Преодоление

Часть первая

ДОМ ДЯДИ СТЕПАНА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Село, где началась жизнь Николая Сергеевича Костромичева, стоит на берегу продолговатого озера с заводями, заросшими камышом. Особого названия озеро не имеет. Если кто из заезжих спрашивает, что за озеро, ему говорят: «Озеро и озеро!» И поясняют: «На картах вроде бы значится — Озеро́!»

В озеро впадает речка Озеровка.

По берегу ее и раскинулось село — Озерковка.

Будто бы на месте нынешнего села сперва ютился хуторок. Потом возникла деревенька, которая незаметно переросла в село. Но и за селом осталось хуторское название.

Речка Озеровка выходит из густых лесов с болотинами и низинными лугами. Отчего в ней и летом держится полая вода. Поэтому в селе исстари в ходу лодки, делать которые наловчились многие.

Озерковцы были еще большими мастерами гнуть полозья, мастерить сани и легкие возки. Зимой на санях, как весной, летом и осенью на лодках, открывалась дорога в любой уголок здешних низин и топей. В зимнюю пору, по масленицам, в селе устраивались веселые санные катания. Готовились к ним с осени и ждали как самого желанного праздника. На эти катания съезжались из всех окрестных сел и деревень. Такой съезд гостей объяснялся еще и тем, что мимо озера через село по узкой гряде проходил большак, соединявший некогда два тракта, а потом железную и шоссейную дороги. И кто бы куда ни ехал из лесных селений, выезжал непременно на Озерковку.

Село расстраивалось. Дома ставились фасадом друг к другу, окна в окна. Посреди села через Озеровку перекидывался проезжий мост. Налаживались еще пешеходные лавы, но их сносило в половодье и они не всегда восстанавливались.

Первым от озера, на небольшом мыске в устье реки, стоял дом Григорьевых. Это было тихое и уютное место в тупичке. Григорьевым завидовали. А хозяин дома, Степан Васильевич, отвечал завистникам, что тут предок их, Григорий, давший фамилию роду, первым из всех хутором поселился. Ему не с кем было ни спорить, ни рядиться. Не поселись он, не было бы и теперешнего села.

Наверное, Григорьевы и до Степана Васильевича, кому выпадала доля владеть усадьбой на мыске, так думали. Но Николка Костромичев слышал и запомнил слова дяди Степана.

Место на мыске было не только красивое, но и для хозяйства удобное. Все под рукой. Рыба у дома ловилась. Лес в любом месте руби — водой сплавить его к дому пара пустяков. И зимой от мыска по льду во все стороны прямые дороги.

На веку нынешних озерковских стариков дом Григорьевых дважды перестраивался: отец Степана, Василий Савельевич, после революции отгрохал обширную хоромину, чтобы себе и скотине было просторно под одной крышей. Двух сыновей женил и отделил. Остался с младшим, Степаном, в котором приметил прилежание к земле и домовитость. Женил и его и ждал внуков. Появились внуки, но жизнь круто изменилась. В селе образовался колхоз. И сразу большой дом стал неуютен для человеческого жилья без большого хозяйства со скотиной. Степан, набрав уже силу, порывался было дом перестроить. Но старик рьяно воспротивился. Сказал сыну вгорячах, что проку теперь не будет в деревенской жизни. Все стало не твое. И ты сам не свой, а казенный, раз собственной полосы в общем поле у тебя нет. Иди и гни спину на неизвестно чьей земле, голодранцам на радость. А они тебе и спасибо не скажут. Так что лучше в город податься, как умные люди делают. А дом и таким свой век доживет.

Старшие братья Степана так и поступили — уехали в город. А Степана в город не потянуло. Побывал у братьев, погостил и вернулся. Сказал Дарье, своей жене, о городской жизни:

— Живут, как в склепе, в тесных каморах. Может, с деньжонками у них и посвободне, но прок-то один. И мы не голодаем. Обуты, одеты. Это все наживное. Но чтобы вот озеро да река рядом и поля, которые я пашу, — приволья такого не заработаешь и ни за какие деньги не купишь. Что ни говори, а все тут мое… На картине не увидишь такого веселья для души и глаза. Нет уж, не житье мне там. Хлебороб я. Да и семья у нас. Куда с такой обузой двинешься. Ребят вон четверо. И старики хворые…

Починил Степан Васильевич крыльцо, подкрепил лагами углы отцовского дома и остался в Озерковке. Схоронил стариков, занемогших как-то разом от перемены жизни, и решился по-своему строиться. Утеплил большой кладовой сарай, сложил в нем печку и переселился на время с семьей в этот сарай. С двумя плотниками раскатал стены старого дома, срубленного из выстоявшегося елового леса, вывел под новый дом фундамент из камней, которых было вдоволь по берегу озера, и начал возводить стены.

План своего дома у Степана Васильевича был простой: поставить два пятистенка, между ними — теплая прихожая, вроде сеней, и кухня с русской печкой и легкой плитой. Из сеней во все комнаты двери. Подполье чистое, невысокое, чтобы уж ни овец, ни телят под полом не держать.

Своим планом Степан Васильевич поделился с архитектором, приезжавшим на лето в Озерковку. Архитектор план одобрил. Посоветовал фундамент сделать понадежней под углами.

— Иначе дом неровно осядет, — предупредил он, — перекосится.

Но это и сам Степан Васильевич знал не хуже архитектора.

Еще сказал архитектор об окнах и дверях, высоте потолков. Тут же взял лист бумаги и нарисовал черным жирным карандашом весь дом, как он будет выглядеть построенным. Приладил веранду с юго-западной стороны и летние комнаты под самым коньком крыши.

— Построй вот так, — сказал архитектор, подзадоривая Степана Васильевича. — Летом приеду к тебе пожить в верхних комнатах. Мест красивее не видывал, да и все тут родное душе…

Это было в тридцать седьмом году. Старшему сыну, Алешке, подходила пора служить в армии. Николка был моложе Алешки. Степан и хотел с ними вместе сделать основное. И младший сын, и дочка подсобят. От учебы сыновей не отрывал. Но для навыков, как он говорил, приучал к осмысленному делу. Больше всего Степану Васильевичу хотелось зародить у сыновей стремление с малых лет «руки к жизни приучать». Если в руках появится «трудовой зуд» — они и голову заставят работать. А важнее дома — что тут может быть? Когда ты построил дом, хорошее жилье, рассуждал он, тебе и другое захочется сделать. И хлеб в поле вырастить, город выстроить, А это уже не для себя одного.

Чего Степан Васильевич хотел и чего добивался от своих сыновей — это Николка осознал потом, когда сам многое перевидал. Он жил у дяди Степана за сына. Поначалу не знал, что не родной. Наравне со всеми работал, учился, строил заветный дом, не гадая, что будет у него с этим домом связано.

Отправляя старшего сына Алексея в армию, Степан Васильевич наказывал ему:

— Ну вот, Алеша, за то, что мучил работой, не обижайся. Честный труд на земле не пропадает. Ум человеку от него. Жизнь только трудом и украшается. Другого нет. Образование у тебя десять классов. Это для тебя главное. Но вы с Николкой стали еще богаче, оттого что не лоботрясничали. Вот дом отстроили. Для всех для вас это. И другим в пример. Не корысть иметь, а радость от сделанного — вот что тут. Никола следом на службу пойдет. Возвратитесь — живите. Тесно кому будет — руки у нас есть… Главное, чтобы согласие между собой оставалось.

2

Степан Васильевич работал в колхозе на разных машинах: конной косилке, жнейке, конных граблях, сеялке, на молотилке. Зимой в кузнице чинил эти машины. В МТС, на трактор, не хотел идти, хотя трактор и считал главной силой в крестьянстве. Но работа в МТС, как объяснял он, поденная. Каждый раз не на своем поле, то в одном колхозе, то в другом. А это не по нем. Крестьянин должен быть на своей ниве от пахоты и до жатвы.

Дом он строил с сыновьями урывками, вечерами, в ненастья и когда выпадали свободные дни зимой и осенью. Переселились в него через год, весной. Жили в наперво отделанной солнечной половине со стороны озера. Называли эту половину веселой: и вода, и небо, и зелень в окнах. Еще через год отстроили и вторую половину. Незаконченными остались только летние комнаты под крышей.

Озерковские мужики, дивясь усердию Степана, говорили, что окна в его доме больно высоки. А до потолка даже Ване Покладову, самому высокому мужику в селе, рукой не достать. В холода из таких палат все тепло враз выдует озерный ветер. А чтобы натопить — не одну печку надо. Дрова устанешь возить…

Приезжали к Степану братья на лето. Пили чай на веранде, шутили, что перед колхозами не то что самого Степана, а и всю бы родню до третьего колена за его буржуйскую постройку как пить дать раскулачили бы и на Соловки сослали. Вот на прежнюю отцову хлевину и то разные там активисты косились. Не такой, вишь, дом, как у них у самих… Будь старик жив, уж порадовался бы. Любил он просторное жилье. И к колхозу было стал привыкать. Упрекал сыновей в письмах: «Поторопились, ребята, уехать».

Видно было, что братья по-хорошему завидовали Степану. И не тому, пожалуй, что Степан новый дом построил, а что он у земли остался и владеет озером, рекой и всем вокруг. Но сами они возвращаться к земле уже не хотели. Оба работали на больших заводах. Скучали по полям, по озеру. Но изменять рабочему классу, как они говорили, не было резона.

Окончив десятилетку, Николка, совсем неожиданно, решил поступить в военное училище. Дядя Степан не похвалял, но и не удерживал. И Николка подал заявление. В училище его приняли, и он летом тридцать девятого года уехал в Ленинград. Степан Васильевич устроил ему проводы, как и Алексею. И слова напутные сказал за столом.

— Видать, ты, Никола, совсем отрываешься от земли, — с горечью вроде бы попенял ему. — Армия от человека всей жизни требует. И ей, как и земле, тоже нужны хорошие люди. Но ты знай, если что… тут и твой дом. Твой труд в него вложен, и твоя в нем доля. Отцу твоему, Сергею, от чистого сердца я слово дал быть тебе отцом, — повторял он уже говоренное Николке. — Вместе с ним гражданскую ломали. Но мне-то потрафила судьба, а ему нет. Он-то, как и ты вот, военным хотел быть.

А перед самым отъездом Николки в Ленинград Степан Васильевич, будто чуя роковое, уединился с ним и все вновь пересказал ему об отце, умершем от тяжелых ран, когда Николке не исполнилось еще и четырех лет.

3

Матери своей Николка совсем не помнил. Она умерла от тифа. И он остался с отцом. Но и при жизни отца больше находился в доме у дяди Степана и тети Даши, так и не заметив, что случились какие-то перемены. Долго не догадывался, что не родной им. Сказал ему об этом чужой человек.

Николка шел из школы. У реки догнал его парень. Одеждой не отличался от своих озерковских парней, но Николка его не знал и поглядел искоса: «Зачем подошел?» А тот ласково, вкрадчиво спросил мальчика:

— Ты чей будешь-то?

— Коля Григорьев, — ответил Николка, как говорил в школе.

Парень взял его за плечо, остановил, повернул лицом к себе. Снял с левой руки рукавицу и резко, будто ударом, приподнял Николкин подбородок. Тут же склонился к его уху и сказал, что он не Коля Григорьев, а приемыш…

Николка был сбит с толку. Ласковая речь парня не вязалась со смыслом злых слов о каком-то другом Николкином отце, красном комиссаре. Ошеломленный, Николка слушал непонимающе. Но вот ненависть парня дошла до сознания мальчонки… Николка забился в руках парня, пытаясь вырваться, закричал: «Ты колдун, колдун злой. В тебе нечистая сила сидит, как в Аниске… Колдун, уходи, уходи», — повторял он с детской яростью.

Из глаз брызнули слезы обиды, и он еще пуще, на всю улицу, закричал негодующе:

— Врешь, врешь, я Григорьев… Я все папе расскажу, я тебя запомню…

Парень схватил Николку за шею, оцарапав ногтями горло. Николка сразу не почувствовал боли, вырывался, продолжал кричать. Парень заозирался и поспешно ушел тропкой за реку.

Николка остался стоять на дороге. Тихо заплакал. Тут же вспомнилось, теперь уже с обидой, как мальчишки в ссоре обзывали его ни с того ни с сего сироткой, стараясь этим побольнее задеть. Мальчишкам он не поддавался, и они перестали дразнить. Но и взрослые часто при виде его заводили между собой разговор о сиротах. То, что эти разговоры могли быть о нем, — у него и мысли не возникало. А тут вдруг подумалось, что, может, и о нем. А позавчера к ним приходила Аниска, беззубая старуха. Поговорила с матерью и отцом, тайком погладила Николку по голове. Погладила вроде бы ласково, с жалостью. И сказала зачем-то: «Батьку-то с маткой слушайся, уважай». Будто он не слушался, не уважал. Потом каким-то странным взглядом поглядела на него и ушла.

Старуху Аниску в селе считали колдуньей. Так и звали — Аниска-колдунья. Только ни отец, ни мать не верили в ее колдовство. Аниска была им какой-то дальней родственницей, потому и заходила часто. Пила со всеми чай. Но они, ребятишки, все равно ее боялись. Особенно Юлька, самая младшая. Юлька и с Николкой делилась своими страхами, говорила, что Аниска похожа на бабу-ягу. «За милую душу может маленьких украсть…» — шептала Юлька тайно Николке.

Под впечатлением страхов Николка и крикнул чужому парню, что он колдун. Может, только превратился в молодого, мерещилось Николке, потому и говорит как Аниска-колдунья…

Но в душу уже что-то и другое запало. Постояв на дороге, сам не зная зачем, он побежал в обратную сторону от своего дома. Опомнился, когда оказался за околицей. Вернулся.

Шел домой и вроде бы уже не домой. Плелся медленно, неся неразрешимое для себя сомнение.

Дома молча прятался. На другой день вместо школы ушел через озеро в лес, «чтобы там замерзнуть». Прибежал домой Алексей:

— Папка, Колька пропал. В школе не был.

Его нашли в лесу сидевшим под сосной. Женщины, полоскавшие в проруби белье, видели, как мальчонка со школьной сумкой прошел по льду в лес. Дядя Степан побежал по следу.

Дома Николку растерли, сбегали к той же Аниске-колдунье за травами, отогрели горячим питьем. Уложили на печку. К нему тихонько забралась Юлька. Прижалась, обхватила его шею ручонками. Зашептала, чтобы было тайно:

— Братик мой миленький, не уходи больше в дремучий лес замерзать. Я сразу умру, как ты замерзнешь. И мама наша умрет, и папа. Только Алешка и Сережка не умрут. Они не жалеют тебя так. А я тебя жалею, ты мой хороший братик.

— А я встретил колдуна, — сказал тоже тайно-претайно Николка Юльке. — Злого очень. Злей нашей Аниски-колдуньи. Он меня хотел околдовать, но я закричал. От колдунов надо криком спасаться. Если сразу не закричишь, потом станешь кликушей, как околдованная невеста Манька.

Юлия сжалась в страхе. Своим детским сердечком почувствовала Николкино горе. Понимала уже, что случилась с ним какая-то страшная беда и в этой беде надо его жалеть. Ей тогда было шесть лет, а ему почти девять.

Этот детский шепот Юлии, жалость ее к нему так на всю жизнь и запали в душу Николке.

4

Наутро, когда опасность простуды миновала и Николка поотошел, стал разговорчивее, тетя Даша выпытала у него, что же с ним случилось.

— Ничего, сынок, — успокаивал, узнав обо всем, дядя Степан. — О твоем отце и твоей матери мы с мамой и не думали ничего от тебя скрывать. Ждали только, что вот подрастешь, повзрослеешь… Но злодей нас опередил. А раз так вышло, то, видно, настала уж пора. Что тут ждать… Кто-то из наших с твоим отцом врагов мстит вот и тебе. Тут дело понятное. И впредь надо опасаться такого…

И дядя Степан рассказал Николке об отце и матери. Рассказал самое важное. Как их звали: мать — Софьей Максимовной, а отца — Сергеем Митрофановичем. Когда они умерли, и что наказывали ему, сыну, что на память оставили. Пошел и достал из сундука шкатулку, в которой лежали отцовские золотые фамильные часы, материны золотое кольцо и серьги и две фотографии: на одной — красноармеец в длинной шинели и островерхом шлеме, а на другой — молодая женщина с длинной косой. О женщине Николка подумал, что это тетя Даша. Очень похожа. Но дядя Степан сказал, что мать Николки…

Узнал Николка, как отец и дядя Степан бок о бок воевали против беляков. Взяли в плен, уже под конец войны, ихнего генерала, сына помещика, жившего не так далеко от Озерковки. Отец Николки был трижды ранен в боях. От ран молодым и умер. После отца остались еще Николке шинель и буденовка. Те самые, в которых отец на фотографии.

Николка к часам, кольцу и серьгам не прикоснулся. Они так и остались лежать на черном бархатном лоскуте. А карточки отца и матери взял в руки, держал перед собой. Долго смотрел на них, не решаясь ни о чем спрашивать. Посмотрев, передал дяде Степану, чтобы все спрятал.

Дядя Степан унес шкатулку, положил ее в сундук и достал шинель и буденовку. Николка пощупал шинель, погладил ворс ладонью, а буденовку примерил.

— Ничего, сынок, подрастешь, — утешал Николку дядя Степан. — Отец-то чуть повыше меня ростом был. И ты вытянешься. Не увидишь и сам как. — И сказал Николке: — Хочешь, повесь их у себя над кроватью.

Но Николка попросил шинель и буденовку тоже спрятать в сундук. «Когда уж вырасту», — проговорил он с серьезностью взрослого.

— Ну вот, Никола, теперь ты и знаешь все и об отце, и о матери, — сказал дядя Степан в завершение их разговора. — Сейчас ты еще школьник и тебе нужны и отец и мать. Знай, я, товарищ верный твоего отца, теперь твой отец. А тетя Даша, тетка твоя родная, сестра твоей матери, — твоя мать…

И Николка продолжал называть дядю Степана, как и называл, папой, а тетю Дашу — мамой. Какой-то другой любовью, большой и уже недетской, полюбил их обоих.

Перед отъездом в Ленинград в военное училище Николка попросил дядю Степана рассказать еще раз об отце. И дядя Степан рассказал. Рассказывал больше о гражданской войне, о боях, как о главном в жизни отца.

— Мне тоже мой отец сказывал иногда о нашем григорьевском роде, — как бы вспомнил о чем-то важном дядя Степан. — Тогда сразу-то думалось, что и не к чему знать это. Не князья ведь, не бароны какие. А сейчас и послушал бы, да вот некого. А род — как на это ни гляди — он история. Маленькая, но история. Народная она. Каждый и добавляет свое…

Эти слова дяди Степана захватил Николка цепкой юношеской памятью.

Вскоре после отъезда его в училище в семью Григорьевых пришло первое горе — известие о гибели старшего сына Алексея. Он погиб в Западной Белоруссии.

Еще через год Степан Васильевич проводил в армию и своего третьего сына — Сергея…

Никто из них не знал тогда, что эти проводы — прощание их всех друг с другом навсегда.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Военное училище Николай Костромичев окончил восьмого июня сорок первого года. (Потом говорили: «За две недели до начала войны».) И тут же «скоропалитно», как сказала тетя Даша, женился.

На свадьбу к нему из Озерковки только и посулилась приехать она одна. Дядю Степана, как командира запаса, призвали на краткосрочные сборы. Он прислал Николке телеграмму. Поздравил и благословил по старинному обычаю. Как, наверное, сделал бы и отец… Сережа находился в пограничных войсках. Письма от него были редкими и шли долго. Но и он прислал короткую телеграмму:

«Поздравляю братишка большого вам счастья с Ниной».

Что-то задевало Николку в этой торопливой телеграмме брата. Словно бы читалось между строк, мнилось: «Выбрал моментик».

Было тревожно в мире…

Тетя Даша все еще тяжело переживала смерть Алексея. Вспоминала о нем в каждом письме к Николке. И он чувствовал себя неловко, что Алексея нет, а он женится…

Тетю Дашу Николка пришел встречать в лейтенантской форме, с двумя красными кубарями в петлицах. Счастливый, сияющий. Огорчился, увидев, что Юлии нет. Спросил робко:

— А Юлечка?..

— Экзамены ведь, Колюша. Последние два остались. Уж не сердись, сынок. Сама-то она уж так рвалась… Приедет к тебе в часть. Велела и адрес взять. Как, говорит, аттестат получу, так и приеду к братику и к его Нине… Сам бы к нам и заехал после свадьбы, на денек-другой, с женой-то.

Николка сказал, что не может отлучиться — всего пять дней дали дополнительно. Даже и в часть он поедет без Нины… И Юлии нельзя будет пока до осени к нему приехать. Тетя Даша опять встревожилась и за него, и за младшего сына, Сережу. Всплакнула, отвернувшись, об Алексее…

С вокзала он проводил тетю Дашу к родственникам дяди Степана. Сам он находился пока еще в училище. На квартиру к его невесте тетя Даша постеснялась ехать.

Всю дорогу расспрашивала его о Нине. У дяди, когда Николка собрался уходить, вздохнула, сказала, вроде как думая о своем, вслух:

— То, что ты женишься, Коля, молодым, это и неплохо… Но вот видишь, время-то какое. Мы с Юлией одни остались. А вас всех, сыновей, разнесло, будто бурей шальной, в разные стороны… А вот Алешеньки и нет уже у меня… — и не сдержалась, припала на грудь к Николке…

Может, она пожалела в этот момент, что Алексей не женился до армии и теперь не будет от него внуков, — думал Николка много позже, вспоминая и встречу, и разговор с тетей Дашей.

Успокоившись, тетя Даша достала из саквояжа шкатулку, уже виденную Николаем. Раскрыла ее и показала завернутые в бархатный лоскут золотые отцовы часы, серьги и обручальное кольцо матери.

— Дядя Степан велел тебе, Коля, передать, — сказала, развертывая бархатный лоскут.

Николка медлил, не решаясь все это брать.

— Часы сам будешь носить, а кольцо и серьги Нине подари… — советовала тетя Даша. — Сережкам-то цены нет, брильянтовые. От матушки нашей и кольцо, и серьги Соне перешли. Младшая она у нас была, Соня-то, любимая.

Он хотел было вернуть бабушкины серьги тете Даше для Юлии.

— Как раз Юлечке подарок… — начал было он объяснять.

Но тетя Даша замахала руками:

— Что ты, что ты, сынок! Разве можно от покойницы отнимать, волю ее святую нарушать. Не моги и думать так.

2

Свадьбу справляли у родителей Нины. Они жили с дочерью в двух смежных комнатах в коммунальной квартире. Гостей было человек тридцать. Со стороны жениха, кроме тети Даши, были братья дяди Степана с семьями.

Возвратясь из загса, жених при гостях подарил Нине обручальное кольцо и серьги. Так советовала тетя Даша. Нине кольцо подошло, и она любовалась им. Ни у кого из женатых гостей не было обручальных колец. В ту пору не принято было носить кольца. Серьги Нина показывала всем, сожалея, что не может их вдеть в уши. Тут же пообещала Николаю:

— Вот проколю мочки, и приеду к тебе в войска в серьгах, удивлю все командирш-полковниц…

В разгар свадьбы, когда молодые нацеловались под «горько», были отодвинуты столы и начались танцы, — неожиданно в комнате появилась Юлия.

Стала в дверях, ища глазами своего братика Колюшу. Увидев его танцующего с невестой, бросилась сквозь тесный круг.

— Юленька! — вскрикнул Николай.

— Колюша, братик, поздравляю, — с полудетской простотой деревенской девчонки обхватила жениха за шею. — Ниночка, вас обоих поздравляю… счастья вам много-много…

На глазах от радости и волнения навернулись слезы… Она отвернулась, взяла оставленный было у двери маленький старинный саквояжик, вынула из него розы, завернутые во влажную холстинку.

— Это от меня и от учителя. Он у нас цветы разводит, розы и другие, — протянула розы Нине…

— Юлька, сумасшедшая, — подошла к дочери тетя Даша, — как же это ты додумалась?..

— Директор на денек всего и разрешил, — сказала она матери просто. — Завтра утречком и домой. Мне справку такую дали. По ней я и билет домой купила…

Свадебный пир кончился. Гости разошлись. А Николай с Юлией и Ниной гуляли всю ночь до утра по белому городу.

Потом пошли на вокзал, проводили Юлию.

Тетя Даша как ушла со свадьбы с братьями дяди Степана, так и не видела дочь. Будто та и не появлялась. Сама погостила еще день у новой родни и тоже уехала к себе в Озерковку. Уезжая и прощаясь с племянником, повторила опять со скрытой печалью:

— Скоропалитно, уж больно скоропалитно ты, Коленька, женился…

Николай смутился, покраснел слегка. И тетя Даша, поняв его смущение, тут же поправилась:

— Да нет, то я так, Коля, не о Нине твоей. Нина хорошая у тебя. И дай вам бог счастья. Сама я вот не знаю, что подчас на меня находит. Все о чем-то душа не перестает болеть…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

На четвертый день после свадьбы лейтенант Костромичев отправлялся в часть. Провожали его только Нина и теща — Лидия Александровна. Нина просила и мать не ездить на вокзал, но Лидия Александровна посчитала это немыслимым: как это так не проводить зятя. С отцом Нины Николай простился дома. Тестю нездоровилось. Он был как-то незаметен в доме за спиной предприимчивой и энергичной жены. Товарищи Николая по училищу сразу же разъехались по частям. Своих подруг Нина на проводы не приглашала — не она уезжала.

На сердце у Костромичева было беспокойно. Будто что-то делалось не так, как надо было бы и как хотелось. Тетя Даша, чувствовал он, тоже, прощаясь с ним, была в каком-то смущении. Что-то недосказала ему, со слезами обняла. В Нине, что ли, была причина?.. Но ведь хвалила же. Однако он видел, хвалила сдержанно. Чтобы только его не расстраивать. Чувствовал, была и неуверенность. Что-то не очень, видно, нравилась тете Даше его суженая.

Когда пришли на вокзал и остановились возле своего вагона, он яснее ощутил какую-то досаду. Досада была оттого, что он не мог взять жену с собой… Это, пожалуй, и являлось основной причиной его беспокойства. Брать семьи в часть молодым командирам в училище не рекомендовали. А Нина, хотя и шутя, но упрекала, что он уезжает один. Несправедливый упрек его и задевал…

После затяжного ненастья и прохлады установилась теплая, желанная ленинградцам погода: солнечная и жаркая. На вокзале была толчея. Озабоченные люди будто уезжали из города навсегда и боялись, что не сядут в поезд. Возбужденное состояние вокзальной толпы вспомнилось Костромичеву много позже. А в ту минуту он не замечал посторонних… Видел только Нину и думал о том, что она обижена. А она сожаление свое, что остается одна, высказывала без огорчения, по привычке, как и другие делают в таких случаях. Но он все равно слова ее воспринимал с досадной болью. Нина это заметила и как бы поддразнивала нарочно, дурачилась. Вся сияющая и счастливая, неожиданно спросила:

— А мне можно без тебя поразвлечься?.. Ты ведь не хочешь брать меня с собой… — игриво склонила набок голову, заглядывая ему в глаза.

Мать подтолкнула ее локтем, тоже улыбаясь. А Нина сразу потянулась к нему, застыдилась своих слов, уткнулась в плечо. И он не обратил внимания на ее выходку. Но услышал голос Лидии Александровны:

— Она любит подурачиться, она у нас своевольная, я ведь говорила…

Он подумал о теще: «Зачем она это повторяет?» Но ничего не сказал, потому что не привык еще к ней и чувствовал себя стесненно.

Ему было двадцать один, Нине — восемнадцать. Он уезжал, начинал новую жизнь, а она опять оставалась дочкой у мамы и папы в обжитом, привычном уюте.

2

Утром поезд пришел в Москву. Костромичев с дерматиновым чемоданом направился в помещение вокзала. Подошел к двум лейтенантам-артиллеристам с такими же чемоданами. Догадался, что и они из Ленинграда. Спросил, как добраться до Белорусского. Оказалось, что и им туда же.

Поехали в метро. А когда стали компостировать билеты, выяснилось, что и ехать им вместе до самого пункта назначения. А там, предположили, может, в одну часть попадут.

Поезд уходил поздно вечером, впереди был целый день. Костромичев в Москве оказался впервые, артиллеристы — бывали проездом. Поехали на Красную площадь посмотреть на Мавзолей, на Кремль. Потом на Сельскохозяйственную выставку.

Артиллеристы жалели, что не удалось побывать дома. А теперь вдаль от дома уезжают. Один из них был вологодский, другой — архангельский. Говорили, что из части отпустят, но в это мало верилось: обстановочка не та… И Костромичев сказал, что не был дома. Признаться, что женился и уезжал от молодой жены, постыдился.

На Сельскохозяйственной выставке зашли в ресторан. Огляделись, нет ли кого из военных, заказали две бутылки вина.

Вышли веселые, беззаботные… Походили еще по разным павильонам. Всюду было спокойно, тихо. Умиротворенно.

Усталые, вечером сели в поезд. Проснулись уже светлым ясным днем далеко от Москвы. Вышли, охваченные настроением дороги, на большой станции. Решили выпить пива или вина. Завтра будут на месте, и судьбы их определятся. А сейчас вольные, сами себе хозяева.

Насторожил разговор мужчин у ларька.

Война!..

Когда через сутки прибыли к месту предписания, дивизии, в которую они были направлены, не было на месте. Дежурный сказал, куда им следовать. Глянул на чемоданы и посоветовал отослать «вещички мамам».

— Почта принимает, — объяснил он. — А сами сходите на склад, пока интенданты на месте, получите по вещевому мешочку. С мешочками удобнее будет. Война. Привыкайте…

Лейтенанты были смущены. Даже озадачены. А дежурному, старшему лейтенанту, молодому штабисту, доставляло удовольствие показать свое превосходство.

Костромичев отослал свой чемодан в Ленинград, на имя Нины. Тут же написал ей и первое письмо, уже почти что с фронта.

Еще двое суток добирались до дивизии. Перескакивали с эшелона на эшелон. Все боялись к чему-то важному опоздать. От железнодорожной станции ехали на попутных машинах. После шли пешком.

Разошлись в разные стороны в небольшой деревне. Где-то, километрах в десяти от нее, находились позиции. За ними — казалось, в неведомой дали — и шла уже война…

Доносились то далекие, то близкие гулы. Но им, молодым лейтенантам, думающим по-своему о войне, все еще не верилось, что это — их война. И что она уже рядом.

3

Костромичева назначили командиром роты, которая занимала оборону на поле, справа от рокадной дороги.

Перед самыми окопами тянулась низинная луговина с мелким кустарником. За ней было болото, огибавшее поле. Окопы и упирались в это болото. Где-то за болотом слышался гул. Оттуда и предполагалось появление противника.

Вместе с замполитом Костромичев обошел оборону роты, вспомнил, как было у них на войсковых учениях в начале этого лета. Почти так же вот они, курсанты, несколько дней копали, размечали секторы обстрела, выставляли боевые охранения, дозоры, вели разведку. Маскировались. Больше всего боялись обнаружить себя. Потом перешли в наступление на «противника».

Там все старались делать по уставу. Здесь все шло по каким-то своим законам. Устав был как правила грамматики, о которых не думаешь, когда пишешь не за школьной партой.

Костромичев обратил внимание на командира второго отделения второго взвода. Он был постарше Костромичева, тоже из крестьян. Окоп в отделении отрыт в полный рост. Стрелковые ячейки, основные и запасные, выбраны со смыслом. Глубокие перекрытые щели. Две небольшие землянки в три наката. Тоже как укрытие. Все это вровень с землей. Двое бойцов дежурили у пулемета. Остальные копали. Словно бы этот командир со своим отделением собирался тут зиму зимовать.

Костромичев вызвал командиров взводов. Приказал соединить все окопы, и отделений и взводов, ходами сообщения. Чтобы была сплошная оборона роты. Отрыть щели-убежища и перекрыть их, как в этом отделении. И выделить по пять человек от взвода для рытья траншеи к лесу, который был в полкилометре правее поля…

Взводные еще не успели разойтись, как послышался гул. Наблюдатель крикнул тревожно: «Воздух!» Отделенный подал команду: «По самолету!» Из-за деревьев в низком полете вынырнуло черное страшилище с крестами на крыльях. Сами эти кресты казались зловещими, несли смерть. Пулемет тут же длинной очередью поймал самолет. Затакали винтовочные выстрелы… Кто-то заметил на хвосте самолета дымок, когда он резко отвернул в болото, в «свою» сторону…

— За все время первый, — сказал отделенный. — Разведчик. Теперь жди. Вдоль всей обороны по головам пролетел…

Один этот отделенный, выходило, во всей дивизии и знал, что надо было делать с самолетом и как оценить случившееся. Такая досадная мысль мелькнула у Костромичева. И он сказал отделенному почти что по-граждански, не по-военному:

— Спасибо. Молодец. Не растерялся… — И уже командирам взводов, молодым парням, как и он сам: — Так действовать надо… — «Вот оно как», — подумал про себя.

«Вот оно как» — было любимым выражением дяди Степана. И Костромичев почему-то сказал эти слова замполиту:

— Вот оно как действовать надо…

Стрельба по немецкому самолету вывела и Костромичева, и командиров взводов, и бойцов из состояния какого-то благодушия. Не появление самолета, а стрельба по нему. Все вдруг поняли, что война и нужно стрелять…

Но что-то эта стрельба и нарушила. Кого-то напугала…

Последовал вызов к комбату. «Кто разрешил стрелять?.. Демаскировка».

Костромичев растерялся было. Разрешения действительно никто не давал… Но тут же что-то в нем и взыграло. И он спросил находившегося у комбата штабиста полка или дивизии: «А кто запрещал… стрелять по противнику?.. Когда война!»

И пожалуй, сам только тут осознал, какая нелепость запрещать стрелять. Ведь настоящая же война. А они все еще не знают, надо или не надо на войне стрелять. Какие-то все очень мирные. Только в песнях готовы…

Минуту царило молчание в землянке комбата. И Костромичев опять сказал, решился сказать: «А самолет подбили. Задымился и отвернул».

Останавливались раненые, разносились слухи: «Немец прет стороной. Тут прямо только прощупывает… Правее сшиблись тысячи танков».

Оттуда, справа, и верно, доносился сплошной орудийный гул. Утихало только ночью. «Немец отдыхал».

Рота строила оборону, копала траншеи. Костромичев решил вырубить перед фронтом роты кусты и пристреляться к местности. Мишенями расставил ящики из-под патронов. Многие бойцы забыли, когда и стреляли.

Опять последовал окрик. Кто-то все еще не мог отойти от канонов маскировки, выработанных на учениях.

Костромичеву хотелось верить, что они не простоят тут долго. Перейдут в контратаку, как только передовые части измотают противника.

На пятый день впереди, километрах в трех, возникла стрельба. Последовали взрывы. По низкому лесу докатился до роты близкий бой. «Вот оно…» От непривычного ощущения по телу прошла мурашками дрожь. Последовали приказы быть готовым…

Бой впереди на дороге стих вечером. Выходили раненые болотом к роте Костромичева. Дорога простреливалась. «Немец пошел на отдых», — вроде бы как шутили. «А утром обойдет», — уверяли уже всерьез. «С танками прет. Дали мы ему прикурить. Четыре подбили…»

С рассветом снова на дороге загрохотало… Потом внезапно появились мотоциклы. Завертелись возле противотанкового рва, свернули на луг, к роте Костромичева. Из окопов немо глядели на них. Костромичев тоже растерялся. «Откуда мотоциклы, чьи?..»

Первым полоснул по ним все тот же ручной пулемет второго отделения… Ударил жидкий винтовочный залп. И, как по сигналу, передовая загрохотала.

Там, где были расставлены патронные ящики, остались пятнадцать мотоциклов с колясками, убитые и два раненых немца.

Костромичев ободрился. В роте ни одного раненого.

А дальше все пошло не так, как мнилось. С воем навалились «юнкерсы». «Обрабатывали» ключевую высоту слева за дорогой. Все заволокло едким смрадом. Дым относило в сторону роты Костромичева. Последовал артналет. Связь нарушилась. Комбат через связных дважды приказывал приготовиться к отражению пехоты и танков противника. Но это-то и без приказа знал Костромичев.

Атака началась на соседние роты батальона. Пошли танки. Но тут же застряли на минном поле у противотанкового рва. Застрочили беспорядочно автоматчики, нагоняя панику просачиванием в оборону. Размеренным татаканьем стучали наши станкачи. Винтовочных выстрелов нельзя уже было различить.

Костромичев перебрался на левый фланг роты. Политрук пошел во второй взвод. Летели куда-то вдаль, с шелестом, снаряды, за спиной хлопали разрывные пули, будто уже немцы обошли. Было непривычно, и возникал панический страх. Перед ротой немцев не видно. Они за дорогой наседали на соседей. А Костромичев «не воевал».

Прибежал связной из боевого охранения. Немцы скопились по ту сторону дороги. «Во фланг бы их из пулеметов», — велел сказать отделенный. В боевом охранении было второе отделение второго взвода. И Костромичев поверил отделенному. Взводом с двумя станковыми пулеметами ударил по скопившимся немцам со стороны болота…

Вечером атака была отбита, Костромичев втайне считал, что его маневр и спас положение. Комбат и командир полка отметили его находчивость.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

День за днем, по нескольку раз, немцы в точности повторяли направление атак. Но сил у них становилось все меньше. Атакуют и сразу откатываются, оставив чадящими возле наших окопов два-три танка. Автоматчики прощупывали правый фланг роты Костромичева, но в болото не лезли под огонь пулеметов.

Катастрофа случилась неожиданно. Бой начался опять с самого раннего утра. С рассветом. На роту Костромичева, особенно на первый взвод, который пришлось выдвинуть к самой дороге, обрушились пикировщики. Шли волна за волной… Артиллерийский и минометный налет. И лавиной двинулись танки, сопровождаемые автоматчиками. А «юнкерсы» с сиренами «долбили» дорогу уже впереди. Пять танков были подбиты и сожжены пехотинцами и артиллеристами. После бомбежки и артналета уцелело возле дороги каким-то чудом орудие. Но и оно, успев сделать несколько выстрелов, смолкло. И танки пошли колонной прямо по дороге.

Костромичев понял, что рота отрезана. Подумал: надо отойти в болото с оставшимися бойцами. Сказал об этом связному. В эту секунду его толкнуло, хлестнуло, словно бичом, по спине и по голове. Свалило во тьму…

Он пролежал на дне окопа, полузаваленный землей под разбросанным накатником, полчаса или час. Сознание на миг приходило, но тут же опять он проваливался в небытие. Очнулся, высвободил руки, вялые и тяжелые. Сесть мешала сосновая плаха, повисшая над ним. Подвигал ногами, разгреб землю. Потрогал себя. И обрадовался несказанной радостью, что руки и ноги целы… «А там уж как-нибудь, раз живой…» — подумалось первой мыслью. Под руку попалась сползшая на живот фляга. Долго вынимал ее из чехла. Отвинчивал крышку немыми руками. И одолел. Выпил всю воду короткими глотками. И вроде бы ожил. Кое-как выполз из-под плахи…

Была тишина и звон зноя, какой бывает летом в сенокос на притихшем лугу…

Приподнялся в окопе и опять увидел идущие по дороге танки. Идут без шума и выстрелов, словно по вате. Он удивился этому, но тут же понял, что не слышит… Из-за бугра навстречу танкам показалась пестрая толпа. Сначала замелькали головы, плечи… Гнали пленных. Человек пятьдесят… Люди эти не были уже похожи на бойцов. И он глядел на них с отчаянием… В окопе он был один. Связной мог разыскать политрука и сказать, что надо отходить в болото. И все, кто был в окопе, ушли. Если… Если немецкая пехота не прошла тут… Его могли оставить. Убитый. А может, и не заметили под плахой… Мысли были невеселые. Но он чувствовал, что может двигаться. Значит, надо что-то делать, не только глядеть на дорогу.

Из слаженной колонны немецких танков неожиданно выделились два и направились в сторону дальних окопов роты Костромичева. Остановились на бугре и стали стрелять из пушек. Целились неторопливо и стреляли. Костромичев поглядел в ту сторону. И увидел мелькавшие в окопе каски бойцов. Танки и стреляли по этим каскам, как по подвижным мишеням. «Уходили бы, уходили в болото кустарником…» — стиснул зубы Костромичев от досады. Встал в полный рост…

Пулеметная очередь чиркнула строчкой по брустверу сбоку. Он пригнулся, отполз и снова выглянул. Несколько бойцов выскочили из окопа и побежали к лесу по черному полю. Танки на полной скорости пустились за ними. Двое из бойцов повернули было к окопу, но не успели, Костромичев видел, как танк, круто развернувшись, смял сначала одного, потом и другого. Второй танк настигал бегущих к лесу. Костромичев пополз по окопу, думая выскочить из него и перебежать к траншее. В конце окопа увидел двух связных и еще одного бойца. Они лежали с простреленными головами. Третьего связного не было. «Значит, немцы были здесь. Этих убили, а третьего…» Чтобы не перешагивать через трупы, Костромичев выскочил из окопа и побежал к траншее…

На бегу почувствовал резкий шум в ушах… Лязг гусениц, выстрелы. Будто он вынырнул вдруг из-под воды. Прошла разом глухота, и резче увиделось то, что происходило вокруг…

Бойцы бежали по изрытому воронками черному полю. Между ними зигзагами сновали танки с черными крестами. Настигали… Не расстреливали, а старались наехать гусеницами, раздавить…

По дороге вперемежку с танками шли машины с пехотой. Пленные уже прошли… С открытых машин немецкие солдаты махали танкистам. Похоже, аплодировали. Потешались зрелищем. Костромичев почувствовал за собой дрожание земли. Резко обернулся… Успел добежать до траншеи и упасть на дно плашмя.

Танк проскочил над ним. Затмило свет. Тело вжало в землю. Стиснуло с боков. Что-то вдавилось в спину, в позвонки… И вдруг — свобода, свет. И мысль первой пришла не о гибели, а именно о свободе. О гибели подумать не успелось, как и при контузии.

Костромичев лихорадочно, бессознательно пополз по траншее. Уткнулся головой в ящик бутылок с горючей смесью. И обрадовался, поняв, что теперь не беззащитен.

Когда танк развернулся, чтобы проутюжить траншею, Костромичев с бутылками бросился на него. Остервенело и безрассудно швырнул в броню две бутылки. Танк отвернул, а он побежал за ним следом… Открылся башенный люк. Третья бутылка угодила в крышку люка. Немец в пламени повис на броне.

Второй танк они забросали бутылками с незнакомым ему бойцом. Охотились уже за этим танком, зажав его с двух сторон в клещи. С этим же бойцом расстреляли из ручных пулеметов, подобранных в траншее, немецкую пехоту, поспешившую было на выручку танкистам. Пехота отхлынула, и тут же с дороги ударили по траншее из крупнокалиберных пулеметов. Уверившись, что русские уничтожены, немцы поспешили вдогонку своей колонне.

Танки сгорели, колонна немцев ушла, а Костромичев с каким-то торжествующим бешенством кричал бойцу:

— Так их надо было сразу в клещи… Чего же мы перепугались! Трусы мы несчастные… Давили нас, как баранов. Позор на всю жизнь.

Костромичев сознавал, что на нем лежит ответственность за смерть задавленных танками бойцов. В нервном возбуждении метался по траншее… А боец, который только что стоял у пулемета, опустился на дно траншеи и уснул. Костромичев испугался, присел к нему. Увидел, что он спит, и сам как-то успокоился, обмяк…

Огляделся. В траншее еще мелькали головы нескольких бойцов. Значит, они не одни, можно и оборону держать…

А на черном поле, будто только что вспаханном, серели, как неубранные мешки из-под зерна, скатки шинелей на спинах бойцов, вмятых в землю. На другом краю поля виднелись трупы немцев. Лежали кучно, как их настигли сразу два пулемета…

Костромичев все вглядывался в черное поле. И уже не мог оторваться от него. Больно было смотреть. Ломило в глазах. А он смотрел. Что-то такое с ним произошло. И все еще происходило. Вроде бы не стало его, прежнего Костромичева. Появился другой он. Появился потому, что не стало тех, раздавленных танками. Но их не стало совсем. А он только стал другим. Таким другим, что даже подумать нельзя. Он это — и не он.

Ему все еще до конца не было ясно, что значат эти серые бугры на поле. Вернее, он не мог поверить, что это мертвые бойцы его роты. Видел их, знал, что это мертвые, а поверить не мог… Сознанием старался отвести от них глаза, но бугры все равно виделись.

Те убитые, два его связных и другой боец, оставшиеся в траншее, — это другое. А настигнутые и раздавленные — будто зверем растерзанные. И он сам мог так лежать…

2

Костромичев внезапно очнулся: уткнувшись в бруствер, он впал было в беспамятство. Гудело в голове, ломило тело. Понял, что это от контузии…

Начало смеркаться. Движение немцев по дороге прервалось. У пулемета в траншее стоял боец. А от дороги слышалась чужая, пугающая речь. Немцы подбирали своих убитых. «И наших тоже они похоронят», — поверилось почему-то. И Костромичеву захотелось уйти. И он сказал бойцу у пулемета, что надо в лес уходить. Боец промолчал. И сам Костромичев чего-то медлил. Сказал и тоже оставался стоять.

«Выходит, так, — возникла не радостная, а скорее унизительная мысль, — что фашисты оставили нас у себя в тылу, не считая уже и за противника? Пренебрегли нами, «уничтоженными». Это они умеют. Научились в Европе…»

И еще была мысль, уже тревожная, что немцы торопятся к тому самому городу, куда они вместе с лейтенантами-артиллеристами прибыли было по первоначальному предписанию.

Завтра утром вся эта армада, прошедшая мимо — и танки и пехота, — кинется с ходу на штурм его. Могут даже и захватить, предположил он мучительно и тайно.

Боец, который первым вслед за Костромичевым вышел на танк с бутылками и стоял у пулемета, оказался артиллеристом. От тех самых орудий, которые были у дороги за первым взводом роты Костромичева.

Когда все отошли по траншее в лесок, сели в круг, чтобы собраться с мыслями и обдумать свое положение, этот боец-артиллерист сказал Костромичеву:

— Лейтенанта я там оставил, командира. Может, еще жив… Потемнеет чуть, пойду. Я перевязал и спрятал его в воронке, в кустах, — и назвал фамилию лейтенанта.

Костромичев удивился — фамилия знакомая. Смотрел пристально на бойца, смущая его. И медленно вспомнил:

— Мы с твоим лейтенантом из Москвы ехали… — сказал устало.

Это был вологодский паренек. Тот, черноватый, среднего роста.

Пошел вместе с артиллеристом к разбитым орудиям. Взяли еще двоих. Трое других со старшиной остались на опушке леса.

Теперь это и была рота Костромичева.

Осторожными перебежками приблизились к кустам. Артиллерист окликнул:

— Товарищ лейтенант!.. — В воронке никого не было. — Неужели немцы нашли? Мог и уползти, — тут же подумал он вслух…

Вдвоем с бойцом из роты Костромичева они побежали вдоль кустарника, будто боясь не догнать раненого лейтенанта. Минут через десять вынырнул из-за темного куста боец, доложил:

— Нашли!.. Пополз было к деревне один… Он его взял на закукры, — сказал об артиллеристе. — Вдвоем-то неудобно нести. Коли носилки сделать…

Лейтенант не сразу узнал Костромичева. Костромичев объяснил, и раненый обрадовался, поверив в свое спасение…

— Выйдем к своим, не волнуйся, — заверил его Костромичев…

Лейтенант был ранен в голени обеих ног. Идти не мог. Артиллерист так и понес его на закукрах, как цыгане носят своих ребятишек, до самого леса. В лесу, прикрывшись плащ-палаткой, Костромичев с фонариком осмотрел ноги лейтенанта. Раны были осколочные. Ноги посинели, отекли. Переглянулся со старшиной. Тот посоветовал приложить подорожник. Взял фонарик, и уже без особой опаски светя, пошел низинкой по тропке. Нарвал крупных сочных листьев. Потом принес дощечки от ящиков. Костромичев аккуратно забинтовал раны (в училище показывали), поверх наложил шины из дощечек.

Старшина отыскал сухие, легкие жердинки. Приспособили плащ-палатку и сделали носилки.

Решили лесом пробираться на восток. Слово — «на восток» произнес старшина, самый опытный из них. Не искать своих, а — «на восток». Это значило — пробираться во что бы то ни стало.

В первой же деревне, километрах в трех за леском, раненый попросил оставить его…

— Не донесете вы меня, ребята, — ответил он на возражения. — Да и не выживу я, пожалуй. Начнется гангрена. А так, может, и повезет… Увидимся после войны… — Дал свой адрес, попросил написать домой матери. — Но напишите так, — предупредил он, — что все хорошо со мной. Не расстраивайте маму. Отец-то тоже на фронте…

Одна пожилая женщина тут же без уговоров согласилась взять сынка.

— Так и буду его называть, коли уж спрашивать станут. Свой-то тоже на войне, да и у других… Смолчат люди, уж если что.

Они ушли поспешно, надеясь к утру выйти к своим. Ночь была тихой. Без опаски, по дорогам и тропкам, пролегшим глухоманью от хуторка к хуторку, прошли без передышки километров двадцать. Утром оттуда, где взойти солнцу, донесся глухой гул.

3

Костромичев был ранен, когда — на десятые сутки — переходили линию фронта. И тут впервые мысль, тайно мучившая, что напрасно не взяли с собою раненого лейтенанта, перестала глодать его. «Где бы с ним выйти…»

В госпитале он первым долгом и написал его матери. Сообщил и о том, как они сами переходили фронт, чтоб уж у нее не было сомнений, будто зря сына «там» оставили.

Не зная, чем объяснить, что они отступили, и остро переживая, он подробно написал о своем первом бое Нине, тете Даше и Юлии. Написал и почувствовал душевное облегчение, будто покаялся в своей невольной вине или проступке. И от первого в своей жизни гражданского покаяния обрел в себе внутреннюю силу и веру: «Нет, это все не так! Все только начинается с нас!..»

4

Первым ответ пришел из дому. Писала Юлия и от себя, и от матери. И он, читая ее письмо, почувствовал себя и Николкой, и солдатом.

«…Милый ты мой братичек, — журчал голосок Юльки, вроде бы как наяву слышимый. — И от тебя наконец-то пришло письмецо. И Сережка тоже недавно написал. И от папы было. Как я всеми вами горжусь и как за вас переживаю. Все вы порастерялись, а тут вот и нашлись…»

Следом пришло письмо и от Нины. Тоже была в страхе за него. «Может, уж теперь и не пошлют тебя на фронт», — наивно гадала. Ждала встречи, просила каждый день писать. Спрашивала, сколько он пробудет в госпитале. Обещала, если удастся, приехать…

Эти два разных, но таких дорогих ему письма наполнили его и силой, и уверенностью, и верой, несмотря ни на что, в скорую победу…

Получил благодарный и слезный ответ и от матери лейтенанта артиллериста. Ответил и ей, подробно рассказывая и о бое, и о деревеньке, где оставили они сына, и о хозяйке.

Он писал домой в Озерковку и Нине в Ленинград каждый день. И все вспоминал новые подробности о своем первом бое, будто эти подробности выходили из него, как выходят косточки или осколки из наболевших ран… И от Юлии и от Нины он получал письма тоже чуть ли не каждый день.

Написал ему и дядя Степан. Письмо его было теплым, отцовским, и в то же время сдержанным.

«Вот так, Никола, воюем. Надо воевать и держаться стойко. О другом думать нельзя нам с тобой, сынок…»

Потом от Юлии письма прекратились. А от дяди Степана пришло еще одно письмо. Он сообщил, что в их село «пришел-таки фашист»… А спустя неделю Николка получил печальное известие о гибели дяди Степана…

От брата Сергея не было известий. Тогда он решил сделать запрос о нем в часть. Получил официальный ответ, что о судьбе рядового Григорьева Сергея Степановича ничего не известно. Числится в списках пропавших без вести…

Прочитав это, он почувствовал боль и обиду. Разве они знают Сережу, что так пишут. Догадывался, какое с братом случилось несчастье… Со всеми ими несчастье. Он, Николка, жив, но потерял всех своих родных. Потерял и свой дом, и свое село Озерковку… Нина, одна только Нина и осталась у него теперь. Единственный близкий для него человек, кому он может в эту минуту высказать свои мысли, горе и радость…

Не дожидаясь полного выздоровления, он настоял, чтобы его выписали из госпиталя.

Написал Нине, что отправляется снова на фронт. Просил ее писать пока на госпиталь. Письма из госпиталя ему быстрее перешлют, а без вестей от нее — он не может.

Снова пошли бои, сложные и тяжелые. Были и ранения, но с ними Костромичеву везло. Дальше своего медсанбата не отсылали. Сложился и на фронте какой-то уже привычный быт. И ничто больше так не поражало, как самый первый бой.

И желанными, и горестными были новые письма от Нины из Ленинграда. Немцы подошли к самому городу. Он писал ей подробно обо всех своих боях. Понимал, что Нине с матерью трудно сейчас и необходимо его слово с фронта.

Когда наступала передышка между боями, мысли о Нине тревожили больше. Он доставал ее письма, вглядывался в почерк, зная уже наизусть, что́ в каждом из них. В такие минуты возникала боязнь за нее. И он как бы забывал, что опасность, война здесь, рядом с ним…

Потом он узнал о блокаде. Сначала не от Нины. Она как бы тоже скрывала беду, нависшую над ними всеми… Без особой тревоги, без чувства неожиданности горя сообщила о смерти отца. И по этому вроде как бы равнодушному тону ее письма он понял, какое огромное там у них горе…

Письма от нее стали реже. В них уже не было нетерпеливого ожидания встречи. Он оправдывал сухость ее писем, понимая, что в беде люди стали суровее. Особенно оставшиеся в Ленинграде.

Он жил с неизменной надеждой на встречу с Ниной. Отрицая всякое суеверие, считал, что эта надежда, вера во встречу их обоих и выводила его живым и невредимым из самого опасного и тяжелого.

Сам он тоже не думал, не допускал мысли о том, что с Ниной может что-то случиться.

О тете Даше и Юлии мысли были спокойные. Они перенесут временное иго немецкой оккупации — может, уйдут в лес… Только вот о гибели дяди Степана и о Сергее они еще не знают.

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

Пошел четвертый год войны, когда он совсем неожиданно, не сумев даже предупредить Нину, заехал после госпиталя в Ленинград. С трепетным волнением вступил на улицы города.

Поезд пришел вечером, но было светло. Ходили редкие трамваи. Он пошел пешком по малолюдному, удивившему его чистотой Невскому. Купил пачку папирос «Богатырь» у безногого, сидевшего на каточках инвалида, продававшего и поштучно и пачками папиросы. Закурил жадно и зашагал с необычной легкостью и радостью по старым тротуарам.

К дому подходил медленно, сдерживая себя.

Дверь открыла незнакомая женщина. Раньше он не видел ее в квартире. Поздоровался с ней. Она сухо ответила и ушла в свою комнату по коридору, не спросив ни о чем вошедшего.

Большая передняя в квартире была светлая, с окном во двор. Рядом кухня — раньше уютная и веселая, а теперь пустая и холодная, безлюдная. По углам, и в передней и в кухне, сложены дрова, опутанные проволокой. Он мельком заглянул в кухню… Потом прошел по коридорчику и с какой-то непонятной самому робостью постучал в знакомую дверь. Стука его не услышали. Он помедлил и нажал на медную ручку старинного дверного замка. Дверь открывалась вовнутрь, и от взора его заслонялась часть комнаты, где стоял стол.

Он сделал три неуверенных шага в глубь комнаты и остановился с вещевым мешком в левой руке.

За столом сидели двое военных в морской форме, Нина и Лидия Александровна.

Его, похоже, не узнавали. Нина немо уставилась на вошедшего. Не двинулась на стуле, осталась словно пригвожденная. В руке застыла вилка с кусочком консервного мяса… Лидия Александровна медленно, как навстречу страшному и неотвратимому, чего уже нельзя избежать, поднялась из-за стола…

Костромичев глядел на жену и тещу с растерянной, недоуменной улыбкой. «Что же вы?..» — спрашивали глаза.

Моряк помоложе, с погонами капитана третьего ранга, сердито, по-хозяйски угрожающе, вскинул глаза на непрошеного гостя, спросил:

— Вам что надо? — Приподнялся было.

Но второй, постарше, остановил его жестом руки.

И тут Нина, с искаженным нервной улыбкой лицом, уронила вилку, вскочила с места. Помедлила, не зная, на что решиться, и выбежала, закрыв лицо ладонями, в другую комнату, так хорошо знакомую Костромичеву.

А он продолжал безмолвно стоять, начиная уже догадываться, но еще не веря догадке…

«Может, родственники или хорошие знакомые… что же тут такого. А Нина от неожиданности…» — надеждой перебивала подозрения благодушная мысль.

Лидия Александровна металась возле стола, стала было предлагать свой стул, бессвязно что-то говорила, Совсем растерялась и села на место.

Костромичев с чувством оскорбленного, униженного человека дернулся было в гневе к сидевшим за столом морякам. Бросил на диван жиденький вещевой мешок, опустил освободившиеся руки вниз, правая инстинктивно потянулась к поясу.

— Вояки… — прошипел в бешенстве.

Моряк помоложе, теряя самообладание, поспешно выхватил пистолет.

Второй моряк, с погонами инженера, спокойно глядел на майора-фронтовика… И вдруг на что-то решившись, резко обернулся и ударил по руке своего товарища. Пистолет выпал.

Лидия Александровна с криком бросилась к Костромичеву, повисла на нем.

— Коля, Коля, не надо… Коля, не надо… прости нас.

И оттого, что она обратилась к нему, называла его по имени, просила простить, разом что-то смягчилось в нем.

«К чему это все? Ради чего?.. Что этим решишь?..» — подумал устыженно.

Отстранил тещу, подошел к дивану и сел…

Моряк помоложе хотел было поднять свой пистолет, но второй шаркнул ногой и отбросил пистолет к дивану, к самым ногам Костромичева.

Костромичев поглядел с презрением на оружие, из которого наверняка ни разу не выстрелили по врагу, но вот могли выстрелить в него, уже не раз раненного врагом. Пнул ногой пистолет обратно в сторону моряка, сказал инженеру:

— Пусть возьмет…

Инженер, щадя самолюбие товарища, поднял пистолет.

— Спрячь, — бросил ему.

Костромичев посидел немного, борясь уже с возникшим желанием повернуться и уйти. Но пересилил себя, снял пилотку, отодвинул от себя вещевой мешок. Хотел было закурить, но сдержался.

Сидел, бросив ненужные руки на колени, ждал молча.

За столом тоже выжидательно молчали, даже движений не было. И дыхание, казалось, затаилось. Лидия Александровна стояла посреди комнаты… И у Костромичева от виноватого молчания их всех и неподвижности окончательно прояснились мысли. Отпала нерешительность, и он свободно, удивляясь такому их поведению, улыбнулся, иронизируя и как бы сочувствуя и морякам, и теще, и жене…

— Вижу, — сказал он, — не вовремя явился. Не дал спокойно добрым людям пообедать…

Его улыбку и перемену в настроении принял инженер. Посмотрел доверительно ему в лицо. И Костромичев уловил в его взгляде сочувствие и сострадание. И у второго дрогнуло что-то в лице. Оно освободилось от напряжения и ожидания опасности. Но сочувствия во взгляде того, второго, не было. Мелькнула даже ехидная ухмылка: «Вот так… видишь все сам…»

2

Костромичеву от этой скрытой, еле заметной ухмылки стало опять как-то не по себе… Пришли на ум соленые солдатские анекдоты, россказни побывавших в тылу фронтовиков о чужих и своих женах и невестах… Тогда там, на фронте, думалось, что тебя-то уж это не коснется… А вот вышло все, как в анекдоте: вернулся муж, а у жены хахаль.

В анекдотах-былях и разные варианты исхода подсказывались. Все там было — и трагедии, и издевки над неверной женой, и просто поспешный уход мужа от коварной жены. Но в этих случаях оскорбленным оказывался уже сам хахаль. Муж вроде бы даже с радостью оставлял ему свою жену: «Вот и возьми ее у меня, будь любезен. Спасибо, выручил…»

Костромичев поймал себя на мысли, что этими анекдотами солдаты готовили себя к возможному и в их судьбе. И его, выходит, эти анекдоты тоже подготовили…

«А что, собственно, связывает меня с ней?..» — взяла верх мысль над всеми драматическими и трагическими исходами. Вслух он сказал сидевшим за столом, уже откровенно улыбаясь:

— Ну что же, солдату все ясно… Объяснений, пожалуй, действительно не требуется.

Эти слова все и обнажили разом. Неясного ничего не оставалось. Лидия Александровна, вздохнув, мирясь с бедой, опять встала, как бы намереваясь что-то делать. Но, не найдя дела, не отходя от стола, повернулась в сторону Костромичева и сказала о самом большом горе, которое случилось у них за это время, — о смерти мужа.

— Да мы ведь писали тебе, Коля… Сколько народу-то с голоду умерло, страшно сказать…

Костромичев почувствовал, что этим она хотела еще и оправдать поступок дочери.

Моряки молчали, явно задетые ее невольно высказанным признанием.

Нина, услышав разговор матери, не сдержалась, вскрикнула. Вырвалось отчаянное, со стоном, рыдание. Испуганный ее криком, там же, в другой комнате, заплакал ребенок…

Лидия Александровна, избегая взгляда Костромичева и относясь к нему как уже к постороннему, заторопилась в комнату к дочери. Моряки проводили ее взглядом. Плач ребенка освобождал их всех от тягостного объяснения.

Все так само собой и определялось. Костромичев был здесь уже лишним человеком. Но это он понял немного позже. Вернее, сразу как-то еще не хотелось с этим мириться…

Услышав младенческий плач, он не поверил было своему слуху. Все в нем сжалось, онемело от этого плача. И, еще не доверяя сердцу, попытался рассуждать хладнокровно:

«Неужели ее ребенок… Значит, от этого…» — невольно взглянул на «этого»… Тот тоже глядел на него.

«Значит, правда…» — уверился Костромичев.

Противное и унизительное чувство обманутого и оскорбленного бросило его в жар. «Да, я тут чужой…»

Инженер-капитан подвигался на стуле, достал из пластмассового портсигара папиросу, размял ее в коротких пальцах, встал и вышел на середину комнаты, явно обеспокоенный и сострадающий.

Капитан остался сидеть и был, как показалось Костромичеву, равнодушен к тому, что происходит. Только искоса, с любопытством, бросил раза два взгляд на диван, где сидел Костромичев, и опять вроде бы улыбнулся скрытой, злорадной и нехорошей улыбкой.

«Так, вот ты какой, — пришла нелестная мысль об этом человеке. — Тебя как бы и не касается, что тут происходит, чистенький остаешься…»

Тот потупил взор, будто угадал мысли майора. И вроде обиделся, что так думают о нем. И Костромичев усомнился в своих предположениях, невольно взглянул на инженера: «Неужто ты?..»

Инженер был полноватый, лысеющий уже человек, с темным, слегка утомленным лицом, но быстр и энергичен. «Такие могут и это…» — решил про себя Костромичев.

Уловив его взгляд, инженер шагнул к дивану. Костромичев мирно сидел. И это его смирение подкупило инженера. Он сказал:

— Объяснения даст само время, майор. — Сказал, как ему, наверное, подумалось, самое важное. Но тут же осекся, неловко смолк, встретив явно презрительный взгляд обманутого мужа. Понял, что сказал не что иное, как ходячее, пошлое: «Война все спишет…»

По жестам, по выражению лица инженера Костромичев угадал, что виновник все же тот, молодой. И невольно вскинул взгляд на «того»… Застал на его лице откровенную улыбку-издевку, которую он не сумел скрыть от быстрого взгляда Костромичева.

А инженер, обескураженный, хотел исправить свою оплошность:

— Да не в том дело, майор… — Помолчал, прошелся к окну. — Время нужно, чтобы самому все взвесить и понять… А так ведь можно и дров наломать, оправдываясь войной. Кто знает, может, сам же и придешь к выводу, что жалеть-то и не стоит совсем… что так вышло. Да и ничего уже не вернешь…

В словах сквозила прямота и жесткость. Но в то же время Костромичев уловил и сочувствие… И потому сдержанно промолчал. А инженер еще раз зачем-то повторил:

— Может, и не надо так уж жалеть… — Он не скрывал, что держит сторону вернувшегося с фронта мужа.

Костромичев и об инженере подумал недоброе: «Ты сам-то к матери ее, что ли, ходишь?.. Этот к дочери, к моей жене, а ты, значит, к ее матери, моей теще… К матери, по-твоему, можно, вдова… Ничего не скажешь, хорошая у вас война, чего доброго, еще и жалеть будете, когда она кончится…»

Но и тут промолчал, только едко усмехнулся, глядя и на инженера, и на его сотоварища по такому делу. Инженер опустил взгляд, а тот выдержал. Но в этом его взгляде было и трусливое опасение: «Фронтовик всякое видел… И смерть. Такому море по колено…» Инженер тоже не мог не побаиваться, потому и предупреждал осторожно, что все время решит…

«Не предупреждай меня, пожалуйста, — ответил Костромичев мысленно на эту свою догадку. — Не унижусь. И вы оба будьте спокойны. Не пристрелю вас… Без того навидался смертей… А уж ваши-то смерти совсем мне ни к чему…»

Капитан третьего ранга смутился под взглядом фронтовика. Даже хотел, похоже было, что-то сказать, но инженер жестом остановил его.

Опять все трое молчали. Но молчали каждый по-разному. Инженер — неловко, со стыдом перед майором и с состраданием к нему. Капитан — со скрытым торжеством над обманутым мужем. Даже со злорадством, как виделось Костромичеву. А сам Костромичев молчал, испытывая в этот момент чувство превосходства над ними обоими.

— Я пойду, — сказал инженер, помедлил и повернулся к двери, щелкнул зажигалкой, прикурил. Застучал по паркету каблуками с железными подковками. У самой двери обернулся, отнял папиросу от губ. — Пойдем, Орест, — сказал громче, для того, чтобы услышали за дверью в другой комнате.

Орест последовал за ним, повернулся к двери комнаты, где были Нина и Лидия Александровна, сказал в дверь, обращаясь одновременно и к самой Нине, и к ее матери:

— Позвоните мне, я буду на базе… — Подождал, не получив ответа, пошел вслед за инженером нерешительно.

Вслед ему Нина крикнула отчаянно:

— Уходи, тебе это и нужно…

Он не вернулся, не остановился. Даже и на миг не задержался…

3

Костромичев посидел на диване с минуту, слыша за дверью рыдание Нины и тихий, глухой, успокаивающий голос Лидии Александровны. Поднялся, взял свой мешок. Но тут же перед ним появилась теща. Заговорила опять о смерти мужа, о голоде, об Оресте и о Нине… Понизила голос до виноватого шепота, встретив жесткий взгляд зятя. Зачем-то упомянула об аттестате, по которому Нина получала от него деньги. Костромичев сначала не взял в толк, о чем речь; поняв, что она и тут оправдывается, поморщился неприязненно:

«Совесть, видать, еще не совсем утеряна?»

Снова зашелся в плаче ребенок. Костромичев повернулся на плач и увидел Нину, стоявшую в проеме дверей. Ребенок плакал, но она не обращала внимания. Потом раздраженно выкрикнула:

— Подойди же, мама, — будто сама не могла подойти.

Мать ушла, а Нина осталась стоять. Он посмотрел на нее прямо. На плач ребенка, на то, что есть ребенок, не обратил никакого внимания. Просто не мог поверить. Да и что могло измениться.

Нина заметила его равнодушие к тому, что есть у нее ребенок, и дерзко, с отчаянным вызовом посмотрела в глаза. Вышла из комнаты, приблизилась. Прямо и смело стала лицом к лицу. Не виноватая уже, а гордая. Мать…

Сказала твердо:

— Так вышло, Коля!

Теперь это была не его Нина, но и не того, который ушел, оставив ее с ребенком…

«Мне, что ли, прежнему мужу, оставил своего ребенка?..» Так и она могла подумать. Может, и подумала именно так. Но не хотела, чтобы он так подумал, и смело вышла к нему.

Он сделал к ней шаг, так, чтобы можно было подать руку. Перехватил свой мешок левой рукой, сказал:

— Ну так что?.. — голос потерял твердость, замерло в груди, он переждал. — Написала бы честно — не потревожил бы приездом… Так что… прощай, Нина!

Но, сказав это, он тут же понял, что сказал неправду. Приехал бы, если бы и написала… Все сделал бы так же!.. Нужно было ее увидеть, убедиться, что прежней Нины для него нет…

Она вздрогнула при его последних словах, тут же отступила, опустив голову.

Тяжелая прядь волос скатилась с плеч на грудь. И на миг было предстала перед ним его прежняя Нина.

Но вот она привычно встряхнула головой, откинула волосы, подняла взгляд. И Костромичев увидел на ее лице трудную улыбку незнакомой ему женщины.

Она не увидела его руки, протянутой ей…

Он постоял и вышел с чувством отрешенности, почти что с облегчением.

Только пройдя до конца улицы, ощутил усталость и горькую пустоту одиночества.

Сейчас для него были самыми близкими те, кто остался на фронте. В его батальоне, в полку. Но кого из них он встретит, возвратясь снова туда?..

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

На другой день вечером Нина разыскала его в гостинице комендатуры. Он не удивился ее приходу, вроде бы ожидал, хотел, чтобы она пришла.

В комнате он был один. Нина вошла робко, приниженная, с бледным, потерявшимся лицом. Стала, переступив порог и не закрыв за собою двери. Опасалась, что он не захочет ее видеть. Он помедлил, помолчал, выжидая. Потом сказал не очень дружелюбно, но все же как-то даже по-родственному:

— Проходи, раз пришла… Садись…

Странное дело, с ее появлением горькое, тягостное опустошение в душе исчезло. Обиды, неприязни к ней тоже не было. Почувствовал, что не один на свете, есть какая-то связь с прошлым. И потому была чуждой мысль, что надо расставаться с надеждами, которые вынашивал, лелеял, обжигая сердце радостью. Вчерашней встречи с Ниной вроде и не было. Случившееся мыслилось как обман, сон.

