы помог нашей культуре».

Рудольф путешествовал по Восточной Европе с молодым бородатым русским дирижером Владимиром Кераджеевым, который должен был помочь ему подготовить различные оркестры. Казанским музыкантам казалось, что он слишком старается, – очевидно, так же думал и Рудольф. «Он часто ругался на Володю матерными словами, – говорит Друженицкий, вспоминая, как Кераджиев обиделся и неожиданно ушел. – Кстати, не думаю, чтобы ему платили». Этот оркестр, как говорит Новинова, мог играть самостоятельно, но Рудольф, казалось, считал, что он им руководит. Затмеваемый Кераджеевым, он стоял с каменным лицом и не общался с музыкантами, но понемногу начал расслабляться. «Он помягчел и стал совершенно другим человеком, – вспоминает Мухаметзянов. – По-моему, ему нравилось, что он оказался в своего рода семье». Казань, с замерзшей рекой, улицами, заваленными грязными сугробами, и деревянные дома-избы, напоминали Рудольфу Уфу, и он проводил там почти все время. Пил вино «Пюлиньи-Монраше», которое привез из Парижа, и провокационно спрашивал Мухаметзянова: «Жопы в Казани есть?» Он вызвал к себе в гостиничный номер массажиста, но, когда пришла женщина, он буркнул: «Нет. Только мужчину!» – и с головой укрылся одеялом.

Рудольф взял с собой в Россию нового помощника, услужливого молодого австралийца по имени Нил Бойд; за ними поехала и Дус. Летом прошлого года они поссорились, но помирились на рождественском приеме у Ротшильдов. Дус исполнила сложную шараду с переодеванием, призванную развлечь и снова привлечь к ней Рудольфа. «Он не тянулся к людям, если они ничего для него не делали, – говорит Лесли Карон. – Дус была самым большим возбудителем из всех; она умела подбадривать и поддерживать». Кроме того, у нее была видеокамера, и она часами снимала Рудольфа за режиссерским пультом и записывала лучшие моменты их поездки. «Надеюсь, ты это снимаешь – на меня не смотри!» – рявкает он однажды во время съемки, показывая на иконостас. Затем, сопровождая Рудольфа в баню для военных, смеющаяся Дус снимает внутри парной, обитой сосновыми досками; она наводит объектив на голых толстых офицеров и снимает, как они бросаются в покрытый льдом пруд.

Именно после этого Рудольф подхватил пневмонию; у него поднялась такая высокая температура, что встревоженный Рауфаль Мухаметзянов попытался уложить его в больницу. «Нет. Только не больница!» – возразил Рудольф, решив переходить к следующему этапу гастролей. Это было в Ленинграде, где он поселился в квартире Нинель Кургапкиной, удивив свою старую приятельницу тем, насколько скромны его запросы. «Я спросила, что он будет есть, и он ответил: «Щи и кашу – люблю русскую еду». Прямолинейная Нинель тут же сказала: «Я слышала, что у тебя СПИД», но, хотя он подчеркнуто отрицал это, вскоре после приезда ему стало плохо, и он вынужден был лечь в больницу. Никто в Ленинградской Военно-медицинской академии, лучшей клинике в городе, не знал, как его лечить, потому что он отказался от анализа крови. Но почти сразу же выписался, а когда Нинель вызвала врача на дом, «выплюнул лекарства, которые ему дали». Так как она была нужна в театре, но боялась оставлять Рудольфа одного, она попросила Любу посидеть в ее квартире. «Но он не хотел там оставаться, – сказала Люба. – Он требовал, чтобы я повела его смотреть балет Джерри Роббинса [ «Ночью»] в Кировском театре. Я пыталась его остановить, но все было бесполезно».

Так как Рудольф решил во что бы то ни стало исполнить свое обязательство и дирижировать «Шехерезадой» в Ленинграде, Нинель попросила знакомого концертмейстера пройтись с ним по музыке. По словам Юрия Гамалеи, Рудольф, который начал с того, что раскрыл ноты не на том месте, вряд ли понимал, что делает.

«Он признался, что сбился, и попросил меня еще раз проиграть все с начала, только медленнее… я начал показывать, где и какие голоса самые важные. Под моим руководством он пометил такие места и важные вступления инструментов. Очень скоро я понял, что у Нуреева нет опыта в работе с партитурой. Я учил его, как начинающего; часто останавливался и давал подробные объяснения. Так мы с трудом дошли до конца первой части».

Через два часа за Рудольфом приехала Нинель; она прошептала Гамелее, что позже свяжется с ним насчет оплаты уроков. Он не ожидал никаких денег, «может быть, большой букет цветов или бутылку хорошего коньяка», но, когда Нинель увиделась с ним в следующий раз, она открыла сумку и достала четыре банкноты, которые вручил ей Рудольф для передачи Гамалее. «Двадцать пять рублей – меньше доллара. Вот как заплатил мне миллионер».

Рудольф собирался дирижировать в Ялте, но, поскольку температура не падала, Дус, не говоря ему, отменила выступление. Она собиралась сразу увезти его в Париж, но 17 марта ему исполнялось пятьдесят четыре года, и Рудольф не хотел разочаровывать Любу, которая пригласила больше двадцати человек на ужин в доме на улице Чайковского. В число гостей входили родственники Романковых и их дети; звезда Кировского театра Алтынай Асылмуратова; Фаина Рокхинд, преданная поклонница Рудольфа, и Джером Роббинс, которого событие так растрогало, что он встал, чтобы произнести тост. «Все, кто говорит с вами здесь, кажутся частью вашей второй семьи, – сказал он Рудольфу. – Я не вхожу в вашу семью, но являюсь частью вашей мировой семьи и хочу выпить за ваше здоровье и поблагодарить вас за все, что вы сделали для балета, особенно в нашей стране. И я видел, что вы сделали во Франции, видел ваше влияние… Я всегда очень вас любил». Сидевший во главе стола рядом со своим любимцем Леонидом Рудольф улыбался, хотя выглядел хуже, чем всегда; лицо его совершенно побледнело. Сестра Любы, Марина, врач, предупредила ее, что у него СПИД; она посоветовала дать ему отдельную тарелку и столовые приборы. Но в тот вечер Рудольф почти ничего не ел, а на следующий день, когда Люба провожала его в аэропорт, ему как будто стало еще хуже. «Он был такой слабый, что я, откровенно говоря, подумала: «Это конец». Пройдя паспортный контроль, он обернулся к Любе и прошептал: «Поставь за меня свечку».

Нил, помощник Рудольфа, тоже думал, что Рудольф вот-вот умрет; когда их самолет сделал промежуточную посадку в аэропорту Хельсинки, договорился перевести его в отдельное помещение. «Вся его одежда была мокрой от пота. Я сушил их феном, но в конце концов купил ему футболку с надписью «Я люблю Хельсинки», чтобы он переоделся».

Когда они приземлились в Париже, Рудольфа сейчас же отвезли в клинику Амбруаза Паре в Нейи, где оказалось, что у него цитомегаловирусная инфекция сердца, из-за которой в области сердца скопился литр жидкости. Врачи были убеждены: задержись он в России еще на день, он бы уже не вернулся. Но когда Рудольфу сказали, что ему предстоит операция, он запаниковал и стал бессвязно возражать: «Нет, нет, я ухожу. У меня ужин».

Шарль Жюд, который был с ним, умолял его образумиться. «Ладно, я остаюсь», – проворчал он, но заставил Чарльза пообещать, что он будет рядом, когда он проснется после наркоза. На следующий день, услышав, что жена и дочь Чарльза тоже в больнице, Рудольф попросил показать ему пятилетнюю Джоанну. «Мне сказали, что не очень хорошо позволять ей видеть его таким», но, понимая, что Рудольф, возможно, наберется от ребенка сил и энергии, Чарльз подвел Джоанну к кровати. «Он взял ее за руку, и я увидел, как зажглись его глаза». «Я жив, я жив!» – воскликнул Рудольф.

Вскоре после этого в Париж прилетела Джейн Херманн. Как-то вечером она сидела в своем гостиничном номере, когда ей позвонил Эндрю Гроссман. «Он давно уже перестал подыскивать для Рудольфа одноразовые ангажементы, но сказал мне: «По-моему, ты должна прийти, если хочешь его увидеть. Он отказывается от лекарств».

Танцовщик и импресарио не общались после той ужасной ночи в Сан-Франциско, и Джейн признается, что с ее стороны уже не было никакой привязанности. Тем не менее, «главным образом из-за огромной сентиментальности», она помчалась на набережную Вольтера. Рудольф тепло приветствовал ее, и они заговорили, как будто расстались лишь накануне. Потом Джейн неожиданно для себя произнесла: «Ну-ка, веди себя как следует и принимай лекарства. Потому что у меня идея – ты будешь дирижировать в Метрополитен». Рудольф вначале ей не поверил – в его состоянии он больше не мог стоять за пультом несколько часов, как не мог танцевать полноразмерный балет. Но Джейн убедила его в серьезности своего предложения. «Я делала это ради нас обоих. Он был самым значимым артистом в моей карьере, и с его уходом для меня как будто закрывалась дверь. Я понимала, что он в последний раз сможет сделать что-то важное в Соединенных Штатах, поэтому и предложила ему последнюю возможность в надежде, что, может быть, перед смертью он поймет, что такое настоящий друг. Он в самом деле очень меня благодарил».

«Тем самым Джейн снова вдохнула в Рудольфа жизнь, – сказал Уоллес. – Зная, что у него есть Метрополитен, он держался, потому что в противном случае он, по-моему, просто опустил бы руки». Он снова начал лечиться; после переливания ганцикловира в сердце каждые два часа, вскоре Рудольф уже смог сидеть в кровати в наушниках и знакомиться с партитурой «Ромео и Джульетты». Он должен был дирижировать оркестром «Американского театра балета», а главные роли исполняли его протеже Сильви Гийем и Лоран Илер – настоящий подвиг, который Мишель Канеси разрешил только при том условии, что Рудольф наймет круглосуточную сиделку. Однако, услышав, что круглосуточная сиделка обойдется ему в 4 тысячи долларов за две недели, Рудольф не только отказался платить за сиделку, но, когда Канеси взорвался от возмущения, сказал врачу, что он больше не нуждается в его услугах. Через три дня, сообразив, что он подвергает риску, раскаявшийся Рудольф позвонил и извинился.

Канеси боялся говорить Рудольфу, что ему пора привести в порядок дела, но на самом деле это оказалось тем, что он называет «одним из мгновений большого спокойствия, тишины и дружбы между нами». 14 апреля американский адвокат Рудольфа Барри Вайнштейн в сопровождении поверенной Жаннет Тернхерр из Лихтенштейна приехал на набережную Вольтера, чтобы составить завещание. Если юристы предлагали что-то, что не нравилось Рудольфу, он ничего не говорил, а брал газету и накрывал лицо. Его желания оказались очень четкими. «Хотя он позаботился об их благосостоянии, он не хотел, чтобы все досталось его родственникам, – утверждает Вайнштейн. – Он хотел, чтобы они работали и учились». Единственной, кого Рудольф выделил, была Мод; он недвусмысленно велел Вайнштейну учредить для нее пособие. «Он не собирался дарить подарки или назначать пенсии кому бы то ни было. По-моему, он наконец понял, что Дус нельзя оставлять ни с чем, но только из какого-то чувства вины. Такой вывод не напрашивался сам собой». Среди прочих документов, составленных в тот день, в одном учреждался Балетный фонд Рудольфа Нуреева, которому танцовщик завещал все свое личное имущество и недвижимость в Америке. В дополнение Фонд развития балета (который теперь известен как Фонд Рудольфа Нуреева) получал его европейские активы. Обе организации должны были способствовать увековечению имени и наследия Рудольфа, финансово поддерживая отдельных лиц, организации и события.

Приехав в Нью-Йорк 21 апреля, за 16 дней до выступления, Рудольф начал каждое утро работать с Чарльзом Баркером, главным дирижером АТБ, и пианистом. Он был настолько слаб, что не выдерживал больше одной репетиции с оркестром, но музыканты уже сплотились в своем уважении к нему и решили сделать все, что в их силах. «Они выручали легенду, – говорит Дэвид Ричардсон из АТБ. – Настало время расплаты». Вечером 6 мая 1992 г. перед спектаклем Мод и Уоллес вынуждены были помогать Рудольфу облачиться в дирижерский фрак. Оба были убеждены, что на весь вечер его не хватит. «У него не было сил даже на то, чтобы застегнуть пуговицы, но он все же каким-то образом вышел и дирижировал». Он допустил несколько ошибок (мандолинисты начали раньше времени и вынуждены были вступить снова; темп в последних двух действиях был медленным, как на похоронах), но Рудольф никогда не вызывал такого уважения зрителей. «Это было потрясающе, – вспоминал Ричардсон. – Не идеально, но в его решимости дойти до конца было нечто настолько героическое! Я думаю, что все были взволнованы, оказавшись на представлении, которое, как мы знали, добавило ему немного жизни». В записке, которую передали Рудольфу за кулисы, Джекки Онассис написала: «Милому Рудольфу с любовью и восхищением вашей великолепной премьерой. Мир получил нового маэстро – и он мой любимый».

В зале была типичная нью-йоркская публика, посещавшая гала-представления, среди знакомых светских фигур можно было увидеть Монику ван Вурен, которая пришла помириться с Рудольфом. «Было просто чудесно, – вспоминал Уоллес, – потому что она как будто ничего не пропустила. Просто села к Рудольфу в машину, и они вместе поехали в туннель в сторону Линкольн-центра». В «Дакоте» устроили прием после спектакля, который продолжался до половины четвертого утра; Рудольф сидел замотанный платками, «раздутый от гордости». «Все отдавали ему дань и так его обожали, – сказала Джорджина Паркинсон. – Сильви сидела на полу у его ног». Однако Рудольф не считал, что его спектакль стал «прощанием с Нью-Йорком», как задумала Джейн Херманн. Он думал, что у него появилась возможность требовать новых ангажементов. Так как он снова стал «сам себе импресарио», он спросил дирижера «Нью-Йорк Сити балета» Питера Мартинса: «Когда я буду дирижировать у вас?» – и в разговоре с Фрэнком Огастином он рассказал о своем замысле дирижировать в Оттаве. «Я хотел, чтобы Рудольф принял участие в гала-концерте, и спросил, сколько он возьмет. «Заплатишь сколько сможешь, – ответил он, а когда я предложил гонорар, он расхохотался: – Что ж, это намного больше, чем мне дали в АТБ!» На следующее утро Рудольф на несколько дней уехал на свое ранчо в Вирджинии, чтобы набраться сил. Жаннет испекла кукурузный хлеб, Уоллес жарил барбекю, а из Вашингтона приехал Вакси Хюбнер. «Знаешь что? – обратился Рудольф к Вакси, когда они остались одни. – Я что-то ужасно устал». «Не знаю, был ли я в состоянии ответить; наверное, я ничего не сказал. Но настал момент, когда я подумал: может быть, он ненадолго перестал бороться. А потом все вернулось».

После того как Рудольф дирижировал в Вене программой, состоящей из произведений Россини и Моцарта, Рудольф в середине июля полетел в Сан-Франциско, чтобы дирижировать студенческим оркестром Калифорнийского университета, который исполнял отрывки из «Ромео и Джульетты» и «Героической симфонии» Бетховена; хотя он тогда этого не сознавал, тот концерт стал для него последним. В сопровождении Жаннет и Армен он провел несколько дней в доме Натальи Макаровой в Напа-Вэлли; он ел очень хорошо, потому что в гостях были шеф-повар Джеремайя Тауэр и один знакомый ресторатор. «Они ходили в огород и рвали зелень, из которой делали невероятные салаты», – говорит Жаннет. Кроме того, она помнит, как ее брали посмотреть на маленькую русскую часовню, построенную Макаровой, – «такие часовенки были у русских до революции». Рудольфа это чрезвычайно позабавило, но он съязвил: «Для того чтобы спасти ее душу, одной часовни мало!» Но, потрясенная его болезненным видом, Макарова говорит, что «больше не могла на него сердиться». И все же прежняя вражда всплыла на поверхность, когда она предложила Рудольфу сыграть в шахматы. Он выиграл, но так устал, что не мог продолжать, поэтому Жаннет предложила научить его играть в джин-рамми.

Они еще долго играли после того, как остальные ушли спать. «Спустилась Наташа и сказала: «Очень поздно. Тебе надо поспать». Но Рудольф не хотел спать».

На следующее утро Жаннет, которая толком не поспала, проснулась оттого, что в ногах ее кровати стоял Рудольф. «Что случилось?» – «В моей комнате холодно. Где Армен?» «Он искал мою мать, чтобы она согрела его. Я не могла вспомнить, в какой комнате она ночует, и он лег в мою постель».

Вернувшись в Париж в конце июля, он начал работать над «Баядеркой», премьера которой была запланирована на октябрь. Балет Петипа, действие которого происходило в Индии V в., получил свое название от баядерки, или храмовой танцовщицы, Никии, в которую влюблен благородный воин Солор. Подобно «Лебединому озеру», «Сильфиде» и «Жизели», это история неверности и нарушенных обещаний; согласившись жениться на дочери раджи, Гамзатти, герой косвенно причастен к убийству Никии, которое происходит во время церемонии его помолвки. Еще очарованный ею Солор вызывает духа Никии в опиумном трансе – мощная галлюцинация, в которой она размножается и является в сопровождении тридцати двух копий, которых танцует кордебалет. Это танец Теней в третьем действии (Рудольф ставил его в Париже в 1974 г.), превосходная сущность классического балета и полный контраст с мелодрамой и ярким зрелищем, которое ему предшествовало. Первое действие оригинальной версии 1877 г. представляло собой почти целиком пантомиму, а второе действие, в котором Солор появляется на огромном слоне, требовало 230 танцоров и статистов, который заполняли сцену в роли черных детей, рабов, баядерок, вооруженных охранников, браминов, куртизанок и охотников. Ничего удивительного, что полномасштабный балет не представляли за пределами России до 1980 г., когда Макарова, сделавшая одно действие из первых двух Петипа, поставила «Баядерку» в АТБ. По мнению Рудольфа, однако, сделанные ею сокращения были ошибкой, так как убрали почти весь колорит и блеск «Баядерки». «Петипа высоко ценил фольклорные танцы, и я постараюсь сохранить верность Петипа».

Чтобы помочь ему создать «Баядерку» Петипа, Кировского театра, настоящую», Рудольф привез в Париж Нинель Кургапкину, хотя по-прежнему собирался добавить больше танцев для мужчин. Этого следовало ожидать; Нинель объявила, что она «приехала не для того, чтобы скрепить подлинность балета, а для того, чтобы следовать замыслу Рудольфа»[205]. Однако удивительной была его полная перемена отношения к пантомиме. Если бы он ставил такой балет, какой ему хотелось, в двадцать с небольшим лет, он бы почти наверняка убрал традиционные жесты, обозначающие: «Я люблю тебя», «Она красавица» и так далее, как он в свое время бойкотировал миманс Марго в роли Одетты в 1962 г. Однако, работая с ним над ролью Солора, Шарль Жюд вспоминает, как Рудольф заставил Нинель продемонстрировать, «что делают в России», а потом немедленно согласился со словами: «Ладно, так и делай». Чарльз считает: причина была в том, что у Рудольфа больше не было сил спорить или совершенствовать; но, кроме того, изменились его замыслы. После создания роли Джульетты и присоединившись к нему в Опере в роли репетитора, Пат Руан заметила глубокую разницу в подходе Рудольфа к работе. Когда она начала репетировать его «Лебединое озеро», он предупредил ее, что французские танцоры очень «сопротивляются» пантомиме, так же, по сути, как сопротивлялся когда-то он сам. Но в то время как в «Ромео и Джульетте» он хотел, чтобы все эмоции выражались через движение, он постепенно понял, что пантомима – неотъемлемая часть классического репертуара, и, по словам Руан, он «был очень точен в своих указаниях, требуя сохранить ее ясность».

Поединок двух соперниц за любовь Солора проходит всецело в жанре мелодрамы («Это дуэт», – говорит Патрис Барт, сравнивая балерин с меццо и сопрано в опере Верди), и именно эту сцену Рудольф считал настолько важной, что хотел заняться ею в первую очередь, пока у него еще есть силы. Помогая ставить балет, и Барт, и Пат Руан ожидали, что Рудольф захочет добавить хореографию в первых актах, но оказалось, что он «оставляет все как есть». Руан объясняет: «По-моему, ему казалось, что простота хореографии достаточно красноречива и подготавливает переворот в виде танца Теней… Но я не сомневаюсь, что свою роль сыграло и его ухудшающееся здоровье. Многие танцы, которые он собирался переработать, пришлось оставить в оригинальном виде, так как к тому времени он уже был слишком болен. Зато он многое изменил для некоторых людей, и потому они поддавались контролю, и произвести перемены можно было сравнительно быстро… По-моему, непредсказуемость его силы была главным элементом. Невозможно полностью перестроить большой вальс за одну репетицию, когда ты не уверен, что ты придумаешь на следующий день».

Поручив Эцио Фриджерио и его жене, Франке Скьярчьяпино, создать то, что он называл «Тысячей и одной ночью» Востока, Рудольф надеялся, что дизайнер воссоздаст давно забытое окончание «Баядерки». Заброшенное в России после 1919 г., четвертое действие балета, сцена свадьбы, не только представляло логическое завершение сюжета, но было также потрясающе сенсационным. Возмущенные свадьбой Солора и Гамзетти, боги мстят, обрушивая здание храма; под обломками погибают все, кроме героя. Макарова в своей постановке восстановила последнее действие с разрушением храма, но воспользовалась музыкой, которая представляла собой больше стилизацию Джона Ланчбери, чем оригинальную партитуру Минкуса.

Зато в распоряжении Рудольфа имелись страницы оригинальной партитуры, скопированные и переписанные в России. Кургапкина вспоминает, как он спрашивал Фриджерио, сколько будет стоить поставить искусственное землетрясение. «Миллион долларов», – ответил дизайнер. «Тогда обойдись без него», – возразил Рудольф, изобразив разочарование, но, по мнению Пат Руан, скрыв облегчение. «Больше не было указаний пользоваться оригиналом, и, по-моему, он понял, что у него просто не хватит сил начать совершенно новый акт с нуля». На самом деле Кургапкиной пришлось вместо Рудольфа сражаться за дизайн. Сценографический отдел отказался делать слона; Фриджерио собирался обойтись без знаменитой наклонной плоскости для танца Теней. «Он ведь даже никогда не видел «Баядерку»!» – воскликнула она во время панического звонка Рудольфу; и оба беспокоились, что для танцоров оставлено слишком мало места. «Рудольфу не нравились декорации Фриджерио», – утверждает Шарль Жюд. «Это дерьмо», – сказал он. Но у него не было сил бороться».

Так как репетиции близились к концу из-за августовского отпуска, Рудольф договорился с Уоллесом поехать на Ли-Галли; Уоллес прилетел в Париж из Лос-Анджелеса с двумя своими собаками. Рудольф съездил в больницу сделать кардиограмму и вечером накануне их отъезда позвонил Мишель Канеси и сообщил, что вернулась цитомегаловирусная инфекция и им нужно отменить поездку. «Но Рудольф хотел поехать на остров, даже если это означало бы, что он умрет, – сказал Уоллес. – По-моему, ему казалось, что именно это и произойдет». В тот же вечер Нил Бойд сообщил, что уходит, потому что ему предложили работу в Австралии, и Уоллес оказался единственным рядом со смертельно больным человеком, что оказалось еще страшнее, чем он боялся.

«Приехав, мы увидели, что работа над домом брошена на полпути, потому что Рудольф не заплатил подрядчикам. Со стен свисала проводка, повсюду валялись трубы. Плесени было столько, что можно было видеть, как с потолка падает краска. Топлива хватало только на то, чтобы генератор работал полдня; в водопроводе были амебы, а температура была 43 градуса по Цельсию при влажности 100 процентов. Настоящий кошмар. За то время я потерял 5 килограммов, и мне казалось, что я там тоже умру».

Их ежедневный распорядок оставался почти неизменным. Рудольф вставал, чтобы съесть то, что готовил Уоллес, а потом возвращался в постель. После ужина они сидели и смотрели телевизор, так как ни у одного из них не было сил для разговоров. «Но хотя бы там были собаки, и ему нравилось с ними играть. Только они его и смешили». От отчаяния Уоллес начал обзванивать знакомых из телефонной книги Рудольфа – тех, кого можно было пригласить поужинать. К тому времени доставили новое судно, моторный катер, который Рудольф решил назвать «Марго», и вместе со сменным помощником, найденным Мод (Барри Джул, работавший «своего рода мальчиком на побегушках» в конце жизни Фрэнсиса Бэкона), они отправлялись на различные экскурсии. Рудольфа очень подбодрила поездка к Гору Видалу, когда он позволил «своему телу, изъеденному СПИДом, рухнуть рядом с бассейном [Видала]»; он пил белое вино и занимал хозяина массой интересных сплетен. В другой день они стали на якорь у ворот Дзеффирелли и кричали, пока не вышел слуга. «Он скрылся и вскоре вернулся с приглашением на обед». Дзеффирелли, давно простивший Рудольфа, пришел в ужас и расстроился оттого, в каком состоянии был его друг; он сказал Уоллесу, что Рудольф не протянет до Рождества. С другой стороны, на фотографии, сделанной в тот день Джулсом, Рудольф выглядит вполне довольным. В кричащих шортах и свободной футболке Миссони он принимает солнечную ванну в шезлонге, почесывая ухо терьеру Дзеффирелли; он позирует с режиссером, и оба одеты в одинаковые белые с голубым джеллабы. Один тогдашний снимок, на котором мрачный Рудольф обмотал голову полотенцем на манер тюрбана, Джулс подарил Фрэнсису Бэкону, который был так тронут этим образом, что «прикрепил его к стене своей захламленной студии»[206].

Через десять дней Уоллес улетел домой, думая, что отдохнет неделю, оставит собак в Лос-Анджелесе, а сам, если нужно, вернется. Однако к этому времени из Ленинграда ему на смену приехали Люба с мужем. Отказываясь считать себя инвалидом, Рудольф не говорил о своем здоровье, прервав их встревоженные расспросы словами: «Неужели вам больше не о чем поговорить?»

Вечером, когда все ужинали у Дзеффирелли и пытались найти свой катер, Рудольф пил из горлышка и, раскачиваясь, шел по причалу. «Все равно что идти с русским бродягой, – замечает Люба. – Он пил, чтобы заглушить неприятности».

Когда они добрались до Ли-Галли, залив был погружен в темноту, море штормило, дул сильный ветер, и все же Рудольф, и слабый, и пьяный, отказался подать руку мужу Любы, который хотел помочь ему высадиться на берег. Спрыгнув с палубы, он потерял равновесие и упал бы на скалы, если бы муж Любы «не подхватил его и не поддержал».

Любе казалось, что он с каждым днем нарочно делается все безрассуднее. «Мы вместе гуляли по тропе, когда он вдруг сказал: «Немедленная смерть». «Рудольф, это не так просто, – возразила я. – Такую смерть надо заслужить». Через день или два он достал гидроцикл и пригласил ее прокатиться. «Он с бешеной скоростью помчался на скалы, и я подумала: «Боже мой, он хочет «немедленной смерти» и заберет с собой меня!» Рудольф остановился вовремя, и все же Люба убеждена, что он думал о самоубийстве. «Он хотел умереть, он хотел утонуть, хотел, чтобы катер пошел ко дну».

Но не в характере Рудольфа было уступать, как байроновскому Манфреду, который не мог понять, чего стоит освободиться от отчаяния.

Оно страшит – но я не отступаю,

Мутит мой ум – и все же я стою:

Есть чья-то власть, что жизнь нам сохраняет,

Что заставляет жить…

«Жизнь будоражит мой ум, она будоражит кровь внутри», – сказал однажды Рудольф, признавая, до какой степени его «поражают и волнуют красивые вещи – а может быть, и уродливые вещи». И каким бы самообманом это ни казалось, он по-прежнему всерьез строил планы на будущее. Незадолго до Любиного отъезда он попросил ее подыскать дом на набережной Невы, который он мог бы купить; кроме того, он попросил ее помочь ему стать директором Малого театра, второго по величине оперного театра в Санкт-Петербурге. «Невозможно, – ответила она. – Директора назначает партком». Рудольф возразил, что, как и все на свете, это может быть вопросом организации. По какому-то необычайному совпадению на следующий день представилась такая возможность. Плавая по Средиземному морю, радикальный мэр Санкт-Петербур га Анатолий Собчак остановился неподалеку от Ли-Галли[207]. Общий знакомый, Владимир Ренне, предложил познакомить его с Рудольфом, и, как и предчувствовал Ренне, два этих харизматичных человека сразу же понравились друг другу. Услышав, как Рудольф говорит, что мечтает открыть собственную балетную труппу в России, Собчак предложил свою помощь. Он, конечно, не мог не видеть состояния звезды, однако Люба настаивает: мэр не шутил. Побуждаемая Рудольфом продолжить переговоры, она поговорила с мэром по телефону. «Собчак был очень добр. Он сказал мне, что не видит никаких проблем – Рудольф может воспользоваться сценой театра «Эрмитаж». Кроме того, он говорил о реставрации старого театра на Крестовском острове».

Однако вскоре после этого состояние Рудольфа неожиданно ухудшилось. Когда позвонила Глория Вентури, которая собиралась приехать к нему, она услышала, как вдруг изменился его голос после того, как она сказала, что приедет лишь через несколько дней. «Нет. Пожалуйста, приезжай завтра», – сказал он. «Тогда я поняла, что все очень серьезно. «Глорински», как он ее называл из-за того, что ее бабушка была русской, была еще одной обожательницей Рудольфа, готовой ездить за ним по всему земному шару. «Но не как бедная Дус. Если он просил меня куда-нибудь приехать, а я была занята, я могла отказать». Крайне богатая, обладавшая широкими связями в своем праве, она считает: Рудольфу нравилось, что ее не привлекала его слава. «Мне не нужны были ни его деньги, ни его знаменитые друзья. Он интересовал меня как человек, и с ним я могла быть вполне естественной». Но, зная, как она всегда хотела распространить на него свои привилегии – предлагала прислать за ним машину или устроить званый ужин, – Рудольф рассчитывал, что Глория «все сделает». Приехав на остров, она увидела, что он находится на попечении Марики Безобразовой и балетного критика Виттории Оттоленги – обе делали все, что могли.

«Это была катастрофа. Он умирал, а эти люди не знали, что делать. На обед Виттория сварила суп, но Рудольф вдруг встал и вернулся к себе в комнату. Они сказали: «Иди за ним. Спроси, не хочет ли он чего-нибудь». Я постучала и вошла. «Рудольф, прошу тебя, съешь что-нибудь. Или хочешь отдохнуть?» – «Ты знаешь так же хорошо, как и я… скоро меня ждет очень долгий отдых». Я заплакала. «Но это правда», – продолжал он. Недобрым голосом – он злился».

Глория вышла и тут же позвонила в Сорренто, откуда вызвала вертолет, на котором Рудольфа должны были на следующее утро отвезти в Париж. В своей книге о Нурееве Валерия Криппа рассказывает, как танцовщик перед отъездом целовал камни ЛиГалли, «понимая, что уже не вернется». Но Рудольф еще не собирался навсегда прощаться с островом. В письме от 14 сентября, через две недели, Люба рассказывает, что нашла людей, с чьей помощью он может купить русский военный вертолет. Кроме того, она пишет, что нашла человека, который хочет стать его телохранителем (итальянский бывший полицейский, которого Рудольф нанял за 600 долларов в месяц, требовал прибавки в 400 долларов. Очевидно, расценки на российском рынке труда были намного ниже).

Тем не менее время играло главную роль, а Рудольфу очень хотелось закончить «Баядерку». До премьеры 8 октября оставалось меньше шести недель; он собирался и дирижировать на спектакле. Шарль Жюд находился с семьей на юге Франции, когда Рудольф позвонил ему и спросил, почему он не вернулся в Париж. «Потому что репетиции начнутся не раньше одиннадцатого», – ответил Чарльз. Вернувшись в начале сентября, Чарльз сразу же поехал на набережную Вольтера, где с удивлением увидел большого черного пса. «Что это?» – «Он мой, – сказал Рудольф. – Тебя не было. Поэтому я купил собаку». Выбрав молодого ротвейлера в собачьем приюте возле Шатле, Рудольф решил назвать его Солором в честь героя «Баядерки», но, когда оказалось, что вначале неверно определили пол, пришлось переименовать собаку в Соларию. «Мужское стало женским – не важно». Рудольф хотел, чтобы собака постоянно была с ним, но собака, с которой, очевидно, раньше плохо обращались, пряталась от страха, когда ее звали, скользя по натертому паркету. Кроме того, она не проходила курса послушания вне дома, и Мод, которая в то время жила у Рудольфа, вспоминает, как «шлепала по лужам». Теперь в царской роскоши апартаментов на набережной Вольтера ощущался налет запустения; в канделябрах стояли догоревшие огарки свечей, в вазах – увядшие цветы, а столы в неоклассическом стиле были заставлены немытыми бокалами и посудой. Марика, которая проводила время в разъездах между Парижем и Монте-Карло, делала все, что могла, но испытала огромное облегчение, когда Марио Буа предложил услуги своей горничной. «Я могу готовить еду, но не могу мыть полы».

Гилен Тесмар вспоминает, как, приехав как-то вечером, чтобы чем-нибудь помочь, увидела красивый закат над Сеной, который был едва виден из-за грязных стекол. «Я спросила Рудольфа, почему он не пригласит мойщика окон, и он ответил: «Я не собираюсь за такое платить – кому нужно мыть окна перед смертью». Помимо того, Париж, город, который его отверг, больше не хранил в себе никакой романтики.

Нинель Кургапкина на время репетиций поселилась на набережной Вольтера и видела, каких усилий стоит Рудольфу каждое утро вставать с постели. «Иногда это занимает больше часа, а потом он весь в поту». Зная, что значит для него «Баядерка», танцоры, даже те, кто раньше был настроен против него, работали без устали, словно искупая все прошлые конфликты. Но Рудольф ничего не забыл. Когда Нинель выразила удивление, узнав, что он не назначил Никией Элизабет Платель, он сказал: «Она этого не заслуживает. Она подписывала письмо». Платель, которая танцевала мстительную Гамзатти рядом с Никией в исполнении Изабель Герен, признается, что вначале испытывала унижение, хотя и считает, что это придавало дополнительную глубину ее исполнению. «Я сильно злилась на него; возможно, на этом строилась моя интерпретация». И она тоже ощутила полную перемену в отношении труппы к Рудольфу. «Ко времени «Баядерки» мы все были на его стороне. Без разделявшего нас Кеннета». Но именно в те три недели состояние Рудольфа начало ухудшаться с ужасающей скоростью.

Он вставал, чтобы продемонстрировать то или иное па, но падал набок, а голос его не поднимался выше шепота. Слишком встревоженный состоянием друга, чтобы думать об исполнении, Шарль Жюд сказал Рудольфу: «Извини. Я не могу исполнять твою «Баядерку». (Его роль отдали Лорану Илеру, который был на десять лет моложе, – Рудольф считал, что такое решение «причинило Чарльзу боль».)

За два или три дня до премьеры Елене Траилиной, которая отвечала за составление программ Парижской оперы, позвонил помощник Пьера Берже и попросил передать Нурееву, что он не будет дирижировать «Баядеркой». «Президент нанял другого». Предчувствуя реакцию Рудольфа, Елена, в свою очередь, позвонила Мишелю Канеси. «Берже боялся сам говорить с Рудольфом.

Я не боялась, но, если я скажу ему, он решит, что подобный ход вызван художественными причинами, а настоящая причина – его здоровье».

Помня, сколько раз в прошлом пациент с презрением отвергал его рекомендации, Канеси в смятении приехал на набережную Вольтера.

«Вы уверены, что хотите дирижировать на премьере?» – «Да, а что?» – «По-моему, для вас это довольно опасно. Помните, как вас утомил Нью-Йорк? Если вы не выдержите, для танцовщиков это будет катастрофой. Поэтому советую вам не дирижировать. Мы можем смотреть спектакль из маленькой боковой ложи». Он пришел в ярость. «Не засирайте мне мозги!» – А потом зазвонил телефон – Карла Фраччи из Рима, – и я услышал, как Рудольф говорит: «Я чувствую себя отлично, но мой врач не хочет, чтобы я дирижировал, поэтому я просто посмотрю премьеру». В его голосе я услышал изрядную долю облегчения. В глубине души он понимал, что не справится».

На генеральной репетиции 7 октября Рудольф лежал на диване за кулисами; рядом с ним находились Мод, Дус и Глория. Когда в конце действия Изабель Герен ушла со сцены, Марио Буа видел, как она, рыдая, бросилась к Рудольфу в объятия. «Я никогда не забуду того мига; лицо сфинкса, неподвижное, ничего не выражающее, глядящее вдаль». Объяснений может быть несколько. Хотя Герен хвалили за возвышенную интерпретацию роли Никии, она вовсе не хотела идти навстречу во время дебюта Кеннета в «Лебедином озере». Кроме того, Рудольф не любил экстравагантных проявлений чувств – «тебе не разрешали попрощаться». И наконец, было уже поздно. «В Опере я ждал. Если танцоры и любили меня, они не говорили мне об этом. А я в глубине души обращался к ним: придите, обнимите меня. Наконец я купил собаку».

В день самой премьеры, 8 октября, Рудольф лежал, обложенный подушками, в ложе справа от сцены. С ним были Канеси, Луиджи, Марика и Жаннет; две последних завоевали положение на вершине иерархии из семи женщин, которые помогали ему подготовиться к визиту в театр. В другой ложе сидела Нинель Кургапкина с хореографом Юрием Григоровичем[208] – Гамзатти и Золотым идолом из спектакля Кировского театра 1959 г., в котором Рудольф танцевал партию Солора. По словам Платель, в зале сидела «особенная публика – она составляла всю его жизнь». В зале были Розелла Хайтауэр, Виолетт Верди, Джон Тарас, Ноэлла Понтуа, Ролан Пети, Гилен Тесмар, Пьер Лакотт, Антони Доуэлл, Сильви Гийем «и все парижские Ротшильды». А в первом антракте, поскольку Рудольф по-прежнему лежал в своей ложе, многие старые друзья и коллеги выстроились в очередь, чтобы поздравить его и попрощаться с ним. Во втором антракте почитательница из Нью-Йорка Мэрилин Лавинь видела, как он медленно идет по коридору; с одной стороны его поддерживала Марика, с другой – Луиджи. «Я подбежала к нему; он взял меня за руки и нагнулся, чтобы слышать, что я говорю. Руки у него были теплыми, но лицо синеватое. Он был необычайно слаб, но его глаза жили и горели. Я как будто видела его сущность, которая выглядывает из гибнущей плоти. Я смотрела смерти в лицо, но в его глазах жил мощный дикий дух. Можно было видеть это отделение души от тела».

Когда настало время для последнего поклона, Канеси спросил Рудольфа, уверен ли он, что ему нужно выйти на сцену. «Да, я должен. Но давайте побыстрее». Как когда-то заметил Женя Поляков, с Рудольфом невозможно было признаться в слабости: «Хромой или забинтованный с ног до головы, он шел на сцену. Душа опережала тело». И вот, поддерживаемый с обеих сторон, умирающий Нуреев с трудом вышел из-за кулис. Его шаль и накидка напомнили Марио Буа «умирающего Мольера». Не веря своим глазам, зрители несколько секунд молчали, прежде чем зал взорвался овацией. «Мы посетили трагическое чудо, – пишет Буа. – На той же сцене, где тридцать один год назад никому не известный молодой человек вылетел в вариации из «Баядерки», тем вечером великий Нуреев показывал нам свою «Баядерку» вместо прощания». После того как опустился занавес, когда Жак Ланг повесил ему на шею знак ордена Почетного легиона, дававший звание Командора, казалось, что сухие глаза только у самого Рудольфа. Несколько очевидцев, среди них Луиджи, заметили, что он отреагировал на этот жест явным презрением. «Все враги Рудольфа – все те, кто выталкивали его, – теперь толпились вокруг него с лаврами». Сильви Гийем ощущала то же самое. «По-моему, он в каком-то смысле торжествовал победу. У него в глазах застыло такое выражение: «Наконец-то я вас завоевал. Пусть я умираю, но я вас завоевал». Но в тот вечер Рудольф не испытывал тяжелого чувства. Когда Мишель Канеси спросил его: «Вы счастливы?» – он ответил: «Да. Очень, очень счастлив». Слишком усталый, Рудольф лишь ненадолго появился на ужине после премьеры. Потом он попросил Мишеля и Луиджи отвезти его домой. Когда они помогали ему выйти, поддерживая его под локти, чтобы он не упал на подгибающиеся колени, их остановил Берже, который договорился, чтобы Рудольфа сфотографировали для Paris Match. «Нет!» – возмутилась Марика, которая догадывалась о последствиях, но Рудольф не видел причин для отказа: мысленно он был по-прежнему байроновским Корсаром, чья душа, «горя, раскрывалась».

Его «Баядерка» стала личным триумфом – апофеозом тридцатилетней миссии, чьей целью было познакомить западных зрителей с не известной им классикой Петипа. Блестяще темпорированная, она противопоставляет миманс немого кино и восторженные любовные дуэты – стереотипным дивертисментам, состоящим из классических элементов, перемежающихся характерным танцем, что вместе создавало волнующий эффект бродвейского мюзикла. Если в начале первого акта мало действия, это более чем компенсирует сцена вторая, куда Рудольф ввел новые вариации для друзей Солора – что предвещало для него хореографическое начало, без единого исступленного рон-де-жамб в поле зрения – и заканчивалось смертельным столкновением двух героинь. Во втором акте – всплеск прекрасного балета, когда Гамзатти, сменив сари и восточные туфли на пуанты и пачку, входит в образ виртуозной дивы. На ее техничные шаги, сольные и в тандеме с Солором, так же интересно смотреть, как на этнические танцы кордебалета. А в третьем акте зрители смотрят на минималистический шедевр танца Теней – «суть, сердцебиение балета»; его академическая строгость выливается в кульминацию, дарящую ощущение несказанной мощи и красоты.

По сей день «Баядерка» остается одной из витрин труппы; богатая санкт-петербургская пластика женщин, широкие шаги, наэлектризованность и властные пор-де-бра мужчин еще несут на себе явный отпечаток бывшего директора. Когда его впервые попросили поставить в Парижской опере танец Теней, Рудольф не хотел браться за работу, сказав Рольфу Либерману: «Когда ваши танцоры и ваши критики будут готовы к этому балету. Это не такой балет, который получаешь, это балет, с которым растешь. Возможно, вам нужно десять лет. Чтобы его исполнить, танцорам нужно проявлять скромность, дышать в унисон. Это свойственно английским танцорам… В то же время в Париже, как в Москве, выше всего ценится индивидуальность… Поэтому не совсем получается».

Нинель Кургапкина признается, что ей было трудно научить французов стилю Кировского театра. «В их подготовке этого нет. Они не хотят и не могут так танцевать».