Она прошла в глубь комнаты и почти что в беспамятстве, как подкошенная, свалилась на обтянутый черной кожей казенный диван. Костромичев дал ей воды, она отпила из его рук, посидела, беспомощная. Потом поправила волосы, провела ладонями по лицу, будто что-то снимая с глаз. Достала платок из карманчика красного жакета, так хорошо знакомого ему.

— Самое трудное было решиться прийти к тебе, — сказала она. Бледность с ее лица начинала сходить, и оно занялось краской. — Но не прийти я не могла… не было сил не прийти, — повторила она. — Как хочешь, так и суди.

Ему нечего было ей говорить, и он ждал. И она тоже без его слов не могла говорить. Они молчали, глядя в разные стороны. Она понимала, что не он, а она должна говорить, объяснить хотя бы то, зачем пришла. Но она не знала, зачем пришла. Только затем, чтобы его увидеть, что-то о нем знать, куда он дальше, как?..

«Наверняка ей инженер подсказал, где меня найти, — подумал Костромичев, — а может, и помог, проводил до комендатуры. Но сам бы он делать этого не стал. Она его попросила. А сам он ей сочувствовать особенно не мог. Хотя, наверное, и не очень осуждал…»

— Ты не гони меня, — неожиданно проговорила она, — я просто посижу с тобой. Я ни во что не верю. И в сына не верю, что он есть у меня, ни во что. Если нет тебя, значит, и ничего у меня нет. Я все так и жду тебя. Только теперь со страхом. Страх во мне один остался, больше ничего. Я вся в страхе, но все же я живая. Вот вижу тебя…

Постепенно брала верх жалость к ней. Какое-то внутреннее сознание подсказывало, что ее, Нины, вернее, человека, могло бы и не быть, не случись все именно так, как случилось…

«Тогда что же было бы, если бы ее не стало? Не было бы и никаких страданий… Но она жива. Как тут все понять?» — мучился он, обвиняя себя в таком, в чем и признаться страшно: вроде в сожалении, что она жива.

Чтобы дать ей возможность говорить, он спросил об отце, покоряясь уже возникшим оправдывающим ее мыслям.

— В сорок втором он умер, — сказала она. — Надежды никакой не было. Думали, и нам с мамой смерть. И была бы смерть… — она не договорила. Помедлив, продолжала: — В квартире все умерли, кто не выехал. Кусанов нас с мамой на улице увидел. Он и раньше бывал у нас, папу знал. Родственник…

Она выговорилась, притихла и незаметно уснула на диване.

2

В комнате общежития была еще одна койка, которую занимал подполковник. Вчера подполковник пришел поздно, и Костромичев только поздоровался с ним, лежа уже в кровати. Разговаривать ни о чем не хотелось, и он закутался с головой, сделав вид, что страшно хочет спать. Утром подполковник ушел рано. И сейчас опять вечером пришел.

Костромичев сказал ему, указав на спящую:

— Жена вот пришла… — Смутился от неловкости. — Уснула…

— Блокадница? — спросил подполковник.

Костромичев кивнул.

— Так я перейду, — сказал тихо подполковник, — не буду мешать… — Помедлил и спросил Костромичева: — С фронта?..

— Да, — ответил Костромичев. — Из госпиталя. Отпустили на недельку.

— А я из Москвы, из резерва. Тоже после госпиталя. Теперь сюда направили… Хожу вот второй день. Знакомые попросили разыскать своих родственников. Нет никого. Одни говорят, что погибли, другие — будто эвакуировались. Так толком и не узнал. А завтра в часть надо… — Он порылся в своем мешке, достал сверток. — Прошу вас, возьмите, некому передать. — И положил увесистый, обмотанный бечевкой пакет на столик.

Костромичев отказывался было, но подполковник не стал слушать, махнул рукой.

— Не имею права сам воспользоваться, — сказал он. — Так было мне наказано: если не найду, отдать все тому, кто блокаду пережил. — Посмотрел на спящую. — Святым ленинградцам… Так что поймите меня правильно.

У Костромичева сразу было возникло опасение, что подполковник не очень-то поверил, что Нина — жена. И потому сказал, что он и сам весь день сегодня разыскивал родственников — семьи своих дядей (он так назвал братьев дяди Степана — Александра и Михаила). И что тоже вот ничего не узнал…

— Оба дяди и старшие их сыновья на фронт ушли, а семьи будто бы эвакуировались. Но толком никто не знает. Дом, в котором они жили, разрушен. Вот и ее отец, — указал взглядом на спящую Нину, — не выжил…

Подполковник ушел. Костромичев посидел возле Нины, чувствуя уже иное к ней отношение после разговора с подполковником. Встал и отправился за кипятком.

Пили чай молча. Нина спохватилась было, засобиралась уходить.

— Поздно уже, — сказал он ей. — Все равно задержат. Переночуешь здесь.

Она как-то покорно присмирела, оробела… В эту минуту она больше всего боялась, чтобы он не ушел из комнаты и не оставил ее одну.

Он не ушел…

Она жила у него в гостинице все десять дней. Домой к ней он не хотел идти. И не хотел почему-то видеть Лидию Александровну.

Как-то неожиданно, будто только что вспомнив, она сказала ему, что у сына фамилия — Костромичев…

— Как и моя, — пояснила. — И отчество… — призналась ему. — И мама на этом настаивала… Другого не могло быть. Не хотели мы, чтобы напоминание осталось… Ничего не коснулось сердца.

Было темно, и он смутно видел ее лицо. Щекой она прижималась к его руке. И он ощущал жар ее. Эти слова она высказывала мучительно, со стыдом, не уверенная, что может такое ему говорить. Но и не высказать не было у нее права.

«Чтобы напоминание осталось…» — Это прежде всего напоминание о беде, о смерти ее отца. Все, что случилось с ней, было от беды, от несчастья. Он все так себе и старался объяснить — и сразу, и после.

В день его отъезда Нина была, как ему показалось, подозрительно весела. Довольна чем-то. И это его смущало. Но в самую последнюю минуту расставания сказала сурово, без слез, что ей страшно с ним расставаться.

— Береги себя, — попросила его, скорее как мать попросила бы сына. — Ты обязательно должен вернуться… Вернешься!.. Я в это верю.

Он уловил в ее словах какую-то иносказательность. Вернуться — это значит выжить на войне.

Он уехал со смутным чувством, все же не очень уверенный, есть у него жена или нет.

Сразу же из части, с фронта, написал ей и ждал ответа с таким же нетерпением, как и раньше. Она ответила ему, выдавая свою радость, что может написать и может надеяться на его ответ. И он привык было, что у него жена и сын.

На фронте, в сплошных боях, видя рядом смерть, он понял, как ничтожна его обида. Несчастья, которые были вокруг, делали людей добрее и терпимее. И он по-прежнему вынашивал надежду на встречу с Ниной, веря, что выживет и вернется.

3

Когда уже совсем была близка победа, в одном из писем Нина неожиданно написала, что лучше им расстаться. К своему удивлению, он не огорчился, не стал требовать объяснений. Только попросил: «Тебе с сыном будет тяжело, не отказывайся от аттестата!»

Писем от нее не ждал, но она все же ответила, объясняя свое решение тем, что ее сына он все равно не сможет считать родным. И будет лучше, если они расстанутся и каждый устроит свою жизнь по-новому. Он и тут не стал ее ни в чем разуверять, но сыну продолжал посылать посылки, жалея почему-то, что нет у него отца. Что тут, может быть, он помешал… Сам тоже был совсем одинок. Знал уже, что вся семья дяди Степана погибла. Написали из Озерковки. Этим он и объяснял охватившее его какое-то уже безразличие к своей личной судьбе…

Накануне окончания войны, в самый последний день, его тяжело ранило в обе ноги и левую руку. Это было седьмое ранение. Но раньше все обходилось благополучно, везло. Раны заживали, и он возвращался на фронт. Подумывал остаться в армии. Но вышло все не так…

Из госпиталя он написал Нине, что демобилизуется и приедет в Ленинград. Она не ответила. Но он приехал и первым делом направился к ней. Она встретила его в дверях квартиры, будто ждала ежеминутно.

— Ой, — воскликнула страдальчески, увидев, как он опирается на полукостыль правой рукой. Не двинулась с места, загородила собой вход.

— Ты что же… и в квартиру не пустишь?

— Не надо, Коля, встреч, я писала…

Он попросил:

— Дай хоть на мальчонку взглянуть.

Она схватилась за дверь, обмякла вся, как ему показалось, от жалости к нему. И это придало ему решимости. Он отступил от двери.

А она разом выпрямилась, повторила как приговор:

— Не надо, Коля… нет его…

— Кого нет? — спросил было он.

— Нет, — ответила она и потянула ручку… Щелкнул замок.

Их разделяла глухая дверь. Он знал, что она стоит за ней, и потому спросил:

— Как же так — нет, Нина?.. Что?..

Ответа не было.

Постоял минут пять, выкурил папиросу. Горько, опять без обиды и раздражения, подумал: «Вот и вернулся победитель». А может, и сказал эти слова вслух.

— Я все равно себе ничего не прощу, — услышал ее слова за дверью. — У тебя будет своя семья, а меня забудь, Коля!.. Я…

И он уступил ей, подумав, что, может, и не было у нее любви к нему. А теперь и подавно. Он калека…

Так и не переступив порога ее квартиры, он отправился на вокзал и там переночевал на жесткой лавке, дожидаясь утреннего поезда, чтобы уехать в Озерковку, в свое родное село. Тоже как-то уже не веря, что там что-то осталось…

На этом и оборвалось у него все с Ниной. Вместе с этим оборвалась и бесконечно долгая нить живой памяти о войне. Обрывалась, как вроде бы наступала странная болезнь беспамятства…

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

Дом Степана Васильевича Григорьева на мыске уцелел. А из всей его семьи в живых остался только он, Николка… Самой тяжелой была участь тети Даши и Юлии. Их схватили в своем доме якобы за связь с партизанами и за то, что все сыновья тети Даши и ее муж были в Красной Армии. Вспомнили и отца Николки, Сергея Костромичева, красного комиссара. И самого Николку не забыли, командира Красной Армии.

Пока в селе находились немцы, в опустевшем доме Григорьевых жил староста. Намеревался, видимо, поселиться в нем навсегда и берег его, как свой собственный. А при отступлении сжечь все село немцы не успели, сожгли школу, сельсовет, несколько домов посреди села и только что выстроенную до войны больницу.

Об этом Костромичев узнал еще на фронте, написал завхоз школы дядя Василий — так все они, школьники, его называли. Он жил в их доме. Школа, как можно было понять из письма, тоже размещалась пока в доме дяди Степана. И Костромичев был рад, что дом пригодился под школу. Больше он в Озерковку не писал.

И вот сейчас от тоски, от одиночества решил туда съездить…

В селе он оказался под вечер. Подвез паренек из дальней деревни, приехавший на станцию за товаром в магазин. Товару набралось мало, всего мешок соли, и паренек охотно согласился подвезти по пути калеку-солдата.

Лошадь была тощая, и сам паренек худ, так что Костромичев не решился даже спросить, как они сейчас там у себя живут. Будто знал все. Но парнишка сам сказал:

— Плохо, дяденька, у нас. И подкормиться-то тебе нечем будет. Много ли на себе да на коровенках напашешь?..

— Ничего, Андрейка, проживем, — ответил ему Костромичев, — не умирать же нам теперь, когда фашистов победили!..

Еще не совсем стемнело, и он попросил Андрейку высадить его перед селом. Дал ему на прощание полбуханки хлеба.

— Да бери, бери, Андрюха. Бери, солдатского попробуй. А то вон ты какой от своего, деревенского. Пригласил бы к себе, да сам, брат, не знаю, к кому и к чему еду… И пойду потихоньку.

— Вот и у нас в деревне, — пришел Матвей Кровин с фронта, а у него и семьи нет, немцы извели.

— Так, брат, и у многих… — сказал Костромичев.

К дому он подошел в сумерках. Подошел незамеченным, как ему подумалось. Завхоз Василий Павлович вдвоем со своей старухой жили в кухне. Приняли вначале Костромичева за прохожего.

— Переночевать, что ли, надо, так проходи, — встретил старик без удивления, рассматривая молчаливо вошедшего военного человека с клюшкой в руке.

— Здравствуйте, дядя Василий, — проговорил спавшим голосом, почти что шепотом, Костромичев.

— Да никак Николай Степаныч! — Он и в письмах на фронт называл Костромичева Степанычем. — Аграфена, слезай-ка с печи-то!.. Кто пришел-то.

Пока Аграфена ставила медный старинный самовар, хорошо знакомый Костромичеву, Василий Павлович рассказывал, что знал о тете Даше и Юлии.

Тетю Дашу немцы расстреляли. Вскорости, как забрали. А Юлию будто бы угнали в неметчину, как и многих из села. Только всего и узнал Костромичев от старика. Оставалась надежда, что Юлия может вернуться. И Василий Павлович, и Аграфена эту мысль поддерживали. Где-то уже кто-то вернулся, ходили слухи.

Не успели сесть за чай, как на крыльце раздался стук, что-то повалилось — похоже, упал человек. Василий Павлович поспешно вышел. Донеслись с веранды глухие голоса. Минут через пять он вернулся, сказал Костромичеву:

— Сема Григорьев приходил. Узнал уже, что ты приехал живым с фронта. Пьянехонек, на ногах совсем не держится… Пропадет парень, погубит себя. А ведь мог бы и к делу пристать. Калека он, совсем без ноги, но ничего бы, мог… Завтра уж коли встретитесь. Домой его повели Василий с мальчишками.

2

На следующий день Костромичев сам пошел к Семену. Встретились горько. Молчаливыми.

В армию Семен Григорьев и Николай Костромичев ушли в один год. Костромичев — в военное училище, а Григорьева, проработавшего полтора года после окончания десятилетки на тракторе, призвали в танковые войска. Семен был постарше Николки, больше дружил с Алексеем, старшим сыном Степана Васильевича. Но и Николку они частенько брали в свою компанию.

Фронтовые судьбы Костромичева и Григорьева оказались тоже во многом схожими. За какой-то месяц до окончания войны Григорьева тяжело ранило. Вернулся инвалидом, на протезе, без правой ноги. Вместе с великой радостью запала и обида на свою судьбу: почти всю войну держался, а напоследок покалечило…

И у Костромичева глухо прорывалась обида за себя. Вроде бы все самое главное закончилось без него.

Они легко растравили себя жалостливыми разговорами за бутылкой самогона…

Посидели дома, потом пошли по селу. К «деревяшке» Семен еще не привык, ходил больше с костылями. И Костромичев опирался на палку.

Так они гуляли с неделю. И это вызывало у сельских женщин, видевших их пьяными, страдание и жалость. Пропадут ни за что ни про что солдатики-фронтовики. На войне уцелели, так дома горе сгубит. Костромичеву, когда он трезвел, становилось невмоготу от вдовьих и страдальческих, и осуждающих взглядов…

Однажды с улицы увел его Василий Павлович. Уложил спать в прохладной комнате. Это было в середине дня. А к вечеру разбудил.

— Вставай-ка, Николай Степанович, в баньку сходим, — настаивал старик строго.

Около старых елей, ближе к озеру, банька стояла в сохранности. Показалась такой же, какой и раньше была. Светлая, с выскобленным полком, жарко натопленная. Они парились с Василием Павловичем до утомления. Приходила Аграфена, справлялась: «Живы, что ли?..»

— Ставь самовар, старая! — велел Василий Павлович.

Сходили к озеру, искупались.

Когда вышли из бани, Василий Павлович сказал Костромичеву:

— Парень-то ты еще крепкий, Николай Степаныч, — и поправился: — Я все Степанычем тебя величаю, не вини старика, так уж выходит у меня. А отца-то твоего, Сергея Никифоровича, я помню… Как же, хорошо помню, — повторил он. — И Сема тоже крепкий здоровьем, — сказал он о Григорьеве. — Парились мы с ним как-то раз.

Костромичев не сразу уловил смысл разговора старика. Сели за стол. Василий Павлович достал из сундука, стоявшего в углу у печки, поллитровку «московской».

— Довоенная, — объяснил он, обивая белую головку. — Для встречи сынов припрятал. А выходит так вот… На поминки их сгодилась. О младшем слуху не было и нет. А старший убит, извещение получено!.. Вот и помянем, Николай Степаныч, старшего моего, Колю. Помнишь ведь поди? А о младшем повременим. Мало ли что, — проговорил он с надеждой.

— И Колю, и Григория помню, — сказал Костромичев. — Григорий моложе меня года на четыре, а Коля лет на пять старше.

— Вот сколько людей-то сгинуло — и кто моложе, и кто старше!..

Потом он спросил Костромичева после выпитой заветной стопки:

— А сам-то как думаешь жизнь ладить?

Костромичев смутился, не ответил, чуя, куда клонит старик.

— Ты, Коля… уж как сына тебя называю, умный человек, большой офицер! Образование тебе Степан дал, выучил тебя… Я вот своих не сумел, — пожалел он… — Вот теперь и учись дальше. Не себе самому это надо, а всей нашей державе, если так, по-большому рассудить, по-государственному… Иначе как же? Кому же?.. Не стар ведь, а что ранен — так это ничего. Будешь наравне со здоровыми работать. Инженером там или другим кем, мало ли… Теперь всем, кто уцелел, надо и за самого себя повоевать. Нелегко тоже, а надо… А пить-то — это бросить бы… Жаловаться и тебе, и тому же Сене на судьбу большой грех. Вон как вышло. Полмира она снесла. А вам-то посчастливилось. А вишь куда вас с Семеном, в какую сторону понесло… И Степан, будь он жив, тебе бы те слова сказал…

В тот же вечер с попутной подводой Костромичев собрался на станцию. Семен Григорьев спал пьяный, и он не стал его тревожить.

— Ничего, Коля, — сказал Василий Павлович, — я с Семой поговорю. Родня ведь мы, Григорьевы, как-никак. Характер-то, он и возьмет свое.

Уезжая из родных мест, Костромичев впервые, пожалуй, задумался, как ему дальше жить, как поступить?.. Разрыв с Ниной подломил его. В родной Озерковке тоже было пусто…

Но разговоры с Василием Павловичем, бессмысленное, и потому уже преступное, разгулье с Семеном, немые, невысказанные укоры, сквозившие в глазах вдов-солдаток, подействовали на Костромичева удручающе.

«Вишь куда вас обоих понесло… и Степан то же бы тебе сказал…» — гудели в голове слова Василия Павловича.

С этими мыслями он и вернулся в Ленинград.

Поступил в Механический институт и, не веря еще себе, тут же на радостях написал Василию Павловичу, что будет учиться… Просил его известить, если что узнает о Юлии, беречь для нее дом. Он не терял надежды на возвращение Юлии из неметчины, посылал запросы и жил ожиданием сведений о ней.

Но проходили месяцы, а вестей о Юлии не было. В одном из своих писем Василий Павлович написал неосторожно: «Видно уж, погибла Юлечка…» И у Костромичева возник какой-то страх ожидания недобрых вестей из Озерковки, и даже страх самой Озерковки. Появилось подозрение, что старик знает что-то большее, но не хочет сообщать, боясь его огорчить… И он решил, что больше в Озерковку не поедет.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

Зарок забыть свои родные места из-за непоправимой беды, случившейся там, и тяжелых воспоминаний всегда напрасен. Вдали от родного очага помнится всегда не то, что гнетет тебя дома, а совсем другое — светлое и хорошее, чему ты обязан лучшим в себе. А горечи и беды тогда возрождаются в памяти и вызывают неизживную боль по утраченному, когда ты на месте убеждаешься, что ничего уже из того, чем ты жил, нет. Все погублено, и неоткуда теперь ему взяться… Но уезжаешь вдаль от дома — и опять та же надежда, что там все по-прежнему…

Улеглись волнения, определилось все с учебой, и, видя уже какую-то новую цель в своей жизни, Николай Костромичев вроде как успокоился, смирился со всем. И тут, совершенно неожиданно для себя, у него возникла тоска по дому, по своей Озерковке. В этой тоске вспомнились дядя Степан, тетя Даша, братья Алексей и Сергей. И особенно Юлия… Будто все они так и живут там на мыске и ждут его. Грезилось озеро, леса, поля и луга. Болота с ягодами клюквы и морошки. Это было его детство, и оно притягивало, хотя он и знал, что уже не работник на полях и лугах и не ходок на болота с веселой компанией односельчан. Но все равно представлялось, что там все жило прежней жизнью.

В свой первый приезд в Озерковку он так и не сумел разглядеть дом, числившийся теперь за ним. Что-то в этом доме было оставлено лично для него Степаном Васильевичем. А он прошел мимо, не увидел этого и теперь тянулся туда, хотя и понимал, что ничего там не найдет из того, что было…

Зимой, перед самым Новым годом, Костромичев получил письмо от Василия Павловича. Старик спешно сообщал, что в село Сытново, их районный центр, вернулась из неметчины одна из угнанных, Татьяна Тимофеевна. Василий Павлович съездил в Сытново: «Не терпелось расспросить, не знает ли что?..» И она рассказала, как в сорок первом году к ним в арестантскую привели женщину из Озерковки. Подержали часа два и опять увели. И больше уже не вернули. Слухи прошли, что сгубили. Да и полицай будто бы сказал, что уводят ее на «распыл»…

«А о Юлии так ни от кого никаких вестей и нет…» — сообщал в этом же письме Василий Павлович.

Костромичев сдал последний экзамен и сразу, в тот же день, без особых сборов отправился на вокзал…

Прямо со станции проехал в Сытново. Без труда разыскал домик Татьяны Тимофеевны… От нее и узнал о последнем часе тети Даши.

За ней в арестантскую (так называли при немцах кирпичную баню в Сытнове) пришел в полночь полицай и сказал: «Прощайся, Дарья Григорьевна, наказывай, что надо, им вот… Говори последние слова в жизни гражданам…»

И она сказала:

«Не поминайте лихом, милые, расскажите обо мне, что сами видели, я Дарья из Озерковки. Жизни я вам долгой всем желаю».

— А до этого все молчала, — вспоминала тяжело Татьяна Тимофеевна, — горевала сильно. Мы и так к ней, и этак, успокаиваем — обойдется, а она только плачет. Видно, чувствовала. Да и разговориться некогда было, всего-то час или два и побыла с нами…

Костромичев узнал еще, что тетя Даша была в сером теплом платке и плюшевом полупальто… Он вспомнил — полупальто она купила в Ленинграде, когда приезжала к нему на свадьбу. И Юлии она тоже купила коричневое осеннее пальто. Наверное, и Юлия была в нем.

И он, думая о Юлии, спросил Татьяну Тимофеевну:

— О дочке, о Юлии, она не упоминала?.. — Спросил и замер, боясь ответа.

Татьяна Тимофеевна почувствовала его выжидающую настороженность. Помедлила, переспросила:

— О дочке, о Юлии?.. Не припомню никак… Нет, кажись, не говорила… — ответила она, — Из разных мест мы были, незнакомые… Сразу и не разговоришься… Мужа вот у меня посадили незадолго до войны. Свои, кажись бы, и то какой страх!.. А тут немцы. Чуть что — на расстрел без всякого суда… И не скажут, за что! Муж-то не то чтобы сильно был виноват, но оплошность вышла. Как война началась, он сразу на фронт попросился. Взяли, не отказали… Узнала вот, жив. В армии еще. Был ранен. Жду сейчас не дождусь… Сына в армию недавно призвали… С дочкой и живем…

Упоминание Татьяны Тимофеевны, жестоко пострадавшей при немцах, о своем муже, осужденном перед войной, удержало Костромичева от расспросов о ней самой. Да и она уклонялась от жалоб и рассказов о себе, как там было, в неметчине… И он только подумал о ней самой и о ее муже: «Вот какая доля людям выпала… Но все обошлось…»

2

В разговоре с Костромичевым Татьяна Тимофеевна была бережлива на слова, спокойна. Горе ее не сломило, а только научило умудренней глядеть на жизнь и дороже ценить ее.

Она сидела на лавке у окна, держа руки на коленях. Приподнимала и опускала их… Вспоминала, будто только вернулась с дальней дороги, кого видела, что узнала. На ней было старое бумазейное платье, уцелевшее в доме, а может, подаренное соседкой, у которой жили, пока была в неметчине, ее дочь и сын. В русых ее волосах не проглядывалось ни единого седого волоса. Печать пережитого оставалась на лице. Виделась в усталых мелких морщинах — будто лицо все время выражало боль, — в глазах, сочувственно смотревших на человека, и в руках, с пальцами, похожими на сухие, темные корни векового дерева.

Поговорив с Татьяной Тимофеевной, Костромичев вышел из ее дома с таким ощущением, будто побывал там, где побывала она сама. Постоял на улице в растерянности и нерешительности и пошел к старой бане, бывшей тогда арестантской. Оглядел ее и тут же уехал в Озерковку.

В Озерковке он пробыл всего одну неделю в тревоге и каком-то ожидании. Не как дома, а будто задержанный случайностью на перепутье. К Василию Павловичу не по делу, а так, на досуге вроде бы, заходили женщины, подростки. Реже — старики, которых мало было в деревне. Рассказывали, кто что знал и слышал о том, как забирали тетю Дашу и Юлию. И Костромичев из этих отрывочных и пестрых разговоров уяснял, как это случилось…

Пришли трое — немец, полицай и староста. Был ясный осенний день. Такой, когда бывает особенно уютно у них на мыске. Взялся уже морозец, прихватил листья, но еще не все сбил их с деревьев. В такие дни из окон веселой половины дома проглядывались и озеро, и река… О реке, об озере и думалось Костромичеву, когда он слушал рассказы о тете Даше и о Юлии. И сердился на себя, что не о том думает… Но все равно думал. Не мог справиться с этим неотвязным видением.

Немец зыркал по углам, глядел в окна, насвистывал. Был безразличен ко всему, что происходило. Он выполнял свою обязанность. Полагался во всем на полицая. О немце Костромичеву никто ничего не говорил (только сказали, что и немец был). Но немца он представлял именно таким. Староста тоже оставался как бы в стороне. А полицай сразу же к тете Даше:

— Степан-то Васильевич, тот меня бы узнал, — заговорил с ней очень ласково, почти по-родственному, будто был завсегдатаем в этом доме.

В первых словах ни угрозы, ни беды не почувствовалось. Только тетя Даша все сразу поняла. Догадалась, кто он, этот полицай, вспомнив рассказы дяди Степана о гражданской войне. И ей становилось ясно, зачем он к ним пришел.

— Я бы уж сейчас ему, Степану-то Васильевичу, с радостью напомнил о себе, — продолжал полицай, улыбаясь и вроде бы сожалея обо всем, что происходит. И все же проговорился: — Степан-то называл меня бывшим… Ну не меня, конечно, мне с ним разговаривать не привелось, хотя видеться и виделись… Но таких, как я, всех так называл. Но вот как изменяется. Теперь он для меня бывший… — Хохотнул от удовольствия: — Ха, ха, ха!.. Вот как все поворачивается… — Тут, конечно, и Юлии стало ясно, что их с матерью ожидает. А полицай и не думал больше ничего от них скрывать, пошел в открытую: — Коли нет сейчас Степки, воюет в Красной Армии, так собирайтесь вы с дочкой. За него передо мною и будете ответ держать. А Степке и там, в своей Красной, будет крышка… Теперь вы для меня бывшие, Дарья Максимовна, обе с Юленькой бывшие. Вот какой оборот принимает дело-то.

Костромичев вслушивался в рассказы озерковцев о полицае, и в его сознании складывался образ вроде бы знакомого человека. Потом память подсказала более определенное. Явственно увиделся тот, который ему, тогда школьнику, сказал «ласково», что он, Николка, приемыш… Вспомнились и слова, которые не решался и в уме повторить: «Ты, милый мальчик Коля, сиротка, а вовсе не сын придурка Степки… ты приемыш. Твой отец, краснопузый индюк Сережка, давно сдох…»

Костромичев был уверен, что в дом за тетей Дашей и Юлией приходил именно этот… С таким же притворным слащавым лицом, привыкший таить свои мысли, и с такой же улыбкой… И выговаривал слова, забирая тетю Дашу и Юлию, так же «ласково», как и ему тогда на дороге.

Но тетя Даша яд его слов поняла. А он увидел всю его злобу только сейчас, когда ему рассказали об этом полицае старые женщины и ребятишки, всегда все видевшие.

Запугивая народ, пьяный староста после долго хвастался, как они изничтожили «краснопузый род»…

Сейчас, находясь в своем доме, Костромичев каждый раз, выходя на улицу, мысленно и видел и слышал, как уводили тетю Дашу и Юлию… До наступления больших холодов они всегда жили в веселой половине. Уходя, тетя Даша глянула в окна… Закрыты ли они?.. И реку, и озеро они с Юлией увидели. Потом пошли по прочным широким половицам к двери. Вышли на крыльцо, остановились, чтобы запереть дом…

Староста выхватил ключи, сказал, что дом теперь не их. И они пошли без оглядки за калитку… Юлия держалась за мать, ничего еще толком не понимая. За ними шагали немец и полицай, с автоматами наготове. Староста остался на крыльце «своего» теперь дома… С ключами в руках.

Покидая свой дом, и тетя Даша, и Юлия не верили, как не верили дядя Степан, Алексей и Сергей, что уходят из него навсегда.

В то, что навсегда, никогда не верится…

3

Школу с осени перевели в новое здание, отстроенное на том месте, где и раньше она была, — в центре села. Занимались там первый год. Василий Павлович постепенно снимал с подволоки дома уцелевшие вещи, сложенные там, пока в доме была школа. Расставлял по комнатам столы, шкафчики, скамейки, стулья, сундучки. Все было сделано руками Степана Васильевича. Василий Павлович это знал и потому старался сберечь каждую вещь.

Дядя Степан особо из всех деревьев любил болотную сосну и ольху. Из них и было сделано все в доме. Ольховые и сосновые дощечки, бруски, колобашки у него всегда хранились в сарайчике, стоявшем в левом углу огорода за большим дубом. Сарайчика этого не было — наверное, распилили на дрова.

Все, что осталось в доме после старосты, Костромичев попросил выбросить и сжечь. А остальное, вплоть до мелочей, они с Василием Павловичем старались расставить так, как это было и раньше. Нашелся столик Юлии. Костромичев поставил его у окна в углу в первой комнате. И стул к нему придвинул.

Так, чтобы все Юлию ждало…

Никак не верилось, что трагедия произошла давно. Да и была ли трагедия?.. Может, уехали они в город на базар и вернутся завтра или послезавтра. Как вот вернулся он, Николка…

Теперь он знал, что постоянное ожидание возвращения кого-то в этот дом будет возникать у него каждый раз, как только он сам появится в нем…

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1

Новая жизнь давалась Костромичеву трудно. Надо было привыкать все делать не так, как он делал на войне. Это была не просто смена работы, а переделка себя. И он чувствовал, как борются в нем два разных человека — новый, сегодняшний, и тот, другой, которого породила война. То, что было на войне, не отходило от него так просто. Бередило своими недугами и мешало второму, новому в нем. Тот, отживший, умирать не хотел. Он кричал и теснил нового, который хотел от выжившего Костромичева совсем других действий, мало понятных тому, умирающему. Противоборство началось еще в Озерковке, когда он почти что тайком от Семена уехал в Ленинград. Новый заставил его поступить в институт. Но старый и там не хотел его оставлять. Говорил ему, изломанному и уставшему: «Чего же тебе, уймись, ты сполна свое сделал!..»

В институте Костромичев ни с кем особо не сближался, замкнулся в себе, казался нелюдимым. Ходил, опираясь на клюшку, пряча левую изуродованную руку в карман. Считал себя уже пожилым, женатым неудачником, брошенным женой… К тому же еще и калека! Военную гимнастерку, армейские сапоги не хотел менять на гражданскую одежду. Ему казалось, что в пиджаке и рубашке с галстуком, в брюках навыпуск он будет выглядеть смешным, жалким. Вечерами пропадал в библиотеках, жадно читал, изучал языки — немецкий и английский. Немецким он еще в госпитале стал заниматься, поставив себе целью познакомиться с литературой этой страны и понять, что же толкнуло немецкую нацию к безумию… Отдавая все свое время учебе, он старался заглушить в себе тоскливое чувство одиночества и еще непонятную самому какую-то унизительную неуверенность. Тем ли он делом занимается, чем надо заниматься?

Не сразу заметил он внимание к себе Ольги, застенчивой, с кротким взглядом девушки, студентки их же группы. Ее молчаливую робость, когда они оказывались рядом, принимал за жалость к себе.

«Эти девчонки, добренькие такие, всех безногих и безруких жалеют. Вроде бы обязанность у них, мода такая — жалеть…» — думал он раздраженно об Ольге и злился, что она и следит за ним, и пугается его. И все же вроде бы ищет встречи с ним.

Оставаясь наедине с собою, он угрюмел от неясной грусти, вдруг охватывавшей его.

Но вот в какую-то минуту особого душевного состояния он приметил в Ольге что-то схожее с Ниной. В чем была эта схожесть, он так себе и не мог объяснить ни сразу, ни потом. Скорее тут было мнимое, желаемое, идущее от тоски. Но от сознания того, что в Ольге увиделось что-то Нинино, он уже не мог освободиться. И становилось еще тяжелее на душе. Хотелось счастья, полной жизни. Но еще больше не верилось, что такое возможно.

Заново ничего не повторяется, внушал он себе, стыдясь почему-то оставаться наедине с Ольгой.

Находясь все еще в какой-то неизвестности и неопределенности в отношениях с Ниной и чувствуя связанность, мешавшую ему быть свободным, он решил написать ей. Намекнул, что надо как-то прояснить отношения, встретиться, если она не возражает. Сообщил свой институтский адрес, тайно надеясь, что она захочет прийти к нему.

Нина сразу же ответила, написала, что подает заявление о разводе. До ее письма он еще смутно надеялся на примирение. Но тут и его задело самолюбие. Примирения и он уже не хотел…

Вскоре получил повестку из суда. Судья познакомил его с ее заявлением. Нина писала, что она жестоко, непрощаемо оскорбила его, своего мужа, и считает, что дальнейшая совместная жизнь их невозможна по ее вине. Он удивился, вслух сказал:

— Почему — оскорбила?!

— Вы будете возражать?.. — спросила судья, молодая еще женщина.

Он пожал плечами, промолчал. Судья ждала его ответа, и он сказал:

— Нет, чего же возражать…

В суд Нина не явилась, только еще раз подтвердила письменно свою просьбу о разводе. Он спросил судью о ребенке.

— Ребенок же у нее, сын… — сказал полувопросительно.

— Ваш сын? — спросила его судья.

Он замялся, не ответил. И судья, помолчав, сказала:

— О ребенке в ее заявлении не упоминается.

— Значит… нет, — сказал он больше себе.

Вспомнил ее страдальческий выкрик за захлопнутой перед ним дверью, когда он, демобилизованный, пришел к ней.

«Неужели… умер?.. — подумал он с горечью, все же не веря в это. — Так бы она и сказала, если бы умер…»

Судья спросила его:

— Вы согласны на развод?..

— Да, согласен, — ответил он.

И в городской суд Нина не пришла, снова оставила заявление.

Их развели.

После развода он почувствовал себя свободнее и увереннее.

«Вроде бы и жених теперь», — шутил сам над собой, все еще не надеясь, что может решиться на что-то серьезное.

Но жизнь брала свое. Она перво-наперво заставила его сменить военное обмундирование на гражданское. Он вдруг почувствовал, что неприлично так ходить. Все износилось чуть ли не до дыр. Не покупать же снова кирзовые сапоги и военный китель с синими галифе. И все же эту перемену в одежде он решил сделать летом, чтобы привыкнуть сначала самому, а потом уж в новом облачении появиться в институте. Получил путевку в Крым, купил все необходимое и поехал в новой своей «форме», ощущая себя неловким и смешным.

В санатории врачи заставили его бросить палку, с которой он тоже ходил больше по привычке. Вернулся в институт, и вроде бы никто не заметил, что он в гражданском костюме. Только одна языкастая, разбитная девчонка сказала, как только увидела его:

— Ой, Коля, совсем не узнала тебя!.. Счастливым и богатым будешь. — Пристально и откровенно оглядела. — Ну теперь ты совсем пропал!..

Он подумал, что намек был на Ольгу. И тайно в душе обрадовался этому. И, не отмалчиваясь, как бывало раньше, ответил:

— Солдат малость оклемался, пора из глухой обороны и в наступление переходить…

2

С Ольгой он объяснился на праздничном институтском вечере. Обычно он не ходил на такие вечера, а тут пошел. Ребята, большей частью фронтовики, потянулись в буфет. Выпили вина, разговорились. Что-то пытались припомнить из прошлого, фронтового. Но Костромичев уклонился от этих разговоров… Хотелось увидеть Ольгу. Он с двумя студентами прошел в зал. Встал в стороне среди нетанцующих…

Ольга танцевала с подругой. Встретилась с ним взглядом, улыбнулась. И он улыбнулся, веселый и обрадованный. Кончился танец, и Ольга с подругой подошли к нему. Подруга Ольги сказала, когда вновь послышалась музыка:

— Коля, потанцуйте с Олей…

— Я ведь совсем почти не умею танцевать, — смущенно сказал он Ольге, пытаясь как-то оправдать свою нерешительность. — Когда-то немного танцевал в училище. Курсантом еще.

— Из наших ребят никто не умеет, — ответила Ольга, — а все танцуют… Пойдемте, получится.

И он, преодолевая неловкость, вышел с ней в тесный круг, где весело и озорно танцевали почти одни девчонки.

Ольга была в легком шелковом вишневого цвета платье. Он почувствовал ее близость, запах ее волос, увидел рядом глаза, губы, уловил ответное ее чувство и обмер. Промолчал весь танец, не помня, танцевал он или нет. Потом, в конце танца, сказал, не понимая, как решился:

— Оля, милая…

Она улыбнулась, зарделась и слегка сжала его руку.

Из института до общежития ехали в троллейбусе вместе с группой студентов. Он держался возле Ольги, предложил ей место. Она села. Девчата бесхитростно подшучивали над счастливой Олечкой и «новым» Колей. И они эти шутки принимали…

Потом уже все знали, что Оля с Колей ходят вместе в кино, в театр.

Они поженились сразу после окончания третьего курса. В студенческом общежитии справили, как острили ребята, холостяцкую свадьбу. Она скорее походила на пирушку по случаю окончания курса. Веселилась молодежь без родителей и родственников жениха и невесты. Им обоим с Ольгой эта свадьба так и запомнилась как пирушка. Хотя и кричали «горько», и поздравляли, и желали им многого. Но для свадьбы не хватало солидности и серьезности. Ольге, да и ему, помнились деревенские свадьбы, по строгим правилам. С песнями, причитаниями, печалью и грустью невесты, что кончается вольная, девичья жизнь. А тут все вроде бы как шутя.

Девчонки развлекались: «Тихая Олечка-сибирячка умудрилась захватить чуть ли не единственного на всем курсе парня, которого к тому же страсть как боялась…»

Тут была и скрытая горечь, и какая-то невольная зависть к Олечке, самой молодой на их курсе…

При общежитии нашлась небольшая комнатка, и комендантша, вопреки всем правилам, выделила ее молодоженам.

3

На каникулы они уехали на родину Ольги, в деревню Новосибирской области. Там вторично справили свадьбу. Со сватами, дружками, подружками невесты, с обильной едой и выпивкой, с разгульным весельем на целых три дня у большой невестиной родни.

На свободе, в таежной сибирской дали, Николай Костромичев впервые, пожалуй, за все послевоенные годы почувствовал, что ушел далеко от войны.

В городе было не так. В городе о войне все еще говорили. Видели ее, прошлую. В институте даже девчонок учили еще военному делу.

Здесь, в Сибири, о войне вспоминалось глухо, как вспоминается о беде, когда она уже миновала. Виден был всюду мирный труд на мирной земле. Зрели хлеба, косили луга. И это напоминало Костромичеву свое село, жизнь там до войны.

Он тоже взял косу и попробовал косить. Сначала тайком, за домом на лужку: получится ли?.. Все вроде бы выходило как надо. За обычной крестьянской работой он забылся, убеждаясь, что не такой уж и калека. И косить может, и дрова колоть.

— Ничего у тебя, Олюха, мужик, — говорили вдовые молодые бабы-солдатки. — Держи его крепче, нынче и совсем калеченного днем с огнем не сыщешь. Все расхватаны, прибраны.

Старший брат Ольги погиб на фронте, и Николая приняли в семье как сына.

В институт он вернулся с сознанием веры в себя и повеселел, оживился. И опять девчонки шутили: «Что ты, Оленька, с нашим парнем сделала в своей-то Сибири? Словно подменили его там, красавцем стал и хорошо улыбается!»

— А он и был такой, — отговаривалась Ольга, — только вы этого не увидели.

Костромичева взяли на военную кафедру лаборантом. И им с Ольгой хватало на скромную студенческую жизнь его военной, по инвалидности, пенсии, заработка и стипендий.

На следующее лето они уехали снова в Сибирь.

А вернулся в институт он один. Ждали ребенка. Вскоре Николая Костромичева поздравили с рождением дочери. А он как-то не мог поверить, что уже отец, семейный, что все в его жизни обосновалось, и прочно.

В письме Ольга сообщила, что домашние советуют назвать дочурку Ниной. Спрашивала, как он, за ним решающее слово. Он удивился. Ведь знает же она, что его первую жену звали Ниной. Но отговаривать не стал. Будто и не заметил такого совпадения. Этим и себя хотел уверить, что забыто прошлое и безразличен к нему. Написал, что согласен, если ей нравится такое имя. Но втайне, не признаваясь себе, испытывал что-то приятное, когда произносил имя дочери…

После окончания института Костромичева оставили в Ленинграде. Направили на механический завод инженером-технологом.

Он поехал в Сибирь уже с трепетным желанием увидеть жену и дочь. Вернулись вместе с Ольгой — ей нужно было доучиваться. А через год бабушка, мать Ольги, приехала к ним с внучкой, их Ниной.

— Вот теперь у тебя настоящая, твоя Нина, — сказала Ольга, перебарывая, как ему показалось, неловкость.

Костромичев подумал было, что Ольга о Нине сказала шутя. Но тут же за этими, может, и действительно шутливыми словами открылась ему причина, почему Ольга бывала порой грустна и беспокойна. Наверное, что-то замечала в его настроении. Иногда на него находила угрюмость, возникала необъяснимая неудовлетворенность… Может, действительно, все это остатки пережитого. Но Ольгу тут ничего не должно задевать. Оно таилось какой-то скрытой тяжестью внутри, в неперестроенном еще его душевном мире. Но вот Ольга заметила, оказывается, и это.

Он был тронут простодушными словами Ольги, что теперь рядом с ним будет его настоящая Нина. И в то же время пристыжен, улавливая в тоне голоса Ольги нотки обиды и вроде бы ревность.

— Одна у меня Нина, Оля. Твоя, наша Нина. Другой никакой нет, — ответил он ей тут же.

От бабушки, матери Ольги, Анны Феоктистовны, после он узнал, что это она настояла назвать внучку Ниной в честь своей матери.

И все же любовь у него к Ольге была не такой, какой была тогда к Нине. Может быть, и не было вначале большой любви… С Ниной, в те короткие дни их жизни, он ничего вокруг не замечал. Только находила мгновениями странная и томящая тревога — боязнь чего-то не суметь сделать для нее. С Ольгой у него такого не было даже и в первые дни после свадьбы.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

1

Появление на свет дочери, постоянное общение с ней, возникшее сразу же беспокойство о ней уравновешивали душевное состояние Николая Сергеевича. Он спешил с работы домой, чтобы увидеть ее, услышать голос, поиграть с ней. И с Ольгой он стал откровеннее.

Вскоре у них родился сын. Они назвали его Мишей, тоже по просьбе бабушки Анны Феоктистовны, которой страшно хотелось назвать внука именем своего покойного отца. Николай Сергеевич не стал перечить теще, только заметил:

— Ну что же, Анна Феоктистовна, пусть будет по-вашему! Но ведь теперь придется нам с Ольгой явить на свет еще внука и внучку, чтобы назвать их именами моих отца и матери.

— Благословляю, сынок, с радостью, — ответила Анна Феоктистовна, — вон сколько народу-то сгублено в родах наших. В твоем и в Олином. А люди-то хорошие все такие были. И у вас с Олей детушки добрыми будут и ласковыми. А уж тут, сыночек, уважь меня!..

Анна Феоктистовна прожила у них месяца три. Потом, когда Ольга окрепла, стала уговаривать Николая Сергеевича, чтобы Олюша с дочерью и сыном поехала к ним в сибирскую тайгу. Это было в начале зимы. Николай Сергеевич, да и Ольга опасались простудить в дороге детей. Анна Феоктистовна настаивала на своем:

— Дорогой уж убережем, а дома-то у нас куда как хорошо им будет. Хилые дети вырастают, коли без воздуха да без света. Дня и то жалко потерять. А если что, так уж фельдшер наш — лучше городских докторов. Мороз у нас ядреный. Молочко, рыбка свежая и ягода разная лесная с осени припасена. Чего уж лучше для ребят, да и для Олюши. А ты-то уж, сыночек, потерпи тепереча, — попросила она зятя. — Для деток надо потерпеть. Здоровье-то деток — и свое здоровье.

Николай Сергеевич в душе был даже доволен, что Ольга с детьми уедет. И им будет там хорошо, да и сам он отдохнет от тесноты одной комнаты, в которой они как-то умудрялись жить впятером. Особенно утомлял ночной непокой.

Были еще и другие мысли. У него появилась возможность перейти на работу в конструкторское бюро. Об этом он мечтал чуть ли не с первого дня работы на заводе. К конструкторскому делу он почувствовал тяготение еще во время учебы в институте. Но боялся признаться в этом: создание машин, приборов казалось делом особо избранных. Работать в цехе ему было тяжело. Натруживал ногу от беспрерывной ходьбы. И в левой руке тоже силы не хватало: ни взяться крепко за поручень, ни прихватить деталь… И он часто раздражался — унижала беспомощность.

В течение нескольких месяцев цех, в котором он работал, изготовлял уникальный прибор. Костромичев познакомился с Афанасием Петровичем Козловым, конструктором бюро. Дело с прибором на первых порах не шло, и Николай Сергеевич невольно включился в эту работу. Обдумывали вместе детали, советовались, экспериментировали. С Козловым они быстро сдружились. Афанасий Петрович года на четыре постарше Костромичева, институт окончил до войны и сразу же с фронта пришел в конструкторское… Когда с прибором дело пошло веселее, он сказал Костромичеву:

— Да у тебя, Николай, талант конструктора…

И Костромичев, осмелев, поведал ему о своей мечте. Козлов переговорил с руководством, и Николая Сергеевича пригласили на работу в бюро.

Но оказалось, что и в цеху он тоже позарез нужен. И его пока задерживали. Но все же обещали отпустить. Он понимал, что работа конструктора, особенно в первое время, потребует от него постоянных занятий. И он уже готовился к своей новой работе. С особым наслаждением просиживал вечера, как студент прилежный, за книгами, журналами, иностранной литературой. И тут тишина и покой дома были ему просто необходимы…

Но вот Ольга уехала. Не прошло и двух месяцев, как он затосковал по семье. И больше всего, пожалуй, по дочери. К сыну он еще не привык, а дочь была уже большой.

С трудом дождался лета и своего отпуска. Поехал в Сибирь к семье.

2

В большой сибирской деревне у Анны Феоктистовны был просторный дом, срубленный из матерого таежного леса. В предыдущие свои приезды Николай Сергеевич не обращал особого внимания на этот дом. Тогда в нем жило много людей и он не казался таким просторным и прочным. Теперь он угадывал по этому дому характер его хозяина. Видно было, что дом строил открытой души крестьянин, старатель, жизнелюб. А потом остался в нем и трудился на родимой земле его сын…

Тут Николаю Сергеевичу виделось общее с дядей Степаном. История и судьба семьи отца Ольги во многом схожа с судьбой семьи Григорьевых.

Сейчас в дом этот тоже наезжали больше гости. Постоянно жила в нем Анна Феоктистовна. Младшая дочь ее уехала в Новосибирск. И уже звала мать к себе.

Николаю Сергеевичу было легко в этом доме, в деревне, среди сибиряков, мужчин — ветеранов прославленных сибирских дивизий.

— Ну вот, теперь я кровно сроднился с сибиряками, — сказал он за разговором с пришедшими посидеть к ним мужиками. — А дочь и сын у меня — это уже настоящие сибиряки. Родились в Сибири. В самой тайге. Будет потом чем гордиться. А сам я горжусь сибиряками с военной поры. Раньше как-то не знал их. А теперь это родство на всю жизнь во мне.

— Да ты и сам на наших похож, — ответила ему Анна Феоктистовна, — гляжу вот на тебя — и сына вспоминаю, Федю… По облику-то и не отличить тебя от наших.

Она относилась к зятю с большим почтением и в то же время сдержанно. Сближения такого, чтобы во всем была открытость, не было. Может, она видела какой-то еще неизжитый непокой в душе его. И потому держала себя на благоразумном расстоянии от их с Ольгой жизни. Этого не мог не заметить Николай Сергеевич, благодарный ей за такую ее природную деликатность.

Перед его отъездом в Ленинград Анна Феоктистовна расчувствованно призналась зятю:

— Стара уж я, сынок!.. И вот рада за вас с Олей. Нелегко жизнь-то сложить. Она ведь как дорога дальняя. Никогда о ней ничего наперед не узнаешь… И натерпишься, и намаешься. А передюжишь все — и счастье твое с тобой. Я-то спокойна теперь. Младшей бы доченьке моей дал бог еще счастья… Тоже согласье у них между собой. Зовут меня, поеду коли зимой. Приберу все в огороде да и поеду… Одной как зимой-то жить.

— И мы квартиру получим, — сказал Николай Сергеевич, питая к Анне Феоктистовне глубокое уважение, — приезжайте и к нам… Должны получить. — Почувствовав какую-то неловкость, вроде бы как в няньки ее приглашает, оговорился: — Спокойно будет вам: Нину в садик устроим, Мишу в ясли.

— Спасибо, сынок, на добром слове, — отозвалась тут же Анна Феоктистовна, явно стесняясь, что вроде бы как отказывает. — Да и младшей-то надо подсобить. Как не подсобить, тоже вот ждут… Не в Олю она, младшая-то. Нетерпелива больно — молода, знамо. — Она помолчала, покивала, покачала головой, думая о чем-то своем, пережитом. И опять смущенно сказала ему, прося: — Олю-то уговаривала, да и с тобой велела ей поговорить… Да вижу, не больно хочет. Оставили бы внучаток-то пока у меня. И мне бы отрада, и им бы здесь вольно. К дочке-то младшей я бы и погодила… Не надо бы мне о себе-то думать, а вот думается.

Эти слова ее, колебания и желания подсказали Николаю Сергеевичу больше, пожалуй, чем все другие разговоры, что и сама она прожила не легкую жизнь и не простую. Такую, о которой не рассказывают. И другое отозвалось у него в душе: что она все еще тревожилась и за них с Ольгой. Виду не подавала, дочери ничего не говорила и ни о чем не спрашивала, но тревожилась… Хотя чего опасаться и бояться?.. А может, она лучше его самого что-то понимала и видела, усомнился он в своей уверенности. Может, все благополучие их с Ольгой — только Ольгина заслуга? И ее вот, Анны Феоктистовны? А его вклада мало или совсем нет пока… Его было соблазнила мысль тещи оставить детей с ней. Но что-то внутри дрогнуло и подсказало, что дочь и сына надо взять с собой. И Ольга этого хочет. И хочет прежде всего ради семьи и ради него самого.

— Да и мне трудно будет, Анна Феоктистовна, без ребят. Вроде бы как и семьи нет без них, — сказал он ей. Помолчал, подумал и признался: — Меня вот все преследует такое чувство, будто я один после войны на свете остался… Многих растерял. И в боях, и вот дома… И все жду, что они вернутся. И знаю, что не дождусь, но жду. А дети вроде бы и есть эти люди, которых ждешь…

Она опять покивала, присела на лавку. Сказала не то себе, не то ему:

— Как тут не понять, понять надо… — Посидела, встала и пошла в другую половину пятистенка, похоже, довольная его ответом.

3

В тиши сибирской деревни ему впервые, пожалуй, как бы приоткрылась причина возникавшей тревоги и у Ольги, и у Анны Феоктистовны за него. Что такое беспокойство у них было, он видел. Но, как ни пытался, не мог с ясностью ответить себе, чем оно было вызвано. Он Ольгу любил и был всегда к ней внимателен. Но беспокойство у Ольги все равно оставалось. Он каким-то чутьем угадывал и сам страдал, зная, что причина этого ее беспокойства в нем. В такие минуты он старался заглянуть в себя, прислушивался к миру своей души и отвечал с ясной определенностью, что он любит Ольгу. И в то же время что-то ищет в ней, вроде бы то, чего не хватает ему в себе самом…

Ольга и Анна Феоктистовна его метания поняли раньше его самого, объясняя все проще, житейски, видя причину и в пережитом на фронте, и в тяжелой судьбе, постигшей его в раннем детстве. Первой, пожалуй, поняла Ольга. Она бы не стала мириться с нелюбовью его к ней. В его душевной борьбе с собою она старалась помочь ему своим вниманием и терпимостью.

Анна Феоктистовна как-то за вечерним разговором, когда все уже утихало и умиротворялось в природе, сказала ему, как бы выкладывая свою думу о муже и сыновьях и о трудной жизни тех, кто вернулся с войны:

— Вот и мечутся, сердешные, кто уцелел. Война в них, как хмель тяжелый, головушку мутит. И тебе-то тоже больно все от нее. Всех тронула она изнутри, кто там побывал. Другой так от ее недуга и сгинет, не найдет мира в душе. Дети — это и хорошо. Спасенье. Тоже вот внучатки-то и мое горе залечивают…

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

1

Каждый раз, когда приближалось лето и неизбежно возникали разговоры об отпуске — куда ехать, Николай Сергеевич задумывался об Озерковке. Его туда неодолимо начинало тянуть. И в то же время он знал, что там опять надо всеми его мыслями возьмет верх тягостное чувство осознания гибели близких ему людей.

Вдали от Озерковки ему мнилось, что жизнь там идет по-прежнему. И если не Степан Васильевич, то кто-то другой, почти такой же, как он, внешне похожий на него, ездит со своими косилкой и конными граблями по озерковским лугам и полям. Мерещилось, как по вечерам на мыске у озера, в их доме, постукивает топорик. Под самой крышей в летних комнатах кто-то пилит, строгает. И к древним запахам земли примешивается запах свежей древесины. Это и была полная жизнь дома, которая ему виделась. И это виденье прежнего преобладало над реальностью.

Но стоит ему появиться в Озерковке, как все эти представления разом исчезнут. Нет там дяди Степана, тети Даши, Юлии, Алексея и Сережи. А ему необходима уверенность, что кто-то появится… И он носил в себе веру в эту надежду появления. Когда есть эта вера, то нет бесследного исчезновения того, чем ты жил и живешь. Увериться, что ничего уже нет, — значит убить в себе живую плоть, которая зовется Николкой. Эти мысли были вроде бы как услышаны от кого-то. Но раньше он так не думал. А теперь они стали и его мыслями. Право на них он приобрел своей жизнью.

Василий Павлович писал ему о доме и о селе. Старик был мастеровитый и все что-то доделывал, достраивал… Николай Сергеевич высылал деньги на материалы — на дранку для крыши, на доски. Просил жить в доме, как в своем собственном.

Известий о Юлии, как догадывался Николай Сергеевич, никаких не было. И Василий Павлович из-за опасения напрасно его расстраивать не упоминал о ней. Только раз обмолвился, что в их село тоже возвратились, двое… «Но они ничего не знают», — написал он, не называя имени Юлии. И сам Николай Сергеевич в письмах не спрашивал старика о Юлии. О вернувшихся из неметчины тоже не спросил.

С Ольгой он не говорил о Юлии. И об Озерковке избегал разговоров. Анна Феоктистовна жила у младшей дочери в Новосибирске. Дом ее в Сибири пустовал. И Ольга, как и он в Озерковку, не хотела ехать в пустой дом.

Николай Сергеевич предложил снять на лето дачу и был рад, что Ольга без разговоров согласилась.

2

И все же в Озерковку пришлось ему поехать. Захворал Василий Павлович. Сам не мог написать, написал об этом Семен Григорьев.

Письмо встревожило Николая Сергеевича. Встревожило не только таким известием, а тем еще, что писал ему Семен. Это был голос из детства и юности, но уже с какими-то иными нотками, в которых вместе с печалью была и привычка к утратам как к неизбежному.

С Семеном Григорьевым с той первой встречи сразу после войны они так и не виделись. Николай Сергеевич знал, что Семен работает механиком в МТС. Туда и жить переехал, женился, и дети росли. И он был рад за него. Но повода для переписки у них не возникало. Во время своего второго приезда в Озерковку он к Семену не заходил. Расстались тогда сразу, ушли в разные стороны и больше не сходились. Но помнили друг о друге хорошей и доброй памятью. Он было подумал вначале, что Семен обиделся на его недружелюбное бегство. Но и тут объяснения были излишними. Что они могли сказать друг другу? Вспомнить свои похождения, стыдные теперь?..

Письмо от Семена было коротким. Он написал о Василии Павловиче прямо: «Умирает старик и очень ждет тебя»… Так, наверное, и просил его написать умирающий. И потом, уже от себя, Семен добавил: «По матери ты, Николай, ему родней приходишься. Нет у них больше никого со старухой».

«По матери» — это значит еще и по тете Даше. Тетю Дашу имел в виду и старик, и Семен. «А ты, Семен Григорьев, мне родной по отцу, — отозвалось в душе Николая Сергеевича, — по дяде Степану…»

В конце письма, как бы между прочим, Семен намекнул на их личные отношения: «Приедешь, так и повидаемся…» И просил поторопиться с приездом, не откладывать, «чтобы застать старика»…

3

Была глубокая осень, упали первые заморозки. Березы почти что оголились, а тополя стояли, наперекор всему, в зеленой листве. За изгородью, крепкой, нигде не пошатнувшейся, виднелись грядки с черной и влажной, отпотевшей на солнце коркой земли. Дом среди деревьев и вскопанных грядок в огороде выглядел жилым. И невольно возникало тревожное: «Что там, в этом доме?..»

Старик уже не вставал. Лежал за дощатой перегородкой на кровати, придвинутой вплотную к широкому боку всегда теплой русской печки. Обрадовался, увидев Николку, приподнял голову.

— Вот и ладно, что приехал. Думал, уж не дотяну, Коля, — пожаловался просто, будто речь шла о пути, трудном и длинном. — А как же не повидаться?.. Ну и ждал! Один ты остался. И сына-то, моего Колю, знал, вместе росли. Называю тебя Колей, как с ним разговариваю…

Аграфена, встретив Костромичева, плакала бессильно, молча. Слезы ее были и о старике, что он плох, и от радости, что Коля приехал.

Следом пришли к старикам соседи. Утешали плачущую, называя ее по-родственному — бабушкой Аграфеной. Говорили тихо, боясь помешать разговору гостя с Василием Павловичем. Аграфена на людях бодрилась. Но Костромичев видел, что ее держит на ногах старик, необходимость заботы о нем.

Одни уходили из дому, другие входили. Старик отдохнул от первых слов и от волнения, вызванного встречей с Николаем Сергеевичем. И тут же заторопился сказать ему то, чего не мог откладывать.

— О Юле, Коля, много-то не мог узнать, — начал он по-крестьянски, исподволь. — И здесь, и в Сытнове кого надо расспрашивал. В других деревнях побывал… Но вот такое выведал… Уж и не говорить бы лучше…

Он замолкал и дышал тяжело, закрывал глаза. И Николая Сергеевича охватывала тяжелая, с болью в груди тоска… Он еще никогда не видел так вот мирно, в постели, умирающего человека, перед кончиной торопившегося сказать то, что нельзя с собой унести.

Когда уже казалось, что веки старика не приоткроются, он вдруг вздохнул, вздрогнул и с усилием открыл глаза. Свет вместе с воздухом вошел в него и задержал жизнь в теле… Так это все увиделось Костромичеву.

Старик заговорил:

— Ничего было не узнал… А вот, как заболеть, весть пришла не больно хорошая. Верить не верю ей, а сказать тебе надобно… Полицай, тот самый, что забирал, опосля Юлию к себе увел… Это Татьяна Тимофеевна дозналась… из Сытнова которая… До Юли-то другая у того была. Ту в неметчину отправил… Она-то и объявилась. Из неметчины вернулась и живет молча… Мало ли что с кем в войну-то было.

Костромичев посмотрел на старика и тут же отвел взгляд. Василий Павлович уловил этот взгляд, слабо шевельнул рукой.

— Это я не о Юле, Коля, не о Юле. Та-то за счастье считала, что сошлась с ним. Теперь-то прячется от молвы… Семья у нее, дети. Как тут огласку давать. Позор-то детям остается… Ты, Коля, женщину эту не разыскивай. Ради детей. — Старик поглядел на Костромичева. — А коли что узнать, так через Татьяну Тимофеевну. Женщина та думает, что, может, Юля уехала.

Старик смолк. Закрыл глаза и лежал без признаков жизни. Костромичев тронул его за руку. Василий Павлович шевельнулся. И Костромичева охватил страх, что умирающий больше ничего не скажет… А ему нужно было, чтобы старик не только усомнился, но и не поверил в то, что сам узнал.

«Но вот ему не тяжело умирать, раз за ним нет такого греха, какой несет… — И, не додумав до конца, он пресек свои мысли: — Кто несет?.. О чем это я? О Юлии? Что она может нести? Что я знаю? И что старик и та… знают?..»

Старик мутным взглядом посмотрел на Костромичева.

— Я, Коля, ничему не верю, — вымолвил он через силу, — что Юлия могла… Но главное — ты, Коля, не верь… Дарья на смерть пошла, а Юлия — такое?.. Нет, Коля!

Костромичев кивнул, и старик облегченно вздохнул.

— Ну вот и легче стало. Сказать это и хотел. Нельзя, чтобы от другого узнал. Только потому и сказал. У Степанова рода не может таких быть.

Подошла бабушка Аграфена. Отерла лицо старика влажным полотенцем. Позвала было Николая Сергеевича к самовару, «откушать с дороги».

— Погоди, — сказал Василий Павлович Аграфене. — Получше мне, поговорим мы с Колей.

И она пошла, шаркая большими валенками.

За перегородкой слышно было звяканье посуды. Костромичев посмотрел на старика. И тот сокрушенно вымолвил:

— Вот оно, Коля…

Николай Сергеевич не ответил. Слова старика вызвали в памяти забывшийся случай с итальянским генералом, захваченным в плен в донских степях. С ним была наша, русская… Солдаты окрестили ее по-своему, прямым словом. Издевались, ненавидя ее больше, чем генерала. А замполит, к удивлению, приказал ее отпустить. Отпустили. И разговоры солдат тут же умолкли. Они что-то и другое поняли, когда увидели ее не рядом с генералом, а одну, одинокую. Увидели в ней человека. Костромичев тогда недоумевал, что ее могло толкнуть на такое?.. Или она была такой, как называли ее солдаты?..

Мысли переметнулись к Юлии, и он спросил:

— Василий Павлович, а ты не помнишь того полицая?

Придвинулся с табуреткой к кровати, с надеждой глядя в неподвижные глаза старика. Было мучительно сознавать, что вроде бы выпытывает и этим мучает его.

— Память-то мутится, Коля, а видеть-то видел. Да ведь и другие, если что, расскажут… Беловолосый, видный ростом… Из Сытнова приехал. Там у них околоток был…

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

1

Василий Павлович умер на третий день после приезда Николая Сергеевича. За время его болезни у стариков перебывали почти все односельчане. Их любили. И то, что они жили в большом доме Степана Григорьева, у озера на мыске, тоже как-то выделяло их в селе. Трагедия этого дома ни у кого не выходила из головы.

Костромичев почти все время находился возле умирающего. Старик его не отпускал от себя; приходя в сознание, порывался было что-то досказать, слабел, забывался и повторял уже сказанное. Николай Сергеевич его останавливал, щадя силы старика. Перед самой кончиной Василий Павлович позвал.

— Коля… — вымолвил хриплым, невнятным голосом. Николай Сергеевич склонился к его изголовью, и он успел еще высказать: — Семен… придет…

Поняв все, Николай Сергеевич позвал бабушку Аграфену.

Аграфена Ильинична поспешно подошла, деловито забеспокоилась, шепча молитву и крестясь. Ушла за перегородку и вернулась с блюдцем воды. Поставила его на столик рядом с умирающим, чтобы отошедшая от грешного тела душа не искала водицы, а тут же сразу и омылась…

Этот обычай Николай Сергеевич знал и потому не удивился тому, с каким хладнокровием и заученностью проделала все бабушка Аграфена.

Старик отошел. И, только тут осознав все случившееся, Аграфена Ильинична с утробным, раздирающим душу стоном упала на грудь умершего.

И Николая Сергеевича омрачило разом непостижимое, пугающее своей невозвратностью. Только что было с ним рядом одно, привычное, вдруг на его глазах превратилось совсем в другое. Стало невечным и неживым, ненужным в этом мире, из которого и он сам. Так и с ним случится… И тут же с какой-то определенной ясностью он осознал, что старик все что-то хотел ему сказать особо важное. Но так и не сказал.. Когда старик мог еще что-то сказать, желание его высказаться казалось Николаю Сергеевичу болезненным состоянием. А теперь было сожаление… И он уже каялся перед кем-то невидимым и несуществующим, чтобы тот простил его грех, что сдерживал старика, не давал ему выговориться. И от этого старик недожил, недоделал чего-то важного в своей жизни…

Бабушка Аграфена, видел он, тоже чем-то мучилась. Тем, наверное, что не приняла последнего слова от усопшего…

2

Гроб с телом покойного был установлен на веранде. Василий Павлович незадолго до болезни успел ее отремонтировать. Снаружи выкрасил в зеленый цвет, а изнутри — и стены и потолок — покрыл белилами.

На белом фоне гроб, обложенный ельником, пребывал спокойно, вечно и торжественно…

Приходившие проститься, замечая, в какой исправности содержал покойный все, берег дом, говорили, что и память будет о нем зато долгая.

Это был первый покойник в доме Григорьевых с того самого дня, как дом построен. До этого часа стены дома не слышали причитаний по усопшему, не пахло в нем ладаном и тлением. Никто никого не провожал отсюда в последний путь. Хозяева, строившие этот дом для долгой в нем жизни, умирали где-то вдали. Уходили, думая, что уходят на время, и не возвращались…

Приехал из Сытнова Семен Григорьев. Он так все и работал в МТС, и жил на казенной квартире. Своим домом на новом месте не хотел обзаводиться, считал, что рано или поздно переберется в Озерковку.

Войдя на крыльцо и увидя на веранде, гроб, Семен подошел, откинул с лица покойного покрывало и стоял в прощальном молчании… Вошли две старушки, и Семен отошел от гроба.

Костромичев видел в боковое окно, выходившее из средней комнаты, как Семен поднимался на веранду. Мешать ему не стал.

Застучала о пол палка, послышались грузные шаги Семена. Николай Сергеевич вышел навстречу, открыл дверь. Семен перекинул тяжелую ногу через порог, вошел.

Они поздоровались, будто недавно расстались.

— Здравствуй, Семен!

— Здравствуй, Коля!

Постояв, как бы присмотревшись друг к другу, молча обнялись.

Семен оглядел просторную чистую комнату в веселой половине, куда его ввел Николай Сергеевич. Она была обставлена самодельной деревенской мебелью: кровать, стол и стулья из выстоявшейся комлевой сосны с мелкими прожилками рисунка. У стены стоял шкаф, буфет из красной, особого сорта ольхи. Это все сохранилось с довоенной поры и с любовью починено было Василием Павловичем.

— Тебя ждал. Гадал, когда приедешь?.. — сказал Семен с запоздалым, теперь вроде бы и ненужным упреком.

Но Костромичев уловил, что это было сказано Семеном и от себя. Что и он, Семен, его ждал.

— Нынче летом надеялся, что приедешь с семьей. Зайдет ко мне, разговоримся… Многие в Озерковку, как и до войны, из Москвы, из Ленинграда приезжают. Спрашиваю, приглашал?.. Что, говорит, приглашать! Домой должен приехать, к себе. И мы-то с тобой встретились тоже по такому случаю. — Семен сел к столу, потрогал и стул, и стол, пошатал. — Клеил все, чистил. До последнего дня мастерил, вот успел. На семь лет Василий Павлович был старше дяди Степана… Обе эти комнаты вам готовил. Ради памяти Степана должен, говорит, приехать Коля. Так он считал…

— Тяжело мне, Семен, здесь бывать.

— А не бывать? Ведь еще тяжелее, — отозвался Семен. — И чем дальше время идет, тем больнее, когда вдали от дома. Не по себе порой становится, вроде бы мать с отцом оставил. Да и как дом свой забыть? Все чего-то и вспоминаешь. Рябину посаженную, колышек вбитый. Я вот и рядом вроде бы, а все равно…

— Тянет и меня, Семен. И я, видно, в душе крестьянин. Но вдали от дома я все перебираю в памяти, как и что тут раньше было. А приеду — ничего нет, все другое. И их никого нет. А я вроде бы жду, когда они придут… Жду, а сам знаю, что не придут.

— Их-то нет, — выдохнул Семен, — это верно… А остальное-то все осталось, есть. Но ты его не видишь, потому что издали на все смотришь.

Оба поглядели в окна, на осеннее озеро и реку, сквозившую сизоватой водой сквозь сучки голых деревьев… Семен поправил руками протез, неловко протянутый под столом, и посмотрел на Николая Сергеевича, вроде бы стесняясь чего-то.

«Как, должно быть, трудно ему с протезом…» — думал Николай Сергеевич и отвернулся, блуждая взглядом по оголенным, стылым кустам и деревьям за окнами.

Как-то само собою через раздумное молчание прорвался разговор о стариках. О прошлом, что помнилось с детства. Эти мысли навевались входившими в дом людьми — мужчинами и женщинами, и пожилыми и молодыми, матерями и отцами с детьми. В этом приходе в дом людей, ранее не бывавших в нем, виделось единение прошлого и будущего. Прошлого для кого-то прибавлялось, как вот и для них с Семеном. Оно выходило из их настоящего…

3

На другой день были похороны.