Но, как понял Рудольф, «Баядерка» – произведение, к которому танцоры должны стремиться. Пройдут годы, прежде чем солисты оценят пантомиму и овладеют ею, прежде чем весь кордебалет будет «дышать в унисон». На самом деле столько же времени понадобилось французским критикам для того, чтобы изменить к лучшему мнение о чистом классицизме Петипа. Первые обзоры – даже статья большого защитника Рудольфа, Рене Сирвена, – представляли собой жалобы, что балету недостает дерзости и воображения, что нужен был более современный подход.

Какими бы ни были мотивы Рудольфа внести так мало своего в хореографию, то, что его карьера танцовщика закончилась, означала, что он впервые получил возможность увидеть постановку в целом, а не просто как очередное орудие для себя. Виолетт Верди это предсказывала, заметив в 1986 г.: «Я убеждена, что его величайшие годы как хореографа еще впереди, когда он совершенно устранится как исполнитель. Вот тогда мы в полной мере оценим его познания и творческие способности». Джон Персивал, однако, был не одинок в том, что привлекал внимание к «одной большой неприятности», а именно к тому, что Рудольфу не дали исполнить его желание и восстановить последнее действие. Однако, учитывая обстоятельства, иного ожидать трудно. Как уместно, что балет, в котором Рудольф видел отражение своей борьбы с балетной труппой Парижской оперы, должен заканчиваться сценой прощения и любви, а не мести. В голову приходит примирительное настроение последних произведений Шекспира; развязка «Зимней сказки», которая оборачивается не трагедией, как мы ожидаем, но разрешается, как «Баядерка» Рудольфа, безмятежностью и возобновлением дружбы.

На следующий день после спектакля на набережную Вольтера приехал Барри Вайнштейн, чтобы обсудить разные вопросы, в том числе, как он выразился, «место отдыха» Рудольфа. Не любивший подобные эвфемизмы, Рудольф отрезал: «Что вы имеете в виду? Где я буду похоронен?» – «Да, – ответил Вайнштейн, – место последнего отдыха». Но момент для такого разговора был неподходящий. «Он чувствовал себя бессмертным», – сказал Шарль Жюд, который едва успел приехать, как Рудольф велел ему тут же ехать в отделение «Эр-Франс» и купить билеты на остров Сен-Бартельми. Когда зашел Григорович, чтобы поздравить его с успехом, Рудольф взволнованно заговорил о том, что хочет делать дальше. «Я хочу продавать себя, – воскликнул он. – Хочу ставить мои постановки или дирижировать чем-то еще». Он пребывал в эйфории, когда к нему обратилась Люба. «Я спросила, как прошел вечер, и он ответил: «Превосходно! Я так счастлив». А потом спросил, говорила ли я с Собчаком, и велел убедиться, что он не забыл о своем обещании». Рудольф по-прежнему считал, что у него «еще остается свободное время», и намеревался использовать каждый оставшийся час. Он получил приглашения дирижировать не менее шести произведениями: «Коппелией» осенью для труппы Ролана Пети в Марселе; «Щелкунчиком» для балета Сан-Франциско; «Петрушкой» для «Нидерландского национального балета» в новый, 1993 г.; «Дон Кихотом» на премьере восстановленной постановки «Австралийского балета» в феврале 1993 г.; «Щелкунчиком» в марте в Граце, где директором был старый друг Рудольфа по Вене Герхард Бруннер. «Никто не знал, будет у него год, два года – или всего неделя».

Руди ван Данцигу, который тоже приехал на набережную Вольтера на следующий день после премьеры, казалось совершенно нелепым всерьез говорить о будущем. Он и Тур ван Схайк поехали туда, собираясь попрощаться, а вместо этого им пришлось слушать, как Рудольф делится своими планами, в то же время «высматривая признаки недоверия» в их глазах. «Нам пришлось подыгрывать, и нам казалось, будто мы притворяемся, – говорит Руди. – Я чувствовал себя таким лицемером – даже комедиантом, – потому что все было настолько двусмысленно».

В своих мемуарах о Нурееве в западающей в память живой главе, озаглавленной «Миллион песен о любви – потом»[209], Руди ван Данциг описывает ту сцену так, как все происходило на самом деле. Исхудавший Рудольф лежит в полутемной комнате, а Марика и Жаннет то входят, то выходят, «слушают, моют, кормят», а Дус просматривает газеты, выискивая любое упоминание о «болезни нашего времени» («поэтому на постель Рудольфу ложатся всего пара отзывов»). Не желая утомлять его, Руди и Тур перешли в другую комнату «и приглушенно разговаривали с женщинами». Однако Марика, которой не нравился их «мрачный вид», решила высказаться начистоту. «Эти люди изливали в гостиную свою грусть, и я вынуждена была сказать им: «Рудольф очень чувствителен к такого рода вещам, так что, прошу вас, подбодритесь». Они излучали скорбь, и Рудольф ее чувствовал даже через стену». Подобно Джеймсу Редфилду, автору книги «Селестинские пророчества», Марика верила в «важность возвышения других»; в то, что, полностью сосредоточившись на ком-то, можно стать каналом для высшей духовной энергии, которая исходит «из божественного источника». «Однажды я просидела, держа Рудольфа за руку, семь часов. Дело было не в том, что он держал за руку меня, а в энергии, которую можно было ему передать. Вот в чем заключалась главная цель моего присутствия. В тот миг можно сказать: «Я с тобой глубоко, и куда бы ты ни пошел, с тобой пойду я. Чтобы поддерживать тебя».

И Жаннет делала все, что могла, чтобы поднять настроение Рудольфу, а когда позвонила Ли Радзивилл, чтобы передать привет, призывала Ли приехать лично. «Я вошла в спальню, чтобы сказать, что она скоро приедет, и увидела, как он оживился. Он не хотел, чтобы она видела его в плохом состоянии, поэтому я помогла ему намотать тюрбан из полотенца Ральфа Лорена». Когда приехала Ли, Рудольф «растянулся, как мадам Рекамье», на диване в гостиной. «Игра была блестяще удивительной. Полный девятнадцатый век. Его достоинство и благородство были необычайны. Достоинство, с которым он умирал». Жаннет, кроме того, уговорила Рудольфа повидаться с Мадонной, которая прислала огромный букет цветов и записку, что она остановилась в парижском отеле «Ритц» и сочтет за честь встречу с ним. «Кто такая Мадонна?» – спросил он. Жаннет объяснила, и Рудольф сказал: «Хорошо, позвони ей и пригласи на чай». Так как в тот день, когда Мадонна могла прийти, они улетали на Сен-Бартельми, она спросила, не могут ли они отложить поездку. Но тогда ничто не могло остановить Рудольфа. Мишель Канеси очень старался: путешествие утомительное, сначала предстояло лететь в Америку, пересесть на Гаити и еще раз на Мартинике, прежде чем сесть на крошечный самолет, который мог приземляться на острове. Глядя на своего умирающего друга, Руди ван Данциг не сомневался в том, что до острова Рудольф не доберется. «Это мечта, химера». Но только не для Рудольфа. «Погодите, пока не свалитесь с дерева. Тем временем наслаждайтесь жизнью по полной и ни от чего не отказывайтесь».

Обнаружив, что в самолете полно папарацци и сотрудников английских таблоидов, Жаннет и Шарль Жюд попросили персонал «Эр-Франс», чтобы им позволили выйти вместе с Рудольфом и пересесть на другой рейс. Но пресса догнала их и на острове, и как-то вечером один фотограф попытался вломиться в дом. Услышав шум, Жаннет выбежала на улицу с фонарем. «Он не был включен, и тот тип, должно быть, подумал, что у меня ружье, потому что упал на колени и умолял меня не стрелять». После того как фотографии из Paris Match облетели весь мир, начали мешками приходить письма от поклонников; одно, из Аргентины, было адресовано просто «Рудольфу Нурееву, Сен-Бартельми, Антильские острова». В другом письме, из Амстердама, предлагалось какое-то чудодейственное средство.

«Может быть, я смогу вам помочь… Я католичка и могу прислать вам святую воду из Лурда, Хейло (Нидерланды) и Доккума… Вы такой великий… Я наслаждалась вашим исполнением с кавалерственной дамой Фонтейн в 1968 г., особенно в «Корсаре»… Если не возражаете, я пошлю вам святую воду и буду молиться за вас – прочту особую молитву Бернарда Клервоского».

Весь день звонили друзья, среди них Миша Барышников, которому также принадлежал дом на острове. «Рудольф беспокоился, что он туда прилетит, – говорит Жаннет. – Он не хотел, чтобы Миша видел его таким». Но Барышников звонил из Нью-Йорка, и они поговорили минут двадцать. «Он был очень-очень слаб, а потом он сказал: «Я должен лететь в Париж и позаботиться о моем «Щелкунчике». Ни о какой болезни мы не говорили… Нет, нет, нет, нет, нет». Когда позвонил Фрэнк Огастин относительно галапредставления в Оттаве, Рудольф, которому не терпелось дать понять, что об этом сейчас не может быть и речи, предложил ему приехать на Сен-Барт. «Я объяснил, почему мне трудно уехать, и он сказал: «Что ж, если соберешься приехать, главное – не опаздывай». Фрэнк положил трубку и тут же купил билет на самолет. «Через восемнадцать часов я был там». Пока Рудольф лежал на диване в нише гостиной, а Фрэнк сидел рядом с ним на полу, Солария спряталась, по-прежнему не желая оставаться близко к хозяину. «Она – единственная сука, которую я никогда не мог уложить к себе в постель», – заметил Рудольф, а когда они обсуждали музыку, которую Фрэнк наметил для того, чтобы Рудольф ею дирижировал, он реагировал так же остроумно. Узнав, что речь идет о второй части «Героической» симфонии Бетховена, Рудольф, ни секунды не колеблясь, воскликнул: «А, похоронный марш!» И все же, как ни было очевидно, что конец близок, когда Фрэнк уезжал на следующий день, с искренним убеждением сказал Рудольфу, что они увидятся в марте. «Я не терял надежды».

Именно на Сент-Барте Рудольф узнал, что Роберт Трейси подал на него в суд. Жаннет позвонил Барри Вайнштейн; она передала трубку Рудольфу, который лежал на своем обычном месте в нише. Когда она вернулась, трубка лежала у него на груди. «Ты поговорил?» Он кивнул. «И в чем же дело?» – «Он хочет жить с достоинством». – «Кто?» – «Ты знаешь кто». В апреле 1992 г., когда Роберт присутствовал при составлении завещания, он заметил, что ему ничего не достается, и друзья Рудольфа начали подозревать, что он хочет получить апартаменты в «Дакоте». Как Барри Вайнштейн предупредил Горлински: «В нашей стране все считают, будто имеют на что-то право». Помимо того, ходили слухи, будто Роберт считал, что именно Рудольф заразил его вирусом ВИЧ. По просьбе Рудольфа Уоллес согласился побеседовать с ним и позже прислал отчет об их разговоре: «Роберт держался уклончиво; он лишь сказал, что, по его мнению, Рудольф должен предоставить ему возможность достойно прожить остаток жизни. Он сказал, что не ожидает, что получит «Дакоту»… [и] ему нужна лишь крыша над головой – наверное, он имел в виду хорошую квартиру – и какие-то деньги, чтобы сводить концы с концами. Я спросил, о какой сумме он думает. Роберт сказал, что тысяча долларов в месяц кажется ему разумной суммой… Роберт отрицал, что он рассказывает по всему городу, будто Рудольф заразил его СПИДом, однако через несколько секунд вставил: «Но ты ведь знаешь, что это возможно, учитывая, как мы занимались сексом»… Мы проговорили добрых пятнадцать минут. Иногда он страшно волновался. Уклонялся от темы и делал бессвязные замечания о том, что правительства во всем мире подло сговорились, чтобы не выпускать на рынок препарат HPA-23… Роберт сказал, что все несправедливо встали на сторону Рудольфа, а с ним не хотят иметь ничего общего».

Услышав это, Рудольф ничего не ответил. «Он знал, что Роберт уже связался с Марвином Митчелсоном, адвокатом, который славился тем, что не брался за улаживание таких мелких дел, на какие намекал Роберт». Понимая, что он «должен быть защищен», Роберт надеялся, что Уоллес присоединится к нему и тоже подаст иск; летом он несколько раз звонил ему якобы для того, чтобы узнать, как здоровье Рудольфа. «Во время одного из таких телефонных разговоров Роберт неожиданно сменил тему и спросил о моем финансовом положении… Он сказал, что, по его мнению, Рудольф обязан позаботиться о нас обоих. Что он наш должник после всего, что мы для него сделали… Я ответил, что Рудольф за всю жизнь столько мне дал, что я не жду от него никаких финансовых подарков». По словам Армен, иногда Рудольф приходил в отчаяние от такого самоотречения Уоллеса. «Он злится, что Уоллес не делает больше для себя. Говорит: «Посмотри на Трейси – он вытягивает из меня все. Почему Уоллес не поступает так же?»[210] И все же не было ни одного любовника, чью верность Рудольф ценил бы больше. «Я должен был остаться с ним, – говорил он Тессе. – Уоллес был настоящим».

Тем временем на острове Рудольф испытывал границы терпения двух других своих близких друзей. «Сколько я потратила! – говорит Жаннет. – Вы и представить себе не можете, сколько стоит «Шато Монраше» на Карибских островах!»

Добровольно взяв на себя роль «друзей больного СПИДом», они брили и мыли его, и даже вместе заходили в кабинку. «Я с помощью Чарльза укладывала Рудольфа на столик. Я намыливала ему голову шампунем, а затем давала ему рукавицу, показывала пальцем и говорила: «Твоя очередь. Растирай!» И он растирал».

В хорошие дни они закутывали Рудольфа в одеяла и выходили на пляж – «на модный курорт Густавия, где было пусто, потому что сезон закончился», – и Чарльз поддерживал его под водой, как будто Рудольф был ребенком, не умеющим плавать. Мишель Канеси дал ему коробку с лекарствами, но Рудольф отказывался их принимать, уверяя, что от таблеток его тошнит. Временами им было очень трудно и даже страшно, особенно когда Рудольф впадал в забытье, когда не помнил, где он находится и кто они. Чарльз все больше стремился вернуть его в Париж, на лечение, но в их последний день Рудольф не захотел уезжать. «Он понимал, что все кончено. Но у нас всегда оставалась надежда, и если бы я знал, что ему осталось так мало, я пробыл бы с ним на Сент-Барте до самого конца».

Жаннет вернулась в Сан-Франциско, а Уоллес улетел в Париж. «Одной из причин, зачем я поехал туда, было убедиться, что на набережную Вольтера поселили сиделку, потому что Рудольф по-прежнему не хотел сиделку. Франсуа, или Франк, Луссасса, дюжий молодой эмигрант с Гваделупы, вскоре завоевал доверие Рудольфа; он раздергивал шторы, чтобы впустить свет, и отказывался обращаться с ним как с инвалидом. Но и женщины всегда были под рукой. Марика готовила еду, «которую он мог глотать и даже ел с некоторым аппетитом» – Руди ван Данциг назвал такую еду «пюреобразной субстанцией», а она сама называла «плодами Монте-Карло». Дус в то время не пускали на набережную Вольтера. «Кто-то сказал ему: «Должно быть, Дус так богата из-за тех денег, которые она у тебя взяла». Это была выдумка, но он никому не доверял, и вдруг передо мной закрылась дверь». Гилен Тесмар приходила посменно с друзьями из Оперы. «Мы готовили простой ужин из жареной телятины и риса, все убирали и уходили, когда он начинал уставать. Мы просто хотели чем-то помочь. Создать атмосферу». Наташа Харли провела неделю в Париже – она готовила для Рудольфа, а как-то вечером решила уговорить его поесть в столовой. «Там была люстра со свечами. Все они сгорели. Поэтому я позвонила в службу лимузинов и сказала: «Мне не нужна машина, просто несколько свечей часа через два». Было воскресенье, все магазины закрыты, но шофер привез около дюжины свечей – он взял их в церкви!» С помощью Эцио Фриджерио они усадили Рудольфа за стол, но он повернулся к иконе на стене. «Он очень долго смотрел на нее. И только тогда я задумалась: может быть, он что-то чувствует. Что-то религиозное». А может быть, что-то русское. «По-моему, под конец он хотел, чтобы его окружали люди, которые его любили – не за его талант и блестящую карьеру, – говорит Люба, – а просто как человека. Как Рудика». Хотя он морщился всякий раз, как глотал, Рудольф никогда не жаловался. «Кажется, он воспринимает свою болезнь как животное – смиренно, не сопротивляясь», – заметил Руди ван Данциг. И о СПИДе он не говорил. «Так как он не говорил о болезни, ему не нужно было признавать ее существование, – сказала Линда Мейбердик. – А раз она не существовала, он надеялся победить ее – и саму смерть. Временами мы думали, что ему это удастся». Рудольф на той неделе делился с Наташей Харли своими планами на лето; рассказывал о ранчо в Вирджинии, которое он хотел превратить в балетную академию. «Там была большая конюшня и много хозяйственных построек; он хотел приглашать различных педагогов и преподавать в каждом из этих строений разные методы». Кое-что еще могло его утешить – хороший массаж, музыкальный отрывок или приезд Мод, но Мод в те дни приезжала нечасто, потому что у нее резко ослабели зрение и слух. «Она боялась упасть, – говорит Марика, – и, по-моему, она не хотела, чтобы Рудольф понял, в каком она ужасном состоянии». Потом примчалась Джейн Херманн, как торнадо.

«Я была поражена – дом находился в ужасающем состоянии! Там было грязно. Эта ужасная собака повсюду гадила, никто ничего не стирал как следует. Я очень боялась, что у Рудольфа появятся пролежни, поэтому я все выкинула. Велела поставить стиральную машину, мыла полы и двери. Зачем?! Затем, что я не собиралась стоять в стороне и смотреть, как один из величайших артистов в мире умирает в таких постыдных условиях. Я не могла на это смотреть, это вызывало у меня отвращение. И наверное, Рудольф это понимал. Он возвращался к крестьянской жизни – а может быть, ему нравилось, что ему прислуживали… Все, кто были ему ближе, подчинялись ему. Когда приехала моя дочь и увидела, как обстоят дела, она пришла в такую ярость, что я позволяю себе оставаться в этом гадючнике. Она сказала мне: «Ты что, спятила? А ну-ка, выметайся отсюда». Рудольф не вставал, он не мог самостоятельно дойти даже до туалета… О нем заботились дилетанты, но он отказывался платить профессиональным первоклассным сиделкам. Тот парень был такой же сиделкой, как и я. Ему срочно требовалась медицинская помощь, а Канеси вызвала я, чтобы Рудольфа отвезли в больницу».

Ей не слишком понравился и уход в больнице Нотр-Дам-дю-Перпетюэль-Секур. Приехав на следующее утро, она увидела, что на Рудольфе по-прежнему вчерашняя уличная одежда. «Я отвела его в ванную и умыла». Через несколько дней, когда в больницу приехала Мод, иссохшие руки Рудольфа постоянно дрожали, а из шеи торчали трубки. «Сейчас тебе очень плохо, – сказала я, и он еле слышно ответил: «Это так унизительно». Он весил так мало, что, когда пришла Тесса Кеннеди, она смогла поднять его и на руках отнести в туалет. «Увидев себя в зеркале над раковиной, он ужаснулся». Приходили и уходили другие друзья: Джером Роббинс, который репетировал в Опере, заглядывал каждый день; Ясемин привезла ему бульон в термосе, «как мы готовим его в Турции»; Вакси Хюбнера, чьи глаза теперь наполняются слезами при воспоминании о Рудольфе, который лежал в шапочке, он приветствовал лишь «блеском глаз, который свидетельствовал о том, что он меня узнал»; Дус по-прежнему велели не приходить, но она приходила в больницу в шесть утра, в пересменок между ночной и дневной сиделками. «Она сидела в палате два часа. Вряд ли Рудольф это сознавал». Андре Ларке, который планировал похороны Рудольфа, как-то вошел в палату, восклицая: «Мы нашли участок!» Рудольф хотел, чтобы его похоронили на Ли-Галли, но, так как острова подлежали продаже, Ларке предложил более реалистический выход. «Я спросил, что он предпочитает: Пер-Лашез или русское кладбище на Сен-Женевьев-де-Буа, расположенное примерно в 23 километрах от Парижа. «Сен-Женевьев-де-Буа, – ответил Рудольф. – Но не рядом с Сержем Лифарем». В тот же день, как гоголевский Акакий Акакиевич, который подслушивал, какой гроб выбирают ему на похороны – сосновый или дубовый, он поморщился, услышав об успехе Ларке. «Он не хотел об этом знать», – говорит Тесса.

В середине декабря Мишель Канеси позвонил Уоллесу и сказал, что Рудольф может умереть в любой момент. «Поэтому я отвез собак в питомник и сел на первый рейс в Париж. Но Рудольф вышел из приступа высокой температуры – больше сорока градусов, – и через несколько дней у него снова начался приступ. Потом он вышел и из него; от такой высокой температуры обычные люди умирают. Тело умирало, но можно было видеть, как он дрожит и борется за жизнь. Я умолял его: «Рудольф, брось! Пожалуйста, пожалуйста, брось!»

К тому времени из Монте-Карло приехала Роза и тут же включилась в уход, решив руководить всеми. Когда она застала Марику в палате брата, «они начали кричать друг на друга, как ведьмы-банши», и устроили такой шум, что больничные власти пригрозили запретить все посещения. Когда пришел в себя Рудольф, который то приходил в сознание, то терял его, Уоллес сказал, что приехала его сестра. «Он понял, что я сказал, только через десять или пятнадцать секунд, а потом медленно произнес: «Я чувствовал, что она здесь». И я спросил: «Хочешь ее увидеть?» Он не ответил. Тогда я предложил: «Я могу приводить ее сюда на час каждый день». Прошло еще какое-то время, прежде чем он смог произнести: «Слишком много».

Но Роза настаивала на том, чтобы кормить Рудольфа жирным куриным бульоном, который она приносила. Она не слушала возражений Мишеля Канеси или других. Она считала, что родственники в первую очередь должны сидеть у постели умирающего, и очень старалась избавиться от друзей Рудольфа. Однажды она взяла Глорию за руку и сказала: «Ты должна уйти. Мой брат держит твою душу. Если не уйдешь, может быть, ты тоже умрешь». Она поссорилась и с Уоллесом на набережной Вольтера. Ссора окончилась тем, что он подхватил ее и вынес из квартиры. «Я вернулся, вытирая лицо от ее плевков. Но на следующий день она вернулась и принесла щетинистую курицу, которую хотела опалить над газовой горелкой. Как будто ничего не случилось. Я узнавал в Розе Рудольфа – вспыльчивость, которая проявляется и затухает, а потом забывается». И Марике казалось, что «монгольская властность» Розы позволила ей глубже понять характер Рудольфа. «Такое сочетание властности, величественной осанки – и некоторых черт, которые нам совершенно не свойственны».

Наняли охранника, который не давал нежеланным гостям проходить в палату – «душеприказчики боялись, что кто-нибудь его сфотографирует», – а Уоллес в особенности тревожился, что адвокаты Роберта Трейси вручат ему судебный иск.

«Мы не хотели, чтобы ему подсунули какие-то документы, которые он подпишет, сам того не понимая, поэтому мы с Дус и Франком менялись. Один из нас сидел снаружи у двери палаты за маленьким школьным столом вместе с охранником Демьеном. Он был наполовину французом, наполовину итальянцем, очень красивым и забавным. Мы все хорошо ладили, хотя Дус выглядела такой обиженной и неухоженной, как бродяжка, – и все время передавала Рудольфу новости из внешнего мира, например: «В «Галери Лафайет» распродажа!»

23 декабря Шарль Жюд сказал Рудольфу, что не сможет прийти к нему на Рождество, потому что должен выступать в Германии. «Ты берешь с собой Джоанну?» – спросил Рудольф. «Да, конечно», – ответил Чарльз. «Хороший папочка», – прошептал Рудольф. Из Санкт-Петербурга приехали Люба с мужем, но Мишель Канеси сказал, что Рудольф вряд ли их узнает. Однако, когда они вошли в палату, Люба была уверена, как услышала, что Рудольф ахнул. «Мишель сказал, что он реагирует чисто рефлекторно. Но я так не думаю, потому что на следующий день он спросил Глорию: «Люба придет?» Она прочитала ему письмо от своей матери, которое привезла с собой («В нем говорилось, что Рудик должен дожить до весны, тогда мы привезем его в Ленинград и наши врачи его спасут»), и она почти все время в Париже проводила, сидя рядом с кроватью Рудольфа и держа его за руку. Он редко приходил в сознание, и 27 декабря, когда Чарльз вернулся с гастролей, Рудольф перестал говорить. «Пожми мне руку», – просил Чарльз, и три или четыре раза ему казалось, что Рудольф слегка сжимает ему руку. Но через несколько дней Глории показалось, что он что-то шепчет. «Похожее на «Моби Дик», и я подумала: «Что же это значит? Потом я подняла глаза к телевизору и увидела Грегори Пека – там шел фильм». Это был фильм Джона Хьюстона 1956 г. «Моби Дик», и два слова названия были последними, которые произнес Рудольф. «И все же он многое понимал, – уверяет Глория. Она сидела в его палате и говорила Франку, что ей нужно поехать на встречу в Лондоне, когда Рудольф вдруг крепче сжал ее руку. – Я была потрясена, потому что не думала, что в нем еще остались силы. Он сжал меня как клещами; пришлось сиделке меня освободить».

«Хотя казалось, что жить ему остается меньше месяца, он продержался два месяца, – сказал Мишель Канеси. – Когда мы думали, что осталось не больше недели, он прожил две недели… Наконец, когда мы думали, что смерть неминуемо наступит следующим утром, Рудольф продержался до полудня». Все произошло в 15.45 6 января 1993 г., в среду; вскоре после этого Глории, которая уехала в Лондон в 10.30 утра, позвонил Франк. Он же сообщил новость Тессе. «Он был с Рудольфом и сказал, что Рудольф ушел очень мирно и очень спокойно. Позже, услышав новость по радио в машине, Чарльз примчался в больницу. «Вокруг толпились люди, но в палате никого не было. Я спросил сиделку: «В какое время это случилось?» – «Мы не знаем, – ответила она. – Там никого не было». Таким образом, все встали перед постмодернистским выбором из двух возможных вариантов, и оба одинаково убедительны. Это очень подходит для Рудольфа: миллион любовных песен потом – он умер в обществе практически незнакомого человека. Так же возможно, что он умер один. «Ну да, при всех многочисленных друзьях. Он абсолютно одинок».

11 января, накануне похорон, друзья привезли из больницы на набережную Вольтера простой дубовый гроб, в котором лежал Рудольф, одетый в дирижерский фрак и «смешную маленькую шапочку». Гроб поставили на длинный и низкий кофейный стол в салоне – он и тот стол называл «гробом», так как на самом деле стол был сундуком, в котором Рудольф хранил свои килимы и который тоже был покрыт старинной тканью[211].

По обычаю, на ночь крышку гроба подняли, чтобы русские могли с ним попрощаться, а когда родственники легли спать, Франк сидел у гроба до утра, «уверяя его, что его не бросили». Так как над Парижем в ту ночь бушевала гроза, многих друзей Рудольфа разбудили раскаты грома и дребезжащие стекла. «Как же сотрясалась вся комната! – вспоминает Линда Мейбердик, которая не одна гадала, не стала ли гроза последним проявлением гнева Нуреева. – Мне вдруг пришло в голову, что это Рудольф снова ломает ворота… на сей раз на небо».

Похоронную процессию, которая двигалась от набережной Вольтера в Оперу, сопровождал полицейский мотоциклетный эскорт – каждый день Рудольф, когда был директором, шел тем же маршрутом. На главной лестнице Дворца Гарнье стоял почетный караул из «крыс» – учеников балетной школы, и в 10 часов шесть танцовщиков медленно внесли гроб с Рудольфом наверх. Гражданская панихида прошла в фойе в стиле рококо, где толпа, в которой были все – от представителей французской знати, постаревших завсегдатаев модных курортов, международной балетной элиты до его сестер, двух маленьких бабушек в черном и крестьянских платках – напоминала о всемирной славе танцовщика.

Пять друзей читали отрывки из стихотворений на пяти языках; камерный оркестр исполнял Чайковского и Баха, в том числе «Фугу № 14» с одним из самых резких окончаний в музыке, которая символизировала прерванную жизнь Рудольфа. В качестве кульминации на бархатную подушку на верхней ступеньке положили знак ордена Почетного легиона – высшую награду Франции. В английских газетах, которые освещали событие, писали, что Нуреева «ненадолго принесли полежать среди тех, кто больше всех его любил»; что «Опера была его крепостью, а те, кто молился, были его настоящей семьей», что Париж был «его домом, его настоящим домом – и туда он вернулся умирать». Те же, кто знал его по-настоящему, думали по-другому. А когда похоронный кортеж наконец прибыл на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа, этот «кусочек России» с церковью с голубым куполом, серебристыми березами и неуловимо поэтической атмосферой, ни у кого уже не осталось сомнений в том, что жизнь Рудольфа заканчивается там же, где началась.

Наверное, как он и желал бы, самыми трогательными в тот день были выступления танцовщиков: Шарль Жюд стоял среди шестерых, которые несли гроб под аккомпанемент из «Песен странствующего подмастерья» Малера, «Теперь, в смерти, как в дуэте… ведя Рудольфа к его судьбе»; красноречивые строки, которые прислал Барышников (и зачитал Жак Ланг): «Он обладал харизмой и простотой гражданина мира и недоступной надменностью богов»; тот миг на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа, когда балерины Парижской оперы бросали свои пуанты в открытую могилу. Но самая большая эпитафия появилась через две недели. По словам Лорана Илера, это было «своего рода судьбоносным чувством» на спектакле «Баядерки» 29 января, ощущение, что «круг замкнулся». Гипнотическое повторение долгого, медленного выхода кордебалета в третьем действии напоминало католическую погребальную службу, когда строй плакальщиков медленно проходит по улицам – два шага вперед, один шаг назад. Монотонность и грусть процессии как будто подчеркивали стенания, похожие на песнь Клеопатры, озвученные Гилен Тесмар, что после смерти Рудольфа в их мире не осталось ничего достойного внимания. «Нет мотивации. После того как он ушел, мы поняли, как мы зависели от его энергии, и все остальное ничего не значило для многих из нас. И мы просто продолжали исполнять свой долг и хранить ценности, которые были бы ему небезразличны. Но нам казалось, будто солнце потускнело». Однако многие в тот вечер находили утешение и говорили Лорану Илеру, когда позже видели его: «О Боже, мы чувствовали его через тебя». Сам танцовщик вспоминает, что ощущал себя благословенным, так как получил возможность передать те качества, которые внушил ему Рудольф. «Я покинул сцену, переполняемый радостью, и сказал себе: «Какая удача. Мы всегда с ним». По сути, танец Теней передает трансцендентальное ощущение. Как написала Арлин Крос, это чувство, будто время остановилось: «Нет причин, по которым так не могло продолжаться вечно. Это райское блаженство, а его декорация – вечность». И такая вечность – «нирвана чистого танца» – именно так Рудольф представлял себе рай.

Год спустя, готовя статью к первой годовщине со дня смерти Нуреева, английская теле- и радиоведущая и романист Френсин Сток поехала в пригород Сен-Женевьев-де-Буа. Так как ей предстояло проехать более сорока пяти минут на машине, почти два часа на поезде и нечастых местных автобусах, ее паломничество можно назвать суровым. Жаннет как-то не удалось найти кладбище в обществе Уоллеса, и они вернулись в Париж. «Просто преступно со стороны Рудольфа, что он очутился там. Он должен был лежать на Пер-Лашез».

Сам городок, с уродливыми многоквартирными домами и нехваткой атмосферных кафе и ресторанчиков, тоже не искупает долгой дороги, но православное кладбище как будто находится в другом мире. Рудольф по праву принадлежит к этому некрополю русской элиты, хотя он, несомненно, решил бы, что его положили слишком близко к напыщенному мраморному надгробию Лифаря, стоящему в том же ряду. В тот день, когда на могиле Рудольфа побывала Френсин Сток, Фриджерио еще не создал своего надгробия, и было что-то откровенно ненавязчивое в серой каменной плите, которая стояла на могиле, в куче цветов, «много увядших, много искусственных, чуть-чуть живых», и оставленная кем-то пластмассовая рамка с выцветшей фотографией Рудольфа в прыжке. Она вышла с кладбища под вечер, когда вдруг, словно ниоткуда, послышался цокот копыт. «По дороге проскакал вороной конь без седла и сбруи… Конь был наполовину арабским и красивым, но в той обстановке непредсказуемым и опасным. В самом обычном, упорядоченном городке вдруг случилось нечто экстраординарное. Чистое совпадение, конечно».

Благодарность

Эта книга не увидела бы свет без поддержки Европейского фонда Рудольфа Нуреева и Американского фонда балета имени Рудольфа Нуреева[212]. Одобрив книгу в качестве авторизованной биографии, два фонда гарантировали мои исследования в разных странах и предоставили мне исключительный доступ к своим архивам документов, фотографий и фильмов, в то же время наделив меня полной редакторской свободой. Немногие биографы могут похвастать такой великодушной и безоговорочной поддержкой. Председатели фондов, соответственно сэр Джон Тули из ФРН и Барри Вайнштейн из БФРН, поддерживали меня на всем протяжении, финансировали новую поездку в Уфу, когда я поняла, что это необходимо, и щедро продолжали покровительствовать мне, когда я пропустила срок сдачи в 2003 г., названный чрезмерно оптимистично, и связанный с десятой годовщиной смерти Рудольфа. Александра Келли, стоящая во главе филиала ФРН в Бате, помогала разобраться в обширной картинной библиотеке Фонда и быстро отвечала на все посылаемые мною запросы; Рене Лонгини, управляющий финансовыми делами из Цюриха, был неизменно терпелив. Эффективность и готовность прийти на помощь Линды Пилкингтон из Чикаго (БФРН) оставались неизменными на протяжении десяти лет. Я обязана и ФРН, и БФРН большим, чем могу сказать.

Однако весь проект запущен в движение благодаря покойному Уоллесу Поттсу. Столь же внимательный к наследию танцовщика, сколь он был к нему самому, Уоллес поставил своей целью найти подходящего биографа и попутно призывал тех, кто входил в «ближний круг» Рудольфа, больше ни с кем не делиться своими воспоминаниями. Побеседовав с редактором издательства Knopf Робертом Готтлибом (который записывал интервью с главными участниками), Уоллес прочел мою книгу «Тайные музы», биографию Фредерика Аштона, и решил, что я подхожу для данной цели. «Портрет Фреда написан с любовью, но это не «замазывание недостатков». Перед нами Фред со всеми своими чудачествами и его хорошими и плохими чертами», – написал он Михаилу Барышникову и многим другим, призывая их быть со мной откровенными. Начиная с 1997 г., когда я повела подготовительную работу, Уоллес всегда был рядом. Он ободрял, знакомил, передавал собственноручно написанные рекомендательные письма и пересылал множество видеозаписей с выступлениями Рудольфа. По телефону, по факсу, а позже по электронной почте мы связывались несколько раз в неделю. Я полагалась не только на его беспристрастные отзывы на те главы, которые я ему посылала, но также на его здравый смысл и юмор во многих других вещах. Его смерть в июне 2006 г. лишила меня моего самого ценного источника информации и настоящего друга. Я многим обязана брату Уоллеса, Томми Поттсу, и его душеприказчику, Джеку Ларсону, за то, что они позволили мне воспользоваться бесценным архивом Уоллеса.

После Уоллеса никто не был так предан памяти Рудольфа, никто так пылко не защищал и не продвигал его наследие, как Жаннет Этередж, которая также входит в правление БФРН. От всего сердца благодарю ее и других членов приемной семьи Рудольфа: матери Жаннет, Армен Бали; Тессе Кеннеди; покойной Дус Франсуа и покойной Мод Гослинг – знакомство с ней позволило мне понять, почему Рудольф так зависел от этих исключительно верных людей. Я не была знакома с Найджелом Гослингом, умершим в 1982 г., и все же мне кажется, что я хорошо его знаю – благодаря превосходному архиву, куда вошли дневники, письма, аудиозаписи и заметки, которые Мод, не колеблясь, давала мне. Я многим обязана их сыну Николасу за то, что он позволил мне цитировать этот материал, и их близкому другу Тристраму Холленду за помощь и важные подсказки. Я безмерно благодарна Жаннет, Тессе и Дус за то, что они уделяли мне время и позволили включить в книгу их фотографии. Брат Дус, Пьер Франсуа, и ее муж, покойный Джо Фрейтас, также охотно шли мне навстречу.

Из русских источников я в огромном долгу перед Любой Мясниковой и Тамарой Закржевской. Не знаю, как отблагодарить их за обволакивающее санкт-петербургское гостеприимство, воспоминания и прекрасное понимание молодого Рудика, за их письма, фотографии и неизменное терпение, с каким они год за годом отвечали на мои вопросы. Сын Тамары, Александр (Саша) Сторожук, блестящий лингвист, охотно соглашался помочь в роли переводчика. Главы о жизни Рудольфа в России написаны в основном благодаря самоотверженной помощи Леонида Романкова, брата-близнеца Любы. Кроме того, я выражаю огромную благодарность представителям семьи Нуреевых: сестре Рудольфа Резеде Евграфовой, его племяннице Альфии Рафиковой. Они уделили мне много своего времени, познакомили с родственниками, живущими в отдаленных уголках страны, и позволили воспользоваться фотографиями из семейных альбомов. Спасибо за доброту двоюродной сестре Рудольфа Амине Галиакбаровой, которая рассказала много нового о молодости Хамета Нуреева.

Вклад многих людей оказался бесценным при создании книги. Не могу не упомянуть поучительные и красноречивые электронные письма Кита Мани о том времени, которое Рудольф провел в «Королевском балете», а также его классические книги о дуэте Фонтейн и Нуреева; они стали моей путеводной звездой при написании глав о том периоде. Я глубоко признательна за его знания, дружбу по переписке и за фотографии, которыми он позволил мне воспользоваться. Благодаря переводу на английский язык мемуаров Руди ван Данцига «Вспоминая Нуреева: Хвост кометы», сделанному Кейти де Хаан, я получила подробный рассказ о знакомстве Рудольфа с чуждым для него миром современного танца. Благодарю их обоих за то, что великодушно предоставили материалы книги в мое распоряжение. Кит Бакстер, блестящий интервьюер, обладающий поистине новаторским подходом к высвечиванию главных черт характера, также снабдил меня живым письменным рассказом о его отношениях с Рудольфом. Без Уте Митройтер и Чинко Рафика, единственного друга на Западе, которому Рудольф признался в своей «первой влюбленности» в Тейю Кремке, я бы никогда не узнала о примечательной истории периода холодной войны (компания BBC сняла на ее основе 90-минутный документальный фильм «Нуреев: Из России с любовью»). Уте, бывшая очевидицей событий, сумела подтвердить роль Тейи, ставшего катализатором невозвращения Рудольфа. Ее муж Константин Руссу, живший с Рудольфом в одной комнате в общежитии, предоставил еще одно доказательство этой «опасной связи», а Чинко сыграл главную роль в воссоздании среды, окружавшей Ксению и Александра Пушкиных. Далее след привел меня к Ютте Еллинек, второй жене Тейи, которая показала его бесценный любительский фильм, снятый на 8-миллиметровой пленке, о последнем годе Рудольфа в Ленинграде. Она великодушно позволила мне включить в книгу фотографии Тейи. Уте Кремке, сестра Тейи, зачитала отрывки из писем брата к ней и рассказала о его жизни в Восточном Берлине. Дочь Тейи, Юрико, и ее муж Штефан Зигман очень помогли мне воссоздать зловещие обстоятельства дружбы, передав копию дела Тейи из архива Штази. Мне очень помогли также Юсуф Кремке, сын Тейи, и его первая жена, Нурейни Нигбур.

В Санкт-Петербурге мне помогали многие, но с особенной благодарностью я вспоминаю Фаину Рокхинд, которая предоставила в мое распоряжение свою огромную коллекцию фотографий, вырезок и сувениров, в том числе дневники ее подруги, покойной Галины Пальшиной. За воспоминания о Пушкиных и за теплоту и дружбу я сердечно благодарю Аллу Бор, а также Славу и Ирину Сантто. Огромное спасибо Дмитрию и Любови Филатовым за то, что позволили воспользоваться фотографиями из альбома Пушкиных. В Уфе Инна Гуськова, в то время куратор Театрального музея, которая больше других знает о раннем периоде жизни Рудольфа, тщательно планировала мой маршрут, сообщала все нужные мне сведения и великодушно позволила использовать в книге несколько собственных фотографий. Динамичная и гостеприимная Галина Бельская привела меня к Розе Колесниковой, чьи устные воспоминания о «мальчике, который родился в поезде», подсказали мне, с чего начать книгу. От всей души благодарю их обеих.

Десять лет назад, когда я начала готовиться к написанию книги, оказалось, что существует очень мало документов Нуреева. Стесняясь того, что он писал по-английски с ошибками, Рудольф славился тем, что никогда не посылал своим корреспондентам чего-то большего, чем открытка, а большинство получаемой им корреспонденции составляли письма поклонников. Пьер Франсуа, который взял на себя задачу рассортировать массу случайных бумаг, хранившихся в так называемой «пещере» его сестры Дус, нашел немало интересного, но в основном контракты и счета. Тесса Кеннеди, помогавшая очищать дом на Файф-Роуд, вспоминала, что Рудольф хотел, чтобы все его письма, в том числе письма от Эрика Бруна, уничтожили. Казалось, надежды почти нет – и все же наступил прорыв: связка любовных писем от Эрика, обнаруженная Мод Гослинг в комнате Рудольфа на Виктория-Роуд. Другие письма Эрика, а также важнейшие письма на русском языке от Тейи, Ксении и членов семьи Нуреевых нашлись в «Дакоте». Теперь они хранятся в Чикагском отделении БФРН; и наконец, уже в декабре 2004 г. я получила доступ к большой жестяной шкатулке, набитой бумагами, с набережной Вольтера. Ранее они хранились в складском помещении на окраине Парижа. Документы были предоставлены Национальным центром балета в Пантене. Благодаря архивариусу НЦБ, прилежному и необычайно дружелюбному Лорану Шийотту, я сумела без труда порыться в архиве, наткнувшись на настоящие сокровища для последних глав книги. Я в большом долгу перед Фондом Эрика Бруна за то, что его сотрудники позволили мне делать значительные цитаты из писем Бруна и таким образом дополнить рассказ об этих важнейших отношениях в жизни Рудольфа. Огромное спасибо Валери Уайлдер и ее последователям, возглавившим Фонд, Карен Кейн и Кевину Гарленду, за их неизменную поддержку.