По старинному обычаю, все еще соблюдавшемуся в Озерковке, после похорон пришли на поминки.

Были вымыты полы, протоплены печи для воздуха и накрыты столы в двух комнатах. Хлопотала по дому Клава, соседка, и еще две женщины.

С кладбища Николай Сергеевич и Семен пришли вместе. В доме пахло свежестью, студеной осенней водой. Обновленность просторных комнат, людской говор в них напомнили довоенное. Праздники и гостей — многочисленную родню. Но внезапные вскрики бабушки Аграфены, оставшейся теперь совсем одинокой, вернули мысли к настоящему — к смерти и только что свершившемуся погребению, к трагедии, жившей невидимым домовым под этой крышей.

По столам были расставлены кастрюли и глиняные миски с кутьей, сваренной из пшеницы с изюмом и медом. В чугунах и горшках стояло жаркое — картошка с бараниной. На блюдах — белые пироги с ягодами и творогом. Бутылки с водкой и вином. Бабушка Аграфена все сбережения и хозяйские запасы выложила на поминки, сетуя, что ей уж теперь ничего и не надо. Закуски для поминок приготовили соседки и принесли в дом в своей посуде.

Когда сели за столы, наполнили стаканы и стопки, Федот Нилыч Завражный, самый почитаемый в Озерковке старик, встал и сказал сипловатым, почти что с плачем голосом:

— Помянем нашего Василия Павловича, любили мы его, хорошим он был человеком, душой мягкий, и в делах совестливый. Вечная память ему и царство небесное…

Мужчины выпили молча. В тишине стали закусывать. Женщины ели кутью из одних тарелок с детьми. Так уж исстари было заведено в Озерковке — приходить на поминки семьями.

Разговор зашел о хозяевах этого дома — Степане Васильевиче и Дарье Максимовне. Ровесники их, теперь уже сами немолодые, так и называли их по имени — Дарья и Степан. А Николая Сергеевича — Колей. Ему и старались о них рассказать, а заодно и о нем самом, каким он был тогда, и как рос в этом доме.

О Василии Павловиче, умершем своей смертью, говорили не так, как о Степане, Дарье и их Юле, Алеше и Сереже. Они были не умершие, а погибшие. Никто из озерковцев не бросал горсти земли в их могилы. И потому их не называли покойными, как Василия Павловича. О них говорили так же, как и о самом Николае Сергеевиче, который был, когда были живы они, — Николкой… Это он невольно уловил, и его охватил жутковатый холодок, что он тоже вместе со всеми с «ними» теперь вроде бы как уже «был». Да и сам он отделял себя от того Николки, чувствуя, что теперь есть как бы совсем другой «он»…

К нему и к Семену подсел старик Завражный. Приблизился из того прошлого, о котором сейчас вспоминали… Завражный и тогда, до войны, казался Николке стариком. И теперь был таким же стариком. По-прежнему слыл рыболовом, со своими тайнами и причудами.

— Вот всех и помянули, и припомнили, — сказал Завражный Николаю Сергеевичу, сближая в его сознании расстояние между «были» и «есть». — О Степане, обо всей вашей семье только и можно сказать хорошее. Правдивой жизни были люди, что и говорить… Родни-то у Степана много… И Семен вот родня, как же — Григорьев.

— Мы с Николаем вдвойне родня. Крещенные в одной купели, — отозвался Семен. Беспокойно, будто куда торопясь, задвигался на стуле, разволновался и от разговоров, и от выпитого. — А вот как вышло… Дом-то Степана опустел. А кто бы подумал? Корни-то Степановы, казалось, уж навеки бы на этом мысочке в землю пущены.

Николай Сергеевич почувствовал стесняющую неловкость, будто был в чем-то непростительно виноват и перед Семеном, и перед Завражным. И перед всеми пришедшими сюда. Сидел и прислушивался не к самим этим разговорам (ему казалось, что он уже давно их слышал), а к шуму и гулу в доме. Этот шум был более значим для него. Он его и звал к чему-то, и тревожил, как зовут и тревожат шорохи ветра в верхушках дремучего леса в пасмурную, глухую непогоду.

Николай Сергеевич пробыл в Озерковке еще один день и уехал. Уходил из дому под тоскливым взглядом бабушки Аграфены.

Она причитала, провожая его. Глухо и безысходно жаловалась на свою долю, ни на что уже не надеясь. По ее старушечьим рыхлым щекам скатывались выжатые горем из мутных глаз слезы.

Была светлая осень. Ясное и прозрачное, с видом в далекую даль утро. Холодный, с сизым отливом блеск озера. Вода в нем остудилась, и оно свинцово отяжелело. К себе не звало, а привлекало только глаз. Хотелось взглянуть на него издали. Как и на унылое одиночье огородов и полей, тоже не зовущих, а только грустью привлекавших. Возникало желание попересыпать в ладонях зерно на току, подержать в руках тяжелые кочаны капусты.

Дома, в Ленинграде, первое время и помнилась только одна бабушка Аграфена: стояла на крыльце, глядела ему вослед невидяще, глухо подвывала. И ему, уходившему, все время хотелось оглянуться… И дома хотелось оглянуться, когда он думал об этом своем уходе…

Потом это видение постепенно исчезло. И все вроде бы забылось. От бабушки Аграфены пришло письмо (писала Клава). В письме не было жалоб. Аграфена Ильинична водилась с ребятишками Клавы. И грустные мысли Николая Сергеевича сменились другими — уже светлыми думами об Озерковке. Думы углублялись радужными мечтаниями. Его снова тянула туда какая-то неодолимая сила. Грезились умилительные картины детства и юности. Возникало желание, чтобы все это увидели и дети его.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

1

Подошло лето. И в конце июля они приехали в Озерковку всей семьей.

Но вышло все как-то нескладно. Через неделю слегла бабушка Аграфена. Крепилась, старалась бодриться и вдруг занемогла. Ольге вместо отдыха пришлось за ней ухаживать. Пора была страдная, кончался сенокос, начиналась жатва. Люди находились в поле.

Каждый день вечером, после того как пастух пригонял коров с пастбища, приходила Клава. На левой руке она держала сына, которому было около года. В правой — отвисала корзина с молодой картошкой, овощами, трехлитровой банкой молока…

Первые дни Клава все это приносила как бы бабушке Аграфене, на попечение которой до ее болезни оставляла своих ребятишек. Потом стала передавать Ольге Владимировне. От денег наотрез отказалась.

— Что вы, что вы, Ольга Владимировна!.. — замахала руками. — Мы и без того в долгу у бабушки Аграфены… Огород-то вот у нее нынче плох. Посадить-то мы с Димой посадили, а на уход времени не было…

Иногда Клава засиживалась за разговорами. И тут за ней прибегала дочка, девочка лет пяти.

— Мамка, папка с трактора пришел!.. — Говорила она каждый раз одно и то же. И обиженно добавляла, жалуясь на самого меньшего брата: — И Сашка ревом разревелся. Где мамка, криком кричит…

Клава отсылала дочку домой, говорила, что идет, и наказывала поводиться пока с Сашей. Тут же отпускала сына на пол, который никак не хотел сходить с ее рук при чужих людях, выкладывала все из корзины, сокрушалась, что не может помочь Ольге Владимировне в уходе за бабушкой Аграфеной.

— Бригадир передохнуть не дает. По его — хоть ночуй в поле. Дела нет, что ребятишек не с кем оставить. Вот она, нянька-то. Беда одна. До этого-то сюда всех троих приводила. А теперь бы старухе помочь, да как? На минутку не вырвешься. И у себя не прибрано.

Муж Клавы, Дима, работал в МТС трактористом. На сезон полевых работ его направляли в Озерковку. Родители Димы жили в центре села, около школы. В семье были еще два брата. Всем в одной избе было тесно. И Дима, как только женился, купил опустевший дом возле озера. Клава родом была из другого села. Можно было переехать в ее деревню, но Дима не захотел из принципа. Да и Клаве нравилась Озерковка.

Теперь Клава звала мать к себе. Но она не решалась — из города приезжала каждое лето старшая дочка с ребятами.

После жалоб Клавы на бригадира Ольга поговорила с Николаем Сергеевичем и велела приводить ребят к ним, как и до болезни бабушки Аграфены.

— Поиграют здесь, — сказала она Клаве. — Все же не одни. И Нина, и Миша приглядят.

Клава, стесняясь и конфузясь, на другой день рано утром оставила у Ольги Владимировны двух своих сыновей и дочку. Ольга тут же уложила их досыпать. Потом вместе с Ниной и Мишей накормила и отправила гулять к озеру…

Вечером, забирая ребятишек, Клава сказала, что завтра они сами придут.

— Пускай уж выспятся дома. Так они и к бабушке Аграфене прибегали, — объяснила она. — Лизка-то большая, понимает. Я и молока, и еды оставлю на день.

Утром, довольно еще рано, появилась Лиза с младшим на закукрах. Братишка постарше плелся за ней следом. Лиза оглядывалась, торопила его. Оставила ребят на веранде, побежала за молоком и за едой.

— Калитку мы на палочку запираем, — объяснила Лиза тете Оле. — Воры к нам не полезут…

Нина и Миша подружились с местными ребятами. И за малышами Клавы присматривали все сообща.

Каждый день за домом на мыске собиралось чуть ли не полсела детворы. На берегу на сухой лужайке строили шалашики из ольховых веток, дома и деревни… Разделывали возле них огороды, поля. Были комбайнеры, трактористы и почему-то еще — монтеры.

Николай Сергеевич выходил к озеру с книгой, и ребята втягивали его в свою игру. Он показывал им, как надо строить деревню, разбивать улицы. Ребята просили его рассказать о войне. Но говорить о войне он не мог. Просто не знал, что говорить. Не рассказывать же о смертях, о страданиях, о ранениях.

— Как-нибудь в другой раз, ребятки!.. — отговаривался он. — Да и не надо о ней вам сейчас ничего знать. Стройте лучше свою мирную деревню.

Тогда мальчишки начинали сами рассказывать ему, кто погиб у них в селе, кто пришел калекой… Он был рад, когда в такие минуты появлялась у озера Ольга. Все разом бежали к ней: «Тетя Оля, тетя Оля!»

Ребята понимали, что тетя Оля еще ухаживает и за бабушкой Аграфеной, совсем больной. И стоило ей сказать, чтобы они поиграли одни, тут же отставали.

Нина и Миша стали самостоятельнее, непоседливее. Особенно Миша.

Он прибегал домой, просил большой — «разовесь каравай» — скрой хлеба с постным маслом и солью.

Взяв хлеб, убегал к озеру.

Ольга Владимировна как-то раз, передавая Нине и Мише бутерброды с копченой колбасой, привезенной из Ленинграда, спросила:

— Ребят-то угощаете? Они-то вас угощают, наверное!

— Угощают, — ответил Миша, — репкой, морковкой и брюквой.

Миша рассказал, как они едят морковку: обтирают травой, потом подолом рубашки и грызут, держа за ботву.

Мать схватилась было за подол Мишиной рубашки.

— Не-е… — опередил он мать. — Они морковку о свои рубашки вытирают. Вас, говорят, мамка ругать будет, а нас не ругают. Нас мамки и не видят. А брюкву и репку мы ножичком чистим, — хвастался Миша.

— Нина, ты-то ведь понимаешь, что морковку надо чистить и мыть?..

— Я им говорила. А они считают, что витамины пропадут.

Ольга Владимировна опасалась, как бы у ребят не разболелись животы. Пошла сама к ним, пыталась объяснить, что надо овощи мыть.

— Так мы же, тетя Оля, про микробы знаем, — говорили мальчишки. — Мы сначала на морковку поплюем, а потом вытираем, слюня лучше воды всякие микробы убивает.

Ольга рассказала об этой ребячьей мудрости Николаю Сергеевичу. Смеялись, вспомнили свое детство.

2

Ребятишек в Озерковке стало больше, и это радовало Николая Сергеевича. В первые послевоенные приезды в село детей почти не видно было на улице. Мелькали тенями одинокие женщины, старики, калеки. Вроде его самого и Семена Григорьева. Но вот и у Семена, и у него дети. Война отодвигается, уходит дальше. А кому-то она уже и совсем неизвестна…

Он сказал Ольге, думая об озерковских ребятишках:

— Я родился после гражданской. И беды той, что осталась от нее, как бы и не ведал. А дядя Степан переживал ту беду до последних дней. Ему казалось странным, как это мы, сыновья, ее не видим?.. Сейчас все вроде бы повторяется. И с нами, и с нашими детьми…

Они сидели с Ольгой на бревнышке у самой воды. Глядели, как плещется рыбешка на быстрине, где речка впадает в озеро. Впервые за весь отпуск так вот выдалось посидеть вдвоем. Но и тут Ольга была обеспокоенной: бабушка Аграфена в доме одна и дети вот-вот прибегут.

— Посидим немного еще, — сказал он. — Раньше здесь у нас скамейка была. Старики приходили на досуге, беседовали. Сгнила та скамейка. Новую надо бы.

— И наш дом тоже нежилой теперь, — отозвалась Ольга. — А здесь место красивое, не наша тайга… Тайга меня всегда далью пугала. Так и не могла к ней привыкнуть. А тут вольно. Покойно и уютно.

— Посидим еще, — повторил он. — В лодку бы сейчас да поудить. Вон там, за быстринкой у камышей.

Ему хотелось отвлечь Ольгу от забот. Хотя бы на эти минуты. Он все больше ощущал духовную близость к ней. Здесь, к Озерковке, щедрость ее и доброта души увиделись ему как бы со стороны. Он об этом и думал, глядя на игру рыбок.

Он сказал:

— Как хорошо, что ты со мной…

Это было сказано неожиданно и для нее, и для него самого. И они удивленно поглядели друг на друга. Ольга — потому, что не поняла сначала смысла его слов и ждала каких-то объяснений. А он — что высказал их безо всякого повода.

— Я это так, Оля, вообще… Просто нашли мысли. — Положил ладонь на ее руку.

Ольга вздохнула облегченно, будто долго ждала таких его слов.

Их краткую, полумолчаливую беседу — первую, пожалуй, о том, в чем признаться другому всегда робеешь, — прервал встревоженный голос дочери.

— Мама… где ты?.. — Нина бежала к берегу.

Ольга прислушалась, сказала: «Ну вот…» И тут же встала, опершись на его плечо.

— Мама!.. — опять крикнула Нина. — Бабушка Аграфена плачет, говорит, что умирает.

— Здесь я, Нина, иду, успокойся.

Бабушка Аграфена боялась, что ее все покинут. Начинала плакать и звать на помощь, Ольга терпеливо сносила ее старческие капризы, ни разу не пожаловалась.

Заходили соседи проведать старуху. Сочувствовали Ольге Владимировне:

— Ведь чужая она. Такую-то обузу на себя взвалить. И за родной-то не каждый бы стал так ходить…

— Она ведь одинокая, как же больную оставить…

И женщины разносили по селу молву об Ольге Владимировне. И хвалили, и в чем-то осуждали: «Что за нужда с чужой старухой возиться? Так мало, она еще Клавкину ребятню на себя взвалила. А Клавка, бессовестная, и рада».

Разговоры дошли и до Клавы. Однажды ребятишки Клавы не пришли утром… Ольга сама пошла за ними. Застала ребят в избе взаперти. Увела к себе.

Вечером Клава пришла с обидой: говорят вот такое и такое…

— А разве я навязываю их, Ольга Владимировна… Тяжело — так и не надо, — выговорила все с деревенской простотой.

Ольга сказала, что не знает о таких разговорах, Клава смущенно смолкла.

— Извините уж меня-то. Пересуды-то наши деревенские до зла доведут… — Пожаловалась: — Так бы на все наплевать, заработаешь — всего ничего… Да бригадир грозится сено отобрать, что по ночам накосили… Тогда уж коровы лишайся. А без коровы как прожить!.. Вы уедете, бабушку Аграфену к себе возьму. Все же легче, не на два дома.

Ольга успокаивала Клаву:

— С ребятами хлопот не много, играют вместе. А за бабушку Аграфену вам заранее спасибо. Куда же ей деться?..

Клава, как бы принимая обязанность ухаживать за старухой, отсылала уже без стеснения ребятишек…

Николай Сергеевич понимал, что Ольга не только по своей большой доброте помогает Клаве. Видя, как тяжело живут и работают люди в деревне, она сочувствовала им, испытывая неловкость за свое благополучие. Николаю Сергеевичу и самому вроде бы хотелось спрятаться, когда бригадир, обходя дома, упрашивал старух и стариков выйти в поле. И они шли, работали с утра и до вечера за голый, как сами говорили, трудодень.

За все лето, как они приехали в Озерковку, старик Завражный только раз и зашел к ним. И то с оговоркой: «Вот и не выберусь. В поле да в поле. Молодых-то нет. В городе учатся все…»

Николаю Сергеевичу хотелось походить по своим лесным и полевым дорогам. Но и тут мешал стыд показаться праздным на глазах у стариков и старух.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

1

Бабушка Аграфена прохворала без малого три недели. Последние дни страшно мучилась. Приходила фельдшерица, делала уколы. Уговаривала лечь в больницу. Но больная наотрез отказывалась — боялась больницы…

— Дай ты мне помереть, Олюшка, дома. Похороните, не покидайте, — за день до смерти взмолилась она. До этого все еще надеялась на поправку. — Одни-то вы у меня с Коленькой и остались…

Похороны, грустные воспоминания и разговоры, непривычные хлопоты — все это окончательно утомило Ольгу Владимировну. Сразу же сказалась усталость, накопившаяся за эти недели.

На другой день, как ни в чем не бывало, рано утром прибежали Клавины ребятишки. Ольга обрадовалась им, увела к озеру, пока Нина и Миша спали.

Но все равно полного освобождения от тягостного ощущения не было. Не отходило ожидание, что вот-вот позовут ее сейчас в дом…

Вечером, когда Клава забрала ребятишек, стало еще тягостнее. Ольга сказала Николаю Сергеевичу:

— Не поехать ли нам, Коля, домой?.. Завтра бы и собраться.

У Николая Сергеевича и у самого возникали такие же мысли.

Зашел Семен Григорьев. Упрекнул:

— Так и не заглянул к нам в МТС!.. Сел бы на попутную да и приехал. Посмотрел бы нашу жизнь… Кое-что из техники нового появилось. Вроде интересуешься, не забыл ведь деревню-то. Вот и поговорили бы. Мне-то, сам знаешь, время летнее… и час на счету.

Старик Завражный по пути с поля заглянул на минутку выразить дому свое сочувствие. И тоже попенял и сам пожаловался:

— С Аграфеной-то были ровесники, молодость вместе прошла. Тоже вот, как доберусь до печки, и с места не сдвинуться… А ты-то взял и уважил бы старика, зашел. Ну да знамо… Супруга-то твоя с лица вон сошла.

Озерковцы сочувствовали им с Ольгой. И Николай Сергеевич усомнился в прежних своих мыслях, что они живут тут праздно, в безделье, мозолят всем глаза.

Уезжать, как от беды, нельзя было. И он сказал Ольге:

— Надо побыть недельку, Оля. Пройдет это. Сама немного отдохнешь, и ребятам здесь хорошо. С домом тоже надо решить.

Николай Сергеевич сходил к Завражному, поговорил с ним о доме. И старик посоветовал пока заколотить. Попросить Нила Покладова, колхозного плотника. Человек он аккуратный, совестливый.

На старика повеяло прошлым, и он вспомнил Степана Васильевича…

— Был бы жив, не так бы все было. Дом-то при нем ключом кипел. Каждый — к Степану. Да что тебе-то, Коля, рассказывать. На двенадцать ведь годочков постарше я Степана. Что бы ему еще не жить…

Бередил старик своею памятью душу Николая Сергеевича.

— Любил Степан, чтобы в доме полный достаток был, В праздники когда соберемся, уж разговоры не за пустым столом велись. Помнишь ведь поди…

Николай Сергеевич воспринимал слова старика как упрек себе, единственному оставшемуся в живых из всего дома.

Но старику было невдомек.

— Алексей-то и Сергей, — говорил он, — остались бы в селе. И Юля, может, осталась бы… Ну а ты-то по военной линии пошел. Степан-то на тебя не надеялся. Вот как сейчас помню слова его… В казанскую, кажись, это было. Гости собрались, сидели на веранде. Он и говорит Сергею и Юле: «Старайтесь, дети, чтобы всегда дымилась над домом труба русской печки. И чтобы шел по жилью, по селу дух русского хлеба». Запомнил я это. Тебя уж не было, служил ты… Черный-то хлеб — это русский хлеб, наш. И аромат у него особый…

2

Нил Покладов был ровесник Юлии. Учился в одном с ней классе и мальчиком часто бывал у них в доме. Юлии, девочке бойкой, почему-то очень хотелось опекать Нила, застенчивого паренька. С третьего или четвертого класса она стала приглашать его домой. Спросила как-то за обедом, можно ли приходить Нилу. Алексей пошутил было, но отец его остановил. И Нил стал к ним приходить. Сначала — чтобы посмотреть книжки с картинками, краски, разные цветные карандаши. Потом они готовили вместе уроки. Первое время Нил стеснялся заходить в дом. Доходил до калитки, отнекивался. Юлия чуть ли не за руку тянула его. У нее был свой уголок, отгороженный досками в большой комнате, с окном в огород.

Когда тетя Даша приглашала Нила к обеду или к чаю, он краснел и тут же уходил. Даже Юлия не могла уговорить. Нил боялся Алексея и Сергея. Его, Николки, не боялся. Он часто брал Юлию и Нила на озеро. Отплывали в лодке недалеко от берега и удили.

В старших классах Нил с Юлией выходили на озеро уже вдвоем. Алексей, а иногда и Сергей поддразнивали их, называли женихом и невестой.

«Может, и правда зарождалась у них любовь…» — мелькнуло слабым светлячком в мыслях, когда Завражный напомнил о Ниле Покладове.

Нил Покладов был женат, растил трех дочерей. Первая его дочь была постарше Нины… Дочери Нила часто приходили к ним на мысок.

Узнав от Клавы, что это дочери Нила Покладова, Николай Сергеевич не удивился и ни о чем не подумал. В селе раза три встречался с самим Нилом. Задерживались вроде бы как только для приличия, здоровались и расходились.

«Ах, Юля, Юля!.. Девочка… Какая же судьба твоя?..» — растревожили Николая Сергеевича воспоминания.

За несколько дней до отъезда старик Завражный прислал Нила.

Николай Сергеевич сидел под дубом на лавочке. Поднялся ему навстречу. Нил поздоровался, так же почти, как и при встрече на улице, с застенчивостью и неловкостью. И сразу спросил, что надо делать.

— Да вот, Нил Александрович, дом придется заколачивать, — сказал Николай Сергеевич. Оба глянули на дом, на стены, на веранду, на крышу. — Пойдем посидим.

Вошли на веранду, сели в кресла возле маленького столика. Николаю Сергеевичу хотелось, чтобы Нил спросил что-то о доме. Но понял, что тот ничего не спросит из-за стеснительности. Сказал:

— До войны-то часто бывал у нас… — Смутился, что намекнул о Юлии. Не хотелось, чтобы зашел о ней разговор.

Нил нетерпеливо подвигался на стуле. И сказал неожиданное:

— Я могилку Юли искал. На всех кладбищах в городе был. Книги записей смотрели. Но нигде ничего нет. Будто бы в город ее тогда увезли… Я вот и съездил. Спрашивал, где тогда хоронили….

Нил опустил взор… Увиделся прежний Нил. Юноша, над которым подтрунивал Алексей.

«Да он ведь любил Юлию. И помнит любовь… Как ему больно будет узнать о Юлии. То, что знаю я…»

Оборвал эту мысль. Вслух сказал Нилу:

— Нет… Ее, по всей вероятности, в Германию… — и опять не выговорил слова. — Там она и погибла.

Посмотрел на Нила, все же пытаясь увериться, знает он что или нет?.. Похоже, что нет!.. И тогда спросил:

— Ты ведь здесь был, Нил Александрович… Может, видел полицейского, который тетю Дашу и Юлию увел?

— Мельком, издали… Как к сельсовету их вели. Высокий такой, худощавый, белесый… Тогда ни к чему его-то было разглядывать. Да опасно на глазах вертеться. Я сразу в лес ушел. Как заслышал об угонах в неметчину — и скрылся. В партизанах был. Больше в селе тот полицай ни разу не появлялся. А то бы мы взяли его… Если бы тогда сразу знать.

Вошла Ольга, поздоровалась с Нилом, предложила им чаю. Нил отказался, сославшись, что домой надо. Встал. Но вспомнил, что пришел по делу.

У Николая Сергеевича отлегло от сердца, что больше они не будут касаться в разговорах о гибели Юлии.

Они обошли вокруг дома, пересчитали окна, прикинули, сколько на них уйдет досок. Нил предложил сделать щитки и приколотить их.

— Лучше бы оно, ставни. Напостоянно, коли уж в доме жить не все время, — сказал он, раздумывая по-хозяйски. — Поставить на петли. Но это не сразу — зимой, может… А щитки сделаю.

О плате за работу и слушать не хотел. За доски попросил заплатить в колхоз.

— Крыша тоже ветхая, — досказал он, уходя. — Василий Павлович со стороны озера успел поправить… Я досмотрю, если что. Осенью ветром может и порастрепать. Жаль, если такой дом пропадет от недосмотра…

Нил ушел, а Николай Сергеевич остался возле дома в какой-то растерянности. Будто он с кем-то непочтительно обошелся. Вот и с ним, Покладовым Нилом. И еще с каким-то другим добрым человеком, не открывшимся ему еще здесь, в теперешней его Озерковке.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

1

Николай Сергеевич уезжал из Озерковки со странным чувством… Дом оставался заколоченным. Нежилым, вроде заброшенным. Не было уверенности, что на будущее лето они приедут сюда.

Да и нужно ли приезжать?.. Побыть месяц, а затем снова заколачивать и окна и двери?

В доме этом разговоры велись всегда о крестьянстве. Мечтали о хороших хлебах. Спешили взглянуть на поля, как только оголялись они от снега, будто земля на них менялась из лета в лето и хлебопашцу надо каждый раз разгадывать ее, знать, чем и как задобрить. Жила тут семья, корни которой уходили в века. Держался в доме свой уклад и чтились обычаи, свойственные селянину.

А теперь дом превращался в праздную дачу. И стыдно приезжать сюда в разгар страды и жить отчужденным, знать или подозревать, что на тебя показывают пальцем как на бездельника.

А выход какой? И выхода тоже нет. Не ездить сюда больше? Но ведь знаешь, что все равно будет тянуть в родные места. Они у каждого — единственные.

Ольга была утомлена за эти недели пребывания в Озерковке. Ее все удручало. Укором воспринимались невольные обмолвки людей об их нелегкой теперешней деревенской жизни.

Даже Нина и Миша охотно уезжали домой, в город.

Вдобавок ко всему у Николая Сергеевича возникло и все время смутно преследовало его предчувственное ожидание каких-то вестей. Будто кто-то должен возвратиться издалека. Напало даже неверие в гибель дяди Степана и Сергея. Не было извещений, где погиб дядя Степан и где погиб Сергей. Не знал он, где каждый из них похоронен. А Сергей и не погиб, а «пропал без вести», как было в ответе из части. Мнилось, что Юлия вот-вот заявится…

Он понимал, что эта надежда ожиданий порождена не верой в чудо. Тут было всего лишь желание возрождения в оставленном им доме жизни, чем-то похожей на прежнюю.

Но и это желание выглядело скорее как надежда на чудо.

Многих и многого нет в Озерковке. И села того, которое было, тоже нет. Озерковка стала другой, не такой родной ему. Родной она оставалась только в его памяти. Тогда и дом, выходит, незачем беречь…

Такие мысли бередили Николая Сергеевича и первое время, как он приехал домой. Не сразу начали вытесняться заботами, связанными со службой, делом, которым он жил. И все же незаметно исчезли. И вот прошли, как проходит вызванное недугом сумеречное настроение… Нескладность, неустроенность теперешней Озерковки показалась ему чем-то временным, случайным.

В конструкторском бюро он возглавлял отдел. Был захвачен и поглощен работой с новыми людьми. Молодыми, которых совсем не мучило такое прошлое, какое выпало ему. Они о том времени только знали, что оно было… За работой он почувствовал себя обновленным, свободным от того, что еще недавно преследовало его.

Прошлое как бы ушло от него за горы, далекие, недоступные. Спряталось там, к его же радости. Жило какой-то отдельной, своей жизнью, не касаясь его «сегодняшнего».

2

Но понадобился всего лишь случай, чтобы думы вернули его к той жизни, которая, как он было считал, осталась за теми далекими и недоступными горами.

Был промозглый, туманный, с изморосью январский день. Рано смеркалось.

Николай Сергеевич вышел из института после рабочего дня. Прятал голову от неуютности и холода в воротник пальто. Глядел вниз, под ноги. Шел, как всегда ходил, занятый заботами, думами. Что-то уточнялось в мыслях, возникали неожиданные идеи. И только уже дома дело, работа выходила из головы.

Минувший день был интересным. Они закончили разработку прибора, передали на завод чертежи. И вот должны приступить к изготовлению модели. Николай Сергеевич и думал об этом. Собирался завтра прямо из дому проехать на завод…

Машинально заметил, как резко, за несколько шагов до него, повернулась назад идущая было навстречу женщина. И торопливо зашагала. Уходила без оглядки, будто спохватилась, что забыла что-то.

Не повернись она так стремительно, он прошел бы мимо. Скорее всего и не заметил бы ее. Но тут бросилась в глаза резкость ее движений, как от испуга. И это заставило посмотреть ей вслед.

«Нина…» — поразила догадка.

Он остановился. Женщина тут же свернула за угол.

Сразу у него не возникло желания встретиться лицом к лицу с бывшей женой. Даже что-то заставило остеречься этой встречи. И он замедлил шаги.

«А почему бы и не встретиться?.. — тут же возникла другая мысль. — Чего опасаться?.. Встретиться и спросить, как живет, как сын?.. Теперь-то она может о сыне сказать!..»

И он заторопился, зашагал, припадая на больную ногу. Надеялся за углом дома увидеть ее.

Если это действительно Нина Степановна, раздумывал он, то должна где-то в стороне остановиться. Пусть не для встречи с ним, а из любопытства. Просто чтобы издали увидеть его.

Или же убедиться, что обозналась.

Но за углом никого не оказалось.

Значит, не она, решил он.

О своем предположении, что навстречу ему шла Нина Степановна, он все же рассказал Ольге. И Ольга, как бы к слову, сочувствуя Нине Степановне, сказала, тоже предположительно, что ей, наверное, необходимо поговорить о чем-то с ним. Сказала не обидно ни для него, ни для нее. Просто подумала по-житейски. Она знала, что все, связанное у него с первой женой, связано с войной. И страдания, и оскорбления, и даже унижения.

Слушая Ольгу, Николай Сергеевич почему-то уверился, что это была Нина Степановна. Она ищет с ним встречи. Скорее всего из-за сына. Может, что-то неладное у нее с ним?

Что сына нет, он в это не верил. Наверное, жив. И тогда носит его фамилию и отчество. И возможно, считает его настоящим своим отцом. Может, услышал его фамилию, имя и отчество, сверил со своими метриками — и вот теперь разыскивает, спрашивает мать. Мать могла и не говорить сыну об отце. Уклониться от объяснений. Или сказать: «На фронте погиб…»

И он сам, и Ольга понимали, что встреча с Ниной Степановной могла бы все прояснить и поставить на место… А возможно, и усугубить. Запутать, если мать что-то скрывала от сына и продолжает скрывать. Но встречи не было, и загадка оставалась неразгаданной.

Вторично, уже в конце зимы, он заметил Нину Степановну около самого института… И тут у него не оставалось сомнений, что она ищет с ним встречи. И в то же время опасается этой встречи. Значит, у нее какое-то горе. И это горе связано с ним, бывшим ее мужем.

За этой догадкой возник и вопрос: «А что я могу ей сказать?.. И как ей помочь, раз она сама тогда сразу все отвергла?..»

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

1

Весной, перед самыми Первомайскими праздниками, Николай Сергеевич получил долгожданную квартиру в новом доме. После стольких неудобств жизни в тесной комнате перенаселенной коммунальной квартиры, терпеливого ожидания они въехали в свою трехкомнатную отдельную квартиру.

Весь отпуск были заняты устройством своего жилья. Доделками, перестилкой рассохшегося паркета, подгонкой дверей, окон, покраской, заделкой щелей.

Ольга Владимировна с утра до вечера сновала, как челнок, по мебельным магазинам, чтобы купить самое что ни на есть необходимое. Николай Сергеевич с Мишей и Ниной делали все по дому. Уставали, но радость, что у них отдельная квартира, снимала эту усталость. И они торопились, чтобы все успеть за отпуск.

Окна их дома выходили в большой молодой парк. И этот новый парк тоже радовал… Хотя и далековато от центра, но зато вокруг просторно, зелень и тишина — и дачи не надо!

Это были первые новоселья в новых районах города. Слышались и роптания и недовольства на низкие потолки и тесноту в кухне. Но Костромичевы радовались: чуть ли не каждому по комнате, а к низким потолкам привыкают.

Николай Сергеевич с особым удовольствием строгал, пилил, устраивал шкафчики, полочки. Вспомнились навыки столярничанья, уроки дяди Степана. Боялся, что подведет левая рука… Но все выходило как надо. И то, что он испытывал в полную меру в юности, строя в Озерковке новый дом, это чувство радости возникало и сейчас. Ольга сказала, что не лучше ли нанять мастера — и пол отциклевать, и рамы поправить. Но Николаю Сергеевичу хотелось все сделать своими руками.

— Мы что, плохие мастера с Мишей? — отшучивался он. — Какие же мы тогда мужчины, если стамески и рубанка в руках не умеем держать!

Вокруг дома валялись доски, бруски, рейки. Их подбирали и уносили на доделки. Такая бесхозяйственность и небережливость строителей возмущала. Но через две-три недели, по мере того как заселялся дом, все подчистую было подобрано и употреблено в дело.

И все же Николай Сергеевич с горечью думал о строителях, что нет вот у людей хозяйского радения. Чувства своего. Летит без жалости под ноги, под колеса машин добро. Это добро трудовое. А для них — «не свое»… Почему же так трудно воспитать в человеке бережение «не к своему»? И он неожиданно спросил себя: «А что бы дядя Степан сделал, если бы был строителем этого дома?.. Валялись бы тут доски, пакля, цемент, бочки с краской, провода?..»

«Валялись бы все равно!..» — подумалось вгорячах. И его бы подмял, подчинил порочный ритм торопливости. А на самом деле такой ритм лишь замедлял дело. Был для отчета, а если уж напрямик — для обмана, потому что он хуже делал человека. А потом попробуй сделать из плохого хорошего!..

«А может, и не подмял бы?..» — все же усомнился он. Не стал бы он так работать. Из-за своего постоянства Степан Васильевич ничего и не хотел менять в своей жизни. Не бежал от трудностей. Он у себя, на своих полях, все делал как хозяин. Иначе не мог. И главным у него было — радость от сделанного… Такое отношение к труду воспитывается с самого малого. Может, с зачинки карандаша или с чего-то и еще более раннего. И с выбора авторитета, человека, которому стремился бы ты подражать всю жизнь.

У каждого должен быть свой дядя Степан… И Николаю Сергеевичу хотелось быть для сына и дочери таким авторитетом, учителем и наставником, каким для него самого стал Степан Васильевич…

2

Костромичевы так и провели все лето за работой по квартире. Николай Сергеевич, когда Мише или Нине удавалось что-то сделать хорошо, говорил им:

— Вот так и строители должны были делать. Разницы в работе для себя и для других не должно быть.

— А почему они тогда так сделали?.. — спрашивал Миша, недоумевая.

Ответить было трудно. Выходило, что работать плохо может только плохой человек. Но не могли же быть плохими все строители. Значит, тут причина не только в строителях. И не столько в них.

Тогда в ком же?.. И в чем же эта причина?..

Вот на это и не находилось сразу ответа. В организации дела, что ли?.. И это может быть. Надо было спешить, торопиться. И мы торопились. И торопились почему-то в ущерб качеству и самому делу. Не всегда от этого получалось быстрей. Но главная беда, что торопливость плохо воздействовала на молодежь. Вырастал никудышный работник. А от никудышного «качество» перенимал (почему-то с особой легкостью) и другой, чаще молодой, работник. Тут-то и было самое опасное. Главное получалось — не сделать, а заработать, притом еще и отличиться.

А как это преодолеть, если «количество» — чуть ли не основной показатель? Он и затягивает в бесхозяйственность. И затягивает не только строителей. Даже и их вот, конструкторов. А когда только «количество» в конструкторском деле — это уже преступление. Такая напрашивается логика… Но тут область психологии и нравственная сторона дела. Ее-то частенько в расчет и не берут.

А кто не берет? Кому предъявлять такое обвинение?..

Что-то есть несовершенное, ненайденное. А как об этом сказать сыну ясно и коротко?.. А сказать ему надо. Нельзя не сказать!

— Так, Миша, работать, как эти строители сработали, нельзя. Сам видишь. Сделали лишь бы сделать. Война заставила нас делать больше. И тут не всегда ладно выходило. Мирились и вот привыкли. Но надо учиться работать по-другому, добросовестнее. Учиться сразу, с первого дела, где бы что ни делал… — Он был недоволен своим ответом сыну. Длинным получилось объяснение. И он досказал, немного горячась и сердясь на кого-то неизвестного: — Сам все делай как следует и другому не давай делать плохо. Плохо — это сегодня наш общий порок!..

— Народа всего, что ли, порок? — спросил просто Миша.

— У народа порока не бывает. Порок отдельных руководителей и отдельных работников. Дурной пример заразителен. Так пословица говорит. Вот он и заразил многих, очень многих…

Этот разговор отца с Мишей слышала и Нина. Но не вступила в него. Только внимательно слушала, задумывалась. Наверное, все тут было ей непонятно: работать плохо нельзя, преступление, а люди работают плохо…

Нина сглаживала стальной пластиной неровности пола. Пластину эту Николай Сергеевич позаимствовал у новоселов из их же института. Был уже у кого-то такой опыт. Пол в передней был настолько неровным, что даже дверь задевало при открывании. Линолеум пришлось снять и соскабливать пол. Нина это делала с особым старанием. Скоблила, выверяла деревянным бруском… Просила отца проверить, ровно ли получилось.

Николай Сергеевич брал брусок, приседал, проводил им по полу и сразу говорил, где еще неровно.

— А как ты определил? — удивлялась Нина.

— Уловил. Пальцами почувствовал. Попробуй сама… Вот, чувствуешь?.. Смочи водой, поколоти здесь слегка молотком и поскобли еще пластиной.

Нина все это проделывала.

Потом они вместе настилали линолеум.

— Вот теперь совсем другое дело. И дверь открывается. И глазу приятно, — сказал отец.

На том, чтобы выровнять в передней пол, настояла Ольга. Николай Сергеевич подумал, что она опасается за него. На неровном линолеуме можно легко поскользнуться с больной ногой. И Нина тоже об этом догадывалась. Чтобы не возникало такого впечатления, что тут больше забота о нем, он сказал сыну и дочери:

— Ну вот и молодцы. Теперь будем по ровному полу ходить. И строителей на каждом шагу вспоминать не придется. И сами от этого добрее станем.

Часть вторая

СЫНОВЬЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

В Озерковку Костромичевы не могли выбраться три лета подряд. Совсем было собрались на второе лето после переезда на новую квартиру, но у Николая Сергеевича разболелась раненая нога. Врачи настоятельно рекомендовали лечение в санатории. Ольга усматривала причину обострения болезни в переутомлении, связывая все с доделками в квартире.

Николай Сергеевич отправился в санаторий, а Ольга не решилась одна с детьми ехать в Озерковку.

А на следующий год поехали в Сибирь, на родину Ольги. Анна Феоктистовна не зажилась долго в городе у младшей дочери, вернулась в свое село.

«На Лидушу-то, на дочку, не жалуюсь, — писала она Ольге и Николаю Сергеевичу. — Уважительно они ко мне относятся. Но стара я уж стала, помощница им плохая, только мешаю… И к себе, к родному-то больно тянет. Вот и уехала… — И просила: — Уважьте старую, приезжайте на лето с детушками… Может, уж это в последний раз».

И они вместо Озерковки, как было намечали, поехали в таежное Ольгино село.

Наведалась к матери и Лида с детьми и мужем. Анна Феоктистовна не могла нарадоваться, что все ее детушки собрались. Хлопотала из последних сил, старалась приветить внуков…

А зимой, в начале февраля, Ольгу вызвали к матери телеграммой.

Через неделю вылетел туда и Николай Сергеевич. Анна Феоктистовна ровно бы все предчувствовала. Рвалась в родное село, чтобы там и закончить последние свои дни…

Из Озерковки писал Нил Покладов. В коротких и редких письмах сообщал сухо, что следит за домом. Чинит крышу, которую пора бы уже и перекрыть. Сделал ставни на окна и щитки навесные на веранду.

От писем Нила веяло миром. Николай Сергеевич ждал каких-то слов о Юлии. Но Нил о Юлии умалчивал. Наверное, не было никаких известий.

Каждую весну писала и Клава. Сообщала, что они с Димой «вскопали загороду дяди Степана, насадили в ней всякой всячины»…

Но из последнего письма Клавы видно было, что на приезд их она уже не очень надеется. «Может, и надумаете. Приедете ненароком…»

Других вестей из Озерковки не было. И Николай Сергеевич успокаивал себя мыслью, что все тревожащее его отойдет совсем со временем.

Странное появление Нины Степановны тоже забылось. «Да и она ли это была?..» — напрашивались сомнения.

И все же где-то подспудно тлело глухое предчувствие, что незримо рядом с ним ходит беда. И таиться она от него долго не будет. Да и не может. Вот-вот возьмет да и выйдет из своего укрытия и отомстит за то, что он все это время старается забыть ее. И это предчувствие не обмануло его.

2

Все произошло в конце июня. Утром, в понедельник…

По утрам он обычно занимался проверочными расчетами и просматривал наиболее сложные чертежи. В отделе знали об этом и старались не отвлекать его текущими делами.

А тут приоткрылась дверь в кабинет, и он услышал:

— Николай Сергеевич, вас спрашивает дама… Очень просит, чтобы вышли, — сказал мягкий, не совсем ему знакомый женский голос.

Не поднимая головы, он старался угадать, кто сказал. Медленно, с неохотой, отодвинул бумаги. Встал.

Выходя из-за стола, успел взглянуть на высокие зеленые тополя за окном, все в ярком солнце. И от солнца, и от вида свежей зелени на деревьях недовольство прошло. «Что же это за дама, такая настойчивая?..»

В коридоре у окна он и увидел Нину Степановну. Увидел и не удивился ее появлению. Будто ждал.

Она стояла вполоборота к нему. И, как ему показалось, отрешенно смотрела вдаль, поверх железных крыш невысоких домов.

«Значит, все же решилась…»

Глянув на нее, тут же приметил, что ему больше всего помнилось: розовую мочку уха, до половины прикрытую прядью рыжеватых волос, капризно, до смешного поджатые губы…

Правой рукой она опиралась на высокий подоконник. Заметно волнуясь, стала постукивать пальцами по холодному серому мрамору.

Он подошел ближе… Но она и тут не повернула головы. Стояла прямо, независимая и обиженная. Эта осанка, молчание и гордый вид его удивили. Но он сразу понял, что ее привело к нему горе.

Он остановился рядом. Она ждала, когда он обратится к ней. А он, не зная, что сказать, молча смотрел, невольно уже взволнованный ее появлением.

За эти томительные и напряженные секунды, что они молча стояли вблизи, воскресло в его памяти многое. И он поймал себя на мысли, что хочет, чтобы она улыбнулась сейчас так, как тогда на вокзале, в день его отъезда…

Наверное, и она проводы те помнила. Не могла не помнить.

Но он знал, что ничего прежнего не будет. И той Нины, что была на вокзале, нет.

И все же в чем-то это была та Нина. Почти что прежняя. И он почувствовал беспокойство, предвидя неладное с ней… Стоял и ждал слов о ее беде, которая все явственнее проступала в ее молчании. Да он и так знал, — иначе она бы и не пришла. А молчала все от той же гордости.

Она не выдержала и оглянулась.

Ни укора во взгляде, ни каприза. Была только тоска и усталость.

Ему казалось, что она не вымолвит ни слова. Но она проговорила как просительница:

— Я зашла, Николай Сергеевич… Мне нужно было вас видеть. Поговорить… давно… — И опять независимость во взгляде.

— Ну что же… — промолвил он, сбитый с толку ее тоном и взглядом, как бы обвиняющим его. — Я не предполагал, что у вас может быть какое-то дело ко мне… Думал, случайно здесь.

— Мы были когда-то… — проговорила она и смутилась. Чуть дрогнули губы, но в глазах тут же возник блеск. Словно она торжествовала большую победу над ним. Посмотрела с вызовом, и ничего больше не сказала.

Он хотел было спросить ее о матери и о том, как сама живет…

Но не спросил. Сказал, как говорят о чем-то давно утерянном:

— Что вспоминать теперь об этом, Нина Степановна.

Она секунду постояла, глядя на него все с той же недосказанностью. Поникла печально и опустила глаза. Потом странно заморгала, стала рыться в потертой черной сумочке. В этот миг жалость к ней взяла в нем верх.

Он предложил было пойти в зал, поговорить не на ходу. Но она, недослушав его, порывисто протянула ему конверт, сказала:

— Прости, Коля, если что не так… Если обидное что сделала. — Торопливо повернулась и пошла.

3

Он не пытался ее остановить, знал, что не остановится. Каблуки ее туфель застучали по каменным ступенькам. Она замедлила шаги на площадке нижнего этажа, где было широкое окно, но не оглянулась.

Николай Сергеевич вернулся к себе. Посмотрел на конверт: «Н. С. Костромичеву (лично)». Может, хотела оставить письмо, мелькнула мысль, без встречи и разговора. Повертел конверт и оторвал полоску сбоку.

Вырванные из ученической тетради листки экономно исписаны. Строки на концах торопливо скатывались вниз. Буквы были неровные, нервные. Удивился, что так мог измениться ее почерк, выдавая пережитое, нескладное в ее жизни, нездоровье, может… Расчувствовался оттого, что сам был в это время доволен собой, своей жизнью и счастлив.

Письмо заканчивалось подписью: «Нина». Так она подписывала все свои письма к нему, и девичьи, и фронтовые.

Он стал читать, торопясь узнать, что заставило ее прийти. Она обращалась к нему по имени и отчеству. Дальше шли извинения. Он это все пробежал взглядом.

«…Я толком бы не сумела рассказать, решила написать… Витя спрашивает об отце… Ему, маленькому, я делала подарки и говорила, что это от тебя. Теперь он требует, чтобы я сказала, где ты, его отец… Я ничего не могу ему объяснить. Да и ты как отнесешься…»

Он сел в кресло, опустил на стол письмо, не понимая, почему Витя должен прийти к нему как к отцу… Этого прихода он и в мыслях своих не допускал.

Сидел какое-то время в недоумении и растерянности. «Значит, так оно и есть. Сын ее жив… Да она никогда и не говорила, что умер. Это я сам так предполагал… А она сказала только, что сына нет».

«Не?!.. Для кого нет?..» — И эта мысль что-то ему подсказала. Он опять взял в руки ее письмо.

«…Витя сам узнал твой адрес и придет к тебе сегодня… Только не обижай его, что бы ты ни решил. Я очень боюсь за него. Он придет, так будет лучше, все реши сам. Я боюсь одного — что он будет ненавидеть меня. Я ни о чем не могу тебя просить. И не знаю, о чем можно просить. Только хотела предупредить. О тебе сыну сказала, что ты ни перед ним, ни передо мной ни в чем не виноват. И не сделал нам ничего плохого…»

В конце письма было неразборчиво что-то о старых его письмах. Он не сразу понял, что это о его фронтовых письмах к ней, которые, оказывается, прочитал ее сын.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Упоминание о фронтовых письмах тут же вернуло его в «ту» свою жизнь…

Опять все сплавилось воедино. Скрутились, свились в клубок мысли и о Нине, и о войне.

Война предстала короткими эпизодами, выхваченными из целых событий… Началом было то поле с бугорками серых скаток на мертвых спинах бойцов. Затем шло, как россыпь… Парень вологодский, молодой лейтенант-артиллерист, и Сергей, брат, пропавший без вести. Плацдарм за Волгой у города Калинина, где сходились врукопашную… Он бросил гранату себе под ноги, решив, что смерть. Два немца отпрянули, пали ниц. И он в миг, уловленный им, поддел носком сапога свою же гранату и отшвырнул ее на упавших немцев… Сталинград, Днепр, лес возле станции Жерди в Белоруссии… Эти эпизоды, много эпизодов, были в его письмах. И все они вихрем пронеслись в мозгу.

Десятки, а может, и сотни раз он мог погибнуть, «был убит». Но вот не погиб, не убит…

Об этом прочитал в его письмах сын Нины, Витя… Значит, живы они, его письма. И сохранила их она, Нина Степановна… Но только ли к ней были они? Для нее ли одной писаны?..

2

Он так и не сумел внимательно перечитать ее письмо. В кабинет заходили, звонил телефон. Он разговаривал, отвечал на звонки. Но сквозь эту привычную сутолоку назойливо лезли в голову мысли о войне. О том времени… Память об этом принесла Нина вместе со своим горем, которое томило ее с тех времен. И горе у нее было связано с ним.

Нина была несчастлива. Это он сразу почувствовал, как только увидел ее. Но в какой-то самый первый миг у него мелькнула злорадная мысль, что вот все же не он, а она пришла к нему. Но тут же он и устыдился, догадываясь, что ее привело к нему скорее большое доверие.

Все перемешивалось в сознании — горечь, досада, неприязнь и одновременно жалость к теперешней Нине. Жалость к ней он проявил и в приезд в Ленинград во время войны. Это считал он своей ошибкой. Не надо было ему тогда приезжать в Ленинград. Мог бы догадаться. В письмах ее были намеки. Прошло бы какое-то время, кончилась война. И все решилось бы. Она осталась бы с тем моряком. А так, выходит, он разбил ее жизнь. Ни с тем она теперь, ни с ним. Похоже, что и не замужем. И не была больше замужем. Как и многие женщины, обречена на одиночество. И может, рада, что есть сын… Но вот сын ее теперь ищет отца. Носит фамилию и отчество другого. Не отца. Но мать вынуждена была скрывать от него правду. От этого остался черствый осадок в душе сына. Тут надо было говорить правду. Правда не оскорбит. Горе пройдет. Правда — не обман…

Встреча с сыном Нины Степановны его не очень беспокоила. Он уже взрослый парень. И ему можно все объяснить. То, что не сумела сказать мать, скажет он. Постарается, чтобы Витя понял мать и не винил ни в чем. И то объяснит, почему он в своих письмах к его матери называл его сыном… Не сложилась у него судьба с его матерью. Ничего не поделаешь…

С сыном Нины Степановны, как ему думалось, все было ясно. Но сама Нина Степановна не шла из головы. Теперь вроде бы он и не видел ее вины. Больше угнетало смутное осознание своего напрасного вторжения в ее жизнь.

Все мысли его невольно сводились к фронтовым письмам, в которых была вся его война. Почему эти письма она сберегала?.. И даже сын их прочитал… Все это вызывало какие-то неопределенные предположения, которых раньше не возникало…

В кабинет входили и выходили. Звонил телефон. Он слушал и отвечал невнимательно. Решения откладывал. В ходе серьезного разговора прервал конструктора Афанасия Петровича… фронтовика, хорошего своего товарища.

— Часто войну вспоминаешь, Афанасий Петрович?.. — спросил его безо всякого повода…

Афанасий Петрович недоуменно смолк на полуслове.

— Вот вспомнилась, проклятая, — объяснил Николай Сергеевич свой вопрос, — покою с утра не дает. Оказия такая ей представилась явиться передо мной. Она и рада… Напомнила о себе, как злая ведьма.

— Да, такое на всех находит… — отозвался Афанасий Петрович. — И верно, порой нахлынет, тут уж, как от любви, не вдруг отобьешься… Многие отмалчиваются, не хотят о войне говорить. Я тоже стараюсь не вспоминать. Нам, выжившим, как бы вторая жизнь дарена. У меня вот пять ранений. Но так незаметно внешне… — Смолк, подумав, видимо, что этой своей оговоркой напоминает Николаю Сергеевичу о нем самом.

И они как-то сразу перешли на особо доверительный, свой разговор…

— Да… Разные ситуации были… — сказал Николай Сергеевич. — Мне порой кажется, что все, что там случилось, и со мной и не со мной…

— Кого ни тронь сейчас из наших, у каждого своя рана.

— В том-то и дело… — подхватил Николай Сергеевич. — Иной бы и хотел другому в беде помочь, да невозможно. Беда у него такая уж особая… Очень личная.

На этом их разговор и кончился. Но они еще посидели молча, в раздумьях.

3

Афанасий Петрович Козлов и был тем самым конструктором, который поспособствовал переходу Николая Сергеевича с завода в конструкторское бюро.

И вот теперь Николай Сергеевич — начальник отдела, а Афанасий Петрович — только руководитель группы. Талантливый конструктор, мог бы и должность повыше иметь, но не было у него такого стремления и склонности к должностям. И сам Николай Сергеевич не тянулся к руководству. Но пришлось. «Как говорится, кому-то надо…» — рассудил он.

Уже начальником отдела он намеревался повысить оклад Афанасию Петровичу. Но не представлялось возможности. И вот в разговоре о войне чуть было не сказал, чтобы он потерпел. По сравнению с тем, что было пережито, оклады, деньги — такая мелочь, что и говорить вроде бы совестно. И думать стыдно.

У него чуть-чуть было не сорвались с языка такие слова. Но сдержался, остановленной другой мыслью: «Вот так мы порой и пригибаем совестливых людей. Наказываем их невниманием за их же скромность. Подумать только: не убило на фронте, повезло, так можно его теперь за это счастье и попридержать…»

Афанасий Петрович ушел, а Николай Сергеевич все не мог отделаться от навязчивой мысли: кого же ему напоминает Козлов?.. И в первую встречу на заводе эта мысль у него зародилась. Но отошла. Привык к нему такому, каким виделся за работой. И вот опять надавило на память… Среднего роста, поджарый. Светлые волосы и лицо вроде бы в мелких веснушках, как у мальчишки. Моложавый на вид, неторопливый и неназойливый. Не нахален, одним словом…

И вспомнился-таки один стрелок-бронебойщик. Тоже светловолосый паренек, из костромских или из ярославских. Афанасий Петрович вроде и был похож на этого паренька. Похож больше не внешностью, а какой-то своей незаметностью, неказистостью.

А было так. После ранения Костромичев только что возвратился в батальон, ставший в оборону. Пошел по окопам. Увидел бронебойщика, рыжеватого, в веснушках паренька… Он так все вроде бы и сидел возле своего ПТР.

У бойца была медаль «За боевые заслуги». Он ее пришил к гимнастерке крест-накрест суровыми нитками. Нитки были, видимо, прихвачены из дому. Мать, конечно, надоумила.

Костромичев улыбнулся, поглядел на такое изобретение воина. Подумал о суеверной примете — сбереженье от пули ниточным крестом. А парень, заметив взгляд комбата, сказал о медали:

— Потускнела, зато на солнце не блестит… Ниткой пришил — цепляется, когда ползешь. Неровен час, оборвется.

— По танкам-то приходилось стрелять? — спросил Костромичев шутливо.

Кто-то рядом хохотнул. Главное, мол, чтобы танк тебя не увидел… А бронебойщик, не обращая внимания на смешок, сказал комбату, ничуть не удивленный его вопросом:

— Семь легких подбил… Тут уж не дам соврать. Если тяжелые, то бьешь по гусеницам. А потом, как танк встанет, артиллеристы его добивают снарядом… Им почет тут и слава. А так по амбразурам больше, по пулеметным гнездам… Ружьишко хорошее, метко бьет. Ничего не скажешь. В пятак не ручаюсь, а в каску не промахнусь на сто пятьдесят. Опять кто-то сострил:

— За сто пятьдесят?.. Это можно.

Стрелок не ответил.

Костромичеву понравилось уверенное «на сто пятьдесят».

Он расспросил об этом стрелке «старичков». Как могло случиться, что герой остался незамеченным?.. Политрук роты был новый. Ничего объяснить не мог. А солдаты опять шутили: «Он у нас везучий. Как пришел в роту, так и не отдыхал».

«Отдыхать» — это значило побыть в госпитале после легкого ранения.

— А разобраться, так он настоящий герой, — сказали о нем бойцы. — Просто наш Миша не любит хвастаться. Выползет вперед в укромное местечко и постреливает себе молчком… И нам хорошо, в отличие от фрицев. Дзоту их уж не даст жить…

И действительно, какое тут геройство! Просто парень метко стрелял из-за бугорка или из лощинки, где оборудовал свой окопчик.

Стрелок-бронебойщик, то ли шутя, а похоже, что и всерьез, сказал комбату:

— Без больших наград спокойнее. Что жив, это и награда. А тут наградят, а награда та возьмет да и отымет главную твою награду — жизнь. Так лучше уж без наград. Вот медаль дали…

Костромичев представил его к Герою. Но дали Славу III степени, А надо бы Героя. Наверное, не так что-то написали в штабе. Потом этого стрелка он представлял ко второй Славе. Вскоре его ранило, и он будто бы винил в этом свои награды…

Об этом стрелке ПТР он тоже писал Нине. И фамилия была в письме. И откуда он родом — сказано. Сейчас подробностей не помнил.

Стрелок тот не вспоминался так, как вспоминались погибшие на черном поле бойцы. А надо бы помнить больше о таких стрелках. Те погибли, убегая от врага, а этот не побежал бы. Окажись он там в тот момент, не было бы раздавленных… А если бы сам погиб, то как герой, за своим ружьем…

Николаю Сергеевичу сейчас почему-то подумалось, поверилось, что бронебойщик остался в живых. А те, погибшие на поле, живыми не виделись. Словно они и не были никогда живыми. Но жалость к ним жгла душу сознанием какой-то невольной своей вины перед ними. И чувство это уже не отступит…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Рабочий день кончился. Николай Сергеевич представил себе встречу с сыном Нины Степановны. Парень придет к нему сегодня, сейчас. Может, уже пришел и ждет его…

С этим настроением он отправился домой.

Возникали сомнения: должен ли он сразу сказать парню правду. Или вслед за матерью скрывать все до поры до времени. Если сказать, что он пришел не к отцу, то это будет для парня глубокой душевной раной. И недоверие к матери. Вечный затаенный упрек, который она всегда будет чувствовать.

Парню нужен отец. Многие дети той поры не знают отцов и страдают. Когда дети знают, что их отцы погибли, — это одно. А тут совсем другое… Солдаты всегда чувствовали себя в долгу перед теми, кто погиб рядом с ними. Не перед ними лично, погибшими, а перед их детьми, сиротами. И там, на фронте, каждый считал себя обязанным потом, в мирной жизни, если она ему выпадет, облегчить участь осиротевших. Так может ли он сына Нины Степановны оттолкнуть теперь?..

Ну, а есть ли у него право не говорить правду? И если не говорить, тогда как же объяснить все Ольге, своим детям — Нине и Мише? И как они ко всему отнесутся, когда он им скажет, что у них есть еще братец — Витя. Да и Вите трудно будет растолковать такую свою отцовскую забывчивость.

Все эти раздумья привели его к мысли, что надо поговорить откровенно с Ольгой. Рассказать, как у него все сложилось с Ниной Степановной. Рассказать и о письмах, в которых он называл Витю своим сыном.

Он вышел из автобуса и остановился у цветочного киоска.

Цветы в киоске были свежие, с капельками воды на лепестках. Ему захотелось подарить Ольге букет. Раньше таких желаний, так вот просто, безо всякого повода, явиться домой с цветами, у него не возникало…

Он выбрал белые и красные флоксы. Из гастронома напротив вышли два парня с бутылками вина. Наверное, выпускники, мелькнула догадка. Товарища провожают… Его привлекли золотые медали на этикетках бутылок. Он зашел в гастроном и купил такую же бутылку.

Дома развернул букет. Дочь воскликнула:

— Ой, папочка, цветы…

— Не шуми, не шуми, — остановил он Нину, — это маме. Поставь-ка лучше в вазу.

Ольга пришла домой позже обычного. Задержалась в магазине. Цветам не удивилась, будто всегда он приходил домой с букетом. Это была обычная, врожденная ее тактичность не удивляться хорошему поступку другого. Поправляя букет по-своему, все же спросила:

— В честь чего это ты, отец?.. — улыбнулась вопросительно.

— Просто настроение такое выпало. Вот и захотелось преподнести тебе цветы, — сказал Николай Сергеевич. — Студентов увидел, вина еще купил… У них сейчас веселая пора. Вспомнилось и наше студенчество!..

— Хорошая это пора у всех, — сказала Ольга, — ее не забывают. Особенно когда с ней и помимо учебы что-то связано.

— Вот-вот, и это я вспомнил… — Подошел к Ольге, поцеловал.

— Надо не вспоминать, а помнить это, отец, — с мягким упреком сказала Ольга.

О сыне Нины Степановны ему не хотелось говорить. Успеет сказать, если придет. А там все объяснится само собой.

Миши дома не было, и Нина побежала за братом на спортивную площадку.

Сели к столу. Николай Сергеевич открыл бутылку, поставил на стол два бокала, Ольге и себе. Потом подумал, поставил и перед Ниной и Мишей.

— Символически, — сказал он, — с лимонадом. — Разлил вино в бокалы. — Выпьем за каникулы, — поглядел загадочно на детей. — У нас с матерью тоже были веселые каникулы.

Нина переглянулась с матерью.

— Мы с отцом в каникулы поженились, — сказала мать. — Свадьбы вроде бы и не было… а каникулы отец вспомнил…

Миша ел суп и к разговорам не прислушивался. Торопился снова на площадку. А Нина сказала:

— Тогда и я выпью за ваши каникулы… Миша, а ты? — спросила брата.

— Выпьем, дети, за нашу маму, — сказал Николай Сергеевич.

Нина отпила из бокала, Миша только пригубил. Сестра посмотрела на него насмешливо.

— Футболистам запрещено, — сказал Николай Сергеевич в похвалу сыну.

Миша всерьез ответил:

— А я и не пью!..

С улицы послышался свист, и Миша заерзал на стуле.

— Ну иди, — разрешил отец, когда сын съел второе. — Раз команда зовет, надо идти.

Нина тоже убежала, наскоро прибрав со стола посуду.

2

Николай Сергеевич сел в качалку, взял газету. Не хотелось, да вроде бы и некстати было начинать разговор о приходе Вити. Но он вот-вот может появиться. В кармане пиджака лежало письмо. И мысли, как к чему-то запретному, тянулись к этому письму. Он отложил газету, встал, подошел к вешалке, вынул из кармана конверт…

Прошел в кухню. Сказал Ольге, как говорят о неожиданной и невеселой новости:

— Вот письмо получил… От Нины Степановны. Сын ее должен прийти. Ты прочитай, — он протянул письмо. — Странное письмо. Принесла сама на работу, ничего не объяснила, передала и поспешно ушла.

Ольга отнеслась к сказанному спокойно. Будто знала, что письмо должно быть. Взяла конверт, взглянула на него и прошла в комнату, села на диван.

— Это не должно тебя, Оля, огорчать, — сказал он, когда она развернула листки. — У нее, видимо, неприятности с сыном.

Ольга кивнула, он прошелся по комнате, хотел было объяснить, что сына ее он считал умершим, но не сказал. Сел молча рядом.

Ольга читала письмо, а он ждал. В чертах лица жены появилась строгость и озабоченность. Вокруг глаз возникли морщинки. Вроде бы ничего такого не было вот только что.

Это настигла ее тень минувшей войны. И он понял, что ему надо сейчас защитить Ольгу. И Нину Степановну он должен защитить. И самому надо защищаться от этой черной тени.

— Да, — сказал он глухо, глядя на руки Ольги, на листки письма. — Человек в войну родился. И гнет от нее на всю жизнь…

Встал, заходил по комнате. Ольга насторожилась, подняла голову. Ее всегда беспокоило, когда он вдруг в разговоре касался войны. Сразу становился резким, раздражительным…

— Я понимаю, Коля, — сказала она спокойно. Взглядом показала, что еще должна дочитать.

Она еще долго читала. Возвращалась к началу письма, вертела в руках листочки, выискивала какие-то слова. А он следил, как она перебирает строки. Ждал, что скажет.

Слова Ольги застали его врасплох:

— Поговори с ним, Коля… Мальчик обязательно придет.

Николай Сергеевич не мог предположить, что она это скажет. Она думала о мальчике, который ищет отца. Он для нее и был тем, о ком надо заботиться. А Николай Сергеевич думал еще и о матери этого мальчика. Как она так могла?..

— Тебе-то ни за что ни про что огорчения, — смягчился он… — Но они были между жизнью и смертью… Отец не перенес, умер… — Они — это Нина Степановна и ее мать Лидия Александровна.

Ольга кивнула, что понимает. И ему уже некого было защищать. Ольга была на их стороне. И он остался один против всех.

Сразу же возникли другие мысли о бывшей жене и о бывшей теще.

«Надеялись тогда, конечно, что я могу и не уцелеть. Рассчитывать, что останусь жив, и самому мне было трудно… В этом я сейчас могу себе признаться. Тогда было страшно о таком думать. А сейчас можно взглянуть правде в глаза… Госпиталь и фронт, другого не было. Они это знали. Не вечно же будет везти. Тогда и пенсия на сына, и имя… Теща об этом не могла не подумать. И думала…»

Обиды и осуждения бывших жены и тещи не возникало. И упрека не было… Просто пришли в голову вполне реальные рассуждения некоторых людей той поры.

Ольге он этого не высказывал, сказал очевидное:

— С сыном у нее, видно, неладно что-то.

— Ты пощади, Коля, мальчика. — В словах Ольги была просьба. Будто он собирался совершить что-то недоброе по отношению к сыну своей бывшей жены.

От этого возник какой-то протест. Кто тут виноват?.. Хотелось уже не защищать, а обвинять.

— Как же я должен его щадить? — спросил он резко Ольгу. — Что же мне сказать ему, что я… — Он не договорил, досказала Ольга:

— Что же теперь делать, раз мальчик верит в это?

— А потом?.. — спросил он уже раздраженно. — Потом как ему все объяснить?

Он и сам хотел того же, о чем его просила Ольга. Но противоречил и себе, и Ольге, видя во всем случившемся что-то противоестественное, обидное для человека.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

Витя пришел, когда они уже перестали его ждать. Щелкнул замок, открылась дверь. Нина крикнула из передней:

— Папа, к тебе… — оглянулась и смолкла.

— Что же вы, входите… — послышался ее голос.

Николай Сергеевич догадался, что за дверью Витя. Первым делом подумал о дочери, что она уже все знает. Парень мог сказать, что идет к отцу.

Он вышел на середину комнаты, чтобы видеть всю переднюю.

Рослый юноша с длинными волосами неловко переступил порог. Робко стал у двери, сделал еще несколько шагов. Нина опередила его, прошла сбоку, включила свет в передней.

— Папа, это к тебе Витя, — повторила она.

Юноша переминался с ноги на ногу. Окинув его взглядом, Николай Сергеевич перевел глаза на дочь. Успокоился: «Ничего о Вите не знает».

— Прошу, прошу, пожалуйста, — сказал как-то казенно, почти официально. — Проходи, Витя, проходи, — тут же поправился, упрекнув себя: «Чего же играть в прятки».

На Вите была белая нейлоновая рубашка, плетеный галстук, узкие брюки, остроносые черные ботинки. Одежда и длинные волосы бросались в глаза и выделяли его среди тех парней, с которыми сталкивался Николай Сергеевич повседневно. Таких модников, или стиляг, как их неодобрительно стали называть, видел он разве что на Невском. С ухмылкой подумал: «Вот донашиваю свои прежние костюмы. В своих широченных брюках и тупоносых желтых ботинках выгляжу провинциалом в глазах этого парня».

И он впервые оценил, или, вернее, терпимо отнесся и к узким брюкам и к остроносым ботинкам: «А и неплохо на нем все это выглядит… И прическа… ну и что же, тоже ничего. Как на прежней гравюре…»

— Здравствуйте, — сказал Витя нетвердым голосом. Вошел в комнату, опять застыл на месте.

Его робость, застенчивая неловкость обрадовали Николая Сергеевича. «Нет, мальчишка неплохой, — заключил он мысленно. — А наряд что же, наряд — это мода. И неплохо даже на нем, неплохо».

— Здравствуй, Виктор, — протянул руку. — Проходи смелей.

— Мама сказала, что вы знаете… — начал было Витя, когда они оказались в комнате, и стушевался.

Николай Сергеевич кивнул, взял его за руку, подвел к дивану.

— Я тебя ждал… — сказал он ему, невольно разглядывая вблизи. — Садись.

Витя сел, а он помедлил, глядя на него сверху вниз, постоял… Русые волосы, густые, с чуть золотистым отливом. Белое лицо. «На мать похож», — отметил с тайной радостью. Сел рядом на диван.

Они остались вдвоем в комнате. Нина сразу же убежала на улицу, а Ольга, как только появился Витя, вышла в спальню, прикрыла за собою дверь. При ней Витя не упомянул бы о матери.

— Да, мать написала мне, что ты придешь, — с неловкостью и неохотой сказал Николай Сергеевич.

— Мама говорила… — силился объяснить Витя. Наклонил голову, разглядывая носки своих ботинок. — Раз мама все скрыла, так вы ничего и не знаете обо мне.

Они оба смутились. Николай Сергеевич — оттого, что знал все о Вите и вынужден делать вид, что не знает. Лгать… А самому Вите надо было объяснять то, чего никак не должен был объяснить сын отцу. Молчали какое-то время. Потом Николай Сергеевич спросил:

— Ты учишься, Витя? — Ожидал, что ответ будет отрицательным. Парень не по-школьному одевается — наверное, сам зарабатывает.

Витя разом поднял голову.

— Кончил десятилетку… только что. На завод пойду пока до армии. После в вечерний. А то маме трудно.

Николай Сергеевич одобрительно кивнул. Подумал о Нине Степановне: «Одна она». И в то же время внутри его отозвалось радостью, что одна.

— Да, да, — прошептал скорее в ответ своим мыслям…

Прошелся по комнате. Встал было и Витя.

— Да ты сиди, сиди, Виктор… Видишь, какое дело-то у нас с тобой вышло. Жестокая штука — война. Она в выжившем солдате на всю жизнь оседает. Грызет его как может. И детей его вдобавок еще преследует…

Он высказал неожиданно ту мысль, которая постоянно жила в нем. И оттого, что она была высказана, вскрывалась причина его и Вити запутанных и ложных отношений. Теперь можно было и многое другое объяснить. И он думал, как это Вите все объяснить. Что сказать, чтобы и самого Витю не обидеть, и мать ни в чем не обвинить.

— Многие дети без отцов, без родителей остались… — сказал он, не найдя пока никаких других слов.

2

Вошла в комнату Ольга и помешала ему договорить. Витя повернул голову в ее сторону. Помедлил настороженно и встал, догадываясь, кто эта женщина. А она подошла к нему просто, как к родственнику мужа, с которым еще не виделась. Сказала открыто и легко:

— Здравствуй, Витя, — протянула ему руку.

— Здравствуйте… — ответил Витя. Поймал ее улыбку, открытую и душевную. И покраснел, обезоруженный и беззащитный.

Он знал, что встреча с этой женщиной неминуема. Намеревался держаться с ней учтиво, но суховато, уверенный, что она будет к нему враждебна. И вдруг с первого взгляда ощутил ее приветливость.

И улыбка, и взгляд ее говорили: «Хорошо, что пришел, и надо было прийти, чего же тут стесняться».

И он потерялся совсем от неожиданности.

Она сказала больше, пожалуй, Николаю Сергеевичу:

— Рослые нынче дети пошли. Прямо богатыри растут. Вон какой вымахал.

Ольга Владимировна удивлялась, и Витя видел — не было ничего фальшивого в ее удивлении. И мать так же вот ему говорила. Почти те же слова. И тоже удивлялась. Но мать — это не то. Материным словам он не придавал значения. Сказала и сказала. А тут другое удивление…

Витя промолчал, неловкость уже прошла. А Ольга опять просто сказала и Вите, и Николаю Сергеевичу:

— Вы побеседуйте, а я пойду поставлю чай, — взглядом извинилась. Извинилась перед ним, Витей, что вынуждена выйти. И вышла.

Они опять остались вдвоем. Но продолжения начатого разговора между ними не могло уже возникнуть. Вернее, Николай Сергеевич не мог сказать того, что намеревался сказать. Ольга вроде как бы сроднила его и Витю. Признала в Вите его сына и сама примирилась с этим. И даже мать Вити и себя связала чуть ли не узами родства.

Витя стоял в полосе солнечного луча, отраженного от стекла серванта. Солнце было на заходе. Вышло из-за крыши высокого дома и появилось в комнате. Витя, казалось, и рассматривал эту полосу на паркете. И все еще был озадачен словами жены отца, с которой у него, как он считал, не будет и не может быть мира.

Отец был совсем непонятен ему. То он старался вначале что-то объяснять, то оправдываться. А сейчас стоял рядом неловкий, внутренне скованный. Оттого и молчал. Сам он отцу тоже, наверное, был непонятен. Витю успокаивало и ободряло, что отец наедине с ним робел. Им обоим было неловко от непривычки друг к другу. И Витя хотел, чтобы вернулась поскорее в комнату жена отца.

— Так вот ты какой, Виктор!.. — услышал он неожиданно от отца. И вздрогнул, обмер. От внутреннего тепла, вдруг возникшего в груди, пошли мурашки по коже.

3

Пили чай. Ольга расспрашивала Витю об учебе. Николай Сергеевич заметил, что она то и дело переводит взгляд с Вити на него и опять на Витю. Задумывается и снова пристально глядит на них поочередно. Витя начинал теряться от ее прямого и любопытного взгляда. Внутренне сопротивлялся, протестовал. Замолкал… А Ольга, уходя в свои мысли, не замечала Витиного состояния.

Николай Сергеевич спросил Витю о бабушке, как она.

Витя ответил односложно, что бабушка на пенсии. Николай Сергеевич удивился, — как быстро прошло время. Переспросил, покачал головой.

— До прошлого года работала, — как бы оправдывая бабушку, объяснил Витя. — Теперь только по дому. Мама из ателье поздно приходит, так весь дом на бабушке. Жалуется на сердце. Блокаду пережила, понятно.

— Бабушке надо помогать, — поддержала разговор Ольга.

— Бабушку мы жалеем, — ответил Витя.

И снова у Ольги с Витей возникла беседа. Витя уже непринужденно рассказывал, как они живут, Ольга спрашивала, будто знала и бабушку, и мать Вити.

А Николай Сергеевич думал о Нине Степановне. Он ее видел сегодня, а Лидию Александровну представлял такой, какой она запомнилась ему перед войной… Ей было лет сорок пять, сколько теперь самой Нине Степановне. У Нины Степановны все в жизни переломалось. После десятилетки поступила на курсы чертежников-конструкторов. Мечтала об институте. Война все переменила…

Думая о своем, он приглядывался к Вите и Ольге. Ольга взглядывала на Витю все с той же остротой и пристальностью. Когда в паузах разговора Витя начинал смущаться, она выводила его из затруднения приветливым словом и улыбчивым взглядом…

И все же Ольга была чем-то обеспокоена. Где-то за ее приветливостью проступали скрытая тревога и волнение.

— Значит, с бабушкой вы в дружбе?.. — спросил Николай Сергеевич Витю.

Витя не очень уверенно кивнул. Потом сказал:

— Бывает иногда…

Ольга и Николай Сергеевич рассмеялись. Ольга взяла чайник, остывший уже, вышла на кухню. Николай Сергеевич сказал Вите:

— Тетя Оля сегодня устала, конец полугодия…

— Вот и мама в конце месяца еле домой приходит. И с бабушкой так же было, когда работала.

«Парень он, видно, неплохой, — подумал Николай Сергеевич. — Вот и подружатся с Ниной и Мишей…»

— А как лето у тебя, — подчиняясь этой мысли, спросил он Витю, — собираетесь куда?..

— Бабушка дома, — ответил Витя, — маме путевку обещали в санаторий. А я к Саше Золину на дачу, как всегда. — Помолчал и сказал, будто тайну открыл: — Саша Золин тоже три года отца не видел.

«Да, он верит, безо всякого сомнения, что к родному отцу пришел, — проговорил про себя Николай Сергеевич с жалостью к Вите. — Как тут сказать ему, что я… А может, и не нужно говорить?..»

Склонился задумчиво над недопитым стаканом… Медленно, будто чему повинуясь, повернул голову. Встретил взгляд Вити. Улыбнулся грустно, не справившись с собой. Ответил запоздало на слова Вити о Саше Золине:

— Ну это ничего, Витя, ничего…

Вошла Ольга с чайником. Витя машинально глянул на свой стакан. А Ольга сказала, как показалось Николаю Сергеевичу, слегка подчеркнуто:

— Отец горячий любит, — на мгновение задержала на Вите взгляд. — Давай и тебе налью горячего.

Витя протянул стакан.

Потом Ольга значительно посмотрела на Николая Сергеевича, сказала и ему:

— Давай, отец, твой стакан.

4

Ольга Владимировна снова вышла из комнаты. С ее уходом нить непринужденного разговора опять оборвалась.

Витя хотел от отца признаний. Николай Сергеевич понимал это. Но произнести тех слов, которых ждал Витя, не мог.

И все же, преодолевая в себе сопротивление, сказал:

— Хорошо, что ты пришел, Виктор… Нескладно сложилось все у нас с твоей матерью, — признался ему. — И тебе трудно… Но хорошо, что ты пришел. Теперь мы знаем друг о друге. И я знаю, что ты у меня есть…

Встал, походил. Виктор сидел. Тоже молчал, выжидал. И это молчание, борение их обоих с собой, привыкание продолжалось минуту… Но было незаметным. Потому что разговор между ними шел, но только не вслух.

Не вдруг, а исподволь, откуда-то сбоку, со стороны, к Николаю Сергеевичу подползли слова: «Степан-то не отец тебе, Коленька!.. Ты ведь приемыш…» В голосе было столько яда. И сейчас не сами эти слова пришли на ум, а услышался прежде голос. В душе разлилась боль, которая вжилась уже как противоядие злу…

Эти мысли прервал Витя:

— Мама меня отговаривала идти к вам. Не хотела. Не потому… — он замялся. — Просто стеснялась беспокоить… Тоже говорила, что так вышло. Это я все понимаю. Война была. А теперь у вас своя семья… Вы были сильно ранены. И что вы разошлись, в этом мама виновата. Вот она и говорила… Но я не мог. Должен был вас увидеть… Ну и что, что ранены.

«Вот я уже и отец его… И он меня за все прощает. Даже жалеет. Всему нашлось оправдание. Мама объяснила… А как бы вела себя мама, что бы говорила, будь ты моим кровным сыном?.. Тебе-то и в голову не приходит это. А мать?.. Но ты хороший парень. Ты-то ведь к родному отцу пришел… И мне очень хочется тебя полюбить. Обижать я тебя не могу. Не имею права обижать. Ты ведь как-никак сын фронтовика… Может, погибшего в бою!.. Мы-то с тобой этого не знаем, кто он… Но вот и мать не хочет его признавать. Это и для меня загадка. Но нам с тобой сейчас ее не разгадать… Только вот зря мама твоя наговорила тебе жалостливых слов обо мне. Я-то ведь счастливее других. И то, что ты ко мне пришел, это тоже мое счастье. А как же?.. Ничего-то ты, мальчик, не понимаешь!.. И хорошо, что не понимаешь!..»

Жгла щемящая тоска. Усиливалась жалость к Вите.

И в то же время Николай Сергеевич был недоволен матерью Вити. Странна, все еще и сейчас непонятна ее ложь. И потому боролся с желанием высказать Вите правду. Но сдерживало сомнение: а станет ли эта правда той, от которой всем им будет легче?..

Витя, узнав все, тут же уйдет. И будет глядеть на весь мир затравленным зверьком…

Но возникал и другой вопрос: а ложь? Как Витя простит ему ложь?..

А может, и нет тут лжи? Это ведь все зависит от сердца!..

5

Николай Сергеевич подошел к Вите, положил на плечо ему руку. Другой рукой, не сгибаемой в локте, слегка обнял, коснулся спины.

— Так-то, Виктор, — сказал ему, вкладывая в эти слова неведомые Вите мысли. Но в голосе, в прикосновении рук было уже такое, что трогало душу.

Витя опустил голову, расслабил плечи, не зная, как отозваться на это чувство и что сказать отцу.

— Бабушка велела вам привет передать, — робко вымолвил он. Но голос был новый, будто Витя узнал что-то хорошее для себя и боялся в это поверить. — Как Вовка ушел в училище, бабушка мне и сказала о вас… И письма показала: отца, говорит, письма, знать должен… Потом-то и мама не возражала. А бабушка карточки показала ваших отца и матери. Дедушка и бабушка, говорит, твои…

— Да, да… — растроганно отозвался Николай Сергеевич.

Почему-то в Витиной бабушке не угадывалась Лидия Александровна. Промелькнула мысль о карточках… Они оставались в шкатулке. А Нина Степановна вернула карточки без шкатулки. Какие же еще карточки?..

— Мы с бабушкой дружней живем, — вдавался Витя уже, в подробности. — А с Вовкой они часто ссорились. А теперь она Вовку больше жалеет…

— Это кто же? Какой Вовка?.. — с опаской услышать для себя неприятное спросил Николай Сергеевич. Возникло чувство ревности… Значит, еще у нее сын, что ли?

«Вовка?.. Витя?.. — путалось в памяти. — Да, может, и Вовка!..»

Удивленный вопросом, Витя посмотрел на отца. Потом сказал, сомневаясь, так ли он понял вопрос:

— Вовка… мой брат.

— Какой брат?.. — нетерпеливо спросил Николай Сергеевич.

— Вовка, — повторил Витя. — Он в морском училище… Бабушка говорила, что вы о Вовке знаете.

«Бабушка говорила, что я о Вовке знаю, — мысленно повторил он. — Так это не ты плакал тогда за дверью?.. Вовка, Витя… Конечно, Вовка, не Витя. Значит, костюмчики, ботиночки, игрушки, выходит, я тебе… и не тебе посылал!.. Выходит, ты… — И его изнутри обожгла сладостная догадка. Он сел на стул, не в силах устоять на одрябших сразу ногах. Глядел молча на Витю, не зная, верить или не верить…

И вдруг он увидел прикрытое свисавшими волосами «свое» ухо у Вити. Оттопыренное, большое, как у Мишки. С приросшей к щеке мочкой.

«Так вот на что глядела Ольга. Она все раньше меня поняла. Поняла, наверное, еще из письма. Почувствовала. Не могла мать послать к нему «чужого» сына… И Ольга в Вите выискивала схожие черты, жесты — с моими. Приметила, наверное, и эту костромичевскую склонность розоветь при малейшем смущении. Все она увидела…»

В память ворвалась смешная история, случившаяся с Мишкой. Нашло веселое, беззаботное настроение…

Миша в первом классе пришел домой из школы чуть ли не в слезах. Пожаловался, что мальчишки дразнят: «У Миши дар — уши радар!» Самого Николая Сергеевича дразнили похлестче: «Уши плошкой — хлебай ложкой!» А радар — это все же не плошка и не ложка. Но Мишу взяла обида. И он высказал отцу с досадой:

— Тебя бы вот так.

— В детстве всем прозвища придумывают. Тут главное не обижаться. Не подавать виду, что тебя задевает. Ну и что, что радар. Тут надо уметь остроумно ответить, — внушал сыну Николай Сергеевич. — И меня дразнили. И ничего…

— Тебя за свои уши дразнили, а меня за твои, — сказал Миша.

Николай Сергеевич расхохотался. И Миша повеселел от его смеха.

— Вот нашелся, что мне ответить, — сказал Николай Сергеевич. — Только знай: виновником тут был мой дедушка, твой прадед по бабушке. Это мне дядя Степан рассказывал…

Вспомнив всю эту историю, подумал о Вите, что, наверное, и его дразнили. Тоже как-то оригинально. Было желание спросить, но сильнее было другое — крикнуть: «Сын!»

Но и тут подступило сдерживающее спокойствие, как это часто бывает в избытке чувств. Порыв признания показался излишним. Будто кончилась неизведанная дорога и тревоги пути разом отпали. А новые тревоги, которых надо ждать, еще не осознаны…

Только потом, когда проводил Витю, он подумал о Нине Степановне: «Как же это она так?..»

Был изумлен ее поступком, странной и жестокой недобротой к себе самой, к сыну. И к нему, отцу ее Вити…

Но за этим вопросом, в самом вопросе крылась уже и разгадка: Нина не могла перешагнуть через не прощаемое другими и не прощенное себе самой… Она его, израненного на фронте, оскорбила предательской неверностью, обманом. Предала в тот момент, когда он шел на смерть… С годами это предательство все больше мучило ее. И сейчас жестоко терзает…

Эта мысль устыдила Николая Сергеевича. Не так уж и хорошо думал он о Нине.

Но он спросил себя: «А какой была бы жизнь, сойдись они снова?..»

И еще не ставшее мыслью чувство подсказало, что жизни не было бы. Не могло быть!.. И то, что выбрала она, было правильным. Может, это и не жестокость. Скорее жертва. Наверное, ей и нельзя было иначе.

А как бы поступил другой на месте Нины?..

Но кто этим другим мог быть?

Он не мог назвать другого. Он мог спросить себя только о том, как бы поступила Ольга? Но Ольга не могла его предать. Все же, как ни оправдывай Нину Степановну, это было предательство… Она поняла сама.

Ольга предать не могла. Но, может быть, Ольга и выжить не могла бы в то время?

Не могла бы, не выжила бы Ольга!..

«Нет, не выжила бы Ольга, — сказал он сам себе. — Это ведь правильно замечено, что сострадательный человек, большой воли и большой доброты, обрекает себя первым на гибель, когда она грозит многим!..»

И он сказал вошедшей к ним Ольге:

— Какое чудо, что мы все живы, Оля!..

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

Проводив Витю, Николай Сергеевич тут же ощутил какую-то перемену в доме…

И он сам, и Ольга стали другими. Изменились враз их отношения. Они избегали взгляда друг друга… А может, это только он прятал свои глаза от глаз Ольги?.. Видно было, что Ольга переживала. Ее терзали неведомые ему мысли. Казалось, что между ними возникла отчужденность. Вроде бы вначале, до ухода Вити, этого не было.

Сложного разговора и объяснений нельзя было избежать.

Оставшись наедине, он сказал Ольге:

— Ты, Оля, прости… Я даже не подозревал…

Она не сразу ответила, села на стул возле кровати.

— Дело совсем не во мне, — сказала она сдержанно. — Дело в детях… В твоих детях.

Его насторожило ее спокойствие и то, как она сказала в «твоих детях»… Возникло сразу «ты» и «я».

Но об этом подумалось неопределенно. И он не стал ни в чем переубеждать Ольгу. Взяла верх досада, что Ольга не так поняла его. Будто он считал себя виноватым в том, что у него есть Витя, а не в том, что он о нем ничего не знал. Раздраженный слегка ее непониманием, он сказал:

— Я не подозревал ничего, ты должна понять… Иначе я так не поступил бы. Выходит, сына бросил.

Его больше всего и мучило, что он не знал о Вите. Что тот вырос без него.

— Все это так, Коля, — опять спокойно и, как ему подумалось, холодно сказала Ольга. — И все не просто. Ты и сам еще не знаешь, как все может быть.

Он смолк, замкнулся в себе, насупился.

Ольга понимала его состояние. Понимала и его чувство вины перед сыном. И ждала, как он сам рассудит, не решаясь что-либо подсказывать и советовать.

Она опасалась, что из-за своей болезненной щепетильности, излишней требовательности он сочтет себя виноватым во всех осложнениях в семье. Станет раздражительным, нелюдимым. И это оттолкнет от него Нину и Мишу. Такое уже случалось. Остерегалась и другого, чтобы он не заподозрил, будто она упрекает его… Но и не говорить, делать вид, будто ничего не произошло, тоже нельзя. Умолчание было для него еще хуже. Вот он уже замкнулся, ушел в себя.

— Витя тебе сын родной. — Она старалась быть рассудительной. — Ты волен тут поступить так, как тебе велит сердце, твой отцовский долг. Витя много выстрадал вместе с матерью…

И он понял, что тут у Ольги не каприз, не самолюбие и не обида. Она дает ему право выбора, готовая сама пожертвовать. И это у нее искренне, осознанно. И смысл ее слов: «Дело в детях… в твоих детях» — стал для него ясен.

— Да нет, Оля… Что ты, — сказал он, отвергая ее мысли и сознавая в то же время, что она в чем-то и права. — Зачем ты так… ты же знаешь…

— Ты от этого, Коля, никуда не уйдешь, — продолжала Ольга раздумывать вслух. В словах были и боль, и печаль, будто предстояло ей с чем-то все же расставаться… — Нина и Миша все по-своему поймут. Они по-иному мыслят, чем мы. Всего им и не объяснишь. Им надо время, чтобы привыкнуть… как бы все ни решилось, — добавила она.

Тут были и тревога за дочь и сына, и забота о Вите. Такое ее участие к судьбе Вити вызвало чувство раздвоенности у Николая Сергеевича.

Витя мог быть у него единственным сыном. Так все, пожалуй, и случилось бы, знай он о Вите. Может, это счастье, что он не знал о Вите. Не Витино, а его счастье. Но счастье все же за счет Вити. И Нина Степановна тут поступила жертвенно. Этим искупила, свою вину, если она была у нее перед ним…

Сейчас он должен проявить заботу о Вите. Это главное. Самое главное… Но в чем она должна выражаться? Он был уверен в одном, что забота о Вите нужна больше ему, а не Вите. Вите его забота ни к чему теперь. Сын так прямо и может сказать, если начать с ним разговор о какой-то помощи. И как тут быть, какой ключ подобрать к сыну, выросшему без него?

2

В ту ночь, после ухода Вити, они оба долго не могли уснуть. Дети давно спали, Миша — на диване в столовой, Нина — в своей комнате.

Но был еще третий человек. Спал ли он сейчас? И что думал?..

Николай Сергеевич вздрогнул от неожиданного голоса Ольги.

— Нине и Мише… — сказала она и оборвала слова, почувствовав, что он вздрогнул. Спросила: — Ты уснул?

— Нет, — ответил он. Повернулся к ней. — Просто задумался. Думаю вот… Тебе будет Витя помехой, полезет разное в голову. Да и Нине и Мише, ты права, как к этому привыкнуть?..

Ольга молчала… Что ему на это ответить? И он прислушивался к своему внутреннему голосу. Ответил себе вслух:

— А кто тут виноват?.. Пережито страшное. — И сказал уже Ольге: — Детям сейчас трудно понять… Невозможно даже им все понять. Они войны не знали. Да и тебя она коснулась вскользь, не в самое сердце ударила.

Раньше он так никогда не говорил о войне. Избегал о ней вслух думать. Может, и сейчас не надо было вслух… Но он уже не мог сдержать в себе того, что прорывалось наружу.

— Она нам, выжившим, все еще продолжает мстить за то, что тогда пощадила… выпустила из своих когтей. До самой смерти не оставит. Будет напоминать о себе. И детям наша боль передается, наследует…

Он говорил отрывисто в глухую темноту комнаты. Ольга молчала. Он тоже смолк и прислушался к ней, удивленный ее молчанием. И подумал, что она ждет определенных решений о Вите. А что он мог сказать?.. Он сам ждал от нее ответа или совета. И забеспокоился, что Ольга умолчит о чем-то важном для него.

— Ты о Нине и о Мише что-то хотела сказать, — напомнил он ей.

— О Нине и Мише? — переспросила она, вздохнула. — Мне лучше, Коля, самой им все объяснить. Миша еще ничего. А Нина… — она сделала паузу. — Давеча, меня спросила, когда ты ушел, кто тебе Витя? Я сказала, что объясню. И это ее насторожило. С Ниной будет непросто!..

«Не у меня, а у матери спросила», — подумал Николай Сергеевич. Он тоже хотел, чтобы Ольга сама поговорила с Ниной и Мишей. Но просить ее об этом было тяжело. И он, понимая Ольгу, зная, что это значит, если она решилась уже поговорить с детьми, сказал ей:

— Ты добрая, Оля, очень добрая. Поймешь меня…

Он еще долго оставался в эту ночь один с той жизнью, которую однажды уже прожил сполна, — с войной. Выходило у нее много граней и сторон. Она многолика. Сейчас опять подкралась к нему невидимкой, с незнакомым еще ему, совсем иным лицом. А что она еще завтра преподнесет им всем?..

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

Так в спокойную жизнь Костромичевых вселилась тревога. Витя ушел, будто и не было его, а тревога осталась, притаилась и начала заполнять исподтишка все углы, проникать в щели, воздействовать на каждого по-своему, как воздействуют на сознание назойливые запахи, звуки, цвета.

Ощущение присутствия Вити усиливалось с каждым днем. Возникло ожидание, что вот он появится. Войдет в комнату, сядет на диван и спросит о чем-то, как спросили бы Миша или Нина. И это ощущение, что кого-то надо ожидать, угнетало и Николая Сергеевича, и Ольгу Владимировну, потому что ожидание было совсем не таким, как если бы они ждали прихода домой Нины или Миши.

Внезапно открывшийся факт, что у ее мужа как бы две семьи, перевернул все в сознании Ольги. Рассудка это чувство плохо слушалось. Но она старалась все объяснить себе по-матерински… Витя рос при живом отце — без отца. Мать одна воспитывала двоих детей. И сейчас она не с жалобой, не с упреком пришла к отцу своего сына… И, размышляя так, Ольга устыдилась своего благополучия. Хотя вины тут ее и не было. И мать Вити ее ни в чем не могла упрекнуть. А все же думалось…

Она угадывала, что Николай Сергеевич любил свою первую жену. Знала, как и из-за чего они разошлись. Но ни разу не услышала от него неуважительного слова о бывшей жене. И ценила такую сдержанность в нем. Хотя можно было все понимать и двояко: или тут наставшее равнодушие, или еще не заглохшее прежнее чувство.

Николай Сергеевич видел, что у Ольги накапливались подобные мысли и подгонялись жертвенным чувством уступчивости. Она это высказывала ему, но не прямо, а как бы думая за саму Нину Степановну и ее сына, сочувствуя им. Этих ее разговоров он не мог понять, раздражался:

«Что же ты, к ней, что ли, меня гонишь?» — хотелось крикнуть в сердцах. Но он остывал, испытывая скрыто гордую радость, что есть у него сын Витя. Но перед семьей было ему неловко и трудно. Как-то еще ко всему отнесутся Нина и Миша?..

2

Николай Сергеевич в этот день пришел из института поздно. Задержка была непредвиденной, и он позвонил домой с работы уже в восьмом часу.

К телефону подошла Нина. Он сказал, как и обычно:

— Здравствуй, дочка, мама дома, пообедали?..

— Пообедали, — ответила Нина сухо и замолчала.

Он сразу понял, что разговор о Вите уже был, сказал торопливо, что выезжает. Подождал. Нина, помедлив, ответила:

— Хорошо, я скажу маме, — подержала трубку, ожидая, что он еще скажет.

В таких случаях он обычно спрашивал: «Что с тобой стряслось, дочка?» И Нина отвечала, объясняла, что ее расстраивало. А тут он ничего не спросил, сказал:

— Хорошо, — и повесил трубку.

Он поел один. Ольга только подсела к столу. Нины и Миши дома не было.

— Я им рассказала о Вите, — начала Ольга разговор. — Нина опять меня спросила… Он, оказывается, звонил сегодня, спрашивал тебя. Я им сказала обоим, и Нине и Мише, что Витя — родной сын папы. Нина промолчала, потупилась, а Миша — тот сразу спросил, где Витя живет. У меня бы, говорит, брат был старший, как у Кольки Барашкова, пусть бы Витя с нами жил…

Дальше Ольга рассказывала уже без той неловкости, которая возникла в начале разговора. Даже пошутила, говоря о Мише, как он наивно, легко и просто ко всему отнесся.

Николай Сергеевич подумал о Мише, что у парня материна доброта. А Нина — ершистая, все воспринимает сложнее. И это его огорчило.

— Я им и раньше говорила, — продолжала Ольга, — что у папы до войны была семья… Но жизнь у него там не сложилась… — Ольга старалась говорить так и теми же словами, какими объяснила дочери и сыну. И ему было необычно слушать, как и что она им говорила о нем самом… — Бывает, люди женятся и расходятся. И дети остаются… А у нашего папы так случилось, что он не знал о Вите. Нина меня спросила: «Почему она не захотела с папой жить, — что папу так сильно ранило, что рука и нога у него такие? И решила выйти за другого?..» Я сказала: «Совсем не потому», — и рассказала о блокаде… Потом и о Володе сказала, что у Вити есть еще старший брат…

«Это зря она, пожалуй, о Володе так сказала, — подумал Николай Сергеевич, слушая Ольгу. — Может быть, и Володя считает его своим отцом… А может, так и надо — все сразу… — усомнился он тут же. — Чего же хитрить?..» — перебивать Ольгу не стал…

— Папа ничего плохого им не сделал, — говорила Ольга о Вите и Володе и об их матери, Нине Степановне. — И нам он ничего плохого не сделал, — сказала Ольга опять с какой-то неловкостью. И он понял, что у дочери возникла обида за мать… Может, и высказала что-то. А скорее всего Ольга уловила какие-то сомнения дочери и опередила… — А Витю и Володю нам надо полюбить, — слушал он Ольгу, — чтобы они не чувствовали в нас чужих… О Володе я сказала, что и он считает нашего папу своим отцом, у него нет отца…

Он опять не мог себе ответить, правильно или неправильно поступила Ольга, все так объяснив о Володе. Но сказала правду, а о правде не скажешь, что неправильная. Но это была только логика мыслей. Жизнь сложнее, и она могла сломать рассудочную логику.

— Мне бы хотелось, — сказал он жене, — чтобы ты и дети мне верили… Очень нужна ваша вера. Речь идет о человеке. И не о постороннем мне человеке… Так вышло, другого не скажешь. Я и перед ним и перед вами и виноват, и не виноват. Да и не в этом теперь дело. Витя, мне кажется, добрый. Надо, чтобы он стал лучше, а не хуже. А хуже он может быть.

— Нине привыкнуть надо, — сказала Ольга о дочери, будто от нее только все и зависело. — Надо и Нину, и Мишу поближе познакомить с Витей. Они все и решат сами… Они будут на нас смотреть. Как мы… И верить нам… или не верить, — добавила она с какой-то все же грустью. — Вот и взять бы нам Витю с собой в Озерковку.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

Витя позвонил в субботу под вечер. Трубку взяла Ольга. Догадалась, что звонит он. Витя, помедлив, произнес: «Здравствуйте…» — и растерянно молчал. Но она сразу же назвала его по имени: «Это ты, Витя?..» Потом спросила, что он сейчас делает, и тут же сказала, чтобы приезжал к ним. Витя стал отговариваться, что поздно, стеснялся. Тогда она настояла, чтобы завтра непременно приезжал к обеду. Взяла с него слово.

Нина и Миша слышали весь этот разговор матери с Витей. Николая Сергеевича не было дома. Когда он пришел, Ольга сказала ему, что пригласила Витю завтра к обеду.

С утра в воскресенье уже вся семья ждала его прихода. А потом начали беспокоиться, что долго нет. Даже Нина спросила мать: «Где же он?..» Спросила украдкой, тайно от отца.

Около двух часов Витя позвонил по телефону. Услышав в трубке голос Николая Сергеевича, сказал:

— Здравствуйте, это я, Витя… — кашлянул, подул в трубку, будто боясь, что не услышит ответа.

— Здравствуй, Виктор!.. — воскликнул Николай Сергеевич. — Что же ты? Ждем тебя с утра. Ты же обещал тете Оле приехать?..

— Обещал… — ответил Витя. — Я приеду сейчас, — повесил трубку.

Минут через тридцать приехал.

Это была первая встреча Вити с сестрой и братом, Миша ожидал этой встречи с нетерпеливым любопытством. Было интересно, что у него за брат?.. А Нина ходила из комнаты в комнату настороженная. Она проявляла большее, пожалуй, нетерпение, чем Миша… Она Витю не запомнила. Проводила «какого-то парня» к отцу. И теперь ждала прихода совсем другого человека — своего брата. Испытывала к нему неприязнь, несмотря на наставления матери…

Волновался и Николай Сергеевич. Спокойной была только, пожалуй, Ольга. Она как бы приняла уже Витю в свою семью и открыто готовилась к его приходу. Испекла пирог с капустой, любимый в семье…

Когда послышался в передней робкий звонок, Ольга Владимировна пошла к двери. Открыла; увидев Витю, сказала:

— Ну вот, теперь все в сборе… — и тут же познакомила с ним Мишу, появившегося за спиной матери.

Миша спросил, будто в чем-то еще сомневался:

— Тебя Витей зовут?.. Здравствуй!..

— Витей, — ответил Витя неторопливо, входя в привычный и ему мальчишеский тон разговора. Посмотрел на Мишу с внутренней улыбкой взрослого, как бы говоря: «Угадал…» Но тут же увидел входивших в переднюю Николая Сергеевича, а за ним и Нину, стушевался и оробел. Но Миша уже не мог отступать от своего:

— А меня Мишей, — протянул Вите руку.

Николай Сергеевич ждал, что Миша возьмет да и позовет сейчас Витю в свою футбольную команду… И это отвлекло бы Витю. Но Миша только потряс Вите руку и посмотрел на него снизу вверх. Остановил взгляд на его нейлоновой рубашке и плетеном галстуке. Такие модные рубашки и галстуки были даже не у всех взрослых парней. Миша, похоже, позавидовал Вите, что он взрослый. И что школу кончил. Он его взглядом, мысленно и спросил о школе, как взрослые спрашивают о вернувшемся из армии после службы парне: «Отслужил?..»

Ольга и Николай Сергеевич смотрели на них выжидательно…

Мать тронула слегка за руку Нину:

— А это наша дочь Нина. Ты ее уже знаешь…

Ольга не сказала о Нине и Мише, что они его, Вити, брат и сестра. Ей и самой было еще трудно смириться с появлением Вити…

Витя поздоровался с Ниной без уверенности, что ему ответят. Нина сейчас же уловила эту неуверенность. Приветливо улыбнулась, слегка манерничая:

— Здравствуй, — ответила и протянула Вите руку…

Но выражение досады, запавшее чувство ревности, что они с Мишей не одни теперь у отца, — не исчезли. И она тут же, как бы потеряв к Вите интерес, отошла в сторону.

Прошли в комнату, Ольга спросила Витю:

— Можно тебя поздравить, Витя?.. Аттестат получил?

— Получил, — ответил Витя. — В пятницу был выпускной вечер.

— А им вот еще далеко до выпускного. — Ольга взглянула на Нину и Мишу. — Нина у нас только в восьмой перешла, а Миша — в шестой. А как у тебя с отметками, не ленился учиться?

— Пятерки… И четверки есть, — ответил Витя, будто он больше гордился четверками, а не пятерками.

К тому, какие у Вити отметки, Миша отнесся без интереса. А Нину, похоже, заинтересовало.

— В этом году выпускникам повезло. Все троечники в институты поступят, — сказала она, как бы сожалея и жалуясь, что такого не будет, когда придет пора поступать в институт ей. — Из Политехнического к нам приходили, приглашали на День открытых дверей. В институтах ожидается недобор.

О недоборах в институтах и раньше говорили. Особенно последние годы, когда подошла пора поступать в вузы родившимся в годы войны. Раньше Николай Сергеевич не прислушивался к таким разговорам. А тут вдруг, когда об этом заговорила дочь, его больно кольнула мысль, что незанятые места в школах и вузах — это места детей, не рожденных погибшими на войне.

2

Витя в эту минуту был ближе Николаю Сергеевичу, чем благополучные Нина и Миша. Он глядел на него с любовью и не чувствовал неловкости ни перед детьми, ни перед женой. Догадывался, видел, что Ольга это замечает. Но не осуждает и не осудит…

Когда Нина сказала, что нынешним выпускникам легко в любой институт попасть, Ольга спросила Витю, куда он думает поступать. Витя помедлил, видимо, решая — говорить или не говорить о себе. И сказал:

— Я на завод пойду. Переводчиком предлагают в библиотеку. Я немецкий и английский знаю. Но лучше на завод, в цех. В ремесленное… да учиться неинтересно и долго.

И опять это в Вите привлекло Нину: немецкий и английский знает, а поступает на завод рабочим. Даже и Николая Сергеевича удивило. Может, он и посоветовал бы Вите подумать, но тут промолчал, не желая мешать разговору брата и сестры…

Ремесленные были не популярны среди выпускников десятилетки. Даже учителя пугали плохо успевающих учеников: «С такими отметками только в ремесленное…» А вот он, Витя, ремесленным не пренебрегает. Но идет все же на завод, чтобы работать… Об институте не думает.

Николай Сергеевич гадал, ожидая, что же на это ответит Нина.

— В ремесленное идут только мужественные, — сказала она, и не оправдывая, и не осуждая Витю.

Наверное, эту фразу услышала в разговорах выпускников. Щеголяли удачники, над кем-либо иронизируя. А Нина высказала всерьез, как свои мысли.

— Почему мужественные?.. — переспросил Витя и споря, и возражая. — Рабочая специальность не хуже инженерной. Кому что нравится, конечно.

Нина слегка смутилась, заговорила уже мягче:

— У нас в школе некоторые мальчишки тоже считают, что сначала надо жизненным опытом обогатиться. А девчонки стараются поскорей в институт… — Глянула на мать: «Вот я разговариваю с ним, как ты хотела».

Миша спросил Витю:

— А ты каким видом спорта занимаешься? — Он заметил, что Нинка подкусывает Витю, и хотел ей помешать, но Витя больше смотрел в сторону Нинки… Тогда Миша из-за спины Вити показал ей кулак.

— У нас Миша — заядлый футболист, — похвалила сына Ольга Владимировна, — вратарь в команде.

— Готовится Яшина сменить, — сказала Нина в отместку Мише за кулак.

— Яшин — мировой класс, — сказал Витя о вратаре. — И в дворовой команде тоже, наверное, играл. — Потом ответил Мише: — Я в школьной волейбольной команде был. У нас нет хорошей площадки, школа старая… Плаваньем еще занимался.

Николай Сергеевич мысленно похвалил Витю. А о дочери подумал: «Сложно у тебя все. Но это ничего. Ты, девочка, оценишь старшего брата, когда почувствуешь в нем опору. Эта опора нужна тебе будет…»

3

Ольга позвала Нину на кухню. Николай Сергеевич отлучился в смежную комнату. И оттуда услышал разговор сыновей, оставшихся вдвоем.

— Это у тебя заграничная? — спросил Миша, как догадался Николай Сергеевич, о Витиной нейлоновой рубашке.

— Заграничная, — сказал Витя, — знакомые ребята у туристов достали.

— И ботинки? — спросил Миша.

— Факт, — ответил Витя.

Николай Сергеевич насторожился. Витя в знакомстве с какими-то парнями, через них достает. И Мишка тянется… Откуда у него-то этот интерес? Вроде бы дома никто к тряпкам не пристрастен. Даже Нина.

Значит — улица.

— Вещь, — услышал он голос Миши.

Покачал головой, грустно усмехнулся.

Сели обедать. За столом, разглядывая рубашку и галстук Вити, Николай Сергеевич вспомнил глухую жалобу Нины Степановны в письме, что трудно ей с Витей… Может, это и есть?.. Связался с парнями-перекупщиками… «Вот и первые непредвиденные сюрпризы», — подумал озабоченно.

Справился у Вити о бабушке, как себя чувствует? Наверно, и бабушка расспрашивала Витю о нем. Мать вряд ли решилась расспрашивать, а бабушка расспрашивала. И наставляла внука, как ему надо держаться с отцом. Это уж определенно.

— Два дня полежала, — сказал Витя о бабушке, — а сейчас ничего. Хлопочет по дому, как и раньше. Повеселела даже…

Николай Сергеевич понял, что эти дни Лидия Александровна расстраивалась из-за внука… Миша и Нина сидели перед пустыми тарелками. Нина пытливо поглядывала то на отца, то на Витю, то на мать… Недоумевала, когда мать проявляла внимание к Вите.

Сделай мать что-нибудь не так, скажи слово против Вити и отца, тут же дочь будет ее союзницей.

— Да ты ешь, ешь, Витя, суп совсем остынет, — сказала Ольга.

Так она не стала бы говорить ни Нине, ни Мише. Нина ревниво повела глазами на мать.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

Закончили обед, но еще оставались за столом. Витя поглядел на Николая Сергеевича и на Ольгу Владимировну. Опустил взгляд, сказал:

— Мы с бабушкой вчера ваши письма читали… — Покраснел, еще ниже наклонил голову.

Он, видимо, сомневался, можно ли говорить о письмах отца при теперешней его жене. Наверно, и бабушку спрашивал. И она, скорее всего, не советовала. Но вот сейчас Витя решил, что можно и при ней сказать.

Смутился и Николай Сергеевич. Вроде бы ни к чему было говорить об этих его письмах. Стараясь не выдать своего сомнения, спросил Витю, о чем они читали.

— О бое в лесу возле станции Жерди, — живо ответил Витя. — Бабушка о войне любит читать. Ваши письма для нее как книга. Она мне их в тетрадки переписала… все, где о боях говорится.

Витя потянулся было к внутреннему карману пиджака, где была тетрадка, но что-то заставило его задержать руку…

— Бабушка очень жалеет братьев-близнецов, которые к вам в батальон пришли из партизан… И командира роты Степанова… Ему посмертно Героя присвоили…

Витя смолк, выжидая. Миша и Нина смотрели на него с любопытством. И Ольга ждала: захочет или не захочет Николай Сергеевич, чтобы Витя прочитал письмо? Что-то мешало ему сразу попросить об этом Витю.

— Я уж и позабыл многое, — сказал Николай Сергеевич, как бы еще оттягивая время. — А ты прочитай, Витя…

Витя вынул из кармана синюю ученическую тетрадь, почему-то избегая взгляда отца, раскрыл ее…

Николай Сергеевич перенесся памятью в сосновый лес на белорусской земле… Там, на скрещении дорог, и произошел бой…

По обочине дороги шли два паренька — близнецы. Среднего роста, русые. В первые дни войны выпущенные из училища лейтенантами. Как и сам Костромичев, сразу же оказались на фронте. В первом бою попали в окружение. Были ранены, выйти не могли и примкнули к партизанам…

И вот наша армия снова пришла на ту землю, где они партизанили… Их направили в действующую рядовыми. Так и оказались в батальоне Костромичева два брата Федоровы…

Их убило на его глазах при подходе к передовой. А через день или два пришло письмо от их отца, полковника, командира одной из дивизий. Он разыскивал сыновей с первых дней войны.

Не было ничего необычного в их судьбе. Что случилось с ними — произошло со многими. Но Николаю Сергеевичу помнился этот нелепый по своим обстоятельствам случай. И трагичный.

Витя читал. Письмо начиналось с того, как батальон после боя отвели в тыл. Был канун нового, 1944 года… Но на встрече этого года недосчитывалось почти что двух третей бойцов и командиров в батальоне. Этих сведений, как и многого другого, не было в письме… Но были и такие факты, которых не сохранила память…

Николай Сергеевич прислушивался к голосу Вити и думал почему-то о том, как Витя читает. Навязчиво вертелось в голове: «А как бы читали это письмо сыновья убитых парней?.. Об этом бы подумать и самому Вите, и Нине, и Мише!.. А может, и не надо им обо всем этом знать и думать?..»

Витя читал. Возник сосновый бор с подростом молодых сосенок. Белое тело расщепленной снарядом старой сосны. Батальон оказался окруженным в этом бору. Но и немцы тоже были окружены, раз батальон не отступил и продолжал драться… Бой шел с особым отрядом немцев, обученным действиям в лесу… Степанов с ротой оказался в центре боя. Там, где нашли его убитым, стояли три сгоревших танка. Их подбил Степанов…

В письме так все и было написано. Только до них, слушавших, не доносило и десятой доли того, что говорило письмо самому Николаю Сергеевичу. Они не видели, как лежали убитые и как глядели на них живые. Не знали и того, как эти выжившие встречали Новый год… Это были поминки по только что погибшим товарищам. И тайная радость выживших… Пили из жестяных кружек пайковую водку. И свою, и ту, которая предназначалась и убитым, и раненым… Такого словами не выскажешь…

…Как из горя возник в груди тугой ком. И подступил к горлу: «В то время, когда шел бой в сосновом бору и когда они поминали погибших… в это время… были те два моряка. И был Вовка, старший брат Вити…»

Витя сложил свою тетрадь, а Николай Сергеевич смотрел перед собою, как бы безучастный ко всему.

2

Его удивило молчание. Он не сразу понял, что Витя прочитал письмо. Взгляды их встретились. Взгляд Вити вопрошал. А в душе Николая Сергеевича вспыхнул свет. Отлегли на миг тяжелые думы, осенила радостная мысль: «Вите, вот кому я писал письма. И еще им — Нине и Мише. Но тогда, не зная этого сам, писал Вите…»

— Степанов погиб, и братья Федоровы погибли… — намерился было он поведать, движимый внутренним порывом.

Но смолк сразу же, оборвал слова…

Ему тогда нужно было назначить Федоровых командирами взводов в роту Степанова. Только и всего. Но он не назначил. Ему не дали назначить. Потому что Федоровы были в оккупации. Но их необходимо было назначить. Это понимал только он. И еще Степанов.

Его это и мучило, что не назначил. Вроде бы тоже не доверял им. Мнилось, что Федоровы так и подумали… На войне страшно чувствовать к себе недоверие. Тут почти обреченность…

В этом своем душевном мучении он не мог никому признаться, высказать свои мысли вслух. И сейчас, начав было, не мог говорить. Только прокрутил в голове бессчетный уже раз весь эпизод боя в том сосновом лесу вблизи станции Жерди. И снова пронзила мысль, которая и раньше не давала покою: «А что, если и с тем лейтенантом-артиллеристом, оставленным в глухой лесной деревеньке, то же случилось?..» Его самого, раненого, и то выспрашивали с подозрением, когда вышел к своим…

«Да, Степанов и Федоровы погибли в том бою по моей вине», — жестко вынес он себе приговор…

Эти самые слова и хотелось давно в доверительной беседе высказать вслух. Вынуть их изнутри, излить душу. И вот не выговаривалось. Видимо, не имел он права их высказывать. Так судить себя мог только он сам. Другие не могут и не будут так его судить. Значит, и говорить не к чему.

Расскажи он сейчас о Степанове и Федоровых сыновьям, жене и дочери с неизбежными оговорками «если бы», и Миша тут же напрямик его спросит: «Так что же ты, папа, их не назначил?..»

Этот вопрос Николай Сергеевич всегда слышал в себе. Он был живым голосом. Но нельзя было на него ответить. Не было ответа… Ответ был, но он сам на этот ответ не полагался. Судил себя и все же не доверял и себе — судье.

У Степанова в роте не было командиров взводов. Командовали рядовые. Бой в лесу прошел бы по-иному, будь Федоровы командирами взводов. Не их, бывших партизан, опытных и храбрых, учить лесному бою. Он в этом лишний раз убедился, когда знакомился с документами Федоровых… Прочитал характеристику из партизанского отряда. Они почему-то о характеристиках умолчали. Не показывали их. А может, кому-то и показывали?.. Но тот, «кто-то», отнесся с недоверием. И потому они умолчали о характеристиках.

Костромичев все же решил в ходе боя послать Федоровых взводными в роту Степанова. Это ему простилось бы.

Вся вина его и была в том, что не ослушался и не послал их к Степанову. И это стоило жизни и самим Федоровым, и Степанову… Да и только ли им?

Ничего такого после прочтения Витей письма он не сказал вслух. Лишь повторил, что Степанов и Федоровы погибли.

— Лейтенант Степанов и Федоровы были молодыми… Может, года на три постарше Вити, — добавил, глядя на свои руки, которые тоже помнили и Федоровых, и Степанова.

Но это уже было о другом. А трагедия Федоровых так и осталась скрытой. А почему скрытой?.. Да и кто может сказать, что это трагедия?.. И это тоже его мучило. Жило в нем болезнью, как и во многих, такое вот, о чем не говорилось.

— Папа, а чем тебя наградили за этот бой? — спросил Миша. — Орденом Ленина или Отечественной войны?..

Витя подвигался на стуле. Николай Сергеевич писал о своих наградах за бой под станцией Жерди. Вите и хотелось сказать, чем был награжден отец.

— Самая большая награда, Миша, остаться в живых после такого боя. Фашистов мы побили, а я остался в живых. И теперь все вы у меня есть. Все вместе!.. Разве бывает еще бо́льшая награда?..

— Нет, — ответил уж как-то очень серьезно Миша.

— Орденом Ленина наградили, — сказал Витя.

Миша опять спросил:

— А лейтенанту Степанову потому Героя дали, что он погиб?..

— Нет, не потому, Миша. Степанов был храбрый и умный командир. На фронт он пошел из института. Был бы ученым большим или хорошим инженером… Может, изобретателем.

Он вспомнил, как многие в госпиталях, и сам он тоже, в конце войны жадно хватались за учебники.

— Да, Степанов был бы ученым, — повторил он.

3

Витя засобирался домой, было около десяти часов вечера. Николай Сергеевич решил его проводить. Возникло такое ощущение, что надо еще что-то сказать. Вызвался и Миша.

— Пойдем, — сказал Николай Сергеевич.

Он был доволен, что и Миша пойдет. Но тут же почувствовал и неловкость: они уйдут, а Ольга и Нина останутся. Все сразу разделялось надвое. И он сказал Ольге, задержавшись в передней:

— Может, Оля, и вы с Ниной?.. Погуляем вместе.

Нина заупрямилась. Ольга вышла в переднюю, смягчила неловкость:

— Вы с Мишей проводите Витю, а нас Витя пусть простит.

Вышли на улицу. Николай Сергеевич шел чуть впереди, прислушиваясь к разговору сыновей. Они говорили о войне, что знали о ней из рассказов и что вычитали. Почему-то не всем книгам доверяли: «Там не все так, как происходило на самом деле».

Это были ходячие слова ветеранов. Каждому из фронтовиков виделось свое на войне. Непередаваемое…

— Война была большой, — присоединился к их разговору Николай Сергеевич. — В книгах про все не напишешь. Много разных случаев. У каждого солдата свои… Можно рассказать только о главном, о типичном, как говорится.

— Вот книги про войну и похожи одна на другую, потому что там общее да типичное, — сказал Витя, пылко защищая свое мнение. — Фамилии разные, остальное похоже. Читаешь, как шли бои. И особенно о разведчиках, везде одинаково… — Витя назвал книги, которые читал.

Николай Сергеевич в чем-то соглашался с Витей. Но были и хорошие книги о войне, и он о них сказал.

— Лучшие книги о войне еще не написаны. — Он и сам испытывал странное ощущение, будто о боях, в которых участвовал, знает сейчас больше, чем сразу после самих боев…

У станции метро остановились. Витя торопился домой. Бабушка волнуется.

От метро Николай Сергеевич с Мишей прошли к прудам. Вокруг прудов сидели рыбаки, вытаскивали изредка золотистых пузатых карасиков. Миша подсел к пареньку из их дома. Вместе стали следить за поплавками на синей вечерней воде. А Николай Сергеевич нашел свободное место на скамейке… Надо было подумать, разобраться во всем происшедшем за эти дни, часы, минуты.

Что-то менялось и в сознании и в реальной жизни. Утром еще думалось не так, как сейчас. Мало было желания привыкнуть к Вите и чтобы Витя, привык к ним. Сейчас это было не главным. Верх брало другое. Витя был частицей его самого. Но не теперешнего Николая Сергеевича, а совсем другого Костромичева… Теперь из той его жизни их было четверо — сам он, Витя и еще Володя… и Нина Степановна. К каждому у Николая Сергеевича были разные отношения. Но всех их связывала та жизнь, обстоятельства особые.

За этими мыслями назойливо входили в голову мысли о сверстниках Володи и Вити, кто должен был родиться, учиться, работать и жить сегодня. Но они не родились и не живут… И все же они где-то есть, не верилось (не мог он до конца поверить), что их нет…

Это ожидание их появления всегда будет у тех, кто помнил погибших. Бойцы на фронте знали, что выжившие останутся в вечном долгу перед погибшими. Но никто не знал, какая самому выпадет доля…

Николаю Сергеевичу выпало быть в долгу. А в чем этот его долг должен выражаться?.. Об этом он спрашивал себя и раньше. Считал, что должен выражаться в конкретном деле. И теперь приходил к мысли, что этого мало. И даже не это нужно. Нужно, чтобы чувство долга слилось с духовной сутью человека, стало его характером. Чтобы долг выживших перед погибшими вошел в совесть, составил нравственную основу нового человека, передался потомкам… Возрастала ответственность и тяжесть исполнения этого долга…

Сейчас все в его отношениях к Вите можно свести к видимому, внешнему — к какой-то материальной заботе. Это легче, совсем даже легко. Но за такой заботой может укрыться главное. То, чего невысказанно требуют от выживших погибшие, — не забывать того высокого, что вело тебя на смерть ради ныне живущих… Это высокое порой гнетет святостью своих как бы нареченных обязанностей. Но в то же время делает и счастливым… В живой и сложной жизни выживших властвуют противоречия между памятью о той поре и теперешней повседневностью, вроде бы уравновешивающей все. Такие противоречия нелегко преодолеваются. Тот, кто сам всего не пережил, не может мыслью постичь то, что привелось тебе изведать…

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1

Витя приходил еще дважды. Потом целую неделю не звонил и не показывался. Перед выходным днем пришел к институту. Стоял в сторонке, дожидался.

Николай Сергеевич, увидев его, неожиданно заволновался, заторопился к нему.

— Виктор, здравствуй!.. — окликнул издали. — Что же ты?.. Не звонишь, не заходишь?

Витя пожал плечами, ответил, что у Саши Золина на даче был.

— Я так и подумал, — обрадовался такому ответу сына Николай Сергеевич. И все же упрекнул: — Мог бы и предупредить…

Пошли по набережной Невы. К отцу Витя не захотел ехать. Отговаривался и уклонялся от объяснений:

— Потом приду… Не сегодня…

Что-то затаилось в парне и, похоже, задевало самолюбие. Николай Сергеевич смутно догадывался, что причина тут в Нине. У нее возникало глухое сопротивление присутствию Вити. Появлялась непокорность, желание во всем поступить наоборот. Это проглядывалось в мелочах — в возражении матери, в насмешках над Мишей. Она умышленно обходила отца, не хотела обращаться к нему. И все это направлялось против Вити. Не открыто, а исподтишка. Вроде бы она даже жертвовала чем-то ради Вити. И отца уступает ему.

Но Нина как раз и не хотела ничего уступать. А уступать надо было, раз появился у нее, кроме Миши, еще и старший брат. Она не выказывала своей неприязни к Вите. Да и не было у нее никакой неприязни. Но что-то вызывало ревность, когда Витя приближался к отцу. Таилась обида и за мать.

Это все происходило во внутреннем мире их обоих — и Нины, и Вити. Зародилось в самую первую встречу. Теперь накапливалось. Примирение, которое внесли было фронтовые письма, постепенно ослабло, как только Нина почувствовала, что Витя отнимает от нее частицу отцова внимания.

Отношение Миши к Вите Нину тоже задевало. Она видела в брате чуть ли не маленького предателя.

Как-то Витя долго разговаривал с Мишей. А когда засобирался уходить, Миша пристал к нему, чтобы он взял его на дачу к Саше Золину. Витя ответил:

— Папу надо спросить.

Нина глянула на Витю, как на самозванца. Посмотрела насмешливо, долгим взглядом: «Какого папу тебе?..»

Витя покраснел, смутился. А Нина осталась довольна.

На второй день Николай Сергеевич услышал отрывок разговора дочери с матерью. Он задремал, отдыхая на диване. Дверь в комнату Ольга прикрыла, но ее открыл кот, и голоса в кухне заставили Николая Сергеевича очнуться.

— Отец благороден и добр, — говорила мать дочери.

— Но ты же, мама, больно переживаешь такую доброту, — настаивала на чем-то своем Нина.

— Не надо так думать, дочка, — сказала спокойно Ольга. — Я бы гораздо больше переживала, если бы папа поступил по-другому. Тогда он потерял бы уважение… И мое уважение. У тебя, может, за счет Вити благополучие, — добавила уже строже мать.

Дочь, помолчав, извинилась. Она впервые столкнулась с какой-то неведомой еще ей стороной жизни и с такими откровенными словами матери.

Николай Сергеевич не подал виду, что слышал этот разговор. Ольга сказала о нем сама. В чем-то они Нину излишне балуют. Ограждают от суровой стороны жизни. Она в доме первая. Даже у Миши порой прорывается: «У вас все только Нина да Нина!..»

2

Какое-то время они шли молча по набережной. Николай Сергеевич приостановился, обернулся к Вите:

— А Миша тебя очень ждет, — сказал он ему.

И Витя заколебался было…

Дальнейший их разговор прервался. Навстречу шла группа парней с иностранными туристами. Туристы ничем не выделялись среди наших ребят. Скорей можно было принять всех за туристов. Но один паренек старательно что-то хотел объяснить другому. И этим сразу выдал себя… Парни были чуть постарше Вити. Тот, что объяснялся, окликнул Витю. Витя отмахнулся, но тот настаивал:

— Только для переклада на пару минут…

Витя отказался, и парень с угрозой отошел, глянув косо на Николая Сергеевича.

— О, Витя! — воскликнул один из туристов.

— Не могу сейчас, приношу извинения… — ответил Витя по-немецки. — Не могу, ребята, никак не могу… — повторил для наших парней.

Немец понимающе кивнул.

— О, да, да, — воскликнул, жестикулируя и приветствуя Николая Сергеевича.

Туристы прошли. Витя объяснил Николаю Сергеевичу:

— Это немцы из ФРГ. Вчера ребята встречались с ними у гостиницы. Меня позвали. Переводил.

Николай Сергеевич спросил Витю, о чем они разговаривают с туристами.

— Да о разном… О городах, кто откуда. Сувенирами обмениваемся. — Витя умолк неловко. И Николай Сергеевич не стал больше расспрашивать.

Общение с иностранными туристами было внове и становилось модой. И ничего тут не было плохого… «Плохого нет ничего, — сказал себе мысленно Николай Сергеевич, — только вот эти галстуки, сорочки, пиджаки…»

Прошли немного в неловком молчании. Витя замкнулся, как бы в чем-то уличенный. Николай Сергеевич положил ему руку на плечо.

— В общем-то… почему и не поговорить с туристами. Интересно. Особенно на их языке… Только вот барахлишком трясти, сын, как-то не идет. Унизительно, понимаешь… Если у них что-то и более привлекательное, не стоит завидовать… Рубашку, галстук, ботинки износишь и выбросишь. А в душе останется осадок… Как ты выторговывал, выгадывал…

— Я завязал, — смущенно ответил Витя.

— Ладно, Виктор, чего не бывает в молодости. — Они остановились. — Хочу к тебе домой зайти. Как ты думаешь — можно?..

— Бабушка очень хочет, — ответил Витя.

— Ну вот и хорошо, — подал ему руку. — Раз у тебя нет желания пойти сегодня к нам, до свидания. Приходи в любое время…

— До свидания, — сказал Витя, — бабушка будет вас ждать.

3

Николай Сергеевич рассказал Ольге о встрече с Витей и туристами.

— Вот это на нем… заграничное. И Мишке нравится. Выспрашивает, где достал. Надо сходить, пожалуй, поговорить с Лидией Александровной.

Ольга не сразу ответила.

— Сходи, Коля… Конечно, надо…

Николай Сергеевич поехал к Вите. Его встретила Лидия Александровна. Сначала вроде бы не узнала. Потом расплакалась. Он взял ее за руку, провел в комнату.

Комнаты выглядели так же, как и до войны. Даже обои были похожи — серые с белыми полосками и зелеными цветками. Кое-какая новая мебель. Присмотрелся к старому дивану с двумя валиками и подушками. Обивка на диване была обновлена. Но стоял он на том же месте, чуть, пожалуй, поближе к окну. В простенке между окнами — школьный письменный стол. У двери — книжная полка… Этого раньше не было. А стол обеденный тот же.

Лидия Александровна всхлипывала, а он, ожидая, когда она успокоится, разглядывал комнату. Потом сказал сухо:

— Ну что же теперь, Лидия Александровна…

Она разом смолкла, отвернулась, вытирая слезы. Смутилась.

— Да не о том я плачу, Николай Сергеевич, — сказала она, подозревая, что он упрекает ее в запоздалых жалобах на судьбу дочери. — Годы-то прошли, а я и не заметила. Ведь с тех пор не видела… А все ждала, — призналась она. — И на фронт-то проводила ненароком. А с фронта и не дождалась.

Вити не было дома. Лидия Александровна сказала, что вчера уехал к Золиным.

— Саша зашел — и уехали. Семья у них хорошая. Заботятся они о нем. Вроде бы как один, без отца растет… И своих парней у них двое. Младший-то как Витя, а другой — Володин ровесник… К ним-то пусть ездит.

Слова Лидии Александровны задели. «Без отца растет». И о нем заботятся чужие. Понимал — не для упрека сказано. Просто к слову пришлось. Больше насторожило другое: «К ним-то пусть ездит». Значит, и бабушка опасается…

— Витя говорил, что к Саше поедет… Но он завтра собирался, — сказал Николай Сергеевич.

— Уехал вчера… А то на улице все с парнями, — пожаловалась она. — Улица и есть улица. И парни разные. А там он языки изучал. Золины для своих учительниц нанимали и Витю взяли. Хочется ему с иностранцами поговорить… А у парней другое на уме… Я уж и послала. Поезжай, говорю, к Саше.

О Нине Степановне он не спрашивал. И Лидия Александровна обходила в разговоре дочь.

— Не знаю, как тебе и называть его, — то ли спрашивая, то ли советуясь, нерешительно заговорила Лидия Александровна, когда они сели на диван. Отвернула взгляд, уставилась на бордовый валик дивана. Помолчала. — Сыном?.. — сказала, смущаясь. — Привыкнуть к этому надо… — Решилась и посмотрела на Николая Сергеевича. Не в лицо, а на грудь. — И то сказать, вроде бы как нашелся он. В войну терялись. И сейчас находятся…

Обращалась она к нему непривычно, то на вы, то на ты. Тоже искала какого-то родства. И остерегалась, боясь, как он сам ко всему отнесется…

Николай Сергеевич не ответил. Да она и не ждала ответа. Всего лишь подумала вслух о том, о чем думала последние дни.

Приказывать и себе нельзя. И решать ничего не надо. Само собой определится. И Витя не называет его отцом. Но Витя, пожалуй, и не назовет, прежде чем не почувствует, что слово «сын» сказано отцом не просто взамен имени.

Только в мыслях и по крови Витя ему сын. А вот такая близость, чтобы ничего не мешало, — она не скоро придет. Да и будет ли все так, как с Ниной и Мишей?..

Наверное, не будет… Будет как-то по-иному.

Лидия Александровна стала расспрашивать Николая Сергеевича о нем самом. Не о семье, не о том, как живет, а о чем-то неопределенном. О своем удивлении, что его встретила, видит. И впрямь, будто он для нее только что с войны…

Он отвечал нехотя. Потом вернулся к мысли о Вите.

— Как называть?.. — спросил, будто и сам решал такой вопрос. — Уладится это само собой… А сейчас, Лидия Александровна, расскажите мне о Вите. Расскажите как отцу. И о плохом, и о хорошем, ничего не скрывайте.

— Да что скрывать, — с готовностью отозвалась Лидия Александровна. — Жизнь из всего складывается. Из плохого и хорошего… С парнями этими спознался. Что уж хорошего. С прошлого лета началось, как Володя ушел. Тот посерьезней, постарше. Да и мы к нему строго. А Витя огорчил меня. Да спасибо Петру Евгеньевичу, отцу Саши Золина.

Николая Сергеевича опять задело: помог, поговорил… Витя ее огорчил… Будто и матери у Вити не было.

— Деньги иностранные появились. Перекупка. Тяжело, говорит, вам, так вот помощь. У меня и вырвалось: отец бы, говорю, узнал. Похвалил бы за такой заработок. За то он воевал, чтобы сын спекулянтом заделался?.. Стал спрашивать о тебе. Почувствовал. И раньше спрашивал, а тут не отставал. Сердце мое не выдержало… Да как и выдержать, сами посудите. Такое наказание придумала для себя… — Это было уже о матери Вити. — Показала я ему ваши письма. Втайне сначала. Потом переписала, где о боях говорилось. Чтобы не потерялись, думаю. Да и письма ей писались. Не все сыну надо знать. Увидела. Поругались мы с ней… Да что говорить. У Золиных письма ваши читал. Ребятам в школе показывал. Адрес ваш узнал. И с матерью не посчитался. Хочу, говорит, сам услышать. Раньше-то и она хотела вас разыскать. По телефону с дочкой вашей и с женой разговаривала. Будто знакомая по прежней работе. Сама надумала о Вите рассказать. Да увидела, говорит, его с палочкой, худого такого, не решилась жизнь портить… Простите уж меня-то, лишнее говорю. Беда с ней. Вбила себе в голову… — Лидия Александровна махнула рукой, комкая носовой платок. — Я ей говорю: сходи, объясни. Все равно он пойдет.

4

Лидия Александровна ждала его прихода. И Нина Степановна долго не появлялась дома из-за него. Опасалась или просто не желала с ним встречаться. У Николая Сергеевича тоже не было явного желания увидеть ее. Но избегать встречи он бы не стал…

— И для вас-то все это неожиданно… — сочувственно рассуждала Лидия Александровна. — Семья ведь своя, дети. И наш тоже гордый… в мать.

Николай Сергеевич убеждался, что ему нельзя ни на минуту выпускать Витю из виду. Парню может разное прийти в голову. Догадывался, что и Лидия Александровна не все ему о Вите рассказала. Скорее всего, и ей слово дал «завязать». И она умалчивала. Но он и не добивался, чтобы бабушка выдавала ему свои с внуком секреты.

Пора было уходить, но он медлил. А когда встал, чтобы уйти, пожалел, что нет Нины Степановны. Лидия Александровна забеспокоилась, что он уходит. Прошла в другую комнату и там посмотрела из открытого окна на улицу.

— Не видно что-то, — проговорила она озабоченно.

Ей было уже за шестьдесят. Но походка легкая. Голову, с пепельными прядками густых волос, держала прямо. И у Николая Сергеевича промелькнула грешная мысль, что не поминает она лихом блокадных морячков. Они ей с дочерью помогли не только выжить, но и сохранить здоровье…

— Да что же я чаем-то не угощаю, — входя в комнату, спохватилась хозяйка. — С работы поди. Совсем из головы выпало. Посидите, Николай Сергеевич, я сейчас.

Он присел на диван, но попросил не хлопотать о чае.

Ему хотелось спросить о Володе, брате Вити. Сама Лидия Александровна умалчивала о нем. Как раз и был повод начать новый разговор, и он спросил, как бы мимоходом:

— Ну, а как старший-то внук?.. В мореходное, Витя говорил, поступил?.. — Вскользь подумал, что, возможно, по стопам отца пошел.

— В мореходное… — Лидия Александровна притихла. — Учится хорошо… В плаванье сейчас, на практике. Приедет…

— С отцом-то как у него?.. — решился прямо спросить Николай Сергеевич.

— Нет отца, — выстраданно, коротко отсекла Лидия Александровна. — Как было, так и есть… Один у них отец с Витей считается. Судите уж нас как хотите… Вот мать-то и переживает. Вся извелась…

— Мне надо было знать, — сказал Николай Сергеевич. — Положение мое такое. Вроде как забыл детей. И Вите, да и Володе не закажешь ведь так думать… Отец Володи, возможно, погиб в войну, раз вестей от него нет…

— Тогда он отстал от нас. Писем не было. А узнавать, жив ли, нет, не узнавали… Не хотела она ничего узнавать. Да и что узнавать?.. И узнала бы, ничего не изменила. Вбила себе в голову, слова не скажи.

«Сразу, вгорячах, может, и решил не отзываться. Но если был бы жив — справился бы о сыне, — подумал Николай Сергеевич. — А может, сама Нина и знает? Но вот «вбила себе в голову…»

Посидели молча, каждый со своими думами.

Он встал, собираясь уходить. Сказал, как бы обращаясь с просьбой:

— Хорошо, если бы Витя этим летом поехал с нами в деревню. На мою родину, в Озерковку. Поговорите с ним, Лидия Александровна. И мать убедите, — попросил он.

— Витя-то и поехал бы… без разговора. Да она больно щепетильна, — пооткровенничала Лидия Александровна. — Вас не хочет обременять.

— А вы посоветуйте понастойчивее, — попросил Николай Сергеевич. — Для Вити это необходимо. Что ж теперь?..

5

С Ниной Степановной он столкнулся в дверях. Отступил, давая ей проход. Сказал, будто заходил сюда часто:

— Здравствуйте, Нина Степановна!.. А мы вот без вас посидели с бабушкой. Побеседовали… — Подметил в ее внешности какую-то перемену. Вроде бы моложе выглядела.

— Хорошо, что заш… — не домолвила слова, закашлялась, но тут же справилась с волнением. — Что же, спасибо, что зашли, — договорила уже хозяйкой…

Она была в легком ситцевом платье с коричнево-золотистыми цветами. Стояла опять уже независимая. Руки оттягивала сетка с овощами и сумка.

Лидия Александровна взяла из ее рук сетку. Сумку она сама поставила на пол. Освободилась от стеснения неожиданной встречи. А Николай Сергеевич наблюдал за ней, как она двигалась, наклонялась. Бросились в глаза серьги в ее ушах. Простые аметистовые, в серебряной оправе… В этом, пожалуй, и была перемена…

Поставив сумку, Нина Степановна оправила волосы и ждала его слов. А он опять непреднамеренно обратил взгляд на ее серьги. Она поймала этот взгляд, машинально провела ладонью по виску. Коснулась серьги. И обомлела, взялась краской… Стояла с секунду без защиты…

В этот миг они оба вспомнили о серьгах, которые он подарил ей в день свадьбы, о кольце и о часах…

Он тоже смутился, что напомнил об этом неосторожным взглядом. С сожалением подумал, что нет у нее его подарка. Нет и кольца, и часов отца нет… И шкатулки нет…

Но вот прошла секунда, и растерянность Нины Степановны сменились решительностью. Она была готова принять на себя и эту вину, если ее будут винить. И постоять за себя, если ее попробуют унизить…

Для нее встреча с ним была продолжением той, в институте. Она этой новой встречи и ждала, и опасалась. Не знала, о чем они только что говорили с матерью. Подозревала, что разговор был не такой, какого она хотела бы.

— Все так должно было случиться… — овладев собой, сказала она в прежнем тоне. — Я не хотела в вашу жизнь…

Он нетерпеливо перебил ее:

— Оставим эту игру, Нина Степановна. Не о вас и не обо мне речь.

— Сыновья мои выросли, слава богу, — сказала она с вызовом, давая понять, что ни о чем просить его не будет.

Обе женщины стояли перед ним и ждали. И он тоже ждал. Может, так вот и с тем моряком, Орестом, она разговаривала. И он ушел. А может, сейчас, в разговоре с ним, она вымещала обиду на Ореста. Все одинаковые.

Он понял, что всякие объяснения лишены смысла. Да и не объяснишь ничего. Ни сейчас, ни потом. Сказал ей:

— Вы, Нина Степановна, Витю не отговаривайте, пусть он к нам ходит, когда хочет… Как к себе домой. Надо, чтобы он и в деревню с нами поехал. Он ведь говорил… Не препятствуйте ему, прошу вас. Пожалуйста, — добавил он, желая ее уступчивости.

Нина Степановна строго посмотрела на мать.

— Да не говорила я ничего, — осердилась Лидия Александровна. — Не говорила, не гляди.

Нина Степановна смолчала. Николай Сергеевич и хотел, чтобы она молчала. Поспешно сказал:

— До свиданья, Нина Степановна…

— До свиданья, — сказала она, тоже с облегчением, что кончилась их встреча.