Кроме того, я воспользовалась разрешением часто приводить цитаты из писем Линкольна Кирстейна, за что особо благодарю его душеприказчика Николаса Дженкинса. Ричард Бакл предоставил мне доступ к письмам, которые он получал от Кирстейна, а также к собственным неопубликованным мемуарам о Нурееве, и я благодарю его племянника и душеприказчика Чарльза Грэма за то, что он позволил мне воспользоваться этим превосходным материалом. Виолетт Верди, одна из самых выразительных балерин своего времени, также отыскала живые письма от своего бывшего мужа Колина Кларка и его сестры-близнеца Колетт. Я благодарна близнецам Кларк за разрешение цитировать отрывки из их писем, и – главное – я благодарна самой Виолетт. Кроме того, я благодарю Филлис Уайет за то, что она позволила мне прочесть свои дневники; Джоан Бак за то, что разрешила цитировать ее неопубликованную статью для журнала Vanity Fair о работе Рудольфа в Парижской опере; Лавинии Эксем за разрешение приводить цитаты из писем Марго Фонтейн; Алексу Станнесу, душеприказчику Нинетт де Валуа; Морису Бежару, Иржи Килиану, Джейкобу Ротшильду и ряду других правообладателей, позволивших мне воспользоваться многими материалами: Тору Сутовски (Соня Арова); Золтану Дану (Виктор Рона) и Валери Головицер (Сильва Лон).

Одним из преимуществ того, что в конце 1990-х гг. я работала редактором лондонского выпуска журнала The New Yorker, заключалось в том, что я получила возможность познакомиться с Ричардом Аведоном. Всегда интересовавшийся тем, как продвигается моя работа с книгой о Нурееве, Дик обещал: когда придет время, он выберет для меня обложку и покажет подборку своих снимков Нуреева. Он умер до того, как книга была завершена, но Норма Стивенс, исполнительный директор Фонда Ричарда Аведона, позаботилась о том, чтобы его воля была исполнена, за что я навсегда останусь перед ней в долгу. Есть и другие примеры исключительного великодушия: со стороны Артура Элгорта, который, при посредничестве моей дорогой подруги Грейс Годдингтон, открыл для меня свою коллекцию редких снимков и присылал все новые и новые файлы в формате jpeg почти до того дня, как рукопись ушла в типографию. Лео Ахонен предоставил в мое распоряжение уникальные фотографии из общежития Вагановского училища; Роберт Гейбл без конца присылал вырезки из нью-йоркских газет и журналов; а Александра делла Порта Родиани позволила выбрать из выдающихся фотографий, которые она снимала в последние годы жизни Рудольфа. Благодарю их всех.

Есть и те, кто очень старался снабдить меня бесценными материалами: великодушнейший Майкл Ромейн; Рене Сирвен; Елена Циолкович и Джоэл Галлио (соредакторы замечательно информативного бюллетеня, который рассылает «Круг друзей Рудольфа Нуреева»); Эгон Бишофф и Ричард Крейген (оба играют важные роли в книге); покойный Дэвид Дэниел, Джон Грюэн, Грегори Кинг и Вероника Теннант. Я широко пользовалась расшифровками записанных на пленку интервью, которые Элизабет Кей подарила Коллекции Нуреева; и я особенно благодарна Гунилле Йенсен за присланную запись интервью Нуреева телевидению Швеции.

За гостеприимство, которым я пользовалась в процессе написания книги, я должна выделить для благодарности Джин Оди Роуленд, которая пригласила меня пожить в ее доме на Сен-Барте, пробуждающем воспоминания «Доме Нуреева»; Сойли Арволе и Лео Ахонену за помощь и великодушие в Кейти (Техас); Наташе Харли в Нью-Йорке и на Лонг-Айлен де; тогдашнему послу Великобритании сэру Эндрю и Стефани Вудам в Москве; Шамилю Терегулову и его жене Леоноре в Уфе; Загиде Тукмач в Асаново и Виттории Оттоленги в Риме.

Выражаю глубочайшую признательность моим щедрым и неутомимым источникам информации: Фрэнку Огастину, Михаилу Барышникову, Морису Бежару, Марике Безобразовой, Герхарду Бруннеру, Мишелю Канеси, Лесли Карон, Жан-Люку Шоплену, Роберту Денверсу, Жилю Дюфуру, Тьерри Фуке, Карле Фраччи, Югу Галлу, Николь Гонсалес, Кеннету Гриву, Джейн Херманн, Барбаре Хорган, Шарлю Жюду, Карен Кейн, Нинель Кургапкиной, Пьеру Лакотту, Андре Ларке, Жаку Луйё, Хайнцу Маннигелю, Мении Мартинес, Линде Мейбердик, Акселю Мовитцу, Алле Осипенко, Леннарту Пасборгу, Луиджи Пиньотти, Ясемин Пиринччиоглу, Элизабет Платель, Ли Радзивилл, Франку Раулю-Дювалю, Жанин Ринге, Патрисии Руан и Фредерику Йану, Кларе Сент, Туру ван Схайку, Стивену Шериффу, Мари-Сюзанн Суби, Серджиу Стефанеску, Игорю Ступникову, Марии Толчиф, Гилен Тесмар, Джоан Тринг, Елене Траилиной, покойному Роберту Трейси, Моник ван Вурен, Джейми и Филлис Уайетам.

Я также безмерно благодарна: Аннели Аханко, Эдварду Олби, Наталии Акимовой, Геннадию Альберту, Артуру Альберту, Люсетт Олду, Маргарите Алексеевой, Маргарите Алфимовой, Аннели Алханко-Сёглунд, Алисии Алонсо, Нине Аловерт, Андреа Аморт, Елене Апаковой, Галине Артемьевой, Альберту Асланову, Клоду Бейньере, Светлане Баишевой, Тане Бари, Джулиану Барнсу, Патрисии Барнс, Рею Барра, Галине Баранчиковой, Эдгару Баттиста, Диуку Берду, Игорю Бельскому, Теренсу Бентону, Павлу Бердину, Биллу Бересфорду, Пьеру Берже, Динн Бергсма, Клоду Бесси, Кларе Бикчовой, Алику Бикчурину, Дэвиду Бинтли, Михаэлю Биркмейеру, Дженни Биссе, Марио Буа, Роланду Бокеру, Эрике Болтон, Нилу Бойду, Борису Брегвадзе, Джону Бридкату, Лоле Баббош, Клаусу фон Бюлову, Лео Кэри, Жан-Клоду Карьеру, Арлетт Кастанье, Джорджио Каттарелло, Иветт Шовире, Сибил Кристофер, Мэри Кларк, Урсуле Коллейн, Дженнифер Ридзутто Конгрегане, Роберту Конквесту, Жильберу Курнану, Дэвиду Коронину, Азалии Кучимовой, Уильяму Дэвидсону, Вадиму Десницкому, Герлинде Дилл, Никите Долгушину, Джеймсу Дугласу, Антони Доуэллу, Герману Друженицкому, Ирине Дадделл, Наталии Дудинской, Уэйну Иглингу, Эндрю Эдмонсону, Энне Эндерс, Владимиру Федянину, Райфу Файнсу, принцессе Фириал, Брайану Форбсу, покойному Чарльзу Франсу, Мишель Франко, Тиму Гартон-Эшу, Роланду Гавлику, покойному Нико Георгиадису, Кристоферу Гиббсу, Майне Гилгуд, Ингрид Глиндеманн, Ильмире Гофоровой, Кате Горчаковой, Александру Гранту, Берил Грей, Стюарту Гримшо, Хуберту Грюнвальду, Марит Джентил Грусон, Жану Гузери, Эльдусу Хабирову, Кристоферу Хамптону, Роберту Харрису, Джонатану Хаслэму, Николасу Хаслэму, Марсии Хайди-Шоберт, Сьюзен Хендл, Хансу Вернеру Хенце, Роберту Хьюисону, Тедди Хейвуду, Розелле Хайтауэр, Анне-Марии Холмс, Кейт Хорнер, Яне Хаулетт, Элизабет, Лидии и Вакси Хюбнерам, Лиде Хусаиновой, Роберту Хатчинсону, Роналду Хайнду, Зизи Жанмер, Эллен Йозефовиц, Барри Джулу, Владимиру Катаеву, Вадиму Киселеву, Трауде Клокл, Юрию Кобаладзе, Ирине Колпаковой, Габриэле Комлевой, Николаю Ковмиру, Вере Красовской, Давиду Куну, Жуже Кун, Белле Кургиной, Илзе Кургузовой, Эдмунду и Роберту Ла Фосс, покойному Джону Ланчбери, Нелли и Тони Лидделл, Керстин Лидстрём, Моник Лудьере, Мюррею Луису, Ричарду Маккейбу, Валентине Малофеевой, Сату Маркс, Монике Мейсон, Джузеппе («Беппе») Менегатти, Билли дю Мениль, Валентине Мироновой, Ольге Моисеевой, Гейл Монахан, Мари-Кристин Муи, Акселю Мовитцу, Федерату Мусину, Мадине Мусиной, Юрию Найдичу, Зейтуне Назретдиновой, Анатолию Никифорову, Игорю Никитину, Наташе Новиновой, Бетти Олифант, Джерому Оремланду, Адель Орос, Аннетт Пейдж, Энтони Пейджу, Дэвиду Палмеру, Галине Пальшиной, Мерл Парк, Жаклин Паркер, Джорджине Паркинсон, Дженн Перри, Элизе Пашен, Ноэлю Пелли, Джону Персивалю, Антони Пети, Клаудии Рот Пирпойнт, Джордано Понтичелли, Рею Пауэллу, Бонни Прандато, Джасперу Рису, Герту Райнхольму, Владимиру Ренне, виконтессе Жаклин де Рибе, Дэвиду Ричардсону, покойному Джерому Роббинсу, Аллену Робертсону, Маслиме Сабитовой, Ане Сейнсбери, Брюсу Сэнсому, Сэнди Скотт, Дэвиду Скрейзу, Перу-Артуру Сегерстрёму, Линн Сеймур, Светлане Шагиевой, Линде Шонесси, Саше Шаврову, Майклу Шипстеру, Антуанетт Сибли, Нэнси Сифтон, Кирстен Симон, Алле Сизовой, Маджори Скибин, Инне Скидельской, Константину Словохотову, Лине Шмаковой, Кристине Стернер, Александре Стюарт, Гейлин Сток, Памире Сулеймановой, Гёсте Свальберг, Полу Силарду, Марджори Толчиф, Полу Тейлору, покойному Глену Тетли, Бригитте Том, покойной Эстер Тонсгорд, Дениз Туал, Рауфалю Мухаметзянову, Хамзе Уле, Альфату Валееву, Марине Васильевой, Глории Вентури, Сергею Викулову, Григоре Винтила, Яну де Вёйсту, Нине Вырубовой, Дэвиду Уоллу, Дэвиду Уорнеру, Питеру Уотсону, Анне-Мари Уэлч, Элизабет Уайт, Розмари Уинкли, Отмару и Эльфгарду Винтерштеллер, Николь Вишняк, Сьюз Уолд, Питеру Райту, Юрию Евграфову, Нине Зиленко и Елене Зуевой.

Вдобавок выражаю признательность следующим учреждениям: Уфимскому сельскохозяйственному институту; партийному архиву ЦК КПСС; Архиву Федеральной службы безопасности по Санкт-Петербургу и Ленинградской области; Архиву Санкт-Петербургского государственного музея театрального и музыкального искусства. Особая благодарность Марине Вивьен, бывшему куратору музея Академии Вагановой; архивисту Франческе Франчи и сотруднице пресс-службы Жанин Лимберг в Королевском театре Ковент-Гарден; архивистам Джейн Причард в «Баллет Рамбер»; Жослен ла Бурьюс в Парижской опере; Эстер Суди в Венгерском театральном институте; библиотекарям Джанин Баттон в Condé Nast Publications (Лондон) и Елене Джек в Королевской академии танца; а также Мадлен Николс, Мишель Поттер, Элси Пек и Чарльзу Перье из отдела балета при Нью-Йоркской публичной библиотеке в Линкольн-центре.

На протяжении десяти лет, которые ушли на осуществление моего замысла, я обладала честью работать с двумя людьми, которых я привыкла считать партнерами: Мэрилин Лавинь и Роман Герасимов. Одна из самых верных нью-йоркских поклонниц Рудольфа, чьим призвание стало собирание почти полного архива вырезок (теперь они хранятся в Библиотеке Конгресса в Вашингтоне), Мэрилин сыграла решающую роль в обогащении моей книги. Именно благодаря ей голос Рудольфа так часто присутствует на странице, результат тридцатилетнего собирания статей, которые она неустанно переправляла мне по факсу. К моему сожалению, в книге не хватило места для ее определяющей хронологии – еще одно дело, выполненное по любви, – но, с ее согласия, ее поместили на официальном сайте Нуреева для использования специалистами по балету во всем мире. Перфекционистка с энциклопедическими познаниями в том, что касается биографии Нуреева, Мэрилин стала резонатором и посланной небом сотрудницей: благодарю ее от всей души. Когда мой переводчик с русского Роман Герасимов начал работать со мной, был 19-летним лучшим учеником английского у Игоря Ступникова. С первого дня он оказался незаменимым, открывая для меня закрытые двери секретных архивов и очаровывая носителей ценных сведений, чтобы они поделились с нами своими рассказами. Молодой культурный человек, он также чрезвычайно занимателен и оказался лучшим спутником в дороге. Почти все новые материалы в первых главах приобретены благодаря предприимчивости и упорству Романа. Должна поблагодарить и других переводчиков с русского: Алекса Биссе, Елену Демиковски, Анну Пастернак Слейтер и Джеффа Уитлока; переводчиков с немецкого Ули Миноджио и Барбару Бишофф-Шнель; а также Гедеона Диннеса, который помогал мне познакомиться с нужными людьми и переводил письменные материалы с венгерского языка.

Шлю свою самую сердечную благодарность родственным душам Питеру Эйру и Селине Хастингс (биографу, ставшему для меня путеводной звездой, и неофициальному редактору), которые читали каждую главу, выходившую из-под моего пера, и высказывали безупречные суждения и оказывали поддержку, поднимающую мою самооценку. Я в большом долгу перед двумя друзьями-критиками, которые читали текст на стадии гранок: обладающий орлиным зрением «Крестный отец» балетной стипендии Клемент Крисп и единственный и неповторимый Аластер Маколей, чьи точные подсказки оказались бесценными. Далее, должна поблагодарить Патрика О’Коннора за кабинет на верхнем этаже его дома в Ричмонде и за два года поощрения и стимулирующей дружбы; Боба Готтлиба за то, что превратил свое жилище на улице Жакоб в мою парижскую штаб-квартиру; Джерри Макголдрика и Илию Палиацеаса за то, что подарили мне греческую идиллию, где я (почти) дописала книгу; и мою приемную семью: Тину Браун, Гарри, Джорджа и Иззи Эванс за то, что благодаря им у меня всегда был дом в Нью-Йорке.

Считаю, что мне невероятно повезло, потому что динамичная Линн Несбит стала моим нью-йоркским агентом; спасибо и ее сказочным молодым контрпартнерам в Лондоне, Тиф Ленис и Ребекке Фолланд. Какая удача, что права на издание в Великобритании попали к Джульет Аннан из издательства Figtree. Ее энтузиазм и терпение я высоко ценю, а также энтузиазм ее коллег Дженни Лорд, Сары Халберт, Рози Гейлер и Алекса Илема. Беле Куна особое спасибо за скрупулезную вычитку в последний час. И наконец, я благодарю мою «команду мечты» в издательстве Pantheon. Выражаю глубокую признательность Кэрол Джейнуэй за права на издание за рубежом; Сью Луэллин за преданность, остроумие и тщательное редактирование моего текста; Эндрю Дорко за невероятное терпение и изобретательную координацию и чтение последней корректуры; Кену Шнайдеру и Роберту Гроуверу за доброту и продуктивность; а также Мичико Кларк за творческий график встреч с читателями. Мне повезло, что книгу читали два самых видных нью-йоркских редактора: Боб Готтлиб и Шелли Вангер, за чьи вдохновенные советы, поданные с юмором, и дружбу я вечно у них в долгу.

Примечания по источникам

Если не указан источник, цитаты приводятся по интервью, взятым автором данной книги. Слова Нуреева без указания источника приводятся по расшифровке нескольких интервью с танцовщиком (для репортажей «Нуреев говорит!», опубликованного в британской версии журнала Cosmopolitan в мае 1977 г., и «Нуреев продолжает танцевать», опубликованном в Vanity Fair в июле 1986 г.). Цитаты, приписываемые Нурееву, даны по расшифровкам моих интервью с его друзьями и помощниками и другим материалам, к которым мне предоставили эксклюзивный допуск (в том числе из ряда интервью 1997 г. с Уоллесом Поттсом, Жаннет Этередж и Мод Гослинг, взятые Робертом Готтлибом при подготовке авторизованной биографии Рудольфа Нуреева). Высказывания Марго Фонтейн, Фредерика Аштона и Нинетт де Валуа, если на них не указаны источники, взяты из моих интервью с ними (для статьи в Vanity Fair и биографии Фредерика Аштона «Тайные музы»). Чтобы не перегружать текст именами, авторство многих цитат раскрывается в примечаниях. В основном источниками для таких цитат послужили интервью, взятые мною у них. Если не указано иное, перевод интервью и письменных источников с русского языка выполнен Романом Герасимовым.

Посмотреть фильмотеку Нуреева – составленное Уоллесом Поттсом при поддержке Фонда Рудольфа Нуреева практически полное собрание всех его спектаклей, записанных на кино- и видеопленку, – можно в Отделе исполнительных видов искусства Нью-Йоркской публичной библиотеки (каталог онлайн см. на сайте www.catnyp.nypl.org.htm). Кроме того, важнейшие произведения хранятся в Парижском Национальном центре танца (Centre National de la Danse).

Отзывы о Нурееве в прессе в основном взяты из коллекции Мэрилин Дж. Лавинь. В 50-томном архиве коллекции собрано около 5 тысяч обзоров, интервью и статей. Коллекция хранится в Музыкальном отделе Библиотеки Конгресса в Вашингтоне (округ Колумбия). Полную хронологию, составленную Лавинь, можно найти на сайте www.nureyev.org. Туда входят все спектакли Нуреева до 1963 г. (полная российская хронология никогда ранее не публиковалась на Западе), а также сведения обо всех премьерах до 1992 г. Кроме того, в архиве имеются сведения обо всех постановках, оригинальных балетах Нуреева и спектаклях 1991–1992 гг., которыми он дирижировал.

Часто встречающиеся сокращения

Auto – Рудольф Нуреев. «Автобиография».

A Bl – Александер Бланд.

Blue – Саймон Робинсон (Блу). «Год с Рудольфом Нуреевым».

Bois – Марио Буа. «Рудольф Нуреев».

Cl B’s N – Клайв Барнс. «Нуреев».

DD – Дэвид Дэниел, интервью для неопубликованной книги «Наблюдения за Нуреевым» (отрывки бесед с Александром Минцем, Полом Тейлором и Мерл Парк были опубликованы в Christopher Street в августе 1976 г. Интервью Дэниела с Виолетт Верди было опубликовано в Ballet Review 5. 1975–1976. № 2.

D&D – Dance and Dancers.

DS – Диана Солуэй. «Рудольф Нуреев на сцене и в жизни. Превратности судьбы».

DT – The Dancing Times.

EB – Эрик Брун.

EB – Джон Грюэн. «Эрик Брун».

EBtrs – расшифровки интервью для Э. Б.

Eg B – расшифровки интервью Р. Н., предоставленные Эгоном Бишоффом.

F&N – «Фонтейн и Нуреев: легендарная балетная пара» (Fonteyn & Nureyev: Ballet’s Legendary Partnership, автор сценария и постановщик Питер Бэтти; продюсер Питер Бэтти. Производство Britain’s Channel Four Television, 1985).

FOY-MF – «Марго Фонтейн», продюсер и режиссер Патриша Фой, производство Antelope/Aurora для Channel Four Television, 1989.

FOY-RN – из документального фильма «Нуреев», продюсер и режиссер Патриша Фой, производство A London Weekend Television, Antelope Films, 1991.

GB – расшифровка интервью Герхарда Бруннера, 29 октября 1980 г., 30 марта 1982 г., 13 мая 1982 г.

I nb B – Фрэнсис Мейсон. «Я помню Баланчина» (I Remember Balanchine).

JP’s N – Джон Персивал. «Нуреев».

LB – расшифровки для интервью, данного Линн Барбер «Танец вопреки времени», The Independent on Sunday, 19 августа 1990 г.

MB/JA – расшифровка интервью с Джоан Акоселлой для статьи Михаила Барышникова «Воспоминания о Нурееве» // Vogue, март 1993.

MF Auto – Марго Фонтейн. «Автобиография».

MG – Мод Гослинг.

MT – Мария Толчиф. «Прима-балерина Америки».

NC@NYDL – коллекция Нуреева в Балетном отделе Джерома Роббинса, Нью-Йоркская публичная библиотека при Линкольн-центре.

NdV – Нинетт де Валуа.

NG – Найджел Гослинг.

NYT – The New York Times.

PW – Peter Watson, Nureyev: A Biography (Питер Уотсон. «Нуреев. Биография»).

RNA – Rudolf Nureyev Archive (архив Рудольфа Нуреева).

RN/EK – интервью для статьи Элизабет Кей в журнале Esquire “Dancing in His Own Shadow”. Март 1991 г., аудиозапись, NC@NYDL.

RN/NG – записи интервью для автобиографии РН.

SAtrs – расшифровка интервью, данного Джоном Грюэном для EB.

SG – «Сильви Гийем о Рудольфе Нурееве», черновая запись, 2003, NC@ NYDL.

3Yrs – Т.И. Закржевская, Л. П. Мясникова. «Три года на Кировской сцене».

Unz – расшифровки для фильма Nureyev Unzipped («Расстегнутый Нуреев»), производство Landseer для Channel Four Television, продюсер и режиссер Росс Макгиббон, 1998.

UTM – Уфимский театральный музей.

Глава 1. Заблудшая душа

Рассказ Розы Колесниковой о поездке на поезде и жизни в казарме в Алкино взят из моих интервью с ней, а также ее рукописных записей, переведенных для этой книги Энн Пастернак Слейтер.

8 «заблудшая душа»: LB.

9 «вытряхнуло из матки»: FOY-RN.

9 «Вне себя от радости, отец примчался…»: Auto.

10 «Оно шло изнутри…»: Таисия Султанова.

11 «прекрасно умела привлекать покупателей»: Лида Хусаинова.

11 «хотел стать другим»: Хамет – Резеде Евграфовой.

12 «Учение было его страстью»: Хамза Усманов.

13 «Люди его любили»: там же.

14 «Мы были как священники»: Игорь Никитин.

15 «Она хотела, чтобы мы… Моя мать хотела…»: GB.

16 «Старики давали мне картошку…»: там же.

16 «узкой, страшной тропинки»: Auto.

17 «Шесть человек и собака…»: GB.

17 «Сейчас никто не знает…»: Амина Галиакбарова.

17 «Когда семья…»: Федерат Мусин.

17 «Я помню бесконечные зимы…»: Auto.

18 «Фарида-апа…»: Амина Галиакбарова.

19 «Перед концом войны…»: Auto.

19 «Даже в большой бедности…»: LB.

19 «Я понял. Вот оно»: GB.

20 «Бежишь впереди солдат с криком…»: Игорь Никитин.

20 «…общение с иностранцами»: материалы из местного партийного архива.

20 «Получил общее образование…»: там же.

20 «…суровом, очень властном…»: Auto.

21 «…надеясь найти друга… Вдруг я увидел…»: FOY-RN.

21 «…делалось не по себе… С ранних лет…»: там же.

22 «…почти настоящим балетмейстером»: там же.

23 «Обучение в школах тогда было раздельным»: Валентина Малофеева. 23 «Анна Ивановна знала…»: там же.

23 «Не помню, чтобы он… Бывали дни, когда…»: интервью Таисии Ильчиновой, UTM.

24 «…каким-то другим…»: воспоминания Марата Сайдашева, там же. 24 «…ужасный маленький радиоприемник»: LB.

24 «Он пользовался у нас большим авторитетом…»: Валентина Малофеева.

25 «Он подпрыгивал…»: Константин Словохотов.

25 «Для меня это было раем»: FOY-RN.

25 «Дома она должна…»: Альфат Валиев.

26 «Ты что?!»: Резеда Евграфова.

26 «Он выходил…»: Федерат Мусин.

27 «Она рассказывала мне…»: GB.

27 «Постигая это, я трепетал»: Auto.

27 «…татарчонком…»: FOY-RN.

27 «Ему она прощала все»: Галина Артемьева.

28 «Он воспринимал все серьезно…»: Светлана Шагиева.

29 «У меня неправильная форма…»: интервью, Philip Oakes, Sunday Times, 30 апреля 1972 г.

29 «Все идет от…»: Светлана Баишева.

29 «…давала нам не только уроки балета»: Ильмира Гофорова.

29 «Елена Константиновна ставила…»: Шамиль Терегулов.

29 «…человеком-оркестром…»: там же.

30 «Она обожала Рудольфа…»: Памира Сулейменова.

30 «[Пианино] на плечах не потащишь»: LB.

30 «…чтобы я мог ходить… Ты умеешь танцевать…»: Jerome Oremland.

31 «…немного напоминала волчью стаю… Мы были один за всех и все за одного»: Федерат Мусин.

31 «Когда мяч рвался…»: там же.

31 «Я помню фильмы…» – цит. по: Jean-Claude Carrière, “Le Cinéma de Rudolf Noureev” Studio Magazine, May 1987.

32 «Это было первое кино…»: Соломон Волков. «Диалоги с Иосифом Бродским».

32 «шагая по головам»: Альберт Асланов.

32 «такие же дикие…»: Auto.

33 «Он был настроен благосклонно»: интервью, David Letterman, Late Night with David Letterman, NBC, 16 августа 1989 г.

33 «Понадобилось несколько дней…»: Auto.

33 «Он ни о чем не думал, кроме балета»: Светлана Баишева.

34 «Все цветочные оранжереи…»: Галина Вишневская. «Галина: История жизни».

34 «Раньше у нас была…»: Эльдус Хабиров.

34 «Он, бывало… Он приходил… я критикую…»: Памира Сулейменова.

35 «Рудик послал маме деньги…»: Азалия Кучимова.

36 «Я никогда не встречал…»: Auto.

36 «Никто не презирал его…»: Магафура Салигаскарова.

36 «Позже, когда я смотрела…»: Лина Шмакова.

36 «Если ему не нравился костюм…»: Светлана Баишева.

37 «В моем возрасте…»: Auto.

37 «Наконец что-то щелкнуло…»: интервью, Lindsay Anderson, Omnibus, BBC-TV, 1974, NC@NYDL.

38 «Свершилось. Я еду учиться…»: Auto.

38 «Они звали, манили…»: FOYRN.

Глава 2. «Совсем как в голливудском фильме»

39 «Знаете ли вы…»: Соломон Волков. «История культуры Санкт-Петербурга».

39 «В московской архитектуре…»: Eg B.

40 «Рудольф наслаждался атмосферой…»: Елена Зуева.

41 «Молодой человек… Это очень талантливый…»: Eg B.

41 «Он не поздоровался…»: Серджиу Стефанеску.

41 «Они говорили: «Там есть Пушкин…»: съемка ТВ Нидерландов, любезно предоставлено Уоллесом Поттсом.

42 «Шелков очень третировал меня»: там же.

42 «совершенным советским продуктом»: Игорь Ступников.

42 «Она идеально читала по-английски…» и последующие цитаты: Серджиу Стефанеску.

43 «более падким на приключения»: Григоре Винтила.

44 «продал душу дьяволу»: Игорь Ступников.

44 «Нужно было быть в списке… Она была нашей богиней… С глазу на глаз…»: Серджиу Стефанеску.

45 «Знаете, мне уже семнадцать»: Марина Вивьен.

46 «…двум священным часам…»: Eg B.

46 «У него изменялся цвет лица…»: Игорь Ступников.

46 «Он работал в русле великой традиции…»: MB/JA.

46 «По-своему неотразимый…»: FOY-RN.

46 «…потому что Шелков все во мне подавлял»: Тамара Закржевская.

47 «Наверное, Лиленька…»: Любовь Мясникова.

48 «Отец не любил демонстрировать…»: интервью Резеды Евграфовой, UTM.

48 «Он сыграл одну пьесу…»: интервью Альберта Асланова, там же.

48 «Он казался всем каким-то фанатиком…»: Александр Минц. Цит. по: DD.

48 «…в классе Пушкина…»: Вадим Киселев.

49 «Пушкин ставил…»: Серджиу Стефанеску.

49 «настоящей пытке…»: Марина Васильева.

50 «Директор так и не простил меня…»: Eg B.

50 «Каждый день мы узнавали…»: Александр Минц. Цит. по: DD.

51 «Шелков любил…»: там же.

51 «Я был захватчиком…»: интервью, Lindsay Anderson, Omnibus, BBC-TV, NC@NYDL.

51 «большими тюремными ключами…»: Leo Ahonen.

51 «Когда мы играли…»: там же.

52 «Сон для него был важнее… Таких сюрпризов…»: Серджиу Стефанеску. 52 «Мы были не против»: Leo Ahonen.

52 «танцевал, как сумасшедший…»: Анатолий Никифоров.

53 «На фото они только изображают…»: там же.

53 «Для нас он стал…»: интервью, Jean-Claude Carriere, “Le Cinema de Rudolf Noureev”, Studio Magazine, май 1987 г.

53 «Может быть, нам добавляли…»: Leo Ahonen.

54 «Он был слишком занят…»: Серджиу Стефанеску.

54 «Бывало, она сидела…»: Ursula Collein.

55 «Она была настоящей коммунисткой… таким необычайным явлением»: Белла Кургина.

56 «Я поражалась…»: Мения Мартинес, DS.

56 «Разговоры с Волькенштейнами…»: Любовь Мясникова.

57 «Он интерпретирует…»: Уолтер Терри, 15 апреля 1978 г., Oral History Project, NYDL.

57 «Западное искусство…»: MB/JA.

57 «Я не мог терять ни секунды времени…»: Eg B.

58 «Думаете, я хорош?»: Roberta Lazzarini, цит. в: Unz.

58 «…мужской балет… был очень грубым»: Cl B’s N.

59 «Перед занятиями, когда…»: MB/JA.

60 «…этого в романтически-лирическую сторону…»: Игорь Ступников s.v. “Pushkin”, International Dictionary of Ballet.

60 «Он, бывало, говорил…»: Eg B.

60 «Он так изменился…»: Anatoly Nikiforov.

61 «Он ломает привычные…»: Т. М. Вечеслова, цит. в: 3Yrs.

61 «Я подумал: Господи!»: Владимир Васильев, цит. в: DS.

61 «Он обладал совершенно другой…»: там же.

62 «В Москве так не учили…»: Соломон Волков. «Страсти по Чайковскому. Разговоры с Джорджем Баланчиным».

62 «Московский стиль…»: Александра Данилова, цит. в: DD.

62 «В Кировском театре все самое лучшее»: Cl B’s N.

63 «Вот увидите…»: Елена Черникова. «Балетное обозрение», весна 1994 г.

63 «Я слышала, ты собираешься…»: Auto.

63 «У нас был Медный всадник…»: Тамара Закржевская, цит. в: PW.

64 «Совсем как в голливудском фильме…»: интервью, Lindsay Anderson, Omnibus.

65 «То было опьяняющее время… Перед нами была вся жизнь… Ни за что он не позволял… Он был слишком погружен…»: Любовь Мясникова, 3Yrs.

65 «Мы никогда не знали…»: интервью Аллы Сизовой (пер. Geoff Whitlock), Unz.

66 «Тогда я впервые…»: там же.

66 «Я говорил, что они… Я плакал на тротуаре…»: интервью, Lindsay Anderson, Omnibus.

67 «Почему вы…»: Auto.

67 «Нет, вы слышали?!»: Нинель Кургапкина, цит. в: 3Yrs.

67 «…они терпеть друг друга не могли… еврейкой»: источник не назван по его просьбе.

68 «Но Дудинская…»: Серджиу Стефанеску.

68 «В своих дуэтах…»: Валерия Чистякова, цит. в: 3Yrs.

68 «…извержение Везувия…»: Александр Минц, цит. в: DD.

68 «Не только Пушкин…»: RN/EK.

69 «Это был идеал классицизма девятнадцатого века»: Kaye, Esquire, март 1991 г.

69 «То был для обоих первый опыт…»: Любовь Мясникова.

69 «…хотя Рудику, очевидно…» и другие описания Горской см.: Любовь Мясникова, 3Yrs.

70 «Здесь, дома у Пушкиных…»: Никита Долгушин, цит.: там же.

70 «Вот что производило такое впечатление…»: Любовь Мясникова.

Глава 3. Ксения и Мения

72 «…она вечно бегала…»: Алла Бор.

73 «Он был очень скромным человеком…»: Дмитрий Филатов.

73 «Она не хотела…»: Галина Баранчукова.

73 «Александр Иванович слишком…»: Дмитрий Филатов.

73 «хотелось услышать…»: Любовь Мясникова.

73 «Александр Иванович показался вам…»: там же.

74 «Ей было очень больно… она больше не приходила…»: Галина Баранчукова.

74 «Он возбудил в ней такое волнение!»: Любовь Мясникова.

74 «…интеллигентными людьми…»: Алла Бор.

74 «Когда я прыгаю…»: Любовь Филатова.

74 «Она умела быть привлекательной…»: Дмитрий Филатов.

75 «Она влюбилась…»: Любовь Мясникова.

75 «…громадным сексуальным аппетитом…»: Чинко Рафик.

75 «хотел все знать»: Мения Мартинес.

75 «Он любил Рудика как сына…»: источник не назван по его просьбе.

75 «Я хочу, чтобы ты узнал…»: «Нуреев: Из России с любовью», документальный фильм BBC2 (продюсер и режиссер Джон Бридкат, 2007).

75 «муж поправлял…»: Никита Долгушин, цит. в: 3Yrs.

76 «Что значит – не можешь… Делал два твои…»: Николай Ковмир.

76 «…перекормленному ее заботой… Она пыталась возвести…»: Тамара Закржевская.

76 «…очень против… Он говорил… как львица…»: Любовь Мясникова.

78 «…как будто его приговорили… Мне казалось…»: Тамара Закржевская, цит. в: 3Yrs.

78 «В тот вечер его как будто все раздражало…»: Вадим Киселев.

79 «Изумительное сочетание…»: там же.

79 «Не мешай!»: цит. в: DS.

79 «Он увидел… подлинный профессионализм»: Вадим Десницкий.

80 «Оно не нравилось…»: Владимир Катаев.

80 «Сальери»: Lynn Seymour, DT, апрель 2000 г.

80 «смертельные враги… Я не хотел…»: Auto.

80 «…допрашивали…»: FOY-RN.

81 «…самого веселого, красивого…»: там же.

81 «Тогда нет»: там же.

82 «Я понимал…»: GB.

82 «любопытство и смеющиеся глаза молодого казака… Мы еще увидимся»: Roland Petit. Temps liés avec Noureev.

82 «Мне не нужно…»: интервью Аллы Сизовой, пер. Geoff Whitlock. Unz.

82 «уникальным дарованием… «Ну-ре-ев! Ну-ре-ев!»… Именно такие события»: Нинель Кургапкина, цит. в: 3Yrs.

83 «одинокой фигурой…»: The Dictionary of Art.

83 «Я говорил другу…»: Auto.

83 «Вы слыхали?.. Когда-нибудь он…»: Алла Осипенко.

83 «Мы такого никогда не видели!»: Резеда Евграфова.

83 «Мы немного поговорили…»: интервью Памиры Сулейменовой, UTM.

83 «он так вырос…»: FOY-RN.

83 «слабый мальчик… Упражнения и еда!»: воспоминания предоставлены Аликом Бикчуриным.

83 «Он рассказал, что… Он произвел на меня большое впечатление»: интервью А. Асланова, UTM.

84 «Я допустил большую ошибку»: Тамара Закржевская.

84 «Она очень ревновала…»: Слава Сантто.

85 «…очень неприятные вещи… Это не для твоих ушей…»: Алла Сизова, цит. в Unz.

85 «не обращать внимания…»: MB/JA.

85 «…создавал впечатление…»: цит. в: DS.

85 «Мне нетрудно…»: там же.

85 «В России он натыкался…»: Дмитрий Филатов.

85 «Вот реальный пример…»: «Инопланетяне», август 1993 г.

86 «Сережа знал всё…»: Чинко Рафик.

86 «хореографическим Эрмитажем…»: Вадим Киселев.

87 «Рудольфу было жалко…»: там же.

88 «Он смотрел на него…»: Тамара Закржевская.

88 «наверняка знали…»: Фаина Рокхинд.

89 «…словно бог ветра»: Ольга Моисеева.

89 «Она была очень милая…»: Тамара Закржевская, 3Yrs.

90 «Рудольф очень рано понял…»: Вадим Киселев.

90 «…гениально чувствовавший цвет»: там же.

90 Мы никогда не видели такой наглости…»: Фаина Рокхинд.

90 «Естественно, все возмущались… Все… знали…»: Серджиу Стефанеску, цит. в: DD.

91 «похожего на мальчишку-хулигана…»: Ирина Колпакова.

91 «…блистающего красотой…»: Серджиу Стефанеску, цит. в: DD.

91 «…как будто он что-то в ней разбудил…»: Алла Осипенко.

92 «…нежность, которая исходила…»: Алла Шелест, «Культура», 20 марта 1993 г.

92 «…под маской…»: Тамара Закржевская, цит. в: 3Yrs.

93 «Наверное, это был…»: там же.

93 «Вскоре начали… И вот отовсюду…»: Серджиу Стефанеску, цит. в: DD.

93 «Ты хочешь быть…»: цит. в: 3Yrs.

94 «Сегодня ты точно не заснешь!.. вышел за дверь»: Тамара Закржевская, цит. в: 3Yrs.

94 «Она была совершенно одержима…»: источник не назван по его просьбе.

94 «До конца жизни…»: Слава Сантто.

94 «странный союз»: цит. в: DS.

94 «Но она не захотела…»: источник не назван по его просьбе.

94 «Все так поступали…»: там же.

95 «практически изнасиловать…»: там же.

95 «Ду ю спик инглиш?»: LB.

96 «атлетикой…»: The New Yorker, 7 августа 2000 г.

96 «Его издали видно…»: Игорь Ступников.

96 «…выбеги сейчас…»: Нинель Кургапкина, цит. в: 3Yrs.

97 «С какой стати?.. очень расстроенная»: там же.

97 «Заменяйте меня…»: интервью Черниковой, Ballet Review, весна 1994 г.

97 «…неподобающем и неприличном…»: Bronislava Nijinska, Early Memoirs.

97 «После того вечера…»: интервью Черниковой, Ballet Review, весна 1994 г.

97 «Почему Нуреев… Это непростительное…»: 3Yrs.

98 «…сошла с ума… торжествующий Рудик»: 3Yrs.

98 «Лола начала рассказывать…» и последующие цитаты: Тамара Закржевская, цит. в: 3Yrs.

98 «…чье имя свято…»: Фаина Рокхинд.

98 «Что ты говоришь…»: Наташа Зальцман – там же.

98 «…необычайную внутреннюю живость… Ему не нужно было…»: «Культура», 20 марта 1993 г.

100 «Они оба знали…»: Auto.

100 «Он играл в полную силу…»: Серджиу Стефанеску.

102 «идет от Ксении… «Не используй для балета примитивные…»: Любовь Мясникова, цит. в: 3Yrs.

Глава 4. Братья по крови

103 «Рудольф получал от него…»: Владимир Федянин.

104 «Мой педагог сказал мне…»: RN/EK.

105 «Я заранее заготовил…»: там же.

105 «Я не скрывал…»: цит. по: Francis Mason, Nureyev Conference, Санкт-Петербург, 13–15 марта 1998 г.

105 «Там были клоуны…»: Нинель Кургапкина.

105 «Здесь есть педагог…»: там же.

106 «Я без труда могу… Эти деньги… Мой друг сказал…»: RN/EK.

109 «Уж этот Тейя…»: Axel Mouwitz.

110 «Тейя всегда был открыт…»: источник не назван по его просьбе.

110 «…искусству мужской любви»: Чинко Рафик.

110 «У него это стало идеей-фикс»: Тамара Закржевская.

110 «очень свободную жизнь…»: источник не назван по его просьбе.

110 «странной, замкнутой…»: Леонид Романков.

111 «Ксения Иосифовна…»: источник не назван по его просьбе.

111 «Это был какой-то…»: Чинко Рафик.

112 «Им обоим понравилось!»: цит. в: DS.

112 «Александр Иванович был…»: источник не назван по его просьбе.

112 «Он, бывало, говорил…»: Чинко Рафик.

114 «Наталия Михайловна…»: Маргарита Алексеева.

114 «…не столько далека…»: Г. Добровольская, цит. в: 3Yrs.

115 «Я был взбудоражен… Все вернулось ко мне…»: I nb B.

115 «Они буквально…»: Никита Долгушин, цит. в: 3Yrs.

115 «Не думаю…»: интервью Юрия Григоровича, любезно предоставленное Ниной Аловерт.

115 «Рудик, ты куда?»: Тамара Закржевская, см. 3Yrs.

117 «…диссертацией…»: Игорь Ступников, см. «Легенда о любви», International Dictionary of Ballet.

117 «Счет 2:0…»: Тамара Закржевская, цит. в: 3Yrs.

118 «Они были товарищами…»: Владимир Федянин.

118 «вымывал классические роли…»: Нинель Кургапкина.

118 «Им казалось, что его энергия…»: Борис Брегвадзе.

118 «…более свободолюбивым…»: неопубликованные воспоминания, любезно предоставленные Фаиной Рокхинд.

119 «Он как будто родился…»: Юрий Найдич.

119 «Петипа не хотел…»: RN/NG.

120 «По пути мы почти не разговаривали…»: «Культура», 20 марта 1993 г.

120 «в России он бы умер…»: MB/JA.

120 «В России… я себе не принадлежал…»: Eg B.

121 «самым красивым балетом…»: I nb B.

121 «Как друг…»: RN/EK.

121 «…готовился изнутри…»: Вадим Киселев.

121 «Они ссорятся… До самой смерти…»: Слава Сантто.

122 «У меня не было возможности…»: цит. по: Patrick Thevenon, Paris-Jour, 23 июня 1961 г.

Глава 5. Ровно шесть шагов

Сообщения о поведении Рудольфа Нуреева в Театре имени Кирова нашлись в архиве Санкт-Петербургского государственного музея театрального и музыкального искусства. Все донесения в период до и во время его побега взяты из досье КГБ на танцовщика, которые в настоящее время хранятся в Российском государственном архиве социально-политической истории (бывш. Центральный партийный архив) и архиве Ленинградского обкома КПСС. Дальнейшие сведения, связанные с его бегством, взяты из показаний, полученных при подготовке к процессу над Рудольфом Нуреевым, который состоялся 2 апреля 1962 г.; в настоящее время они хранятся в архиве Управления ФСБ Санкт-Петербурга и Ленинградской области. Там же содержатся остальные материалы, связанные с процессом.

124 «…одетым и неодетым…»: Pierre Lacotte.

125 Не поздоровавшись…»: RN/EK.

126 «Он дал мне шанс…»: там же.

126 «coup de tonnerre»: Figaro Littéraire, 27 мая 1961 г.

126 «…как статист»: Pierre Lacotte.