Выйдя на улицу, Николай Сергеевич не мог вспомнить, пожала она ему руку или просто протянула ладонь и не ответила на пожатие…

И потому, что не мог этого вспомнить, что ощущение ее руки было для него безразличным, он почувствовал свободу от всего прошлого, связанного с ней.

Из любопытства подумал, что, когда она приходила в институт, умышленно сняла серьги, чтобы не напоминать…

И сейчас сняла бы, знай, что встретит его.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

1

Витя не сразу согласился ехать в Озерковку. Осознанно засели у парня наказы матери, что он не должен быть в тягость отцу… Но Витю тянуло в семью отца. Были там симпатяга Мишка и сестренка Нина, с которой ему все же хотелось подружиться.

За несколько дней до отъезда он зашел в институт.

Николай Сергеевич спросил его:

— Мать, что ли, не велит?..

— Нет, мама ничего… Сказала, как хочешь… А бабушка посылает. Да не знаю…

— Тогда поедем, раз не знаешь, — настойчиво уже сказал Николай Сергеевич. — Миша хочет, чтобы ты поехал. Он ведь тебе говорил? Так что же ты?.. Я и билеты на всех заказал. Тете Оле ты же сказал, что поедешь…

Витя оживился, повеселел. Но промолчал. Решил посоветоваться с бабушкой и матерью. Его все еще смущала Нина. Подозревал, что она не хочет, чтобы он ехал. Когда Миша стал говорить Вите об Озерковке в ее присутствии, она громко, как бы даже становясь на сторону Вити, сказала: «Человек не хочет, так и отстань… Чего ты, Мишка, все пристаешь…»

Потом, без Вити, отозвалась о нем:

— Ломака твой Витя… Зачем упрашивать. Терпеть не могу таких.

Николай Сергеевич видел, что Витя самолюбиво страдал от прямоты сестры. А Миша объяснял ему поведение сестры по-своему:

— Что ты, не понимаешь девчонок, что ли?.. Нинка за то, чтобы ты ехал. Только она думает, что ты ломаешься. Она этого терпеть не может.

Витя и сам понимал, что с Нинкой ему надо держаться как-то по-другому. Но заискивать перед ней он не хотел.

Накануне отъезда Витя позвонил. К телефону подошел Миша. Выслушав Витю, крикнул обрадованно:

— Мама, Витя спрашивает, куда ему завтра приезжать?

Мать взяла трубку.

— Приезжай, Витя, прямо к нам. На вокзал вместе поедем.

Наутро Витя приехал с рюкзаком. Мать дала ему деньги, и он хотел передать их тете Оле тайно от отца. Так научила его бабушка.

— Мама всегда дает мне деньги, когда я к Саше на дачу езжу.

— Я не могу, Витя, взять у тебя деньги, — пыталась объяснить ему Ольга Владимировна. — Если хочешь, отдай сам отцу. — На этот раз она подчеркнуто назвала в разговоре с Витей Николая Сергеевича отцом. «Этого не избежать», — подумала и досказала: — А лучше верни их маме. Иначе отца обидишь…

Витя настаивал. Николай Сергеевич взял деньги, сказал:

— Положу их в стол… Когда поймешь, что поступил глупо, придешь и спросишь.

Нина тут же заметила Вите, что он богатый, независимый, свои деньги имеет. Миша огрызнулся было на сестру. А Витя ответил:

— Имею!..

2

Сели в поезд. Четыре места было у них в одном купе, а пятое — в соседнем. Витя задержался в коридоре, намереваясь уйти в другое купе. Николай Сергеевич заметил это.

— Занимайте с Мишей верхние полки, — пропустил Витю в купе. — Мать с Ниной займут нижние. Мне тоже нижняя нужна.

Ольга попросила Витю уложить наверх чемоданы. И он, занятый делом, остался в купе.

Потом пили чай.

— Ну, дети, ешьте, — сказала Ольга. Не угощала особо Витю, как делала дома.

Витя вынул из рюкзака сверток, положил на столик.

— Ну, что там у тебя, Виктор? — спросил Николай Сергеевич. — Разворачивай…

— Бабушка приготовила, — ответил Витя. — Мясо и колбаски домашние.

— Это бабушка умеет, — сказал Николай Сергеевич.

Такими же вот колбасками она баловала и его, сначала жениха, а потом и зятя. Приготовила таких колбасок и в дорогу… тогда, в сорок первом… На фронте он часто вспоминал: «Вот бы сейчас тещиных колбасок…»

Миша взял поджаристую коричневую колбаску. Мать подложила Нине другую колбаску. Нина не отказалась из вежливости. Стала есть и похвалила. Николай Сергеевич ожидал от дочери выходки. Но похвала была искренней. Заметил, как Витя просиял.

— Вкусная, — сказала Нина, не глядя на Витю. И все же подсолила: — Бабушкина.

Витя ответил, не скрывая удивления, что от Нины услышал похвалу:

— Спасибо. Бабушке передам, она будет рада, что колбаски тебе понравились…

— Все хозяйки любят, когда их хвалят, — сказала Ольга. — А бабушка твоя, видать, большая мастерица…

В Озерковку они приехали в середине дня. Пришел Нил Покладов. С Николаем Сергеевичем открыли дом, растворили ставни на окнах, распахнули настежь двери, сняли щиты с веранды. Помогали Витя и Миша. Ольга Владимировна скомандовала:

— Мужчинам носить дрова и воду!..

Витя и Миша, поняв, что мужчины, которые должны носить дрова и воду, — они, принесли к плите и к русской печке дров, схватили ведра и побежали к озеру за мягкой водой.

Ольга затопила плиту и печку, чтобы в доме появился жилой дух. Прибежала Клава, принесла свежей картошки, овощей, молока.

— Соскучились. Все уже знают, что приехали, — сказала она. — Три года не были. Дом заколочен, неуютно вокруг, пусто…

Клава ушла, оговариваясь, что на минуту вырвалась. Сказала о ребятишках, что в садике теперь. О Вите не спросила. Только поглядела на него, когда они с Мишей принесли ведра с водой…

Пообедали. Витя с Мишей пошли топить баню. А Николай Сергеевич отправился к Семену Григорьеву в мастерские. Нил сказал, что Семен сейчас там и что на днях вспоминал его.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

1

Из сверстников, с которыми Николка Костромичев ходил в школу, остался в Озерковке один только Сенюха Григорьев — теперь Семен Михайлович, заведующий колхозными мастерскими и складом ГСМ, да Нил Покладов. Остальные, очень немногие, вернувшиеся с фронта, разъехались кто куда. Двое фронтовиков, поболев, умерли.

Колхозные мастерские Семену Григорьеву пришлось создавать заново на голом месте. За селом, на песчаном, заросшем кустарником бугре, они с Осиповым, заместителем председателя по механизации, облюбовали место для базы колхозной техники. И первым делом поставили там кузницу. Совершенно такую, допотопную, какие были и раньше в деревнях, — сарайчик с горном и наковальней. Потом начали кое-что и пристраивать…

С бугра, от мастерских, хорошо проглядывался большой озерковский луг. Тот самый, на котором после сенокоса и до глубокой осени паслись лошади. Лошади этот луг и удобряли, и не давали ему зарасти, копытили. А зимой на этом лугу, в последний день масленицы, жгли огромный, с дом, костер. Его складывали заранее. В середине — сухие поленья и кряжи. Вокруг стоймя приваливали толстые сырые березовые плахи. Чтобы дольше горело. На длинном шесте водружали саму Масленицу — соломенное чучело. Там «сгорало молоко, сметанка и маслице», — объясняли матери ребятишкам. Наступал великий пост, запрет на все скоромное.

Костер горел весь день до самой глубокой ночи. Вокруг шло веселье. По лугу катались на санках, вихрем летел снег… Это было детство и юность. И все ярко помнилось.

Сейчас на этом лугу ходили три коня. Единственные оставшиеся на всю Озерковку. Кони были откормленные и ленивые, непохожие на прежних озерковских лошадей. Они бы и нужны еще для работы в колхозе и годились, да запрягать не во что было. Ни сбруи исправной, ни телег. Зимой еще ездили на санях, которые каждый мог сделать из старых полозьев.

Николай Сергеевич прежде всего и увидел этот луг и коней на нем.

— Луг-то прежний… помнишь?.. — спросил он Семена, как только поздоровался и осмотрелся. — Жизнь-то была на нем?.. Лошади ходили с шаркунами, на каждой — свой, с голосом особым…

Семен Григорьев окинул взором равнину, заросшую густо ивняком. И удивился, не найдя ничего необычного, что надо бы ему помнить…

На этот луг, с тех пор как они облюбовали с Осиповым песчаный бугор для постройки колхозной базы, Семен глядел уже иными глазами, думал, что тут будет завтра. Но вот от слов Николая Сергеевича и в нем отозвалось былое, встрепенулось… Помолчал, подумал и тоже пожалел, что такого луга, какой был раньше, уже не будет. Вздохнул…

— Так вот жизнь идет наша, — сказал Николаю Сергеевичу и о луге, и о лошадях. И о чем-то еще другом, своем. Мотнул подбородком в сторону леса. Но не высказал, что пришло на ум… Тут как раз на него и пахнуло прежним, прошлым, этим лугом: — А луг-то, что говорить, был цветистый, радужный такой. Сенокос… С него и начинали… Но он, брат, для прежней жизни годился, для косы и для граблей…

— Но что это был за луг, — продолжал восхищаться Николай Сергеевич. — Кроме нас с тобой, немногие помнят. Старики только. А на сенокос-то все село выходило. И не тесно было. А песни какие девки да бабы пели! Птицы заслушивались…

— Да, было времечко… веселое, — согласился Семен.

Заговорил о другом. О том, о чем ему не терпелось рассказать горожанину, товарищу детства. Что вот они тут, краем, от мастерских дорогу проложат. А кустарник и лесок снимут. И будет большое поле, единое с тем, которое за лесом.

— Да ты ведь поле-то, Никола, знаешь. Хаживали мы с тобой с плужком, с косой по нем…

Вошли в мастерские. Семен был доволен ими. Шагал, объяснял на ходу: «Электросварка, газосварка. Токарный, фрезерный, сверлильный станочки… Новая кузница с газовым нагревом. Крытое помещение для ремонта техники». Показывал, будто собственным домом хвастал.

Но Николай Сергеевич подозревал за торопливостью Семена, что он хочет что-то другое ему показать. Удивить вроде бы.

— Неплохо. Прямо неплохо для начала, — сказал он Семену. — Еще бы гаражи для инвентаря и машин…

— Куда там, — отмахнулся Семен, все же польщенный похвалой. — И так в долгах по самые уши. А долг для мужика, сам знаешь… Это сейчас-то наш брат к долгам привык. Без них и не мыслим. Ясно, не у соседа занимаем, у государства. И не тебе долг отдавать, а колхозу. Вот какая пирушка… Ну а если по-другому к делу подойти, так и поймешь. Что за цены на наш продукт! Не разбогатеешь. Кто кому должен — еще и подумаешь… — И, будто забоявшись своих слов, торопливо перевел разговор на механизаторов. Туговато с ними. Да и с техникой не лучше… Постоял, потоптался на земляном полу и повел гостя к выходу с другой стороны мастерских…

За мастерскими безо всякого ранжира, как попало, ютились машины. Семен подошел к одной из них — картофелеуборочному комбайну.

— Вот стоит, холера с ним… В прошлом году купили-получили. Пробовали, пробовали — плюнули. Вроде бы работает, а все неладно. Комбайн называется… Куча железа перержавелого. Пока трется, так еще светится… — Подошел, ткнул резиновым концом своей деревяшки (так Семен сам называл свой протез) колесо комбайна: — Вот это одно и поворачивается как следует. И его, поди ведь, мудрецы наши долго «изобретали». Знаменитые, наверное, изобретатели. — Походил, посердился, потыкал палкой в разные места комбайна. И хитровато, с намеками сменил тон разговора: — Плох, плох, а и беда нам без него. Надо нам комбайн-то… — Помолчал, опять погоревал: — Вот и возникли у нас с Иваном Павловичем мыслишки разные насчет него. Не скрою, Никола, ждали тебя… Думаю, уж он-то конструктор. Наш человек, от земли. Вникнет в суть, смекнет и подскажет…

И Семен уже по-деловому, хваля вроде бы комбайн, стал объяснять, что тут у них не выходит и какие у самих с Иваном Павловичем идеи.

Николай Сергеевич ухватил суть дела. И Семен обрадовался: «Значит, поможешь?..»

Но тут же Семен перешел и «в наступление».

— Там у вас в городе картошечку от нас хотят чистенькую, сухонькую, без черных пятен. Как, бывало, с рынка. А оно не выходит. Купят килограмм, да половину, а то и больше, — в очистки. А нам план: давай, давай все больше… А комбайн какой сделали? Им камни с поля выгребать. Картошку он калечит. А плата за него — не равняй опять же с ценой за нашу картошечку. И другие машины… Ну трактора — туда-сюда. Хотя и получше можно бы. И помощней, и поэкономней. И надежности чтоб побольше.

Николай Сергеевич не отвечал, слушал. Семен скосил глаза, глянул, больно ли недоволен гость такими разговорами. Признался:

— Вот когда в МТС был, меньше ворчал. Вроде бы и не болел за такое. А тут свое. За трудовые все покупаем. Так давай уж машины, чтоб были машины. Жаль, выбора нет. А то бы горел кое-кто синим огнем. Наш брат, колхозник, такое грохотало не купил бы. Вот тут бы и задумался его создатель, как ему штаны поддерживать. А то рабочий, передовой… А мы что?

— Да ты и сам, Семен, передовой. И механик, и слесарь, и сварщик, и токарь. И вот еще изобретатель…

Послышался треск мотоцикла за мастерскими. И Семен сказал, что едет Осипов.

— Ну а за разговор-беседу спасибо, Никола. Отвел душу, поговорил с тобой. И между собой мы говорим, но это все равно что с женой о чужом обеде балакать… Был разговор у нас с Осиповым и о тебе насчет комбайна-то. За горло нас картофель берет. В прошлом году под снегом остался… Раньше это — хуже греха божьего, А теперь зачастую. И ответчиков нет.

2

Осипов поздоровался с Николаем Сергеевичем как уже со знакомым.

— У зерносушилки был. Говорят, кто-то в мастерские к Семену пошел. Я и подумал о вас…

Осипов был сухощав. Чуть выше среднего роста. Обветренное, в резких складках лицо. Русые, без единой седины волосы. Руки темные от ветра и солнца. Костлявые и цепкие. А голос вкрадчивый, мягкий. Будто не самого Осипова. Поздоровался с Николаем Сергеевичем и застенчиво смолк.

Семен уведомил, что разговор о комбайне уже был. Осипов кивнул, довольный. Сказал Николаю Сергеевичу:

— Вот хозяйством обрастаем и планы разные вынашиваем с Семеном Михайловичем…

Сели на остов пятикорпусного плуга. Втроем у них разговор пошел гостевой. Приехал человек в родные места, и надо ему порассказать о своей жизни. И показать ее не с худшей стороны. Ну а потом уже, как своему, можно кое-что пораскрыть и пожаловаться…

Сквозила какая-то новь в разговорах, не очень вязавшаяся с тем, что Николай Сергеевич видел. Та же вот дорога из села к мастерским. Не дорога — изуродованная полоса земли метров двести шириной. Но вслед за Семеном и Осипов сказал о дороге: «Так вот ее проложим». И село выглядело как щербатый рот старика. Досадный вид, с бурьянными пустотами в посадах. Но белели и новые дома. Свежесрубленные, в которые только что вселились… «Так вот и будет…» — хотелось верить и Семену, и Осипову.

— Комбайн завтра и посмотрим, — сказал Николай Сергеевич, — я еще подумаю, как и что тут можно.

Помолчали, как всегда после чего-то уже решенного.

За этой беседой о земле, о крестьянстве у Николая Сергеевича возникло желание сказать и о себе:

— А у меня новость…

Глянул на Осипова. Что и от него нет секрета:

— Сын у меня объявился. Взрослый уже. В войну родился… Семен-то знает, с первой женой мы разошлись. О сыне она скрыла. Сам парень меня разыскал. С нами сюда приехал. Виктором зовут. А у него еще брат Володька.

Возникла заминка. Осипов остался серьезен. А у Семена по лицу расплылась озорная ухмылка…

— Что-то, брат, ты больно много наговорил. С непривычки в пот бросило… — Семен снял кепку, провел ладонью по волосам, начинавшим заметно редеть. Снова надел кепку, дернул за козырек… — Не знаешь, что тут и делать. Поздравлять тебя или как? Ну да поздравляю, — протянул руку… — А там, как говорится, посмотреть надо. Военные сюрпризики…

Осипов тоже пожал руку Николаю Сергеевичу, смущенно улыбаясь. Сказал, желая смягчить иронию Семена:

— Одни теряются, а другие находятся… Отвоевался солдат, пришел с войны, вроде бы как чист. А тут-то и начинаются верно что сюрпризы… Разбирайся, победитель.

Разговор пошел вроде о ком-то постороннем. И Семен, и Осипов старались оправдать Николая Сергеевича. У кого грехов не бывает! И в то же время, чувствовал он, недоумевали. Николай Сергеевич в душе улыбался, ценя деликатность Осипова и сочувствие Семена.

— А я рад, что нашлись и Володя, и Витя… — сказал он. — Как подумаешь, сколько погибло сверстников!.. Из сотни настоящих вояк в живых осталось дай бог трое, и те покалеченные…

— Да, это-то оно так. Что тут говорить… — вымолвил Семен.

3

За этими разговорами их и застали Миша и Витя. Первым ребят заметил Семен. Узнав Мишу, сказал:

— За тобой никак, Никола? Заговорились мы, подзасиделись малость…

Николай Сергеевич оглянулся.

— А вот, кстати, и Виктор мой!.. — Встал с остова плуга.

Поднялся и Осипов.

Опираясь на руки, боком, нехотя вроде бы, встал и Семен. С любопытством устремил взгляд на Виктора. Подошел вплотную. Поглядел на парня пристально, как человек, которому позволено больше других. Виктор слегка смутился. А Семен, решив что-то про себя, спросил его примирительно:

— Ну, как тебе, Виктор, понравилась наша Озерковка?.. Миша тут у нас уже все знает. — Переступил с ноги на ногу. Стоять неподвижно на протезе ему было тяжело.

— Красивые места, — помедлив чуть, ответил Виктор.

Он старался не глядеть, как Семен, с наклоном, с болью переступает.

— Мало сказать красивые, — отозвался с живостью Семен. — В целом мире такой природы нет… Поля, леса наши, луговины. На лодке по озеру с Мишей поплаваете. Тут у нас такое дело, не сразу все приглядывается. А потом уж и не забыть…

Виктор слушал Семена Григорьева внимательно и с интересом. А Миша воспринимал этот разговор как необязательный для себя урок…

— А вы бы вот, ребятки, к нашим школьникам и присоединялись, — сказал Осипов. — Вместе с ними и посенокосили бы. Привлекательности в сенокосе много… Ну и время с пользой проведете, и нам поможете.

Витя и Миша не знали, что ответить, молчали неловко. А Семен, видя их нерешительность, сказал, что и думать тут нечего. Сенокос почти уже закончился. Недельку какую и осталось сено посушить да постоговать. Жатва на носу, тоже пора интересная, но уж лучше сенокоса развлечения для ребят нет…

— Я вот тоже вчера на стогу постоял, — размечтался и Осипов. — Люблю сенокос. Стога метать — лучшего, кажись, удовольствия и не бывает. Как с детства запало, так и осталось. А косьба по утрам, по росе… Сгребание сена, сушка… Теперь-то все не то. Механизация. Даже и не сенокос называется, а заготовка кормов.

4

По дороге к дому Николай Сергеевич сказал сыновьям:

— Вот и верно… Посенокосили бы недельку. Деревенские ребята — интересный народ. Они многое такое знают, чего не знают городские… Да и мускулы малость поднакачаете. И Нину с собой возьмете.

— Нинка разве пойдет? — усомнился Миша.

— Почему не пойдет? С девчонками будет. А посенокосить надо. Как бы это вам сказать… для понимания быстроты движения времени — вернее, жизни.

Николай Сергеевич приостановился:

— Кто из вас видел серп и молотило?.. А я серпом рожь жал. Мизинец чуть напрочь не отхватил, — показал левую руку со скрюченным мизинцем. — А сейчас комбайном жнут. Вот и сравните. Так же с косами и граблями. Будут косой разве что крапиву возле изгородей окашивать… А может, еще и как спорт. Подержите в руках косу, грабли и вилы, и будете вспоминать, как я, серп и молотило. Интересно. Знали, видели, чего другие не видели.

К серпу и молотилу ни Миша, ни Витя интереса не проявили: были и каменные топоры.

— Вот на тракторе бы с косилкой или со сцеплением граблей поездить, — сказал Миша.

— На тракторе — не уйдет, — сказал Николай Сергеевич, — трактор еще не прошлое…

Пришла мысль, что в начале войны были старые винтовки, а в конце — первоклассная техника. А теперь и она заменена. Но смолчал о войне… Хотелось, чтобы сыновья узнали землю, взрастившую человека.

Витя живо воспринял мысль о наглядном постижении стремительности нашего времени сопоставлением орудий труда — веками незаменимо служившего крестьянину серпа и пришедшего ему на смену за одну только неполную человеческую жизнь современного комбайна. Но ему все же ближе были не деревенские примеры, а наука и техника. И он сказал об атоме, который недавно еще считался неделимым.

— А раньше от камня до бронзы века требовались, — подкрепил он свою мысль. — А серп и комбайн — не так заметно. Они в руках у одного человека. Это уже вроде и не история, а сегодняшний день, настоящее.

Николай Сергеевич подумал о Вите, что он, пожалуй, не по годам взрослее Миши. И это его обрадовало. Но ему все же хотелось заинтересовать ребят сенокосом. Он сказал Вите:

— Это верно. Но и другое… Когда человек руками касается и серпа, и штурвала комбайна — он сливается с природой. С красотой истинной. Сколько о жатве, о сенокосе песен спето, картин написано… А всего не высказано. И сейчас поют и пишут.

Сыновья не отозвались. И Николай Сергеевич огорчился. «А может, и нас не привлек бы такой сенокос с граблями и вилами, — старался их понять, — если бы знали мы о современных машинах?..»

Вслух сказал:

— Посмотрите и машины, которые на уборке сена.

— На тракторе они только своим разрешат, — сказал опять Миша, — кто в механизаторы пойдет… А нам грабли и вилы.

— Тебе, Миша, может, и не дадут на тракторе. А Вите с опытным трактористом можно… Будут пары троить, я поговорю с Василием… Он и комбайнер. По полю ржи проехать на комбайне… и хлеб вкуснее покажется.

Подошли к дому. Ребята бросились наперегонки.

Николай Сергеевич замедлил шаги. Входил в калитку с необъяснимой тревогой.

Возникло почти что ощутимое ожидание кого-то встретить в этом доме…

Вокруг было подметено и прибрано. Крыльцо и веранда вымыты. На нижней ступеньке разостлана мокрая тряпка. На ней следы… Кто-то вытер ноги и вошел.

Так сюда входили в праздники.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

1

Деревенская баня для Вити была внове.

— Тут камни особые для накала подобраны, — объяснил Миша, — в этом самое главное. Как поддадут квасом, жару такого, чтобы обжигало, нет, а пар до костей пробирает… Березовым настоем тоже хорошо. Дядя Семен любит березовым. Ему надо культю распаривать… Кряхтит и хлещет культю веником, кряхтит и хлещет…

Сам Миша, как ни пытался предстать перед Витей заядлым парильщиком, долго на полку высидеть не мог. Побыв минут десять, они с Витей выскочили и бросились в озеро. Плавали, снова прибежали греться. Николай Сергеевич хлестался веником, сползал с полка, обливался холодной водой и опять брался за веник… Потом тоже плавал в озере…

Витя, увидев искалеченную руку и ногу отца, шрамы на спине, застыл было в испуге. Заметив его взгляд, Миша сказал вполголоса:

— Это ничего. У каждого солдата ранения есть, кто по-настоящему на фронте побывал. И рубцы от них на теле на всю жизнь остались. Это дядя Семен говорит. И в душе, говорит, тоже рубцы. Тут значит — боль непроходящая от разного…

2

Миша и Витя обосновались на чердаке. Взбирались туда по приставной, сколоченной из жердин лестнице. Верх дома так и остался неотстроенным. Только раньше с веранды вела наверх широкая, со ступеньками лестница. Ее разобрали, когда в доме размещалась школа, и она куда-то исчезла.

У Николая Сергеевича тоже не возникало желания отделать наверху комнаты. Но в этот приезд такая мысль появилась. Он почувствовал себя хозяином дома, озерковцем.

Каждое утро, как на свою постоянную работу, уходил он в мастерские к Семену Григорьеву. Вечерами сочинял чертежики, что-то изобретал по переделке картофельного комбайна. А Семен уже мастерил по железу…

Витя и Миша вместе с Ниной ходили на сенокос. Сначала отправились вроде бы как на прогулку. Зашел за ними Серафим, сын Семена, позвал. И они пошли поглядеть…

На третий день копнили и стоговали сено за рекой. Вышли три пожилые женщины, старухи. С ними еще старик Завражный. И их четверо — ребят. Вот и вся «компания-бригада», как сказал с добродушной и грустной иронией Завражный. Луг-то был не маленький… Потом подъехал еще трактор со стогометом.

Из-за озера «загрозилась» тучка. Ее заметил Завражный. «Невеличка, но с опаской», — сказал, обеспокоенный. Сначала повеяло ветерком, приятной прохладой. Это и ребята почувствовали. Им понравилось…

«Живо забегали старушенции», — рассказывала потом Нина… Упали на плечи первые крапины. Тоже приятные, прохладные. Даже не подумалось, что дождевые. Неоткуда вроде и падать-то было им. Но беспокойство Завражного и старух стало подгонять и ребят. Появился задор: «Успеем или нет до дождя?..»

Трактор подхватывал копну, увозил и подавал ее на стог. Старик Завражный с Витей и Мишей стояли наверху. А Серафим сгребал в копну опавшее сено, чтобы его опять подхватил стогомет. Старухи с Ниной подгребали за стогометом остатки от копен.

Только сметали стог, как хлынул ливень. И у всех была радость. Особенно у старух. Тихая какая-то, внутренняя: «Не пропало сенцо, не сгинуло…»

Спрятались под густую старую елку на опушке леса. Будто она и росла тут для того только, чтобы укрывать людей…

— Если бы не вы, так где нам одним-то справиться, — хвалили ребят старухи и Завражный… — А тут коровушкам вон какое будет сенцо зелененькое…

Ребята долго потом вспоминали этот день. Повторяли разговор женщин: «Успели убрать сенцо зелененьким для коровушек…»

Приходя с сенокоса, Миша и Витя забирались на свою верхотуру. Разговаривали там дотемна. Иногда к ним присоединялась и Нина. Но на чердаке ей не нравилось:

— Вы тут как бездомные…

— Зато воля. Над головой голуби летают, — защищался Витя. — Перебирайся к нам, Нинуля. Мы тебе устроим царскую опочивальню. Половину чердака отвалим. Утром галки барабанят по крыше. Ровно за минуту до солнца будят.

Миша в разговоры не вступал. Знал, что Нинка понасмешничает и уйдет. Но был доволен, что она к ним залезала и разговаривала с Витей.

3

Однажды Николай Сергеевич услышал, как Миша там у себя на верхотуре спросил Витю:

— А ты что папу никак не называешь? Нинка говорит, что нехорошо никак не называть. Подсмеивается… Зови папой. Папа же он тебе!

— Папа, — сказал Витя. — Но я еще этого слова не говорил. К нему с детства привыкают. Оно как имя. Попробуй себя самого назвать иначе. Не получится. А Нина и не хочет, чтобы я отца папой называл. Она считает — различие должно быть. Она — «папа», а я должен по-другому…

— Нинка — что… Нинка у нас такая уж ревнивая. А ты называй папой, да и все. Потом и не отступай. При Нинке и назови. Пусть знает, — учил Миша. — Ты и маму мамой называй. Будет у тебя и своя, и наша мама. Она же тебе говорит — «папу спроси». Значит, мама. А Нинка к тебе относится как к двоюродному…

— Первый раз назвать трудно, — сказал Витя.

— А ты скажи вроде нечаянно. Бывает так, нечаянно что-то высказывается, — не отставал Миша.

Николай Сергеевич отдыхал на веранде. Читать стало темно, свет зажигать не хотелось. И он глядел, как по березам рассаживаются грачи и галки. Слушал их грай — «ругань» из-за мест на деревьях.

На другой день Ольга Владимировна попросила Витю сбегать в магазин. Николай Сергеевич крикнул ему вдогонку:

— Захвати-ка, сынок, и папирос.

— А каких, папа, папирос? — спросил Витя, как подсказывал Миша, «нечаянно».

— Возьми три «Беломора».

Витя, не помня себя, сбежал с веранды…

С этого дня все перевернулось в его сознании. Он уже не хотел чувствовать себя не таким, как Нина и Миша. Возникало упрямое желание называть отца «папой» назло Нинке. Хотелось даже нарочно лишний раз сказать слово «папа» при ней. Но он сдерживался. Тут можно дойти и до вражды. А так и Нинка, видел он, привыкает.

По воскресеньям приходили на григорьевский мысок мальчишки и девчонки. Переходили по отмели через речку у озера и вместе шли в лес. К Вите льнули мальчишки, к Нине — девчонки. А к Мише относились как к их младшему брату.

Иногда на Нину «находило», и она задевала Витю без причины. И Мишу из-за него злила. Но Миша отступал. А у Вити порой возникало желание досадить Нинке.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

1

Три дня они чинили лодку, рассохшуюся и местами прогнившую. Когда она была выкрашена и проверена на воде, решили отправиться на озеро, на песчаный берег.

Витя с Ольгой Владимировной и Ниной сели в свою лодку, Николай Сергеевич с Мишей — в небольшую легкую лодку старика Завражного. Плыли рядом. Витя на озерной глади стал обгонять Мишу. Ольга Владимировна забеспокоилась.

— Сынок, сынок, не надо торопиться, — так она попросила бы и Мишу.

Витя тут же сбавил ход.

— Мамочка! — воскликнула Нина задорно. — Мы должны обогнать их.

И Вите во что бы то ни стало захотелось опередить Мишу.

— Тетя Оля, я осторожно, — сказал он и снова налег на весла.

Вышли на песчаном берегу. Огляделись. По широкой просеке уходила в глубь соснового бора лесная зимняя дорога. Николай Сергеевич сказал, что она ведет к деревеньке Тонково, которой теперь уже нет.

Тонково стояло когда-то километрах в восьми за лесом. В сорок третьем там проходила передовая. И деревенька была сметена войной. Исчезла с лица земли, Только и осталась память. И название.

В прошлые приезды они тоже собирались в Тонково. Но Ольга опасалась: в лесу нет-нет да и подрывались на минах коровы. Но мальчишки, несмотря ни на что, туда бегали. Хотелось и Мише побывать на месте бывших боев. И он напомнил отцу:

— Папа, ты же обещал, что в Тонково сходим…

— Уговори маму, и устроим поход. Там, где была деревня, памятник установлен.

То, что в Тонкове на месте боев установлен памятник, убедило мать. Раз памятник, значит, нет опасности.

— Ну, тогда решено, — сказал Николай Сергеевич. — Послезавтра и отправимся. Если озеро будет спокойным, — оговорился он. — Встанем «до пастухов»… — Объяснил, что это значит: встать раньше, чем пастухи выгонят коров на пастбище.

Витя с Мишей весь следующий день готовились к походу. Сходили в магазин за крупой. Витя уверял, что в походе самая вкусная еда — кулеш пшенный с мясными консервами.

Поднялись ни свет ни заря. Казалось, что вся Озерковка еще спала. Землю застилал плотный, низкий туман. Нельзя было различить, где берег, где вода. По озерковским приметам, такой тумак предвещал жаркий день. Озеро переплывали по компасу. Плыть в тумане было жутковато.

Ольга Владимировна молчала, во всем полагаясь на Витю. Нина была за штурмана: держала в руках компас и подсказывала Вите направление. Миша с отцом на другой лодке старались не отставать, перекликались.

Витина лодка внезапно уткнулась в берег. Ольга Владимировна вскрикнула. Нина подалась вперед. Тоже не ожидала толчка. Витя сказал:

— Прибыли, тетя Оля… ровно тридцать пять минут шли.

И тогда Нина обрадованно крикнула Мише и отцу:

— Приплыли, осторожно… Берег!

Над берегом туман был реже, заметно рассеивался. Лодки выволокли на песок, привязали к колышкам. Озеро считалось капризным. Налетали ветры, о которых озерковцы говорили, что «черт из болотины подул».

Весь берег был запорошен сенной трухой, влажной от обильной росы. К колышкам уже было привязано несколько лодок — видимо, с вечера. А может, кто-то и раньше их приплыл за травой.

Пошли просекой. С рюкзаками, в тренировочных костюмах, в кедах. Семейная туристская группа.

Можно было сходить в Тонково и налегке. Обернуться часов за пять. Но поход с приготовлениями, на целый день, был интереснее для ребят.

Шли гуськом. Впереди, с клюшкой, не торопясь, шагал Николай Сергеевич. За ним Витя. Затем Миша и Нина. Замыкала колонну Ольга Владимировна.

— Зимой сорок третьего тут и шла дорога к передовой, — приостанавливаясь, объяснил Николай Сергеевич.

На лесной поляне решили отдохнуть. Возле корявой березы виднелась яма. Она заросла молодыми березками.

— Вот следы землянки, — сказал Николай Сергеевич. — Весь этот лес был изрыт землянками. — Он представил, как это было в других местах на подступах к передовой.

Витя и Миша обежали поляну. Земля по опушке леса была в буграх и заросших ямах.

2

Старая зимняя дорога вышла из леса в поле и распалась на тропинки. Они пошли самой торной тропинкой. Она подвела их к памятнику. Он стоял в зелени берез на небольшом бугорке. На подножии памятника в двух стеклянных банках стояли полевые цветы.

Николай Сергеевич остался у памятника. Ольга Владимировна, Нина, Витя и Миша сняли рюкзаки, насобирали ромашек и васильков во ржи. Сменили высохшие цветы. Постояли молча.

Памятники воинам были установлены всюду в селениях. Это символическая память о родных, близких, земляках, погибших в боях за Родину. В отличие от них, памятники на местах боев имели еще и другой смысл. Они не просто памятники — надгробья. К ним приходят, чтобы поклониться погибшим за эту землю. Приезжают со всех концов страны. И безвестные глухие селения, безымянные высоты становятся местами боевой славы воинов.

От памятника они прошли к речке Людинке. Берега ее заросли ивняком, ольшаником. Но земля не успела еще сгладить свои шрамы. Люди невольно бередили ее раны, ступали в бывшие окопы, как ступают в раскопки древних поселений, открытых археологами.

— Вот здесь была передовая. По берегу — линия обороны, — сказал Николай Сергеевич. — Там, за рекой, немцы, а здесь — наши.

— Немцы? — вырвалось с изумлением у Нины: «Почему немцы… здесь?»

Да, в самом деле, почему?

Это полувысказанное Ниной удивление своей непосредственностью и такой обнаженностью поразило Николая Сергеевича. Здесь, на его земле отчич и дедич — немцы?.. Захватчики!

В сорок первом году тоже было непостижимо, как в самую глубь российской земли проникли немцы. Кем они были допущены? Почему?

Но они дошли до этих вот священных пределов русских людей… И остались для сказов о страшном времени вражьи кладбища. Но остались только в молве. Следов нет этих кладбищ. Мест их не разыщешь. Они будут считаться, как считаются исстари такие места на Руси, нечистыми.

Вдоль речки тянулось хлебное поле. Там, где когда-то стояло Тонково, желтела рожь. Поле было и за рекой. А по сторонам, по обеим берегам речки Людинки, рос молодой лес — осинник, березняк. Реже сосняк, ельник. Над гущей молодняка возвышались старые деревья. Они и дали жизнь молодым. В судьбе этих деревьев было сходство с выстоявшими селениями и городами. И с выжившими людьми!

Витя смотрел на поле за рекой. Спросил отца:

— Папа, тут могло быть так, как на том поле?

Николай Сергеевич не сразу понял, переспросил:

— Где, Витя, на каком поле?

— Ну, где немцы за вами на танках гонялись. В самом начале войны.

Николай Сергеевич остановился. Из горла вырвался звук, похожий на кашель. Как от пронзительного зова в тишине, оборвался ход мыслей.

За этим полем хлеба встало то черное, мертвое поле. Увиделись парни, полегшие на рыхлой пашне неумелыми воинами… Подумалось снова и о Вите: такими же вот они были…

— Нет, сын, — сказал он, преодолевая в себе этот пронзительный толчок памяти. — Здесь такого не произошло. Отсюда мы пошли в наступление. Здесь мы были другими.

Про себя подумал, что здесь все вышло, скорее, наоборот. Тут немцы попадали под гусеницы наших танков… Надо было уничтожать врага. Его и уничтожали, раз не хотел сам он уходить с чужой земли.

3

Они походили по «нашему» берегу речки Людинки. Каменистой, с перекатами, через которые перебиралась вода и делала речку красивой и уютной. Большим препятствием тогда она не была ни для пехоты, ни для танков. Но все же это был рубеж.

Хотелось из наших окопчиков посмотреть на другую сторону. Туда, где был враг. На окопы немцев.

И они смотрели. Присели в наших окопах, чтобы видны были только головы. Так, как смотрели из них бойцы.

Бродом, по мелким камушкам перешли на тот берег. Переходили босиком. Вскрикивали беззаботно, когда ноги соскальзывали с камушков.

Никто из них, кроме Николая Сергеевича, не представлял того и далее не подумал о том, как этот рубеж преодолевали бойцы. Сколько их упало в ту воду мутную и кровавую?

А может, и никто не упал!..

Он перешел вслед за Ольгой последним эту речку Людинку. Переходил, приобщался к таинству, братству и мужеству…

Перешли и постояли на берегу. Огляделись, будто чего опасались.

Окопы немцев петляли метрах в двадцати от берега. Прятались на возвышенности в кустарниках. Местами они были почти сглажены. Николай Сергеевич обратил на это внимание Ольги и детей.

— Видите, — сказал он, встав на дно канавки, — какие окопы на этой стороне? И какие на нашей? Тут все сровнено. Только по этому можно определить, с какого берега пошли в наступление. Над этими окопами поработала наша артиллерия…

Он подумал, что здешнюю оборону, окопы свои, тоже кто-то выживший вспоминает по сию пору. Так же, как и он свои. В чьих-то фронтовых письмах упомянута и деревенька Тонково, и речка Людинка…

На окраине деревеньки был родниковый колодец. Николай Сергеевич помнил этот колодец. Не раз бывал возле него, пил воду. В Тонкове жила их родня, Григорьевы. Дважды в год всей семьей они ездили к ним в гости. Один раз — летом, перед сенокосом, а другой — на зимнего Николу. Отправлялись всегда с ночевкой, на два, на три дня.

В том конце деревни, где был родник, стояли тогда сосны и березы. Сосны особые, боровые. С желтыми, как воск, стволами. И березы тоже были приметные. Ветвистые, густые. Все в птичьих гнездах. Такие деревья никогда не растут на гнилых местах. Они любят живую почву. И сами почву облагораживают.

Война истребила и сосны, и березы. А вот колодец родниковый, поилец селян, не смогла истребить и она…

К этому колодцу, по заметной, видимой издали тропке они и подошли.

Сняли рюкзаки, развели костер. Повесили котелки со студеной водой на старые жердинки, опаленные уже чьим-то огнем.

Обедали за столом, сделанным из березовых плах. Из таких же плах кто-то смастерил и скамейки. Ели кулеш из котелка. По-солдатски, как сказал Миша. Пили чай, заваренный смородиновым листом.

Николай Сергеевич налил себе в кружку смородинового завара. Отпил и неожиданно спросил Нину и Мишу:

— Вы видели теперешних немцев, туристов? Витя их часто видит, разговаривает с ними.

Нина и Миша промолчали. В вопросе был вроде бы упрек или загадка. И тут не требовалось ответа.

— Перед самой войной я тоже встречался с немцами-туристами. Обыкновенные были немцы. Мирные. Никто из нас тогда не думал, что с такими нам и придется воевать. О дружбе говорили. А вот что фашизм с этими обыкновенными и мирными немцами сделал. Куда их завел.

Скажи он об этом дома, тут же возникли бы вопросы, разговоры. И может, споры. И Николай Сергеевич иначе, не так упрощенно, объяснял бы, почему так случилось… Но здесь, на бывшей передовой, незачем было объяснять.

И все же Миша спросил, о чем спрашивали и в войну, и после войны друг друга и взрослые, и дети:

— Что же они, те немцы, с Гитлером не могли справиться? Трудящиеся они, рабочие?..

«Вот нетронутая еще область науки — общественная психология, — подумал Николай Сергеевич. — Как она меняется! Каким законам подчиняется человеческий ум и сердце. И почему подчиняется порой вопреки здравому смыслу?..»

И сегодня еще подчиняется.

4

Домой возвращались в конце дня. Нина держалась Вити. Миша утомленно плелся за ними. Мать подбадривала его:

— Миша, что же ты, поспевай…

Позади шел Николай Сергеевич. Устало шагал, занятый своими мыслями.

Плыли в лодке по вечернему безветренному озеру. Дома пили чай, как пьют крестьяне после многотрудного страдного дня, молча, изредка роняя слова…

Поражало то, что по одну сторону их речки Людинки были немцы, а по другую — наши. Все вроде бы просто, а поражало. Раньше думалось не так. Все казалось туманнее, сложнее. Мише непонятно было, где начиналась траншея и где кончалась. И он спросил об этом, ни к кому определенно не обращаясь.

— Окопы так и шли по берегу в обе стороны? Где-то они должны кончаться. В озеро или в болото упереться?

Сначала ему никто не ответил. Ни у кого таких мыслей не возникало. Где-то, конечно, окопы начинались и где-то прерывались. Обычное дело.

Но вот Николай Сергеевич ответил сыну:

— От моря и до моря, Миша, тянулись окопы. Через всю страну.

И это ошеломило: от моря и до моря?..

— Теперь в такое даже и не верится, — отозвалась Ольга Владимировна. — Подумать только: через всю страну?.. В войну у нас в сельсовете карта висела. На нее накалывали флажки. Сначала черные надвигались. Страшное горе шло… Затем их стали теснить наши, красные. Флажки переносились каждое утро. Вся карта оказалась исколотой. Сплошь. На карте — это понятно. Вкалывали флажки. А вот на земле?..

Такие карты и поныне хранятся народом. Они окроплены слезами горя и радости. Только солдатам редко тогда попадались те карты на глаза. Порой солдаты даже не знали, какие рубежи разделялись флажками. Сами они эти рубежи отмеряли тяжелыми шагами, видя землю, как пахарь — поле. Шли по ней и припадали к ней. Падали на нее. И не все вставали. Тяжело ее обороняли. И так же тяжело, пядь за пядью, освобождали.

Теперь они, ветераны, рассматривают с удивлением старые карты с проколами от флажков. И кажется невероятным, что такое могло произойти. Они ли сами прошли в смертном труде не охватную глазами огромную часть земли?

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

1

Николай Сергеевич сказал Ольге, что вечером придут Семен Григорьев с Осиповым и Нил Покладов.

— Рассказал, что вчера были в Тонкове. Вот я и пригласил.

Ольга забеспокоилась. Не предупредил. Хотя бы кое-что к столу приготовить.

— У механизаторов пора горячая, — оправдывался он. — Сенокос закончен. Жатва вот-вот начнется. Другого времени и не будет… Это как у солдата перед боем. Всего один день для себя. А там пошло. Угощения особого и не требуется. Выпьем по рюмочке за встречу. Я по пути прихватил. А что еще?

Он пошел в погреб поставить на лед водку, но на крылечке обернулся — сказал Ольге:

— А ты знаешь, Нила Покладова кличут в селе сапером, — это его почему-то удивило и развеселило. — Семен рассказал. Вернулся с фронта Нил, отрекомендовался в сельсовете: «Сапер Покладов!» Теперь чуть что, так сразу: «Какой Нил?.. Сапер Покладов, что ли?..»

Это была у Николая Сергеевича первая, пожалуй, праздничная встреча с фронтовиками. До этого встречи были другими. Больше в День Победы. На тех встречах невольно скорбила душа. А тут скорбь отходила, уступала место другому. Скорее воспоминаниям. Или просто памяти. И чему-то еще веселому. Вот — «сапер Покладов».

2

Первым как раз и пришел Нил. Опытным глазом плотника, а может, и сапера, окинул веранду. Будто первый раз в доме появился. Косяки, двери зачем-то проверил, потрогал. И Ольга поняла, что у сапера Покладова тоже, как и у Николая Сергеевича, сегодня особое настроение.

Не стесняясь, как раньше, Нил прошел в комнаты, оглядел потолки, матицы.

— Крепкий дом-то, — сказал он. — Таких теперь уже не ставят. Не то теперь пошло. Больше односрубки. Как раньше бывало у бобылей.

Это он говорил больше Ольге Владимировне, видя в ней тоже ответчицу и хранительницу этого строения. То, как строили теперь, видно, не очень нравилось Нилу.

— Вот верх отделать, так что тебе дворец будет. Живи да живи в нем.

Семен и Осипов пришли вместе. Тоже оглядели дом и тоже сказали, что такой домины никто не отважится теперь поставить.

Прямым поводом их встречи было фронтовое братство. Но вот встретились, и опять разговоры-воспоминания — кто, где и как воевал — не выходило. Радости встречи мешала вроде бы какая-то досадная обида и на саму войну, и на себя. Что вот они, люди, впустили ее в свою жизнь. Потом изгнали, а все равно невесело признаваться в первой оплошности.

Вбежал на веранду Витя. Поздоровался, прошел в дом. Тут же опять вышел с пустыми ведрами к колодцу за водой.

Появление Вити сразу и внесло нужный настрой в неладившуюся было беседу. Семен Григорьев всколыхнулся. Проговорил вслед Вите:

— Такими же вот многих она застала…

И тут же вспомнил, как они осенью, перед уходом самого Семена в армию, сеяли с дядей Степаном озимую рожь. Он был на тракторе, а дядя Степан на сеялке.

Иван Павлович Осипов Степана Васильевича не знал. А Нил Покладов помнил его не пахарем-крестьянином, а дядей Степаном, отцом Юлии.

Но Семен рассказывал, как Степан Васильевич «допытывал» его, в то время уже тракториста, о технике. Где она должна быть: в самом колхозе или же на стороне? На стороне, по его мнению, это был полный непорядок. Годик-другой еще можно и потерпеть, а долго — нельзя. Мужика от земли отобьешь. Он должен всем сам на земле владеть. Иначе задора у него не будет. А тогда земля, поля без хозяина останутся.

И они все — и Осипов, и Покладов, сам Семен Григорьев и Николай Сергеевич — не то что удивлялись, а поражались, как мог в то время так вот думать дядя Степан. Но вот он думал. И какое же чутье у него было, прозорливость. Да и кто лучше мужика мог знать свою жизнь! И как без его труда и его мысли могут быть открыты все богатства поля? И кому позволено без него что-то на земле решать?

Выпили за Степана Васильевича. За добрую память о тех, кто жил тут. И так, через память об этом доме, пришли к разговорам о своем и ратном, и крестьянском труде, потому что им нельзя было обойти эти разговоры.

3

Осипову, как и Семену Григорьеву, хотелось объяснить Ольге Владимировне их теперешнюю деревенскую жизнь. Почему она у них не такая еще ладная.

— Вот событий сколько на нашем веку, — говорил Осипов Ольге Владимировне и дивился сам: — Беспрерывная революция да восстановления. До войны всю деревню вверх дном перевернули. Горба своего не жалели. И такую войну вынесли… На голое место вернулись. Многовато для одной-то человеческой жизни. Тут не в жалобе дело. Опыта не хватает. Быстро уж все меняется. Отсюда посулы да обещания самому себе. — Осипов усмехнулся добродушно и с крестьянской хитринкой.

О том, кто где воевал, как чудом уцелел, о себе за весь вечер никто из них так и не обмолвился. Знали, что тут у каждого выйдет вроде бы как об одном и том же. Даже подвиги, самые дерзкие и отчаянные, в чем-то схожи… Неповторимы только думы о пережитом. Но их не перескажешь. Они как болезнь, которую самому не понять.

— Во мне тоже крестьянин пропал, — сказал Николай Сергеевич Григорьеву и Осипову. — Вы вот оба в деревне. А я подумал о себе, что не пахарь и не жнец, раз не поднять, не бросить. В город подался… А ты, Семен, не побоялся остаться при земле.

Осипов опустил взгляд, смотрел в стол. Он всегда умолкал, когда заходил разговор о ранениях. Сам он прошел всю войну, был водителем танка. И ни разу не ранен… И он чувствовал себя словно бы виноватым за свое везение.

— Что об этом… — ответил Семен Николаю Сергеевичу. — Не побоялся — не то слово. Скорее другое. Воли не хватило. Тоже, как и ты, подумал: куда калеке учиться! Ты прав больше меня. Выучился и нам помог с комбайном. Нет, брат, не говори. У нас и поныне физическая работа, к горю нашему, необходимей квалифицированной. — Он стукнул под столом протезом, передвинул ногу рукой. — Картошку копать начнем, Николай, приезжай. Посмотришь в деле комбайн. Может, что и подладить надо.

— Телеграмму дадим. Вызовем, хочешь не хочешь. А как же, — отозвался Осипов. — В колхоз приедете как конструктор… К нам на картошку приезжают и инженеры, и ученые. Мы им лопату или вилы в руки: почувствуйте, мол, по-настоящему труд. Что, мол, ваша работа. Курьез ведь выходит.

— Уж вызовете — выбора не будет: или — или!.. Не машиной, так руками, — отшутился Николай Сергеевич.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

1

Семья Николая Сергеевича складывалась городской. И у него не было надежды, что Миша или Витя, не говоря уже о Нине, потянутся к крестьянскому труду. Казалось бы, это не должно его волновать и тревожить. Но вот волновало и тревожило. Безотчетно тяготило сознание, что дом, в который он приезжает гостем, — без хозяина… Жила в нем семья земледельцев, а теперь нет ее. Навсегда утеряно дорогое и родное, без чего ты как на чужбине. И причина этому вроде как в тебе самом.

О детях, что у них нет тяготения к земле, Николай Сергеевич думал без сожаления. Тут у него был свой взгляд на земледельца. В настоящем крестьянине, при всей непривлекательности его повседневного труда, живет влечение к природе. В душе он лелеет мечту об уютности поля. Она порождается таинством постоянного общения с ним. Настоящий хлебороб — всегда чудодей, творец. Он по-особому видит весну, лето, осень. Тут не только действо времен года. А разгадывание неузнанных сил самой природы. Постичь умом эти силы он как бы и не стремится, чтобы не лишить себя постоянного ощущения чуда. В зиме он тоже отличает особые приметы. Знает, как она повлияет на его поле. И радуется или печалится, сообразуясь с этими своими приметами. Настоящий хлебороб всегда готовится к неожиданностям, к капризам судьбы… Оттого он мечтатель и философ. И даже политик. В этом весь землепашец — и мудрец, и в то же время наивный до обнаженности простак. Любожизнец, хранитель нравственной, самобытной силы в человеке. И потому непостижим, как непостижима до конца, наивна и проста сама земля, тайна ее плодородия.

Вите и Мише недоступно такое понимание жизни. Да и сам Николай Сергеевич чем-то уже другим живет. У него не возникает желания высказать сыновьям скрытые помыслы и тревоги своей крестьянской души.

Как на свою постоянную работу, он уходил в мастерские к Семену Григорьеву. Выезжал с Осиповым в поля взглянуть на поспевание хлебов… Осипов разъезжал с утра до вечера. Ему важно было и часу не упустить с началом жатвы. Увериться и сказать окончательно: «Завтра выходим». Это песня души. В таких словах что-то высшее. Сигнал. Хлебороб решался переступить рубеж. Он хозяин всего.

В этом году и весна и лето преподнесли озерковцам сюрпризы. Озимые дозревали, через день-два и жатва, а яровые еще только желтили свой колос, вбирая позднее тепло. Осипов и Семен Григорьев объясняли это капризной весной и жарким, сухим началом лета. Земля, познанная в детские и юношеские годы, теперь вновь тревожила Николая Сергеевича. Несказанной радостью полнилась его душа от общения с ней.

2

В мастерских у Семена Григорьева царило оживление. Механизаторы обхаживали свои машины — комбайны, трактора, прицепные тележки для перевозки зерна. Комбайн Василия Григорьева стоял наготове. Но поля, на которых предстояло убирать рожь, были низинными. И решили еще денек-другой повременить с выходом… Василий намеревался пока вспахать пары и готовил трактор с плугами и боронами.

Возле Василия крутились Миша и Витя. Василий обещал дать им поездить на тракторе по настоящему полю. По загону возле мастерских они трактор водили. И это Мишу и Витю раззадорило…

— Будут механизаторами, — сказал Василий Николаю Сергеевичу о сыновьях, — останутся у нас в колхозе…

— Ну что же, двумя механизаторами будет больше, — ответил Николай Сергеевич, поддаваясь шутливому настроению.

Витя и Миша уехали с Василием. За рычаги сел Миша. Трактор рванулся резковато, неуклюже развернулся при выходе на дорогу.

Паровое поле было за болотом, по ту сторону реки. Раньше озерковцы отправлялись туда всем селом. Кто верхом на лошадях, кто озером на лодках. Инвентарь везли по болотной грязи на волокушах или на санях. Люди жили в шалашах по нескольку дней.

Прямиком, по насыпной дороге, доехали до поля на тракторе минут за пятнадцать. И работы там было всего часа на четыре.

За ужином Миша и Витя рассказывали, как они пахали. Первые заходы сделал Василий. Потом проехал круг Витя и передал рычаги Мише. К концу дня переехали на другое поле. И Миша с Витей работали с дисковыми боронами самостоятельно. Василий с учебником сидел на лужке. Изредка на разворотах вскакивал на трактор, проезжал гон и опять брался за учебник. Он учился в заочном институте и выгадывал минуты для занятий…

Ольга Владимировна смотрела на ребят умиленно. Ей понятны были их восторги. В крестьянских семьях приобщение сыновей к пахоте всегда было событием праздничным. Подросток, выезжая с плугом в поле, гордился, что он может заменить отца или старшего брата. Оставалось незабываемым, как ее братья, да и она сама с сестрой впервые встали в ряд со взрослыми в поле или на лугу.

У Николая Сергеевича возник было соблазн услышать от сыновей, что и они не прочь стать механизаторами… Знал, что тщетно такое надеянье. И то отрадно, что оценили труд хлебороба. Вот и в Василии приметили необыкновенное. И комбайнер он, и тракторист, и шофер, и механик, и агроном.

«Василию и жить бы вот в таком крестьянском доме, как дом дяди Степана. Не чужой он ему, Григорьев».

Эта мысль возникла под впечатлением разговоров сыновей о Василии. И Николай Сергеевич в шутку вроде бы сказал Мише и Вите:

— Вот и учитесь на механизаторов. Будете, как Василий, землю пахать. Жить есть где. А то придется наш дом Василию продать. Не пустовать же ему.

Миша и Витя слова отца всерьез не восприняли. Ольга и Нина тоже не придали им значения. Посмеялись слегка над новыми пахарями.

О доме никто ни слова. Будто и не упоминалось о нем. Для всех, кроме самого Николая Сергеевича, дом был только домом. Строением, куда можно приехать в отпуск. А для него он, пустующий дом, был укором.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

1

Все яснее вырисовывался в сознании Николая Сергеевича смысл разговоров Степана Васильевича с озерковскими мужиками о своей земле, на которой они только и могли жить полной жизнью. Он сознавал, что на нем лежит ответственность за исполнение воли дяди Степана о доме, перешедшем к нему. Но что надо делать, он не знал. И вот возникла мысль о Василии. Сначала она его обрадовала. А потом смутила. «Как это — Василий будет жить в доме дяди Степана? Почему?»

Возвращаясь как-то вместе из мастерских, Василий пригласил посмотреть свой новый дом. Николай Сергеевич согласился не без цели — взглянуть, какой Василий хозяин.

Прошли в огород. Грядки с овощами и картошкой, по краям яблоньки, разные деревца. Хлевушек для коровы и сарайчик возле него в углу участка. Все стояло как-то порознь, само по себе. И глядело вроде бы искоса друг на друга. Не сливалось воедино с домом, стены которого еще белели свежим деревом… Усадьба дяди Степана сразу привлекала глаз уютом. Дом его притягивал к себе все — и грядки в огороде, и деревья, и баньку в зарослях бузины. В центре всего стоял вековой дуб…

Многое зависело и от места, где дом поставлен. И от того, сколько времени живет в нем хозяин. Не одно поколение Григорьевых выросло на своем мыске. И каждый оставил там что-то для других. А дом Василия построен на военном пепелище.

Но если и это учитывать, все равно — дом дяди Степана был крестьянским домом. А дом Василия — и ни то и ни се.

Оглядев дом Василия, Николай Сергеевич подумал, что дяде Степану он не понравился бы. Легкий больно, бобыльский, без хозяйственного удобства. Хозяину из такого дома доску опилить и выстрогать к соседу надо бежать.

Но, может, Василию и не надо теперь того, что требовалось раньше крестьянину, когда он и телегу сам мастерил, и сани делал, и грабли, и рукоятки к вилам, и косьевища выстрагивал.

— Вот и хозяйка пришла, — сказал Василий. Николай Сергеевич оглянулся, а Василий крикнул громко: — Катя!

— А папа уже дома, — отозвалась Катя, входя в калитку.

Правой рукой она вела сына лет четырех, а на левой держала дочку. О дочке, что она есть у Василия, Николай не знал. «Теперь-то Василию трудненько будет выбраться из Озерковки», — подумал он.

Так, наверное, и председатель колхоза думает, побаиваясь, как и все председатели, чтобы такого механизатора не унесло шальным ветром из колхоза.

Жена Василия, Катя, работала дояркой. И сына и дочку брала с собою или в садик отводила, как Клава своих ребятишек.

Катя, ожидая их, остановилась у крыльца.

— Зашел вот взглянуть, как вы живете, — сказал Николай Сергеевич. — Здравствуйте! — Протянул руку сыну. — Как тебя зовут? — спросил.

— Костя, — ответил мальчик бойко.

Катя была в легком ситцевом платье, босоножках, еще мало ношенных. Пучок тугих русых волос был привычно уложен на затылке. И о ней, как и о Василии, Николай Сергеевич подумал, что и она лишена предубеждения, будто чем обделена, в отличие от горожанина.

2

Вошли в дом. Василий остался в сенях. Катя пригласила Николая Сергеевича пройти в комнату, а сама отправилась на кухню.

Дочь увязалась за матерью, а Костя вытащил свои игрушки… Николай Сергеевич разглядывал комнату. Возле стенки — полки с книгами, у окна — столик. Все сделано, видимо, руками хозяина. И дерево похоже на красное. Он не сразу догадался, что это ольха. «Красивое дерево… Значит, мастер, раз оценил ольху…» И спросил Костю:

— Это папа твой полочки сделал?

— Папа, — ответил Костя. — Он еще и кроватки мне и Свете сделал. Папа и дом построил. Только дядя Нил ему помогал.

На внутренней дощатой стенке, у окна, в белой рамке висела большая фотография.

Николай Сергеевич разглядел на ней лица дяди Степана и тети Даши. Справа от тети Даши сидели мать Василия и его отец. За ними стояли Семен, сестра Семена Настя, Юлия и Сергей. Алексея на фотографии не было.

«Незадолго до войны фотографировались. Возле нашего дома. И стулья наши. Перед призывом Сергея в армию… или перед уходом на сборы самого дяди Степана».

— Смотрю вот, — сказал Николай Сергеевич, когда вошел Василий. Заволновался и смолк…

Василий объяснил, что фотографию он сделал сам с негатива, найденного у Завражных.

— К ним племянник из Ленинграда приезжал. Архитектор. Целый ящик у них с негативами. Все больше природа, деревья, берег озера…

Что мог напомнить этот снимок Василию? Только облик родителей. Больше он ему ни о чем не говорил и ничего не открывал. Даже и Семену эта фотография не многое говорила.

Архитектора Николай Сергеевич хорошо помнил. Он приходил к дяде Степану всегда, когда приезжал в Озерковку. И они подолгу беседовали, философствовали. Дядя Степан о нем хорошо отзывался: «Молодой парень, из наших вот, из озерковских, а поди ты, архитектор. Строит дворцы в столице. И башковитый. Любо с ним поговорить». Глядел на рисунок дома, который хранил в своем настенном шкафчике: «Как, шельмец, ловко все расчертил. Красиво глядеть, и понятно все…»

Обедать Николай Сергеевич не остался, как ни упрашивали его хозяева. Извинился перед Катей и Василием, сослался, что дома ждут. Был растревожен увиденной фотографией.

— Придем к вам в гости, — сказал он Кате на ее приглашение. — И к нам милости просим. Как вот в старину гостились, — указал на фотографию. — Я-то хорошо это помню. Семен и Настя тоже помнят. Закончат сенокос ли, жатву, молотьбу — уж обязательно такое событие отпразднуют. Поговорят, песни попоют. Умели старики и работать, и праздновать, отдыхать… И ты, Костя, приходи к нам с сестренкой. Мы ведь теперь друзья, правда?

— Друзья, — ответил Костя.

Николай Сергеевич ушел от Василия с охватившим его неспокоем, смутностью мыслей и растерянностью.

Уже на подходе к заветному мыску, завидя темную стену елей, купол своего, григорьевского, дуба, он понял, ясно почувствовал, что ему с домом дяди Степана не расстаться. Нельзя расстаться. Тут, в этом доме, его сердце, его душевная сила.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

1

Жатва, несмотря на долгие приготовления к ней, началась внезапно. Накануне вроде бы и не думали, что завтра начало.

В это утро Миша и Витя ушли из дому около восьми, как им велел Василий. Роса еще на траве не обсохла, и колос был влажным. Но Василий сказал, что на месте определит, когда пускать комбайн. Им было интересно, как Василий будет определять.

Вернулись домой поздно. Заявили с гордостью, что сжали и обмолотили целый массив ржи, который раньше всем селом четверо суток убирали.

— Жатва промедления не терпит, — высказал Миша изречение, усвоенное уже здесь, в Озерковке, — день жатвы год кормит.

— Курицу… — созорничала Нина.

Мать посмотрела на нее укоризненно.

Николай Сергеевич улыбался. Похоже, и всерьез помогали Василию.

Поле, на котором убирали рожь, было знакомо ему с детства. Сейчас оно уже не то. Но все же приметы его сохранились: старые ели на опушке, болотце в дальнем конце. На том поле родились отменные овсы. Их косили косами с полотнами. Мужики готовили эти косы заранее, как механизаторы комбайны. Настроить косу, приладить к ней полотно на черемуховой дужке не каждый мог. Тут требовались и ловкость, и еще воображение. Мысленно надо видеть, представить, как полотно будет укладывать овес.

2

С этого дня в доме обедали порознь. Зато за ужином непременно собирались все вместе.

Шумел тульский самовар со множеством медалей на медных боках. Сидела за большим столом большая семья и пила чай. У самовара хозяйка. Во главе стола — хозяин. Все вроде бы только что вернулись с поля.

Старик Завражный, как-то зайдя вечером, сказал:

— Как и при Степане, бывало. Пошумливает вот, — указал на самовар. — Теперь редко у нас самовары. Электричество пошло. А вы вот старину держите. Самовар-то, он живой. Вишь поет. На голоса. Про жизнь нашу. И печалится, и сокрушается. И веселие от него. Переговорено многое со Степаном-то. У него на веранде снопики всегда стояли. Тут вот, — указал на угол. — Поначалу клевер с тимофеевкой. Клевер-то первым у нас он начал сеять. Дивились мы, как поле под траву занимать? Потом-то раскусили. Жатва начиналась — снопики ржи, пшеницы, овса появлялись. Мужики приходили, смотрели. Любил Степан удивлять нашего брата. На него село и смотрело: как он, так и другие.

Николай Сергеевич рассказал о снопиках. Как они расставлялись дядей Степаном. Вдоль стенки, у всех на виду. Рожь с длинными ребристыми колосьями, усатый ячмень, ярая литая озимая пшеница, которую очень ценил Степан Васильевич, овес, позванивающий, когда шевельнешь его сухие сережки. И травы. Разные травы. К ним дядя Степан относился как к хлебу, собирал в пучки с раннего лета и до глубокой осени. На веранде от них пахло лугом, лесом и водой из озера.

На другой день Витя с Мишей принесли и поставили в углу веранды снопики ячменя.

— Ножиком нарезали, — сказал Миша. — Самые высокие стебли выбрали.

— Как на ВДНХ. Экспонаты знатных механизаторов, — поддела Нина. — Молодцы, что в очковтирательстве сами признались. Тут вы по-современному поступили. Уж если честно, так надо было подряд срезать, что есть. Хвастунишки вы неопытные.

Миша огрызнулся: при чем тут хвастунишки. А Витя сказал, что они букет красивый собрали. Вечный, невянущий.

— Для тебя, Нинуля, старались. И очень огорчены, что ты не оценила, — принял ее тон Витя.

— Мерси, — сказала Нина. — У вас с Мишей хороший вкус.

— Учтем, — польщенно ответил Витя. — Пшеничка появится, потом овес, из которого вкусное печенье делают.

— Тебе наглядное пособие, — решил и Миша подкусить сестру. — Надо уметь рожь от овса отличать. Вот и усекай.

И в то доброе старое время разговоры за вечерним чаепитием были, пожалуй, о том же. И спорили, и вышучивали друг друга в чем-то похоже. Только слова были другими.

Подождав, когда все выпьют по первой чашке, тетя Даша спрашивала дядю Степана:

«Сколько ты, отец, соток скосил?» — это если был сенокос.

«Луг смахнул за Озеркой. Гектара, кажись, три».

Дядя Степан знал точно, сколько соток луг за Озеркой, но говорил приблизительно, чтобы и другие подумали. Любил слово «кажись».

«А мы по берегу тяпали, выкосили до вымоины… Завтра, коли погода, твой луг сгребать начнем…» — это тетя Даша говорила за себя, за сыновей и за дочь.

В тот год, когда переселились в новый дом, Алексей стал работать на конных граблях.

«Пусть Алексей конные грабли возьмет, — сказал дядя Степан со значением. — Выходит у тебя вроде бы. А я коли с косилкой на клевера перееду».

Он, косильщик, сам решал, куда ему надо переехать с косилкой. Без указки бригадира. Любил советоваться и с бригадиром, и с председателем, и с мужиками. Но указки ничьей не терпел. Сердился. «Я к тебе не в батраки нанялся. Знаю, что на своей землице делать. Поговорили днясь и хватит. Ко мне с батожком под окошко ходить не»надо».

«Возьму, конечно, грабли, — раззадорился тогда Алексей. — Первый раз, что ли?»

И они с Сергеем были довольны. Алексей им тоже даст поездить по лугу на граблях. Они давно бы все могли работать и на конных граблях, и на косилке. Но мало было в колхозе и граблей, и косилок.

Тетя Даша рассказывала за ужином все новости в селе. Кого ругали, пересуживали бабы, встречая скотину с пастбищ. Чаще всего доставалось бригадирам.

Кончался сенокос, менялись и разговоры. Шел подсчет суслонов, груд ячменя, пшеницы, овса, льна. Потом — о намолотах. Считали на четверики — пудовые мерки. Так было при единоличниках, так и в первые годы в колхозе.

3

По селу прокатилась весть, что Василий Григорьев выорал на старом поле возле большака пушку со снарядами.

Такие находки сразу после войны не удивляли озерковцев. Но давненько не слышно было, чтобы где-нибудь обнаружились трофеи войны.

Первыми о происшествии узнали Семен Григорьев и Николай Сергеевич. Они отлаживали картофелеуборочный комбайн. Семен счищал окалину в местах сварки, Николай Сергеевич осматривал транспортер. В это время подъехал к мастерским Василий. В кабине с ним был и Миша.

Василий сказал им о пушке и снарядах.

— Сколько лет там пахали — и ничего, — удивился Семен.

Миша тут же побежал в контору колхоза. Надо было срочно позвонить в военкомат. А в поле, к снарядам, направить Нила Покладова. А то ринутся мальчишки. Покладов все же сапер. Знает, что надо делать.

Миша вернулся с Осиповым. Сказали, что военные выехали.

Решили съездить сами в поле. Осипов — на своем мотоцикле. А Семен, Василий, Николай Сергеевич и Миша — на полуторке. За руль сел Василий. Семен — в кабину. А Николай Сергеевич с Мишей забрались в кузов.

Мише не терпелось рассказать отцу, как все получилось:

— Сначала водил трактор Витя. Потом я. Когда закончили, я и сказал Василию, что поле вышло кривое. Василий сделал один заход, потом второй. Тут из-под плугов вылетают поленья и большая плаха. Оказались снаряды и пушка. Василий велел нам отойти, а сам ощупал проволокой землю и провел борозду до конца.

— Маме только не рассказывай, — предупредил Николай Сергеевич.

— Так все уже знают, — сказал Миша. — И маме скажут. Клава не утерпит.

Подъехали к полю. Василий остановился у сосняка. На конце поля виднелись два стога ржаной соломы. Миша сказал, что они убрали рожь.

Николай Сергеевич оглядел с полуторки дорогу, лесок, поле. Прикинул, что же тут могло произойти. Об этом гадали Семен и Осипов. Только для Миши, да и для Василия, пушка и снаряды — всего лишь находка.

Николай Сергеевич предположил, что, скорее всего, немцы оборонялись.

Подошли к пушке. Осипов, оглядев ее, сразу определил, что немецкая.

— Танком раздавлена. Вмята в окоп. Это ясно. Противотанковая.

И опять только им, фронтовикам, открылось то, что за этими словами танкиста скрывалось.

По полю бежала детвора — ватага мальчишек, а за ними и девчонки. И Нил Покладов с Витей стали торопиться вбивать колышки и ограждать опасное место. Близко никого не подпускали. Строгости усилили любопытство мальчишек и страхи девчонок. Но было и разочарование. Лежали на пашне всего лишь кругляши, облепленные землей.

4

Ольга Владимировна дожидалась у калитки. К ней жалась Нина. Весть о снарядах и пушке она и принесла в дом. Узнала от мальчишек. Те помчались в поле с криками о находке, а Нина сказала матери и была удивлена, что мать перепугалась. Потом и ей передалось чувство опасности.

Завидев в проулке Николая Сергеевича с Мишей и Витей, Ольга всплеснула руками: «Им хоть бы что, идут и не торопятся!»

— И вы там были? — спросила Мишу и Витю.

— Да ничего, мама, страшного, — ответил Миша.

Витя смутился.

Мать покачала головой, вздохнула облегченно, уже радостная, что они дома.

Взрыв раздался, когда они пили чай.

Прокатился по лесу далекий гул. Эхом облетел вокруг озера, точно затяжной грозовой гром. И уже с озера пришел на веранду волной испуга и глубокой тревоги. Ждали повторения. Но повторения не было.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

1

Лето кончалось. До конца отпуска оставалось три дня.

Накануне отъезда вечером зашел Семен. Посидел за чаем и, улучив момент, сказал Николаю Сергеевичу, что есть у него дело, о котором надо бы словом обмолвиться. И пояснил, видя недоумение Николая Сергеевича:

— Такая тут штука, — начал с заминкой, конфузясь. — Письмо мне пришло, а оно тебя касается. Нечаянно прочитал. Пойдем-ка выйдем, что ли, на воздух.

Они закурили, сошли со ступенек веранды и направились в дальний угол огорода. Там сели на лавочку.

2

— Письмо-то Григорьеву адресовано, — начал не сразу Семен, еще более конфузясь. — Почтальонша мне его и принесла в мастерские. Григорьеву, говорит, значит, вам. А оно, Николай… о Юлии.

Семен протянул разорванный сбоку конверт со следами ржавого железа от своих пальцев.

Николай Сергеевич взял письмо. Конверт был авиапочтовый. Школьными фиолетовыми чернилами написан на нем адрес. После слова «кому» значилось: «Григорьеву».

Почерк был похож на женский, и Николай Сергеевич замер от возникших роем разных предположений.

Под чертой — одно слово: «Ленинград». И это Николая Сергеевича озадачивало: вести о Юлии к нему идут из Ленинграда.

Адрес и конверт он рассматривал механически. Вглядывался в почерк и слово «Ленинград», готовясь к чему-то неожиданному.

Семен сказал, видя его волнение.

— Татьяну Тимофеевну на днях видел. В район ездил, так заходил. Она ничего не узнала. И женщина та ничего не знает. Тебе не хотел попусту напоминать, — признался Семен. — Раз нет известий, чего, думаю. Да и ты не спрашивал.

Семен говорил, чтобы занять возникшую пустоту немого пережидания.

Николай Сергеевич промолчал. Взглянул на Семена. Качнул головой, подумав, что, может, и нет в этом письме того, чего он боится. Вынул листок желтоватой тетрадочной бумаги, согнутый по форме конверта. Листок был исписан мелкими ровными буквами.

Письмо начиналось словами:

«Вы весьма интересуетесь Юлией, ее судьбой и не можете ничего узнать о ней. Это и понятно…»

Он почувствовал, что слова обращены к нему, для него написаны. И Семен все так воспринял. «И не можете ничего узнать», — повторил он и стал читать дальше.

«Никаких следов о ней нет, и ничего никто о ней вам не скажет. Только я могу все о ней рассказать, от начала и до конца. Один я знаю, что с ней случилось после того, как ее увели из дому. А взяли ее 27 октября 1941 года вместе с матерью. Мать отправили в комендатуру, и там ее вскоре лишили жизни, по-тогдашнему — расстреляли. А дочь изолировали от матери и должны были отправить в Германию. Но ее туда не отправили, как многих других. Она была очень красива, и ее взял к себе один человек…»

Им овладела на миг бессильная ярость. Буквы слились в единую серую полосу. Он отвел взгляд от письма. Прошла секунда, и он, пересилив себя, продолжал чтение:

«…хотел, чтобы она добровольно согласилась на все, но она не согласилась и вела себя строптиво. Тогда тот человек стал ею наслаждаться без ее согласия…»

Николай Сергеевич опустил руки на колени. Лицо побледнело, исказилось. Семен коснулся его левой руки.

— Николай…

Он Семена не видел. Вздрогнул от его прикосновения. Семен поднял с земли листки. Николай Сергеевич спросил его:

— И ты это читал?

Семен кивнул. Николай Сергеевич поник головой, осознавая, что все это давно случилось. Семен сжал его руку, как бы желая что-то сдержать в нем. Сказал с просьбой:

— Этому ты не верь, Николай. Тут месть, злоба. Только садист, фашист мог такое написать.

Взгляд Николая Сергеевича снова потянулся к бисерным и четким буквам на листках.

Пропади сейчас это письмо, никто из прочитавших его не решился бы пересказать написанное. Пересказать нельзя. Он и сам никогда не повторит даже и в мыслях слов письма.

«Юлия умерла на четвертый день, больше не выдержала его наслаждений. Ее похоронил он с большими почестями в городе на лучшем кладбище, среди знаменитых людей. Так что это должно быть утешением вам. Особенно ее названому братцу Коле. Ему и надо передать это письмецо, пусть держит у себя. Его должно радовать, что могилка Юлии содержится в исправности. И панихиды по усопшей служатся, хотя это по христианскому обычаю и не положено. Человек этот останется для вас неизвестным. Он только хотел вывести вас из полной неизвестности о Юлии, милой девочке. Теперь вы все доподлинно знаете. И вам осталось заочно поблагодарить меня за такое подробное описание».

Подписи не было. Стояла только дата: «16 августа 1964 года».

Николай Сергеевич мучительно подумал, что прошло уже более двадцати лет.

— Двадцать лет… — произнес он. — А мне кажется, что вот только что. И все жду ее домой… — «А он, Семен, знает, что все случилось давно. Очень давно».

3

Они долго сидели, глядели перед собою в землю. И вдруг Николай Сергеевич сказал Семену:

— А это ведь он о себе пишет. Значит, жив он.

Семен спросил взглядом, недоумевая: «Как о себе?.. Кто пишет?..»

— Это тот, о котором женщина Татьяне Тимофеевне говорила… Все он сделал. Одно лицо. И об отце мне сказал он. Он забрал и Юлию, и тетю Дашу. Он и это письмо написал. Все он.

Они опять глядели перед собою в землю. И неожиданно Семен сказал о могиле, что, может, что-то и узнается. И надо бы ее поискать на городском кладбище, съездить.

— Нету, нету могилы. Тут многое неправда. И о могиле неправда. Юлия ведь руки на себя наложила, — открыл свои мучительные мысли Николай Сергеевич. — Непостижимо, не понять. Девочка такая. А та женщина стерпела… Да нет, я ту не осуждаю, — ответил он на какой-то неопределенный жест Семена. — Тут не ее вина. Жизнь. Просто разные люди.

Их окликнула Ольга. Уже почти совсем стемнело. Они встали и пошли к дому. Семен проковылял мимо веранды к калитке, простившись на ходу с Николаем Сергеевичем. Ольге Владимировне молча поклонился.

Семен ушел. Николай Сергеевич постоял у веранды, провожая его взглядом. Вяло поднялся по ступенькам с бумажками в руке.

Ольга не спрашивала ни о чем, ждала. Как и всегда, когда видела его обеспокоенным.

Он сел в жесткое кресло, в котором сиживали все Григорьевы. И Юлия тоже сидела.

— Письмо о Юлии… Семен получил. Страшное письмо.

Ольга села рядом.

— Страшное письмо, Оля… — повторил он. — Может, лучше тебе не читать. Думалось, что и не узнать больше о ней ничего. А вот новая загадка.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

1

Витя сразу же после возвращения из Озерковки решил пойти на работу — учеником токаря.

— Домой поедешь? — спросил его на вокзале Николай Сергеевич. — Или к нам сначала?

Витя поколебался. Сказал, что матери, может, и нет, в отпуске, а бабушка знает, что он сегодня приедет, волноваться будет. Хочется ее побыстрее увидеть.

— Ну что же, хорошо. Поезжай, — сказал Николай Сергеевич. — Кланяйся бабушке!.. И, как условились, завтра на завод. В субботу приходи. Дам тебе статью. С немецкого переведешь. Позвони, как там у вас дома.

Витя попрощался с Ольгой Владимировной и Ниной. Нина сухо сказала: «До свидания», задетая вниманием к нему отца и матери. Миша проводил Витю до метро. Вернулся грустный. Было неловко, что Витя ушел, а они поедут домой без него.

— Надо бы Витю все же с собой взять, — сказала Ольга Владимировна.

Николай Сергеевич промолчал: «Кто знает, как тут надо?..»

Сели в такси и заговорили о доме. Миша и Нина пойдут в магазин, а Ольга приберете квартире за это время.

— Ну а мне завтра на работу, — сказал Николай Сергеевич. — Надо подготовиться, позвонить.

Он должен позаботиться и о Вите, договориться, чтобы его направили в экспериментальный цех. Нина догадывалась, что сейчас отец придет домой и будет звонить об устройстве Вити. Потом начнет рыться в своих папках, искать статью для него.

Николай Сергеевич досадовал, чувствуя настроение дочери. Хотелось как-то сгладить неловкость.

— Ты, дочка, хотела наш завод посмотреть, — сказал он ей. — Вот и давайте, пока каникулы. Собери группу. Мишу с собой возьмите.

— Витя поступит, я к нему и схожу, — отозвался Миша.

— Витя в цеху будет работать, а вам весь завод захочется посмотреть.

Нина молчала, и Николай Сергеевич переспросил ее.

— Ну так что ты скажешь?

— Лучше, папа, когда учеба начнется, — ответила Нина. — Сейчас не все в город вернулись. А кто в городе, у тех еще настроение каникулярное.

Николай Сергеевич подумал о Вите. Как бы и у него не возникло «каникулярное настроение». Сманят эти парни, фарцовщики.

Разговорами с дочерью и думами о Вите он отвлек было себя от мыслей о Юлии. На дне чемодана лежало письмо. И оно мешало думать о другом. Хотелось выйти из такси и отдать его. Но кому отдать?.. Об этом он и думал.

Остаток пути молчал. До слуха доходили разговоры Ольги с Ниной и Мишей…

«Вот они уйдут в магазин, — подумал он о дочери и сыне, — и я позвоню. В прокуратуру, наверное, надо. А там уж посоветуют…»

Нина и Миша внесли вещи в квартиру и тут же ушли в магазин. Ольга открыла балкон и окна. Хлынул поток свежего воздуха в застоявшуюся духоту квартиры. Донесся гул города: приглушенный шум машин и трамвая с проспекта. От всего этого он уже успел отвыкнуть. И стало тоскливо. Будто врывалось что-то искусственное в твою жизнь.

«Я, видно, так никогда и не стану настоящим горожанином, — подумал Николай Сергеевич. — Или это уже… годы?» — заменил он то слово, к которому привыкать всегда трудно. Но знал, что завтра же, стоит только появиться в своем бюро, он тут же войдет в рабочую колею и уже не будет ни о чем жалеть.

Открыл желтый чемодан, где лежало письмо. Обыкновенный почтовый конверт, завернутый в плотную серую бумагу. Достал телефонную книгу, вышел в переднюю. Долго стоял. Решился и отыскал нужный номер телефона. Тут же, уже сердясь на свою медлительность и нерешительность, позвонил.

Ему спокойно, без лишних расспросов, сказали, куда обратиться. Это как раз и нужно было ему. Знать, где письмо могут у него взять и разузнать все по нему. Он собрался и поехал, чтобы скорее избавиться от него.

2

Вечером позвонил Витя. О матери умолчал. Николай Сергеевич спросил сам.

— Послезавтра уедет в дом отдыха в Прибалтику, — ответил Витя обрадованно.

«Наверное, скажет, что я интересовался, — подумал Николай Сергеевич. — Ему это приятно. Ну что же, и хорошо…»

Спросил:

— Как настроение?

— Как договорились, — ответил Витя, — завтра на работу.

В субботу Витя рассказал о первых трех днях работы на заводе.

Ходил по цехам, присматривался к станку и немного уже работал.

— Там, оказывается, новые приборы делают, — рассказывал он Мише. — Это интересно — по чертежу детали изготовлять.

Потом они сидели с Николаем Сергеевичем за переводом статьи. Читали вместе, уясняли ее смысл.

Витя позвонил бабушке, сказал, что останется ночевать. Устроились с Мишей на диване и до полуночи разговаривали полушепотом.

— Как же это, смотришь на чертеж — и точить? — спрашивал удивленно Миша.

— Факт, — отвечал Витя. — Я видел чертежи за подписью папы. Совсем новый прибор создается. Сделают его, потом проверять будут, исправления вносить. Это цех экспериментальный. В нем интересно работать.

3

По воскресеньям, пока держалась погода, они выезжали за город. И тут, как и в Озерковке, возникало единство между Витей и Ниной. Витя выказывал Нине внимание. Рядом с ним ее замечали и она чувствовала себя взрослой. Это ей льстило. Вне дома они были равны. Но вот в стенах квартиры все складывалось по-иному. Витя чем-то мешал Нине.

— В нашу бы сибирскую деревню их, — как-то сказала Ольга. — В тайгу на недельку с охотниками.

— С Витей можно бы и отпустить. Но на будущий год ему в армию. А в твоих краях, в Сибири, и мне бы хотелось еще побывать, — признался Николай Сергеевич. — Там у вас все еще так, как и тысячу лет назад. Это бы ребятам надо увидеть. Вот уж не ожидал, что Миша пристрастится к механизации. Болота его занимают. Болота — это и у нас пока нетронутое.

— В Озерковке и Витя с Ниной дружны были, — сказала Ольга. — Стесняются они, что ли, друг друга?

— Может, и не надо замечать их отношений? — советуясь, спросил Николай Сергеевич. — Повзрослеют. Все станет на свои места.

— Кто знает? — не возразила, а как бы подумала вслух Ольга. — Нина упряма. А Витя добрый, — сказала она, не отделяя Витю от Нины и Миши.

В Озерковке Клава призналась простодушно Ольге, узнав, что Витя ей не родной: «Я бы, наверное, не могла так. Для вас ведь все равно, что Миша и Нина, что Витя…»

И верно, Ольга как бы забывала, что Витя не родной ей. А Нина старалась напомнить, что Витя для матери не то, что она.

Занимаясь с Витей переводами, Николай Сергеевич убеждался в способностях его не только к языкам, но и к теории, к технике. В переводах он не обходил неуясненные места, добивался точности, рассуждал логически, доискиваясь что к чему. Рылся в словарях, справочниках, перечитывал статьи, которые рекомендовал Николай Сергеевич. Был настоящим ему помощником. У Вити была цепкая память, усидчивость и завидная дотошность. С ним было не только интересно заниматься, но и делиться своими конструкторскими замыслами.

Нина видела, что у отца к Вите не такое отношение, как к ней и Мише. И у нее возникала открытая обида, переходившая чуть ли не во враждебность к Вите.

Николай Сергеевич старался не обращать внимания на капризы дочери. И все же сердился: «Как она не понимает, что я перед Витей в особом долгу. В родительском. Что за ревность? Взрослая уже…»

В такие минуты недовольства дочерью невольно всплывало в памяти свое детство. Дядя Степан и тетя Даша жалели тогда его, сироту. А Сергей и Алексей не понимали этой жалости. И тоже по-своему протестовали. «Коля, Коля!..» — повторяли за отцом и матерью, дразня его. И ему хотелось иногда убежать из дому… Только с Юлией у него не возникало ссор. Раздоры с братьями вскоре забывались и теперь не помнились, будто их и не было. А детская дружба с Юлией оставалась чистым истоком добра в нем самом.

Дядя Степан, когда у них с Алексеем или Сергеем случались перепалки, а подчас и драки, решал все просто: прикрикивал, а то и брался за ремень. Потом отходил, увещевал сыновей: «Как же вам не стыдно, кого же вы обижаете?.. брата своего!» Его, Николку, никогда ни в чем не винил.

С Ниной было все сложнее. Она еще не могла понять и объяснить, как появился у отца Витя. Почему он у него есть? И тут она не меньше, пожалуй, переживала за мать. Вбирала в себя не свои, а как бы материны обиды.

Николай Сергеевич в душе признавался, что любит Витю не так, как любит и Нину и Мишу. Жалостливее! Ему подольше хочется побыть с ним наедине. Но он и от Вити старался скрыть свое к нему чувство. Иначе значило бы признаться в своем пристрастии к Вите. В том, что надо держать втайне им обоим от Нины и Миши, Да и от Ольги. Витю это могло и обидеть. И пожалуй, унизить. Вызвать подозрение, что отцу он помеха, вносит разлад в его семью. Это Витя и сейчас подозревал. И только Ольга развеивала всякие его опасения.

Сам Николай Сергеевич, к какому-то даже огорчению, больше находил в Вите радующих его, отца, черт, чем в Нине и Мише. Развитее, умнее, что ли, он был?.. Но эту мысль отвергал! Витя был самостоятельнее, увереннее в себе. Миша — впечатлительный, непоседливый и добродушный. Казалось, что Миша не может заняться ничем серьезно. Языки бы ему не одолеть. Нина эгоистичнее. Вместе с тем в ней есть что-то схожее и с Витей.

Порой думалось, что Миша, будь он на месте Вити, ушел бы и не появился больше в доме отца, встретив открытое сопротивление сестры. А Витя не поддавался чувству возникавшей обиды, понимая, что Нине тоже надо к нему привыкнуть. И он боролся, скорее, может быть, с собой. Так бы, пожалуй, и Нина поступила. Не уступила бы своего права из-за обиды.

Николай Сергеевич догадывался, что на Витю большое влияние оказали Золины. Отец Саши и Анатолия, Валерий Михайлович, — фронтовик. Он отнесся к Вите, как к сыну погибшего на войне.

Семья Золиных представлялась Николаю Сергеевичу схожей с семьей дяди Степана. В этих, в общем-то разных, семьях были врожденными чувство долга, отзывчивость. Душевность, добродетель и жизнелюбие.

А вот как этот человеческий долг усвоит Нина? И в чем же они с Ольгой виноваты перед дочерью? В чем-то ведь все же виноваты! А Витя, может, и окажет на Нину доброе воздействие. Хотя бы тем, что заставит ее задуматься о своем к нему отношении.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

1

Николай Сергеевич пришел с работы, успел лишь переодеться, как в передней раздался звонок. Он открыл дверь. Принесли телеграмму. Глянул на адрес. Увидел в конце: «Осипов, Григорьев». Догадался, что это о картофелеуборочном комбайне. Прочитал текст:

«Комбайн работает что надо полным ходом ждем приезжайте поздравляем».

Вмиг охватило то волнение, какое всегда испытывал, когда узнавал об удачном прохождении модели прибора своей конструкции. Он крикнул Мише, сидевшему на диване с книгой:

— Миша, комбайн наш работает! На настоящем поле. Вот телеграмма.

В переднюю вышли Ольга Владимировна и Нина.

— Комбайном картошку убирают, — сказал он. — Работа идет полным ходом.

— Так надо съездить, отец, — сказала Ольга, зная, какое удовольствие доставляет ему, как он говорит, «увидеть свою мысль в действии».

— Да не удастся, — огорченно сказал Николай Сергеевич. — Командировка предвидится. Неотложная. А если ехать, так надо сейчас. Уборку и подавно не отложишь.

На другой день утром в институт позвонил секретарь Сытновского райкома. Звонил, как заявил, с места событий, то есть из самого колхоза. Уловил колебания Николая Сергеевича и тут же перезвонил в партком объединения…

— Такое дело, в районе хотят постоянное шефство с нами наладить, — передали Николаю Сергеевичу из парткома. — Уж очень просит секретарь вас приехать.

— На всю область, наверное, успели раструбить: «Рационализация, изобретение»… — с опаской отозвался Николай Сергеевич.

И все же, досадуя на такую рекламу, он был доволен звонком секретаря. Звонок что-то изменил в сознании Николая Сергеевича. Конструкторские дела показались ему не такими уж срочными. Самое срочное и неотложное — там, на полях. Не его, конечно, прямое это дело. Но ведь хлеб, уборка, а не что-нибудь. А раз случайно или не случайно все с комбайном замкнулось на нем — надо ехать.

— Натрещат — потом выкручивайся, красней, — поделился он своим беспокойством с Афанасием Петровичем.

Главное, что заставило Николая Сергеевича поехать, были все же не уговоры секретаря Сытновского райкома. И не опасения за свою репутацию изобретателя. Важнее была телеграмма…

За простыми, наивно-восторженными словами телеграммы угадывалась радость хлеборобов, что выдался хороший урожай. Этим и был тронут Николай Сергеевич. Вспомнились жалобы и Семена, и Осипова. Беда для них картофель. Под снегом остаются неубранные гектары. Комбайн и должен выручить.

Но и разговоры те, и телеграмма были еще не самым основным. Самым основным было чувство, что к тебе обратились земляки. Они с тобой делятся, как с близким, удачами. Там, куда тебя зовут, — твоя родина.

Мгновение — и все безотлагательные дела в его сознании превратились в «другие», с которыми можно и повременить. А тут выжидать нельзя. Тут поле, хлеб, основа жизни. Упусти время — и все может пропасть.

«Ехать, надо ехать», — сверлила уже беспокойно мысль.

2

Он вернулся через три дня. Осипов дал телеграмму, чтобы встретили. Было воскресенье. Миша с Витей выехали на вокзал.

В огромных двух рюкзаках у Николая Сергеевича были картошка, антоновские яблоки, гроздья рябины и листья с осенних деревьев. Все это напаковал ему Осипов. Отвез на станцию, посадил в поезд.

Николай Сергеевич сопротивлялся было: такая тяжесть, что он будет делать. Но Осипов не велел даже ни к чему прикасаться. Пусть так и лежит в вагоне, ребята встретят, заберут.

— Своя, заработанная, — настаивал. — Грех домашних не угостить. А от поезда не дальше и нести-то, чем от магазина.

Картошку прямо в рюкзак отбирал тоже сам Осипов тут же на полосе. Крупную отбрасывал. Вкуснее средняя.

— Пусть в городе смотрят, — похвалялся Осипов, — какая в магазине, а какая у нас. А то думают, что колхозники портят, гноят продукт.

— Так ты же лучшую отбираешь, — сказал ему на это Николай Сергеевич. — Вон сколько битой наотбрасывал.

— Выходит, очковтирательство, — рассмеялся Осипов. — Ну-ну, есть немного. Значит, надо еще покумекать, как бой уменьшить. Взялись, так и доведем до конца. А все же в магазине не та. Дали бы нам самим картошку продавать, уж угодили бы хозяйкам.

Миша и Витя внесли в переднюю каждый по рюкзаку.

Витя достал подобранные букетом листья клена, березы, осины, гроздья рябины, Миша выложил из своего рюкзака антоновские яблоки, крупные, начинавшие с боков желтеть.

Квартира наполнилась запахами спелой осени.

Витя подержал интригующе завернутый в газету сверток. Развернул его перед Ниной.

— Это тебе, Нинуля, персональный подарок.

В руках у Нины оказалась большая, вытянутая в длину картофелина, похожая на забавного человечка: с туловищем, головой, с глазками на лице, руками и короткими ножками, как у куклы.

— Жаль, что не мы такое чудо нашли, — сказал Миша.

— Удивительно, — притворно изумилась Нина, — как это тебе не повезло. Ты ведь стеклышко во дворе всегда первым находишь.

— Надо ее срисовать, — сказал Витя. — Природа художников породила, скульптура с подражания природе началась.

— А если посадить, могут такие же картофелины вырасти? — спросила Нина.

Миша фыркнул:

— Вот и попробуй, воткни в вазончик.

— А ты можешь объяснить, почему не вырастет? Вот видишь, а смеешься.

— Физику учила, видела, как вода в реке обтекает камень? Так и картофелины обрастают препятствия.

— Ну, Миша, ты умница, — Нина слегка сконфузилась от своего вопроса, — не думала, что так просто.

За обедом нахваливали картошку. Но Мише и Вите она все же казалась не такой, какой бывает в поле, испеченная в костре.

— Прямо из золы, с хрустящей корочкой, вот где вкуснятина-то.

— Особенно с большой голодухи, — не унималась Нина.

А Николай Сергеевич, слушая разговоры ребят, думал о комбайне. Он уже засел в его голове, как гвоздь, вбитый в стенку.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

1

Последние дни Витя много говорил о Володе. Он должен был вот-вот вернуться из учебного плаванья. И Витя ждал его приезда в Ленинград. Володя писал и Николаю Сергеевичу. Но то, что было в письмах Володи, воспринималось всего лишь как предположение. А разговоры Вити о приезде брата — это уже скорая встреча с ним.

Приезда Володи, вернее, появления его в квартире, они все ждали. Этим, казалось, и были заняты, думая о Володе каждый по-своему.

Нину разговоры о Володе задевали. Особенно когда мать начинала расспрашивать Витю о нем. Нина и Мише внушала недоверие. Миша понимал, что Володя роднее Вите, чем он. Опасался, что Витя к нему будет родственнее относиться. И уже заранее ревновал. А Нинка и тут зудила свое:

— Вот у тебя новый братец еще появится, старший. Весело заживешь.

— Ну и что? И у тебя он появится.

Сестра хмыкнула, глянула на Мишу насмешливо и отошла.

Николай Сергеевич и сам не представлял, как ему следует отнестись к Володе. Володя в письмах обращался к нему как к отцу. Письма были искренними, доверительными. Этим и подкупали, и обезоруживали.

В один из субботних вечеров, когда речь зашла о Володе, Нина встала и ушла в свою комнату, прикрыв дверь. А в воскресенье преднамеренно, чтобы задеть Витю, спросила его:

— Когда, Витька, твой братец приезжает?

Витя, не замечая тона сестры, ответил простодушно:

— Володька-то? Он еще в плаванье. Как появится, сразу его сюда приведу, — вроде бы польстил он Нине. — Он очень хочет с тобой познакомиться. Лично лицезреть.

— Очень приятно, — ответила Нина.

— Пожалуйста, Нинуля. Я ему так и напишу.

Ольга Владимировна рассмеялась, заметила:

— У вас опять, дети, изысканный светский разговор.

— Володя и Нина, тетя Оля, — сказал Витя, — друг другом взаимно интересуются. И друг друга почему-то побаиваются. Вдруг да не понравятся. Особенно это Володька переживает. Он Нине в каждом письме приветы передает, а она стесняется ему написать.

Нина опять, не ответив, скрылась в своей комнате.

2

Николай Сергеевич решил поговорить с дочерью. Больше пережидать нельзя. Володя придет, а у дочери копится неприязнь к нему.

Нина любила отца, хотя порой и сторонилась его, особенно когда он бывал замкнут и молчалив. Нелюдим, как она жаловалась матери.

Разговор с дочерью был необходим. Николай Сергеевич чувствовал, что Нина и сама ждет такого разговора. Но первая его не начнет. Она должна спрашивать отца о том, о чем не следует спрашивать дочери. И это ее мучило. Пусть бы отец сам сказал все о Володе, своем сыне. Говорить с матерью она тоже не могла. Было стыдно, неловко. И Витю, и Мишу она задевала от обиды, что отец не может догадаться сам все объяснить. Она невольно задумывалась над тем, над чем не следовало ей задумываться. Пыталась узнать что-то об отношениях отца и матери. Может, у них уже разлад из-за Володи, другого сына отца.

Николай Сергеевич вошел в комнату, сел к ее столику. Нина догадалась, зачем пришел отец. Ждала, уставясь сумрачно в книгу.

— Дочка, — сказал он ей жестко. — Мне очень жаль, что от нас с тобой уходит дружба. Это печально. Мы как будто начинаем не понимать друг друга. И главное, для этого нет никаких причин. Ты взрослеешь, но еще не взрослая. Для тебя многое непонятно. Тут уж тебе надо довериться нам с мамой.

Нина молча перевела взгляд на кромку стола. А он, видя, что дочь не отзывается, заговорил о том, о чем уже говорил и повторял при случаях:

— У нашего поколения особая ответственность перед теми, кого обездолила война. Эту ответственность мы остро чувствуем. Другим понять такое трудно. И тебе трудно понять. Я тебя не виню ни в чем. Но поверить ты мне должна. Мы жили этим и живем. И без этого долга перед погибшими не можем. Иначе — предательство самого высокого. У Володи нет отца. Он носит мою фамилию и мое имя. И возможно, не знает, что я ему не родной. Вернее, совсем не отец. Как и почему такое случилось, не будем, дочка, этого касаться. То, что Володе я по крови не отец, этого не скроешь, рано или поздно узнается. Потому тебе и говорю откровенно. Но сам Володя этого пока не должен знать. Это я тебе просто запрещаю говорить.

— Он в письмах к Вите называет тебя настоящим отцом. Ты тоже называл его сыном. — Нина вдруг выпрямилась и смело глянула на отца. Она все еще не верила ему. Но в чем не верила?

— Да, дочь, Володя так называет, — посмотрел ей в глаза. — И я так его называл — сын. Володя так бы и остался моим сыном, и никто бы не узнал. Но все по-другому вышло у нас с его матерью. Но я бесконечно счастлив, что есть у меня ты и Миша. Вы с Мишей — мое счастье.

Нина что-то хотела спросить или ответить, вымолвила было: «Я…» — и тут же осеклась.

Николай Сергеевич по жесту ее руки, приподнятой и тут же опущенной, по взгляду догадался, о чем хотела она спросить: «Так правда или нет, что у меня еще один братец?..» Ей трудно было понять, что отец Володю, не родного, признает. Почему она должна о чем-то догадываться, недоговаривать? Он что-то скрывает. Не только от нее, но прежде всего от матери.

Николай Сергеевич положил ладонь на плечо дочери, сказал:

— Этого я не заслужил… — Нотка в голосе выдавала горечь.

Нина сразу было не поняла, чего он, отец, не заслужил. Подняла взгляд. И тут же ее бросило в краску. Она не верит отцу, его словам. Жестоко оскорбляет его. «Он называет тебя отцом… И ты тоже называл его сыном…» Так она сказала, а вернее, все время думала.

— Прости, папа, я не хотела…

— Знаю, что не хотела, — тут же перебил он ее. — Но и хорошо, что сказала, не затаила подозрения. Это ведь право Володи, кого ему считать своим отцом.

— Я знаю это, — сказала Нина. — Но мне трудно.

— Для меня это честь, что Володя и Витя не считают меня плохим человеком. Нашли меня. И мне надо оправдать такое их доверие. И в себе надо многое преодолеть. Особенно в отношениях с Володей. Нелегко это, дочь. Я-то иначе не могу, но вам нелегко. Вижу, у тебя и за маму обида. Это все у тебя ложное. Ну, потому что возраст… Не надо тебе касаться этого совсем. И ты не переживай. Никто ничего у тебя не отнимает и не отнимет.

— Порой думается, что тебе дороже нас Витя и… — Нина смолкла, глядя в сторону.

— Мама это скорей бы тебя почувствовала, — Николай Сергеевич отошел к окну, испытывая досаду. — Глуха ты, дочка, к чему-то, к человеческой доброте глуха.

— Я не глуха, — с отчаяньем возразила Нина. — Я стараюсь разобраться. Ведь в других семьях разное бывает… — проговорила она чуть ли не плача.

Так вот еще в чем тут дело… в других семьях бывает. Вслух он сказал дочери:

— Я верю, что ты разберешься, дочка, сама разберешься. И мне ты тоже верь… И маме верь. Ей-то уж ты должна верить.

Когда начинал разговор с дочерью, он хотел было сказать о своем озерковском детстве. Но раздумал. Назидательность была не нужна. Дочь и без его объяснений знала, как он рос. Может, потому и живет в нем самом доброта, что он испытал доброту других. Но его доброта суровая, как и сама жизнь. Этого Нина, пожалуй, еще и не понимает. И лучше, если сама осмыслит.

Он смотрел в окно, молчал. Чувствовал, что Нина хочет его о чем-то спросить. Ждал ее вопроса. Обернулся на взгляд дочери.

— Папа, — преодолевая робость и стыдливость, произнесла Нина, — а ты тогда любил мать Вити?

— Любил! — ответил он прямо, без раздумий и не допуская никаких дальнейших объяснений.

Нина как-то поникла, спрятала лицо.

— Я люблю твою маму, — он подошел к дочери, взял ее голову в свои руки. — И тебя очень люблю, Нина. Очень люблю. И Мишу люблю, и Витю. Одинаково всех вас люблю, и каждого по-разному. Не могу я вас не любить. И Володю люблю, но только совсем по-другому. А без нашей мамы, дочка, я никогда не был бы счастлив. Тебе-то не надо ни в чем сомневаться. А мать Вити и Володи, если уж так тебе хочется знать, я и сейчас жалею. И уважаю. Она как человек заслуживает уважения. Но это маму не обижает.

— Спасибо, папа, — проговорила Нина с какой-то легкостью и непринужденностью, будто у них и не было трудного разговора.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

1

В начале октября, в первую субботу, Витя пришел к отцу не один. Дверь открыл Николай Сергеевич. За спиной Вити мелькнула фигура парня в форме моряка торгового флота. Витя и моряк вошли в переднюю. Николай Сергеевич поздоровался с Витей и взглянул на парня. Витя, отступив в сторону, с задором воскликнул:

— Отец, отгадай, кто это?

— Володя!.. — Вырвалось у Николая Сергеевича. Твердости в догадке не было. Но иначе Витя и не спросил бы.

Моряк застенчиво улыбался. И тогда Николай Сергеевич, уже уверяясь, сказал:

— Здравствуй, Володя!..

Помедлил, приглядываясь пристальнее, шагнул к нему. Протянул руку, сжал его ладонь в своей руке. Обнял.

— Здравствуй!.. — повторил.

Ладонь у Володи была широкая и жесткая. Не такая, как у Вити. Чужая для Николая Сергеевича ладонь, непривычная.

И это ощущение незнакомой ладони остановило вдруг душевное движение.

Что дальше сказать Володе, Николай Сергеевич не знал. Растерянно замешкался. Ожидал Володю и был готов к тому, что Володя назовет его отцом и что сам он отзовется. Все это должно было произойти сразу же, как только Володя войдет в дверь. Но вот не произошло. Произошло другое, непредвиденное.

Молчаливое разглядывание друг друга затягивалось. Витя немо, с беспокойством взирал на отца.

— Ну, Витя, ты будь хозяином… Раздевайтесь, — стараясь побороть неловкость, проговорил Николай Сергеевич. И тут же окликнул Ольгу: — Оля, Володя приехал!

Володя стоял в передней возле вешалки. На лице как возникла, так и закостенела гримаса принужденной улыбки. Все трое улыбались, как перед фотографом.

Трудней всех в эти длинные секунды было Володе. Он пришел к человеку, фамилию и имя которого они с Витей носили. Надеялся, что сразу же возникнет доверие… Витя уверял, что так все и будет. Уговаривал не стесняться. Может, и советовал, как самому Вите советовал Миша, назвать Николая Сергеевича отцом… Но Володя оробел. То чувство, с которым он шел сюда, приглохло.

Было тяжело на него смотреть. Возникала унизительная жалость к парню, которую Николай Сергеевич не знал как преодолеть. Володя ускользал от его взгляда, прятал глаза.

Видя какое-то оцепенение их обоих, растерялся и Витя.

Ольга Владимировна откликнулась торопливо, попросила обождать. Щелкнула глухо в кухне дверца холодильника, полилась вода из крана в раковину… Они ловили звуки на кухне, будто только этим и занятые…

Володя зачем-то поднял чемодан, оставленный было посреди передней. Пытался найти для него место в сторонке. Николай Сергеевич перехватил чемодан, поставил за уступом в коридорчике.

«Пришли прямо с вокзала… И домой, к матери, не заходили…» Эта догадка растревожила.

— Ждал я тебя, Володя, — вымолвил он наконец. — А вот встреча все равно получилась неожиданной, — неловко взял Володю за плечи, приблизил к себе.

Володя мягко подался, тоже несмело обнял. Робость Володи показалась робостью ребенка.

— Ну здравствуй, Володя, здравствуй, — повторил он, глядя на него новым взглядом. — Раздевайтесь же.

Вышла из кухни Ольга Владимировна.

— Вот теперь у нас все в сборе, — сказала она. Без объяснений и оговорок включила Володю в свою семью. — Здравствуй, Володя! Витя, что же ты держишь брата в передней, проходите в комнату… — оживила все разом, привела в движение.

На голоса вышли сначала Миша, потом и Нина.

А Николай Сергеевич, не сразу отключаясь от своих мыслей, подумал почти что механически, что Ольга не его упрекнула, а Витю, почему он держит Володю в передней. Он-то уже должен привыкнуть.

Ольга Владимировна спросила Володю, давно ли он приехал.

— Только что с поезда, тетя Оля, — ответил Витя. — Встретил его на вокзале — и сразу же сюда.

К Нине и Мише Володя отнесся как к сестре и брату. Назвал их по именам.

Зная от Вити приметы Володи, Николай Сергеевич глядел на него с той самой опаской, с какой глядел когда-то и на Витю… Но схожести с тем человеком не находил. Хотя, наверное, и была схожесть, должна быть. Но тот человек не держался в его памяти.

У Володи были глаза серые. Не хотелось верить, что и у того серые. Глаз своих тот не показал. Из комнаты уходил, не глядя на осмеянного мужа. Если бы взглянул… Но и так было ясно, чьи у Володи глаза. Не карие, не материны. И все же мнилось, что у Володи другие глаза. У того был взгляд с холодным, стальным блеском. Таким взглядом он и посмотрел на майора, вошедшего непрошеным.

Все это увиделось почему-то сейчас. До этой минуты не вспоминалось. Не нужно было вспоминать.

2

Володя рассказывал о море. Николай Сергеевич слушал его, спрашивал о незначительном. И все время приглядывался к нему, сердясь на себя за это. Но постепенно привыкал к облику Володи и успокаивался. Володя говорил увлеченно, глядел открыто и прямо. Похожий, прямой взгляд был и у его матери, Нины Степановны. Пережив войну и блокаду, она смело и свободно глядела на мир, в глаза людям.

Мысль, первоначально было угнетавшая, что Володя будет напоминать о чем-то неприятном, показалась мелкой. «Что же тут меня должно задевать? Наказан не я. Володе он чужой, а не я. И матери Володи чужой он…»

Володя сказал, что его оставляют, как и многих выпускников, в Балтийском пароходстве, с припиской к порту, где находится их училище. И теплоход назвал, на который его направляют помощником штурмана. Николай Сергеевич прислушивался к его голосу и наблюдал уже за Мишей и Ниной: как они? Нина была дружелюбна. Будто появление Володи что-то смирило в ней, А Миша был хмур, недоволен. Ольга спрашивала Володю, где он будет жить, кто у него товарищи? Наверное, Ольга и Мишу так бы расспрашивала.

Николай Сергеевич замечал на лице Володи, в его глазах какую-то готовность к защите. Может, Витя говорил ему о Нине… Подобное в глазах было у Нины Степановны, когда она пришла в институт к нему.

У Вити такого в глазах не было. Витя был уверен, что пришел к отцу. И взгляд его говорил: «Или… или!» Сын или не сын… Невольно подумалось, что Володя догадывается или подозревает что-то. Ему нелегко будет с такой раздвоенностью в душе. И самому Николаю Сергеевичу будет нелегко.

Нина спрашивала о штормах в океане. Бывает ли, что волны перекидываются через корабль?.. Володе таких штормов не пришлось испытать. И он в этом признался, не рисуясь бывалым моряком.

— В Бискайском заливе был шторм, — сказал он, — но всего шесть баллов. Это почти незаметно. Правда, с непривычки укачивает… Но потом привыкаешь.

Володя хвалил свой город, в котором будет жить. И как-то, вроде бы невзначай, сказал Нине:

— Вот, сестренка, приезжайте с Мишей и Витей к нам. Витя тоже еще не был у нас. На берегах Балтики, как и на Неве, живет сама история.

Николай Сергеевич насторожился. Как на «сестренку» отзовется дочь? Нина ответила:

— Может, тебя в другой город пошлют?

— Это«уже решено. Остаюсь в своем пароходстве.

«Ну вот, кажется, все и обойдется», — подумал Николай Сергеевич…

3

Как-то в конце Володиного отпуска зашел разговор о первом появлении Володи. Начал разговор Витя. Сказал к слову, когда Володя признался, что уедет и будет скучать без них:

— А ты бы, Володька, припомнил, как пришел сюда… Переступил порог, — Витя сделал окаменелое лицо. — Стал и стоишь истуканом.

— На себя бы ты, Витька, посмотрел, каким сам был, — сказала Нина, становясь на защиту Володи.

— Это, Нина, ты меня своей вежливостью онемила, — ответил Витя в привычном тоне разговора с сестрой. — Я тогда сразу дара речи лишился, если он у меня был, конечно, — предупредил оговоркой возможную шпильку сестренки. — Но я другое дело. Я был первым… Вдруг увидел такую сестренку. А Володька уже все от меня знал.

— Просто Володя оказался смелее тебя, — не сдавалась Нина, польщенная балагурством Вити.

В этом, пожалуй, Нина была права. С приездом Володи они с Витей приходили к отцу почти каждый вечер.

В первые же дни знакомства, как ни в чем не бывало, Володя так и назвал Николая Сергеевича — отец. Все выглядело естественно и просто. Но в то же время казалось и подготовленным, обдуманным.

Они с Витей засиделись допоздна. Николай Сергеевич глянул на часы, сказал:

— А то оставались бы ночевать.

Володя, поколебавшись, ответил:

— Мать ждет, отец. И бабушка. Будут волноваться. Я ведь их почти что и не видел еще.

Николая Сергеевича задело было неожиданно сказанное «отец». Но тут же он спросил себя: «А что в этом неожиданного? То, что Володя произнес это слово без всяких внутренних мучений?»

Ольга Владимировна, будто ничего и не заметив, сказала Володе:

— А ты, Володенька, позвони маме и бабушке, скажи, что останешься ночевать у отца.

К телефону подошла Нина Степановна.

— Мама, мы с Витей у отца… — сказал Володя. Помолчал, слушая. И опять сказал: — Ночевать останемся. Да нет, что ты, — ответил он уверенно.

Николай Сергеевич старался угадать, что ответит Нина Степановна. Подумалось, что ответила: «Ну хорошо». Поверилось, что такой был ответ и что она обрадована была словами Володи: «Мы с Витей у отца».

И то, что Нина Степановна позволила Володе остаться и была довольна, что сын ее назвал Николая Сергеевича отцом, это сразу и определило отношение Володи с семьей Николая Сергеевича и с ним самим. Но он подметил в Володе и такое, чему внутренне сопротивлялся. Настораживало заискивание. Когда на Нину находило настроение «укусить» кого-нибудь из мальчишек, Володя покорялся. Нина всех их так и называла — мальчишки, довольная, что они у нее есть. Пыталась утвердить над ними какое-то свое право. Над Мишей потому, что он был младший. А над Витей и Володей — потому, что они появились у нее как бы незаконно. Витя остроумно и тактично иронизировал над притязаниями Нины. Как-то сказал ей в присутствии Володи:

— Ниночка, мы оба папу с тобой не сами выбирали. Он у нас от бога. К тому же ты с папой отроду живешь, а я только после десятилетки начал его изучать… А Володька и того позже.

— Вот ты и учись у меня, — ответила Нина, — как вести себя. Я-то отцом воспитана.

Витя сделал поклон, прижал руку к сердцу и признался:

— Нинуля, у тебя железная логика. Все доказано, опять побежден.

Володя сказал Вите, что он зря паясничает, и заступился за Нину. Витя ответил:

— Пусть Нинуля не кусается. Да к тому же мы не всерьез. Упражняемся в политике как искусстве обхождения.

Ни Витя, ни Володя и намеками не пытались упрекнуть отца, что он не знал о них. Причиной тут было не только внушение матери и бабушки. И не только хорошее отношение к ним в семье отца. Главное было в том, что в послевоенные годы безотцовщина стала душевной болью осиротевших детей. И она еще более тоскливо осознавалась повзрослевшими детьми. Володя и Витя (особенно Володя) примирились было с тем, что у них нет отца. И тут вдруг, как счастье, они нашли его.

И все же Николай Сергеевич знал, что рано или поздно ему придется объяснять Володе и Вите, почему он не знал о них. Объяснение будет не из легких. Да и невозможно все объяснить. Все до конца можно только понять. А как им, детям, такое понять? Понять могут все сами родители. Но теперь, пожалуй, и они не смогут объяснить себе, как и что с ними произошло.

Труднее будет объяснить Володе. Хотя Володя, скорее всего, и не потребует объяснений. Но объяснять надо будет. Может, перед самым концом своей жизни, — но надо.

Часть третья

СЕМЬЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Война начинала не то чтобы забываться, а отходить от него куда-то в далекую даль, как бы заволакиваться туманом, терять грани, конкретность фактов. Казалось, что она из дали памяти не достанет его и не разбередит сознание болезненностью впечатлений.

После всех раздумий о Вите и Володе душевная смятенность, находившая порой неясными предчувствиями тревог, исчезала. Ничего сокрытого, связанного с Ниной Степановной, тоже больше не оставалось. Все в прошлом, преодолено. А значит, и не должно тревожить.

Только одна Юлия и угнетала его думы выпавшей ей на долю жуткой своей судьбой. Юлия вызывала разные предположения. Но и они уже глохли, стушевывались. На все запросы о ней никто никакого ответа дать не мог. Письмо о ней воспринималось как месть мелкого и злобного человека. Но где-то существует этот злодей, живет. И знает что-то. А как найти его? Верно дядя Степан говорил, что мстит коварней тот враг, у которого нет будущего. Это был тот самый, который и ему, Николке, тогда мстил. И где-то он теперь прячется. В одном была, видимо, правда, — Юлия погибла.

Надо всеми этими мыслями брала верх забота о том новом, что свивалось теперь вокруг него. Возникал и утверждался род Костромичевых, корнем которого становился он, Николай Сергеевич. И уже копились повседневные дела, которые требовали его участия.

Витя работал на заводе. «Как-то он там?» Николай Сергеевич знал, что жаловаться или чего-то просить Витя не станет. Слышал стороной, что все складывается у парня неплохо. Им были довольны. И сам Витя говорит, что увлечен работой. И все же мнилось: «Сын конструктора Костромичева, начальника отдела, — у станка. Не в институте… Побочный сыночек, о чем говорить. Тихий, тихий папаша, а вот нате. Один выявился, да еще и другой где-то есть на радость жене».

Таких разговоров Николай Сергеевич о себе не слышал, но что-то подобное говорили о других. Значит, и о нем могли. Эти мысли возникали и потому, что о Вите были хорошие отзывы не только в цеху, но и среди конструкторов: «Смышленый парень, давно ли работает, а уже в чертежах разбирается…»

— Учиться бы твоему Виктору надо, — советовали доброжелатели.

— Да вот после армии, — отвечал Николай Сергеевич. И глубоко в душе возмущался, улавливая намек на то, что служба в армии — потерянное для парня время.

«А кому же тогда служить? Другим? — спрашивал себя мысленно и отвечал: — Или на земле уже вечный мир?»

Вслух говорил таким доброжелателям:

— Служба в армии — обязанность каждого.

Однажды заглянул в кабинет Афанасий Петрович. С ходу, как говорится, сказал о Вите, словно за своего сына радуясь:

— Твой-то молодчага. Золотые руки у парня.

Об институте ни слова. Для него то, что он приметил в Викторе — золотые руки, — было главным признаком таланта. Золотые руки без умной головы не бывают — вот что слышалось еще в словах Афанасия Петровича.

— Весной в армию пойдет, — сказал Николай Сергеевич. — Потом в институт хочет. В вечерний, — поведал доверительно и испытующе посмотрел на старого товарища.

— Ну что же, года два отслужит. Тут дело такое, — будто успокаивая, с неловкостью даже, рассудил Афанасий Петрович. — Армии нужны тоже не просто солдаты. — Подумал, подождал — и опять о золотых руках: — Редкий дар у парня. Не скажешь, что тут и лучше: быть конструктором или вот так все уметь? Завидую. Самому бы вот и придумать что-то и сделать…

Разговорились о приборе, с которым они долго мучились и с которым их так торопили. Изготовление деталей для этого прибора требовало тонкой, ювелирной работы.

— И Виктор включился, — не удержался Афанасий Петрович. — И не механически ведь все делает. Конструкторски, с хваткой, старается разбираться в сути.

Николай Сергеевич на заводе бывал часто. Заходил и в цех, где работал Виктор. Здоровался с ним, спрашивал обычное: «Как дела?» Не желая стеснять парня излишним вниманием, отходил. После разговора с Афанасием Петровичем решил посмотреть, как сын стоит у станка, поговорить.

Тут же и пошел на завод.

Витя склонился над деталью, будто вслушивался… В белом халате, сосредоточенный. Не сразу заметил, как подошел отец.

— Знаешь, над каким ты трудишься прибором? — сказал он Виктору, одновременно и спрашивая, и сообщая такое важное, что не каждому скажешь. Взял с его столика чертеж, объяснил, что за прибор.

Виктор остановил станок.

— Да ты работай, работай, Витя, — попросил он его.

Виктор смутился слегка. Мягко улыбнулся:

— Нет, папа, не могу. Когда так вот рядом кто-то. Не получается. Нет еще такого навыка. Тут надо время, опыт, чтобы добиться синхронности рук и головы.

— Ну что же, это хорошо, — сказал Николай Сергеевич. — Самое радостное состояние, когда… — он задумался, подбирая слово. — Все на внимании, осознанно… Значит, творчество, движение. — Смолк, почувствовав, что назидателен. — Ну, работай, Витя. — Отошел. — Да… Приходи сегодня, — сказал, обернувшись на ходу. — Миша скучает, неделю не был. От Володи письмо получил. Приходи обязательно, слышишь? — повторил уже настойчивее.

2

Ушел из цеха с ощущением своей правоты в отношении к сыну. Хотя беспокойство все же оставалось. Жило невидимо для других.

Но это был инстинкт родства. От него не уйти. Да и к чему уходить?

Постоянную заботу вызывал у Николая Сергеевича и Володя. Тут была другая забота. Порой думалось, что Володе меньше даже, чем Вите, нужна его прямая забота. Забота о Володе нужна была прежде всего самому Николаю Сергеевичу. А Володе необходимо лишь знать, что у него есть отец. С этим он связывал утверждение своего родословия. Он этого и не скрывал. Сквозило и в письмах, и в разговорах.

Писал Володя часто. И Николай Сергеевич ожидал его писем. Наивно, до чувства внутреннего стыда, радовался, когда узнавал, что Володя, возвратясь из плавания, написал ему раньше, чем матери. И сейчас, в цехе, сказав Вите о письме, он понял, что мать и бабушка не знают о том, о чем ему сообщил Володя. А Володя сообщил ему о своем намерении жениться. Спрашивал, советовался.

Витя не утерпел бы, выпалил: «А Володька-то, папа, жениться надумал». Но Витя промолчал. Значит, дома не знают.

«Может, мне надо было сказать все же Вите о новости, — усомнился Николай Сергеевич, выходя из цеха. — Ну да скажу, когда придет, — решил он. — Что о таком говорить на ходу».

Он считал, что и с Володей, как и с Витей, тоже все благополучно. Хотя эта уверенность и не снимала постоянного ожидания вынужденных объяснений с Володей.

Нина и Миша ни тревог, ни беспокойства не вызывали. Они были рядом. И скорых перемен в их жизни он не видел. Все определилось как-то само собой, что Ольга ограждала его от забот о сыне и дочери. А вот заботы о Вите и Володе с ним разделяла.

Сообщение Володи о женитьбе ее взволновало. Может, не так, как взволновало бы, будь она матерью Володи. Но взволновало искренне. Она тут же сказала Николаю Сергеевичу, что надо бы позвонить матери Володи. Но он не позвонил. Решил дождаться Вити.

На этот раз, особенно после разговора с Ольгой, он почувствовал неловкость, даже огорчение, что мать Володи не знает о том, о чем уже написал ему Володя. О таком мать должна узнать сама от сына. И первой. И Вите сказать помешали ему неясные еще, но неодобрительные мысли о поведении Володи.

Что-то еще и другое тут было и мешало. И оно сейчас, в раздумье, обнажалось.

Это «что-то» таилось в характере Володи. Если Володя не сообщил еще матери о таком важном в своей жизни, а сообщил прежде ему, — тут проглядывался умысел.

Николай Сергеевич высказал свои подозрения Ольге. Но она и этому нашла свое оправдание:

— Что же тут плохого, если Володя так доверяет тебе. И ему хочется твоего доверия. А о женитьбе? Наверное, он говорил матери раньше.

Раньше и ему говорил. Но говорил не о женитьбе, а о невесте. И называл имя невесты — Галя.

Но все эти сомнения забылись и исчезли, как только вечером пришел Витя.

— Забежал на часок, — сказал он отцу. — На работе задержался, комсомольское собрание. — Ольга Владимировна предложила Вите поесть. — С удовольствием, тетя Оля, что-нибудь. — Ушел на кухню следом за ней.

— Что же там, папа, Володька пишет?

Николай Сергеевич сел на табуретку возле него, закурил. Помолчал, собираясь с мыслями. Витя перестал есть, Почему отец медлит?

— Готовься, сын, к свадьбе брата, — сказал Николай Сергеевич. — Да ты ешь. Чему удивляешься-то?

Но Витя не удивлялся. Воскликнул:

— Что, жениться надумал? На Галке? Во дает Володька! Мама и бабушка ждут этой новости. Завтра, наверное, и мы получим. Он сначала всегда вам пишет, — объяснил Витя просто. — Так уж, говорит, привык.

Потом, сидя на диване, Витя читал письмо Володи, улыбался. И пожалел, уяснив из письма, что свадьба у Володьки будет летом.

— Я в армии буду. На свадьбу, наверное, не отпустят. Армия есть армия.

3

Николай Сергеевич тут же решил ответить Володе. Перечитал его письмо. Как бы между прочим Володя упомянул, что мечтает о «загранке». И тут же была фраза:

«А туда не очень-то берут холостяков…»

Николая Сергеевича эта приписка остановила. И он ответил на это Володе:

«Практичность в жизни, дорогой сын, не возбраняется. Но в выборе подруги надо прислушиваться прежде всего к голосу сердца. Это главное в таком деле, как женитьба».

Вскоре от Володи пришло ответное письмо. На упрек отца о практичности Володя написал, что они любят с Галей друг друга. И тут же просил отца познакомиться с родителями Гали. Они должны приехать в Ленинград в начале лета, как только отец Гали вернется из рейса.

О родителях невесты Володя сообщал коротко. Отец — Иван Евгеньевич Шадров — капитан дальнего плавания. Мать, Зоя Петровна, работает в управлении пароходства.

Фамилия Шадров показалась Николаю Сергеевичу знакомой. Может, во время войны встречались? Возникало какое-то назойливое желание вспомнить эту фамилию. Но ни сразу, ни позже так и не мог вспомнить, откуда она ему известна.

Женитьбу Володи он воспринял вначале как событие, касающееся лично Володи.

Но невольно оно заставило его по-иному взглянуть и на свою жизнь. Взглянуть со стороны. И он сделал для себя нерадостное открытие. Жизнь их с Ольгой как бы замирала, становилась все больше подчиненной ожиданию перемен в жизни детей. Нового у них лично ничего, пожалуй, больше уже и не будет. Все пойдет, как и шло, по проторенной дорожке.

До этой вот минуты каждый день и им с Ольгой сулил что-то еще неожиданное. Володя все изменил. Пока только еще в мыслях. Но уже грустно — дети взрослеют и невольно подчиняют себе. У каждого из них впереди свое. Неведомое и не найденное еще и потому сокрытое от родителей. О детях, об их завтрашнем и будут теперь у них с Ольгой все заботы и думы.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Придя с работы, Николай Сергеевич увидел на столике в передней письмо. По почерку на конверте узнал — от Семена Григорьева.

Когда он взял письмо в руки, сел на диван, Нина сказала:

— Папа, тебе письмо. Заказное, утром принесли.

Он удивился, что заказное и что такое пухлое. Семен, когда писал, то писал коротко. И посылал в простых конвертах.

Может, документы какие о ремонте дома Нил попросил переслать?

Разорвал конверт, вынул из него другой, более плотный. На том был озерковский адрес, написанный другим почерком.

Он этот почерк сразу узнал. Обомлел, предчувствуя недоброе. Движение рук само собой остановилось, и он машинально отбросил письмо.

Эту слабость — медлить, оттягивая узнавание о неприятном, — он в себе давно замечал. Объяснял все шутливо самозащитой организма, инстинктом адаптации. В этом письме явно предугадывалось мерзостное…

Прошла мимо Нина.

— Папа, ты что?

— Ничего, ничего, — откинулся на спинку дивана. — Устал, день трудный выдался. — Взял конверт, стараясь казаться спокойным.

Мелкими, четкими буквами, как и в прежнем письме, испещрены листки тетрадочной бумаги.

Понял все с первых слов.

Письмо также начиналось без обращения к кому-то конкретному. Вроде бы с невинной обычной фразы:

«Ваша почта работает исправно. Вы, конечно, получили мое первое письмо…»

Далее излагалось «на всякий случай», что было в первом письме. И он, опять подчиняясь своему инстинкту, не стал подробно читать, пробежал бегло по строкам. Сунул листки обратно в конверт.

Ольге не сразу сказал о новом письме. Поколебался, сомневаясь, нужно ли показывать. И все же что-то подтолкнуло показать.

Он подал ей конверт, сказал коротко:

— Вот посмотри, второе. Семен опять получил. О Юлии, — пояснил он, видя недоумение Ольги. Вышел, чтобы не мешать ей читать.

Курил на балконе.

Вернулся. Ольга сидела какая-то потерянная.

— Прости, — сказал он ей. — Не надо было тебе показывать.

— Надо было, Коля… и мне прочитать. — Она сжалась, как при недуге, который хочется скрыть от другого. Лицо посерело, сузились глаза, будто меньше в них стало света. — Что же, он женился на ней… на Юлии? — спросила, не доверяя своему пониманию прочитанного.

Николай Сергеевич уставился на нее странным взглядом, будто она мешала ему что-то расслышать. «О чем она говорит?..»

— Ты не прочитал? — догадалась Ольга. — Выписку из свидетельства об их…

— Об их… — произнес он не вдруг. — Его с Юлией?..

— Да, — сказала она. — Он выписал… — машинально потянулась к листкам письма, лежавшим на диване. Но рука задержалась.

Он взял листки и тут же, как подтолкнутый, опустился на диван. Зашуршала плотная, издающая вроде бы звон бумага…

На третьей странице, с особым выделением, как это делали заправские писаря, была приведена выписка из свидетельства о браке Кадотова Юрия Андреевича с девицей Григорьевой Юлией Степановной. Свидетельство было выдано Управлением по гражданским делам немецкой комендатуры.

«В первом-то письме я не решился это сообщить, пощадил. Подумал, что лучше будет вам Юлечку считать погибшей. Я это и учел. Но вот одумался и написал, как тогда случилось. После-то уж жили мы с супругой, Юлечкой моей, мирно. Тут надо понимать женскую психологию. До самого ухода из города, как Красной Армии туда прийти, все у нас было хорошо. Ну а потом судьба разлучила, но не по воле Юлечки. Так уж вышло».

Расписано было до малейших подробностей, как они жили.

«Счастливо, в довольстве, в то время как кругом ел голод и косила людей смерть. Так бы и прожили. Может, ведь и дитя живо, ждали его».

Николай Сергеевич отбросил листки. Будто растравляли, тыкали иголками в живые раны. Слова терзали душу. Его, Николая Сергеевича, душу. А вернее — душу Николки.

Запутывалось и переворачивалось все в сознании. Возник и разразился, как эхо в безлюдном храме, разговор с Татьяной Тимофеевной о сожительнице полицая… Та все же вернулась из неметчины. Вернулась как бы и невинной. Жгли, выпячивались наружу недомолвки, намеки Татьяны Тимофеевны: «Всякое в ту пору случалось с людьми-то».

«Может, «там» где-то и она от совести своей прячется? Как и эта, вернувшаяся. Дитя бережет, ограждает».

2

Сами собой вспомнились рассказы туристов, побывавших за границей. В разных городах и странах встречались они с боявшимися возвращаться на родину. Те подходили и ловили родную речь. Расспрашивали, не называя себя. Часто и с дитем, чтобы и оно услышало говор матери. Много там таких. И одна из них — чужая ему Юлия.

Но тут же ясной памятью он увидел свою Юлию. Она шла с ним по улицам белого июньского Ленинграда. Шла счастливая, юная. Девочка. И он гневно отринул от себя злую мысль. «Как мог… о ней». Внутренний голос подсказал: «Яд, отрава, отбросить прочь все эти мысли».

— Верить нельзя. Мерзость, — сказал он Ольге, стараясь быть спокойнее. — Глумление, душу травит. Слов нет, чудовищно… — Встал, заходил по комнате.

Скользнул взглядом по разбросанным на диване листкам, будто опасаясь их. И тут же заметил на полу под кромкой дивана конверт Семена с ленинградским адресом.

Не мог вспомнить, лежало ли это письмо в конверте Семена запечатанным или было вскрыто? Неужто прочитал, подумал о Семене, сердясь почему-то, что письмо было в его руках.

Поднял конверт, вынул из него не замеченную вначале записку, написанную крупными, округлыми буквами Семена.

«Николай, получил я второе письмо, как догадываюсь, и оно от этого. Распечатывать не стал. Посылаю тебе его прямо в конверте. Может, и посылать бы не надо? Да как не послать? Подумал, а вдруг да узнается что. Вот и решил послать. Раз пишет, так, видно, что-то уж и знает. А там и разыскать можно эту сволочь. Сам уж суди, как и что делать. Но больно-то не переживай, правды не жди, а значит, и не доверяй. О себе не пишу. Все у нас по-старому. Нового сказать нечего. Приедешь, так и поговорим.

Ну будь здоров. Семен Григорьев».

Николай Сергеевич прочитал записку Семена и протянул ее Ольге.

— Если бы ты видела Юлию, знала ее, — сказал он ей. — Ты бы… Да что тут говорить. Немыслимо такое. Немыслимо!

Он понимал, что Ольга не может ему помочь. Ни уверить в чем-то, ни разуверить. И говорил для того только, чтобы она знала, как он сам ко всему относится. Да и Семен то же вот пишет… И оттого, что Ольга слушала его, тень черных сомнений, возникшая было от беспомощной обиды и бессилия защитить Юлию, отпала.

«Чтобы в роду Григорьевых такое могло быть?.. Кто же в это поверит? Так бы и любой из озерковцев сказал».

3

Николай Сергеевич полистал записную книжку, разыскивая номер телефона следователя, которому было передано предыдущее письмо. Он перестал надеяться на розыск. И следователь надежды не питал. Сказал при последнем разговоре, что Кадотов, сын генерала, сытновского помещика, по сведениям, ушел вместе с немцами. Письмо, конечно, мог и он написать и переслать с кем-то из туристов. А мог и сам приехать туристом. И все же следователь просил, если будут новые факты, сообщить.

Телефон не отвечал. И только тут Николай Сергеевич понял, что уже поздно. Рабочий день давно кончился.

Утром на другой день позвонил с работы. Больше всего боялся не застать следователя. Да и помнит ли он это дело? Придется объяснять заново.

— Значит, новое письмо? — спросил вроде бы даже заинтересованно следователь. И попросил незамедлительно его переслать.

Николай Сергеевич, не откладывая ни минуты, взял машину и поехал. Отдал письмо в руки следователю безо всяких объяснений.

Когда вечером пришел домой, уже без письма, почувствовал облегчение. Пока письмо было в его руках, оно преследовало его. Делало как бы свидетелем преступной тайны.

Теперь он чувствовал себя свободно. Открыто протестовал, обнажал и вскрывал злодейство. И не боялся, что оно опорочит Юлию.

— Зря Семен не прочитал, — сказал он Ольге, удивленный, как могла повлиять на него эта злобная писанина.

Мнилось — с кем-то и еще случилось то, что случилось с Юлией. Но нить этой мысли не ухватывалась. И только за разговорами с Ольгой медленно подступила догадка: Нина… Нина Степановна. И она стала жертвой черной силы… Но в ее судьбе схожесть не с Юлией, а с той, о которой говорила Татьяна Тимофеевна… Но с ней тоже произошло насильственное и унизительное. И она теперь стыдится этого, не хочет вспоминать и говорить. Тут и кроется причина неприязни ее к отцу Володи.

И все же после получения письма он уже не был так твердо уверен, что Юлия погибла. Может, и сейчас где-то томится и рвется на родину.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Витя ожидал призыва в армию. Предстояла свадьба Володи.

Казалось бы, Ольгу Владимировну, да и Николая Сергеевича не должны такие события особо волновать и тревожить. В их семье перемен не происходило. Да и сами события не огорчительны, не печальны. Не будет к ним по субботам приходить Витя — вот и все. К такому и привыкать долго не надо. А Володя как жил вдали от них своей жизнью, так и будет жить. Только и всего что Володя и Витя перескочили еще через одну ступеньку.

Именно так все и было вначале воспринято.

Но вот прошло какое-то время, и невольно Ольга Владимировна и Николай Сергеевич задумались. Предстояли проводы сына в армию. Значит, подошел к какому-то рубежу и отец… Фронтовик, давно забывший, когда сам призывался.

А женитьба Володи была связана с появлением новой родни. К ним в Ленинград уже собираются приехать родители его невесты. Придут и к Николаю Сергеевичу как к отцу жениха своей дочери. А это ко многому обязывает. И Володе небезразлично, как отец отнесется к ним. Возникают новые отношения и с самим Володей. Тут все прямо затрагивает и Ольгу Владимировну, и ее касается…

Ольга Владимировна сказала Вите перед его проводами в армию:

— Отслужишь — вернешься домой совсем другим человеком. Повзрослеешь. — А на лице, в глазах таилось: «И мы, отец, тоже будем с тобой уже не теми».

На вечере, устроенном в объединении в честь призывников, к Николаю Сергеевичу подсел Афанасий Петрович.

— Вот и до сына очередь дошла, — сказал он. — Мы с тобой, Николай, выходит, уже в глубоком тылу. Ветераны, одним словом. С этим не поспоришь — жизнь. Одно радует, что сыновья нашу эстафету несут, гвардейскую. Твой-то парень молодец. Дочка вот у меня замуж вышла. Выходит, тоже перешагнута черта…

Вроде бы и не огорчительный, душевный был разговор, а грусть оставил.

2

Иван Евгеньевич и Зоя Петровна Шадровы, как и сулились, приехали в Ленинград в середине мая. Остановились в гостинице. В тот же день наведались к матери жениха. Познакомились и с бабушкой, и с младшим братом — Витей.

А на другой день, в воскресенье, Иван Евгеньевич позвонил Николаю Сергеевичу. Тот ждал его звонка, предупрежденный Витей о приезде «предков Володькиной невесты».

— Вчера допоздна у нас просидели, — сказал Витя, — а сегодня к вам собираются… Родителя глядеть.

Николай Сергеевич выговорил сыну: «Что за предки?..» Кольнуло и «родителя глядеть».

— Да так это я, — смущенно проговорил Витя. — А вообще-то они неплохой народ. Моряцкий. В меру патриархальные, не очень перегибают. Даже интересно. Маме понравились. И особенно бабушке.

Николай Сергеевич и Ольга Владимировна были дома одни. Нина со своим классом с утра уехала за город. Миша отправился к Вите — был футбол на заводском стадионе. Вите надо было перед призывом повидаться со своими ребятами. А Миша последние дни уже не расставался с братом.

— Ты что же, не хочешь познакомиться с родителями Гали? — пробовала было удержать Мишу мать.

— Потом познакомлюсь, когда Володька совсем женится, — ответил Миша, удивив и мать, и отца своим «когда совсем женится».

3

Настали теплые дни, редкие и желанные для ленинградцев. Вслед за первомайскими праздниками город отпраздновал двадцатилетие Победы. Николай Сергеевич все еще находился под впечатлением своего праздника. Была встреча с ветеранами армии, в которой он воевал на Юго-Западном фронте. Прошли торжества в институте. У Костромичевых были Афанасий Петрович с женой и еще двое фронтовиков. Впервые за эти послевоенные годы без печали и горечи поговорили-повспоминали. Все было подчинено Дню Победы. Что многие из товарищей не могли увидеть этого дня — оставалось у каждого в себе.

С таким все еще не улегшимся праздничным настроением и встретили они будущую свою родню.

— Что бы на Победу приехать, — сказал Николай Сергеевич Ивану Евгеньевичу после первых слов знакомства. — Володя говорил, здесь, на Ленинградском, воевали.

— Да и хотелось… — Иван Евгеньевич обернулся к жене. — Вот и Зоя Петровна настаивала. Друзья не отпустили. Тоже почти все в Ленинграде были. Уступить пришлось.

— А я ленинградкой себя считаю, — сказала Зоя Петровна.

Иван Евгеньевич был старше Николая Сергеевича года на четыре. И Зоя Петровна старше Ольги Владимировны. Но их возраст сравнивало пережитое. И между ними непринужденно и легко возник доверительный разговор давно знакомых и близких людей.

Николай Сергеевич с трудом представлял себе Ивана Евгеньевича моряком. Полноватый человек. Чуть выше среднего роста. Лицо без резких складок и морщин. Таких морщин и складок, какие бывают, по представлению Николая Сергеевича, у бывалых моряков и придают их внешнему виду суровость.

Движения и жесты у Ивана Евгеньевича тоже были «не моряцкие». Не чувствовалось в них решительности и энергии. И говор раздумно-медлительный. Скорее крестьянский. На нем был светло-серый, с серебряным отблеском костюм. Сорочка непривычной белой белизны… Это тоже мешало Николаю Сергеевичу увидеть в Иване Евгеньевиче моряка. Только вот волосы, изрядно поредевшие и черные, без единой пряди седины, говорили о моряцкой природе Ивана Евгеньевича. И еще во взгляде светло-коричневых глаз, прикрытых свисшими надбровьями, тоже улавливалась моряцкая зоркость. Почему-то вжилось убеждение, что все моряки глядят в морскую даль с особым прищуром. А от долгого пребывания на кораблях, от соленой воды и железа — рано лысеют.