126 «постоянный праздник»: Auto.

130 «кошачьи повадки»: Olivier Merlin, Le Monde, 24 мая 1961 г.

130 «И пусть его ноги…»: MB/JA.

131 «Он почти…»: Merlin, Le Monde.

131 «Он выше…»: Rene Sirvin, “Noureev choisit la liberte a Paris”, Le roman vrai de la Vème République: La déchirure, 1961–1962, par Gilbert Guilleminault.

131 «…парящего ангела…»: Bronislava Nijinska, Early Memories.

131 «Он открыл Западу глаза…»: Elle (U.S.), март 1993 г.

131 «На заднем сиденье…»: Auto.

132 «Впечатляющий…»: Herbert Grunwald.

133 «…слегка шокированы…»: Rene Sirvin.

135 «l’époque Nijinski…»: Sirvin, Le roman vrai.

136 «Мы даже ходили…»: Саша Шавров.

137 «что его зажимают в театре…»: источник не назван по его просьбе.

137 «Однажды он подошел ко мне…»: RN/EK.

138 «светлый, как у Мэрилин Монро…»: Clara Saint.

138 «Впервые в жизни…»: Алла Осипенко, см. 3Yrs.

138 «Я подошел к Марии…»: Cl B’s N.

138 «Наконец он ответил…»: Тамара Закржевская, см. 3Yrs.

139 «Это они придумали, как…»: RN/EK.

139 «Прогнал…»: там же.

139 «терпеть не могли…»: Valery Panov (Валерий Панов), To Dance.

140 «соединены с именами…»: Le Monde, 16 июня 1961 г.

140 «Виталий Дмитриевич…»: Алла Осипенко, см. 3Yrs.

140 «Он все понимал…»: Игорь Ступников.

141 «Попроси маму…» и последующие цитаты Осипенко: см. 3Yrs.

142 «В автобусе у нас отобрали…»: RN/EK.

142 «jeune, beau et blond…»: Rene Sirvin.

142 «Хрущев хочет посмотреть…»: FOYRN.

143 «Кордебалету место нашлось…»: RN/EK.

143 «побледнел как бумага»: Pierre Lacotte.

143 «Плохие новости…» и другие цитаты из Панова: см. To Dance.

143 «Больше никаких поездок за границу…»: Auto.

144 «Мы все понимали…»: Ольга Моисеева.

144 «Иди и вызови мне такси… Я говорю, все в порядке… Не прикасайтесь ко мне»: RN/EK.

144 «На парижских…»: Auto.

146 «И я на месте решаю…»: FOY-RN.

146 «…ровно шесть шагов… Не прыгал…»: там же.

146 «Они толкали… Ah non!”: Clara Saint.

147 «Он буквально упал!»: Janine Ringuet.

147 «Он достал из кармана перочинный нож»: Lacotte, Paris-Match, 21 января 1993 г.

147 «Он бился головой…»: DS.

147 «Осипенко сказала: она клянется…»: RN/EK.

147 «…визжала…»: FOY-RN.

149 «В комнате, как они мне сказали…»: Auto.

149 «Для меня это уже было…»: Cl B’s N.

149 «систематической ломке…»: интервью, Neil Amdur, NYT, 14 июля 1969 г.

149 «Я спасал свою жизнь… Если бы я вернулся…»: Eg B.

149 «я окажусь в полном… учиться, видеть, расти»: Auto.

150 «Нет, мы не помолвлены»: Daily Mail, 17 июня 1961 г.

150 «Мне не кажется…»: France-Soir, 17 июня 1961 г.

151 «сегодня руководил…»: Panov, To Dance.

151 «Мысленно я уже танцевал…»: RN/EK.

151 «Я много путешествовал…»: Marie Claire, октябрь 1961 г.

152 «Мои друзья смеялись…»: там же.

152 «Танец к свободе»: Daily Express, 17 июня 1961 г.

152 «super-vedette»: L’Aurore, 20 июня 1961 г.

152 «Я согласен только на три…»: FOY-RN.

153 «Я не знал источника…»: RN/EK.

153 «особые действия» и последующие цитаты – см. Christopher Andrew, Vasili Mitrokhin, The Mitrokhin Archive.

154 «Это значило, что я жил… которая почти не изменяла… точно так…»: Auto.

155 «Пушкинский крест»: Rosella Hightower.

155 «Я гораздо больше боюсь…»: интервью, Thevenon, Paris-Jour, 23 июня 1961 г.

156 «…каждое из этих имен…»: Тамара Закржевская, см. 3Yrs.

156 «Рудик никогда… но я больше… Тамара, милая…»: там же.

156 «Махмудка…»: там же.

157 «Любка, по «Голосу»…»: «Рудольф Нуреев. Шестидесятые и после», неопубликованные мемуары Любови Мясниковой.

157 «проложил дорогу Михаилу Горбачеву»: The New Yorker, 18 января 1993 г.

157 «Молодец!»: Уте Митройтер.

157 «Его не исключили…»: Павел Бердин.

157 «…сходил с ума…»: Pierre Lacotte.

158 «У нас в России не принято…»: интервью, Franz Spelman, Show Business llustrated, 31 октября 1961 г.

158 «В Ленинграде было…»: интервью, Thevenon, Paris-Jour, 21 июня 1961 г.

158 «…на котором она захвачена…»: L’Aurore, 24 и 25 июня 1961 г.

158 «Noureiev [так!] a pleuré…»: France-Soir, 20 июня 1961 г.

159 «не самый совершенный…»: NYT, 24 июня 1961 г.

159 «В его исполнении…»: Ballet Review 5. 1975–1976. № 2.

159 Письмо от Пушкина…»: Auto.

159 «настоящую Голубую птицу…»: там же.

160 «Дуэт – нежная мольба…»: «Нева». 1960. № 10, см. 3Yrs.

160 «В Москву! Предатель!»: France-Soir, 2 июля 1961 г.

160 «совершая волнообразные движения… показать, как птица…»: Auto.

160 «неряшливой импровизацией»: Нина Аловерт, «Смена», 9 июня 1960 г.

160 «Нуреев выбирает свободу…»: из стихотворения неизвестного поклонника, RNA.

Глава 6. Схватить удачу за хвост

Протокол допроса Тейи Кремке из архивов Штази предоставлен автору его дочерью, Юрико Зигман. Перевод протокола для книги выполнен Ули Миноггио; он же переводил интервью с немецкого.

161 «…даже зимой»: Clara Saint.

162 «Он не просто пользовался… Рудольф тогда еще только пробовал…»: Verdy, DD.

162 «…его людей, его свободу…»: интервью, Jean Fayard, Le Figaro Littéraire, 15 июля 1961 г.

163 «Ему пришлось делать выбор… Подожди…»: Ute Kremke.

164 «…лексиконом Холдена Колфилда…»: Evidence, 1944–1994/Richard Avedon, with essays by Jane Livingston and Adam Gopnik (New York: Whitney Museum of American Art, in association with Random House, 1994).

164 «…каждый удачный случай был спектаклем…»: там же.

166 «…живой нерв…»: Avedon, Observations.

166 «…terrible et merveilleux…»: Cocteau, цит. там же.

167 «Все превращалось в драму»: Ghislaine Thesmar.

167 «Он был очень избалованным…»: Jacqueline de Ribes.

168 «Там встречались…»: Douce Francois.

168 «Вавилоном красоты…»: Jacques Mousseau, Le Siècle de Paul-Louis Weiller, 1893–1993.

168 «Он ни с кем не стремился подружиться…»: Jacqueline de Ribes.

168 «…узником…»: Douce Francois.

169 «…вдали от цивилизации… В июле…»: Ute Kremke.

169 «…думая и вспоминая… Когда мы нашли…»: Тамара Закржевская, см. 3Yrs.

169 «Он обвинял Сергеева…»: Дмитрий Филатов.

170 «Он знал, что Рудик поймет…»: Николай Ковмир.

170 «Если вы так по нему скучаете…»: Резеда Евграфова.

171 «То есть что им известно… Ах, твоя родина…»: FOY-RN.

171 «Иногда приходится напоминать…»: Nureyev, Thames TV, 1981, NC@ NYDL.

172 «Не успела я перевести дух… у меня есть предложение…»: MT.

173 «Он все говорил…»: там же.

173 «самой дерзкой…»: Edwin Denby, “A Letter on NYC’s Ballet”, Dance Writings.

174 «Ничто не производит на него впечатления…»: Show Business Illustrated, 31 октября 1961 г.

174 «супериндивидуалистического я»: Faubion Bowers, The New Scriabin: Enigma and Answers.

174 «…настоящему русскому мальчику»: MT.

175 «чего бы это ни стоило, он дойдет…»: Sally Ann Kriegsman, Ballet Review, зима 1993 г.

176 «…совершенно заброшенной»: MT.

176 «…очень требовательной…»: Glen Tetley.

176 «Я просто не мог…»: EB.

176 «Ну разумеется…»: там же.

176 «Брун холоден… Да, он холодный…»: EK (ср. JP’s N: «Холодный, да… такой холодный, что обжигает»).

177 «…с определенным стилем…»: EB.

177 «Конечно, я сразу понял…»: EBtrs.

177 «Но мы не в Америке»: там же.

178 «Почему датчане…»: EB.

178 «…очевидным сладострастием…»: My Theatre Life.

178 «…грязным танцовщиком…»: DS.

178 «…с другой жизнью… Нельзя сказать, что…»: D&D, июнь 1962 г.

178 «Смотреть, как двигается Рудик…»: EB.

178 «Мне очень жаль…»: EBtrs.

179 «Вначале я подошел…»: RN/EK.

179 «…довольно зловещий мефистофельский…»: Glen Tetley, см. EB.

179 «Мы увидели это дикое…»: Glen Tetley.

180 «Мужчины все больше…»: MT.

180 «…как с уродцем…»: Show Business Illustrated, 31 октября 1961 г.

180 «Должно быть, ему ужасно…»: MT.

181 «Ты должен со сви-и-истом… Ты обнимаешь…»: Gilbert Vernon.

181 «У нее [Волковой] была…»: RN/NG.

181 «Это неправильно…»: EBtrs.

181 «…довольно скучным. Очень сухим…»: RN/NG.

181 «…он не имел желания… Я каждый день выполнял…»: там же.

182 «Я так хочу зайти за пределы…»: EBtrs.

182 «Когда Эрик танцует…»: RN/NG.

183 «…к вечному позору…»: The Ballet Today, декабрь 1961 г.

184 «…просто подскочили…» и последующие цитаты: MG.

185 «Я подумала: ладно…»: F&N.

Глава 7. «Джаз. Лондон»

186 «Я показался… слишком неряшливым»: RN/EK.

187 «…совершенно холодными… Ее ослепительная улыбка…»: D&D, июнь 1961 г.

188 «Я вдруг понял…»: Nureyev, Thames TV, 1981, NC@NYDL.

189 «…охоте и спортивной стрельбе…»: NG diaries.

190 «…стать лишь…»: MG.

190 «…казалось, принадлежит…»: David Astor, см. Prowling the Pavements.

191 «…патроном эпохи Возрождения… всеобщим духовным… последним великим…»: Anthony Sampson, The Observer Review, 9 декабря 2001 г.

191 «Но я не журналист»: MG.

191 «Расскажите мне о Фрейде»: интервью, Joseph Houseal, Ballet Review, весна 1994 г.

192 «…на девять десятых»: MF Auto.

192 «Джаз, Лондон»: РН – Виктору Рона, Hungarian Dance Archives, Budapest.

192 «Насколько хорош Брайан Шоу?»: Colette Clark.

193 «…уже начинал…»: Stewart Grimshaw.

193 «…танцорах, хореографах…»: DT, ноябрь 1961 г.

194 «[Рудик] оставался… «совершенно бледный…»: EBtrs.

194 «Руди только очень странно… Секс есть секс»: SAtrs.

196 «Мы не ожидали, что он…»: DS.

196 «Кажущаяся легкость…»: August Bournonville, см. August Bournonville.

196 «Искусство танца…»: NG, неопубликованные заметки.

197 «Тогда единственный раз…»: SAtrs.

197 «В самом начале…»: EBtrs.

197 «Они сразу…»: EB.

198 «Он сочетал в себе…»: Ray Barra.

198 «…подстроят автокатастрофу…»: Тамара Закржевская.

198 «В театрах…»: архив Штази.

199 «…полностью взаимная…»: Glen Tetley.

200 «Это как говорить…»: EB.

200 «Так мы начали…»: там же.

200 «Когда вы слушаете Баха…»: Dance Magazine, май 1990 г.

200 «чем-то цельным…»: EBtrs.

201 «Не «я это сделал…»: RN/EK.

201 «…романтическим…»: см. Cl B, Monitor: Rudolf Nureyev, BBC-TV, 1962, NC@NYDL.

201 «…сходство с хлыстом…»: The Ballet Today, декабрь 1961 г.

203 «не пойми кого»: Ghislaine Thesmar.

204 «носился кругами…»: Cecil Beaton, Self Portrait with Friends.

204 «…страстно прыгать…»: первая редакция Гослинга (удалена РН).

204 «Воняющая революцией»: Bowers, The New Scriabin.

204 «…очень сродни сексу…»: Dance Magazine, май 1990 г.

204 «…громадный сексуальный импульс… своего рода анимализм…»: DD.

205 «…так заряжен…»: DD.

205 «…нервным, напряженным…»: MF Auto.

205 «…трепетали от нетерпения…»: John Taras, Nureyev conference, Санкт-Петербург, 13–15 марта 1998 г.

205 «…смесь рыданий…»: Cl B’s N.

205 «…фигуры мятежной…»: Taras, Nureyev conference.

205 «На какое-то время зрители…»: Beaton, Self Portrait with Friends.

206 «…не то, как он на самом деле танцевал…»: F&N.

206 «Я думала только…»: см. Houseal, Ballet Review, лето 1994 г.

206 «…ужасающих страстей толпы…»: DT, декабрь 1961 г.

206 «…лай гиен»: там же.

206 «Что же теперь…»: EBtrs.

206 «…ностальгической тенью…»: D&D, декабрь 1961 г.

206 «…худшую в истории…»: MF Auto.

207 «Лучше об этом не рассказывать»: там же.

207 «…почти совершенством…»: Beaton, Self Portrait with Friends.

207 «в припадках и приступах…»: письмо Виолетт Верди.

207 «Еще о человеке…»: Sunday Times (London), 12 ноября 1961 г.

208 «совершенно отставшей от жизни…»: FOYMF.

208 «…однообразным вкусам…»: письмо Тито Ариаса, MF Auto.

212 «…как будто целью жизни…»: Elizabeth Kaye, Esquire.

212 «Но, как только датчанин…»: Rosella Hightower.

Глава 8. Божественное явление

218 «Я не могу говорить о ней…»: Life, 27 ноября 1964 г.

220 «Ксения перенесла…»: источник не назван по его просьбе.

221 «…новое открытие…»: Zizi Jeanmaire, см. DS.

221 «своего рода коллективным…»: 25 января 1962 г.

221 «причудливых, перетекающих…»: там же.

221 «Всех интересовал только…»: см. DS.

222 «Все было строго ради эксперимента…»: EB, см. D&D, июнь 1962 г.

222 «Если сумеешь договориться…»: SAtrs.

223 «Оперные певцы объединялись…»: Edward Villella, Prodigal Son.

223 «…чтобы напиться в стельку…»: Barbara Horgan.

224 «Я сказала: «Ах, Нуреев!»: см. DD.

224 «…история тела»: интервью, Walter Terry, Theatre Arts, июль 1962 г.

225 «…тянись, бери…»: Suki Schorer, On Balanchine Technique.

225 «…просто сходил с ума…»: интервью Terry, Theatre Arts, июль 1962 г.

225 «Я люблю американцев…»: Eg B.

225 «Все направлено на то, чтобы отрицать…»: Show Business Illustrated, 31 октября 1961 г.

225 «…себя с картины…»: Arlene Croce s.v. “Balanchine”, International Encyclopedia of Dance.

225 «Я по-прежнему был зациклен…»: EB, Beyond Technique.

225 «Зачем расслабляться?»: Schorer, On Balanchine Technique.

226 «Брак, Пушкин…»: Bernard Taper, Balanchine.

226 «Мне нравилась «Пиковая дама…»: I nb B.

226 «Баланчину требовалось сцепление…»: Villella, Prodigal Son.

227 «…каждая напоминала о тех достоинствах…»: Croce, s.v. “Balanchine”, International Encyclopedia of Dance.

227 «…отказываться от «русской» легенды»: там же.

227 «Не смей!»: интервью, Terry, Theatre Arts, июль 1962 г.

227 «Мы были слишком заняты работой»: Maria Tallchief.

227 «…и выражение…»: DS.

227 «жуткий желтый…»: Richard Buckle, Sunday Times (London), 5 ноября 1961 г.

227 «Все говорили…»: Colette Clark.

228 «…взъерошил»: Vera Krasovskaya, Nijinsky.

228 «В обычных условиях он бы ни за что…»: MT.

228 «…движений, в которых участвуешь…»: EB, Beyond Technique.

228 «…не совсем датским…»: A Bl, The Observer of the Dance.

229 «Галереей Тейт…»: Jane Pritchard, s.v. “Ballet Rambert”, InternationalDictionary of Ballet.

229 «Он стоял в моей гримерке… Я как будто умираю…»: MF Auto.

231 «Когда он находился на сцене…»: FOY-MF.

231 «Это классический балет…»: 18 февраля 1962 г.

231 «компромиссу пятьдесят на пятьдесят…»: непомеченная вырезка, 21 февраля 1962 г.

231 «Он полностью занят…»: Sunday Times, 18 февраля 1962 г.

232 «Я изучаю его фотографии…»: Saturday Review, 11 ноября 1978 г.

232 «…одним из самых первых…»: Cl B’s N.

232 «Помню, как кордебалет плакал…»: там же.

232 «Никогда я не видела…»: MF Auto.

232 «Левая рука слишком…»: там же.

232 «Все получилось, и она вдруг…»: Cl B’s N.

233 «…единственным и неповторимым Альбертом…»: EB, Beyond Technique.

233 «В более зрелом возрасте…»: там же.

233 «…своего рода гипнотическую…»: Glen Tetley, см. DS.

234 «И вдруг я вижу нечто необычайное…»: FOY-MF.

234 «На Западе…»: Cl B’s N.

234 «…высокопарный Мариинский стиль…»: D&D, июнь 1961 г.

234 «…одинокий маленький человек…»: NdV, Step by Step.

235 «С тех пор, как Сергеев…»: черновая запись, Magic of Dance, NC@ NYDL.

235 «…король балетов…»: Eg B.

236 «Я просто черпаю из оригинального…»: EB, Beyond Technique.

236 «Я пришел к ней и сказал…»: Cl B’s N.

236 «Только попробуй!»: MF Auto.

237 «Сегодня я дошел до полного опустошения…»: RN/EK.

238 «…мятежный…»: MG.

238 «…с красивым женоподобным лицом…»: Patrick White, см. Michael Peppiatt, Francis Bacon.

238 «Милый, ты непременно должен…»: NG, Thicker than Water (London: Longmans, 1938).

238 «…невольно хотелось…»: Terence Kilmartin, см. A Bl, The Observer of the Dance (введение).

238 «…мог говорить даже…»: RN, там же (введение).

238 «Найджел был единственным…»: интервью, Houseal, Ballet Review, весна 1994 г.

239 «Даже королева…»: непомеченная вырезка.

239 «все как один шагнули…»: Roberta Lazzarini, см. F&N.

239 «Он вышел осторожно…»: MG, Ballet Review, весна 1994 г.

239 «…в стиле Улановой…»: A Bl, The Observer, 25 февраля 1962 г.

240 «…плейбоя…»: EB, Beyond Technique.

240 «…совершенного грубияна…»: Konstantin Sergeyev, The Ballet Today, август/сентябрь 1961 г.

240 «Это мальчишеское очарование…»: A Bl, The Observer, 25 февраля 1962 г.

240 «Жизель, которую она показала…»: Cl B’s N.

240 «…нечто настоящее, мощное и восхитительное…»: Cl B, непомеченная вырезка.

240 «…одним внезапным взглядом…»: Cl B, D&D, апрель 1962 г.

240 «Думаю, на Нуреева…»: DT, март 1963 г.

240 «Здесь в конечном счете…»: Cl B, Times (Лондон), 22 февраля 1962 г.

241 «Невозможно поверить… два конца…»: NdV, см. F&N.

241 «Муж назвал это божественным явлением…»: LB.

241 «…практичность и приземленность…»: Richard Buckle, Adventures of a Ballet Critic.

241 «Эмоционально, технически…»: NdV, см. F&N.

241 «…все силы ада…»: неразб., там же.

241 «То же самое происходило в опере…»: Cl B, D&D.

242 «Так эффектнее…»: Cl B’s N.

242 «блестяще, чудесно…»: Cl B, D&D, апрель 1962 г.

242 «…устремленные ввысь…»: DT, март 1963 г.

242 «…крепким и откровенно…»: The Ballet Today, июнь 1962 г.

242 «…одни лилии и томность»: Andrew Porter, DS.

242 «…всего того, чего мы боимся…»: EB, Beyond Technique.

243 «…слишком белым, слишком тесным…»: источник не назван по его просьбе.

243 «Мы увидели…»: Secret Lives, продюсер и режиссер Madonna Benjamin, Channel Four Television, 1997 г.

243 «странную привязанность… был отчаянно влюблен…»: MF Auto.

243 «Я гнался за ним…»: RN/EK.

Глава 9. Битник и принц

Если в примечаниях нет других ссылок или отрывков из писем, цитаты из Эрика Бруна приводятся по серии его интервью, данных Джону Грюэну для книги «Эрик Брун». Цитаты из писем Линкольна Кирстейна Ричарду Баклу взяты из неопубликованных мемуаров Бакла «Линкольн Кирстейн: взлеты и падения дружбы за 44 года».

244 «…звездной паре…»: Time, 2 марта 1961 г.

244 «…триумфом века»: Том Фишер, письмо Джорджу Скибину, архив Рут Пейдж, NYDL.

244 «там собрался буквально весь Нью-Йорк…»: John Martin, Ruth Page: An Intimate Biography.

244 «…громкий вздох…»: DT, апрель 1962 г.

245 «…настоящий рев Ниагарского водопада»: непомеченная вырезка.

245 «Балеты мистера Баланчина…»: апрель 1962 г.

245 «Это не была его идея… волшебником театра…»: RN/EK.

246 «Ему очень повезло…»: черновая запись, Magic of Dance, NC@NYDL.

246 «Фокин открыл…»: Cl B’s N.

246 «Мы все стремились…»: Villella, Prodigal Son.

246 «Мужчина в балете – аккомпанемент…»: Соломон Волков. «Страсти по Чайковскому. Разговоры с Джорджем Баланчиным».

246 «Я хотел научиться… пропитывал танцовщика… влиял на него»: черновая запись, Magic of Dance.

247 «кем-то более глубоким…»: Croce s.v. “Balanchine”, International Encyclopedia of Dance.

247 «…такими физическими…»: там же.

247 «…весь вечер…»: Волков. «Страсти по Чайковскому».

247 «…укорочена или сжата…»: Arlene Croce, “Makarova with The Ballet Theater”, Afterimages.

247 «Балет – это не музей…»: Волков. «Страсти по Чайковскому».

248 «…ненамного современнее…»: интервью, Terry, Theater Arts, июль 1962 г.

248 «…холодной, отдаленной, бескомпромиссной…»: письмо Аштона любезно предоставлено Диком Бердом.

248 «истинным петербуржцем»: Волков. «Страсти по Чайковскому».

248 «Он сказал: «Рудька, давай я буду…»: Cl B’s N.

249 «…старое, избитое»: Ruth Page, Page by Page.

249 «За мной сидели…»: Баланчин – Леону Харрису, июль 1968 г.

249 «На самом деле, когда танцуешь…»: Волков. «Страсти по Чайковскому».

249 «Но я люблю, когда они сухие»: I nb B.

249 «Нельзя сказать, что он…»: The New Yorker, 22 июля 2002 г.

249 «[Баланчин] не идет на компромисс…»: DD.

250 «Чтобы победить…»: интервью, Harris, Esquire, июль 1968 г.

250 «…всего лишь винтиком…»: там же.

250 «…что ведущая роль…»: сувенирный буклет Театра имени Кирова.

250 «…полное сотрудничество…»: Lincoln Kirstein, Portrait of Mr. B.

250 «…нарушение субординации…»: интервью, Harris, Esquire.

250 «…ничего не объясняется… Ничего не говори… Никому не позволялось…»: Villella, Prodigal Son.

251 «Когда тебе надоест…»: интервью, Terry, Theater Arts, июль 1962 г.

251 «…высшей математики…»: Villella, Prodigal Son.

252 «…по кругу… слишком эгоистичным»: интервью, Cecil Beaton, The Parting Years.

252 «Никто как будто не понимает…»: интервью, Terry, Theater Arts, июль 1962 г. 252 «Между мной и Баланчиным… Думаю, что между нами…»: I nb B.

252 «Произошла осечка»: EBtrs.

253 «…он суетился, был оживлен…»: Nicholas Jenkins, “Profile”, The New Yorker, 13 апреля 1998 г.

253 «…как Гулливер среди лилипутов… кратким изложением жизни… живописного, романтического…»: там же.

254 «ярким проявлением… Это вирус…»: NYT, 25 марта 1962 г.

255 «Без твоих первых замечаний…»: Lincoln Kirstein, “Entries from an Early Diary”, Dance Perspectives, 1973 г.

255 «…крайне невоспитанно…»: Martin, Ruth Page.

255 «вопиющее нарушение… с «мечтательной доверчивостью…»: NYT, 25 марта 1962 г.

255 «так решительно и бесповоротно…»: P.W. Manchester, непомеченная вырезка.

255 «Что касается очевидной…»: Tom Fisher, Page archive, NYDL.

255 «две самых наполненных…» и дальнейшие цитаты Мартина о русском балете: Dance Magazine, сентябрь 1956 г.

257 «Когда ты приехал с нами…»: Kirstein, “Early Diary”.

257 «Битник и принц»: Walter Terry, New York Herald Tribune, 10 июня 1962 г.

258 «Это начинало надоедать… Он был очень заботлив… учиться любить»: EBtrs.

258 «…никакой сенсации не было…»: A. H. Franks, DT, май 1962 г.

258 «изо всех сил старается затушевать…»: там же.

258 «Во всем виноват Эрик…»: Sonia Arova, см. DS.

259 «Вы – два самых…»: SAtrs.

259 «…спектаклем, который…»: Dance News, июнь 1955 г.

259 «Настоящее удовольствие видеть…»: Dance News Annual, 1953 г.

259 «Брун слишком сдержан…»: DT, май 1962 г.

259 «…затмили…»: неподписанная статья, D&D, май 1962 г.

259 «…внутренне негибкого…»: “Separate Worlds”, Afterimages.

260 «Я получаю. Я больше не пуст»: интервью, Terry, Theater Arts, июль 1962 г.

260 «…поехать и высосать его»: RN/EK.

260 «Он опустошал…»: SAtrs.

262 «…в духе плаща и кинжала…»: MF Auto.

262 «Так она существовала…»: Алла Бор.

263 «Я приглашаю тебя, но…»: Тамара Закржевская.

265 «Когда появляется гениальный…»: интервью, Hubert Saal, Newsweek, 19 апреля 1965 г.

265 «…своего рода постоянным…»: A Bl, Royal Ballet: First 50 Years.

266 «Когда Охвату…»: Kenneth Tynan, Bull Fever.

266 «артистизм… отступал…»: Cl B’s N.

266 «Во Франции – blouson…»: Tynan, Bull Fever.

266 «…битлом среди тореро»: 27 июня 2002 г.

266 «…первой поп-звездой балета…»: DS.

266 «…коллективное безумие…»: Tynan, Bull Fever.

266 «сумасшедшими старыми девами… вопящих девчонок-подростков…»: Sunday Times, 20 мая 1962 г.

267 «К двадцати пяти годам…»: См. DD.

267 «Принц был исключительным…»: Cl B’s N.

268 «…нуреевской версией…»: DT, август 1962 г.

268 «Он не учел того…»: январь 1963 г.

269 «Рассерженный молодой человек…»: Ballet: Bias & Belief.

269 «если дул нужный ветер… эта романтическая искра…»: Buckle, Adventures of a Ballet Critic.

269 «…влияние настоящего…»: NdV, Come Dance with Me.

269 «Если вы не смеете…»: интервью, A Bl, The Observer of the Dance.

270 «боевой точкой зрения…»: Kathrine Sorley Walker, Ninette de Valois.

270 «Изменения Нуреева…»: интервью, A Bl, The Observer of the Dance.

270 «Они в самом деле смеялись вместе…»: MG.

270 «…движением мысли…»: NdV, Step by Step.

270 «Он бежал из России не просто…»: NdV, цит. в F&N.

270 «По сути, он остается…»: NdV, Step by Step.

271 «…несомненно вызванный…»: Gennady Albert, Alexander Pushkin: Master Teacher of Dance.

271 «Руди деморализовал его…»: интервью, Stuart, Perpetual Motion.

271 «Это совершенно расстроило…»: MF Auto.

271 «…лаком без блеска»: D&D, апрель 1962 г.

271 «…стихийное и волнующее…»: Cl B, The Spectator, 29 июня 1962 г.

272 «…если этот молодой лев…»: FOY-MF.

272 «Итак… ты великая балерина»: Keith Money, Fonteyn & Nureyev.

272 «…без техники…»: Cl B.

272 «…чувствовал себя немного…»: FOY-MF.

272 «Она вышла на сцену…»: RN/EK.

272 «…вдохновлялись, более того, подтягивались…»: FOY-MF.

272 «Я нашла идеального…»: интервью, Elena Nielson, Dance Magazine, сентябрь 1962 г.

272 «Мы стали одним телом…»: FOY-MF.

273 «Он мог выступить безупречно…»: Esquire, март 1991 г.

276 «Он мог объяснять Павлову…»: Marika Besobrasova.

276 «Ужасная особа»: источник не назван по его просьбе.

279 «Если ему дают стейк…»: Martin, Ruth Page.

279 «Я вовремя выхватила его»: Page, Page by Page.

279 «…каким замечательным…»: письмо Сони Аровой Рут Пейдж, 19 мая 1962 г., Ruth Page archive, NYDL.

279 «…украсил… Не думаю, что Фокин…»: Martin, Ruth Page.

280 «…помог болезни… Все два месяца… Нет, Руди…»: SAtrs.

280 «Лучше иметь камень…»: MF Auto.

Глава 10. Заклинательница лошадей

281 «…просто изливал свой характер»: см. DD.

281 «Да, во мне была животная сила… нежность»: RN, непомеченная вырезка.

282 «…потрясающий характерный для Нуреева…»: D&D, декабрь 1962 г.

282 «вытащил… воспитала»: NdV, цит. в: Meredith Daneman, Margot Fonteyn.

282 «Для него…»: Violette Verdy, цит. там же.

282 «как искусная мусульманская… сцену соблазнения…»: Verdy, цит. в: DD.

283 «Классные трусики!» и последующие цитаты: Keith Money.

283 «Мы как будто работаем…»: RN, см. TV Times, 17 декабря 1970 г.

284 «…нечто совершенно особенное… Странно…»: там же.

284 «…сломя голову ворвался…»: MF Auto.

285 «…божественная душа»: Hans Christian Anderson s.v. “Liszt”, New Grove Dictionary of Music.

285 «Он преображался…»: Marilyn La Vine.

285 «Возможно, ничего подобного не было…»: DD.

285 «…уже сидел во мне»: F&N.

285 «Марго бросается…»: RN/EK.

285 «…символом долга…»: A Bl, The Observer, 10 марта 1963 г.

286 «…полной импровизацией…»: “Nobody remembered not one”: RN/EK.

287 «Определенно согласившись»: письмо Тома Фишера Соне Аровой, архив Рут Пейдж, NYDL.

287 «Лучше иметь дело с десятью…»: Time, 30 ноября 1962 г.

289 «Напряжение висело…»: SAtrs.

290 «Это не был Баланчин…»: см. DS.

293 «Нам нужно было…»: интервью, Margaret Willis, Dance Magazine, февраль 1994 г.

293 «…напыщенным…»: Edwin Denby, “Antigone…” Dance Writings.

293 «…холодную волну неодобрения…»: DT, март 1963 г.

293 «…нового Нуреева, английского…»: Sunday Times, 10 февраля 1963 г.

293 «…выражением души…»: Daneman, Margot Fonteyn.

294 «маленькой симфонией…»: Dance Theatre Journal 9, № 2 (осень 1991 г.).

294 «…казалось, они ощущают друг друга…»: A Bl, The Observer, недатированная вырезка.

294 «Ему нельзя позволять…»: The Spectator, 2 марта 1962 г.

294 «Будь я моложе…»: DD.

294 «Когда миришься…»: Georgina Parkinson.

295 «…приступы разврата…»: Daneman, Margot Fonteyn.

295 «…два разных человека»: Keith Money.

295 «…харизма»: интервью, Harris, Esquire, июль 1968 г.

295 «Он ненавидел…»: Lynn Seymour.

295 «…смесью романтического пыла…»: Cl B’s N.

296 «…своего рода гений»: RN/EK.

296 «У тебя экстрасенсорное…»: там же.

296 «Я начал наблюдать…»: там же.

296 «Я сказала ему: «Руди…»: NdV, см. DD.

296 «…неистовый русский…»: недатированная, непомеченная вырезка.

296 «…самая искусственная…»: Peter Brook, The Observer, 17 марта 1963 г.

298 «Члены королевской фамилии…»: телеграмма Аштона Тони Лиззалу.

298 «Они все равны…»: см. DD.

299 «невольную звезду»: James Monahan, DT, май 1963 г.

299 «Глубокий, почти мистический…»: A Bl, The Observer, недатированная вырезка.

299 «Что-то от этого эмоционального измерения…»: непомеченная вырезка.

300 «Нет Нуреева – нет «Королевского балета»: NdV, см. DD.

300 «разыгрывать карту постепенно… В балете как таковом…»: Montague Haltrecht, The Quiet Showman.

300 «нового Нижинского… недоверчиво»: Newsweek, 6 мая 1963 г.

301 «…да, вопили»: Walter Terry, New York Herald Tribune, недатированная вырезка.

301 «избили…»: аудиоинтервью Terry, 25 апреля 1978 г., NYDL.

301 «…старомодным и небалетным»: Allen Hughes, неопубликованная статья About the House, Royal Opera House archives.

301 «…одним из чудес…»: 4 мая 1963 г.

301 «изрезал [меня] в клочья»: из аудиоинтервью: Walter Terry.

301 «Хотя Нуреев, возможно, ценное приобретение…»: Haltrecht, The Quiet Showman.

301 «впереди и в центре» и последующие цитаты Мартина: Saturday Review, 25 мая 1963 г.

302 «отбила ладони до синяков»: NYT Magazine, 13 декабря 1981 г.

302 «…боялся политических последствий»: Harlow Robinson, The Last Impresario.

302 «в своего рода закусочную… ко всей этой культурной ерунде»: Lord Longford, Kennedy.

303 «…бренди, ром…»: непомеченная вырезка.

303 «…очень, очень старомодным и чопорным…»: Linda Maybarduk.

303 «…как следует врезать…»: Daily Mail, 7 июня 1963 г.

303 «Очень эмоционального…»: Dance Magazine, июль 1963 г.

303 «…чудесных, понимающих полицейских…»: David Palmer.

303 «Я нашел его дружелюбным…»: недатированная вырезка, журнал Studio.

304 «Итак… они думают, что мы…»: Cathleen Nesbitt, A Little Love and Good Company.

304 «Мы обнялись, поцеловались… Что ты здесь делаешь?»: цит. в: DS.

305 «…полное волнующих новых планов»: 29 июля 1963 г.

305 «большим обитателем Сен-Тропе…»: Page, Page by Page.

306 «Своего рода небесная привилегия… начал искать…»: Vittoria Ottolenghi, Rudolf Nureyev Confessioni.

306 «Снаружи – горы…»: Realities 182, январь 1966 г.

306 «На что ему…»: Martin, Ruth Page.

306 «…определяют, кто чего стоит»: Show Business Illustrated, 31 октября 1961 г.

307 «Чарлик, Эрик говорит…»: The Spectator, 16 января 1993 г.

307 «не обязательно заработанные…»: Time, 9 августа 1968 г.

308 «Иногда я уезжаю туда и не возвращаюсь»: интервью, Saal, Newsweek, 19 апреля 1965 г.

310 «Можно поймать зверя…»: там же.

311 «Сегодня я танцую «Корсара»…»: Literary Review, февраль 2003 г.

312 «…прежней охваченной любовью девочкой… по-настоящему цельной»: MF Auto.

312 «…именно в его неуловимости…»: Daneman, Margot Fonteyn.

312 «…ужасно несчастная…»: Annette Page.

312 «…состязаются друг с другом…»: Joan Thring.

313 «уменьшаясь вдали…»: MF Auto.

314 «Я понял…»: Tennessee Williams, цит. в: DD.

314 «практически невозможно передать…»: A Bl, The Nureyev Image.

314 «Но мне не пошло…»: NYT, 4 марта 1979 г.

315 «…его Микеланджело»: Colum McCann, Dancer.

315 «…слишком много крови…»: Peter Williams, D&D, декабрь 1963 г.

315 «хотя он во многом и находился…»: John Tooley.

315 «В Кировском театре я только смотрел…»: Cl B’s N.

316 Ее не назовешь крепкой… Подтяни носки»: Margot Fonteyn, BBC Radio 3, produced by Jann Parry, передача от 4 февраля 1992 г.

316 «Вдруг все стало идеальным…»: RN/EK.

317 «Он хотел, чтобы все…»: DS.

317 «началом… меня никогда не учили…»: DD. 317 «…на сцене пластика творит чудеса»: RN/NG.

317 «Все тело должно танцевать…»: там же.

318 «силой загнать… Естественно, они берут…»: RN/EK.

318 «…доброй старой британской техникой Чекетти»: Croce, “How to Be Very, Very Popular”, Afterimages.

318 «Центральной фигурой…»: Meredith Daneman.

318 «Очень плавные, романтические… мужчинами с большой буквы М»: Christopher Gable, см. DS.

319 «…пугающе тягостной»: Peter Williams, D&D, март 1964 г.

319 «настоящей мешаниной… забыть об осторожности…»: Annette Page.

319 «…мурашками по коже»: DT, март 1964 г.

319 «…их пропуск…»: Cl B, D&D, март 1964 г.

319 «Как показал Гейбл…»: Williams, D&D, март 1964 г.

320 «…сложнейшие элементы»: Gable, DS.

320 «…всегда только выглядел сосредоточенным…»: Keith Money.

320 «Он выходит на сцену…»: “He comes onto the stage”: DD.

320 «Если бы завтра ему пришлось улететь…»: A Bl, Fonteyn and Nureyev.

320 «целомудренные и плавные…» и последующие цитаты: Croce, “How to Be Very, Very Popular”, Afterimages.

320 «мрачным и суровым… Он позволил нам…»: A Bl, The Observer of the Dance.

322 «Как исполнитель я состоялся…»: сборная кассета, любезно предоставленная Landseer Films.

322 «Иногда, например, в «Лебедином озере»…»: там же.

322 «Марго была домом»: Daneman, Margot Fonteyn.

322 «Не было никакой снисходительности… Она была всеядной…»: RN/EK.

322 Зайди в соседний номер и выясни…»: см. DS.

322 «…целовалась по-настоящему»: источник не назван по его просьбе.

323 «…девяносто процентов времени…»: Colette Clark.

323 «…прилежно написали о том…»: Money, Fonteyn & Nureyev.

323 «Боже, Тито…» и последующие цитаты: Secret Lives, продюсер и дирижер Мадонна Бенджамин, Channel Four Films, 1997 г.

323 «…каким-то образом стала очень женственной…»: Nadia Nerina, там же.

324 «Может быть, мне нужно было жениться…»: Blue.

324 «Она способна завести меня…»: Constant Lambert – интервью, Anthony Powell, цит. по: Daneman, Margot Fonteyn.

324 «Только этого мне не хватало»: цит. Joan Thring.

325 «…слушает Моцарта… Я вернулся сюда…»: Daily Mirror, 12 декабря 1963 г.

325 «…крайне плотскую…»: Joan Acocella, The New Yorker, 6 января 2003 г.

325 «Любовный роман без шрамов… доведенный до конца на сцене»: цит. в: DS.

326 «…слишком поглощенным… Он остается…»: Croce, “Separate Worlds”, Afterimages.

326 «Все знали, кто он… Я сказал ему…»: EB.

327 «Советский балет – самый лучший!»: RN/EK.

327 «Мадам, вот ваш первый…»: Omnibus on Dowell, “All the Superlatives” BBC Television, 1976 г.

328 «Как можно разговаривать…»: интервью, Saal, Newsweek, 19 апреля 1965 г.

328 «Доуэлл превзошел…»: Alastair Macaulay, Times Literary Supplement, 9 мая 2003 г.

328 «Что я буду делать…»: Ashton, цит. в: DD.

328 «Фред… постоянно терпел…»: William Chappell.

328 «…никогда не было удобно…»: Georgina Parkinson.

328 «…очень извращенной современной…»: The Ballet Today, май – июнь 1964 г.

330 «Он получал его, когда злился»: MF Auto.

330 «Она, бывало, подходила…»: Noel Pelly.

330 «…райском месте…»: MF Auto.

330 «Каким-то образом, вопреки всему…»: Keith Money.

331 «Мы часами…» и последующие цитаты: Money, Fonteyn & Nureyev.

331 «…она выглядела встревоженной…»: Joan Thring.

332 «…смешливой, как всегда»: там же.

333 «…нарезать ленты из мусора»: Money, Fonteyn & Nureyev.

333 «звезды в признанной звездной…»: A Bl, The Observer of the Dance.

333 «Все предприятие приобретало…»: Money, Fonteyn & Nureyev.

334 «Она с глухим стуком врезалась…»: там же.

334 «Он был прекрасен»: Coward, Diaries.

334 «То, что он сделал…»: см. DD.

334 «Не будет спектаклей, не будет платы»: MF Auto.

335 «Энергия, излучаемая…»: Trudy Goth, The Ballet Today, октябрь 1964 г.

335 «…одно из величайших событий…»: Coward, Diaries.

335 «…едва заметную улыбку»: Money, Fonteyn & Nureyev.

Глава 11. Святой и грешник, Восток и Запад

337 «…тактику обструкции…» и последующие цитаты из полицейского отчета: см. Andrea Amort, Nurejew und Wien.

338 «Я… уже не верил…»: JP’s N.

338 «…красивый камень должен иметь…»: DD.

338 «как по-настоящему… Вот почему я сам…»: Sunday Times (London), 27 декабря 1964 г.

339 «Возможно, они старомодны…»: статья Аштона о Петипа, 31 июля 1967 г.

339 «…вопрос сомнительный»: Arlene Croce, New York Review of Books, 12 августа 1999 г. 339 «Зигфриду нечего делать…»: Sunday Times (London), 27 декабря 1964 г. 339 «Поэтому никаких шансов…»: D&D, январь 1972 г.