Зоя Петровна была в голубоватом костюме из модной материи, названия которой Николай Сергеевич не знал. К светлым волосам ее и белому, не тронутому загаром лицу костюм очень шел. Обратив внимание на наряд Зои Петровны, Николай Сергеевич снисходительно, про себя, отметил, что «дама следит за модой». И «муженька своего» тоже любит «показать». Ни Ольга, ни он сам не питали пристрастия к одежде. Потому, наверное, ему и бросилась в глаза подчеркнутая изысканность и свежесть костюмов и Зои Петровны, и Ивана Евгеньевича.

«Предки Володькиной невесты приехали родителя глядеть», — повторил он в мыслях слова Вити. Что-то и в самом деле было «в предках» патриархальное. Но не очень. Николай Сергеевич упрекнул было себя в придирчивости к ним. Но и оправдание этому нашел — к родне как не приглядеться. Все это было внешнее впечатление об Иване Евгеньевиче и Зое Петровне. Все в них скорее умиляло Николая Сергеевича.

И верно, это впечатление без следа развеялось, как только они присмотрелись друг к другу. Иван Евгеньевич с интересом и пристрастием «прощупал глазом» современную квартиру, впервые им увиденную. Назвал ее «малогабаритной», сказал, что она «на манер скандинавских».

— Там тоже и потолки низкие, и все в миниатюре, — и тут же успокоил хозяев: — Все же лучше, чем жить в коммунальной.

4

С балкона полюбовались парком. Затем по приглашению Ольги Владимировны сели к столу, продолжая разговор.

Иван Евгеньевич охотно рассказывал о себе.

— Сразу Зою вызвал из эвакуации. Приехала с сыном, — говорил он о своих первых днях послевоенной жизни. — В сорок первом, уже без меня, родился, — сказал о сыне, глянул на жену с подчеркнутым вниманием. — А Галка, эта у нас после войны… — Неожиданно смолк. Отпил глоток чая и перевел разговор на другое, об их портовом городе.

Рассказывал Иван Евгеньевич о себе и о своей семье с подкупающей искренностью, без утайки чего-то из своей жизни… И Николай Сергеевич подумал с легкой завистью, что раз человеку так вот хочется все выложить, значит, жизнь у него открытая, свободная…

«А мне самому не решиться на такой разговор… до конца открытый», — признался он себе.

Заметил, что Зоя Петровна и Иван Евгеньевич избегают называть Володю его сыном. Наверное, заранее условились между собою щадить самолюбие Ольги Владимировны.

Она сама, первой, заговорила о Володе.

— Я к Володе и к Вите, как к родным, привыкла. Рада за Володю. Напрасно Галя не приехала…

Разговор о детях навел и на свою молодость, вроде бы кем-то отнятую у них. И, хваля свое время и сожалея, что оно было слишком суровым, они, каждый по-своему, посетовали на нынешнюю молодежь. Вольная она больно нынче и беззаботная. И все потому, что не довелось изведать того, что изведали родители.

— Они смелее, им все позволено. Не то что в свое время нам, — добродушно рассуждал Иван Евгеньевич. — Наши тогдашние строгости показались бы им смешными. Да это так всегда и бывает с молодежью. А мы ведь тоже «ломали». «С предками вели войну…» Так они нас теперь называют… Надо же придумать… Я — уже предок!

Посмеялись.

— Наверное, по-своему и правильно у нас тогда все было, — продолжал Иван Евгеньевич. — А они теперь к чем-то нас хотят поправить. Обычаи старины стараются блюсти. Мы нещадно боролись, а они находят в старине привлекательное. Те же вот свадьбы. Советуются. Серьезно это у них. Все так, как при наших «предках». И это им нравится.

«А что, и верно они симпатичные, хорошая пара…» — подумал Николай Сергеевич о Зое Петровне и Иване Евгеньевиче.

Разговорились о загранице. О морях и портах, о странах, в которых Ивану Евгеньевичу довелось побывать. Как там после такой войны относятся к нашим советским людям?

Иван Евгеньевич показал часы на руке. Отогнул обшлаг, чтобы получше их разглядели. Потом снял с руки и протянул Николаю Сергеевичу.

Часы были обыкновенные. Наши, отечественные. Такие всюду продавались в магазинах. Но Иван Евгеньевич сказал, что купил их за границей, на Брюссельской выставке. И себе, и вот Зое Петровне.

Подождал молча, пока Ольга Владимировна и Николай Сергеевич рассматривали их. Поглядел сам на них, не торопясь снова надел на руку.

— В Антверпене любопытный произошел случай. Подходит парень. Заговаривает. Чисто по-русски, как вот и мы с вами. Часы на руке. Тоже наши. Вот, купил, мол, русские, свои, значит. Что же, спрашиваем, на родину не возвратились, раз патриот. Мнется. Рыльце в пушку, намекаем. Нет, говорит, не предатель. Понял. Так прямо и сказал. Здесь, говорит, устроился. В общем, не жалуюсь. Семья. В фашистском лагере с женой познакомился. Мальчишкой схватили… Тоже, выходит, единая судьба у них, у пленных, у лагерников. А на родину, говорит, и тянет, да сложно теперь. Вокруг нас сомкнулось кольцо. Женщины подошли. Некоторые семейные, с детьми. Дети на двух языках говорят. А сами матери к чужому языку с трудом привыкают.

Николай Сергеевич, слушая Ивана Евгеньевича, мучительно страдал, что нельзя спросить этих русских женщин о Юлии. Могла быть и она с кем-то из них в фашистском лагере.

Они вышли на балкон. Курили молча. Отходили от мыслей и разговоров о все еще не изжитом обоими.

Зоя Петровна и Ольга Владимировна, оставшись вдвоем, повели разговор о предстоящей свадьбе Володи и Гали.

Проводив гостей, Николай Сергеевич старался угадать, знают ли Иван Евгеньевич и Зоя Петровна правду о Володе? Был ли у них разговор с матерью и с бабушкой об отце Володи, то есть о нем самом? Могла Нина Степановна объяснить, почему они разошлись. Или она обошла этот вопрос? Скорее всего, обошла. Бабушка могла бы еще заговорить, но и она, зная дочь, вряд ли решилась.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

Стояла неслыханная засуха. Горели леса, самовозгорались торфяные болота. Даже в городе, казалось бы вдали от всех лесных пожаров, пахло гарью.

Из Озерковки Семен печально писал, что беда у них. Все пропало, выгорело и в полях, и в лугах. С весны, как только засеялись, прошел было дождичек, обрадовал. И с тех пор — в небе ни облачка. Посевы, наперво взявшиеся дружно, зачахли. И луга пожухли. Без сена скотина останется. Листья на деревьях скрутило. Озеро обмелело. В канавах под ракитами, куда лодки ставили, — глина в трещинах. Люди-то как-нибудь для себя найдут выход, а вот скотина пропадет.

В словах Семена слышался стон.

Клава тоже сообщала, что с огородами нынче совсем худо. Но она дальше огородов беды и не знала. А Семен видел беду не только у них в Озерковке. Он крестьянин. И скорбь у него была крестьянская. О всей страждущей земле, живой и недужной, будто о человеке в хворости.

Семен уже не питал надежд на поправку, если и дожди пойдут. Сгоревшие поля и луга не спасут и ливни.

«Только лесу и будет облегчение. И огонь уймется. Хлеба и трава — те не поднимутся. Хоть из ведра с неба польет — все одно…»

— Как же нам туда ехать? — спросила Ольга, прочитав письмо Семена. — Жалобы людей выслушивать? А чем им поможешь?

И у Николая Сергеевича не возникало явного желания ехать в лихую годину в деревню. Люди там — как деревья в сухом лесу. Скорбные, невеселые. Молчаливые все.

Но и не ехать он не мог. Еще по ранней весне тот же Семен сообщил: в Сытнове в братскую могилу перезахоронили останки всех, кто был казнен при оккупации фашистами.

Палачи расстреливали людей в глухих местах, тайно. Все могилы заравнивали. Но скрыть такие места нельзя было. Люди проторили туда тропки и облагородили землю, принявшую жертвы.

Где и кто был казнен, не всегда удавалось установить. Но вот теперь была братская могила, и шли к ней, чтобы поклониться погибшим.

Братская могила в Сытнове стала могилой и тети Даши. А может, и Юлии.

Николай Сергеевич заказал доску с именем Дарьи Максимовны Григорьевой. Доска была изготовлена, и поездку в Озерковку он не хотел откладывать.

— Не обязательно там долго задерживаться, — сказал он Ольге. — Уедем, если тоскливо будет.

2

В Озерковке они появились, никому не сообщив о своем приезде. Открыли дом, вошли…

На голоса и на стук прибежала Клава. Обрадовалась. И тут же заоправдывалась, стесняясь, что пришла с пустыми руками.

— Картошки начисто нет. Молока — вечером коли малость надоишь. Скотину в болоте гоняем. В такие места, куда раньше и пройти немыслимо было.

Ольга Владимировна смутилась. Вынула из чемодана игрушки для ребятишек, конфеты. Передала все Клаве и добавила две банки сгущенного молока и две банки мясных консервов.

Клава игрушки и конфеты взяла. Благодарила Ольгу Владимировну (вот уж радости-то маленьким будет), а от банок наотрез отказалась:

— Что вы, что вы, Ольга Владимировна! Как можно. У нас ведь в магазине все есть. Не в своем, так в город ездим… Вам-то вот только плохо. И за ягодами не сходить, и грибов уж не жди.

Клава ушла, оставив на столе банки.

Николай Сергеевич сходил к Семену в мастерские. Вернулся под вечер понурый, молчаливый.

Ольга Владимировна с Ниной прибрали в доме. И дальше не знали, каким делом заняться. Походили по безлюдному берегу озера. Речка Озеровка выглядела как чахлый ручеек. Миша наловил в бочажках плотичек и окуней прямо руками. Принес домой, довольный.

Промаялись еще день и решили отправиться в Сытново на братскую могилу. С ними вызвался поехать и Семен. Он тоже метался у себя в мастерских без настоящего дела.

3

Вышли к утреннему автобусу. Он пришел почти пустой.

Николай Сергеевич и Семен сели рядом. Говорить вроде и не о чем было. Пусто глядели сквозь серые стекла.

Выехали за село. Дорога пошла лесом. Пыльным, не обмытым дождями и росами. И все же лес был не таким унылым, как поля.

— Вот ведь как, Коля, у нас с тобой получается, — сказал горько Семен. — Не много веселья выпадает. В первую нашу встречу будто сами себя прежних хоронили. А потом прощались с одинокими стариками. Сейчас снова такое. И дела вот не радуют. Так и сводит нас все какая-нибудь беда.

Семен смолк, не ожидая ответа. Миновали поле, сухое и желтое.

В Сытново приехали днем. Остановились в пустующем Доме приезжих. Дом стоял возле дороги. Стены его, выкрашенные охрой, лучили зной. В бревна въелась земляная тяжелая пыль. Пахло тлением внутри помещения. Пылью было пропитано все в поселке. Печаль земли здесь была виднее, чем у них в селе, окруженном лесами.

Костромичевы заняли большую комнату. А Семен поселился в комнате поменьше. Отряхнулись, умылись с дороги. Зашли в столовую, в этот час совсем пустую, дремотную.

Николай Сергеевич с Семеном отправились к Татьяне Тимофеевне, а Ольга Владимировна с Ниной и Мишей решили осмотреть поселок с веселой, несмотря на разрушенность, церковью. Она стояла на пригорке и по-старинному красила село.

«Ничего еще взамен не придумано красивей церквей, особенно в селах…» — подумал Николай Сергеевич и сказал об этом Семену. Семен промолчал, кивнул, соглашаясь. И они пошли, глядя на эту церковь, окруженную кладбищенскими высокими деревьями.

Дом Татьяны Тимофеевны выглядел устроенней и уютней других. Не таким, каким видел его Николай Сергеевич в первый приезд в Сытново. Новое крыльцо, аккуратный заборчик. Все выкрашено зеленым. Вокруг деревца, кустики, щедро поливаемые.

Семен поздоровался с мужчиной, вышедшим на стук калитки.

— Константин Семенович… К вам вот приехали. — Поднялся на крыльцо.

Хозяин дома стоял босой, в коротковатых серых в полоску штанах, в коричневой выцветшей рубашке навыпуск. Коренастый и сухой. Не проявлял ни интереса, ни беспокойства. Выжидал, как жактовский монтер или водопроводчик, к которому пришли с просьбой в неурочное время.

— С Татьяной Тимофеевной надо бы вот поговорить. — Семен тоже был озадачен недружелюбием хозяина. — Николай Сергеевич — из Ленинграда. Дарьи озерковской…

Константин Семенович тут же сошел вниз, поздоровался с Николаем Сергеевичем.

— Как же, Татьяна-то рассказывала. А я и ума не приложу, зачем с городским человеком?..

Вошли в дом. Хозяйка захлопотала.

Узнав, что они не одни, кликнула внука. Послала, чтобы сбегал за гостями, разыскал их.

— К нам бы сразу и шли, что же ты, Семен Михайлович…

Пришли Ольга Владимировна с Ниной и Мишей.

Сели за стол в полутемной комнате. Деревца, росшие густо под окнами, дышали свежестью.

Татьяна Тимофеевна разгадывала время, его тайны…

В ту ночь, когда тетю Дашу увели из арестантской, слышались два выстрела на кладбище. В арестантской женщины притихли. Молча, каждая украдкой, перекрестились. И это, как перекрестились, Николай Сергеевич увидел за словами Татьяны Тимофеевны.

— Стреляли и раньше, и днем, и ночью, — говорила она. — Но так, для испугу. А то и по воронам, по голубям. А тут на кладбище. И не так, как раньше. Все мы и подумали об уведенной. Слов друг другу не сказали, а подумали… Разговоры сейчас ходят, будто и землю тогда свежую, разрытую видели. Потом-то уж, с той ночи, в тех кустах на кладбище часто слышалась стрельба.

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

На братскую могилу они в первый день своего приезда не пошли.

Татьяна Тимофеевна говорила, что самой пришлось пережить в страшные годы войны. Все это было не о тете Даше. И не о Юлии. Но Николаю Сергеевичу слышались их имена.

Ранним утром на другой день в Дом приезжих зашел Константин Семенович. Позвал на завтрак.

— Татьяна Тимофеевна и слушать не будет об отказе, — сказал он сразу же.

Позавтракали за тихими разговорами. И всем скопом, с Татьяной Тимофеевной и Константином Семеновичем, отправились к братской могиле.

Константин Семенович надел ордена — Красную Звезду, два ордена Отечественной войны, медали.

Николаю Сергеевичу и Семену Михайловичу было неловко — не догадались.

Братская могила находилась в начале кладбища. Ее не успели еще устроить. На разрыхленной перед обелиском грядке, огражденной деревянным барьером, росли цветы. По сторонам посажены деревца.

Следом за ними вошел на кладбище старик. Он был в черном выгоревшем пиджаке и суконных матросских брюках. Коричневые ботинки покрыты тонким слоем свежей пыли. От нее не было спасения.

Несмотря на свою поношенную одежду, старик выглядел опрятным. Будто пришел к торжеству.

Соломенную шляпу он снял, приближаясь к могиле, и держал в левой руке. Чистая белая рубаха с застегнутым наглухо воротом, окладистая пепельная борода, густые, тоже пепельные, волосы придавали старику благообразность и внушали уважение.

Он присоединился к пришедшим, как бы повинуясь своему долгу. Поклонился. Сказал почтительно: «Здравствуйте!» И стал чуть в сторонке.

Ольга Владимировна ответила на его поклон, посторонилась, Татьяна Тимофеевна назвала старика Мироном Кирилловичем. Константин Семенович тоже подошел к нему. Николай Сергеевич кивнул.

Старик остался среди них. Они стояли, не решив еще и не зная, как приступить к свершению обряда.

Выждав, Татьяна Тимофеевна сказала старику:

— Дощечку вот надо поставить. По Дарье Максимовне Григорьевой память. Из Озерковки она родом была.

— Дарья Максимовна? — переспросил старик. Склонил голову.

— Заступ бы нам, Мирон Кириллович, — спросил Константин Семенович.

— Сейчас, сейчас… — засуетился старик, намереваясь пойти к дому за тополями.

Миша вышел вперед.

— Ну вот, милый, и сбегай, — сказал старик. — На крыльце и увидишь. Два там заступка. Так оба и прихвати.

Миша ушел.

Семен Михайлович с Константином Семеновичем отошли к скамейке под старым тополем и там собрали доску, привинтили к мрамору алюминиевые рейки.

Миша принес заступы, передал их отцу. Николай Сергеевич приглядывал место для доски и ждал советов.

Старик сказал, видя его затруднение:

— Вот тут коли. Поближе к основе. Меж цветов и поставить. Ладно все и будет. — Подошел поближе, указал рукой.

Николай Сергеевич смирился с неожиданным появлением Мирона Кирилловича. Пригляделся к его облику. Подумал, что он уже стар. Может, старше Завражного.

Константин Семенович взял заступ, переступил через цветы. Споро выбрал продолговатую канавку штыка в полтора глубиной. Миша передал ему доску, и он поставил ее в канавку. Попросил посмотреть, ровно ли? Повернул, подвинул чуть вправо.

Старик взял в горсть землю, подался слегка вперед и ссыпал ее с ладони в канавку:

— Мир праху твоему, Дарья Максимовна! — вымолвил он.

Исполнили этот обычай предания праха земле и остальные. Миша и Нина проделали это с недоумением: всего-то навсего ставится доска с именем покойной.

Но для тех, кто знал Дарью Максимовну, это были ее похороны.

Константин Семенович засыпал канавку и плотно умял землю вокруг доски. Подгреб остатки ее, разровнял и разрыхлил.

— Я поправлю грабельками, ничего, — сказал Мирон Кириллович. — Полью водицей цветы.

Минута прошла в скорбном молчании.

— Вот вроде бы и местечко ее вечное определилось, — сказала Татьяна Тимофеевна. — Все же в родной землице, в отчей… — Вспомнила, видимо, о ком-то о другом, схороненном на чужбине. Всплакнула и перекрестилась.

И Мирон Кириллович следом перекрестился. Без нарочитости, а искренне и просто. От веры.

— Не глядите на меня-то, — обернулась Татьяна Тимофеевна к Мише и Нине. — В неметчине нас, сердешных, и не хоронили как людей… — Отошла. И уже сквозь всхлипы вырвалось нечаянно: — И доченьку-то ее, Юлечку, так вот. — И смолкла, будто кто-то ей запретил вдруг слезы.

Белая мраморная доска на цветочной грядке придала печальную торжественность безликой до этого братской могиле.

2

Кирилл Миронович переспросил Татьяну Тимофеевну:

— Дарья Максимовна? Из Озерковки, что ли? Так не Степана ли Васильевича супруга будет?

Татьяна Тимофеевна подтвердила. Кирилл Миронович покачал сокрушенно головой: «Поди ты…»

— Какая напасть-то! — вымолвил он. — Слышал об их несчастье-то. — Старчески вздохнул и спросил Николая Сергеевича: — А вы-то, уж теперь вроде и догадываюсь, Сергея Никифоровича сын будете? Слыхал, приезжаете… Как же, как же! И Степана хорошо знал, и отца твоего тоже видывал. Да кто в те поры не знал Григорьевых из Озерковки? Когда на станцию — пешком ли, на лошади едешь — к вам на мысок и завернешь… И Степан-то с Дарьей в Сытново на базар соберутся — тоже наш дом не обойдут. Я-то помоложе Василия Савельевича, отца Степана. А старики наши знались. Набожные были, что отец мой, Кирилл Антоныч Ободов, что Василий Савельевич. Вас-то тоже маленьким помню. Да об Ободовых и вы поди слышали?.. Как не быть разговорам? При колхозах не приходилось бывать у Степана. В выселье мы были, перед самой войной домой вернулся. В начале войны к Дарьюшке заходил, поговорили. Кто знал — последний раз… Живу к покою ближе, при кладбище. И могилку охорошиваю. Не знаю, как и сказать, верить слухам или нет? Дарью Максимовну будто погубил сын сытновского помещика Кадотова.

Старик распутывал клубок памяти. Его рассказ и касался того узелка, который рано или поздно должен распутаться.

Прошли к деревьям. Сели на скамейки под густой ивой. Скамейки были сделаны наскоро. Врыты в землю столбики, и на них доски положены и приколочены гвоздями.

Николай Сергеевич сел рядом с Кириллом Мироновичем. Старик был для него сейчас тем человеком, которого давно хотелось встретить.

Осторожно, как бы к слову, он спросил о сытновском помещике. Приходилось ли Мирону Кирилловичу его видеть. Интересовал не сам помещик, а сын, младший Кадотов. Но он спросил о помещике.

— Генерала-то? Как не приходилось, — отозвался старик. — Помню. В военном все любил показываться. Из Питера приедет, красуется. Тогда еще не генералом был. В германскую генерала выслужил. В гражданскую-то лютовал… Я в гражданскую в стороне стоял, чего греха таить. Не буду это скрывать на старости. А Степан-то и отец ваш — те в красных были. Василий Савельевич на что богомолец, но тоже бунтовал за красных. А мы, Ободовы, не включались. В эту-то войну — другое дело. Я к партизанам ушел. Разорение шло народу, гибель. Все с супостатом боролись. С прошлого года и сторожу покой погубленных ворогом. Много их, жизнь свою не щадивших. Как ратники, воители праведные лежат… Все вместе теперь.

3

Константин Семенович безучастно, посторонним, сидел на краю скамейки. Слушал и не слушал старика. Может, о генерале уже и знал от него. Татьяна Тимофеевна внимала молча. Тоже, похоже, не внове были для нее его рассказы. Миша и Нина пошли по кладбищу.

Ольга Владимировна и Семен Михайлович ждали других сведений от Ободова. Таких, которые он не решался высказать сразу. Вернее, они не сами ждали, а видели, что их ждет Николай Сергеевич. И вместе с ним подозревали старика. Старик и сам догадывался, что его подозревают. И подходил исподволь к своему признанию. Вздыхал тяжко, замолкал.

И вот решился, сказал:

— Сын-то генеральский появился у нас тут до немцев. К сестре моей заходил с другими какими-то людьми. Будто бы эвакуировались. И остановились.

Николай Сергеевич спросил осторожно, боясь, что старик может и не сказать всего:

— А вы сами, Мирон Кириллович, видели его, сына-то, до войны?

Старик, похоже, такого вопроса и ожидал. Но отчего-то замешкался. Опасался, что не поверят тому, что он скажет.

— К сестре моей покойной наведывался. Этак лет за шесть до войны. Мы уже высланы были… Сестра-то у Кадотовых в молодости работала. И в Питере у них жила в услужении. Потом замуж вышла в Олюнкино… Все он у нее выведал о Степане Васильевиче. Сказала она и об отце вашем, что умер. Пригрозил, чтобы молчала, и ушел. Куда, уж не сказал. Фамилия была у него тогда не Кадотов, а Берестин. И документ на ту фамилию справлен. Сестра случаем увидела. А в войну открыто Кадотовым ходил. Дня за три до немцев пришел. Сестра мне и сказала, когда я к ней от партизан являлся. Она меня и остерегла… Дело-то прошлое. Спросили — так я и сказал. Не скажешь — под сомнение попадешь. Как было, так и было… Я и корю себя, что бы мне тогда Дарьюшку-то предупредить. Посоветовать бы уйти в лес.

Ольга Владимировна расслабила плечи, чуть склонилась. Она боялась, что старик встречался с сыном генерала, убийцей тети Даши… Такая встреча могла быть и случайной. Но все равно, как тогда было оправдать присутствие старика здесь, у могилы Дарьи Максимовны?

Словно бы чувствуя, какой на него наводится грех, Ободов сказал, заметив смятенность Ольги Владимировны:

— Разве думалось, что так сбудется! Да и сестра не сразу обмолвилась. Остерегалась. Да и как было не остерегаться.

Николай Сергеевич перенесся мысленно в прежнюю Озерковку. И правда, припомнил, Ободовы бывали в их старом доме. Подумал и то, что дядя Степан не стал бы привечать плохих людей. Значит, старик сказал правду. Не утаил в себе ничего. Мог бы ведь и этого не говорить.

Мирон Кириллович почувствовал облегчение, что высвободил душу: «Вот и все. А теперь уж сами, как знаете, обо мне судите». Как-то вдруг осел, обмяк, сделался жалостливым. Смолк. И вроде бы тяготился уже, что все еще живет на свете, а их вот нет…

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

В Сытнове Костромичевы пробыли еще три дня.

Семен Григорьев уехал сразу, как только установили доску. Вернулись с кладбища, посидели у Константина Семеновича и Татьяны Тимофеевны, и он заторопился к автобусу.

— Вы побудьте, а мне надобно домой, — сказал он Николаю Сергеевичу и Ольге Владимировне. — Такое дело. Все же лето, а ты вдали от поля. Не по-крестьянски как-то.

Уехал, несмотря на уговоры хозяев дома.

Костромичевы за эти дни обошли с Татьяной Тимофеевной места казней. Ходили и глухими тропками, и свежими, незаросшими.

За сельским кладбищем, в ложбинке, затянутой ивняком, решили посадить на вытоптанной площадке деревце. Мирон Кириллович показал им за своим домом молодой дубок. Они его и пересадили. Обильно полили, огородили. Старик взялся присматривать и ухаживать.

— Кончина к Дарьюшке, страдалице, тут пришла. Как же не приметить место, — с верой в добродетель, с состраданием сказал он. — Дерево и будет память держать по покойнице.

Перед отъездом наведались к могиле. И прямо с кладбища вышли к автобусу.

Озерковка встретила их безлюдьем.

Все, от мала до велика, с самого раннего утра уходили из села на озеро и на реку. Косили косами, срезали серпами, ножами и дергали руками в заводях осоку, уточник, разную другую водяную траву. По берегам и в низинах ломали ветки — ивняк, осинник, березняк. По ночам в лодках по озеру переправляли все к селу и перетаскивали вязанками от берега к своим домам.

Николай Сергеевич в первую ночь, как приехали из Сытнова, не мог уснуть. Метался, пока не утихало озеро. Оно настораживало странными, непривычными звуками. Наводило на разные мысли. Слышались осторожные плески воды, стук случайный, тревожный говор, шуршание травы и веток…

В полночь вышел из дому. Прошел на мысок. И там ловил движение озера. Гадал по глухому его гулу, скрытому во тьме, судьбу самих озерковцев. Они ожидали бедственную зиму. Бились из последних сил, добывая прокорм для своих коров-кормилиц.

А он вот скрытно выходил и подслушивал эту тайную от всего мира жизнь своих односельчан. И казалось в кромешной ночи, что беда охватила всю землю.

2

На этот раз Костромичевы чувствовали себя неуютно в Озерковке. Выглядели посторонними. Как не вовремя явившиеся гости.

В доме, в его комнатах, тоже находиться было тягостно. Будто только что вынесли из него покойника. Настораживала затаенность запустевшего помещения.

Дом дяди Степана на этот раз не хотел их принимать. Угрюмо и требовательно молчал. А они ничего не могли ему дать. И потому он гнал их, выживал. Они мешали ему, недужному, тем, что наступали на половицы, стучали дверьми. Все в нем скрипело, трещало, наводило на недобрые предчувствия.

В огороде и вокруг была одичалость. С кустов смородины свисали обглоданные листья. Деревья насуплены и напряжены, будто заняты той же мыслью, что и люди. Только дуб напротив веранды стоял могуче и гордо. Он тянул соки из глубины земли, доступные только его корням.

Утром, разбитый и усталый, Николай Сергеевич не утерпел, пошел к Семену. Сели в тени за стеной мастерских. О жизни села молчали. Бессмысленно было говорить. Знали оба, что надо пережидать. Семен находил себе работу в мастерских и всегда был при деле. Но при деле не таком необходимом, не обязательном. И, чувствуя это, сказал Николаю Сергеевичу:

— Тут такое у меня теперь… К будущему готовлюсь. К озимому севу и к весне. А зиму, оно, конечно, надо одолеть. Трудно. Но иначе как? Руки нашему брату нельзя опускать. Ну да, привычно, — объяснял он, боясь, что Николай Сергеевич не оценит его стараний. — Скотину убережем, так и в остальном не пропадем. Не прежние годы. Старики и те не помнят такой засухи. Василий, тот на болоте с мелиораторами. Высохло болото, так работать на нем самое время. Тоже, значит, под будущее делает.

— Миша с утра ушел туда к нему, — сказал Николай Сергеевич.

— Там у Васьки дела, — восхитился Семен.

— А мы вот денька через два уезжать собираемся.

И Семен согласился, не стал уговаривать подольше погостить.

— Да оно и верно, — сказал он. — Не отдых у нас в такое лихо.

В тот же вечер зашел на мысок Нил Покладов. Тоже, как и Семен и Клава, посочувствовал приехавшим. О себе сказал, что торопится. Вот приходится о корове думать. С озера по пути и завернул. Как не зайти. Слышал, что приехали.

Николай Сергеевич и на этот раз попросил Нила закрыть дом, когда выпадет время.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

Все колхозные трактора были брошены на болото и устройство дороги через топи к Тонково. Об этом Семен и завел разговор с Николаем Сергеевичем, когда он на другой день опять пришел к нему. Семен вроде бы не совсем одобрял такие действия. Не мог смириться, что техника крестьянская не на полях, а на стороне где-то. Раз лето, должна она быть в поле. Словно бы речь шла о человеке, решившем делать не то дело: в сенокос — плотничать, а в жатву — рыбу ловить.

Он страдал, что лето проходило, а вокруг ни стожка сена. Это на их-то лугах-покосах? Николай Сергеевич понимал, что Семен сердится не на то, что осушают болота и строят дороги. Для него было немыслимо, что хлебороб не подходит к своим машинам — к косилкам, жаткам, к комбайнам, плугам и боронам. Вроде бы они и не нужны. А сам Семен мельтешит возле них. Отлаживает, смазывает. А они стоят забытыми. И это его выводит из себя.

В минуты находившего на него недуга он вышагивал поодаль от них, косился. Спотыкался, оступаясь на протезе. Иногда останавливался возле какого-нибудь «бездельника». Глядел в упор. Сплевывал в сердцах:

— Тьфу ты!

Отходил от греха подальше быстрым шагом. Поворачивался, просверлив лунку в сухой земле мертвой ногой. Чего доброго, в такую минуту он мог и покалечить «тунеядца».

Техника для Семена была живой. И потому обязана трудиться. С машинами, как и с полем, с землей, он разговаривал, делился своей мечтой по-крестьянски.

Но сердился он на свои машины оттого, что на другое ему, крестьянину, сердиться нельзя. На землю, на небо не годилось хлебопашцу сердиться, гнев проявлять. Это высшее. То, что и самого хлебороба породило. И как все случилось с землей, с небом — так и должно было случиться. На засуху Семен не роптал. Говорил смиренно, как и раньше мужики говаривали: «Как-нибудь уж. Не пропадем».

Иногда к мастерским к Семену подгоняли трактора. Подъезжали «дорожники» или «болотники». (Так Семен называл своих механизаторов, занятых на дороге и осушке болота.) Тут уж он, поворчав для виду, с прежним усердием брался за дело. Осматривал и налаживал их машины. Веселел. Потом опять угрюмо ходил по опустевшему двору своей базы.

Семен не доверял стоявшей без движения технике. И потому боялся, как бы ее, ненужную тут, не забрали туда, где она позарез необходима. Это было тайным страхом Семена. Он его и Николаю Сергеевичу не сразу высказал. Стыдился этих своих мыслей.

— Что слышно, Николай, — начал он разговор издалека. — В других-то местах как? Скажем, на сибирских землях или там в Казахстане, на целине, хорошие урожаи?

Николай Сергеевич ответил, что, по газетам судя, там выдался урожай. И тогда Семен спросил нетерпеливо:

— Уберут они его сами? С техникой-то как там? Достаток полный?

Николай Сергеевич не знал, как там с техникой. Но для сомнений оснований не было. Подумал было, будто Семена грызет совесть, что у них стоят комбайны, когда там их нехватка для уборки хорошего урожая. Но Семен тут же и выдал себя:

— Из МТСа сразу бы комбайны наши махнули. «Починщик» бы живо нашелся и ухнул туда. «Передовиком» прослыл. А колхозные-то, может, не тронут. Конечно, оно и надо бы помочь. Но, если рассудить, что нашей технике там делать? Потом в рухлядь все превратят. А после сам кукуй…

Николай Сергеевич не стал ни возражать, ни одобрять суждения Семена. И он, вроде бы уверившись, что комбайны его не тронут, повел речь о другом.

— А если так рассудить, она, засуха, и положительно у нас в данный момент может быть расценена. Земля отдохнет. А после уже с лихвой свое отдаст. Вон пары совсем перевели. Тоже «передовик» какой-то придумал. «Ученый». Так вот тебе засуха — чистый пар. Бог ее нам и послал за нашу глупость, — сердился Семен. — Природа, она вот нас и поправляет. Не так, так этак. Бедой добро делает. Ее не обойдешь, природу-то. — Он помолчал, остыл. — Сейчас бы ливня хорошего. Да на неделю бы, затяжного, — сказал он с задором, с мечтой. — А опосля уж всю землю и вспахать!.. Озимые засеять впрок. Думаю, через недельку-другую пойдут дожди. Васюк-то вот и торопится. С болотом до дождей ему бы управиться… А ты бы, Никола, съездил к Васюку-то. На его болото. Небось помнишь, Малое Клюквенное. Так вот его разделывают… Жалковато, конечно, — погрустил Семен об этом болоте.

На этот раз Николай Сергеевич ушел от Семена с другим настроением, без отчаяния и тоски.

2

В тупичке протрещал мотоцикл. Николай Сергеевич догадался, что это Осипов приехал. Семен послал, чтобы съездить вместе на осушаемое знаменитое их Малое Клюквенное болото.

В дом Осипов заходить не стал, подождал на скамейке под дубом, пока Николай Сергеевич собирался.

Поехали по новой дороге. Свежий гравий и песок, укатанный, но еще не побывавший под дождем, летел из-под колес мотоцикла.

Осипов, забыв, видимо, что Николай Сергеевич с детства знает все свои лесные и болотные места, как переулочки в селе, говорил, что тут была раньше за дорога… Пеший не везде мог пройти.

— А теперь вот… Мчимся, едем!

Минут через двадцать очутились на огромном, сплошь изрытом участке. Словно готовилась тут большая индустриальная стройка. Ничего похожего на то Малое болото не было.

— Вот, — возликовал Осипов. — Будущее наше.

Не сказал, что это будущее поле. А сказал — «будущее наше».

В разных концах болота работали трактора с бульдозерами и корчевателями. Трактора то выныривали, то скрывались в яминах. Гул, как что-то видимое, стоял над коричневым, изуродованным массивом земли.

Они, оба удивленные, оглядели весь этот массив, не сходя с мотоцикла. Осипов показал на дальний конец будущего поля. Туда и пошли напрямик, обходя коряги и ямины. Осипов был в кирзовых сапогах, а Николай Сергеевич — в простых полуботинках. Черпал ими торфяную пересохшую землю.

— Забыл предупредить, — сказал Осипов. — Сапоги надо бы надеть.

Подошел к траншеекопателю и укладчику дрен. Осипов назвал его дренажным комбайном. (Они оба с Семеном любили слово «комбайн».) Дрены укладывались глубоко, в песчаном грунте. Сверху был метровый слой торфа.

Увидели Мишу.

Траншеекопатель остановился. Устроили перекур. Миша, чумазый, как углекоп, подошел к отцу. Заулыбался неловко, смущенный появлением отца.

— Ну как? — неопределенно спросил Николай Сергеевич.

— Вот поле какое будет! — сказал Миша, как и Осипов, восторгаясь.

Осипов подхватил разговор.

Восхищение будущим полем передалось и Николаю Сергеевичу. И он представил его зеленым массивом хлебов.

Присели на вывороченную корягу, обтесанную, выделанную и приспособленную под кресло чьими-то неугомонными мастеровыми руками.

Припомнилось какой-то уже светлой памятью свое Малое Клюквенное. С россыпями ягод по белому мху. Клюквой, брусникой, гонобобелем, морошкой… За ягодами приезжали сюда ленинградцы, москвичи, из других городов. Брали сами. Озерковцы не больно любили собирать ягоды на продажу. Только коли как гостинцы родным.

Мальчишки ходили на Малое Клюквенное как к себе в огород. За ним, километрах в восьми, было еще Дальнее болото. Так его в разговоре называли за отдаленность и за его огромность. Но было у этого Дальнего болота и другое название. Когда надо повоспоминать и удивиться, называли то болото Сокольим. Или просто Сокольей. Молодежь всегда уходила на Соколью. Ягод там — «подставляй корзину — и нагребай». Ходили на Соколью с ночевкой. Это уж непременно.

Ни на Малое, ни на Соколье болото дороги не было. Вели тропы. Добираться туда трудно. Особенно в дождливые осени. Не пускали непролазные топи. Сначала ягодники плыли на лодках до валунного берега. Потом, удаляясь от озера, шли до Малого болота. Все — и старухи, и старики, и ребятишки. От Малого расходились кто куда. За клюквой, за морошкой, за черникой, брусникой. За большой ягодой шли на Соколью.

Николая Сергеевича охватила тоскливая жалость к своему болоту. Теперь уже, как он убедился, совершенно загубленному. Он так и сказал себе — «погубленное болото».

Оно жило в его памяти как свое детство. Постоянно хотелось побывать там, когда думалось о селе и детстве. Теперь побывка на нем — уже совсем несбыточная мечта, как несбыточна и побывка в детстве.

Когда ехали с Осиповым, Николай Сергеевич все еще не верил, что едут на их Малое Клюквенное болото. Что так вот легко до него можно добраться. И Семену, наверное, не думалось, что погублено именно то их болото. Он тоже с детства его знал и давно не видел. Так оно и будет неувиденным жить в них обоих.

Николай Сергеевич понимал, хотя и не верил в то, что болота его больше нет и не будет. Будет поле. Такое поле, каких много. А болото было особым. Другого такого не сыщешь. Но вот пропало и оно. Единственное, может, даже на всей земле. Исчезло навек. А с ним исчезли мечта и сказка.

Осипову было не жаль этого болота. Он его не знал и не знает. Никогда не бывал на нем. И Мише не жаль. Он этого болота совсем не видел. Пришел сюда на разрытое место. Но Василий-то не мог не бывать на своем болоте. Как же он с такой легкостью ради обычного поля погубил необыкновенное болото?

3

Подошел Василий. Поздоровался с Николаем Сергеевичем и Осиповым. Не похоже было, чтобы в чем-то сомневался. Скорее наоборот. Сиял. Радовался.

Может, изменилось уже все у них в Озерковке? Другими интересами живут люди. Другой стала и озерковская молодежь. И не нужно ей какое-то там болото. И ягод не надо. Яблоки, апельсины, лимоны в магазин из теплых краев привозят. А тут какая-то болотная клюква да морошка. И сказки ихней, озерковской, «болотной», им не надо. А может, и само болото стало другим, не таким заманчивым? Не вызывало уже оно ни у кого из озерковцев мечту? Отошли уже песни «о ягоде морошке». Оттого и не жаль этого болота никому.

И Осипов, и Василий, и даже вот Миша, и мелиораторы говорили о поле, каким оно будет тут. Николай Сергеевич, растерянный, соглашался с ними молчаливо. Нелепо было утверждать, что болото — необходимее поля. И что зря они всю эту кашу с полем на этом болоте заварили. Но в душе нарастал протест. И хотелось его высказать. Или хотя бы навести кого-то на сомнение. Заставить и о другом подумать создателей этого поля и разрушителей болота. Дать им понять, сказать, что они не только создали, но и разрушили.

— А вы знаете, какая здесь клюква была? — преодолев в себе чувство огорчения, спокойно спросил он. — И не только клюква, а много и другой ягоды. Редкой теперь. Нигде ее, пожалуй, уже и не найдешь. — Хотелось смутить Василия и Мишу. Больше, пожалуй, Мишу. Да и Осипова урезонить. — А песен тут сколько напето девками! Выход на болото «за ягодой» был любимым праздником всего села.

«Больно уж много у них у всех благодушия», — подумал Николай Сергеевич об Осипове, Василии и мелиораторах, совсем еще молодых парнях. «А с землей, когда на ней работаешь, ею живешь, надо быть на равных. Чтобы и тебе, и ей было хорошо», — опять подступила строгая болезненная мысль. И он сказал примолкшим в какой-то вроде бы неловкости мелиораторам:

— Озерковка наша тем и отличается, что вокруг нее богатые болота. Уничтожить их — все равно что редкое растение с земли сжить. Или живность, тоже единственную в мире, извести. Скажем, жирафа, — не щадил уже он ни мелиораторов, ни Василия, ни Осипова. И Миша пусть слышит. — Тут у нас, с этого болота, осенью в небо журавли поднимались. Выстраивались над селом в прощальный клин и улетали до весны. Вот как было. А теперь что? Ну будет поле. А журавлей не будет!.. И чуда не будет. Вот ведь какое дело-то, ребята.

Но разговорами этими он больше растревожил себя. Высказал, что осело на душе. А там, в душе, стало еще тоскливее. Вот на глазах, здесь, на его земле, не стало того, чего уже никогда не создать. И не враги какие-то виноваты, а сами. Уничтожено дорогое сердцу. Понимал, что обижает и Осипова, и Василия, и всех других мелиораторов. И Мише наносит рану, его мечте об особом поле… Но сдержаться не мог. Высказал все им.

Они молчали, озадаченные.

Потом один парень, посмелей и поговорливей, незнакомый Николаю Сергеевичу, сказал:

— Для ягод и других болот у нас вдоволь. Соколье болото теперь рядом стало. Рукой подать от этой дороги. На нем и ягода покрупнее. Его-то уж не распашешь. Там и сейчас трясины нехоженые. А здесь что? Высохло все. А журавлей давно уже не слышно. Наверное, до нас еще перевелись.

Парень говорил без сожаления о том, чего нет. Просто все у него как-то происходило.

Осипов остался задумчивым. И, похоже, жалел, что в неожиданную сторону повернулся разговор. Он понимал Николая Сергеевича. А вот понимал ли парень? И поймет ли скоро? А надо, чтобы сейчас понимал.

— К природе следует относиться как к живому существу. Она часть тебя, — сказал Николай Сергеевич скорее опять же не парню, а себе. Потому что он это тоже со всей серьезностью начал понимать только вот сейчас. Потому и повел весь этот разговор так вот обидно, наверное, для этого парня.

Видя, что вопреки своему желанию, досадил людям, увлеченным работой, и больше всего, пожалуй, озадачил Мишу, он спросил Василия, чтобы сгладить неловкость:

— А не помнишь, Василий, не возле этой сосны отходила тропинка к тому Соколью болоту? — прихлопнул ладонью по коряге, на которой сидел.

— Где-то вроде бы тут, — ответил Василий.

И Николай Сергеевич обрадовался встрече со старой сосной, пусть уже и превращенной в корягу. Может, и не с той самой, которую он помнил, но все же…

— Когда прилетали и садились на это болото журавли, мужики запрещали нам, ребятишкам, бегать сюда, — сказал он, просто уже вспоминая. — За честь считали, что они тут у нас место себе облюбовали. Переживали, когда журавли пролетали мимо. Видели в этом дурную примету. Искали виновника, кто помешал. Колдунью Аниску винили было.

Василий тоже размечтался, задело и его.

— Болото хорошее было, — вымолвил он. — Верно, что домашнее. Мы пацанами тоже бегали. А потом как-то некогда было. Сейчас на Соколье все ходят. А это высыхать стало, как канавы прорыли вокруг. Полей настоящих нет у нас. А тут будет настоящее, на высыхающем болоте. — Василий и утверждал что-то, и в чем-то уже сомневался.

4

И все же Василию, как и Николаю Сергеевичу, жаль было своего болота. Не теперешнего, а того, которое было до прорытия пагубных канав. Его тоже пугала сила человека. Было одно, а стало другое. Но это другое — искусственное, не природой данное.

Значит, силой человека надо не только гордиться, но и бояться ее. Вдруг как-то наизворот подошли назойливые мысли к Николаю Сергеевичу.

«Нужно ли было превращать это болото в поле? — спросил он себя уже более тревожно. — А если тут что-то недопонято еще Василием? Да и не только Василием. Пройдет время, и это, недопонятое сейчас, будет понято кем-то позже. И люди придут к мысли, что болото человеку не менее нужно, чем поле. Но поле не превратишь в болото. И не потому, что жаль будет из поля делать болото. А просто это не под силу человеку. Это может сделать только сама природа. А ей для этого надо века. Мужики об этом знают, говорят, ропщут. А вот Василий пришел со своими машинами и за какие-то дни уничтожил вековое. И журавлей нет…»

Он, слушая Василия, молчал. Глядел с тоской на поверженную землю. Знал, что пройдет неделя, другая — и все тут преобразуется. А потом наступит весна. И он сам будет в изумлении от поля на этом болоте. И все, кто не знал этого болота, будут хвалить мелиораторов и Василия за это поле.

Чтобы примириться с мыслью о пропавшем Малом Клюквенном болоте, Николай Сергеевич рассказал мелиораторам слышанное от стариков о Соколье, болоте, которое остается.

Соколья уходила в соседнюю область и тянулась километров на триста. Будто бы к тому болоту подходили татарские орды. И оно остановило их. Потому Соколья считается священной. В далекой древности на месте того болота было озеро. Где-то посреди Сокольи виднелись и сейчас мачты кораблей, заросших мхом. До них можно было добраться только зимой. Николай Сергеевич помнил, кто-то из стариков рассказывал и о мачтах, что будто ходил туда из любопытства и доходил до мачт, трогал их руками…

— Соколью, это верно, уж никто не распашет, — сказал он, восхищаясь мощью Сокольи и веря во все, что говорили о нем. — Вот сказы о нем навеки и останутся.

Может, впервые не только Миша, но вот и мелиораторы, и Василий, и Осипов услышали необычное о своих болотах. И тоже кому-то расскажут…

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

Свадьба Володи намечалась на середину сентября. Костромичевы получили приглашение от жениха и невесты. Было отдельное письмо от Володи. Он особо просил и отца, и тетю Олю, и Нину с Мишей приехать на их свадьбу с Галей. Вроде бы как сомневался в чем-то. Николай Сергеевич почувствовал скрытую тревогу Володи. Тут же ответил ему, заверил, что все они обязательно будут.

Ольга высказала было опасение, что Нине и Мише придется пропустить неделю занятий.

— Дай мне тоже надо ли ехать? — усомнилась она. — Как к этому отнесется Нина Степановна?.. Володя рад будет, а вот как мать и бабушка? Тебе-то, конечно, надо ехать.

— Володю обидим, — ответил Николай Сергеевич.

Представил себе зримо за свадебным столом незанятое место отца жениха… Володя ждал бы его до последней минуты. И место пустовало бы всю свадьбу.

— Нельзя, Оля, нам не ехать. Тут дело не в матери Володи. Иначе у Володи на всю жизнь горечь неуверенности осядет. Володе особенно приятно будет, если мы с тобой будем. У меня такое чувство, будто я приглашен на свадьбу кем-то из сыновей погибшего в войну товарища… посаженым отцом. Так раньше на свадьбах было, если жених сирота. И чувство у меня к Володе с горькой жалостью к тем парням связано, к сиротам.

Ольга ответила взглядом. Помедлив, сказала свое обычное:

— Я понимаю, Коля!

Миша, как и предполагал Николай Сергеевич, ехать отказался. На все уговоры отвечал:

— Чего я там не видел, на этих свадьбах? Как пьяные «горько!» кричат?

В нем как зародилось, так и оставалось чувство настороженности к Володе. Николая Сергеевича это беспокоило не меньше, чем возникавшие было конфликты между Ниной и Витей. В Мише жило внутреннее противление Володе. И тут уже ничего нельзя было добиться объяснениями.

Лидия Александровна дважды звонила Николаю Сергеевичу. Зная отношения Лидии Александровны со своей дочерью, Николай Сергеевич догадывался, что звонила она не без ведома Нины Степановны. Нетрудно было понять гнетущую тоску, душевные страдания матери за своих сыновей, не знавших отца. Теперь это ей предстояло пережить на людях, на свадьбе старшего сына.

2

Они выехали за два дня до свадьбы. Накануне свадьбы утром прибыли в городок.

Намеревались было отправиться в гостиницу, но в конце перрона их встретил Иван Евгеньевич.

— Наконец-то, — развел руки. — Второй день встречаем… Здравствуйте. — Поцеловал руку Ольге Владимировне, приветил Нину, обнял Николая Сергеевича. — А Володя вдоль вагонов побежал… Лидия Александровна непременно сегодня вас ждала, как угадала. — Узнав, что Николай Сергеевич заказал номер в гостинице, запротестовал: — К нам, к нам, места хватит. Мы к соседям перебрались. А то сразу и в гостиницу, — упрекнул он шутя. Все же уступил просьбе Николая Сергеевича: — Ну, не буду настаивать…

Подбежал Володя. Обеспокоенное выражение лица сменилось радостью.

— Папа! — воскликнул он. — Здравствуйте! Тетя Оля, Нина… А Миша? Что же он?

— Миша еще не дорос до свадьбы, — шутливо отозвалась Ольга Владимировна. — Дома остался. Вам с Галей поздравление прислал.

Проводив гостей на своей машине в гостиницу и удостоверившись, что им оставлен трехместный номер, Иван Евгеньевич настоял, что непременно заедет.

— Зоя Петровна заждалась. Достанется мне, что в гостиницу вас отправил… Но к обеду прошу. Володе, по русским обычаям, не полагается накануне свадьбы с невестой видеться. Так что он прощается. Да и хлопот у него много. А вас милости просим отобедать…

Ровно через два часа Иван Евгеньевич постучал в их номер.

Провез по главным улицам и выехал на набережную к своему дому. С набережной виднелись мачты кораблей. За портом — красивое серое здание Морского училища. На набережной в старых домах жило большинство моряков пароходства. По пологой широкой лесенке одного из таких домов поднялись на третий этаж.

Их встретили Зоя Петровна и Галя. Потом как-то робко появилась Лидия Александровна…

Николай Сергеевич ожидал, что из той же комнаты выйдет и Нина Степановна. Сухо поздоровается и будет молчать, словно в чем-то виноватая. И в то же время ни от кого не зависимая. И уже начинало раздражать предубеждение, что она все еще подчеркнуто опасается быть навязчивой. И заискивание, почти что угождение Лидии Александровны тоже стесняло. Он поморщился, когда она заговорила:

— Уж Володя так рад, что вы приехали, звонил.

По этим словам он понял, что Нины Степановны дома нет.

Галя в чем-то неуловимом напоминала Николаю Сергеевичу Нину Степановну в молодости. Ту Нину, которая все еще помнилась, вернее — вспомнилась. Тут была скорее похожесть молодости. Он подумал об этом и удивился, спросив себя: почему Нину? Потом понял: просто ему не с кем было сравнить невесту!.. С Ниной мог сравнивать, а с Ольгой не шло сравнение. С Ольгой все было по-другому. Ольга пришла к нему не невестой, а чем-то высшим, святостью… И эта святость ее все только еще открывалась ему. Он Ольгу не мог представить, как сейчас Галю, невестой. А вот Нину Степановну мог. Ольгу он тоже порой сравнивал с Ниной Степановной, вернее — с Ниной. Сравнение шло невольно, необидное для Ольги. Только потому, что Нина была раньше.

Галя вдруг перенесла его в прошлое, через войну.

Зоя Петровна с Лидией Александровной суетились на кухне, а Галя накрывала на стол. Иван Евгеньевич рассказывал, Ольга и Нина слушали и поддерживали разговор. Когда Галя выходила из комнаты, Николай Сергеевич произносил два-три слова. Он невольно наблюдал за Галей. Ей было, наверное, лет девятнадцать. Года на три моложе Володи…

Так же было и у него тогда. Приезжала тетя Даша, ее угощали родители невесты. И он сделал для себя неожиданное открытие: тетю Дашу угощала Лидия Александровна!.. И Юлию она помнит. С ней можно будет поговорить о тех часах, когда были у них тетя Даша и Юлия.

Невеста его Нина, а вернее уже жена, немного краснела, чувствуя на себе простодушные взгляды деревенской женщины и девочки Юлии. А он радовался приезду тети Даши. Но больше, пожалуй, появлению Юльки, И ему нравилось, что Нина смущалась. А к Юльке, восторженной, радостной Юльке, чуточку его ревновала. «Ведь не родной же ты ей…» — говорила.

А вот дяди Степана на свадьбе не было. И он, Николка, чувствовал себя обделенным.

Мысли о себе, о своей свадьбе заставили Николая Сергеевича на все предстоящее взглянуть по-иному.

«Что же я должен буду сказать Володе на его свадьбе? — спросил он себя. — Дядя Степан на моей свадьбе стал бы говорить об отце, что завещал он своему сыну. А мне нельзя о его отце. Я — отец».

Иван Евгеньевич рассказывал о своей родне, с которой они завтра увидятся. А Николай Сергеевич старался нарисовать мысленный портрет невесты Володи, Гали. Среднего роста, русые волосы, уложенные в пучок на затылке. Глаза светлые, с синевой. Прямой нос. Лицо не выделялось какой-то броской приметой. Руки с упругими пальцами, не натруженные еще работой, но и не холеные. Все в Гале было скромно.

«Но это все только внешнее. А душа, душа какая?» — спрашивал он себя. И отвечал, уверяясь по этим признакам, что и душа добрая: «Галя кроткая и, должно быть, отзывчивая на добро!»

Был рад за Володю. «Он тоже добрый парень».

Потом почему-то вспомнил, как он уезжал в сорок первом, сразу после своей свадьбы.

3

Когда они возвращались в гостиницу, Николай Сергеевич высказал свои мысли жене и дочери о Володе и Гале.

— Я рад за Володю, — начал он разговор, как только они вышли на набережную и простились с Иваном Евгеньевичем. — Галя умная девочка и добрая. Как ты думаешь, дочка?

Нина пожала плечами, вроде бы соглашаясь. Но не ответила.

— Она мне тоже понравилась, — сказала мать. — Она отзывчивая, это верно. Володя — моряк. И надо, чтобы жена у него была добрая и терпеливая.

— Она, наверное, как ты, мамочка, чем-то тебя напоминает, — сказала Нина, прильнув ласково к плечу матери. Но Николай Сергеевич в тоне слов дочери уловил оттенок не совсем одобрительного отношения к характеру матери. И вроде бы какого-то уже своего понимания брака, женитьбы и замужества.

— Ты, дочь, угадала мои мысли, — ответил он ей, стараясь не выдать себя. — Это верно. Нам с тобой крупно повезло, что у нас такая мать.

Нина опять прижалась к плечу матери, слегка смутилась. А мать ответила ей тоже как бы шутя:

— Вот, дочка, знай…

— А может, и не надо мамочке быть такой терпеливей? — то ли отцу, то ли матери сказала дочь.

— Терпимой ты хотела сказать, дочка! — поправил отец. — Это другое. Это мы с тобой к такой терпимости, а подчас и прямому испытанию вынуждаем мать. У тебя в характере больше моего. Хотя такое и льстит мне, но… В природе гармония господствует: мы с тобой за счет матери добрее, человечнее становимся… — Про себя подумал: «Да, у дочери уже выявляется характер. И характер не простой».

Ольга рассмеялась:

— Я вам все прощаю и дарю частицу своей доброты, как дочь считает, отпущенной мне чересчур. Вам ее и вправду обоим иногда не хватает. А терпимости — ее не хватает всем, и мне иногда.

— Ну уж тебе-то, мамка… — начала было Нина.

— Да хватит вам об этом, — остановила мать. — А за Володю я счастлива, пусть у них все ладно будет.

В номере Николай Сергеевич поделился своим беспокойством с Ольгой, что ему сказать и как себя вести на свадьбе?

— А если настоящий отец Володи погиб? Тогда какое у меня право называть его своим сыном?

— А если нет? — спросила Ольга. И ответила: — Не в этом сейчас дело. Он называет тебя отцом, видит в твоих отношениях к нему отцовское чувство. Раз оно у тебя есть, так в чем же тебе сомневаться?

Эти слова Ольги внесли окончательную ясность в его мысли.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1

Они вышли в город. Узкой улочкой от гостиницы поднялись на холм к старинной крепости и храму с высокой колокольней. С холма был виден порт и весь город с парком внизу. Обошли крепость, осмотрели храм и спустились в парк. Сели на скамейку. Николай Сергеевич подложил под ногу свою палку, отдыхая от ходьбы. Глядел на мачты кораблей в порту. Мачты издали напоминали деревья с обрубленными сучками. Такие деревья видел он в старом сосновом бору в Белоруссии. Они шли тогда маршем по этому бору. Впереди был подлесок, а за ним оголенный бор, где долго стояла оборона. Накануне тут прошел бой… Те сосны напомнили ему тогда мачты. Это и другие заметили и сказали о кораблях и мачтах. А теперь корабли напомнили о боре. Об этой памяти он умолчал. Назойливыми и пародийными могли показаться сравнения. Говорить он не стал, но сравнение пришло, и он не мог от него отстраниться.

Не заметил сразу остановившегося чуть поодаль от скамейки немолодого уже моряка торгового флота. Моряк прошел было, подумал, постоял и опять вернулся. Ольга сказала, когда моряк сел на свободную скамейку наискосок от них:

— Никак признал тебя, отец?

Взгляды моряка и Николая Сергеевича встретились. Моряк встал, подошел и спросил:

— Это вы, майор?.. — замялся, вспоминая фамилию, но вспомнить не мог.

— Я, — ответил не сразу Николай Сергеевич, и веря и не веря в догадку. Хотел было привстать, высвободил трость из-под ноги, но не встал.

Встреча произошла с человеком, с которым не будет взаимных добрых и приятных воспоминаний. Об этом сразу и подумалось. Но встреча эта может что-то изменить и в судьбе Николая Сергеевича, и в судьбе Володи. Но изменить вряд ли в лучшую сторону. А может — и в лучшую, в добрую.

Вот и станет сейчас ясно многое, очень многое.

Моряк подошел ближе, снял форменную фуражку и вытер лысую голову платком, уже не скрывая своего состояния.

«Так вот я от кого слышал фамилию Шадрова… Уходя из комнаты, он бросил тому, второму: «Шадров просил зайти!» Как все обернулось. И Володю он знает. Но знает ли, кто Володя? А может, и это знает. Вот как все… Завтра на свадьбе Володи будет у этого человека встреча с Ниной Степановной и с Лидией Александровной. А может, и была уже? Сейчас все и выяснится».

2

Николай Сергеевич встал. Сделал он это неторопливо, как бы напоминая о прежних отношениях, что радоваться и теперешней встрече у него нет оснований. Но теперь-то они знают, чего им ждать друг от друга.

— Здравствуйте, — сказал он моряку.

— Здравствуйте… — ответил моряк. — Я рад, что вас увидел… — Скосил взгляд на палку Николая Сергеевича, на левую руку. Но ничего не сказал. Запоздало поздоровался с Ольгой Владимировной и Ниной, поклонился им.

— Моя жена и дочь, — в ответ на его поклон, чтобы уже все было ясно, сказал Николай Сергеевич.

Моряк снова поклонился, назвал себя:

— Кусанов Константин Васильевич.

Ольга Владимировна молча кивнула. Она выжидала, догадываясь, кто этот Кусанов. Нина промолчала.

Николай Сергеевич показал на край скамейки, сказал моряку:

— Присаживайтесь, пожалуйста. — Имя и отчество его не назвал. И сам тоже не отрекомендовался. Остался для Кусанова майором.

Сидели какое-то время молча, каждый подыскивал слова, с которых надо начать разговор. Николай Сергеевич медленно, нехотя повернул голову в сторону моряка. Ему и надо было начать разговор, раз он не принял сразу, отверг проявленное было Кусановым дружелюбие.

— Мне вас надо об одном очень важном для меня обстоятельстве, Константин Васильевич, спросить. — Посмотрел перед собой, глянул на жену, на дочь, как бы раздумывая, удобно ли будет продолжать разговор при них.

— Я к вашим услугам, — выждав, сказал моряк, принимая жесткий, но корректный тон разговора. — И буду искренен с вами, — добавил он, опять не сразу, а как бы что-то еще обдумывая.

Николай Сергеевич все еще медлил. Похоже, не решался заговорить при дочери. Ольга Владимировна, видя его замешательство, сказала, что они пойдут погуляют.

— Да нет… останьтесь, — решился он и остановил жену и дочь. И тут же обратился к Кусанову с прямым вопросом: — Ваш сослуживец жив, известно вам что-нибудь о нем?

— Орест? — переспросил Кусанов и ответил сразу: — Жив! Служит в нашем пароходстве.

— Ну вот, мне и надо было это узнать, — проговорил Николай Сергеевич. — Спасибо вам за это известие… — Ему действительно в этот момент ничего больше не хотелось знать об Оресте. Но он не ожидал, что известие о том, что он жив и здоров и работает в этом городе, его так встревожит. Чувствовал, что эту тревогу выдал в себе. — Я рад, что мы встретились с вами именно сегодня, Константин Васильевич, — сказал он, стараясь быть дружелюбным.

— Не до конца, конечно, все понимаю, но в общем-то ясно… Не та у нас встреча была, чтобы предаваться воспоминаниям.

Кусанов не встал и уходить не собирался, как, возможно, сделал бы на его месте другой. Сидел, опустив голову.

Но если бы он встал сейчас и пошел, Николай Сергеевич не остановил бы его. И Кусанов это понимал. Потому и сидел, ожидая, когда ему можно будет сказать то, что обязан сказать и хочет сказать.

3

Они так и сидели, уйдя в себя. Каждый видел ту их встречу в старом ленинградском доме, когда еще была в разгаре война.

Ольга посмотрела на Николая Сергеевича, коснулась слегка пальцев его руки, обхвативших край скамейки: «Понимаю, Коля!» Нина выжидала с любопытством. Моряк не вызывал у нее неприятного чувства.

— Я сюда с семьей на свадьбу старшего сына приехал. Моего сына и Нины Степановны, — сказал Николай Сергеевич Кусанову.

Кусанов долгим взглядом посмотрел в глаза Николаю Сергеевичу. Хотел спросить, но не спрашивал. Должен был отозваться на такое признание. Но признание было таким неожиданным, что он не решился высказать первые свои мысли.

— Я заходил было к ним, — сказал наконец Кусанов. — Последний раз лет семь-восемь назад. Был в Ленинграде и зашел. Нина Степановна открыла дверь. Но опять разговаривать не стала. Попросила, чтобы больше не беспокоился. — Кусанов, похоже, рассуждал сам с собой. — Ну, вы понимаете… — закончил он невнятно, обращаясь уже прямо к Николаю Сергеевичу.

«Ты-то мог зайти. Из любопытства. Я даже был уверен, что ты попытаешься зайти после войны, коли будешь жив. А тот заходил? Тому незачем было заходить, раз он еще в войну скрылся. Может, и заходил. Зайти мог в двух случаях: или совести нет, или уж совесть покою не давала… Поди узнай, что его побудило, если и заходил…»

— Мальчик умер у нее, как я мог понять, — не то спросил, не то сообщил эту новость Кусанов.

«И я так было думал. Но я — другое. Я мог слову ее поверить. И ты тоже мог. А он-то как мог?.. Ведь она прямо и ему не сказала, что сын умер. И тебе не сказала. И мне. Не могла сказать о живом, что умер. Сказала ему, как и мне. Сказала: «Нет сына…» Я-то почти и не поверил, что умер…»

— Она Оресту сказала, что не его сын… — Кусанов глядел на свои руки, опущенные на колени.

«Она женщина. Она так сказала, гордая. А он что?.. Рад был таким ее словам. Сделал вид, что поверил». И он тут же ответил Кусанову:

— Это мой сын, Константин Васильевич. Володя, Владимир Николаевич Костромичев… Мой! — Выждал минуту, спросил: — Возможно, вы тоже приглашены на свадьбу к дочери Ивана Евгеньевича Шадрова, Гале?

Кусанов молчал, не сводя глаз с Николая Сергеевича.

— Приглашен, — ответил не сразу, нерешительно.

— Галя выходит замуж за моего сына Володю. Вы тогда называли фамилию Шадрова. Я и подумал, что и вы будете на свадьбе. Может, и он приглашен? — Со скрытым беспокойством ждал ответа.

— Он сейчас в рейсе, — сказал Кусанов. — Он всю войну был в Ленинграде и в Кронштадте. Вскоре жена с сыном к нему приехали.

4

Николай Сергеевич встал. Встал и Кусанов. Стоял и выжидал, будто раздумывая, так ли надо им расставаться? Стояли друг перед другом, оба правые.

Нина с детской открытостью смотрела на них. Ей был непонятен их разговор. Но все же она догадалась, что Орест — отец Володи… Он Володю бросил. Потому мать Володи и не признает его. Это уже было совсем странно. Живут в одном городе и не знают, что отец и сын… Володя будет прав, если не признает его отцом. Она бы тоже не признала.

Кусанов поднял взгляд, сказал:

— Я, наверное, не должен идти завтра на свадьбу? — произнес это без особой уверенности. Подождал и повторил: — Не должен, конечно! Я хотел бы узнать ваше имя и отчество. Вы благородный человек. Я и тогда о вас так подумал. Но тогда все понятия были смещены.

— Николай Сергеевич Костромичев… Ольга Владимировна, моя жена. Дочь Нина.

— А я — Константин Васильевич Кусанов, — повторил он. — Инженер, работаю в порту.

— Насчет свадьбы сами решайте, Константин Васильевич. Тут мне советовать вам нельзя. Я бы вас, сами понимаете, приглашать не стал. А с родителями невесты у вас другие отношения. К вам, как к гостю невесты моего сына, я с уважением отнесусь.

Константин Васильевич поклоном выразил свою благодарность и за такое к нему почтение. Но еще ждал, медлил.

— Я могу вас спросить? — начал было он осторожно, не решаясь высказать свою мысль до конца.

— О сыне? — понял его Николай Сергеевич.

— Да, — ответил Кусанов с каким-то даже облегчением, что ничего дальше объяснять не надо. — Орест пытался узнать. Но она сказала, что нет сына. А теперь?..

— У него действительно нет сына, Константин Васильевич. Володя — мой сын.

— Я не о нем беспокоюсь, Николай Сергеевич, не о Кадове. Я хорошо знаю Володю, Кадов тоже Володю знает. Но не это… Кадов — человек сложный, далеко не простой. Сейчас-то все виднее в нем, чем тогда, в войну. Вот я только это и хотел вам сказать. Он может и непорядочно поступить.

5

Кусанов ушел по аллее, по которой он всегда ходил в порт на работу и из порта. Шел уверенно. Так и тогда уходил, походкой если и не правого, то и не повинного ни в чем человека. Сейчас все были правы. Неправых не было. И на этот раз Николаю Сергеевичу осталось разрубать или распутывать сложный, туго затянувшийся узел.

— Ну вот, вы и видели и слышали, — вымолвил Николай Сергеевич. — И ты, дочка, все знаешь. Сейчас и ты должна понять, а не только мне поверить. Ты взрослая. Стала взрослее.

— Папа, ты люби Володю, и мы будем его любить, — сказала Нина. — Тот человек нехороший.

— Спасибо, дочка, — ответил Николай Сергеевич. — Но главное в том, чтобы Володя нас полюбил. Тут без взаимного ничего не может быть.

В эту минуту он решил, что на свадьбе назовет Володю родным сыном. Так и скажет: родной мой сын. И матери его, Нине Степановне, скажет, чтобы ни в чем не сомневалась. Верила, как он сам верит, что Володя его сын.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

1

Свадьба устраивалась в небольшом ресторанчике на Морской набережной, неподалеку от дома, где жили Шадровы. Среди гостей было много моряков торгового флота — и молодых, и с семьями. Были и военные. Это со стороны невесты, старые друзья Ивана Евгеньевича.

Николай Сергеевич старался понять, угадать, как только увидел Лидию Александровну и Нину Степановну, знают ли они, что могут встретиться со своими блокадными знакомыми?.. Похоже, что не знают, подумал он, глядя на уверенно хозяйничавшую вокруг стола Лидию Александровну. Нина Степановна разговаривала с гостями. С ней была и Галя.

Заметив Николая Сергеевича, Нина Степановна подала знак Гале. Володя с Галей поспешили к ним, а сама она куда-то скрылась.

Володя с искренним радушием отнесся к Ольге Владимировне. Нину отрекомендовал двум своим товарищам сестренкой…

— Это мои товарищи, отец, вместе учились, — представил он этих же парней.

Ольга Владимировна попросила Володю познакомить с матерью. Но Лидия Александровна успела что-то сказать дочери, и они вместе направились в их сторону. Володя взял мать под руку:

— Тетя Оля, а вот и моя мама… А это сестренка. Ну, а с бабушкой знакомы.

С Николаем Сергеевичем Нина Степановна поздоровалась сдержанно, выражая в жесте, в голосе благодарность, что он приехал. Сдержанность была от какой-то еще внутренней скованности, неловкости.

— Володя у вас, Нина Степановна, хороший сын, — заметив ее несвободу, заговорила с ней Ольга Владимировна. — И я от всей души желаю им с Галей счастья. И Витя отзывчивый, добрый. С детьми вас искренне можно поздравить. Большое это счастье, когда хорошие дети.

— Спасибо вам, Ольга Владимировна, за вашу доброту и к Володе, и к Вите, — ответила Нина Степановна. Разволновалась, извинилась и отошла в сторону.

2

За свадебным столом Николаю Сергеевичу было определено место напротив родителей невесты. И, по обычаю, ему первому полагалось сказать слово о женихе.

Он встал, не зная еще точно, какие слова скажет. Глянул на Володю и Галю.

Между Николаем Сергеевичем и Ниной Степановной сидела Лидия Александровна. Они обе глядели на него. Глядели, не видя его, а только ожидая. Боялись видеть…

— Володя — мой родной сын, — сказал Николай Сергеевич подчеркнуто. Помедлил. Увидел Нину Степановну. Сам собою обратился в ее сторону взгляд. Бледность с ее лица сошла. Она вся будто оживала, засветилась. Унимая волнение, она стала переставлять и передвигать возле себя тарелку, нож, вилку.

Лидия Александровна поднесла руку к лицу, как бы стирая выражение напряженного ожидания.