339 «…сидит на заднице…»: интервью, Martin Bernheimer, Los Angeles Times, 4 сентября 1977 г.

340 «…слишком далек…»: Sunday Times (London), недатированная вырезка.

340 «свободу как хореографу… не только в оригинальном виде…»: Aurel Milloss, письмо Эгону Хилберту, 30 октября 1964 г.

341 «…другие неприятные вещи»: NYT, 15 октября 1964 г.

342 «Он проиграл… Это было трагичным…»: интервью, Cl B, NYT, 18 апреля 1965 г.

342 «…банальный оптимизм… изломанностью музыкальных фраз…»: Vera Krasovskaya s.v. “Swan Lake”, International Dictionary of Dance.

342 «…в них уже сидел…»: Horst Koegler, D&D, недатированная вырезка.

342 «маниакально-депрессивным…»: Cl B, непомеченная вырезка.

342 «душа любви… и чистую любовь…»: EB, Beyond Technique.

342 «верный и неверный…»: Time, 16 апреля 1965 г.

342 «экзистенциальной и художественной…»: D&D, июль 1966 г.

343 «Вдруг он разволновался…»: см. James E. Neufeld, Power to Rise.

344 «…своего рода Дягилева…»: D&D, июль 1966 г.

344 «…в одиночку, без Нуреева»: Neufeld, Power to Rise.

344 «Балет под названием «Зигфрид»: DT, декабрь 1964 г.

344 «Она как будто барахтается…»: Dance Theatre Journal 9, № 2 (осень 1991 г.).

345 «…как на юриста…»: NYT, 15 октября 1964 г.

345 «Здесь, в Центральной Европе…»: Dance Magazine, декабрь 1964 г.

346 «Напыщенное озеро»: D&D, декабрь 1964 г.

346 «…подобрать все, что можно»: Lynn Seymour.

346 «…реинкарнацией…»: Vittoria Ottolenghi s.v. “Fracci”, International Encyclopedia of Dance.

347 «Маньяни среди балерин»: Croce, “The Royal Line”, Afterimages.

347 «Чувствуешь? Если уж эта шуба…»: Lynn Seymour, Paul Gardner, Lynn: The Autobiography of Lynn Seymour.

347 «Мы стали очень, очень…»: там же.

347 «Она просто сказочная…»: черновая запись, Four Faces of Ballet, Canadian Broadcasting Corporation, 1965, NC@NYDL.

347 «Публике отдаешь больше…»: там же.

348 «…повредил колено»: Betty Oliphant, Miss O: My Life in Dance.

348 «Мы все знали…»: Linda Maybarduk.

348 «Как насчет Рудика?»: Oliphant, Miss O.

348 «примерно то же, что выучить «Гамлета»…»: Dance Magazine, февраль 1965 г.

348 «наполовину сломанную ногу»: запись, Four Faces.

348 «…ярким и театральным ходом…»: Neufeld, Power to Rise.

348 «таинственным образом… в качестве удобной отговорки…»: Dance Magazine, февраль 1965 г.

348 «Сейчас расскажу, как было дело»: расшифровка, Four Faces.

348 «…чудесным образом зажило»: Betty Oliphant.

349 «по-прежнему непревзойденным…»: Dance Magazine, февраль 1965 г.

349 «Между Нуреевым и Сеймур…»: Ralph Hicklin, Toronto Globe & Daily Mail, 6 января 1965 г.

350 «…той же плавностью…»: Anthony Crickmay, Clement Crisp, Lynn Seymour.

350 «…как будто она нарисовала…»: Richard Austin, Lynn Seymour: An Authorised Biography.

350 «Кеннет был решительно настроен…» и последующие цитаты: Seymour, Lynn: The Autobiography.

351 «…ни один из танцоров не соответствует…»: недатированная вырезка, Vogue (США).

351 «…которую позже сменили… указ…»: Haltrecht, The Quiet Showman.

352 «тает, течет…»: Austin, Lynn Seymour.

352 «…почти отталкивающими…»: интервью, Barbara Newman, Striking a Balance: Dancers Talk About Dancing.

352 «…инстинктивно приспосабливалась»: Seymour, Lynn: The Autobiography.

352 «…самых утонченных…»: Cl B, NYT, 24 апреля 1965 г.

353 «двойных чего-то…»: Gable, цит. в: DS.

353 «…славным, нормальным парнем…»: Seymour, Lynn: The Autobiography.

353 «так, чтобы почти можно было слышать…»: Marilyn La Vine.

354 «…милыми, ужасными детьми…»: недатированная вырезка, Vogue (U.S. ed.).

354 «…на всю труппу»: Annette Page.

355 «…символами «Королевского…»: Cl B, NYT, 24 апреля 1965 г.

355 «…нового Нижинского…»: Newsweek, 19 апреля 1965 г.

355 «…эффектов, которые отмечают…»: Time, 19 апреля 1965 г.

356 «Каждый человек не только объединился…»: Claudia Roth Pierpont, “After God”, The New Yorker, 8 апреля 2002 г.

356 «архангелом и сатиром…»: Cecil Beaton, Beaton in the Sixties: More Unexpurgated Diaries, под ред. Hugo Vickers.

357 «…серую валлийскую мышку»: Shelley Winters, Best of Times, Worst of Times.

357 «бойкая девица… Он вообще не умеет… где они могли без помех…»: Dorothy Kilgallen, New York Journal-American, 6 мая 1965 г.

358 «…молодого парня… когда звезды…»: Andy Warhol, Pat Hackett, Popism: The Warhol Sixties.

358 «…одетым в черную кожу…»: Mary Woronov, Swimming Underground.

358 «…выглядела красавицей… Она, спотыкаясь…»: Warhol, Hackett, Popism.

359 «Спящая балерина»: название книги Долина о Спесивцевой.

359 «шумный ночной клуб»: Christopher Gibbs, Men in Vogue (U.K. edition), 15 сентября 1966 г.

360 «Все шло через нее…»: Любовь Мясникова.

360 «Что, лучше… «Он совершенно другой…»: Albert, Alexander Pushkin.

361 «…дать немного больше…»: недатированная вырезка, D&D.

361 «Ему не нравится, когда…»: DD.

361 «Простите. В России принято делать…»: интервью для Unz.

362 «Он так вдохновляет меня… Потому что я не хочу…»: Валентина Переяславец, DD.

362 «Он мой критерий…»: Hector Zaraspe, DD.

362 «Все думали…»: Daneman, Margot Fonteyn.

362 «резкий разворот от скорого развода…»: там же.

368 «…изгой, невротик»: Cl B, NYT, 27 июня 1966 г.

368 «…музыкальной поэмой подсознания»: Piers Pollitzer, DT, июль 1966 г. 368 «…потому что он никого так не любит…»: Horst Koegler D&D, июль 1966 г.

368 «…тщательно разделил музыку…»: JP’s N.

369 «…бесконечным визитом…»: The Atlantic Monthly, март 1986 г.

369 «Там столько всего…»: недатированная вырезка, Show.

370 «…где расставлять акценты…»: DD.

371 «Чудесная девушка…»: Rosella Hightower.

372 «…не раз и не два…»: Nicholas Dromgoole, непомеченная вырезка.

373 «…друга, партнера и учителя…»: Ballet News, июль 1981 г.

373 «…самыми красивыми и волшебными»: Introduction, Carla Fracci: Vivere è Danzare… Danzare è Vivere.

374 «Когда знаешь… Мой долг…»: см. Barbara Gail Rowes, непомеченная вырезка.

374 «Парсифаль» в мире балета…»: D&D, январь 1972 г.

374 «…особенным русским блеском…»: DT, ноябрь 1966 г.

375 «…огромный парк, огромная империя»: там же.

376 «…служат просто передышками…»: Gerhard Brunner, D&D, январь 1967 г.

376 «…конечно, больше Нуреевым…»: DT, ноябрь 1966 г.

376 «…печальную династию…»: Brunner, D&D, январь 1967 г.

Глава 12. Дикая тварь

381 «ее собственными неподражаемыми фантазиями»: Vogue (UK), 15 апреля 1971 г.

381 «…едва не сломала…»: Russell Miller, The House of Getty.

382 «…chic avant d’être… Хочешь?»: Bois.

382 «…аптекарями»: Beaton, Beaton in the Sixties.

382 «Они не могли встать с пола…»: John Hopkins, The Tangier Diaries.

382 «…отважной…»: Christopher Gibbs.

382 «Он предпочитал не обращать внимания…»: Уоллес Поттс.

383 «…регулярно совершал трипы»: Alice Rawsthorn, Yves Saint Laurent: A Biography.

383 «…двух красивейших домах…»: Lee Radziwill.

383 «…как Нору…»: см. Diana DuBois, In Her Sister’s Shadow.

383 «Музыка, живопись…»: там же.

384 «…выцветшими голубыми…»: Vogue (США), июль 1971 г.

384 «…на 80 процентов Лилой…»: Lee Radziwill.

384 «…яркие краски…»: Vogue (США), декабрь 1966 г.

385 «…фантазеркой»: DuBois, In Her Sister’s Shadow.

385 «…бесконечно красивее…»: Beaton, Beaton in the Sixties.

385 «В конце концов… она не просто…»: DuBois, In Her Sister’s Shadow.

385 «…потому что просто знают»: Joan Thring.

386 «…их языку тела…»: DuBois, In Her Sister’s Shadow.

386 «Этого мальчика…»: Joan Thring.

387 «Может быть… то, что Марго… глупы, но сильнее…»: Time, 16 апреля 1965 г.

387 «побывала всюду… шок…»: Unz.

387 «Да. Его поставил Бабиле»: Denise Tual, Le Temps Devore.

388 «…своего рода асексуальную фурию»: Gerard Mannoni, Roland Petit: un choregraphe et ses peintres.

388 «На третий день в парк…»: Tual, Le Temps.

388 «Одна эта мысль…»: Denise Tual.

389 «Входит молодая девушка…»: из либретто, воспроизведенного в: Ballet de l’Opera de Paris Saison 1992–1993 гг. в честь Ролана Пети.

389 «…стиля Петипа…»: Le Mystere Babilee, реж. Patrick Bensard, 2001, Cinematheque de la Dance.

389 «…как дикарь…»: Cl B, там же.

389 «…ангел-головорез…»: Croce, “Back to the Forties”, Afterimages.

389 «Глаза подведены синим…»: Tual, Le Temps.

390 «Мы получили его аромат»: Sally Ann Kriegsman, Ballet Review, зима 1993 г.

390 «…Кокто больше нет»: Ballet Review, лето 1994 г.

390 «Она говорила…»: Le Mystere Babilee.

391 «…делал все»: Babilee, Ballet Review, лето 1994 г.

391 «Бриллианты…»: Mannoni, Roland Petit.

391 «Я хвалил его фотогеничность»: см. DS.

391 «…мир ночных клубов…»: Walter Terry, Saturday Review, 27 мая 1967 г.

392 «Сван поп-арта»: Pierre Le-Tan, Carnet des annees Pop.

392 «Каждый рай находят…»: D&D, апрель 1967 г.

392 «…le même que celui…»: Vogue (Франция), февраль 1967 г.

393 «…le joli moujik…»: Roland Petit, Temps lies avec Noureev.

393 «…эрогенной зоне… То, как девушки…»: Jonathan Green, All Dressed Up.

393 «…ожившие двойные статуи…»: непомеченная вырезка.

393 «…совершенно фантастическим…»: Marianne Faithfull, цит. по: Philip Norman, The Stones.

393 «…характерно толстые…»: Tom Wolfe, the kandy-kolorred tangerineflake streamline baby.

394 «…как будто видишь…»: Norman, The Stones.

394 «…своего рода танцевальное существо…»: DD.

394 «Необходимо вернуться к Людовику XIV…»: цит. по: Norman, The Stones.

394 «…в высшей степени восхищался…»: Christopher Gibbs.

394 «Он всегда говорил…»: Faithfull, цит. по: Norman, The Stones.

395 «…который совершенно обжигал»: RN/EK.

395 «Купи мне такси»: Blue.

395 «…околдованный Рудольфом»: Keith Baxter.

395 «…Питер О’Тул и Нуреев…»: письмо Полу Ансти 13 февраля 1964 г., Gielgud’s Letters.

395 «Взяв бутылочку… Пошли, приятель!.. Он хотел всех нас расцеловать»: Sian Phillips, Public Places: The Autobiography.

395 «…его настоящим делом»: DD.

395 «Если русские студенческие кепки… Изящный стиль «Нури»: DS.

396 «…он тоже начал экспериментировать…»: Norman, The Stones.

396 «…страшноватый ритуал…»: Unz.

396 «Невозможно было подойти…»: Robert Gable.

397 «единственная, которой разрешалось…»: Bonnie Prandato.

398 «В нем не было такой…»: там же.

398 «…первых признаках изношенности»: Croce, “The Other Royal Ballet”, Afterimages.

399 «…несдержанного мальчишества…»: Winthrop Sargeant, The New Yorker, 27 мая 1967 г.

400 «…гиперутонченной, гипердраматичной…»: Bob Colacello, Holy Terror.

400 «…чтобы стать кинозвездой… не вписывается… жил без цели»: Monique Van Vooren.

401 «Руди нелегко было…»: см. DS.

401 «с его белой кожей, славянскими скулами…»: Van Vooren, Night Sanctuary.

402 «грязными и скучными… Я не могла отвести глаз…»: Daneman, Margot Fonteyn.

403 «…ни каких-либо обычных… Ради всего святого…»: MF Auto.

403 «…но и особенно не радовался»: непомеченная вырезка.

404 «Звезды балета…»: недатированная вырезка.

405 «Мне казалось, они не знают…»: EB.

405 «…все равно что лить воду…»: Oliphant, Miss O.

405 «…и злился иногда на толстых…»: Per-Arthur Segerstrom.

406 «Мы поняли, что он вовсе не тот…»: Anneli Alhanko.

406 «…необходимо быть жестким…»: EB.

407 «…милые маленькие мышки…»: A Bl, The Observer of the Dance.

407 «драматичным… поистине наследницей… больше похожим на ее младшего…»: недатированная вырезка.

408 «…она упала прямо на колени Рудольфу»: источник не назван по его просьбе.

410 «…что означало, что приходилось…»: Gosta Svalberg.

410 «Нам приходилось нелегко…»: Gerd Andersson.

410 «Вам очень повезло…»: сводная запись интервью для шведского ТВ, любезно предоставленная Гуниллой Йенсен.

411 «…не великий, но очень красивый блондин»: Marit Gentele Gruson.

411 «…унылые, лишенные воображения…»: The Ballet Today, март – апрель 1968 г.

411 «Он сделал кое-что красиво…»: см. DD.

411 «домашней птицей, которая идет в курятник»: Peter Williams, D&D, апрель 1968 г.

413 «У меня есть кордебалет…»: цит. по: DS.

415 «…татарской внешностью»: Le-Tan, Carnet des annees Pop.

416 «Мне пришлось отсечь…»: интервью, Joan Juliet Buck, Vogue (Великобритания), декабрь 1978 г.

Глава 13. Время ломать стены

Если не указано иное, все цитаты в этой главе, принадлежащие Руди ван Данцигу и Туру ван Схайку (а также те, что приписаны РН), взяты либо из моих интервью с ними, либо из переведенных на английский отрывков из мемуаров ван Данцига, Het spoor van een komeet (Remembering Nureyev: The Trail of a Comet) в переводе Katie de Haan, которая великодушно предоставила мне доступ к своему еще не опубликованному тогда тексту.

418 «…почти идеальными…»: A Bl, The Observer, 10 марта 1968 г.

418 «…лучшим «Щелкунчиком»…»: Omnibus, BBCTV, 1993. NC@NYDL.

418 «…работал из принципа…»: JP’s N.

419 «…ужасный черный пластиковый парик…»: Derek Jarman, Dancing Ledge.

419 «…маленьким балетом»: D&D, апрель 1967 г.

419 «Фрей даже не звезда…»: MG.

420 «…во многом одержимый…»: черновая запись, “Sir Fred: a Celebration”, любезно предоставленная Уоллесом Поттсом.

420 «…прямое оскорбление…»: Horst Koegler, D&D, декабрь 1968 г.

420 «Если Ковент-Гарден не может…»: Nureyev, Thames TV, 1981, NC@NYDL.

420 «…все и везде…»: интервью, Terry, Theatre Arts, июль 1962 г.

420 «Дело было не только в том…»: черновая запись, “Magic of Dance”, NC@NYDL.

421 «Когда я приехал на Запад…»: расшифровка интервью для статьи, John Gruen, NYT, 18 апреля 1974 г.

421 «…казалось, что он ласкает пол стопой»: DT, март 1966 г.

421 «Понадобилось очень много времени…»: D&D, январь 1972 г.

421 «…не более чем Пуччини»: Realities 182, январь 1966 г.

421 «Есть Айзек Стерн, Рихтер…»: непомеченная вырезка.

422 «…не зависит от красоты…»: Agnes de Mille, Martha.

423 «…позволяет окунуться…»: черновая запись, “Magic of Dance”.

423 «Марта строила все балеты…»: интервью, Jane Perlez, New York Post, без даты.

423 «С этими новыми па…»: Eg B.

423 «…огромную, волшебную ауру…»: Arlene Croce, The New Yorker, 11 ноября 1974 г.

423 «…проломить стену…»: расшифровка, Gruen.

423 «…средневековую крепость…»: l’Avant-Scene: Rudolf Noureev 1983/1985 г.

423 «Он первым нырнул…»: Murray Louis, Inside Dance.

423 «…ублюдком классического…»: D&D, май 1966 г.

425 «Я подумал: «Это не музыка…»: черновая запись, “Magic of Dance”.

426 «Советский балет…»: интервью, Francine Stock, Guardian Week-End, 1 января 1994 г.

429 «…создать настроение…»: A Bl, The Observer.

429 «…сделал весьма внушительную…»: Peter Williams, D&D, февраль 1970 г.

429 «…сильную зевоту… О-хо-хо!»: Peter Williams, D&D, май 1969 г.

429 «уродливым… ползанием…»: Cecil Beaton, неизданный дневник, см. DS.

429 «О-хо-хо!»: DT, май 1969 г.

429 «…ничтожной мешанине…»: Cl B, NYT, без даты.

429 «…кроме королевского указа»: письмо Линкольна Кирстейна Ричарду Баклу, 12 апреля 1969 г.

429 «…не подстраивать работу…»: цит. в: DD.

430 «…тончайшим стилистом-классиком…»: Croce, “The Royal Ballet in New York”, Afterimages.

430 «…незаметно вырос…»: Beaton, неизданный дневник, DS.

430 «Бывают времена…»: NYT, 1 мая 1969 г.

431 «…необузданной…»: DS.

431 «…просто раковина…»: Robert Hutchinson.

432 «голубых со всей страны»: комментарий в Интернете.

432 «…соучастником…»: Уоллес Поттс.

436 «…сценами групповухи…»: комментарий в Интернете.

436 «…своего рода плавильным котлом…»: Christopher Gibbs.

437 «Всякий раз…»: цит. в: DS.

437 «Трон, достойный Гаргантюа…»: Beaton, Beaton in the Sixties.

437 «Невнимательный хозяин…»: там же.

438 «Он попросил ее сделать что-то…»: MG.

440 «Как у человека…»: van Dantzig, см. Unz.

442 «…все так похоже на то…»: Mary Clarke, DT, без даты.

442 «…самым безобразным образом искажают…»: Croce, “The Royal Ballet in New York”, Afterimages.

443 «выхватил… немного похож… только благодаря…»: Gailene Stock.

443 «учитель, друг… Что? Когда?.. Единственное…»: Carolyn Soutar, The Real Nureyev.

445 «Je t’attends…»: Jean-Claude Brialy, J’ai oublie de vous dire.

445 «…создавал всевозможные помехи… как было с Мойрой Ширер… Я думал, что фильм…»: RN/EK.

446 «…звезд – всех…» и последующие цитаты: там же.

447 «…полубезумном предложении…»: 12 февраля 1970 г.

447 «На фильм не хватило денег»: Edward Albee.

452 «…по… большому, красивому…» и последующие цитаты из Барышникова: MB/JA.

454 «…психическое насилие и физическую тоску…»: Seymour, Lynn: The Autobiography.

455 «Я не хочу, чтобы зрители…»: Greg Lawrence, Dance with Demons: The Life of Jerome Robbins.

455 «Руди есть Руди…»: Deborah Jowitt, Jerome Robbins: His Life, His Theater, His Dance.

456 «…любовь, бытие и единение»: там же.

456 «Он подчиняется, но, помимо того…»: DT, декабрь 1970 г.

456 «…владением костяком…»: D&D, декабрь 1970 г.

456 «Мы еще живы, мы еще на земле…»: Barbara Newman, Antoinette Sibley.

457 «…ударным, острым и эффективным…»: Jowitt, Jerome Robbins.

457 «…частью труппы…»: RN/EK.

Глава 14. Камера спереди, камера сбоку

458 «…полностью театральную…»: Marie-Francoise Christout s.v. “Bejart”, International Enycyclopedia of Dance.

458 «…мальчики в джинсах…»: Croce, “Folies Bejart”, Afterimages.

458 «…гением – настоящим…»: Paolo Bortoluzzi – письмо, John Gruen, The Private World of Ballet.

458 «…гуру классицизма…»: Robert Denvers.

459 «Agitation. Vide. Paresse…»: Maurice Bejart, La vie de qui? Memoires 2.

459 «…никчемного мира… Бежар влюбился в звезд»: Robert Denvers.

460 «…чуждый и больной…»: Croce, “Folies Bejart”, Afterimages.

460 «Фаррелл как будто сбежала…»: The New Yorker, 6 января 2003 г.

460 «…никаких звезд, кроме…»: Les Saisons de la Danse, апрель 1985 г.

461 «…если Нуреев согласится»: Dance Magazine, январь 1971 г.

462 «[Рудольф] понимал, что…»: Bejart, La vie de qui?

462 «Они все хлопали, хлопали и хлопали»: интервью, Lindsay Anderson, Omnibus, BBC-TV, 1974, NC@NYDL.

463 «Он знал – ему не нужно было, чтобы Рудольф…»: Menia Martinez.

463 «Впервые в жизни…»: l’Avant scene: Rudolf Noureev 1983/1985.

464 «…как в запой…»: Les Saisons de la Danse, апрель 1985 г.

466 «…не использовать все мои замыслы»: Robert Gottlieb, George Balanchine: The Ballet Maker.

466 «…неоклассицизм… выраженный…»: Villella, Prodigal Son.

466 «Королевский балет» не позволил бы мне…»: I nb B.

466 «…умирает как хочет… Нуреев – кто угодно, только не…»: цит. в: DD.

466 «…юным дикарем, получеловеком… «этруском» и «архаичным»: Arlene Croce, “News from the Muses”, Going to the Dance.

467 «Он становится богом к концу…»: дайджест BBC, любезно предоставлен Уоллесом Поттсом.

467 «…крайне хорош – лучший из всех…»: см. DD.

467 «идеальным выражением…»: Croce, “News from the Muses”, Going to the Dance.

467 «…значению каждого мига»: I nb B.

467 «Все его природные силы…»: D&D, февраль 1968 г.

467 «Знаешь, я был в Советском Союзе…»: Villella, Prodigal Son.

468 «футбольный шаг… Он учил меня…»: там же.

468 «…как ни странно»: см. DD.

471 «…крещением огнем…»: Nureyev, Thames TV, 1981, NC@NYDL.

471 «…долгие часы…»: Deanne Bergsma – интервью, Newman, Striking a Balance. 471 «…другим лицом романтизма…»: The Observer, 30 января 1972 г.

471 «…немного похожа на фильм второй категории»: цит. в: DD.

471 «…выносливую труженицу… снова, снова… и снова»: Richard Cragun.

472 «Без нее «Раймонда»…»: интервью, John Gruen, NYT, 18 апреля 1974 г.

473 «…на три больше, чем было задумано…»: Croce, “Separate Worlds”, Afterimages.

474 «…с целью удержать [его] подальше от театра…»: LB. 474 «…пойти и выбрать мозги»: Eg B.

474 «Что ж, для такого, как он…»: цит. в: DD.

475 «Так мы подружились…»: Eg B.

475 «…все же понял, что этот парень…»: цит. в: DD.

475 «…главной фигурой…»: Croce, “Taylor in Excelsis”, Going to the Dance.

475 «Все происходит на репетициях»: цит. в: DD.

475 «…воздушная, приподнятая, открытая…»: Sally Banes, Connoisseur, март 1986 г.

475 «Я понимал, что будет трудно…»: интервью, Laura Bell, Show magazine, недатированная вырезка.

475 «…переключиться…»: Paul Taylor.

475 «Стиль, который никто…»: Taylor, цит. в: DD.

475 «Я даже не понимал…»: интервью, Bell, Show.

475 «Он приехал не как…»: цит. в: DD.

476 «…продолжать это дуракаваляние… Я сказал…»: John Gruen, The Private World of Ballet.

476 «…их приняли восторженно…»: Keith Money, s.v.“Wall”, International Dictionary of Ballet.

477 «Бывало, я летал в Париж…»: Blue.

479 «…решительно против…»: Betty Oliphant.

479 «петрушкой вокруг лосося…»: документальный фильм Betty Oliphant, “A Life in Dance”, продюсер и режиссер Gil Gauvreau, Canadian Broadcasting Corporation, 1999 г.

479 «Мы не ожидали…»: Veronica Tennant, расшифровка записи CBS 1993 г., «Спящая красавица».

480 «…будто перед ними открывается дверь»: Frank Augustyn.

481 «Сносили колонны…»: Veronica Tennant.

481 «…не лезла в мой суп»: Neufeld, Power to Rise.

481 «Постарайтесь найти импульс…»: Linda Maybarduk, The Dancer Who Flew.

482 «Она советует тебе держать…»: Tennant CBS script.

482 «Вы должны показать…»: Серджиу Стефанеску.

482 «Передай, пусть танцуют…»: Betty Oliphant.

482 «С Руди мы повзрослели…»: Tennant, расшифровка записи CBS.

483 «…позволял чувствам выкипать…»: Ann Barzel, цит. в: DS.

484 «Как только попадаешь к ним…»: интервью, Philip Oakes, непомеченная вырезка.

484 «Однажды Рудольф говорит…»: цит. в: DD.

484 «…безобидному фотографу»: Bryan Forbes, A Divided Life.

485 «…сделать для балета то же, что «Поющие под дождем»…»: Уоллес Поттс, конференция, посвященная Нурееву, Санкт-Петербург, 13–15 мая 1998 г.

486 «…как можно более приближенным…»: Lucette Aldous.

486 «Режиссер появился на день… при условии, что вы его не обманываете…»: A Little Bit of Don Quixote, документальный фильм о съемках, NC@NYDL.

Глава 15. Новичок в городе

492 «…как диккенсовский персонаж»: Уоллес Поттс.

492 «сплошной вечеринкой»: Terence Benton.

492 «Вот что получил из этого Рудольф»: там же.

492 «…не знающий жизни…»: Benton, неопубликованные мемуары, глава 1, «Первые невозвращенцы».

492 «Она поехала домой на такси…»: Любовь Филатова.

495 «Я Армен Бали»: из неопубликованной автобиографии Армен Балиянц.

497 «Делай как Марго…»: Karen Kain при участии: Stephen Godfrey и Penelope Reed Doob, Movement Never Lies: An Autobiography.

497 «неожиданной смесью…»: Boston Globe, 22 сентября 1972 г.

497 «Зрители понимали, что это высокомерие…»: Ellen Forman, непомеченная вырезка.

498 «…совершенно немузыкальным»: John Gruen, расшифровка записей к статье в NYT, 18 апреля 1974 г.

498 «…драмы о свободе…»: Croce, “Swans”, Afterimages.

499 «решила в тот момент стать…»: Gruen, расшифровка.

499 «объявив всему миру…»: там же.

503 «почти мазохистски…»: John Gruen, “Three Nights with Nureyev, from the Nureyev Diaries”, Christopher Street 223, март 1995 г.

504 «премьерное «шоу одного актера…»: Andre-Philippe Hersin, Les Saisons de la Danse 66 (лето 1974 г.).

505 «одна из последних куртизанок…»: источник не назван по его просьбе.

505 «Присутствовавший на всех…»: Hugues Gall.

508 «величайшим танцовщиком…»: Croce, “Makarova’s Miracle”, Afterimages.

508 «…другой балет…»: MB/JA.

508 «…путеводной звездой…»: Charles France.

509 «ни духа, ни души…»: Eg B.

509 «Наверное, Миша…»: EB.

509 «Эрик сказал мне: «Я УБЬЮ ЕГО…»: письмо Линкольна Кирстейна Ричарду Баклу, 21 мая 1974 г.

509 «прекрасный способ выпустить…»: EB.

509 «каждый шаг…»: цит. в: DS.

510 «изумлен, что русский… холодной силой… невероятно белый…»: EB.

510 «Значит, ты с Эриком!»: цит. в: DS.

510 «Ему очень хотелось все узнать…»: Tessa Kennedy.

511 «Гадалка когда-то сказала… Завтрак в Лондоне…»: набросок автобиографии Армен Балиянц.

514 «разражаться воплями… Это не зрелищные балеты»: National the Observer, 25 января 1975 г.

514 «…миссионера мира балета № 1»: 19 января 1975 г.

514 «Я сказал ему: «Рудик…»: EB.

514 «…эгоистической вульгарности»: недатированное письмо от НдВ – НГ.

515 «бесчувственной бандой…» и последующие цитаты НдВ: там же.

515 «истерическое… вылизывать всю карту… Он нигде не бывает…»: интервью, Houseal, Ballet Review, лето 1994 г.

516 «…такой аристократической…»: цит. в: DD.

516 «потому что Мод читает…»: Письмо НГ, 12 марта 1975 г.

517 «скромной фигуры…»: гранки от 6 ноября 1986 г., NG archives.

519 «Инстинктивно сочувствующий…»: Terence Kilmartin, The Observer of the Dance.

519 «…которые возбуждали… наверстать упущенное…»: RN, ibid.

519 «…полным алфавитом…»: интервью, John Gruen, звукозапись, 3 ноября 1975 г., NYDL.

519 «Мерс [Каннингем] и Пол…»: Robert Tracy, Goddess.

520 «постфрейдистский дух»: The New Yorker, 9 мая 2005 г.

520 «невероятное владение…»: John Gruen, After Dark, апрель 1976 г.

520 «…гигантскими членами»: The New Yorker, 19 и 26 февраля 2001 г.

520 «…крик вагины»: de Mille, Martha.

520 «ему не понравилось, как я…»: Martha Graham, Blood Memory.

520 «Я не очень хорошо умею говорить…»: Gruen, After Dark.

520 «…зверство, даже дикость»: de Mille, Martha.

520 «С того все и началось»: Gruen, After Dark.

521 «приводящий в восторг эгоизм»: Walter Prude, цит. в: de Mille, Martha.

521 «…люцифера – он нес с собой…»: RN/EK.

521 «Рудольф – не замена…»: вырезка без даты, NYT.

521 «тараторить… будет болтать, как обезьяна»: там же.

521 «У Марты было движение…»: Tracy, Goddess.

521 «…из-за ее четвертой позиции… Переходить прямо… Марта не позволяла мне…»: там же.

522 «бурре на коленях…»: Joan Acocella, The New Yorker, 9 мая 2005 г.

522 «…жизненный импульс… Выгни спину… как ремень… a descent and lowering»: de Mille, Martha.

522 «Будь расслабленной…»: Daneman, Margot Fonteyn.

522 «…как шелк»: MF, цит. в: Graham, Blood Memory.

522 «…ни клочка последовательности»: Acocella, The New Yorker, 9 мая 2005 г.

523 «Наступил не только новый период…»: там же.

523 «Его гомосексуальность…»: Croce, “Personal Appearance”, Afterimages.

523 «…сносной игрой…»: Terry, Saturday Review, 7 февраля 1976 г.

524 «Рекламное выступление для нас…»: Tracy, Goddess.

524 «…жизнь радикально отличалась…»: Edmund White, The Burning Library.

525 «…рассадника венерических болезней»: Martin Amis, Visiting Mrs. Nabokov and Other Excursions.

527 «Итак… всегда бинты…»: интервью, Jane Perlez, New York Post, 19 июля 1975 г.

527 «В те несколько минут…»: Louis, Inside Dance.

527 «…для танцовщиков-мужчин…»: аудиозапись интервью, Gruen, 3 ноября 1975 г.

528 «Нам удобно друг с другом…»: интервью, Ellen Jacobs, непомеченная вырезка, 24 апреля 1978 г.

528 «поддерживать Фонтейн… болтались»: Dance News, январь 1976 г.

529 «Что ж, «Королевский балет» не нанимает…»: интервью, Gruen, NYT, 18 апреля 1974 г.

529 «Подлинное уважение… Единство…»: аудиозапись интервью, Gruen, 3 ноября 1975 г.

529 «После каждого спектакля…»: интервью, Gruen, NYT, 18 апреля 1974 г.

529 «Когда настанет мой час…»: RN/EK.

529 «незавершенной»: Terry, Saturday Review, 7 февраля 1976 г.

529 «сила веры»: Cl B’s N.

529 «Я не считаю себя специалистом…»: интервью, Hubert Saal, 22 декабря 1975 г.

530 «Даже подготовка…»: цит. в: DD.

531 «гробить себя… ужасной стычкой…»: Time, 27 января 1975 г.

531 «У меня были очень сложные моменты»: интервью, Carol Lawson, NYT, 9 мая 1976 г.

531 «вернулась прежняя магия…»: NYT, 22 апреля 1976 г.

531 «…успокоиться»: Lawson, NYT, 9 мая 1976 г.

531 «Я подумал, что вынужден буду…»: Gruen, After Dark.

532 «Он стоял неподвижно…»: A Bl, The Nureyev Valentino.

532 «Он будет сползать по дереву»: Newsweek, 27 июля 1964 г.

534 «Личность, несомненно…»: “Le Cinema de Rudolf Noureev”, Studio Magazine, май 1987 г.

534 «…очень любил девушек»: Leslie Caron.

534 «очень привлекательный типаж… тяжелой и пустой»: Gruen, Christopher Street.

534 «Надеюсь, вы понимаете…»: Stuart, Perpetual Motion.

534 «Только из-за того, что ты играешь стерву…»: Leslie Caron.

534 «таким озорным, таким задорным…»: Stuart, Perpetual Motion.

535 «Kenrussellisé à mort»: L’Express, 12–18 сентября 1977 г.

535 «Все мои фильмы – это хореография»: A Bl, The Nureyev Valentino.

535 «Почти все режиссеры…»: там же.

535 «мучительными»: Croce, “Nureyev as Nijinsky”, Going to the Dance.

536 «В произведении Кена Рассела…» и последующие цитаты Полин Кейл – см.: Pauline Kael, When the Lights Go Down.

538 «хотела, чтобы ее использовали…»: цит. в: Francis Steegmuller, Cocteau.

538 «…матерью, о которой мы все мечтали…»: цит. в: The Tatler, недатированная вырезка.

539 «…человеком-праздником»: Kenneth Tynan, Memorial Service Address.

539 «легкое беспокойство… Невозможно увидеть мужчин…»: Time, 27 января 1975 г.

540 «…ошеломлен… неужели в мире нет места…»: van Dantzig, Het spoor van een komeet.

540 «Мне становилось скучно… Ты так хорошо двигаешься… «Я в некотором смысле…»: MB/JA.

541 «…творить русский балет…»: RN/EK.

541 «…если одновременно ангажируют…»: Gorlinsky – РН, 25 ноября 1974 г.

542 «…счастливейшее из примирений»: A Bl, The Observer of the Dance. 542 «даже критикам-старейшинам…»: Alastair Macaulay, Times Literary Supplement, 9 мая 2003 г.

542 «В то время у нас были…»: Washington Star, 3 апреля 1977 г.

542 «…как два заговорщика… Я чувствовал себя мамашей…»: Louis, Inside Dance.

Глава 16. Это порожденье тьмы

543 «Ночная культура… «возможно, днем чопорная…»: Anthony Haden-Guest, The Last Party.

544 «Разве не жаль, что у Пруста…»: Clarke, Capote.

544 «…лучший товар»: там же.

544 «Не знаю, где я побывала…»: Haden-Guest, The Last Party.

544 «Заглянешь…»: Уоллес Поттс.

545 «Мы уединялись…»: Edmund White, Nocturnes for the King of Naples. 545 «Сцена – это храм»: RN/EK.

545 «Он подходил к этому с фанатичной…»: цит. в: DD.

545 «…всегда белого…»: черновая запись, Magic of Dance, любезно предоставленная Уоллесом Поттсом.

545 «Он утопает в лунном свете…»: там же.

545 «Когда он только приехал…»: Ninette de Valois, Step by Step.

546 «…как будто ему хочется…»: Cyril Beaumont, The Complete Book of Ballets.

548 «…всегда есть элемент взаимности»: интервью, Gruen, After Dark, апрель 1976 г.

549 «…довольно холодно»: письмо Мари Рамбер Линкольну Кирстейну, 30 августа 1978 г.

549 «…следующему явному наследнику»: Robert Tracy.

550 «Рудольф, если хочешь остаться…»: цит. в Esquire, март 1991 г.

552 «…проникнуться хореографией»: RN/NG.

553 «Я рассматриваю сон…»: звукозапись интервью, John Gruen, 24 декабря 1975 г., NYDL.

553 «Он хотел, чтобы те…»: Patricia Ruanne, Dance Now, весна 2002, 11, № 1.

554 «…были секс, насилие…»: интервью, Jacqueline Cartier, L’Avant Scene: Ballet/Danse: Romeo et Juliette, 1984 г.

554 «…которая была темной, тревожной…»: там же.

557 «когда она хороша…»: James Monahan, DT, июль 1977 г.

557 «…одной исключительной неделей»: Alastair Macaulay, Times Literary Supplement, 9 мая 2003 г.

557 «неровных и трудных»: Dance News, февраль 1978 г.

557 «…внезапно блестящих»: там же.

557 «…победоносным»: там же.

557 «…не такой натужной и отдельной»: Dance News, декабрь 1977 г.

557 «сумеречную зону… вынудил его солгать»: Martin Bernheimer, La Times, 8 сентября 1977 г.

557 «…казалось вымученным…»: D&D, март 1978 г.

557 «с шумом вернувшись…»: Bob Micklin, Newsday, 19 апреля 1978 г.

557 «к своей самой потрясающей…»: Anna Kisselgoff, NYT, 19 апреля 1978 г.

557 «еще вполне способен…»: Micklin, Newsday, 19 апреля 1978 г.

557 «…ставились на него»: Murray Louis.

558 «как будто внутри тебя…»: RN, NYT, 9 апреля 1978 г.

558 «слабой попыткой…»: Newsday, 19 апреля 1978 г.

560 «Он часто предлагал…»: Nijinsky, The Diary of Vaslav Nijinsky.

560 «тронулся рассудком… потому что…»: непомеченная вырезка.

560 «…пора побаловать себя»: Saturday Review, 11 ноября 1978 г.

561 «…в атмосферу Бакста»: NYT, 4 марта 1979 г.

562 «…кожное заболевание… Есть два способа…»: там же.

562 «…творческую теплоту… переходе от одной позы…»: Croce, “Nureyev as Nijinsky”, Going to the Dance.

562 «…выразительное… славянское лицо»: Hubert Saal, Newsweek, 19 марта 1979 г.

563 «Он поистине ужасный…»: Croce, “Nureyev as Nijinsky”, Going to the Dance.

563 «Божий дар»: Patricia Neary, DS.

563 «…вступить в идеальное будущее…»: Joan Acocella, Mikhail Baryshnikov in Black and White.

563 «Передайте Рудольфу… Ничего особенного… Я не оптимист»: интервью, Moira Hodgson, NYT, 8 мая 1979 г.

563 «…никакой шумихи и криков…»: Cue, 30 марта 1979 г.

563 «По-моему, Баланчин удивился…»: Stuart, Perpetual Motion.

564 «Если с Джорджем что-нибудь случится…»: I nb B.

564 «Не хотите пойти домой… Он так медленно усваивает»: цит. в: DS.

565 «Все, что я помню…»: Stuart, Perpetual Motion.

565 «…одно из достижений…»: Croce, “Bourgeois and Blank”, Going to the Dance.

565 «…понимает ли он…»: Gelsey Kirkland, Greg Lawrence, Dancing on My Grave.

565 «Мой вам совет…»: письмо Ричарда Бакла РН, 18 июня 1979 г.

566 «…хотите верьте, хотите нет»: письмо Ричарда Бакла Линкольну Кирстейну, 31 августа 1979 г.

566 «Можете считать меня маньяком…»: письмо Ричарда Бакла НГ, 14 июля 1979 г.

567 «лакея, который носит…»: Robert Tracy.

567 «…вокруг все время будет много мальчиков»: Guardian, 30 января 2003 г.

570 «Ставрос всегда состязался…»: Rosemarie Kanzler, цит. в: DS.

570 «…этого никчемного блондина… Никто из нас не понимал…»: Tessa Kennedy.

571 «…он недоволен Шандором…»: MG.

572 «Читая Байрона без остановки»: Saturday Review, 11 ноября 1978 г.

572 «…дикого горного жеребца… чувству, что не принадлежишь… искать вдали любовь…»: Fiona MacCarthy, Byron: Life and Legend.

573 «…напыщенным занудой»: Saturday Review.

573 «Все эти мучения…»: Guardian, 12 июня 1972 г.

573 «…самый любимый…»: Saturday Review.

573 «Она стала моей Библией»: Guardian, 12 июня 1972 г.

574 «крайне гомосексуальным…»: Amis, Visiting Mrs. Nabokov and Other Excursions.

574 «Какой противоречивый ум!» и последующие цитаты: Byron, Selected Letters and Journals, 6 декабря 1819 г.

574 «…смешенье праха с божеством»: «Манфред», акт 1, сцена 2 (пер. И. Бунина).

576 «Увы, увы…»: Anne Duvernoy, Danse, январь 1980 г.

576 «Созданная им для себя…»: Dance News, февраль 1980 г.

577 «…чем-то вроде его торговой марки»: MB/JA.

577 «…урок простоты»: Newsday, 8 апреля 1989 г.

577 «Грустно видеть…»: DT, август 1982 г.

577 «…несколькими бравурными вспышками…»: Chicago Tribune, без даты. 577 «…началом, серединой…»: Mac-Carthy, Byron.

579 «…дьяволенком, авантюристкой…»: Leslie Caron.

579 «…движимая своего рода горячкой»: источник не назван по его просьбе.

580 «Он просто растворялся…»: цит. в: DS.

582 «…равны падения и взлет…»: Байрон, «Лара», канто 1, xviii (пер. Г. Шенгели).

583 «Всегда предательство…»: интервью, Luke Jennings, Sunday Correspondent, 27 мая 1990 г.

585 «…свойственную всем уроженцам Ольстера…»: некролог Марленда, непомеченная вырезка.

585 «Как еще лондонский банкир…»: источник не назван по его просьбе.

586 «Он часто приезжал…»: Keith Money.

586 «Чарльз напоминал…»: Gregory King.

587 «Мой врач пошлет вам…»: Stuart, Perpetual Motion.

587 «Говоря о гомосексуалистах…»: письмо Флобера Луи Буйе, Каир, 15 января 1850 г., Flaubert in Egypt.

587 «…развратному, кровавому… Его волновало, как дать выход…»: Mario Praz, The Romantic Agony.

587 «Секс был для Флобера…»: NYT Magazine, 13 декабря 1981 г.

587 «венерические сувениры»: Judith Thurman, The New Yorker, 6 мая 2002 г.

588 «племянница артиста балета…»: телекс из американского посольства, Кито, RNA.

589 «…волшебного святилища»: Tessa Kennedy.

589 «кроме ведра… с новой командой»: интервью, Barry Norman, Bryony Brind, Omnibus, BBC Television, 1982 г.

589 «…старика…»: Bruce Sansom.

590 «Они были чудесными…»: Brind, Omnibus.

590 «экстазом социализма… министра культуры, красоты…»: Jane Kramer, The New Yorker, 21 ноября 1994 г.

591 «…пригрозить вето… Все хорошо, Миттеран согласен»: Andre Larquie.

591 «Ritorna vincitor!»: DS.

593 «…горделиво возвышаясь»: Milton, Paradise Lost, book 1, l. 590, там же.

593 «Бог наступил…»: интервью, Michael Pye, Harpers & Queen, декабрь 1982 г.

595 «…в невероятной форме… лучшие прикроватные часы…»: Tessa Kennedy.

596 «Он тихо усаживал меня…»: LB.

597 «…едва не задев Франко»: Christopher Hampton.

598 «За мной, пони!»: цит. в PW.

598 «Возможно, ни один человек, добившийся успеха…»: Esquire, март 1991 г.

599 «…дьяволом, прирожденным дьяволом…»: там же.

599 «…высшего духа…»: интервью, Stoddart Martin, Avant-Garde, 1983 г.

599 «Буря»… не то, что происходит извне»: там же.

599 «Строгий, энергичный…» и последующие цитаты: Anne Barton, introduction to New Penguin Shakespeare, The Tempest (London: Penguin, 1968).

600 «Сначала я не хотел трогать…»: интервью, Stoddart Martin, Avant-Garde, 1983 г.

601 «Весь балет – метафора…»: там же.

601 «Мы меняемся во мгновение ока…»: Sunday Times (Лондон), 5 декабря 1982 г.

602 «…он начал мечтать…»: Уоллес Поттс.

602 «…похожая на Рудольфа в юбке…»: Tessa Kennedy.

603 «Мы говорили по-русски…»: I nb B.

604 «Они приходили посмотреть»: Teddy Heywood.

Глава 17. Пигмалион Дягилев

605 «не способен объяснить…»: Kirkland, Lawrence, Dancing on my Grave.

605 «…священную иерархию…»: Le Figaro magazine, 10 ноября 1984 г.

606 «Если ты хорош…»: Raymonda documentary, NC@NYDL.

606 Он прекрасно понимал…»: SG.

606 «…ускорить»: NYT, 9 апреля 1983 г.

606 «Курс Бурнонвиля…»: интервью, Marcelle Michel, Le Monde Aujourd’hui, 9—10 июня 1985 г.

607 «…изгибы талии…»: Denby, “An Open Letter about the Paris Opera Ballet”, Dance Writings.

607 «…атака по всем фронтам»: Stuart, Perpetual Motion.

607 «Я думал, если все они…»: неопубликованная статья для Vanity Fair, RNA.

607 «Стэнли был слишком независимым…»: Ghislaine Thesmar.

608 «garbo… Скорее это благословение…»: Eugene Polyakov; Maître de ballet, Choréographe, реж. Vladimir Kara, 2004, NC@NYDL.

609 «Только когда…»: Le Monde Aujourd’hui, 9—10 июня 1985 г.

609 «Лифарь был не просто танцовщиком-звездой…»: Dance Magazine, октябрь 1997 г.

609 «…безусловной звездой…»: Sunday Times (Лондон), 18 июня 1961 г.

610 «…необработанный бриллиант…»: Dance Magazine, октябрь 1997 г.

610 «…почти наверняка – пусть и неосознанно…»: 18 июня 1961 г.

610 «…поставил для Гитлера…»: интервью, Robert Tracy, расшифровка вступления RN к: Aleksandr Pushkin, The Golden Cockerel and Other Fairy Tales.

611 «…чарующего бога…»: Lynn Garafola, Dance Magazine, октябрь 1997 г.

611 «Больше я этого не сделаю»: интервью, Robert Gottlieb.

611 «китчем и всем…»: Patricia Ruanne.

611 «…странно антимузыкальный…»: Denby, “An Open Letter…”, Dance Writings.

611 «…то, на что не мог бы пойти Баланчин…»: интервью, Francis Mason, Ballet Review, осень 1986 г.

612 «Опера отрезала себя…»: Le Monde Aujourd’hui, 9—10 июня 1985 г.

612 «…повсюду… В репетиционных залах…»: Vidal, Palimpsest.

612 «…не быть новым Лифарем…» и последующие цитаты: Le Monde Aujourd’hui, 9—10 июня 1985 г.

612 «…фифти-фифти – классические и современные…»: Jean-Luc Choplin.

612 «вторую мучительную… посмотреть французский канкан…»: de Mille, Martha.

613 «нашего «Фауста»: 19 ноября 1984 г., RNA.

613 «Совсем не кажется, что французов…»: Le Monde Aujourd’hui, 9—10 июня 1985 г.

613 «…потому что тогда его и придумали»: там же.

614 «Парижская публика любит все преувеличенное…»: de Mille, Martha.

614 «что британцы включили…»: Marie-Francoise Christout, Ballet Annual, 1956 г.

614 «Французской публике нужно новшество…»: Le Monde Aujourd’hui, 9—10 июня 1985 г.

614 «…съежился»: Denby, “An Open Letter”, Dance Writings.

614 «…очень несправедливо обращается…»: l’Avant-Scène: Rudolf Noureev 1983/1985 г.

614 «…я даже не знаю…»: Opéra de Paris 11, October 1, 1983 г.

614 «Мы были вооружены… «для всех и каждого в труппе»: Raymonda, documentary, NC@NYDL.

616 «Наконец-то я нашел гнездо…»: Paris-Match, 18 января 1985 г.

617 «…еще одной страстью»: Tessa Kennedy.

617 «Они знали, что после спектакля…»: Marie-Suzanne Soubie.

617 «…танцевать за мебель»: Tessa Kennedy.

617 «У меня только одна мечта»: Paris-Match, недатированная вырезка.

619 «Он мог бы принадлежать…»: Vanity Fair, январь 1997 г.

619 «Она ожидала полной преданности»: James Douglas.

619 «…орудия в руках…»: машинописная копия статьи Мари-Хелен де Ротшильд, RNA.

620 «Автоматы для пинбола»: Stuart, Perpetual Motion.

620 «la prétendue maladie»: Willy Rozenbaum, La vie est une maladie sexuellement transmissible constamment mortelle.

621 «Кое-что случилось»: там же.

621 «Он прославится»: Luc Montagnier, Virus: The Co-Discoverer of HIV Tracks Its Rampage and Charts the Future.

622 «…врачебная тайна»: Rozenbaum, La vie.

622 «…в таком странном состоянии…»: там же.

622 «чтобы убедиться, что все в порядке»: Rock Hudson, Sara Davidson, Rock Hudson, His Story.

623 «Если я расскажу…»: в беседе, Rudi van Dantzig, Unz.

624 «Роль главаря бандитов…»: DT, июнь 1981 г.

624 «gargouillades, ronds de jambe…»: Olivier Merlin, Paris-Match, 21 января 1993 г.

624 «В сарабанде…»: Francine Lancelot, La Lettre de Rudolf journal des Adhérents du Cercle des Amis de Rudolf Noureev, 13 (зима 2004–2005: “La Belle Dance”).

625 «…огромное одиночество»: там же.

625 «Меня безжалостно бросили…»: Le Monde Aujourd’hui, 9—10 июня 1985 г.

625 «Quand Noureev boxe»: France-Soir, 5 августа 1984 г.

626 «Сильва подошла к нему…»: Валентина Миронова.

627 «Каждый отдельный элемент… определенного дыхания»: l’Avant-Scène: Rudolf Noureev 1983/1985 г.

627 «…как тигрица»: Violette Verdy, интервью, Francis Mason, Ballet Review, осень 1986 г.

628 «мы берем только из школы»: непомеченная вырезка.

628 «всецело информированными… Тогда та идея не пользовалась…»: I nb B.

628 «Насколько я понимаю, вы придаете…»: 17 сентября 1985 г., RNF.

628 «Вот как ему на самом деле удавалось…»: Patrice Bart, цит. в: DS.

629 «Признаю, те, кто меня знают…»: GB.

629 «…трагическим приближением… Очень жаль…»: Quotidien de Paris, 22 декабря 1983 г.

630 «своего рода индикатором… Для меня и моего тела…»: GB.

630 «Рудольф сказал: «Вся история…»: Charles Jude.

631 «…эрзац-«Лебединым озером»: цит. в: DS.

631 «…минус шесть голосов»: France-Soir, 9 ноября 1984 г.

631 «…как обвиняемый…»: Marie-Suzanne Soubie.

631 «Школа не должна…» и последующие цитаты: открытое письмо РН танцорам Парижской оперы, RNA.

632 «…джентльменскому соглашению»: непомеченная вырезка.

633 «…чувствовал себя обманутым…»: 11 марта 1985 г.

633 «Он хотел идти людям навстречу…»: SG.

634 «шли и исправлялись… никто не чувствовал себя оскорбленным»: Ghislaine Thesmar.

634 «…ягненком – очень нежным…»: Jacques Loyau.

634 «…такую горечь Женя испытывал…»: Eugene Polyakov, фильм, NC@ NYDL.

635 «…редкой легкостью»: Blue.

636 «…той маленькой девочкой…»: Dominique Fretard, Invitation: Sylvie Guillem.

636 «…визжали друг на друга…»: Ghislaine Thesmar.

637 «Я была слишком молода»: SG.

637 «Я училась жить»: там же.

637 «…неприрученным молодым животным…»: Ghislaine Thesmar.

637 «отчасти Гарбо, отчасти уличный мальчишка»: Fretard, Invitation.

637 «Это… мое разумное основание»: 18 января 1984 г.

638 «…редкой оплошностью в его…»: Stuart, Perpetual Motion.

638 «Глядя на них, видишь на сцене Рудольфа»: Unz.

638 «…не слишком музыкальным»: D&D, ноябрь 1954 г.

638 «…упражнениями шведской гимнастики… теннисными рубашками»: The Ballet Today, декабрь 1954 г.

639 «Может быть, не в этом году…»: черновая запись, “Sir Fred: A Celebration”, BBC-TV, 1988, любезно предоставленная Уоллесом Поттсом.

639 «Я с презрением отверг…»: интервью, Anna Kisselgoff, NYT, 8 июля 1986 г.

639 «Пожалуйста, навести… На своем слабом…»: SG.

639 «Ни в коем случае»: черновая запись, “Sir Fred”.

639 «…спустил ответ на тормозах»: письмо Энтони Тюдора MG, 9 февраля 1983 г.

639 «[Рудольф] наверняка прекрасно знает…»: там же

641 «Иногда сталкиваясь…»: La vie.

641 «У меня нет СПИДа!»: Hudson, Davidson, Rock Hudson: His Story.

642 «confident de nuit… конкурирующие клавикорды… Я могу играть несколько часов подряд…»: статья, Marie-Helene Rothschild, RNA.

642 «Благодаря ей я чувствую…»: NYT, 14 июня 1987 г.

Глава 18. Танцы с дьяволом

643 «Заразное поветрие»: Шекспир, «Ромео и Джульетта», акт 5, сцена 2.

644 «…что он больше не сможет танцевать…»: Petit, Temps liés.

645 «тяжелой пневмонии… Ты доказал…»: 18 июня 1985 г.

645 «…сердце разрывалось, когда он видел…»: Arlette Castanier.

646 «Чарльз любит деньги»: источник не назван по его просьбе.

647 «Отец Айвза руководил…» и последующие цитаты: RN/EK.

647 «…хореографе потрясающей…»: Arlene Croce, “Nureyev and Baryshnikov: Paris and New York”, Sight Lines.

648 «…как на премьере…»: Monica Mason.

648 «…чтобы из легких…»: MG.

649 «…невероятные моменты…»: Marilyn La Vine.

649 «…режущие удары… небрежные ноги»: Denby, “An Open Letter…”, Dance Writings.

650 «арабесках канапе»: Michael Slubicki, электронное письмо, Alastair Macaulay.

650 «С потом выходят…»: Violette Verdy.

651 «той или иной практики…»: Willy Rozenbaum, La vie.

651 «Рудольф был не из тех…»: Linda Maybarduk.

651 «какого-то юного блондина… Допив свой…»: Stuart, Perpetual Motion.

652 «Мне удавалось… которая считает… Она уверена…»: письмо от Армана Шонфрухта, 17 декабря 1985 г.

653 «…с радостью…»: 19 сентября 1985 г.

654 «с любовью и восхищением… чудесному рождественскому подарку…»: 27 декабря 1984 г.

654 «…освящать…»: Robert Denvers.

654 «Бежар был немного влюблен…»: цит. в: DS.

654 «Нуреев согласен, можете действовать…»: Maurice Bejart, La Vie de Qui?

655 «…чудовищному гневу…»: там же.

655 «Беспорядки в Опере…»: Le Matin de Paris, вырезка без даты.

655 «…призрак Оперы»: там же.

655 «Мефистофеля против призрака»: Événement du jeudi, недатированная вырезка.

657 «Яростное желание победить…»: машинописная запись, Mario Pasi, RNA.

658 «Балетной труппе Оперы…»: Le Quotidien de Paris № 1994, 19–20 апреля 1986 г.

659 «…избегать вещей вроде «Кота в сапогах»: письмо к Ларке, 11 декабря 1985 г.

659 «Знаешь, здесь не любят…»: Bernard Taper, Balanchine.

660 «почти истерическую…»: NYT, 10 июля 1986 г.

660 «…была маслом…»: NYT, 9 июля 1986 г.

660 «Это было во многом…»: NYT, 10 июля 1986 г.

661 «Французы победили без усилий!»: New York Post, недатированная вырезка.

661 «Мы с Мишей Барышниковым… По-моему, Кировский балет и Москва…»: RN/EK.

661 «…проклятыми рон де жамб…»: MB/JA.

661 «Такого рода балет был новым…»: Zoe Anderson, The Royal Ballet.

662 «Настоящим сюрпризом…»: Croce, “Nureyev and Baryshnikov”, Sight Lines.

662 «половина танцоров была…»: Robert Tracy.

662 «…прискорбно устаревшим…»: Lifar’s company, Ballet Review, лето 1993 г.

663 «…незабываемо ужасным…»: Francis Mason, Ballet Review, осень 1986 г.

663 «…невежественным нападением…»: Croce, “Nureyev and Baryshnikov”, Sight Lines.

663 «…потрясающим трансатлантическим…»: Cl B, New York Post, 21 июля 1986 г.

663 «…сенсацией года»: Anna Kisselgoff, NYT, 14 июля 1986 г.

663 «Возвращайтесь скорее!»: New York Post, 21 июля 1986 г.

663 «…абсолютном мире…»: 8 марта 1985 г.

664 «Они сворачивали…»: Yasemin Pirinccioglu.

664 «Возьми киновари…»: The New Yorker, 6 марта 2000 г.

665 «…свободным и счастливым…»: Yasemin Pirinccioglu.

666 «…поедал меня, пока я…»: NYT, 14 июня 1987 г.

666 «…таким образом обеспечив себе бессмертие»: Janice Berman, непомеченная вырезка.

666 «…фигуры типа Мэй Уэст», NYT, 14 июня 1987 г.

666 «Если хотите быстро…»: The Observer Review, 28 июня 1987 г.

666 «Хочешь – бери!»: Dominique Fretard, Invitation: Sylvie Guillem.

666 «Эти превосходные артисты…»: Le Quotidien, 27 октября 1986 г.

666 «…триумфом – и это еще мягко сказано»: Le Figaro, 27 октября 1986 г.

667 «…на которого давят…»: Jack Anderson, NYT, 9 мая 1987 г.

667 «…второразрядного ужаса…»: Roy Strong, запись 13 июля 1983 г., The Roy Strong Diaries 1967–1987 гг.

667 «…зависит от спроса…»: RN/EK.

669 «…жары, хаоса, раздражения»: Уоллес Поттс.

Глава 19. Круг замкнулся

671 «…металась между двумя…» и последующие цитаты Евгения Кожевникова: неопубликованные мемуары Любови Мясниковой «Рудольф Нуреев: Шестидесятые и потом».

671 «вызвав большой скандал…»: Любовь Мясникова.

672 «…окажется в Сибири»: Roch-Olivier Maistre, цит. в: DS.

672 «Да, Любушка, насчет времени!»: мемуары Мясниковой.

673 «Кажется, Бродский…»: NYT, 15 ноября 1987 г.

673 «…дешевой крошечной московской…»: Roch-Olivier Maistre, цит. в: DS.

674 «…признательность, долг, уважение…»: NYT Magazine, 13 декабря 1981 г.

674 «Хорошо, хорошо. Отлично!» и последующие цитаты и наблюдения Виктора Вонога – из расшифровки интервью, любезно предоставленного UTM.

676 «мастера мучить…»: Maybarduk, The Dancer Who Flew.

676 «Я даже немного жалею…»: LB.

678 «он отдалился… она не произвела…»: Резеда Евграфова.

679 «ей было свойственно… больше члена труппы»: Ghislaine Thesmar.

680 «но угадал, почему…»: письмо МГ Уоллесу Поттсу, 12 февраля 1988 г.

683 «пепельной медитацией…»: Croce, “Repertory Dead and Alive”, Going to the Dance.

684 «Я поняла, что мое присутствие…»: 25 июля 1988 г.

685 «…всегда была работа»: GB.

686 «На первом месте музыка…»: Ballet Review, зима 1993 г.

686 «Дома сейчас стоят… не у воды…»: LB.

686 «Наконец, я подумал…»: Ottolenghi, Rudolf Nureyev Confessioni.

686 «…сумасшедшим русским…»: Leonide Massine, My Life in Ballet.

686 «…на вкус настоящая отрава… Он столько построил…»: LB.

687 «Мы немного поторговались…»: LB.

687 «Из дома слышались голоса…»: John Drummond, Speaking of Diaghilev.

688 «В глубине души он понимал…»: SG.

689 «…неразрывно переплетенных искусства и любви»: Arthur Gold, Robert Fizdale, Misia: the Life of Misia Sert.

690 «Рудольф злится…»: Bois.

690 «…понимает, что он не прав»: DS.

691 «вроде председателей на благотворительных… надоело вести дела… манией величия…»: биографический очерк, Jane Kramer, The New Yorker, 21 ноября 1994 г.

691 «Он хотел, чтобы я жил…»: San Francisco Chronicle, 4 февраля 1990 г.

692 «Мы говорили о «Братьях…»: цит. в: DS.

692 «не просто русским балетом…»: 3Yrs.

693 «еще может, несмотря на трудности…»: RN/EK.

693 «…на руинах…»: Independent, 31 августа 1990 г.

694 «почти самоубийственными… У меня нет контракта… Берже пришел в ярость»: Bois.

695 «ужасно грубое… Ему, возможно, и будет лучше…»: письмо МФ к МГ, 27 августа 1989 г.

696 «…а оттуда, видимо…»: Gold, Fizdale, Misia.

697 «Не сомневаюсь, что датский мальчик…»: письмо МФ – МГ, 27 августа 1989 г.

699 «…все танцовщики мечтают…»: Late Night with David Letterman, NBC-TV, 16 августа 1989 г.

699 «…переключить с карканья»: интервью, Jennifer Dunning, NYT, 16 августа 1989 г.

699 «как-то удается…»: Good Morning America, ABC-TV, 4 октября 1989 г.

699 «…сколько недель я репетировал…»: MB/JA.

700 «…высокие скулы…»: Kael, When the Lights Go Down.

700 «Король похож на меня»: Maybauduk, The Dancer Who Flew.

700 «Танец в балете и мюзикле…»: Dance Magazine, май 1990 г.

700 «…с тупыми ногами»: Late Night, 16 августа 1989 г.

700 «Он разозлился на меня…»: цит. в: DS.

703 «Это видно на сцене»: непомеченная вырезка, 21 ноября 1979 г.

703 «Почти ежедневно…»: David Richardson.

703 «…некомпетентным на административном…»: Kramer, The New Yorker, 21 ноября 1994 г.

704 «Мое имя предлагалось…»: RN/EK.

704 «Могу. Отношения…»: GB.

705 «Так приезжай и танцуй»: Dance Magazine, май 1989 г.

705 «Я уехал из СССР…»: интервью, Rene Sirvin, Le Figaro, 2–3 декабря 1989 г.

705 «…казались людьми, вышедшими…»: The Times Saturday Review (Лондон), 30 марта 1991 г.

705 «он по-прежнему оставался нашим Рудиком»: Фаина Рокхинд.

706 «У него было одно намерение»: Тамара Закржевская.

706 «…есть много версий лучше…»: Любовь Мясникова.

706 «Больше всего я беспокоюсь…»: интервью, Sirvin, Le Figaro.

707 «…с теми же самыми бабушками…»: LB.

707 «…не привез ничего»: Тамара Закржевская.

707 «роскошный костюм… целую кучу…»: там же.

708 «Никто не хотел воспринимать всерьез…»: Dance Magazine, май 1990 г.

708 «…показать стиль…»: интервью, Luke Jennings, Sunday Correspondent, 27 мая 1990 г.

708 «Эта сцена священна»: там же.

708 «Я как будто совершил духовное паломничество…»: San Francisco Chronicle, 4 февраля 1990 г.

708 «Я описал полный круг»: запись передачи для ТВ Нидерландов, любезно предоставленная Уоллесом Поттсом.

709 «блестящим… отдельные намеки…»: Инна Скляревская, Dance Magazine, май 1990 г.

709 «своего рода каприз…»: LB.

Глава 20. «Что заставляет жить»

710 «Только если Нуреев придет…»: Bois.

710 «Он очень милый мальчик»: Esquire, март 1991 г.

710 «Дюпон станет…»: Елена Траилина.

712 «руководствуясь… Как и десятки тысяч других…»: New York Native, 1 февраля 1993 г.

712 «запрещал все и любые…»: см. Andrew Grossman, 13 июня 1986 г.

712 «В обоих спектаклях он был ужасен…»: Robert Gable.

712 «Для него определенно…»: Михаил Барышников, цит. по: The New Yorker, 8 февраля 1993 г.

712 «Когда погаснут огни рампы…»: Opera de Paris 11, 1 октября 1983 г.

713 «Как будто с помощью…»: Joyce Carol Oates, On Boxing.

713 «Занятия в хорошую…»: RN/EK.

713 «Никаких картин, никаких статуй…»: Blue.

713 «Если Рудольф пригласит тебя…»: Querube Arias, цит. в: DS.

713 «Все мои дома – странные…»: цит. в: DS.

713 «…волчьими логовами»: Blue.

713 «Как дикий зверь…»: Katrine Feric.

714 «всегда голым… На нем были шляпа…»: Blue.

714 «Его можно играть в любом темпе…»: LB.

714 «обманом заставить себя…»: Уоллес Поттс.

714 «Сын мой… если хочешь жить долго…»: интервью, Roland Boker.

715 «Без [нее] не было бы… Я вернул ее… История любви, которая плохо кончилась»: Événement du jeudi, 8—14 октября 1992 г.

715 «Никто не умирает от желания…»: RN/EK.

715 «…черствый хлеб и полная неблагодарность»: Eg B.

715 «Я не могу…»: Daneman, Margot Fonteyn.

716 «Он по-прежнему оставался ее Ромео»: MT.

716 «Она все длится и длится…»: Luke Jennings, Sunday Correspondent, 27 мая 1990 г.

716 «…моего милого сердечного друга»: La Prensa, 18 марта 1987 г.

716 «Душераздирающее зрелище…»: цит. в: DS.

717 «…в таких вещах, с которыми… Вы две родственные души»: цит. по: Daneman, Margot Fonteyn.

717 «Ах, поведи ее туда, сюда»: Jennings, Sunday Correspondent, 27 мая 1990 г.

717 «Он не мог видеть… Рудольф сказал: «Что плохого…»: Daneman, Margot Fonteyn.

717 «Рудольф сидел сам не свой…»: Blue.

718 «Когда ты умер…»: Mail on Sunday, 3 июля 1983 г.

718 «Дирижеры живут долго, очень долго»: Blue.

718 «…поддержать его…»: цит. в: DS.

719 «…этому говнюку…»: Blue.

719 «Наверное, я закрою… лаял не на то дерево… для меня осталось одно…»: Times Saturday Review (Лондон), 30 марта 1991 г.

720 «У меня были такие красивые волосы… Без оркестра…»: Blue.

720 «…требовали вернуть деньги за билеты»: The Times, 29 апреля 1991 г.

720 «Ваши газеты редактируются…»: The Times, 3 мая 1991 г.

721 «Он плохо кончит…»: интервью, Cecil Beaton, The Parting Years.

723 «Это подготовка…»: Evening Standard, 19 апреля 1991 г.

724 «Насколько быстрым и гибким…»: Justin Davidson, “Measure for Measure”, The New Yorker, 21 августа 2006 г.

725 «…дирижером, который стоит…»: Cl B.

725 «У Рудольфа был хороший слух…»: RN conference, Санкт-Петербург, 13–15 марта 1998 г.

726 «Молодец!»: Elle (США), март 1993 г.

726 «…он напоминал о себе»: San Francisco Examiner, 12 июля 1992 г.

726 «Подождать, пока Нуреев выйдет…»: France-Soir, недатированная вырезка.

726 «что я вынужден слушать…»: Vidal, Palimpsest.

727 «У меня нет времени!»: Bois.

728 «de ne plus interpreter»: письмо Мориса Бежара РН, 17 января 1991 г.

728 «…настоящий конец его танцам»: письмо МГ Уоллесу Поттсу, 30 ноября 1991 г.

731 «Он признался, что сбился…» и последующие цитаты Юрия Гамалеи: Mariinka and I.

734 «…одним из мгновений…»: цит. в: DS.

735 «…раздутый от гордости…»: Georgina Parkinson.

735 «Когда я буду дирижировать у вас?»: цит. в: DS.

736 «Для того чтобы спасти ее душу…»: там же.

737 «Петипа высоко ценил…»: Événement du jeudi, 8—14 октября 1992 г.

737 «Баядерку» Петипа, Кировского театра…»: Bois.

738 «Это дуэт»: документальный фильм «Баядерка», NC@NYDL.

738 «Тысячей и одной ночью…»: Événement du jeudi, 8—14 октября 1992 г.

740 «своему телу, изъеденному…»: Vidal, Palimpsest.

740 «Он скрылся и вскоре вернулся…»: Уоллес Поттс.

741 «Оно страшит…»: Байрон. «Манфред», акт 1, сцена 2 (перевод И. Бунина).

741 «Жизнь будоражит… поражают и волнуют…»: Dance Magazine, май 1990 г.

743 «Мужское стало…»: Événement du jeudi, 8-14 октября 1992 г.

744 «Я сильно злилась на него…»: д/ф «Баядерка».

745 «Я никогда не забуду…»: Bois.

745 «тебе не разрешали…»: Linda Maybarduk.

745 «В Опере я ждал»: Événement du jeudi, 8—14 октября 1992 г.

746 «особенная публика…»: д/ф «Баядерка».

746 «…и все парижские Ротшильды»: Rene Sirvin, Le Figaro, 11 октября 1992 г.

746 «Хромой или забинтованный…»: цит. в: DS.

746 «…умирающего Мольера»: Bois.

746 «По-моему, он в каком-то смысле торжествовал…»: Guardian, вырезка без даты.

747 «горя, раскрывалась»: Байрон. «Корсар», песнь 2, X.

747 «…суть, сердцебиение балета»: Janice Berman, New York Newsday, 29 марта 1993 г.

747 «Когда ваши танцоры… дышать в унисон»: интервью, Joan Buck, Vanity Fair (неопубликованная статья), RNA.

748 «…одной большой неприятности…»: D&D, январь 1993 г.

749 «Я хочу продавать себя»: статья о Григоровиче в программе Государственного театра оперы и балета Республики Башкортостан.

749 «…еще остается свободное время»: van Dantzig, см.: Remembering Nureyev, D&D, январь 1994 г.

750 «…важность возвышения других»: James Redfield, The Celestine Vision.

750 «Погодите, пока не свалитесь…»: Times Saturday Review (London), 30 марта 1991 г.

751 «Он был очень-очень слаб…»: MB/JA.

751 «А, похоронный марш!»: цит. в: DS.

754 «Так как он не говорил о болезни…»: Maybarduk, The Dancer Who Flew.

756 «…они начали кричать…»: Уоллес Поттс.

757 «…монгольская властность… Такое сочетание…»: цит. в: DS.

757 «…душеприказчики боялись…»: Gloria Venturi.

758 «Хотя казалось…»: цит. в: DS.

758 «Ну да, при всех многочисленных…»: Countess Giovanna Augusta, непомеченная вырезка.

758 «…смешную маленькую шапочку»: Gloria Venturi.

758 «уверяя его, что…»: цит. в: DS.

759 «Мне вдруг пришло в голову…»: Maybarduk, The Dancer Who Flew.

759 «…ненадолго принесли…»: Paul Webster, Guardian, 13 января 1993 г.

759 «Опера была его крепостью…»: Paul Callan, Daily Express, 12 января 1993 г.

759 «…его домом, его настоящим домом…»: Webster, Guardian, 13 января 1993 г.

759 «…кусочек России»: Елена Траилина.

759 «Теперь, в смерти, как…»: Maybarduk, The Dancer Who Flew.

760 «своего рода судьбоносным… круг замкнулся»: д/ф «Баядерка», NC@ NYDL.

760 «О Боже, мы чувствовали его… Я покинул сцену…»: там же.

760 «Нет причин, по которым… нирвана…»: Croce, “Markova’s Miracle”, Afterimages.

761 «много увядших… По дороге проскакал вороной конь»: Guardian-Week-End, 13 января 2002 г.

Библиография

Книги о Нурееве

Amort, Andrea. Nurejew und Wien: Ein leidenschaftliches Verhältnis. Vienna: Verlag Christian Brandstatter, 2003.

Barnes, Clive. Nureyev. New York: Helene Obolensky Enterprises, 1982.

Bland, Alexander. The Nureyev Image. London: Studio Vista, 1977.

–. Fonteyn and Nureyev: The Story of a Partnership. London: Orbis, 1979.

–. The Nureyev Valentino: Portrait of a Film. London: Studio Vista, 1977.

Bois, Mario. Rudolf Noureev. Paris: Editions Plume, 1993.

Crippa, Valeria, and Ralph Fassey. Nureyev. New York: Rizzoli, 2003.

Dollfus, Ariane. Noureev, l’insoumis. Paris: Flammarion, 2007.

Farnsworth Art Museum. Capturing Nureyev: James Wyeth Paints the Dancer. Rockland, Maine: Farnsworth Art Museum, 2002.

Geitel, Klaus. Der Tanzer Rudolf Nurejew. West Berlin: Rembrandt, 1967.

Maybarduk, Linda. The Dancer Who Flew: A Memoir of Rudolf Nureyev. Toronto: Tundra Books, 1999.

McCann, Colum. Dancer. London: Weidenfeld & Nicolson, 2003.

Meyer-Stabley, Bertrand. Noureev. Paris: Payot, 2003.

Money, Keith. Fonteyn & Nureyev: The Great Years. London: Harvill, 1994.

Nureyev [photographs]. London: Phaidon Press, 1993.

Nureyev, Rudolf. An Autobiography. London: Hodder & Stoughton, 1962.

Opera National de Paris. Rudolf Noureev а Paris. Paris: Editions de La Martiniere, 1993.

Ottolenghi, Vittoria. Rudolf Nureyev Confessioni: Una conversazione lunga trent’ anni. Rome: Editoriale Pantheon, 1995.

Pasi, Mario, and Luigi Pignotti. Nureyev: la sua arte la sua vita. Milan: Sperling Kupfer Editori, 1993.

Percival, John. Nureyev: Aspect of the Dancer. rev. ed. London: Granada, 1979.

Petit, Roland. Temps liés avec Noureev. Paris: Grasset, 1998.

Robinson, Simon, Derek Robinson. A Year With Rudolf Nureyev. London: Robert Hale, 1997.

Rodiani, Alexandre della Porta. Rudolf Nureyev-Margot Fonteyn “Marguerite & Armand”. Milan: Arnoldo Mondadori Editore, 1995.

Rudolf Nureyev and the Royal Ballet. London: Oberon, 2005.

Solway, Diane. Nureyev: His Life. New York: William Morrow, 1998.

Soutar, Carolyn. The Real Nureyev: An Intimate Memoir of Ballet’s Greatest Hero. Edinburgh: Mainstream Publishing, 2004.

Stuart, Otis. Perpetual Motion: The Public and Private Lives of Rudolf Nureyev. New York: Simon & Schuster, 1995.

Trombetta, Sergio. Rudolf Nureyev. Milan: Liber, 1993.

van Dantzig, Rudi. Noerejev: Het spoor van een komeet [Nureyev: The Trail of a Comet]. Zutphen, Netherlands: Gaillarde Pers, 1993.

Vollmer, Jurgen, and John Devere. Nureyev in Paris: Le Jeune Homme et la mort. New York: Modernismo Publications, 1975.

Watson, Peter. Nureyev: A Biography. London: Hodder & Stoughton, 1994.

Закржевская Т.И., Мясникова Л. П., Сторожук А. Г. (сост.) Рудольф Нуреев: Три года в Кировском театре. Санкт-Петербург: Пушкинский фонд, 1995.

Дополнительная литература

Acocella, Joan. Mikhail Baryshnikov in Black and White. London: Bloomsbury, 2002.

Albert, Gennedy. Alexander Pushkin: Master Teacher of Dance. New York: The New York Public Library, 2001.

Amis, Martin. Visiting Mrs. Nabokov and Other Excursions. New York: Random House, 1995.

Anderson, Zoe. The Royal Ballet: 75Years. London: Faber, 2006.

Andrew, Christopher, and Vasili Mitrokhin. The Mitrokhin Archive: The KGB in Europe and the West. London: Allen Lane, 1999.

Austin, Richard. Lynn Seymour: An Authorised Biography. Angus and Robertson, 1980.

Avedon, Richard. Observations. London: Weidenfeld & Nicolson, 1959.

Ballet Society Press. Portrait of Mr. B: Photographs of George Balanchine. Introduction by Lincoln Kirstein. New York: Viking, 1984.

Beaton, Cecil. Beaton in the Sixties: More Unexpurgated Diaries. Edited by Hugo Vickers. London: Weidenfeld & Nicolson, 2003.

Beaton, Cecil. The Parting Years: Diaries 1963–1974. London, Weidenfeld & Nicolson, 1978.

Beaton, Cecil. Self Portrait with Friends: The Selected Diaries of Cecil Beaton 1922–1974. Edited by Richard Buckle. New York: Times Books, 1979.

Beaumont, Cyril. The Complete Book of Ballets. London: Putnam, 1949.

Bejart, Maurice. La vie de qui? Mémoires, tome 2. Paris: Flammarion, 1996.

Bland, Alexander. The Observer of the Dance 1958–1982. London: Dance Books, 1985.

–. The Royal Ballet: First 50 Years. London: Threshold Books, 1981.

Bournonville, August. My Theatre Life. London: A and C Black, 1979.

Bowers, Faubion. The New Scriabin: Enigma and Answers. New York: St. Martin’s Press, 1973.

Brialy, Jean-Claude. J’ai oublié de vous dire. Paris: Pocket, 2005.

Bruhn, Erik. Beyond Technique. New York: Johnson Reprint Corp., 1973.

Buckle, Richard. Buckle at the Ballet. Dance Books, 1980.

–. Adventures of a Ballet Critic. London: Cresset Press, 1953.

Byron, Lord. Selected Letters and Journals. Edited by Leslie. A. Marchand. London: John Murray, 1982.

Carla Fracci. Vivere è Danzare… Danzare è Vivere. Rome: Gregoriana, 1976.

Clarke, Herald. Capote: A Biography. London: Hamish Hamilton, 1988.

Colacello, Bob. Holy Terror: Andy Warhol Close Up. New York: Harper Collins, 1990.

Conquest, Robert. The Harvest of Sorrow: Soviet Collectivization and the Terror Famine. London: Hutchinson, 1986.

Coward, Noel. The Noёl Coward Diaries. Edited by Graham Payne and Sheridan Morley. London: Weidenfeld & Nicolson, 1982.

Crickmay, Anthony, and Clement Crisp. Lynn Seymour. London: Studio Vista, 1980.

Croce, Arlene. Afterimages. New York: Knopf, 1977.

–. Going to the Dance. New York: Knopf, 1982.

–. Sight Lines. New York: Knopf, 1987.

Daneman, Meredith. Margot Fonteyn. London: Viking, 2004.

Denby, Edwin. Dance Writings. Edited by Robert Cornfield and William Mackay. New York: Knopf, 1986.

de Mille, Agnes. Martha: The Life and Work of Martha Graham. New York: Vintage Books, 1992.

de Valois, Ninette. Come Dance with Me. London: World Publishing, 1957.

–. Step by Step. London: W.H. Allen, 1977.

Drummond, John. Speaking of Diaghilev. London: Faber, 1997.

DuBois, Diana. In Her Sister’s Shadow: The Bitter Legacy of Lee Radziwill. New York: St. Martin’s Press, 1997.

Flaubert, Gustave. Flaubert in Egypt. Translated and edited with an introduction by Francis Steegmuller. New York: Penguin Books, 1972.

Fonteyn, Margot. Autobiography. London: Hamish Hamilton, 1989.

Forbes, Bryan. A Divided Life: Memoirs. London: Heinemann, 1992.

Fretard, Dominique. Invitation: Sylvie Guillem. London: Editions Cercle d’Art/ Oberon Books, 2005.

Gamaley, Yuri. Mariinka and I. St. Petersburg: Papirus, 1999.

Garafola, Lynn. Diaghilev’s Ballets Russe. New York: Oxford University Press, 1989.

Gielgud, John. Gielgud’s Letters. Edited with an introduction by Richard Mangan. London: Weidenfeld & Nicolson, 2004.

Gold, Arthur, and Robert Fizdale. Misia: The Life of Misia Sert. New York: Knopf, 1980.

Gosling, Nigel. Leningrad. London: Studio Vista, 1965.

–. Prowling the Pavements: Selected Art Writings, 1950–1980. Edited by Robert Tracy.

N.p.: A Lives Examined Book/Winchell Company, 1986.

Gottlieb, Robert. George Balanchine: The Ballet Maker. New York: Harper Collins, 2004.

Graham, Martha. Blood Memory. New York: Doubleday, 1991.

Green, Jonathan. All Dressed Up: The Sixties and the Counter-Culture. London: Pimlico, 1999.

Gruen, John. Erik Bruhn: Danseur Noble. New York: Viking Press, 1979.

–. The Private World of Ballet. New York: Penguin Books, 1976.

Guest, Ivor. Le Ballet de l’Opéra de Paris. Paris: Flammarion, 2001.

Guilleminault, Gilbert. Le roman vrai de la Vème République: La déchirure 1961–1962. Paris: Juilliard, 1980.

Hackett, Pat, ed. The Andy Warhol Diaries. New York: Warner Books, 1989.

Haden-Guest, Anthony. The Last Party: Studio 54, Disco and the Culture of the Night. New York: William Morrow, 1997.

Haltrecht, Montague. The Quiet Showman: Sir David Webster and the Royal Opera. London: Collins, 1975.

Heymann, C. David. RFK: A Candid Biography of Robert F. Kennedy. New York: Dutton, 1998.

Hopkins, John. The Tangier Diaries 1962–1979. London: Arcadia, 1997.

Hudson, Rock, and Sara Davidson. Rock Hudson: His Story. New York: William Morrow, 1986.

Jarman, Derek. Dancing Ledge. London: Quartet Books, 1984.

Jowitt, Deborah. Jerome Robbins: His Life, His Theater, His Dance. New York: Simon & Schuster, 2004.

Kael, Pauline. When the Lights Go Down. London: Boyers, 1980.

Kain, Karen, with Stephen Godfrey and Penelope Reed Doob. Movement Never Lies: An Autobiography. Toronto: McClelland and Stewart, 1994.

Karsavina, Tamara. Theatre Street. London: Dance Books, 1981.

Kirkland, Gelsey, with Greg Lawrence. Dancing on My Grave. London: Hamish Hamilton, 1986.

Kirstein, Lincoln. For John Martin: Entries from an Early Diary. New York: Dance Perspectives Foundation, 1973.

Krasovskaya, Vera. Nijinsky. New York: Schirmer Books, 1979.

Lawrence, Greg. Dance with Demons: The Life of Jerome Robbins. New York: G. P. Putnam, 2001.

Le-Tan, Pierre. Carnet des anneés Pop. Paris: Gallimard, 1997.

Liszt, Franz. Selected Letters. Translated and edited by Adrian Williams. Oxford: Clarendon Press, 1998.

Longford, Frank Pakenham, Earl of. Kennedy. London: Weidenfeld & Nicolson, 1976.

Louis, Murray. Inside Dance. New York: St. Martin’s Press, 1980.

MacCarthy, Fiona. Byron: Life and Legend. London: Faber, 2003.

Mannoni, Gerard, and Pierre Jouhaud. Les Étoiles de l’Opéra de Paris. Paris: Editions Sylvie Messinger et Theatre National de l’Opera de Paris, 1981.

Mannoni, Gerard. Roland Petit: un chorégraphe et ses peintres. Paris: Hatier, 1990.

Martin, John. Ruth Page: An Intimate Biography. New York: M. Dekker, 1977.

Mason, Francis. I Remember Balanchine: Recollections of the Ballet Master by Those Who Knew Him. New York: Doubleday, 1991.

Massine, Leonide. My Life in Ballet. London: Macmillan, 1968.

Miller, Russell. The House of Getty. London: Michael Joseph, 1985.

Money, Keith. Fonteyn: The Making of a Legend. London: Collins, 1973.

Montagnier, Luc. Virus: The Co-Discoverer of HIV Tracks Its Rampage and Charts the Future. New York: Norton, 2002.

Mousseau, Jacques. Le Siècle de Paul-Louis Weiller 1893–1993. Paris: Stock, 1998.

Nesbitt, Cathleen. A Little Love and Good Company. London: Faber, 1975.

Neufeld, James. Power to Rise: The Story of the National Ballet of Canada. Toronto: University of Toronto Press, 1996.

Newman, Barbara. Antoinette Sibley: Reflections of a Ballerina. London: Century Hutchinson, 1986.

–. Striking a Balance: Dancers Talk About Dancing. London: Elm Tree Books, 1982.

Nijinska, Bronislava. Early Memoirs. London: Faber, 1982.

Nijinsky, Vaslav. The Diary of Vaslav Nijinsky. Unexpurgated edition. Edited by Joan Acocella. New York: Farrar, Straus & Giroux, 1999.

Norman, Philip. The Stones. London: Elm Tree Books, 1984.

Oliphant, Betty. Miss O: My Life in Dance. Winnipeg, Canada: Turnstone Press, 1996.

Page, Ruth. Page by Page. Brooklyn, NY.: Dance Horizons, 1978.

Panov, Valery, with George Feifer. To Dance. New York: Knopf, 1978.

Peppiatt, Michael. Francis Bacon: Anatomy of an Enigma. London: Weidenfeld & Nicolson, 1996.

Phillips, Sian. Public Places: The Autobiography. London: Hodder & Stoughton, 2001.

Poznansky, Alexander. Tchaikovsky’s Last Days. Oxford: Clarendon Press, 1996.

Praz, Mario. The Romantic Agony. London: Oxford University Press, 1970.

Pushkin, Aleksandr. The Golden Cockerel and Other Fairy Tales. Translated by Jesse Wood; Introduction by Rudolf Nureyev. New York: Doubleday, 1989.

Rawsthorn, Alice. Yves Saint Laurent: A Biography. London: Harper Collins, 1996.

Redfield, James. The Celestine Vision: Living the New Spiritual Awareness. London: Bantam, 1997.

Robinson, Harlow. The Last Impresario: The Life, Times, and Legacy of Sol Hurok. New York: Penguin Books, 1994.

Schorer, Suki. On Balanchine Technique. New York: Knopf, 1999.

Seymour, Lynn, with Paul Gardner. Lynn: The Autobiography of Lynn Seymour. London: Granada Publishing, 1984.

Sorley Walker, Kathrine. Ninette de Valois: Idealist Without Illusions. London: Hamish Hamilton, 1987.

Steegmuller, Francis. Cocteau: A Biography. London: Constable and Co., 1986.

Strong, Roy. The Roy Strong Diaries 1967–1987. London: Weidenfeld & Nicolson, 1997.

Tallchief, Maria, with Larry Kaplan. Maria Tallchief: America’s Prima Ballerina. New York: Henry Holt, 1997.

Taper, Bernard. Balanchine: A Biography. New York: Times Books, 1984.

Taranow, Gerda. Sarah Bernhardt: The Art Within the Legend. Princeton: Princeton University Press, 1972.

Taylor, Paul. Private Domain. New York: Knopf, 1987.

Tooley, John. In House: Covent Garden, 50 Years of Opera and Ballet. London: Faber, 1999.

Tracy, Robert. Goddess: Martha Graham’s Dancers Remember. New York: Limelight Editions, 1997.

Tual, Denise. Le Temps Devoré. Paris: Fayard, 1980.

Tynan, Kenneth. Bull Fever. 2nd ed. London: Longmans, 1966.

van Vooren, Monique. Night Sanctuary. New York: Summit Books, 1981.

Vaughan, David. Frederick Ashton and His Ballets. London: Adam and Charles Black, 1977.

Vickers, Hugo. Cecil Beaton. London: Weidenfeld & Nicolson, 1993.

Vidal, Gore. Palimpsest: A Memoir. New York: Random House, 1995.

–. Point to Point Navigation: A Memoir. New York: Doubleday, 2006.

Vishnevskaya, Galina. Galina: A Russian Story. Sevenoaks, England: Hodder & Stoughton, 1984.

Volkov, Solomon. Balanchine’s Tchaikovsky: Interviews with George Balanchine. New York: Simon and Schuster, 1985.

–. Conversations with Joseph Brodsky: A Poet’s Journey Through the Twentieth Century. Translated by Marian Schwartz. New York: The Free Press, 1998.

–. St. Petersburg: A Cultural History. New York: The Free Press, 1995.

Warhol, Andy, and Pat Hackett. POPism: The Warhol ’60s. New York: Harvest Books, 1990.

White, Edmund. Nocturnes for the King of Naples. London: Andre Deutch, 1979.

–. The Burning Library: Writings on Art, Politics and Sexuality 1969–1993. London: Chatto & Windus, 1994.

–. The Farewell Symphony. London: Chatto & Windus, 1997.

Wiley, Roland John. Tchaikovsky’s Ballets. Oxford: Clarendon Press, 1985.

Winters, Shelley. Best of Times, Worst of Times. London: Muller, 1990.

Wishart, Michael. High Diver. London: Blond & Briggs, 1977.

Wolfe, Tom. The kandy-kolored tangerine-flake streamline baby. London: Picador, 1981.

Woronov, Mary. Swimming Underground: My Years in the Warhol Factory. London: Serpent’s Tail, 2002.

Zeffirelli, Franco. Zeffirelli: The Autobiography of Franco Zeffirelli. London: Weidenfeld & Nicolson, 1986.

Общие сведения

The Dictionary of Art. Edited by Jane Turner. New York: Grove, 1996.

International Dictionary of Ballet. Edited by Martha Bremser. London: St. James Press, 1993.

International Encyclopedia of Dance. 6 vols. New York: Oxford University Press, 1998.

New Grove Dictionary of Music. Edited by Stanley Sadie. London: Grove, 1977.

Примечания

1

Уже попав в труппу Театра имени Кирова, перед тем как приступить к новой роли, он часто ходил на вокзал и смотрел на составы, «пока не чувствовал, как движение входит в меня и я не становлюсь частью поезда».

2

Метод назван по фамилии знаменитого педагога, определившей развитие русского балета в XX в. Ваганова учила разрабатывать все тело в гармонии, подчеркивая выразительность глаз, головы, рук и плеч, одновременно укрепляя икры и стопы.

3

В своей автобиографии Рудольф пишет, что такой разговор состоялся у него с Шелковым, а не Ивановским – возможно, потому, что это придает истории драматичности.

4

В документальном фильме Радика Кудоярова «Рудольф Нуреев. Украденное бессмертие» Дудинская утверждает, что все было иначе: «Это не я его просила, а он просил меня».

5

Рудольфа очень осуждали на Западе из-за его антисемитских высказываний.

6

Техника давалась Сизовой настолько легко, что ей почти не нужно было работать. Когда они танцевали вместе, Рудольф часто нарочно испытывал ее, заставляя, например, в вариации из «Дон Кихота» заменять обычные одинарные фуэте итальянскими двойными.

7

По словам Алисии Алонсо, кубинцы с радостью приняли бы Рудольфа в свою труппу и даже обратились с соответствующей просьбой в дирекцию Театра имени Кирова, но им ответили: «Это невозможно. Он еще не готов».

8

По странному совпадению, они оба рано умерли не своей смертью; в обоих случаях убийство имело непосредственное отношение к их сексуальной ориентации.

9

На фасаде Большого театра восемь колонн.

10

Рено, кроме того, был первым танцовщиком, которого Рудольф видел в короткой куртке.

11

Пассивность Рудольфа почти наверняка унаследована от Нижинского, который «стоял задумчиво и грыз ногти», когда Карсавина исполняла сцену безумия. Как она написала в своих мемуарах, «я была, к сожалению, застигнута врасплох, когда оказалось, что я танцевала, жестикулировала, сходила с ума и умирала от разбитого сердца без какого-либо отклика со стороны Нижинского».

12

Он назвал цикл стихов, посвященных ей, «Двенадцать лет спустя».

13

К тому времени, как Тейя окончил училище, он снял на пленку упражнения из книги А. Я. Вагановой «Основы классического танца», используя Барышникова в качестве модели. Кроме того, он сделал фотографии для иллюстрированной истории Кировского балета, которую написала Мариэтта Франгопуло (так как книга вышла через шесть лет после того, как Рудольф остался на Западе, о нем там нет ни слова).

14

Он передал Эгону Бишоффу 800 дойчмарок, чтобы тот купил ему пианино.

15

Тогда тема покорения космоса Советским Союзом была очень популярна: 12 апреля 1961 г. состоялся первый в истории полет Юрия Гагарина.

16

«Я хотел учить и английский, и французский, – признался однажды Рудольф журналистке Линн Барбер. – В Ленинграде была одна старушка, которая говорила по-французски, и она сказала: «Да, я тебя научу. Только тебе придется каждое утро выносить ведро с отходами» – у нее в доме не было туалета. И я подумал: «Нет, я выше этого. Я танцовщик…» Поэтому французский я так и не выучил. Но теперь я говорю молодым людям: «Если хотите чего-то добиться, если хотите чему-то научиться, вам придется выносить ведра с отходами».

17

«Сергеев предложил мне исполнить другую сольную партию, но не сказал какую, – говорил Рудольф Джону Персивалю (Nureyev: Aspect of the Dancer). – В первый вечер я исполнил соло из «Корсара» и имел большой успех. Но потом я взял партию Солора из предыдущего действия балета [вариацию сцены свадьбы]». В словах Рудольфа есть некоторое противоречие. И Ирина Колпакова, и Ольга Моисеева, которая в тот вечер была его партнершей, утверждают, что он мог исполнять только соло из второго действия «Баядерки». «Это нелепо. Невозможно было включить в «Баядерку» вариацию из «Корсара», – настаивает Колпакова. Но зачем, спрашивает Персиваль, «Рудольфу было это выдумывать?» В интервью с режиссером документального фильма Джоном Бридкатом Пьер Лакотт подтверждает: Рудольф действительно в тот вечер исполнил сольную партию из «Корсара». «Это было из другого балета – из «Корсара», который мы тоже до того не видели. Когда потом он сказал мне об этом, я ответил: «Боже мой, никогда ничего подобного не слышал!»

Критик Оливье Мерлен написал в своем обозрении: «Сольная партия воина Солора вызвала оглушительную овацию на премьере молодого советского артиста. Он, по сути, создал собственную вариацию и исполнил па, невиданное прежде: двойной tour en l’air grand saut du chat, подложив под себя одну ногу» (Le Monde, 24 мая 1961 г.).

18

По словам Хьюго Виккерса, редактора книги Alexis: The Memoirs of the Baron de Redé, утверждение Раймундо де Ларрена, будто он племянник Куэваса, сомнительно. «Ларрен на самом деле был чилийцем-жиголо, одним из приятелей Куэваса… нервным созданием с длинным носом и еще более длинными холеными пальцами».

19

Это подтверждается признанием его жены, Татьяны Легат, которое она сделала в беседе с Дианой Солуэй. По ее словам, Соловьев «был так потрясен приставанием Рудика, что ударил его по лицу и до конца пребывания в Париже избегал его». Сам Соловьев признавался общему знакомому, Теренсу Бен-тону: «Рудольф всегда пытался залезть ко мне в постель. И я сказал: «Если не прекратишь, я заявлю на тебя». Когда Бентон спросил об этом Рудольфа, тот рассмеялся и сказал: «Да, так все и было. Он донес на меня». Но этой версии противоречат показания одного сотрудника театра, данные после того, как Рудольф остался на Западе. Данный сотрудник недвусмысленно утверждает, что «в то время, когда Нуреев служил в Театре имени Кирова, никаких признаков аморального поведения он не проявлял».

20

Когда лондонским критикам стало известно, что эта пара не будет танцевать, они направили письмо Коркину на адрес Ковент-Гардена, где уже выступал Кировский балет, и попросили выпустить пару на сцену в «Жизели». Эта просьба, по воспоминаниям Клемента Криспа, была вполне искренней. «Ввиду их возраста и т. д. я думаю, что представление разочаровало бы публику, хотя за год до того Надя Нерина танцевала «Жизель» в Театре имени Кирова с Сергеевым и рассказывала, что он как партнер сенсационно хорош… Возможно, их появление на сцене могло бы стать триумфом. Мы этого так и не узнаем, потому что нам ответили: «Нет».

21

В своей автобиографии Рудольф уверяет, что «улыбающийся Сергеев» сказал ему: «Руди, сейчас ты с нами не полетишь. Присоединишься к нам в Лондоне через пару дней» (он всегда ошибочно полагал, что Сергеев «стал орудием. Это он»). Пьер Лакотт тоже вспоминает, как Сергеев «вдруг подозвал Рудольфа для разговора», но, судя по описанию этого эпизода в досье КГБ, известие о том, что Рудольф возвращается на родину, должен был передать ему Коркин как руководитель гастрольной группы.

22

Раньше, когда Рудольф умолял его помочь, Пьер с переводчиком подошли к Сергееву и стали его уговаривать. В аэропорту Сергеев держался очень дружелюбно, пригласил французов выпить кофе с ним и с Дудинской. «Я сказал: «Если Рудольфа наказали за то, что он ходил с нами в Париже, уверяю вас – я могу даже подписать письмо, – что он никогда ничего не говорил против вас и мы никогда не говорили о политике. Беру на себя ответственность за все, потому что не хочу, чтобы его наказывали». Сергеев в ответ твердил одно и то же: «Его не наказывают. У него заболела мать, он летит в Москву, а потом вернется».

23

Исследуя биографию Нуреева, Диана Солуэй обнаружила, что комиссар был бывшим белогвардейцем, но, боясь, что Советы заподозрят заговор, он решил утаить, что он русский.

24

Нет! Не трогайте его – мы во Франции (фр.).

25

Вы с ума сошли! (фр.)

26

Танцовщики Кировского театра, завербованные КГБ. «Они были заодно», – сказала Алла Осипенко.

27

Он исполнитель, а не творец! (фр.)

28

В статье в The New York Post, опубликованной 17 марта 1975 г., приводятся слова Анатолия Голицына, бывшего майора КГБ, который в начале 1960-х остался в Соединенных Штатах. Он рассказал агентам ЦРУ, что Хрущев говорил об «устранении Рудольфа Нуреева».

29

Froideur (холодность) Рудольфа, возможно, была попыткой замаскировать неловкость, которую он ощущал в присутствии образованных белоэмигрантов. Когда однажды Клара повела его в «Доминик», где собирались русские эмигранты, он настоял, чтобы она заказывала для него, лишь бы самому не обращаться к элегантным седовласым официантам. Сначала она не понимала, в чем дело, а потом осознала: наверное, он стыдился своего провинциального выговора.

30

Многие заметили, что в коде Рудольф без предупреждения отказался от хореографии Петипа, подменив ее эффектной вариацией из «Тараса Бульбы», чтобы конец стал более напряженным. Нина Вырубова, нисколько не удивившись, сделала Рудольфу выговор: «C’est un crime de lèsemajesté!» («Ты повинен в оскорблении величества!»)

31

Снимок, либо тайно вынесенный из студии, либо скопированный с одного из отпечатков, унесенных Рудольфом, в самом деле появился в конце 1960-х гг. в журнале американской организации за права геев. В 1970-х гг. один нью-йоркский балетный критик также разглядел зернистый снимок работы Аведона, который увеличили для плаката в натуральную величину – «копия копии копии» – у входа в кинотеатр мужского порно на Бродвее.

32

Награжденный орденом Почетного легиона за храбрость (он служил пилотом самолета-разведчика во время Первой мировой войны), Вейлер был пионером авиационной промышленности; он создал авиалинию, которая впоследствии стала называться «Эр-Франс».

33

Нинетт де Валуа всегда уверяла, что Рудольф несправедливо критичен к Шелкову. Сама она считала его «славным старичком» (письмо к Найджелу Гослингу, 10 октября 1962 г.).

34

Хотя редактор прекратил переписку, дискуссия продолжалась несколько месяцев; Хаскелл нападал на Гослинга в личных письмах, излагая свои взгляды на «дело Нуреева»: «Дорогой Найджел!

Разумеется, ничего личного… [но], по-моему, многочисленные обстоятельства свидетельствуют о том, что побег был крайне эгоистическим поступком, а никоим образом не героическим жестом. Считаю, что необходимо хранить верность своей родине… Хотя я испытываю негодование по поводу дела Пастернака, беру на себя смелость утверждать, что Нуреев поступил неправильно».

35

Столкнувшись с различными противоречивыми отзывами о первом вечере Рудольфа в Лондоне, я решила в своей книге опираться на статью Александра Бланда в журнале The Observer за 1961 г., а также на моих беседах с Мод Гослинг – хотя бы потому, что ее версия показалась мне самой правдоподобной. Рудольф в ту ночь не мог пойти на «Жизель» танцевальной труппы «Рамбер», как утверждается в его «Автобиографии»: в сентябре ее еще не было в репертуаре. Марго Фонтейн, живо описавшая их первую встречу, вполне могла спутать тот раз с его следующим приездом в Лондон. Мод убеждена, что к тому времени, когда приехал Рудольф, балерина уже уехала в театр. Воспоминания Колетт Кларк о том дне также неясны, но в утешительном письме Мод после смерти Рудольфа в январе 1993 г. она написала: «Я первая встретила его на английской земле (потому что он опоздал на машину в аэропорт, приехал поздно, а Марго нужно было уезжать на другую встречу!!)».

36

Фонтейн всю жизнь питала слабость к переворотам. За два года до того она помогала своему мужу и группе кубинских коммунистов устроить революцию в Панаме (попытка провалилась, и в прессе ее назвали «одним из самых смешных фиаско в современной истории»).

37

Давая интервью Энн-Мэри Уэлч для своей будущей биографии, Соня Арова сказала: «Мы никогда не спали вместе, потому что, когда мы познакомились, мы были очень молоды и невероятно невинны. Наша сексуальность подавлялась нашей любовью к балету».

38

Книга вышла в феврале 1962 г., но первые четыре отрывка, «Баллон и стиль Бурнонвиля», были напечатаны в The Dancing Times в ноябре 1961 г.

39

Заявления «Я Бог» в швейцарском дневнике Скрябина 1905 г. сокращены до простого «Я есмь» (Faubion Bowers. The New Scriabin / Фаубен Боуэрс. Новый Скрябин).

40

Покойный Вадим Киселев, которого не всегда можно считать надежным источником, настаивал, что пристрастие Рудольфа к «случайным знакомствам» началось еще в Ленинграде. «Конечно, все началось здесь. Его очень привлекали молодые блондины с хорошими фигурами, и связей у него было множество. Не нужно обвинять его в ветрености. Если бы у него был постоянный роман с кем-то одним, это вызвало бы большой скандал».

41

Хотя Скрябин жаловался на старомодный подбор музыки у Айседоры Дункан, он признавал, что ее язык освобожденного танца с выразительными символическими жестами близок по духу «к пластической магии ритмов», которой он восхищался в хореографии (Faubion Bowers. The New Scriabin).

42

Джон Ланчбери, который аранжировал «Трагическую поэму» к концерту, порадовал Рудольфа, рассказав ему о высказанном кем-то предположении, будто фортиссимо для пяти труб в кульминации «Поэмы экстаза» приводило композитора в состоянии эрекции. «Говорят, что Скрябин возбуждал себя порнографией, сочиняя музыку».

43

В последнюю минуту им заменили па-де-де из «Дон Кихота», заявленное в программе, «потому что с этим мы имели гораздо больше успеха в Израиле».

44

У них также имелась запись той ночи, которую он и его последняя подружка провели вместе в гостинице «Европейская».

45

Сразу после побега Тамара, как и Пушкин, написала Рудольфу письмо. Незапечатанный конверт она оставила у Александра Ивановича, а тот передал свое письмо и письмо Тамары сотруднику КГБ, приехавшему за ними в училище на следующий день. Не зная, что сказать, Тамара переписала несколько строк из Некрасова, в чьем творчестве за сатирическим фасадом часто прослеживается настоящая глубина чувства:

Увы! утешится жена,

И друга лучший друг забудет…

Одни я в мире подсмотрел

Святые, искренние слезы —

То слезы бедных матерей!

Им не забыть своих детей…

(«Внимая ужасам войны»).

46

Более взвешенный и профессиональный отзыв появился в Dance and Dancers, где отдали дань и потрясающим качествам всех четырех исполнителей, но камня на камне не оставили от самой хореографии программы.

47

Хильду Хукем, властную мать актрисы, прозвали Черной Королевой (ЧК). Это прозвище в балетных кругах ассоциируется с наводящей страх героиней балета де Валуа «Шахматы»; правда, кое-кто считал, что прозвище больше связано с деятельностью Хильды на черном рынке во время войны. «Если вам нужен был фунт масла или штука шелка, вы шли к ЧК – королеве черного рынка». Хотя она совсем не была похожа на тех по-матерински добрых женщин, к которым влекло Рудольфа, он восхищался жесткостью Черной Королевы и тому, что она посвятила жизнь карьере дочери. Кроме того, она была необычно храброй для женщины своего возраста: «Ее невозможно было ничем удивить; она просто закатывала черные глаза». По словам Теренса Бентона, как только она научилась готовить мясо по вкусу Рудольфа, он регулярно заходил на обед в ее квартиру-студию в мансарде в нескольких шагах от здания труппы на Талгарт-Роуд.

48

Вопреки тому, что можно подумать, здесь не высмеивается английский танцовщик Джон Гилпин (которому в то время было всего семь лет). Так иронизирует герой, Ричард Гилпин, который пытается развеселить нравящуюся ему девушку. Rez-de-chaussé («нижний этаж») в данном случае – каламбур с термином «скользящий шаг» (chassé).

49

Данилова вспоминает, как Баланчин это подтвердил. «Меня всегда спрашивают: «Почему вы не приглашаете таких больших звезд, как Нуреев?» Мистер Б. ответил: «Хорошо. Допустим, я его приглашу. Он станцует один балет. Все придут посмотреть на него. Потом он уйдет, и люди скажут: «Он ушел. Без него балет – ничто». А так быть не должно. Все было бы по-другому, если бы он захотел стать участником и разучивал все роли, как другие» (цит. в интервью Дэвида Дэниела для Nureyev Observed).

50

Но замечание, на которое ссылается Рудольф, появилось почти через три года после его нью-йоркского дебюта. В лондонской The Sunday Times от 27 декабря 1964 г. ему приписываются следующие слова: «Во всяком случае, я знаю, что Баланчин – который, в конце концов, остается величайшим современным хореографом, – никогда не создаст балета для мужчины. Его никогда не интересовали танцовщики-мужчины – он склонен принижать и даже выхолащивать их».

51

Родившийся на год раньше Рудольфа, Мануэль Бенитес Перес, по прозвищу Эль Кордобес, также оставил бедную жизнь в провинции и уехал на север, в большой город, «как будто его тянули на веревке». В 1957 г., ведомый тем же фанатичным порывом, он предвосхитил так называемый прыжок Рудольфа к славе, запрыгнув на арену в Лас-Вентасе, после чего его имя появилось на первых полосах газет.

52

Баланчин возразил бы, что «душевность» часто путают с «духовностью». «Музыка Чайковского не душевна, она духовна» (Соломон Волков. Страсти по Чайковскому).

53

По предложению Сони Аровой Эрик по возвращении потребовал вскрытия тела матери. «Это… наконец его успокоило» (расшифровка интервью Джону Грюэну для его книги «Эрик Брун»).

54

Рассказ в голливудском стиле, который Рудольф поведал Киту Мани о попытке похищения в каирском аэропорту, скорее всего, был фантазией, которая пришла в голову Рудольфу, чем воспоминанием о том, что произошло на самом деле. В рассказе, «который каким-то образом так и не достиг ушей журналистов» – что непременно потребовало бы сговора с властями египетского аэропорта, – участвовала пара агентов КГБ, которые обыскивали самолет в поисках танцовщика, в то время как другие пассажиры ждали в транзитном отсеке. После того как Рудольф спрятался в одном из туалетов, «двух головорезов» спровадила сообразительная стюардесса, оставшаяся на борту. Мани уверяет, что тогда в правдивости Нуреева его убедила именно живость «воспроизведения себя» Рудольфом (Кит Мани. Фонтейн и Нуреев).

55

Настолько реальной и «пророщенной» была атмосфера, которую Бернар создала в сцене смерти, что, когда старый семейный врач критика Джеймса Эгейта увидел спектакль на Манчестерском ипподроме, он все сокрушался, насколько преступно и безумно позволять больной туберкулезом принимать гостей. «Все, к чему она прикасается, заражено», – повторял он. (Герда Тара-ноу. Сара Бернар).

56

Это не отражено в трактовке Сильви Гийем, несмотря на то, что она настолько отождествляла себя с Маргаритой, что плакала настоящими слезами.

57

Рудольфа ужасала уклончивая утонченность камеры режиссера Пьера Журдена. Он признался Элизабет Кей: «Как же мне все не нравилось… Объектив, замазанный вазелином, – о боже! Ну, я ему устроил веселую жизнь».

58

Аштон читал Иоанна Креста, чья доктрина тишины послужила главным источником мотива стазиса в балете. «Душа ждет во внутреннем мире, тишине и покое».

59

Однако Рудольф назначил себя туда сам. В том же году на гастролях, куда он отправился в обществе Марго и небольшой группой других танцовщиков, он попытался участвовать еще в одном представлении (о котором Аштон, несомненно, слышал, так как Александр Грант, его ближайший друг и конфидент, также участвовал в представлении). «Оно едва не убило Рудольфа, – вспоминает третий солист, Рональд Хайнд. – Он почти сразу же ушел, и его заменил Ройес Фернандес [из «Американского театра балета»]».

60

Грете Гарбо повезло больше. Хотя она не была балетоманкой, ей хотелось увидеть новую постановку «Камиллы». После знакомства они с Рудольфом сразу же подружились, признав друг в друге то, что Сесил Битон называл «той же неприрученностью гения, невозможностью вписаться в рамки» (Диана Солуэй. Nureyev: His Life).

61

«Мое восхищение им возникло и развивалось лишь постепенно, – как он признался бывшему соученику по училищу Эгону Бишоффу. – «Правда, [тогда] тот человек меня ошеломил; я постарался посмотреть все фильмы, в которых он снимался».

62

Чьим самым известным творением было платье, расшитое блестками, которое надевала Мэрилин Монро летом предыдущего года, когда исполнила знаменитое «С днем рождения» президенту Кеннеди.

63

В 1966 г. он все же купил недвижимость в Монако, имея в виду налоговые послабления. «Лотус Блю» на бульваре Жардан Экзотик – это квартира с одной спальней на четвертом этаже, с двумя террасами и хорошими видами, но там Рудольф провел не больше двух ночей. «И это ничего для него не изменило, – говорит Марика. – Потому что он просил политического убежища во Франции».

64

Когда в Було-сюр-Мер жила Мэри Гарден, сопрано из Шотландии (первая Мелисанда Дебюсси), она давала сольные концерты в «Аркадии», перестроенном амбаре с превосходной акустикой.

65

В «Письме из Москвы», опубликованном в журнале New Yorker 15 сентября 2003 г., Виктор Ерофеев исчерпывающе пишет о русском мате, происходящем от слова «мать». До последнего времени матерные ругательства воспринимались настолько серьезно, что нередко становились причиной драк, доходящих и до убийства.

66

Не приходится и говорить, что «русский капиталист номер один» в тот вечер танцевал.

67

Благодарственное письмо Дани написал из тюрьмы: «Здесь у меня есть много времени для того, чтобы думать, и я думаю о чудесном времени, которое у нас было и которое могло бы быть» (архив Рудольфа Нуреева).

68

Его слова перекликались с фразой из последнего письма Эрика: «Иногда я кричу, чтобы забыть о своем одиночестве».

69

Именно «Змеиной шкуре» Уильямс подарил одну из своих любимых строк: «Никто никогда не узнает никого. Все мы приговорены к пожизненному одиночному заключению в собственных шкурах!» Много лет спустя в США, когда Рудольф и Уильямс отправились гулять, на Рудольфе была куртка из змеиной кожи. «Я вспомнил Нижинского и то, что, исполняя «Послеполуденный отдых фавна», он одевался как животное» (цит. в интервью Дэвида Дэниела для Nureyev Observed).

70

Главным изменением, которое внес Рудольф, стала новая кода, позаимствованная из другой части балета. «Не думаю, что это очень большое преступление, потому что оно все же было в стиле Петипа, с его подлинными элементами и хореографией». Но Марго, следуя его рекомендациям, ввела в вариацию Никии диагональ с быстрыми, накладывающимися друг на друга па и игрой верхней части туловища, а соло Рудольфа расцвечено его собственной импровизацией: элементами, навеянными Бурнонвилем.

71

Тейя оказался заложником властей. Он еще надеялся на их воссоединение, написав Рудольфу, что, после того, как он завершит образование в Ленинграде, «останется совсем недолго до тебя. В этом я даже уверен». Но Рудольф больше никогда не пытался связаться с Тейей, которому до конца жизни запретили выезжать за пределы «железного занавеса», даже для того, чтобы ставить балеты, например, в Японии. Его семья тоже пострадала. Его дочь Юрико, от рождения обладавшую идеальными физическими данными для того, чтобы стать великой балериной, не приняли в Государственную академию балета из-за связи ее отца с предателем, телефон сестры прослушивался, племянник служил в армии в Сибири. Погрузившись в глубокую депрессию, Тейя запил и в 1979 г. утонул при загадочных обстоятельствах. Его вторая жена Ютта, также танцовщица, которая унаследовала его архив, состоящий из фильмов и фотографий, знала о его опасной связи с русской звездой. С другой стороны, даже самые близкие друзья Рудольфа на Западе ни разу не слышали, чтобы он произносил имя Тейи. «Тейя всегда его помнил, – утверждает Ютта. – Но он сидел за Берлинской стеной, а Рудольф находился в другом мире».

72

Более того, Марго в самом деле считала Рудольфа «очень зрелым с художественной, но незрелым с эмоциональной точки зрения» (Dance Magazine, январь 1964 г.).

73

«Водный», как объясняет Саймон Блу Робинсон в своей книге «Год с Рудольфом Нуреевым», означает «мокрый». «Он считал, что я всегда кладу в салат слишком много заправки».

74

Кроме того, против романа говорит замечание Рудольфа Найджелу Гослингу, когда они обсуждали сотрудничество над балетом по «Кавалеру роз» Штрауса. Марго, сказал он, «наверное, будет шокирована» ролью Маршальши, пожилой женщины, которая изменяет мужу с молодым человеком.

75

23 октября Рудольф представил значительно пересмотренную версию 2-го действия: «Ушли все фейерверки!» – производя эффект с бруновской сдержанностью и мастерским самообладанием. «Нурееву, – писал критик Ферно Холл, – каким-то образом удалось делать повороты медленными и элегическими, слегка наклоняясь вперед, и выражая растущую усталость, а также нежные чувства к Жизели. Только танцовщик, полностью владеющий техникой элемента, способен настолько изменить его стиль и воздействие, в гармонии с драматической ситуацией» (Ballet Today, декабрь 1964 г.).

76

Только в небольшой партии из «Гамлета» Роберта Хелпмана у Рудольфа была главная роль, которая, по мнению критика из Ballet Today, стала его самым ярким достижением того времени. «Он был особенно хорош в дуэте с Офелией [Линн Сеймур], которую он пригибал к земле с ужасающей, но выстраданной жестокостью» (Ballet Today, май – июнь 1964 г.).

77

Сейчас хорошо известно: Хименес обнаружил, что у Тито интрижка с его женой. Позже Рудольф с удовольствием пересказывал эту историю, изображая стрелка, дрожащего от ярости. «Знаете, почему его подстрелили? Потому что он изменял Марго. Она собиралась развестись с ним, а его друзья… его застрелили. Они промазали, потому что были в бешенстве» (Саймон Робинсон. Год с Нуреевым). Марго, по словам Джоан Тринг, никогда не позволяла себе верить в измену мужа. «Все годы брака она прятала голову в песок. Она обычно нападала на послов за зваными ужинами и спрашивала: «Почему вы не арестовали человека, который стрелял в Тито?» У них был закон, оправдывавший преступления, совершенные в порыве страсти, вот почему».

78

Происшествие обросло легендами, как и тот случай, когда Рудольф заявил: «Нуреев сам себя не обслуживает». У этой истории несколько версий. В одной в стену полетела тарелка со спагетти; в другой (также принадлежащей Полу Тейлору) Рудольф «щедро дает всем дополнительное представление, разбив о стену несколько бокалов». Сам Рудольф объяснял: он согласился приехать на прием у Менотти, «только если я смогу сесть – потому что я устал, ведь весь день провел в театре… Поэтому я не обслуживал себя, вот и все. Я не хотел стоять в очереди. Я устал» («Интервью Линн Барбер: Танцевать вопреки времени», The Independent on Sunday, 19 августа 1990 г.).

79

Роза звонила Рудольфу в Лондон и «возмущалась» из-за того, что брат решил, будто их мама может ходить по Уфе в западной шубе.

80

Это Джоан Тринг «слегка преувеличила» опасность, разговаривая с властями, и не без причины: она помнила, что случилось в Сиднее в апреле 1954 г., когда агенты КГБ силой посадили жену советского шпиона-перебежчика Евдокию Петрову в самолет компании BOAC и «сопроводили» в Москву.

81

Увидев созданные Георгиадисом эскизы для «Дафниса и Хлои» Кранко и «Приглашения» Кеннета Макмиллана, Рудольф захотел, чтобы грек делал декорации и для «Раймонды», но дизайнер отказался из-за мизерного, по его мнению, гонорара.

82

Когда Рудольф уехал из Вены, Биркмейера повысили, переведя в солисты; он начал появляться в роли Принца. В 1972 г. его назначили главным солистом.

83

Героем той версии 1976 г. был Людвиг II Баварский, одержимый образом лебедя и мучимый своей гомосексуальностью. Подобно Зигфриду, сам Людвиг умер, утонув в озере.

84

В первое действие «Лебединого озера» балета Торонто, премьера которого состоялась 27 марта 1967 г., также входила лирическая и «убийственно трудная» новая сольная партия, которая подчеркивала задумчивый, замкнутый характер Принца. Но, хотя Рудольф утверждал, будто Эрик украл «всё» из его постановки, в данном случае ни о чем подобном не было и речи. В своей версии Брун объединил балет в двух действиях и, переработав собственные сложные отношения с матерью, превратил Ротбарта в женщину. «Я назвал ее Черной королевой. Мне хотелось уравнять отношения Принца с фон Ротбартом с его отношениями с матерью, королевой… все, включая Рудика, очень расстроились из-за этого главного изменения, потому что теперь весь балет читался в фрейдистском ключе» (Джон Грюэн. Эрик Брун).

85

Танцовщица кордебалета, в конце карьеры Дзампони начала писать о балете. Ей поручали обзоры всех венских постановок Рудольфа для журнала Dance Magazine; она была одной из многих критиков, с которыми он изо всех сил старался подружиться. Дзампони не только исполняла роль его личного секретаря, грамотно выражая его мысли на письме и помогая ему добиться желаемого. Кроме того, эта хорошо образованная дама, прекрасно говорившая по-английски, владела в Вене несколькими квартирами и была полезна для него еще и поэтому. «Рудольф использовал ее как личную секретаршу, – вспоминает директор труппы Трауде Клокл. – Она, например, возила его в аэропорт и из аэропорта, потому что поистине боготворила его». К большой досаде Рудольфа, Дзампони, как и многие до нее, влюбилась в него. «Угрюмый, – пишет она в одном из писем. – Возможно, ты предпочитаешь спать с мальчиками, но именно женщина оставляет отметину на твоем творчестве. Почему ты закрываешься от меня? Неужели не понимаешь, что я на все для тебя готова? Как можно идти на компромисс и жить среди КАРЛИКОВ – после того, как узнаешь тебя?»

86

Мередит Данеман, биограф Марго, указывает, как этот эпизод оказал пагубное влияние на совесть балерины почти до конца ее жизни. На одном частном ужине, устроенном после благотворительного гала-представления, подслушали, как она просит Линн Сеймур простить ее. «Линн, со своим обычным великодушием, держалась так, как будто ей нечего прощать». И Сеймур была права. Кит Мани присутствовал на обеде с Марго и Солом Юроком в Нью-Йорке в январе 1965 г., когда Марго очень старалась убедить импресарио поставить на премьеру Сеймур и Гейбла. «Марго хотела сделать балет в свое время, – говорит Кит Мани. – Осторожно ввести его в нью-йоркский сезон на второй-третьей неделе гастролей. Меньше давления; меньше стресса… Когда мы вышли после обеда, мне показалось, что ей удалось настоять на своем». Тогда Юрок через час позвонил в Лондон и сказал: «Фонтейн, иначе…» Остальное – уже история, за исключением того, что все трактуют ее неверно. Гораздо удобнее считать, что влиятельная дива наступает на слабовольное руководство и «выхватывает» балет для себя. На самом деле Марго, за кулисами, была, возможно, самой большой сторонницей Линн. В свое время она сделала все возможное, чтобы не отнимать у Линн балет; кроме того, она буквально обожала Линн.

87

Она взяла за образец Галину Уланову – по словам Рудольфа, единственную балерину, кроме Марго, которая была ранимой на сцене. От Улановой она унаследовала сценическое долголетие, умение преобразиться, даже без макияжа или костюма, в сияющую 14-летнюю девочку.

88

Александер Грант из труппы «Королевский балет», который тоже был в «Артуре», был застигнут врасплох тем, насколько в тот вечер по-собственнически вел себя с Рудольфом Роберт Кеннеди. Два танцовщика стояли рядом, прислонившись к стене, и разговаривали, склоняясь друг к другу, когда к ним подошел сенатор и сказал: «Эй! Ну-ка, что между вами происходит? Немедленно прекратите!» «Все было очень странно, потому что он говорил только отчасти в шутку, и я подумал: «Ему-то какое дело?» По словам самого Рудольфа, сказанным Гору Видалу, он ответил: «Ничего». Но, если он в самом деле стал мишенью «гомосексуальных устремлений» Кеннеди (Гор Видал, «Палимпсест»), похоже, он не склонен был развивать отношения дальше. Когда они группой отправились ужинать после того, как Рудольф и Марго побывали на «Шоу Эда Салливана» 16 мая, Мария Толчиф удивилась, когда Рудольф «нарочито» пошел провожать ее. «Это было очень на него не похоже. Но потом до меня дошло: он расчищает Бобби поле для Марго».

89

Только после того, как Рудольф прислал своему педагогу фильм «Ромео и Джульетта» (Джоанна Вудворд помогла ему напечатать копию на 16-миллиметровой пленке), он получил от Пушкина письмо с его благословением. «Теперь он говорит, что я добился успеха на Западе» (Цит. Джин Бэтти Льюис, The Washington Post. 9 июня 1974 г.).

90

В фильме, который так и остался на стадии замысла, Уэллс хотел, чтобы Рудольф снялся в роли ангела, который борется с Иаковом (его должен был играть Кит Бакстер). Эпизод предполагалось снимать против солнца. «Я буду много говорить?» – поинтересовался Рудольф. Уэллс объяснил, что у него важная роль, но без слов, и добавил, что сниматься придется обнаженным. «Согласен. Но не говорить? Вы хотите, чтобы я только играл мускулами?»

91

29 июля 1964 г. Хенце написал, как он жалеет о том, что они разминулись, но вспоминает о другой, более ранней, встрече в романтических тонах: «Мой дражайший Рудольф… Прошу, скорее напишите и дайте знать, где вы и где я могу с вами встретиться. Для меня то была случайная встреча роскоши и красоты: слышать ваш голос, видеть ваши глаза и впитывать ощущение энергии и изящества, которые поддерживают душу, которая должна быть глубокой – и очень далекой, – как вся Азия! Для вас я слышу музыку. С любовью – Ханс».

92

Приятельница Барышникова и Ксении Алла Бор вспоминает, какие усилия предпринимались на улице Зодчего Росси, чтобы помочь «фабрике постановок» Рудольфа. И Александр Иванович, и Ксения от руки переписывали партии. Одни па описаны по-русски, другие по-французски. В одном случае Ксения, не уверенная в подробностях, специально пошла посмотреть балет, чтобы точно описать элемент.

93

В Вене постановка, премьера которой состоялась в декабре, окончилась провалом. Хотя сам Рудольф танцевал с электризующей искренностью, его Китри (Улли Вурер) не обладала ни обаянием, ни зажигательностью Нинель Кургапкиной. Тем не менее Хорст Кеглер в журнале Dance and Dancers (февраль 1967 г.) отдал должное потенциалу балета. «Каким мощным мог бы стать финал, если бы его исполнили в нужном ритме, чего, к сожалению, не произошло».

94

2 Хореограф был поражен страстью как исполнителей, так и зрителей, когда смотрел испанские национальные танцы во время гастролей по Андалусии в 1840-х гг.

95

Приспосабливаясь к Сильфиде в исполнении Фраччи – «кокетливой, ужасно милой и безмозглой», – Рудольф намеренно приглушил романтизм. По мнению Фреды Питт (The Dancing Times), его «практически безупречный» Джеймс стал гораздо ближе к Джеймсу Эрика Бруна, хотя он еще привносил достаточно блеска, чтобы оправдать «безумие счастливого свободного создания лесов, которое предпочитает любовь смертной радостям мира сверхчеловека».

96

Настаивая на том, чтобы в исполнении не было и следа яркости, Рудольф просил Фраччи делать всего два пируэта в большом па-де-де. Однажды, находясь в особенно хорошей форме, она собиралась сделать третий пируэт. Когда она находилась лицом к Рудольфу, он вдруг остановил ее и, глядя ей в глаза, нарочно раскрутил против часовой стрелки, чтобы все зрители поняли, что произошла ошибка.

97

Нико Георгиадис говорил Найджелу Гослингу (1 июля 1981 г., запись в дневнике), что Фраччи «не пришла на репетицию, на которой Рудольф должен был поставить для нее сольную партию в антракте второго действия. Прождав ее полчаса, он сказал: «Что ж, забираю себе». И так и поступил».

98

По одной из версий, появившихся после убийства Джона Кеннеди, участником заговора против него был Фидель Кастро.

99

В конце того сезона в Париже стали невозвращенцами восемь артистов кордебалета – не по политическим причинам, как считает Мения, а потому, что все они были гомосексуалистами, «против чего выступала Алисия Алонсо».

100

BMB, Bureau de Musique de Mario Bois, отвечало за контракты постановок Нуреева.

101

В первую очередь шикарный, а потом уже модный (фр.).

102

Приехав на обед в ее лондонский дом, стоящий на набережной Темзы и когда-то принадлежавший Россетти, Рудольф узнал от дворецкого, что миссис Гетти задерживается по важному делу и просила, чтобы обедали без нее. Лишь позже художник Майкл Уишарт, также бывший в тот день гостем, узнал, что в то утро Талиту срочно отвезли в больницу – она была без сознания после передозировки героина. В июне 1971 г. она умерла.

103

В залог своей привязанности Ли подарила Рудольфу российского двуглавого орла из золота, украшенного бриллиантами и рубинами; он прятал его в тайной нише в своем огромном камине в Ла-Тюрби.

104

Рудольф уверял Ли, что он «разорвал все их письма», и она пришла к выводу, что он уничтожил собственные письма (как на самом деле и произошло). «Будучи очень подозрительным по натуре, он думал, что Эрик каким-то образом может воспользоваться его письмами против него. Может быть, он стыдился своей страсти. Он считал, что она разоблачит его большую слабость, а такой своей стороной он не желал делиться с широкой публикой».

105

Через двадцать лет Рудольф утверждал то же самое. Когда Нинель Кур-гапкина показала ему фотографии Михаила Барышникова с детьми и спросила, почему у Рудольфа нет своих детей, он ответил: «Потому что женщины дуры. Первая – Ксения – боялась; вторая – американка – тоже боялась. Они думали, что я не буду заниматься ребенком».

106

Жена сюрреалиста Ролана Туаля, она снимала документальные фильмы о Луи Бунюэле (ее предыдущий муж, Пьер Батчефф, снимался в фильме Бунюэля «Андалузский пес»), а также о съемках «Сладкой жизни» Феллини. Туаль, работавшая со Стравинским и Кокто, отвечала за возобновление постановок «Царя Эдипа».

107

По словам Кита Мани, который в Афинах сфотографировал Рудольфа в роли Джеймса из «Сильфиды», Рудольф начал делать «ужасно портивший брови макияж – большие пятна, похожие на черные бананы», – уже в 1963 г. Стесняясь своих редеющих волос, он также начал зачесывать их и покрывать лаком для волос – в результате, в сочетании с глазами, подведенными яркими бирюзовыми тенями, на первом крупном плане в фильме «Лебединое озеро», снятом в Вене, он производит шокирующее впечатление. «С зачесанными волосами он напоминал нечто среднее между Джун Эллисон и Дорис Дей, – замечает Мани. – Я обратил на это внимание Марго, но та ответила: «Я просто не смею упоминать об этом».

108

В 1975 г., когда они начали работать над «Юношей и смертью», Пети говорил Барышникову, что он хочет, чтобы это была его версия. «Ролан, который пребывал в постоянном конфликте с Бабиле, не хотел, чтобы я даже смотрел на какой-либо из более ранних фильмов».

109

Такой же, как у смерти (фр.).

110

Этот красивый мужик (фр.).

111

«У этого парня необычайные губы… Они свисают с лица, как потроха… губы расползаются в самую томную, уверенную, влажную, губную, похотливую улыбку, какую только можно себе представить. Нирвана!»

112

Коллекция Лусии Уэйн, снятая на 8-миллиметровую пленку, сейчас хранится в Балетной секции Джерома Роббинса в Нью-Йоркской публичной библиотеке в Линкольн-центре.

113

Сегерстрём говорит: именно Рудольф первым объяснил ему, что такое «апломб». Он обладал особым даром работать с детьми и, как заметила Линн Сеймур, понаблюдав за тем, как он занимается с детьми для постановки лондонской версии балета, умел добиваться того, что «маленькие неуклюжие мальчики чувствовали себя принцами».

114

Рудольф впервые попытался поработать хореографом в 1961 г., когда на гастролях в Хайфе с труппой де Куэваса захотел воссоздать па-де-де Вайнонена. Розелла Хайтауэр «позволила с собой экспериментировать», и они исполнили па-де-де для передачи BBC и для концертной группы, которую они создали с Эриком и Соней Аровой в Каннах и Париже в январе 1962 г.

115

Очевидно, так же считал ее муж. Проведя несколько дней в Стокгольме в конце августа, Монахан вернулся и сказал новозеландской танцовщице Гейл Томас, их опасно красивой 22-летней квартирантке (с которой у него начался роман): «Между ними что-то есть». Рудольф позже снова заявит, что их роман окончился беременностью, что сама Мерл энергично отрицает. Ее брак с Монаханом распался два года спустя, а Гейл, корифейка «Королевского балета», впоследствии стала третьей женой критика.

116

Свальберг, который слышал каждое слово, сказал репортеру, что он хотел бы ответить на жалобы г-на Нуреева. «Я привел в пример одну из наших балерин, которая значительно выросла как артистка после того, как родила детей». Считая важным поддержать Свальберга, которого Бетти Олифант выбрала в качестве нового директора школы, позже к нему подошел Эрик и поблагодарил за его слова.

117

Невозможно понять, почему Аштон не хотел, чтобы Монджардино создавал декорации для лондонской постановки, и представить, на что они были похожи. Нико Георгиадис, которому заказали декорации в Лондоне вместо Монджардино, был занят новой постановкой «Аиды», поэтому лондонская премьера «Щелкунчика», запланированная на Рождество, была отложена до конца февраля 1968 г.

118

Потратив почти все наследство и поняв, что ей придется искать работу, она предложила Берже – «Я и подумать не мог, чтобы Клара работала», – что она займется освещением в прессе готовящейся к выходу коллекции готовой одежды «Рив Гош».

119

Рудольф попросил кухарку-экономку приготовить Жилю завтрак. «Мои слезы капали в яйца». (В 1995 г. он купил серебряные подставки для яиц на распродаже имущества Нуреева.)

120

Когда у Нуреевых появился свой телефон, Рудольф иногда слышал, как отец кашляет на заднем плане, но они ни разу не позвали друг друга к телефону.

121

Правда, в апреле 1972 г., как будто желая отомстить, Макмиллан поставил гротескный балет «Интермедия», грубую пародию для Линн Сеймур и Рудольфа, который играл циркового силача.

122

Моника стала спонсором мюзикла «Волосы» после того, как кто-то другой отказался. В качестве ответной любезности Майкл Батлер согласился посмотреть Хирама. Когда труппа уезжала на гастроли, Моника репетировала с Хирамом по телефону, напевая Lucy in the Sky with Diamonds, но после прослушивания ей позвонил Батлер и пожаловался: «Твой приятель не умеет ни петь, ни играть». – «Да, – возразила Моника, – зато он такой красивый, что все о нем заговорят». Так и оказалось. На следующий год после того, как Франко Дзеффирелли увидел Хирама в хоре, красавец получил главную роль в «Сатириконе» Феллини.

123

В мае 1970 г. Рудольф сказал репортеру Newsweek: «Я разработал ряд приемов, позволяющих мне сохранить силы. Я понял, например, что я лучше всего танцую, когда ко мне приходит второе дыхание. Поэтому перед спектаклем я подолгу изнуряю себя, повторяя каждый элемент, который исполняю на сцене… почти до изнеможения. Потом, когда тело находится под большим напряжением, оно будет двигаться, несмотря ни на какие мысленные барьеры».

124

В 1973 г. Тони Ричардсон поставил фильм по пьесе Олби «Неустойчивое равновесие», получившей Пулитцеровскую премию. Главную мужскую роль сыграл Пол Скофилд, главную женскую – Кэтрин Хепберн.

125

Кристоферу Хэмптону, которого позже привлекли для написания более приемлемого сценария фильма о Нижинском, Рудольф, несмотря на дружбу с драматургом, жаловался, что версия Олби «ужасна». Он аргументировал это тем, что в сценарии было «слишком много Дягилева». Когда они встретились в Нью-Йорке, чтобы обсудить сценарий, Хэмптон обещал Рудольфу, что Нижинский будет на экране с начала до конца. Однако из их планов снова ничего не вышло.

126

Ровно через десять лет Герберт Росс снял собственный фильм о Нижинском, продюсером выступила его жена Нора Кей. Дягилева сыграл Алан Бейтс, а Нижинского – Джордж де ла Пенья. Фильм сочли «смелой попыткой показать историю любви геев, но недостаточно смелой, чтобы она имела успех».

127

Конечно, после того, как Люба провела выходные с иностранцами, в понедельник ее вызвали в Первый отдел, где ее допросил сотрудник КГБ. «Он начал спрашивать о спутниках Ли, о чем мы разговаривали, задавал много разных вопросов. Но я снова и снова повторяла, что мы говорили о балете и об искусстве в целом. Потом меня попросили все написать. Они злились, но ничего не могли мне сделать. Меня не наказали, но много лет меня не повышали по службе и не пускали на международные конференции, потому что я считалась «неблагонадежной».

128

Несколько лет спустя Барнума арестовали по обвинению в убийстве. Обнаружив, что в одну из принадлежащих ему квартир самовольно вселился какой-то парень, он заявил, что застрелил его из самозащиты, и его освободили, не предъявив обвинения. Он скоропостижно умер после пожара в одном из его домов (следствие настаивало на поджоге). Это был викторианский особняк на холме, «немного напоминающий дом из фильма «Психо», – вспоминает Уоллес. – Эд был в спальне на втором этаже с каким-то мальчиком. Выпроводив своего любовника, он вернулся и сгорел в огне. Настоящая южная готика».

129

Однако вечером накануне премьеры между хореографом и звездой все же произошла стычка. Рудольф настаивал на том, что выйдет на сцену в белом трико, потому что, как выразился дизайнер Джо Юла, «вены на его члене и очертания ягодиц лучше проступали на белом». Роббинс, который требовал, чтобы Рудольф надел трико, которое сшил ему Юла («земляного цвета, в том и было дело – ведь он был частью земли»), зашел в гримерку танцовщика перед самым его выходом на сцену. «Неизвестно, что там произошло, но Ну-реев танцевал в коричневом трико» (Грег Лоуренс. Dance with Demons).

130

Когда труппа Бежара приехала в Лондон, Рудольф пригласил Мению, Хорхе и Сюзанну Фаррелл на Файф-Роуд, где Марго, которая много слышала о Мении, встретила ее с особой теплотой. «Она была чудесна и говорила со мной и Хорхе по-испански».

131

Представление, которое, как вспоминает Бари, было «как представление дикого зверя. Это было противоположностью того, что он делал с Малером».

132

Вскоре Уоллу предстояло достичь величайшей цели Рудольфа: исполнения классических ролей, «заточенных» под его талант. Кеннет Макмиллан первым задействовал силу танцовщика как актера, разглядев под его от природы светлым сценическим образом темное подводное течение и позволив ему полностью самовыразиться в «Майерлинге» – первом западном балете в трех действиях, когда-либо созданном для мужчины.

133

На его 35-летие танцоры в отместку приготовили ему шуточный подарок, который с трудом вынесли на сцену – украшенный драгоценными камнями и отороченный мехом танцевальный пояс, изготовленный главным костюмером.

134

Рудольф попросил Юрока включить в программу гастролей что-нибудь современное и собирался устроить пробный дебют в Балтиморе в октябре до премьеры в Нью-Йорке.

135

На самом деле они довольно быстро нашли общий язык: оба были умны и обладали незаурядным чувством юмора. «На самом деле они были больше связаны внутренне», – считает Алдоус. И хотя Хелпман, бывший благородный танцовщик труппы «Сэдлерс-Уэллс», олицетворял старомодного кавалера и мима, тип, который Рудольф презирал, у двух протеже де Валуа и самых знаменитых партнеров Марго было много общего. Они больше, чем другие танцовщики того времени, сделали для популяризации искусства балета.

136

Сток отомстила. В то время как она находилась на съемочной площадке, пропали ее дорогие часы, и она заявила о пропаже в полицию. Рано утром следующего дня ей позвонили из полиции домой. «Я еще не проснулась, и когда они спросили, не подозреваю ли я кого-нибудь, я полушутя ответила: «Рудольфа Нуреева». Позже я слышала, что на съемочную площадку приехали два полицейских, чтобы допросить его». Сток, которая подала заявку на вступление в труппу «Национальный балет Канады», следующего «порта назначения» Рудольфа, слышала также, что, когда директор, Селия Франка, спросила Рудольфа, знает ли он Сток, он, ни секунды не колеблясь, ответил: «Бери ее». – «Я подумала, что это фантастика».

137

По словам Джона Персивала, Рудольф совсем не радовался тому, что озвучание провели в его отсутствие. «В следующий раз буду знать, – сказал он. – Недостаточно снести яйца, надо еще их высидеть».

138

Настроение Рудольфа не улучшилось после анонимной записки, в котором его предупреждали, что скоро он получит бомбу в конверте. Через несколько дней ему действительно доставили пакет, но там были всего лишь фотографии и записка. Снимки прислала одна особа, которую Рудольф потом называл «сумасшедшей ирландкой». Эта поклонница, как и многие другие, убедила себя в том, что Рудольф влюблен в нее. Она причиняла звезде больше всего хлопот из-за способности всюду находить Рудольфа, и как бы часто он ни менял номер телефона, ей каким-то образом всегда удавалось узнать новый номер. Звонки резко прекратились после того, как к женщине пришли представители Скотленд-Ярда, встревоженные угрозой бомбы, «и напугали ее до полусмерти».

139

Комната очень кстати носила название Голубой из-за голубого ковра и обоев с рисунком «турецкие огурцы». У анимированных фигурок были головы мужских кинозвезд, наложенные на фотографии голых силачей – «как бумажные куклы, которые трахают друг друга». Когда Уоллес как-то утром спустился к завтраку, он увидел вырезку на кухонном шкафчике. «Должно быть, она вылетела из окна и ее подобрала Клер. Она не сказала ни слова. А когда я рассказал об этом Найджелу и Мод, они ответили: «Ни о чем не беспокойся. Клер раньше служила горничной в «Георге V» – она навидалась всякого!» После ужина на Файф-Роуд Уоллес показывал Гослингам законченный фильм на фильмоконтрольном аппарате в проекционном зале, который он взял напрокат, сочтя, что работать над ним дальше слишком «неприятно». Как написал в дневнике Найджел, мультфильм Уоллеса был «оч. оригинальным, в нем чувствовался настоящий стиль, но он был откровенно гомосексуальным порно. Я боюсь, что использование головы Брандо станет настоящим камнем преткновения».

140

Шубу Рудольф называл «отступными»; он получил ее как компенсацию за то, что его не пригласили участвовать в гала-концерте к юбилею Юрока, где вместо него выступали танцоры Большого театра.

141

Па-де-де из «Манон» никогда не исполнялось так взволнованно. Рудольф и Мерл Парк изображали двух ненасытных любовников; они долго целовались уже после того, как прекращалась музыка. Во время кульминации он помогал ей сделать два полных оборота, поднимая ее вверх по диагонали, а затем отпускал, но ловил за секунду до того, как она должна была упасть на сцену. «Мы переигрывали! Но так было нужно, – со смехом вспоминает Парк. – Мы оба крестьяне и оба умеем переигрывать».

142

Симпатичный и типично дерзкий англичанин, в черной куртке, очень дружелюбный, за фиксированную плату в 100 франков с двоих готов на все (фр.).

143

Мальчик потребовал за свои услуги 400 франков, которые Рудольф отказался платить.

144

Импортные товары из магазинов «Интурист» – «все, что угодно, от автомобильных покрышек до конфет» (Армен Бали) – были доступны только иностранцам. Власти, кроме того, запретили передавать родным Рудольфа посылки, которые отправлялись через контору Горлински. Правда, проходили денежные переводы через Barclays Bank (300 фунтов стерлингов Фариде в Уфу и еще 300 – Розе в Ленинград), но государство забирало 40 процентов, а остаток выплачивало в рублях по грабительскому официальному обменному курсу, составлявшему 66 копеек за доллар.

145

Один нью-йоркский агент прислал Рудольфу черновик новой пьесы Теннесси Уильямса «Вот оно (развлечение)», режиссером постановки должен был стать Фрэнк Данлоп. Ему предложили двойную роль шофера, который в первом действии затевает интрижку с графиней, а также командующего революционной армией, который становится любовником графини во втором действии. Уильямс говорил Дэвиду Дэниелу, что создал две части, «чтобы выявить то, что он считал противоречивыми и дополняющими сторонами сексуальной привлекательности Рудольфа». Но, найдя пьесу «слишком туманной и неестественной», Найджел написал Рудольфу, очертив «ПЛЮСЫ (например, хороший автор и режиссер для дебюта); МИНУСЫ (стиль требует великолепной речевой техники…) и ОБЩЕЕ (не представляю, чтобы пьеса шла долго, пользовалась популярностью и приносила прибыль)». В конце концов Рудольф отказался от предложения.

146

Историк искусства Дэвид Скрейз живо вспоминает, как Рудольф пародировал Грэм в гримерке Марго. «Он вышел голым, если не считать пластикового мешка для прачечной, и «говорил и говорил», а Марго его бранила».

147

Рудольф обрадовался, услышав, что, когда Марго попросила танцевать с ней восходящую звезду Фернандо Бухонеса, тот торжественно ответил: «Боюсь, моя мать скажет, что ты слишком стара для меня».

148

Хотя, когда лорд Сноудон, которому поручили фотографировать съемочную площадку, послал одного из своих ассистентов к Рудольфу, чтобы тот одобрил снимки, танцовщик взял один диапозитив и проткнул его насквозь шариковой ручкой, презрительно заметив: «Глаза как задницы у слона».

149

Элуэс в самом деле покончил с собой в сентябре 1975 г.

150

«Буря», действие 1, сцена 2.

151

Рудольф никогда не придавал большого значения культу Энди Уорхола. Хотя в 1972 г. он согласился позировать для журнала «Интервью» и сняться у Роберта Мэпплторпа, его так раздражала бессодержательность вопросов Уорхола, что он прервал беседу. «После этого Энди внезапно сделал снимок «Поляроидом». И еще один. И еще. Руди… потребовал показать результаты. Первый, красивый портрет, он подписал. Второй – тоже. Но третий, крупный план самого знаменитого паха в мире балета, вызвал презрительный смешок. Выругавшись, он швырнул оскорбительный снимок на пол. Энди, которого не так просто было остановить, опустился на колени, чтобы поднять его. Руди, такой же неукротимый, поставил ногу в тапочке прямо на фото. Сообразительный Роберт Мэпплторп нацелил свой «Поляроид» на эту властную ногу. Руди выхватил камеру, вытащил оттуда непроявленную фотографию и смял ее в комок. «Разве тебе не нравится твоя нога?» – осведомился Роберт. «Моя нога – да…» – ответил Руди» (Энди Уорхол. Интервью. Июнь 1972 г.).

152

В августе 1975 г. представители 35 стран, включая Советский Союз, встретились в Хельсинки. Среди вопросов, касавшихся прав человека, которые рассматривались на Хельсинкской конференции, был призыв к большей свободе передвижения, особенно для русских, желавших навестить родственников за границей или воссоединиться с ними.

153

Активисты собирались начать большую кампанию, как во время «дела Пановых». В Нью-Йорке, Лондоне, Вене, Женеве и Париже создали комитеты, в которые входили Беверли Силлс, Эдвард Олби, Пол Тейлор и Фредерик Аштон. В результате удалось собрать более 56 тысяч подписей.

154

Пер. Б. Л. Пастернака.

155

В тогдашних театральных постановках Терри Хэндса (1973), Тревора Нанна и Барри Кайла (1976) также подчеркивалась «потрясающая жестокость» пьесы.

156

Сохранилось едкое письмо Киры Нижинской Рудольфу от 24 августа 1973 г., в котором она выражала надежду, что он или кто-нибудь из его «богатеньких друзей» захочет купить письмо Марии Тальони за 1500 долларов. «Простите меня, – пишет она, – мне нужно как-то выживать… Я тоскую по сыну и внукам… и даже по старушке матери». Кроме того, она предлагала на продажу партитуру Вебера «Призрак розы» и несколько «замечательных фотографий» отца. Подписавшись «ваш друг во Христе Кира Нижинская», она рассказывает Рудольфу о небольшом эскизе, который она скопировала из программы, когда он танцевал в «Сильфиде». «Я храню его в своем молитвеннике».

157

Такое было вполне возможно. Сьюзи Хендл рассказывает, как Баланчин отомстил после того, как Эдвард Виллелла нарушил неписаное правило «Нью-Йорк Сити балета», исполнив номер на бис во время гастролей труппы в России в 1962 г. «Через несколько дней он позвал Эдди в гардеробную на примерку костюма. Эдди довольно невысокого роста, но оказалось, что м-р Б. одел его во все разные цвета». «Хорошо, – сказал Баланчин, злорадно улыбаясь. – Знаешь, теперь похоже, будто ты танцуешь на коленях».

158

Книга «Балерины Баланчина: разговоры с музами» написана Робертом Трейси в сотрудничестве с Шерон Делано и вышла в 1983 г. в издательстве Linden Press/Simon & Schuster.

159

Желая еще больше капитализировать выигрыш в налогах, Рудольф 8 октября 1975 г. подал князю Монако Ренье просьбу предоставить ему монакское гражданство. Ему посоветовали написать «как можно сентиментальнее», упомянув уже принадлежащую ему квартиру в Монте-Карло и подчеркнув то, что он хочет жить «в стране, которая славится своим отношением к искусству» и продолжит великую традицию, начатую Дягилевым и продолженную полковником де Базилем (В. В. Воскресенским) и маркизом де Куэвасом. 27 октября пришел ответ от самого князя; он положительно отнессся к просьбе Рудольфа и разрешил ему подать соответствующее заявление.

160

Судя по записи в дневнике Хобхауса от 5 октября 1809 г., «Педерастия… тайно распространена у греков, но открыто совершается у турок».

161

Это подтверждает история с выходом книги Моники ван Вурен «Ночное святилище» (в США книга вышла в 1981 г., в Великобритании – в 1987 г.), главный герой которой списан с Рудольфа. Даже мотив бегства Владимира Володина тот же самый – попытка обмана в аэропорту, что танцовщик должен вернуться якобы для того, чтобы выступить в Кремле. Но если пятнадцать лет назад Рудольфа могла лишь позабавить дерзость Моники, в его тогдашнем состоянии духа он расценил книгу как очередное предательство, особенно потому, что актриса призналась: она получила за роман «шестизначный аванс». «Не хочу быть бедной» (Women’s Wear Daily, 22 октября 1981). В дальнейшем он отказывался от общения с ней.

162

Поскольку все три произведения датируются 1917–1918 гг., Декстер использовал тему Первой мировой войны, чтобы связать их.

163

Позже Рудольф воспользовался возможностью заново поставить «Манфреда». Весной 1981 г. он обратился к Патрише Нири, бывшей танцовщице «Нью-Йорк Сити балета», которая была тогда директором «Цюрихского балета» – «Европейской компании Джорджа Баланчина». «Почему бы вашей труппе не сделать «Манфреда»?» – настаивал Рудольф, но Нири, помня историю, колебалась. «М-р Б. в самом деле не хотел, чтобы мы этим занимались. Нам пришлось бы выдержать настоящий бой, а потом он снял бы свое имя» (Ballet News, май 1983 г.). В конце она решила, что игра стоит свеч; «Цюрихскому балету» никогда не удавалось поехать на гастроли в Америку («В Метрополитен больше не хотели, чтобы Рудольф возил с собой второразрядные труппы» [Найджел Гослинг, запись в дневнике от 13 октября 1981 г.]), и «Манфред», как казалось Нири, мог стать пропуском, в котором они так нуждались.

Чувствуя, что нужно прояснить балет, Рудольф предварял каждую сцену цитатой из Байрона, которую должны были читать вслух, а костюмы он поручил Нико Георгиадису, чтобы легче было отличать одного персонажа от другого. В конце концов, хотя между двумя версиями не было существенной разницы, Рудольф решил, что стоит заняться цюрихским «Манфредом». Притом, что 80 процентов танцоров труппы учились у Баланчина, труппа сумела придать его хореографии удовлетворительную гладкость и скорость в духе «НЙСБ» – что, во всяком случае, стало утешением за неудачу с Фестивалем Чайковского. Осталось добиться одобрения Баланчина. В ожидании декабря, когда он должен был приехать в Швейцарию, Пат Нири твердо сказала Баланчину, что балет вошел в репертуар труппы. Не видя другого выхода и находясь в благосклонном настроении, Баланчин признал, что Патриша Нири прекрасно поработала, и даже нехотя одобрил постановку: «Неплохо, но слишком много элементов» (Ballet News, май 1983 г.).

164

Рудольфу очень нравился культовый триллер Джеймса Тобэка 1978 г. «Пальцы», фильм, который вдохновил Жака Одиара на блестящий ремейк 2005 г. «Мое сердце биться перестало». Главный герой «Пальцев», которого играет Харви Кейтель, городской партизан и талантливый концертирующий пианист, одержимый Бахом, был еще одним примером мужчины, который постоянно мечется между противоборствующими сторонами характера. Герой «На виду», музыкант с короткостволом, казался почти таким же. Тобэк предложил Рудольфу роль виолончелиста, вовлеченного в международную террористическую ячейку. Так как Кейтель играл злодея, а девушку из Висконсина, ставшую топ-моделью, играла Настасья Кински, главные роли отдали профессиональным актерам, и таким же подходящим было назначение оператором Анри Декаэ, работавшего с Трюффо. Главной трудностью оказались диалоги. Рудольф уверял, что Тобэк сочинял для него реплики по утрам, пока добирался на такси до съемочной площадки. В результате его слова казались такими напыщенными и претенциозными, что зрители взрывались от хохота всякий раз, как он открывал рот. Он умолял «маэстро», как он называл Декаэ, снимать его так, чтобы он выглядел молодым и красивым, но на экране доминирует 22-летняя Кински, практически затмившая своего партнера среднего возраста. «Рудольф не видел фильма ни разу и не собирается, – сказала Мод Уоллесу. – Он всегда говорил это, даже когда снимался».

165

В середине 1980-х гг., когда в труппу вернулась Антуанетт Сибли, начав славное «бабье лето» в завершение своей карьеры, именно Рудольф настоял, чтобы она танцевала «Баядерку», чтобы вернуть ей уверенность в себе. «Он сказал: «Если сумеешь это сделать, ты сможешь все». Но надо было обладать истинной верой, чтобы поручить мне такую партию в 45 лет – вернуть мне то, что он впервые дал мне много лет назад. Это был поступок друга. Друга-артиста».

166

Непоколебимая Мюриэль Монкхаус, волонтер Красного Креста, приехала в Англию, чтобы стать подружкой невесты Мод, да так и осталась, став своего рода компаньонкой-жиличкой. Рудольф любил ее, потому что она всегда записывала на видео фильмы и программы, которые, по ее мнению, должны были его заинтересовать.

167

Роберт Трейси считает, что ярость Рудольфа была вызвана тем, что Дзеффирелли предпочел снять в фильме «Травиата» не его, а Васильева, что, впрочем, сам Дзеффирелли пылко отрицает.

168

Желая сохранить связь с миром балета, Франк открыл предприятие по пошиву балетных туфель. В наши дни это компания «Санша» по производству балетных аксессуаров, завоевавшая всемирный успех.

169

Когда директором стал Роберт Денверс, Рудольф посоветовал ему первые несколько лет не ставить никого, кроме Петипа, Бурнонвиля и Баланчина, добавив: «Если они сделают это, они готовы ко всему. Такой должна быть твоя программа, и только потом можешь приступать к модерну».

170

Иветт Шовире, муза Лифаря, создавала роли более чем в двенадцати его произведениях. Клод Бесси, директор школы Парижской оперы, продолжал считать Лифаря «моим наставником, моим духовным отцом», а Клер Мотт принадлежала к числу его «обожательниц».

171

Это «вечернее происшествие» произошло после гастролей «Национального балета Марселя» в Метрополитен в июле 1983 г. Рудольф, который был приглашенной звездой вместе с Натальей Макаровой, приехал в последнюю минуту, не оставив себе достаточно времени для того, чтобы выучить роль Квазимодо. Сам спектакль оказался плачевным – «Рудольф импровизировал», говорит Рене Сирвен, подразумевая, что танцовщик издевался над ролью. «Он не любил, когда его уродовали». Усугубив оскорбление, Рудольф затем отказался вывести Пети на сцену на поклон. («На самом деле об этом забыла Наташа, – говорит Джейн Херманн. – Но Ролан во всем обвинил Рудольфа. Он сказал, что Рудольф изгибался в поклонах, что было совершенно неверно».) После спектакля, на приеме у Херманн, Рудольф, сидевший рядом с Мартой Грэм, громко окликнул Пети, приказав ему подойти и поздороваться с ней. «Обозленный и надутый» Пети отказался. «Наконец Рудольф встает. Он говорит: «Мать твою, иди сюда, или…» – и Ролан отвечает: «Раз ты так говоришь со мной, я забираю все свои балеты из Парижской оперы».

172

Что ново, то мило (фр.).

173

В 1929 г., вскоре после того, как Баланчина выбрали балетмейстером Парижской оперы, он заболел пневмонией, и возглавить труппу попросили Лифаря. «Когда он вернулся, дверь оказалась закрыта, – сказал Рудольф. – Его не хотели пускать». В 1947 г. Баланчина приглашали туда балетмейстером; он бы задержался в Париже, если бы мог делить время между Парижем и Нью-Йорком. Но, по мнению Бернара Тапера, «Баланчин очутился в центре интриги, сплетения многочисленных заговоров. Приверженцы Лифаря не теряли бдительности».

174

La vie est une maladie sexuellement transmissible constamment mortelle («Жизнь – болезнь, которая передается половым путем и оканчивается смертью») (Paris: Editions Stock, 1999).

175

Показанная в одной программе с «Миражами» Лифаря, «Буря» была прохладно принята французами; она вызвала шумную враждебную реакцию со стороны части зрителей, а критики сочли ее напыщенной и претенциозной. По сравнению с «Бурей», писал один критик, балет Лифаря 40-летней давности кажется подлинно современным произведением. Джон Персивал искренне удивлялся: почему зрители, которые отвергли балет Нуреева, с такой теплотой принимают устаревшие, «монументально глупые» «Миражи»?

176

Гаргуйадами, ронд-де-жамбами, пти батманами на полупальцах (фр.).

177

Когда Платель танцевала «Лебединое озеро» с «Королевским балетом», она хотела исполнить па-де-де Бурмейстера, но Рудольф настоял, чтобы Мерл Парк научила ее английской версии (Николая Сергеева). «Он сказал, тебе нужно только учиться – учиться, учиться, учиться. А когда станешь старше, будешь выбирать».

178

Директриса невзлюбила Рудольфа с их первой встречи в 1961 г. Когда они ужинали у нее дома с Клер Мотт и Пьером Лакоттом, ее разозлила его самоуверенность, что позже усугубилось тем, что одним из премьеров труппы де Куэваса, которого совершенно затмил Рудольф, был ее будущий муж Сергей Головин. «За одну ночь он как будто устарел», – говорит Роберт Денверс.

179

Когда Руди решил вернуться в Париж, Рудольф по-медвежьи обнял его в знак благодарности, и премьера «Ничейной земли» состоялась 16 апреля 1984 г.

180

Рудольф подозревал, что за подобными отзывами стоит Лифарь, который не имел успеха ни в Англии, ни в Америке. «Все французские балетные критики были его большими друзьями».

181

Александер Грант был у Аштона, когда Рудольф пришел к нему, чтобы спросить, можно ли ему поставить «Тщетную предосторожность». Фредди ничего не ответил, и Рудольф принял его молчание за знак согласия. Он объявил об этом в прессе, Фредди узнал и страшно разозлился. Он запретил Рудольфу ставить «Тщетную предосторожность», и Рудольфу пришлось взять другую версию (Джозефа Ладзини).

182

2 Рудольф должен был танцевать партию Будды в «Игре теней», но, видимо, из-за дурных предчувствий Тюдора замысел не осуществился. «Бог знает, что они собираются сделать с «Игрой теней» и безмятежным спокойствием Будды, если его будет исполнять Рудольф со своим искаженным лицом, – сказал хореограф Мод. – И вот, раз во Франции мной всегда пренебрегали, намного хуже уже не будет».

183

Старый мошенник (фр.).

184

В апреле 1986 г. Роза согласилась принять французское гражданство – это было первым шагом к согласию на развод.

185

Через три месяца на сцене Метрополитен-оперы в Нью-Йорке Рудольф торжественно объявил, что повышает Легри в звезды. Однако Эрик Вю-Ан, которого так и не повысили из вторых солистов, решил уйти.

186

В числе других замечаний, какие он выдвигает в письме в свою защиту, Рудольф пишет: «Ролан Пети притворяется, что забрал свои балеты из репертуара Оперы, потому что «я его оскорбил». На самом деле Пети изъял свои балеты после ссоры с Бернаром Лефортом в 1981 или 1982 г. – меня тогда там еще не было… [И] как можно верить, что я «ненавижу» танцовщика Эрика Вю-Ана, когда я сам повысил его, послав его в Венскую оперу танцевать «Дон К.»?»

187

Исключением был «Хрустальный дворец», шедевр в четырех элементах на музыку Бизе («Симфония до мажор» – теперь балет называется именно так), который Баланчин создал для Парижской оперы в июле 1947 г. Включив его в программу нью-йоркских гастролей, Рудольф добился оваций публики.

188

Позже в интервью он отвечал не так уклончиво: «По-моему, не только России, но и всему миру повезло в том, что лидером этой страны стал Горбачев. По-моему, он заслуживает Нобелевской премии или чего-нибудь в этом роде» (Интервью нидерландскому телевидению). А Линн Барбер Рудольф сказал: «К сожалению, он [Горбачев] не всегда был последовательным, но это была большая веха. Русские не готовы, они совершенно не образованны, они не умеют думать сами».

189

И не только для Рудольфа. Ростропович, которому Луиджи сказал, что Рудольф едет в Уфу, не мог в это поверить. «Не может быть! – повторял он. – Нет, нет! Не может быть!» (Диана Солуэй. Нуреев).

190

Теперь там балетное училище имени Рудольфа Нуреева.

191

Властям понадобилось 18 дней для того, чтобы признать аварию на Чернобыльской АЭС в апреле 1986 г., и даже после признания размер аварии значительно преуменьшался.

192

Желая покончить с прошлыми обидами, Рудольф с порога спросил Кирстейна: «За что вы так меня ненавидели?» «Прошло столько лет, но Рудольфу казалось, что ему нужно об этом узнать», – говорит Роберт Трейси, который помнит, как Кирстейн, не ответив, вдруг встал и ушел. Больше они с Рудольфом никогда не виделись.

193

«Золотой петушок» и другие сказки» А. С. Пушкина с иллюстрациями Бориса Зворыкина (Нью-Йорк, Doubleday, 1989).

194

Программа, которую вел Джеймс Ливайн, включала новый балет Уильяма Форсайта In the middle somewhat elevated и «Песни странствующего подмастерья», где партию сопрано исполняла Джесси Норман.

195

Евдокимова стала любимой партнершей Рудольфа на поздних стадиях его карьеры. Заслужившая его высокую оценку благодаря своей гибкости (ее многосторонняя подготовка сочетала в себе стили «Королевского балета», Бурнонвиля и Вагановой), Евдокимова, как и Нуреев, умела приспособиться к требованиям многочисленных трупп и самому разному репертуару, от Петипа до Глена Тетли.

196

Выбрав ее своей партнершей в «Жизели» – на спектакле в январе 1988 г. в честь его 50-летия.

197

На самом деле «старая туфля».

198

Приглашенная во Флоренцию французскими друзьями из дипломатических кругов, Алла впервые за двадцать восемь лет встретилась с Рудольфом. Они часто виделись, и перед отъездом Рудольф попросил ее поехать с ним в Париж. Балерина, которая давно сошла со сцены, переживала трудные времена (билет в Европу стал подарком от Макаровой), и Рудольф решил помочь, предложив ей работу в Опере. «Мы можем отпраздновать годовщину 16 июня и твой день рождения одновременно. Хочешь?» – «Именно так он и сказал, как будто это пустяк. Простая, чистая человеческая благожелательность». Алла пробыла в Париже недолго – она заранее предупреждала Рудольфа, что она «никуда не годный педагог» – но, не желая отказываться от нее, он попросил Марику взять ее на летний сезон в академию в Монте-Карло. «Этот опыт оказался одной из самых интересных глав в моей жизни. А Рудик ни разу не намекнул, что за всем стоит он».

199

«В городе говорят всякое, – сказала Тамара. – Нуреев купил дворец Людовика XVI и поселился там со своими любовниками, устроил гарем; у него есть личный оператор, который снимает все его романы» (Радик Кудояров, «Легенда о Рудольфе», документальный фильм).

200

Предыдущие десять лет Жаннет владела и руководила «Тоской», легендарным баром по адресу Коламбус, 242, где музыкальный автомат по сей день исполняет арии из опер. Рудольф всегда советовал ей купить его, и в 1980 г., когда прежний владелец отошел от дел, Жаннет убедила его продать ей бар, обещав сохранить все как было. Когда-то любимое заведение поэтов-битников и, выражаясь словами Жаннет, «людей, которые приходили, переливаясь, из оперы», «Тоска», с красными кожаными банкетками и пропитанными никотином стенами, сохранила уникальную атмосферу и колорит, хотя, наверное, при ней там чаще, чем раньше, собирались киношники: среди завсегдатаев можно назвать Джорджа Лукаса, Фрэнсиса Форда Копполу и Шона Пенна, которые стали и друзьями Жаннет.

201

Рудольф, страдавший аэрофобией, едва ли мог выбрать более мучительное для себя место, чем взлетная полоса острова, стиснутая с трех сторон горами и морем – с четвертой. Добравшись до острова, двадцатиместный самолет ныряет вниз, вниз, вниз к воде, выравнивается, а затем совершает головокружительную посадку, пролетая над машинами на горной дороге и со скрипом останавливаясь в нескольких шагах от загорающих на белом песке.

202

С Тадзио у его ног Ашенбах Рудольфа умирает на сцене – исполнение его собственного желания и увековечивание недавних ролей – Марко Спада, Меркуцио, доктор Слоупер и Акакий Акакиевич.

203

Больше не исполнять (фр.).

204

Йогурт немного облегчал боль от кандидоза полости рта, одного из осложнений ВИЧ.

205

Поскольку роль Солора, созданная Петипа для Гердта, состояла в основном из пантомимы и поддержек, Чабукиани добавил собственные вариации. Учитывая этот прецедент, Рудольф, несмотря на неодобрение Сергеева, в 1958 г., когда сам танцевал эту партию, ввел в вариацию Солора манеж двойных ассамбле. В свою полномасштабную редакцию балета для труппы Гранд-опера, по-прежнему считая, что в балете мало возможностей для танцовщиков-мужчин, он добавил новые вариации для друзей Солора.

206

«Поскольку старый художник рисовал только по фотографиям, [Джулс] подумал: «Может быть… может быть», но Бэкон вернул снимок за неделю до своей смерти, сказав: «Получай. Я знаю, что никогда его не нарисую». Однако в архиве художника есть ранние фотографии Рудольфа, которые художник «бэконизировал» мазками и пятнами краски.

207

Собчак укрепил свою репутацию в августе 1991 г., когда выступил против командующего Ленинградским военным округом и почти в одиночку не позволил войскам оккупировать город во время путча. После неудавшегося путча в августе 1991 г. ленинградцы подавляющим большинством проголосовали за то, чтобы вернуть городу прежнее имя – Санкт-Петербург.

208

Во время короткой поездки в Россию в 1987 г. Рудольф пытался через Любу помириться с Григоровичем, который тогда был директором Большого театра, но у него оказалось слишком мало времени. По-прежнему веря, что Григорович может оказаться ему полезным, Рудольф пригласил его на парижскую премьеру «Баядерки».

209

Название взято из песни «Миллион песен о любви потом, вот я сам». Ее исполнял по телевизору некий юноша, который, по мнению ван Данцига, обращал свои грубоватые, отчаянные стихи прямо к умирающей звезде. «Звуки, слова и детская сосредоточенность Рудольфа разрывают меня на части… и я едва могу сдержать чувства».

210

На самом деле иск так и не был подан. Вопрос был решен после смерти Рудольфа.

211

Этот ужасный натюрморт оказался прообразом надгробия, которое три года спустя создал Эцио Фриджерио на могиле Рудольфа. Надгробный памятник, напоминающий о его предках-кочевниках, представляет собой дорожный сундук, покрытый поразительно «живым», в мягких складках, восточным ковром, выполненным из бронзы и стеклянной мозаики в башкирских национальных цветах: бирюзовом и коралловом.

212

Фонд Рудольфа Нуреева (в прошлом Фонд развития балета) был основан в 1975 г. для сбора средств для поощрения и развития балета и танцовщиков и для пересылки денег родственникам Рудольфа в России. Зарегистрированный в Лихтенштейне, с корреспондентским офисом в Соединенном Королевстве, он занимается инвестициями и управляет порученными ему средствами. После смерти Рудольфа ФРН стал выплачивать наследство членам семьи и немногим близким друзьям по его завещанию, а также исполнять другие распоряжения, связанные с увековечением его памяти и его балетного наследия. ФРН поощряет и финансирует обмены танцовщиками и хореографами между Россией и Европой; назначает ежегодные стипендии имени Рудольфа главным балетным школам в европейских городах, с которыми он тесно сотрудничал. Чаще всего стипендии назначаются выходцам из России и стран Восточной Европы. Украинской звезде «Королевского балета» Ивану Путрову Фонд помогал начиная с 1996 г., а будущей украинской звезде Сергею Полунину, получившему множество наград студенту школы «Королевского балета», который сейчас принят в труппу, получал поддержку Фонда с 2003 г. Вдобавок ФРН помогает финансировать Международную ассоциацию балетной медицины и науки и руководит медицинским веб-сайтом, учрежденным и возглавляемым Мишелем Канеси. Сайт предназначен для танцовщиков и врачей и связан с основным сайтом Нуреева, организованным Катей Горчаковой. ФРН выдает лицензии на спектакли Рудольфа и продвигает экранизации и выставки. Фонд собрал обширный архив фотографий, писем и документов Нуреева в своем офисе в Бате (студенты балетных школ могут попасть туда по предварительной записи).

После своего создания в 1992 г. Балетный фонд имени Рудольфа Нуреева (БФРН) внес более 4 миллионов долларов на стипендии для развития балета в Соединенных Штатах (в 2006 г. Фонд получил награду Career Transitions for Dancers’ за выдающийся вклад в балет). Фонд назначает много стипендий, особенно в сотрудничестве со Школой американского балета, которая с 1994 г. выделила стипендии БФРН 31 перспективным танцовщикам за успехи в учебе. Фонд помогает различным американским балетным труппам восстанавливать произведения, связанные с Рудольфом: «Павану Мавра» Хосе Лимона; «Послеполуденный отдых фавна», который возродила труппа «Джеффри балет»; новую постановку «Раймонды», осуществленную «Балетом Сан-Франциско»; целый сезон представления «Ореола» балетной труппы Пола Тейлора. В 1997 г. «Корсар», который ранее не показывали в Соединенных Штатах, был поставлен «Бостонским балетом» при поддержке БФРН; спектакль снят компанией WNET также при основной поддержке БФРН. Теперь он входит в постоянный репертуар «Американского театра балета». БФРН помогал финансировать и продавать английские издания двух книг, которые проливают свет на ленинградский период жизни Рудольфа: «Три года на Кировской сцене» и разбор уроков Пушкина, проведенный Геннадием Альбертом «Александр Пушкин: маэстро, учитель танцев». В 2004 г. БФРН спонсировал выставку в Центре Линкольна, организованную в честь Марго Фонтейн, и предоставил средства для завершения фильма, снимаемого международной группой «Русский балет».

Content

Джули Кавана
Рудольф Нуреев. Жизнь

Глава 1 Заблудшая душа

Глава 2 «Совсем как в голливудском фильме»

Глава 3 Ксения и Мения

Глава 4 Братья по крови

Глава 5 Ровно шесть шагов

Глава 6 Схватить удачу за хвост

Глава 7 «Джаз. Лондон»

Глава 8 Божественное явление

Глава 9 Битник и принц

Глава 10 Заклинательница лошадей

Глава 11 Святой и грешник, Восток и Запад

Глава 12 Дикая тварь

Глава 13 Время ломать стены

Глава 14 Камера спереди, камера сбоку

Глава 15 Новичок в городе

Глава 16 Это порожденье тьмы

Глава 17 Пигмалион Дягилев

Глава 18 Танцы с дьяволом

Глава 19 Круг замкнулся

Глава 20 «Что заставляет жить»

Благодарность

Примечания по источникам

Библиография

Примечания