Мать и дочь больше всего и ждали такого его признания. И боялись, так ли он все скажет. Он и сам боялся. Боялся, чтобы не было неискренности. Боялся матери и бабушки Володи, самого Володи. Боялся жены и дочери, как поймут они его слова? Но вот сказал и почувствовал во всем правду этих слов.

Он переждал секунду или даже долю секунды… Переждал и заговорил уже с полной свободой:

— И конечно, я могу сказать о сыне своем только хорошее. Главное, он добрый, искренний и честный. Пусть это Галя запомнит. Знаю, уверен, что она потом сама подтвердит, а сейчас мне должна поверить. Хотя, думаю, она и сама кое-что уже знает о его характере. Не очень у него все складно в детстве сложилось. В войну он родился. Но теперь все прошлое. Сейчас Володя вступает в моряцкую, нелегкую, но интересную жизнь. Жизнь трудовую. Роднится с семьей моряков Шадровых и будет держаться моряцких традиций. Самокритично признаюсь, что всем хорошим Володя обязан не мне, а своей матери, Нине Степановне, и бабушке, Лидии Александровне. Им от меня большой поклон за сына. Хорошего будущего семьянина и хорошего мужа. Володе и Гале я желаю настоящего, огромного человеческого счастья…

Николай Сергеевич подошел к жениху и невесте. Поздравил. Володя прильнул губами к его щеке:

— Спасибо, отец, — сказал он растроганно.

— Счастья тебе, сын, большого счастья с Галей. И тебе, дочка, большого счастья с Володей.

Он сел. Было шумно от возникших разом разговоров, звяканья бокалов, веселых выкриков. И сквозь эту занятость гостей собой, как тайну, он услышал из-за спины Лидии Александровны:

— Нет, и ваша, Николай Сергеевич, и ваша заслуга. Ваша больше, чем моя. Много больше, — страдая и прерывая голос, криком души высказала Нина Степановна. Высказала для него одного.

Тут же повернулась в другую сторону. Ее что-то удержало от рыданий. Наверное, одно только — стыд унижения перед Ольгой Владимировной.

Потом встал Иван Евгеньевич. За столом стихли. Гости выслушали и его, что он говорил о невесте.

А дальше уже пошло все так, как и бывает на свадьбах.

Товарищи Володи и подруги Гали, родня кричали «горько!». Пили за жениха и невесту.

3

Двое моряков, пожилых уже, как можно было понять — ветераны войны, уединились в сторонке и вели между собой беседу, оба увлеченные разговором. Говорили не о войне, а о молодежи, глядя на ее веселье. Вот уже они, молодые, родившиеся после войны, выросли. Совсем стали взрослыми. И женятся, и замуж выходят. Войны не знают, которую они перенесли. Но все равно — это военное поколение. Изживают вместе с отцами ту смутность, как отраву. Через родителей своих ее чувствуют. Так она у них и осталась в крови…

Николай Сергеевич уловил этот разговор интуитивно. Задели всего два слова. «Война» и «родившиеся». И он не мог уже не прислушаться. Сквозь всю свадебную разноголосицу угадывал отдельные слова и по ним складывал суть разговора. Разговор был близок его душе и его настроению. Вступить в беседу он постеснялся. Может, свел этих людей случай, и вот они рады поговорить. Что тут постороннему встревать. Да и не в беседе было дело. Остро, до ощущения физической боли в груди, он вдруг почувствовал, понял, что, случись все у него с Володей по-иному, не будь он сейчас у него на свадьбе, из жизни его самого невосполнимо ушло бы многое. Навсегда утерял бы душевный лад. И тосковал бы неосознанно, как тоскуют в предчувствии беды.

Кусанов на свадьбу не пришел. Прислал Гале и Володе поздравления и подарки. Иван Евгеньевич попенял одному из моряков, который говорил о войне, что Константин Васильевич прихворнул не вовремя. Тот ответил:

— Прихворнул! Наше дело такое. Зашел было к нему давеча, думал, вместе пойдем. А он в кровати. Навеки, брат, в нас эти вериги от нее. Ты-то, Иван, теперь держись. Молодцом и держись, как есть.

Заметив, что Николай Сергеевич прислушивается к их разговору, Иван Евгеньевич сказал ему, отойдя от пожилого моряка:

— О товарище своем старом спросил, с войны дружим. Инженер порта. Досталось тоже человеку: трижды ранен, в десантах участвовал. Родители его погибли, а сын потерялся. Жена чудом спаслась с маленьким сыном и дочкой. Из Прибалтики тогда уходили. Ищут вот все сына. Не верят, что погиб.

4

Нина Степановна держалась в стороне от веселья. Сидела за столиком с новыми родственниками, дядей и теткой Гали.

Ольгу Владимировну развлекал Иван Евгеньевич, танцевал с ней. Дважды приглашал и Нину Степановну, но она отказывалась, просила извинить. И он опять приглашал Ольгу Владимировну.

— Вот и спасибо, Иван Евгеньевич, — сказал Николай Сергеевич, — я-то плохой танцор, вечные упреки сношу по этой части.

Нина была с компанией молодежи, ближе к жениху и невесте. Ее опекали подруги Гали. Иван Евгеньевич сказал шутливо Николаю Сергеевичу и Ольге Владимировне, что их дочь, вслед за сыном, может избрать морской город местом своего жительства.

Они присели втроем к столу. Иван Евгеньевич налил в рюмки коньяка, предложил:

— Давайте по-родительски. За наших детей.

Ольга Владимировна подала взглядом знак Николаю Сергеевичу. В ответ он кивнул ей, сказал:

— Тогда вместе с Зоей Петровной и Ниной Степановной.

С рюмками в руках подошли к Нине Степановне. Пригласили Зою Петровну.

— Я вот предлагаю родительский, — сказал Иван Евгеньевич, — за молодых, за продолжение рода… — Он взял за руку Ольгу Владимировну, вставшую чуть сбоку, ввел в общий круг. — За счастье наших детей! — Чокнулся с Ниной Степановной.

— Пусть у них все будет лучше, чем у нас, — сказала Нина Степановна негромко. Не для тоста, а как мольбу и просьбу. Заклинание.

Ольга Владимировна видела, что Нина Степановна ищет повод заговорить с ней. Сказала ей просто:

— Все хорошо, Нина Степановна. Все так ладно.

Нина Степановна с рюмкой в руке, из которой было чуть отпито, отступила в сторону.

— Вам-то я так благодарна, Ольга Владимировна. И за Николая Сергеевича, и за сыновей. Что я говорю-то, — спохватясь, смутилась. — Простите. Я о Николае Сергеевиче как об отце Вити. И с Володей вот так он… Не удивляйтесь, разве я не понимаю. Столько переживаний из-за меня. А виновата ли я сама? И не знаю толком. Виновата, конечно. А как было по-другому поступить? Сил не хватило. И перед сыновьями виновата, и перед всеми. А разве легче кому, что виновата?..

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

1

На лето Костромичевы пригласили свою новую родню — Ивана Евгеньевича с Зоей Петровной и молодых Костромичевых — к себе в Озерковку.

При мысли о появлении в старом доме на мыске семьи молодоженов у Николая Сергеевича возрождалась надежда, что рано или поздно в доме дяди Степана будет жизнь, чем-то схожая с прежней в нем жизнью.

Еще на свадьбе Володи они с Ольгой заинтересовали Ивана Евгеньевича и Зою Петровну красотой озерковских мест. Иван Евгеньевич, услышав об озере с названием Озеро́, загорелся желанием побывать на нем.

— Вот и приезжайте все летом, — сказал Николай Сергеевич. — Не пожалеете. Рыбалка, если увлекаетесь, — лучше не сыщешь.

Разговор подхватила Ольга Владимировна. Нахваливала и саму Озерковку, лес, озеро с рыбой, грибы, ягоды.

— Овощи в огороде, бери прямо с грядки. Совсем другое, когда с грядки огурец сорвешь.

Иван Евгеньевич засомневался было, увидев, что Зоя Петровна поддается уговорам. В санаторий надо бы. В пароходстве путевку дают.

У Николая Сергеевича и тут нашлись доводы. Вспомнил советы опытного врача ему самому, что в отпуске главное — как следует отдохнуть. А лучшего отдыха, чем у них в Озерковке, не сыщешь. Дом просторный. Комнат много. Занимай любую. Лодка есть. Баня настоящая. Деревенская. «Наши болезни только и лечить в ней», — сказал, будто знал, чем страдает Иван Евгеньевич.

Соблазненный рыбалкой и такими уговорами, Иван Евгеньевич сдался. Отпуска у них с Володей совпадали.

А Зоя Петровна и Галя, как уж вжилось в моряцких семьях, приспосабливались к мужьям.

У Николая Сергеевича, кроме понятного желания познакомиться поближе с новой родней, были и тайные мысли. Кадов неминуемо, рано или поздно, встретится с Ниной Степановной и Лидией Александровной. И это произойдет в доме Шадровых. Да и до встречи в случайном разговоре все может открыться. Володю такое известие ошеломит. А для Нины Степановны обернется трагедией. И Николаю Сергеевичу хотелось узнать, что же за человек Кадов. Подготовиться ко всему. Он не настраивал себя на плохие мысли о Кадове. Но все складывалось так, что Кадов виделся человеком недобрым. Преследовало неотвязное видение, как Кадов уходил из квартиры. Ушел под плач ребенка, своего сына. Ушел бесчувственным. Это сразу уловила и Нина Степановна. За злорадной ухмылкой Кадова крылся умысел. Теперь понятнее становилось упорное нежелание Нины Степановны даже упоминать имя Кадова.

2

Была и еще причина, которая подталкивала Николая Сергеевича к тому, чтобы в Озерковку приехали и Шадровы, и молодые.

Этим летом не будет с ними Вити. Витя внес в их жизнь новизну. Без него усилится ощущение утраты чего-то живого в доме. А новые люди этой новизне, появившейся уже раз, не дадут исчезнуть.

Володя сообщил, что отпуск у них с Иваном Евгеньевичем в начале июля. Они с Ольгой тоже готовились к этому времени. Но выяснилось, что Ольга сможет пойти в отпуск только в самом конце месяца. Боясь, как бы Иван Евгеньевич не отдумал ехать в Озерковку, Николай Сергеевич написал, чтобы они погостили пока там одни. В доме все будет подготовлено, на станции их встретит Нил Покладов. И лодку на воду он спустит. Ольга Владимировна отдельно написала Зое Петровне и Гале об огороде. Что где посажено, покажет Клава, соседка. Погода выдалась благодатная, все дружно цвело и теперь вызревало…

Иван Евгеньевич ответил, что они выезжают.

Вскоре от Володи пришло письмо уже из Озерковки. В письме была записка и от Ивана Евгеньевича.

Иван Евгеньевич писал, что они с Володей успели уже малость и порыбалить.

«А женщины — женщины наши не нарадуются, — восторгался он. — Все им видится здесь райским уголком. Как в старых российских усадьбах…»

Письмо Володи и Ивана Евгеньевича обрадовало Николая Сергеевича. Обрадовало больше всего тем, что оно пришло из Озерковки. Значит, дом не пустой. Он их ждет теперь уже не один.

О доме Николай Сергеевич думал как о живом, требующем чего-то от него, теперешнего хозяина. Дом обрадовался появлению Вити. А теперь радуется Володе с Галей, Ивану Евгеньевичу с Зоей Петровной.

Эту живую душу дома, как человечью, он воспринимал всем сердцем. Влекло его туда, как влечет птиц в свои гнездовья. Там он чувствовал себя свободным от всего суетного, городского, вроде бы как необязательного в жизни.

3

В тот вечер, возвратясь с работы, он думал об отпуске… Нина, как только он вошел в дверь, воскликнула:

— Папа, я все сделала, заказала… Через три дня будут билеты на поезд.

Вчера за весь день ни она, ни мать не могли дозвониться в бюро заказов. И Николай Сергеевич огорчился было. Решил обратиться к знакомым за помощью, чего никогда не любил делать. И оттого, что ему придется как-то «не так» доставать билеты, шел домой в плохом настроении.

Пили чай, когда раздался телефонный звонок. Звонка ждал Миша и выскочил из-за стола.

— Папа, это тебя, — сказал Миша разочарованно.

Николай Сергеевич вышел в переднюю.

Ольга поняла по тону разговора, что он обеспокоен звонком и даже встревожен.

— Завтра надо зайти к Федору Ильичу, — сказал он как о чем-то скучном и неинтересном.

Федор Ильич — это был следователь, к которому поступили письма о Юлии. Нина и Миша о письмах не знали и на слова отца не обратили внимания.

Последний раз Николай Сергеевич разговаривал с Федором Ильичом прошлой осенью. Рассказал о своих разговорах с Татьяной Тимофеевной и Мироном Кирилловичем. Шли слухи, что кто-то из бывших полицаев опознан. Сказал и о второй фамилии Кадотова — Берестин. Федор Ильич сразу же заинтересовался и попросил все изложить письменно. Николай Сергеевич смутился. Но речь шла о розыске Юлии. Да и сведения эти были известны каждому в Сытнове.

Когда остались вдвоем, Ольга спросила о звонке.

— Ничего не объяснил по телефону. Просил зайти. И почему-то завтра. Я полагал, что дело закрыто. И сам он мне сказал об этом.

Тревога о судьбе Юлии так и жила в нем. И опять возникла слепая опасность подтверждения сведений последнего письма.

На другой день он пошел к следователю, строя разные предположения. Ждал такого, чего лучше бы и не знать…

Безо всяких предварительных объяснений Федор Ильич разложил на столе десятка полтора фотографий. Николай Сергеевич, тоже ни о чем не расспрашивая, стал их рассматривать.

— Никого не признаете? — спросил Федор Ильич, как бы подсказывая, что кого-то он все же должен признать.

— Нет, никого, — ответил Николай Сергеевич.

Тогда Федор Ильич убрал бо́льшую часть фотографий.

Николай Сергеевич снова, на этот раз уже с большим напряжением, стал рассматривать оставшиеся. Покачал головой: нет, не знает. Федор Ильич оставил на столе три карточки.

— Вот если эта, — указал Николай Сергеевич на одну из них. — Остальные никого не напоминают.

Гладкое аморфное лицо. Будто со скул, со щек, с вылепленного напоказ лба, с плоского, обрубленного подбородка смыли что-то старательно. А после разгладили на этом лице кожу… Человек пожилой, если внимательно всмотреться. А так, на первый взгляд, не скажешь о возрасте. Не крестьянин, но и не городской. Сельский служащий, которому и на ветру пришлось походить, и под дождем, и дороги непролазные изведать. Но все это поневоле. Эта неволя и несвобода выражалась прежде всего в глазах. Они вроде не глядели, а только были на его лице. Взгляд сопротивлялся, прятался от другого взгляда, известного только ему. И в то же время выражал притворную услужливость. И губы подчинялись этому взгляду. Искривленные, подобранные. Натренированные. Они были готовы тут же улыбнуться и выказать порочную ласковость лица. От человека с такими губами не жди пощады. К руки, которых не было на фотографии, но которые не мог забыть Николай Сергеевич, тоже не сулили хорошего другому. Они, невидимые, тянулись к Николкиному горлу… Кожа бледная, как выдубленная овчина. Волосы выцветшие. Анемичность лица и белесость волос еще глубже прятали нутро этого человека. Это было не только на фотографии, а и в памяти.

Николай Сергеевич взял карточку в руки, поднес ее ближе к глазам, сел. И еще посмотрел, сопоставляя с тем, что тогда запомнилось.

— Вот эта разве, — повторил. — Остальные… — пожал плечами. Удивлялся, не верил себе, что уловил черты того человека.

Рассказал, как он, тогда школьник, был остановлен на дороге незнакомым. В заиндевевшей мохнатой шапке, он показался огромным. Схватил за подбородок и оцарапал ногтями горло. Николка посчитал его за колдуна, потому что в селе, да и дома у них, говорили в то время об околдованной Нюрке…

Тот был моложе этого, на фотографии. Но характерное оставалось на лице. Губы цедили злые слова. Они и сейчас слышались Николаю Сергеевичу…

— Он задержан, — сказал Федор Ильич. Все остальные карточки отложил. Спрятал в папку, а эту оставил. — Предположения правильные. Он сын бывшего генерала Кадотова. Жил эти годы под той же фамилией, что и до войны. Правильно, Берестин…

Как его забрали, Федор Ильич тоже рассказал вкратце. За ним следили. Оказалось, к тому же он азартный игрок. В Ленинграде у него были дружки. И он наведывался к ним из Прибалтики. Сбывал драгоценности. В руки следствия попала одна его расписка, написанная левой рукой. «Не его» почерком. И письма в Озерковку о Юлии писались им левой рукой. Все тут было вроде как случайным совпадением. Попадись Кадотов не в Ленинграде, ничего не узналось бы о письмах. О письмах у Федора Ильича с Кадотовым разговору еще не было. Но это уже и не имело значения. От них он не станет отпираться. За письма, даже и за такие, к особой ответственности его не привлекут.

— Вам придется его, Николай Сергеевич, опознать, — сказал Федор Ильич в конце разговора. — При очной ставке.

— Но я уезжаю, — забеспокоился Николай Сергеевич. — Отпуск у меня. Отложить не могу. Месяца полтора не будет.

Ему не хотелось видеть этого человека, говорить с ним.

— Это терпит, — сказал Федор Ильич. — Когда приедете. Но необходимо.

Потом, уже дома, Николай Сергеевич вспомнил вскользь оброненные стариком Ободовым слова, что сестра его жила у Кадотовых в Питере. Может, и были, и остались еще какие-то связи…

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

1

Дня своего приезда в Озерковку они не сообщили. Опасались, что Володя с Иваном Евгеньевичем выедут встречать на станцию, а Зоя Петровна с Галей будут готовиться к встрече дома. И пропадет у всех в ненужных хлопотах целый день. А так они без труда доберутся до села сами.

Поезд пришел в восемь утра. Автобус дожидался поезда. А около десяти они были уже дома. Шофер подвез их до тупичка — узкого переулка, ведущего к мыску.

В ярком свете солнца за изгородью, густо обросшей малинником, мелькнуло что-то пестрое. Николай Сергеевич сказал:

— Никак Галя с Зоей Петровной огурцы поливают.

Приподнялся на носках, чтобы получше рассмотреть, что делается в огороде. Но ничего не увидел. Потом опять мелькнуло, и он понял, что это чья-то косынка показывается и пропадает, когда поливальщик разгибается и переходит с одного места на другое. Вспомнилось мигом, как они сами поливали грядки в этом огороде. Вечером, особенно по воскресеньям, всегда торопились, чтобы убежать к озеру…

Увидя все резкой, до необычайности яркой памятью, он и сказал, что там на грядках поливают огурцы.

Вошли в калитку никем не замеченные.

В огороде, ближе к дому, звякало железо, булькала вода в ведре. Летели брызги, лились струи. Сверкали при утреннем солнце капли воды на шершавых огуречных листьях. Такое все было знакомо и Ольге. И она все это увидела вместе с ним.

Николай Сергеевич поотстал, а Ольга пошла быстрее вперед, поспевая за Ниной и Мишей.

Галя поливала грядку за разросшимся кустом смородины. Зоя Петровна, выплеснув остатки воды из ведра, направилась к бочке, стоявшей под сливом на углу дома. Тут и заметила идущих. Сначала не поняла. Но, узнав Ольгу Владимировну, воскликнула:

— Ой, приехали… Галя!..

Галя выскочила на дорожку. Босая, в легкой косынке, в ситцевом сарафане. Подбежала к Нине.

— Ниночка! — обняла ее. — А это Миша? Здравствуй, Миша. Тетя Оля, — прильнула к ней. Подхватила чемодан, донесла до веранды. Вернулась к отставшему Николаю Сергеевичу.

— А Володя с Иваном Евгеньевичем на озере. — Зоя Петровна была смущена, что застали их врасплох. — Каждый день ожидали, думали, задержка какая. Володя будет раздосадован, что не встретил.

— Да и незачем встречать. Дорога знакомая, автобус ходит, — оправдывала и Володю, и Ивана Евгеньевича Ольга Владимировна. Шутя высказала: — Николай Сергеевич сюда, как домой после долгой командировки, возвращается.

Вошли в дом. Николай Сергеевич постоял на веранде. Оглядел комнаты: все ли, как прежде? Довольный, вышел наружу. Подошел к дубу. Направился к реке, к озеру.

Иван Евгеньевич с Володей вернулись с озера раньше обычного.

— Как чувствовали, — сказал Иван Евгеньевич. — Я-то ожидал вас, по своим расчетам, завтра. Но Володя, вижу, беспокоится. Вот и вернулись. Но рыбки свеженькой добыли. — Тряхнул сачком, где было несколько окуньков, два подлещика и мелочь. — Больше нельзя, норма, — загадочно проговорил он.

Володя стеснялся и робел. Николая Сергеевича эта робость смутила. Он и сам заново к нему приглядывался. Оба казались друг другу непривычными. Перед Николаем Сергеевичем предстал другой Володя. И знакомый, и чем-то непонятный еще. И он, удивленный этому другому, не сразу преодолел в себе внутреннюю несвободу. Поддаваясь прежней доверчивости самого Володи, спросил его:

— Ну как, сын, дела-то? Рад тебя видеть.

— Хорошо, отец, — ответил Володя. — Все, в общем, хорошо. Со стариком Завражным познакомились. Озеро он охраняет, — старался перебороть разговорчивостью стеснительность. — Сначала не очень ласково встретил. Потом ничего.

Прибежала Клава с бидоном молока и с корзинкой огурцов и не совсем еще спелых помидоров.

— Полднишное, только что подоила, — сказала она, ставя бидон на стол. — Нынче-то у нас приволье. Все растет, зреет. Земля как виноватая, раздобрилась за прошлогоднее. Огурчиков и помидоров нарвала. Много вас, так, может, и не хватит своих-то, а у меня растут. Сказали с автобуса, что вы приехали.

За матерью гуськом, прижимаясь друг к другу, прокрались Настенька, Вова и Саша. Тетя Оля подхватила их, увела в комнаты.

2

Подъехали Осипов с Семеном Григорьевым. Следом за ними пришел Нил Покладов. Протрещал в тупичке другой мотоцикл. Появился Василий. Дом ожил, как бывало и раньше по праздникам. Все в стенах его возликовало.

Денек выдался досужий. Заканчивался сенокос, но жатва еще не начиналась: вот-вот вызреет рожь. В такое промежутье крестьянин и выкраивает времечко для передышки и раздумий, чтобы оглядеться и увериться в себе, подготовиться. Тут он не прочь и встряхнуться. Распрямить плечи и вобрать вольный воздух полной грудью. Надо и душу отвести за беседой перед новой страдой. Может, все это и не так воспринималось нынешними хлеборобами. У них не было, как раньше, резкого перехода от сенокоса к жатве. Нынешняя жатва — дело, в основном, механизаторов. Но Николай Сергеевич исходил из прежних своих представлений о деревенской жизни. Ему казалось то, его, время самой счастливой порой.

Говорили о хороших в этом году травах. Об озимых и яровых — таких давно не выдавалось. И погодка на редкость балует.

Рыбалка, которой жили до этих разговоров с хлеборобами Иван Евгеньевич и Володя, отошла в сторону. Хлеб — вот сейчас главная забота. И так по всей стране.

И вдруг Семен Григорьев спросил у Ивана Евгеньевича:

— Как она нынче, рыбка-то? — Спрошено это было ненароком, вроде бы для того только, чтобы отвлечься от ежедневных дум и разговоров.

Об Иване Евгеньевиче и Володе рассказывал старик Завражный. И Семен долго и неторопливо присматривался и к Ивану Евгеньевичу, и к Володе. Хотел увериться, то ли сказал о них старик.

Иван Евгеньевич отозвался неловко на слова Семена, что рыбка — это не работа. Не сенокос и не жатва. Он тоже был настроен на всеобщий крестьянский разговор.

Но Семен уже раззадорился. Задвигал непослушной деревяшкой под столом:

— Позавидуешь вам с Володей. И я вот завидую. Давненько не бывал на своем Озеро́. Не ходок, куда… — И этим высказал и свое уважительное отношение к Ивану Евгеньевичу и Володе, и свое положение инвалида. И то, что сам он — крестьянин. А рыбка для него всего лишь баловство в досужий час. И зависть у него к этому досужеству тоже не настоящая, а к слову — не помешало бы когда и поразвлечься. Но развлекаться он не стал бы. Это он тоже знал. Но все же вот сказал, что завидует.

Иван Евгеньевич понимал, какие мысли ломали Семена. Но высказать так прямо сочувствие значило задеть живое в человеке. И он сказал Семену, что на озере сейчас ни души.

— Озеро наше — это совсем другое, — размечтался Семен. — Если по-настоящему разобраться, оно у нас тоже нива. И нива добытная. Рук вот только не хватает для него. Да и средства… — Придвинулся ближе к Ивану Евгеньевичу: — Ведь как тут рассудить… Был у нас Гавриил Покладов, дедушка его, — указал кивком на Нила. — Дума была у человека. Идея важная… Блаженной она многим казалась. Народ зубоскалил: рыбу, говорят, Гаврюха, как цыган лошадей, муштрует. Щуку поймает и зубы разглядывает, на что годится. А иную возьмет — да и обратно в озеро. Гуляй. Окуней там, лещей… Угрей хотел запустить. И выходило у него. До войны дело-то было.

Семен посмотрел в сторону, склонил голову, что дальше вроде бы и незачем пустое говорить. Порушила дело война. И нет такого человека, каким был у них Гавриил Покладов. Не родился еще. Или другие тут помехи. Старик-то был с головой, чего говорить.

И все же Семена сверлили идеи Гавриила Покладова, рыбоведа.

— Блажь блажью, — досказал он, — а если по делу — вперед старик заглядывал. Рыбка наша не дороже бы морской обошлась. Да чего там дороже, даровая… Подход бы к этому делу иной. Да где уж видно!.. — С досадой смолк.

Но Нил раззадорил. Сказал о Завражном, что тоже, как и его дедушка, бывало, за озером глядит.

К ним подсел и Осипов. И Семен тут размягчился, похвастался, каких они раньше брали щук. Какой хитрый язь водился и голавль. Нет красивей этих рыб, когда они в ясный день по песчаной отмели гуляют.

— Ей, брат, рыбе-то, что коровьему стаду, тоже свой пастух нужен, — говорил Семен. — А мы ее, как траву, косой под корень. Кто где хочет. Не жаль ведь: не поили, не кормили.

Зоя Петровна налила горячего чаю. Разговор о рыбе смолк. Оборвался, как звук прижатой струны на самом звучном тоне.

Сам же Семен этот разговор и оборвал. Сказал Николаю Сергеевичу о картофелеуборочном комбайне, как он их выручил. Да и не только их — и соседям помогли.

Допил чашку чая, перевернул ее на блюдце, отодвинул от себя.

— Задумка тут есть у нас одна, — сказал Семен неожиданно. — С пристрелом на будущее. Так ты уж не тяни, Никола, приходи. Завтра и приходи. Не терпится услышать, что ты скажешь нам с Иваном.

Осипов тут же, заинтересованно и беспокойно, объяснил эту их с Семеном «идейку».

— Дело будущего сенокоса, конечно. С сеноподборщиком мыслишки кое-какие. Сенокос и картошка нас под корень режут. Ну вот с картошкой теперь вроде бы под-выкрутились. — И польстил Николаю Сергеевичу: — По вашему проекту и в других колхозах с этими комбайнами кое-что мастерят.

3

Проводив гостей, Николай Сергеевич с Иваном Евгеньевичем вышли к озеру.

Светились все окна в доме. Озеро тихо дышало, жило своей жизнью. В глуби его зарились отблески скрывшегося солнца. По берегу звенели кузнечики, предвестники погоды. Стучали весла запоздалого рыбака. Протрещал мотоцикл посреди села.

Потом в тишине слышно было, как исчезли огни в окнах озерковских домов. Огонь гас, и что-то обрывалось в воздухе. Протяжно замирало, как звон зноя в полдневную жару. И ночь становилась более чуткой…

— Завтра за рыбкой не соблазнитесь? — прислушиваясь к сонному дыханию озера, спросил Иван Евгеньевич.

— Когда-то на это сильно тянуло… — с грустью, что пора та ушла от него, признался Николай Сергеевич. — В мастерские пойду. Здесь у меня теперь продолжение конструкторской работы. Требует земля. Помню, в детстве лен теребили. А мне пришла в голову мысль смастерить теребилочку. Чтобы колесики зажимали стебли и выдергивали. Только бегом бегай. В душе я так и остаюсь крестьянином. Крестьянин — всегда мечтатель, творец:

— Ну и изобретателем, конструктором, — сказал Иван Евгеньевич. — Может, это главное. Мы ведь всегда тоскуем по тому, от чего вдали теперь. Так человек устроен.

— Это верно, — согласился Николай Сергеевич. — Только ведь в крестьянстве, не менее чем в другом деле, талантливые люди нужны. А мы сплошь и рядом на крестьянина глядим как на чернорабочего: чего ему надо, кроме крепких рук да спины… А ему необходим дар. Чувство земли, понимание ее тайн. Да так, чтобы не устыдить, не дать заметить, что ты тайну эту угадал. Без такого таланта грешно человеку к земле прикасаться. А скажи об этом громко — ведь посмеются. Земля — чудо из чудес. Неразгаданная тайна. Что и как она может родить? Все еще узнается… Дела-то ведь нет важней и не будет, чем хлеб на земле выращивать.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

1

В доме установился размеренный житейский порядок. Иван Евгеньевич с Володей чуть свет уходили на озеро, Николай Сергеевич отправлялся в мастерские к Семену Григорьеву. А Миша спешил к Василию на комбайн, боясь опоздать.

Галя с Ниной были «дачницами». Беспечно, безо всякой торопливости поливали огурцы и собирались за реку в лес. Ольга Владимировна и Зоя Петровна оставались дома хозяйками. Утром, накормив семью, отдыхали. Шли к озеру, купались. Потом вдруг спохватывались, что скоро обед.

Обедали под дубом, древним, разросшимся широко деревом.

Под ним, как только помнит себя Николай Сергеевич, всегда стоял стол. Дуб был посажен кем-то из Григорьевых. Будто даже самим Григорием, первым поселенцем на этом мыске. Под ним было уютно и в непогоду. Как под шатром. В жару могучие корни тянули из земли живую прохладу и отдавали ее дому.

Николаю Сергеевичу этот дуб внушал ощущение непрерывности григорьевского начала. Дерево для того тут и растет, чтобы держать память обо всех Григорьевых.

Под гнетом этой мысли Николай Сергеевич посадил рядом, метрах в пятнадцати от первого дуба, молодой дубок. Костромичевский. Пройдет время, и молодой возьмет все от старого, не даст бесследно пропасть родовому дубу Григорьевых.

И елки защитные по берегу мыска тоже неизвестно кем из Григорьевых были посажены. На скудный песчаный мысок и земли плодородной кто-то навозил. Все тут сотворено руками и душой человека. Потому так и благодатен этот уголок.

Так, как этот мысок, этот дом и село Озерковка, строилась вся огромная Русь. И шло по ней, и идет вдаль и вширь извечное, не сразу, не враз видимое и постижимое мыслью могучее начало…

Но все равно за всей мощью и неодолимым движением видятся прежде всего усилия неповторимых в своем трудолюбии старателей. Они и были и останутся рачителями земли, ее творцами.

Для Николая Сергеевича таким старателем остается дядя Степан — Степан Васильевич Григорьев.

2

У Николая Сергеевича и Ивана Евгеньевича вошло в привычку посидеть после обеда, побеседовать.

Все отправлялись в лодке за реку в лес, а они оставались дома. Раскидывали брезентовые кресла, устраивались в них.

Первое время они как бы продолжали еще знакомство, открывались друг другу. Касались работы, пережитого. Признавались, будто каялись в невольных прегрешениях, что с годами острее становится интерес к прошлому. Хочется знать, откуда что в тебе.

Николая Сергеевича неотступно преследовало желание выведать о Кусанове и особенно о Кадове. Но Иван Евгеньевич обходил их. Это успокаивало. Но и настораживало: может, умышленно не говорит?

Подходило время, и они прислушивались к стуку весел и голосам у берега. Шли к озеру. Брали из рук грибников и ягодников бидончики и корзиночки. Дары леса выкладывались на широкий стол под дубом. Ягоды ели с охлажденным молоком. По-сибирски, говорила Ольга Владимировна.

Для Миши оставляли особо. И чашечка его была полнее. Он был работник, в отличие от всех остальных.

Миша появлялся вечером. Собирались на веранде к чаю. И потому, что Миша пришел с поля, а Николай Сергеевич был в мастерских и что-то там мастерил с Семеном Григорьевым, за столом царило настроение трудовой крестьянской семьи.

Зоя Петровна приносила из погреба ягоды: «Устал поди, Мишенька?» — приговаривала.

Иван Евгеньевич, переждав все церемонии, спрашивал:

— Какие у пахаря успехи на ниве?

Миша говорил скупо: «Убирали рожь» или: «Убирали ячмень». Сколько намолотили. Замолкал. Что еще говорить?

Тут выручал Николай Сергеевич. Сказывал о рекордном намолоте по колхозу за минувший день. Рекорды чаще всего падали на долю Василия. И Миша был доволен.

Но бывало, что у Василия не выходило с нормой. Тут Миша оправдывал Василия:

— Что за поле?.. Разве можно на таких полях работать? Пять заходов сделаешь — и все. Переезжай на другое с неполным бункером.

3

На веранде частенько засиживались и дотемна. До огней. Особенно если кто ненароком заглядывал на мысок. Старик ли Завражный, Осипов с Семеном, Василий или Нил Покладов.

Семен наведывался иногда и один. По субботам приходил в старую баньку. Говорил: «Степанова банька», «Степанов дом».

После баньки — «самоварный чаек». «Дома где — некогда. Все как бы побыстрее. Электричество». А его вот «тянет на этот старинный шумок».

Подчас и неожиданный собеседник заявлялся. Заходил спросить о чем-либо, посоветоваться. Тут инициатива переходила к Ивану Евгеньевичу. Он был практичней Николая Сергеевича в житейских делах. И поразговорчивее. И даже полюбопытнее. Мог и сам что-то выспросить. Узнавалось необычное из озерковской жизни. Курьезное и забавное, огорчительное и печальное. Но чаще горечь и печаль соединялись со смешным.

Курьезов в Озерковке всегда хватало, как и в других селах и деревнях. Может, и не больше было их, чем, скажем, в ленинградском доме, где жили Костромичевы, или в доме на Морской прибалтийского города. Но в селе каждая душа на виду. Потому и думается, что курьезов там больше.

Забавнее всего ругань озерковских баб. Да подчас и мужиков. И не сама ругань забавляла, а меткое слово, которое непременно выпадает из уст ругальщиков. Оно как по ветру облетает Озерковку и начинает жить непришлой жизнью. Прилипает к человеку. Слово это не злое, и даже, пожалуй, не обидное. А меткое, верное, что и деваться от него некуда, как от родинки на теле.

В перепалке-ругани появились в Озерковке прозвища Веня Загвоздка, Параня Трепало… А этим летом еще одно — Витька Новый Чемодан.

Над Витькой в селе давно подсмеивались. Он раз пять уезжал из Озерковки «на лучшую жизнь» и, не найдя ее, опять возвращался. Причем каждый раз приезжал домой к матери с новым пустым чемоданом.

Витькина мать с кем-то поругалась. И ей в ругани выпалили:

— У тебя не сын, а Новый Чемодан.

Так к парню и приклеилась беспаспортная фамилия.

Этим же летом, уже при Костромичевых, произошли еще два и курьезные и неприятные случая. Героем одного стал Клавин муж — Дима.

Дима работал на «колеснике» со стогометателем. Трактор он оставлял около своего дома. И на этот день ехал домой. Было воскресенье, с работой управились пораньше. У магазина собирались мужики. Остановили и Диму с трактором.

Домой Дима поехал уже пьяненьким. Вилял по дороге. Агроном колхоза хотел было Диму ссадить с трактора и сам довести трактор к его дому.

Дима заартачился. Припомнил агроному какие-то обиды. Матерясь, повернул трактор на агронома.

— Протараню! — кричал, распахнув кабину.

Агроном отскочил к березам. Дима — за ним на тракторе…

Вертелись вокруг берез на виду у собравшихся возле магазина. Агроном боялся отбежать от берез, а Дима куражился.

Один из парней изловчился, вскочил на трактор, выключил зажигание.

В тот же вечер прибежала Клава.

— Мой-то что натворил… — пожаловалась она Ольге Владимировне. — За агрономом на тракторе. А если бы грех случился? Ведь засудили бы. Оставайся одна с ребятишками… А теперь дадут ему вилы в руки. Будет с бабами солому стоговать… — Села, расплакалась.

О вилах и соломе уже кто-то «попророчил» Клаве.

Посочувствовали Клаве. Если бы стряслось такое не с Димой, Иван Евгеньевич не стерпел бы: «Впредь будет умнее». А тут и он промолчал.

На другой день Клава прибежала с новым горем:

— Подумать только, моему-то имечко приклеили. Тараном назвали. Теперь и будут: Дима Таран да Дима Таран… И ребятишек задразнят.

Трактор у Димы отобрали. Послали на сушку зерна. «Вот, парень, тарань сколь хочешь. Мешочки пока. А там суд разберет…»

Клава просила Николая Сергеевича заступиться, похлопотать. Ведь не бывало такого. И выпивает-то редко. Но вот попала вожжа под хвост…

Николай Сергеевич обещал поговорить с агрономом.

А в селе зубоскалили. И при этом выставляли Диму Тарана героем. А к агроному сочувствия почему-то не было. Даже винили его: «Не полез бы, так ничего и не было бы». Пересказывали, комедийничая, как агроном бегал вокруг березы.

Агроном согласился не доводить дело до суда. И разговоры о нем тут же смолкли.

А прозвище за Димой осталось. Так он и стал Тараном. «Привыкнет», — успокаивал Клаву Иван Евгеньевич.

Но вскоре всю Озерковку развеселил новый курьез.

Как-то вечером зашла Клава, оживленная. Принесла парного молока прямо от коровы, в подойнике. Не терпелось, видно, новостью поделиться.

Оказалось, колхозный бык Маковка загнал утром старика Мирона на сосну. Мирон был сыном Аниски Колдуньи, умершей в последний год войны. И его из-за матери недолюбливали в селе. Да и сам он жил нелюдимо, одиноко.

Клава была довольна: может, и перестанут теперь над ее Димой потешаться. Пусть поговорят о Мироне.

Старик обычно собирал по лугам и опушкам леса травы. От матери это к нему перешло. Во время войны был у партизан лекарем. Тоже лечил травами, настоями и отварами. Других лекарств не было. И сейчас травы сдавал в аптеку. Этим и кормился. Дочка немного посылала из города. Сезон сбора трав отошел, старик отправился за грибами. Стали появляться маслята, сыроежки. Оказался возле колхозного стада и неожиданно наскочил на быка. Маковка слыл смирным быком, не было случая, чтобы на кого кидался. А тут пастух припугнул Мирона. И Мирон в страхе забрался на сосну.

А вечером озерковские бабы, загоняя коров, судачили: «Вот тебе и хворый Мирон. На такую сосну забрался, куда и молодому впору влезть. Даже и Маковка против Мирона».

Старика сняли с сосны и отправили в больницу. Но жалости у односельчан к нему не было…

Потом оказалось, что пастух, молодой парень, нарочно созорничал, подогнал к Мирону быка. И держал стадо возле сосны, на которую залез Мирон.

Ни Семена, ни Осипова оба эти случаи — и с Димой, и с Мироном — не возмутили и не разжалобили. Диму надо было постращать, с этим еще согласились. Чуть трактор не загубил и агронома обидел. А Мирон, и правда, больно хитрый. Мог бы и выйти когда на работу в колхоз. Не старше ведь старика Завражного. А он все только со своими травками.

Николай Сергеевич сказал Семену о пастухе:

— Ну мы, допустим, еще другое дело. В нас суровость с войны осталась. А у молодых-то жестокосердие откуда? Техника техникой, а человеческие отношения должны быть душевнее.

— Верно-то оно верно. Но нам все еще не до души. Жизнь-то больно нескладно на плечи давит. Душе и некогда страдать.

Николай Сергеевич огорчился: «Неужто озерковец не изменился? Так все и тянет его к оглобле».

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

1

Миша пришел оживленным, важным. Подсел к столу. Сказал, что на новом поле, созданном на месте болота, они с Василием по сорок шесть центнеров с гектара накругло намолотили. Как на Кубани урожай в лучшие годы. Миша ликовал.

Сравнение с Кубанью произвело впечатление.

Нину забавляла солидность Миши. И удивление взрослых не совсем было понятно. Много или мало — по сорок шесть центнеров? Слышала, что где-то чуть ли не по семидесяти собирают. Значит, больше, чем на Кубани. И Мишу ей хотелось задеть. Она спросила:

— А что, так уж много? В других колхозах, где тебя, Миша, нет, может, и не меньше?

Миша хмыкнул многозначительно:

— Может, и не меньше! — повторил ехидно. Помолчал и сказал: — По области по семи центнеров еле натягивают.

Нина опять с наивностью непонимающей спросила:

— А если бы на всех полях по стольку, как у вас с Василием, хватило бы нам хлеба?

Взрослые глядели и на Мишу, и на Нину. Как это — хватило бы хлеба? Нина уловила недоумение. Ведь говорят же, в газетах пишут, что хлеба нам больше надо — значит, мало его.

Миша с задором ответил:

— Тогда бы завалились хлебом! А сейчас на юге, на хороших черноземах, по тринадцать-четырнадцать центнеров с гектара. И это еще хорошо, довольны все.

Сказал это Миша в общем-то не Нинке (ей чего говорить), а взрослым. Почему они сами ничего не знают? А вот Василий знает.

— Значит, другие колхозы работают хуже, чем вы с Василием, — язвила Нина, усмехаясь серьезности Миши, — а может, вы взвешивали не так? Весы у вас испорченные.

И Володя с Галей улыбались. Остальные молчали. Это Мишу и задевало, что молчат.

— Об урожаях статистика есть, — сказал он. — А что сорок шесть центнеров — так это проверяли. Из района приезжали. Тоже не поверили.

— У нас в Сибири урожаи всегда были хорошие, — сказала Ольга Владимировна в поддержку Миши.

— Так это раньше, — сказал Миша. — А сейчас земля истощилась, без удобрений с нее много не возьмешь.

— Ты, Миша, у нас теперь главный спец по сельскому хозяйству, — снова съязвила Нина.

«Юлька, Юлька!.. — глядя на дочь, припомнил по ней свое время Николай Сергеевич. — Вот так же и она насмешливо задевала своих братиков…»

— Степан Васильевич ликовал бы сейчас, узнав о таких урожаях, — сказал он вслух.

Недоговорил, прерванный резким свистом заглохшего было самовара. Зоя Петровна сняла с него крышку и забыла. Искра в остывавших углях возгорелась, и самовар ожил, развеселил всех.

Мише налили горячего чаю. Остальные уже отпили.

— Нашему Мише неволя при комбайне присутствовать, — сказала Нина, так все и не принимая всерьез работу его с Василием.

— А тебе, Нинуля, неволя с кувшинчиком за ягодками ходить. Малинка — это ведь от безделья, — высказал Миша усвоенную уже в Озерковке крестьянскую мораль. — Так что учти. Твои палки в мои колеса не попадают.

— А я и для тебя, Миша, ягодки собираю. Вез моих ягодок у тебя не было бы полноценного питания, — дурачилась Нина.

— Ты за день одну кружечку насобираешь, а мы с Василием за это время десятки тысяч людей хлебом обеспечиваем.

Миша высказал древний закон хлеборобов. Великое осуждение у крестьянина вызывал тот, кто в пору летней страды «справлял безделье». Даже и подростку «ягодок» не прощали. Хлеб — святая святых. Не моги и колосок оставить. Богу не помолись, а в поле в нужный час выйди. Бог простит, а голод беспощаден.

Зоя Петровна послала было Галю за малиной и черникой в погреб. Но Галю опередила Нина:

— Я свои ягодки Мишеньке сама принесу. Он за один сегодняшний день десять тысяч хлебом накормил. Как Иисус Христос.

— Давай, давай, Нинуля! — ответил Миша. — Отрабатывай свой хлеб.

2

Механизаторы поднимали зябь, убирали лен. Василий подогнал свой комбайн к мастерским, отлаживал его для уборки яровых. Миша сходил было с Иваном Евгеньевичем и Володей на рыбалку. Но улова не было. И он больше не пошел на озеро. Ушел к Василию. Даже Завражный удивился: «Нас, бывало, не оттащишь от воды. Рыбка милей всего…»

Старик эти дни тоже частенько заглядывал на мысок. Стало посвободней. Тянуло и поговорить с рыболовами.

Тайно от матери Миша научился ездить на мотоцикле. Василий показал, потренировал. Сначала покатался по полевым безопасным дорогам. Потом и по селу. Василий посылал его иногда в мастерские. Николай Сергеевич знал, но хранил тайну сына от матери до поры до времени.

И вот Миша решился «открыться». Подъехал на мотоцикле прямо к веранде. Мать не поверила было. Но Миша наскоро поел, захватил термос с чаем для Василия, на глазах матери завел мотоцикл и лихо укатил.

Мать встревожилась:

— Как можно! Ведь без прав, не обучался.

Но не смогла скрыть и материнской радости. Самостоятельный…

В тот же вечер Иван Евгеньевич сказал Мише одобрительно:

— Ну быть тебе, Миша, механизатором. Ты всю технику колхозную освоил. И трактор, и комбайн, и мотоцикл водишь. И машину, конечно, можешь. Мы, деревенские мальчишки, с малолетства к лошади приучались. И с плугом, и с бороной. А на телеге лихо проехать?.. Это, пожалуй, и не легче, чем с техникой. Но вот не видно, чтобы здешняя молодежь шибко тянулась к машинам.

— А им и некогда к машинам подходить. Раньше лошадь у каждого во дворе была. А машины сейчас где? Парней, как стариков и старух, гонят то солому убирать, то еще куда. Вот они и бегут. Да и что тут за техника?.. Ну трактор есть, комбайн, льнотеребилки. Была бы большая механизация, тогда другое дело.

Николай Сергеевич не придал значения словам Ивана Евгеньевича. О сыне подумал: нахватался парень, наслышался деревенских разговоров. Просто мальчишеское увлечение. Всюду говорят о помощи деревне. Будто она после какого-то стихийного бедствия. И все же ему приятно было Мишино трудолюбие.

Весь этот разговор обернулся в шутку. Хотя и неожиданные мысли возникли. О словах Ивана Евгеньевича подумалось: «А как бы я, отец, отнесся к тому, если бы Миша действительно выбрал профессию хлебороба?»

И отец в Николае Сергеевиче смолчал. Ушел от ответа. «Миша еще школьник» — было оправдание. И все же в Мише, в его поступках, поведении оставалось что-то непонятное отцу. Что-то в сыне ведь жило такое, что влекло в поля, к Василию на комбайн, на трактор.

Миша здесь, в Озерковке, выглядел больше озерковским, чем сами озерковские ребята.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

1

Шел мимо Григорьева мыска старик Завражный. Завидев в огороде Ивана Евгеньевича, подозвал его к калитке. Сказал, торопясь домой, что с завтрашнего вечера начнется «самолучший клев». Назвал озеро полным названием — Озеро́, придавая этим особую важность сообщению о клеве.

— Неделю подряд и щука, и окунь будут брать, — заверял он, — тут уж лучше не пожалеть рук и через плёс к правому берегу отплыть. — И подробно растолковал Ивану Евгеньевичу, где эти, известные только ему, щучьи и окуньи места.

Иван Евгеньевич уговорил было на прошлой неделе старика вместе поудить. Завражный согласился. Но на воде стало с ним плохо. Пришлось вернуться. Старик раздосадовался: «Первый раз такое. Девятый десяток кончаю. Отловил уж, видно, свое…»

Николай Сергеевич упросил старика зайти на минутку, посидеть.

— Не больно часто заглядываете, Федот Николаевич.

Прошли на веранду. Завражный вдруг вспомнил то главное, о чем давно собирался сказать.

— Вот ведь, забываю все остеречь, — тронул за руку Ивана Евгеньевича. — Там у правого берега не все ладно. Немцы снаряды в войну поутопили. Дорога по льду проходила. Водолазы повытаскивали, но где разыскать. Лет семь, кажись, в большую бурю взрыв случился. Снаряд, а может, и бомбу волной подняло и на камни швырнуло. В озерушке-то нашем чего только не схоронено. Так-то ничего. Если вот буря. Тогда на озере как на океане… Шальное оно у нас больно в бурю-то.

Предвкушая хороший лов, Володя с Иваном Евгеньевичем и Мишу уговорили утречком на рыбалку. И Завражный советовал ему поудить.

— Чего же не сходить. Это удовольствие-то вспоминается и опосля. Больше-то нынче не будет такого лова. Вот и ступай с ними. А то все в поле да в поле. Передохни, побалуйся немного.

И Миша соблазнился, поверив старику в какой-то фантастический клев в это августовское полнолуние.

— Завтра ведь воскресенье, — сказал ему Володя. — Возьми себе выходной. — Потрепал его по волосам. — Давай жерлицы подготовим. Блесны подберем.

2

Миша с Володей занялись подготовкой к рыбалке. А Николай Сергеевич с Иваном Евгеньевичем остались за столом с Завражным. Попивали бутылочный квасок приготовления Зои Петровны.

Начатый разговор об озере, о рыбалке соскользнул к разговору о военной поре. Старик рассказывал, как в лихую годину, в саму войну, озеро кормило их. А когда Озерковка была под немцем, он стал добытчиком провианта для партизан. И немцы тоже на озере промышляли. Глушили рыбу взрывами.

— Что только не вытерпело оно, сердешное, — все переживал старик, жалея живой жалостью свое озеро. — Рвали его огнем, кидали все. И машины разные на дне, танки, оружие. Знамо, по-хозяйски-то рассудить, так вытащить бы все надо… А людей-то сколько сгублено. Уж лучше и не говорить.

Иван Евгеньевич тоже припомнил свою войну. Сказал старику:

— Мы во время блокады на Неве стояли. Самое страшное время для моряка — стоять на месте. Стоишь и ждешь. А чего ждать? Вроде бы как смерти! Как вот и вы под немцами.

Со стопкой посуды вошла на веранду Нина. Иван Евгеньевич, отвлеченный ее появлением, смолк было. И досказал уже, когда Нина отворила буфет и голова ее скрылась за створкой.

— Трое сейчас из нас в пароходстве служат. Кусанов, инженер пароходства, и Кадов, капитан.

Николай Сергеевич заметил затаенность дочери. Какой-то силой, без желания, она была остановлена и дослушала.

— В одном соединении служили. После блокады разошлись. Но морякам куда от моря уйти! Оно опять свело. Встречаемся. И вроде бы родня кровная.

Нина вышла, забыв прикрыть дверь на веранду. Володя и Миша готовили снасти и тоже слышали весь этот разговор. Но для них слышанное ничего не значило. И Николай Сергеевич пожалел было, что не оградил дочь от тайны о Володе.

Иван Евгеньевич назвал и других моряков, ветеранов-балтийцев, с которыми держит знакомство.

Завражный спросил о своем родственнике, Скалинове Сергее.

— Может, ведь и знаете, если на одном корабле. Не то что в пехоте. На корабле все друг друга видят. Сейчас-то он в городе живет. Но сулится.

Скалинова и Николай Сергеевич знал, виделись. Тому, что он служил на флоте и был в Ленинграде, значения не придавал. А тут с беспокойством ждал, что скажет Иван Евгеньевич. Отлегло, когда выяснилось, что Скалинов служил на другом корабле.

Иван Евгеньевич спросил Николая Сергеевича, на каком направлении он воевал.

— Может, взаимодействовали? — объяснил просто свой вопрос.

Николай Сергеевич ответил уклончиво, что по заданию пришлось бывать в Ленинграде. И, чтобы сбить разговор, посетовал, что сам никого еще из своих фронтовых товарищей не встретил. Не удается разыскать.

— Какие они теперь, что с ними? А то ведь думаешь, что прежние. Мальчишки в военной форме… Гляжу вот на Володю, такими же были.

Он не сказал, не мог сказать, что Володя этим видением и дорог ему. Наверное, когда-нибудь и это нужно будет сказать.

Но сейчас он больше всего хотел, чтобы все, связанное у него с Володей, оставалось тайной.

3

С утра, как и предсказал старик Завражный, не было еще хорошего клева. Выудили все вместе с десяток окуньков и столько же плотвичек. Крупная рыба не брала. Днем опять мимоходом заглянул старик. Увидев Ольгу Владимировну, спросил:

— С уловом аль как рыбаки-то? — Узнал, сколько поймали, сказал: — Ну под вечерок наверстают. С окунем и щукой будут.

Вечером Иван Евгеньевич остался дома. Он больше любил рыбалку на утренней зорьке. Да и годы уже не прежние, хотелось тихого отдыха, вольно посидеть на берегу.

Володя с Мишей отправились вдвоем. А Иван Евгеньевич вышел с Николаем Сергеевичем к ивам с удочками. Хорошо клевали красноперки и плотвички.

Присоединились Нина и Галя. Не заметили, как настал вечер. Солнце село, кончился и клев. На берег навалил туман, стали одолевать комары. Галя и Нина убежали к дому, а Николай Сергеевич с Иваном Евгеньевичем остались на берегу. Заметили лодку, выплывшую из-за камышей на тихую гладь озера.

Миша сидел на корме, Володя ловко направил лодку в канавку между ракитами, выпрыгнул на берег с цепью в руке. Миша подал ему ведро. Сверху были крупные окуни и щуки. Володя принял ведро с рыбой, а Миша достал со дна лодки метровую щуку.

На тропку, ведущую к дому, выбежали Галя и Нина. За ними показались Зоя Петровна и Ольга Владимировна.

Иван Евгеньевич с мальчишеским задором допытывался у Миши, как поймали такую щуку. Был удивлен, что она взяла на блесну, которую уже нехотя, совсем случайно, бросил Миша. Он взял у Миши блесну.

— Смотри ты, серебряная. А я желтые подбирал для этого озера. Под окуньков, карасей. А вечером, оказывается, берет на серебряную… Поди ты узнай.

Николай Сергеевич позавидовал его страсти. В восторге Ивана Евгеньевича обнажалась черта его характера. Непосредственность, искренность. Способность отдаваться простой человеческой радости. Страдать и переживать удачу или невезение другого. За Мишу он радовался так, будто это ему повезло. И Миша этой радостью Ивана Евгеньевича был доволен не меньше, чем поимкой щуки.

Николай Сергеевич был и не рыбак и не охотник. Когда, час назад, удили, он задумывался и зевал. Иван Евгеньевич следил и за его поплавками, сердился. Но там, на берегу во время клева, все было объяснимо. Оживал поплавок, уходил в сторону — и неизвестно, какая рыбина его вела и хотела обхитрить рыбака…

А тут в руках у Миши большая рыбина. И только. Николаю Сергеевичу это ничего не говорило. Разве, что поймал ее сын. А Иван Евгеньевич все знал — как эта щука взяла, как рванула, повела леску и чуть не вырвала из рук Миши удилище. Водила их с лодкой. А сачок был мал для нее. И все же Володя ее подцепил. Как это ему удалось. И Володя и Миша удивлялись удивлением Ивана Евгеньевича, который говорил и за Мишу и за Володю.

Николай Сергеевич шел, забытый, со своими плотвичками. Улыбался, глядя на Мишу. Володя держался в сторонке. А Миша нес щуку и поддакивал Ивану Евгеньевичу. «А ведь и при дяде Степане было бы так, — размышлял Николай Сергеевич. — Сам дядя Степан сидел бы в комнате или на веранде. И смотрел, как они все, его внуки, сыновья, приехавшие на лето, идут с озера. И Володя, и Миша, и Нина, и Галя — все. И Ольга, и Зоя Петровна, и Иван Евгеньевич. Но только были бы они не совсем такими, какие сейчас, потому что дядя Степан что-то изменил бы в них. Из его семьи вышли бы и ученые, и моряки, и хлеборобы. Такие семьи складывают народ. Они его и плоть и душа. Такой народ вынес войну. И победил. Дети и внуки выживших должны знать, почему они, а не другие появились на свет… Но это не в упрек им, а ради одного только, чтобы сами они были лучше».

Он посмотрел на Мишу, который ка этот раз с рыбацким азартом показывал щуку Зое Петровне и матери. И они были довольны Мишей.

Все это и с ними, тогдашними озерковскими мальчишками, происходило. Было и с ним, Николкой. И теперь повторялось с сыном.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

1

Федот Николаевич Завражный вчера весь вечер прорассказывал о своем озере, о жизни на нем. Каким оно было в пору его детства и юности. Каким потом, после войны, стало.

«Мы все ребятишками, задолго еще до войны, а потом и взрослыми, любили и берегли наше Озерушко, — говорил Завражный. — Привыкли к нему, как к своему, домашнему. Боялись обидеть его, бросить что. А после войны-то уж и поганить стали, разные люди начали без боязни на него ходить…»

Николай Сергеевич под этим «мы… ребятишки» понимал и себя. И они тоже берегли озеро. Но все равно получалось, будто Озерушко было и есть только его, старика Завражного, владение. И что это он один так любил и так бережет его. И сейчас любит и бережет.

Исстари, по заведенному обычаю, озерковцы блюли на озере строгие порядки. Как и поля, и покосы, и делянки леса, озеро было не гласно, не на сходе обществом, а по выбору каждого разделено на «места»: место дедушки Покладова, место Завражного… У каждой семьи свое место на озере. А им, мальчишкам, иногда хотелось на этих «не на своих» местах поудить украдкой. А подчас и созорничать. Щуку с чужого крючка снять, из мережи рыбу вынуть, чтобы сварить на бережку в лесочке уху. Щук снимали и мережи опустошали не у каждого, по выбору. Только у «жадных» и «вреднющих» мужиков… Тут было, конечно, не воровство, а скорее ребячья лихость. Все равно что забраться в чужой огород за брюквой или морковкой или в сад за яблоками. Хотя и в своем огороде и в саду то же самое. Большим грехом такое в Озерковке не считалось. «Ребятишки, знамо, побаловались», — говорили мужики без сердца. И сами когда-то так же баловались.

Все это помнилось Николаю Сергеевичу, и все это он знал. Но услышать то, что сам пережил когда-то, от старика Завражного, значит заново все пережить, перечувствовать, приблизить свою пору детства.

Смерклось, но на веранде не зажигали огня. Голос старика тоже был приглушенный, сумеречный. И потому старик казался и вправду хозяином озера, о котором говорил. Его водяным. В такого водяного они в детстве и верили.

Когда старик ушел в темноту, в саму ночь, то подумалось, что ушел он не домой, а в свое озеро. И что это не они его угощали рыбой, пойманной сегодня в озере, а он их всех угощал собственной рыбой. Угощал на радостях. Как хлебороб угощает новым хлебом с возделанного им самим и только что убранного поля. Угощает щедро, чтобы был этот его хлеб у него спорым.

2

Николай Сергеевич полагал, что после вчерашнего улова, рассказов Завражного об озере Мишу нельзя уже будет удержать от рыбалки. И что он ни свет ни заря отправится с Володей и Иваном Евгеньевичем к Серым камням и к Острому мыску за щуками и окунями. Еще три-четыре дня — и клев, как вещал старик, кончится. Тогда хоть к самому носу щуке наживку подводи — не возьмет.

Наутро, разбуженный Володей действительно ни свет ни заря, Миша долго молчал спросонок. Володя не отходил от него, боясь, что он ткнется в подушку и опять заснет. Тряс Мишу за плечо, а Миша медлил непонятно. Потом разом встал и сказал Володе, что на рыбалку не может пойти, а пойдет к Василию на комбайн: дождь обещают.

О перемене погоды были слухи. И Завражный предвещал. Поясницу ломило, и птицы невеселые.

— И надо бы оно, — говорил он, — дождичка-то. Давненько уж не мочило. Не помешало бы. Для картошки и для огородов хорошо. — А когда вышли на улицу, определил, что и гроза сулится. — Давит на землю-то, это к грозе, — сказал, прислушиваясь к чему-то в воздухе.

Ночь была душной. Николай Сергеевич перешел наверх, к Мише. Внизу не мог уснуть. Лег на Витину кровать. Утром разбудил разговор сыновей. И он подумал, услышав отказ Миши от рыбалки, что вот старик Завражный не обеспокоился, что погода помешает уборке, а Миша заботится.

Возникло было желание отправиться вместо Миши на рыбалку. Но эту мысль отбросил из-за боязни быть обузой. Ногу сверлило, будто червь точил внутри кости. Старик вчера проговорился: «Грызь проклятая».

Володя спустился вниз. Миша снова уснул. Николай Сергеевич слушал, как Иван Евгеньевич тяжело прошел по веранде. Тоже вот барометр. Гвардия грузнеет, скрипеть начинает — прошли невеселые мысли.

Володя с Иваном Евгеньевичем пили молоко. Тихо, отрывочно переговаривались. Потом вышли. Завтрак они брали с собой, с вечера приготовленный. Спадет утренний клев, выйдут на бережок, где посуше и поуютней, и всласть позавтракают. При настроении и уху сварят. Потом Иван Евгеньевич приляжет и поспит. А Володя осмотрит жерлицы.

Николай Сергеевич пожалел было, размечтавшись, что не поехал с Володей и Иваном Евгеньевичем. Глядишь, на воде и разошелся бы.

Миша встал, помахал руками, попружинил на носках, попрыгал. Николай Сергеевич открыл глаза, повернулся.

— Не пошел, значит, на рыбалку? — спросил сына.

— К Василию надо, — ответил Миша. — Аврал у них сегодня. Все уйдут на стоговку соломы. Меня Василий просил на комбайне поработать. Дождя боятся.

— И я, пожалуй, в мастерские пойду, — решил Николай Сергеевич, услышав от Миши об аврале.

3

Они молча допили молоко, оставленное в кувшине на столе Иваном Евгеньевичем и Володей. И, никого не беспокоя в доме, ушли.

Солнце поднималось из-за леса в ясном небе. И, казалось, непогоды не предвещало. Но это-то, чистый восход и сухая утренняя трава, как раз и было, по крестьянским приметам, предвестником дождя и грозы.

Послышался треск мотоцикла, из-за поворота выехал Василий. Остановился, поравнявшись. Поздоровался с Николаем Сергеевичем и Мишей. Стеснительно и сдержанно, помедлив, сказал:

— Неудобно как-то, но вот решил вчера к Мише обратиться. Всерьез в помощники пригласить. — Посмотрел на Николая Сергеевича выжидательно. — К нему и ехал.

— Да и сам он с охотой, — сказал Николай Сергеевич. — От рыбалки отказался. Я вот тоже в мастерские к Семену иду.

Василий увез Мишу. А Николай Сергеевич, медленнее, чем шли с Мишей, пошел обычной своей тропкой вдоль реки.

4

К обеду Миша не пришел. Ольга Владимировна особо не волновалась. Он частенько возвращался поздно, когда работал на новом поле с Василием. Там с ним и обедал. А тут такой случай, ожидалась непогода.

Иван Евгеньевич с Володей тоже задержались. Вернулись к обеду с хорошим уловом. В ведре и корзине были окуни, щуки, язи, лещи и крупная плотва. Часть рыбы тут же отложили, чтобы отослать соседям. Вере, матери двоих детей, и Клаве. Муж Веры пил и скандалил. Наконец, к радости Веры, зимой еще, уехал из дому.

Вера жила трудно. Корову содержать было не под силу, держала козу — непривычную для озерковцев блудливую животину. Стойко сносила из-за нее ругань. Сынишка Веры, Коля, учился в третьем классе. Летом работал с матерью. Рыбной ловлей парню некогда было заняться. Да и улов его, когда удавалось поудить, был невелик. И Ольга Владимировна делилась рыбой и с Верой, и с Клавой.

Иван Евгеньевич рассказывал, где и на что они поймали крупных рыб. Завражного на озере не было. Хотя вчера и сулился проведать. Все забеспокоились: не худо ли, что вечером выпил немного?

— Он ветра опасается, — сказал Володя.

Николай Сергеевич молчал. Ныла нога. Семен утром тоже крепился. Выходил из сарая, где они чинили льноуборочный комбайн. Ложился на землю в тени, растирал культю. Николай Сергеевич не подходил к нему, чтобы не смущать.

На озеро Завражный не вышел не только из-за недуга. В момент такого рыбьего жора он жалел рыбу. Оберегал ее, как оберегают от обильной еды долго голодавшего. Николая Сергеевича удивляла и сейчас непостижимая вера старика в свое Озерушко. Старик понимал что-то такое, чего не понимали другие. Вчера сказал: «Озерушко-то ведь тоже от жалобы человеческой страдает». Эти слова прошли незаметно, как стариковское чудачество. А Николаю Сергеевичу открылся их смысл: «Он жалел озеро и верил, что и оно жалеет человека. Жалеет и его, старика».

Обедали на воле.

Дуб, приютив их, насупился от какого-то ожидания. Все угнеталось тишиной. Птицы прятались. Только стрижи и ласточки носились над самой водой и травой. Тяжелый воздух вдавливался, вжимался в живое тело сверхсилой.

5

Посидели за столом и вяло разошлись. Галя и Нина ушли к озеру, сели с книжками на скамейку под ивами. Там было прохладней. Нет-нет да и доходила свежесть от озера.

Володе не терпелось отправиться на рыбалку. Иван Евгеньевич прилег на раскладушке. Тянуло поудить в устье речки на стреже, но ждал, когда поспадет духота. И Володю было уговаривал поудить вблизи. Но Володе грезилось, что на крючках, которые они поставили у камней, сидят матерые щуки. И он отправился один на легкой лодке. Прихватил блесны, чтобы покидать попутно.

С уходом Володи все в доме затихло. Ни движения, ни голосов. Деревья насторожились. Листья тополей и берез прислушивались к тайне, выжидали. Только осины изредка вздрагивали, тревожа покой.

Николай Сергеевич прилег было наверху. Но не лежалось. Решил искупаться, пошел к озеру. Разделся у лодок. Вода освежила тело, и он поплавал. Одеваясь, заметил, как по глуби озера, под водой, прошла тень. Потянуло было свежестью. Дуновенья не чувствовалось, просто каким-то магнитом на миг оттянуло от земли духоту. И тут же невзначай из-за далеких вершин леса показался краешек тучки. Послышалось что-то, отдаленно напоминающее движение. Потом от этого движения по воде прошли буравчики. И опять огрузнело озеро свинцовой тяжестью. Прошла минута или две, и повторилось далекое урчание, озеро зарябило нервно, задрожало, потянулись по глади ветряные дорожки.

Николай Сергеевич беспокойно подумал о Володе. Постоял, наблюдая, как оживает вода, будя густой камыш у берегов.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

1

Гром повторился явственно. Раскатистый и угрожающий, двигался на озеро из-за леса. В доме оживились, вышли на улицу. Звонко, с трепетом зашумели осины. Качнулись березы, застучало что-то, падающее на крышу. И разом рванулся вихрь, все меняя вокруг. Ласточки и стрижи скрылись, полетели сорванные с деревьев листья и обломленные ветки.

Николай Сергеевич закрыл веранду, чтобы не сорвало двери с петель. Прибежали Галя и Нина, бросились к веревкам снимать белье. Им помогал Иван Евгеньевич, разбуженный вихрем.

— Никак гроза? — сказал к чему-то Иван Евгеньевич.

Его слова заглушил порыв ветра.

Метались на веранде Ольга Владимировна и Зоя Петровна. Галя была испугана, и Зоя Петровна посоветовала ей уйти в комнату. Она было пошла, но спросила робко:

— А как же Володя?.. — Она вроде бы стыдилась проявлять открыто заботу о нем. Но тревогу не могла скрыть.

С проулка в огород летел ворохом мусор, бил в стекла веранды и окон. День потемнел.

Один Николай Сергеевич знал, каким бывает это озеро в бурю. Рвется в небо, свирепеет. Закипает, пенится серой пеной. Бросает лодки, крутит их, переворачивает и выкидывает на берег. Он не подавал виду, что тревожится за Володю. Иван Евгеньевич успокаивал Галю. Сказал, что Володя порядки на воде знает. Галю увели в комнаты, а они с Иваном Евгеньевичем решили выйти к озеру. Но стояли на веранде и медлили, понимая, что к берегу против ветра и на катере не пробиться, не то что в лодке на веслах.

В окно было видно, как бурлило озеро. Порывы ветра разрывали стену деревьев и кустарника, и в прорехах видна была пляска на воде лодок, бревен.

Гале казалось, что Володя не может пристать к берегу. Она не отходила от окна. В стекла стучало песком. Летели пучки соломы с растрепанных крыш.

— Может, он у берега? — не вытерпев молчания, спросила Галя.

— Отец и дядя Коля пошли к озеру.

Ольга Владимировна отвела ее от окна.

2

В доме скрипело и трещало, будто что рушилось. Хотелось выбежать на улицу. Галя выскочил на веранду. Там стояли отец и Николай Сергеевич. Увидя их, она взбунтовалась: что же они не идут к берегу? Вгорячах ринулась к двери. Отец не успел ее остановить. Дверь распахнуло ветром, и Галю выдернуло на улицу.

На улице ураган ей перестал казаться устрашающим. Она побежала к озеру, за ней отец и Ольга Владимировна.

Зоя Петровна с криком кинулась следом:

— Тебе же нельзя!

Но мать остановил Иван Евгеньевич.

— Ничего страшного, выйдем все на берег. Володя сейчас в безопасном месте, — сказал он, взяв Галю за руку.

Николай Сергеевич подумал о Гале с отеческой благодарностью за Володю. Она, а не они, бросилась к берегу. Для нее страх за Володю был сильнее страха бури. Наверное, только Нина Степановна, мать Володи, так же бы безрассудно побежала в самую бурю.

«А как отец бы поступил? Как должен был поступить отец? — поправился Николай Сергеевич. — Как бы я вел себя, окажись на месте Володи Миша?»

Он ясно не мог себе ответить на этот вопрос. «Наверное, тоже выжидал бы, подчиняясь рассудку, — подумал нетвердо. — А может, не выжидал бы так спокойно?» Но уж одно то, что он задал себе этот вопрос, этим признавал неодинаковость своего отношения к Володе и Мише. Неодинаковость не по желанию, не по воле. Нет еще в сердце чего-то, прочно связывающего его с Володей.

Ветер врывался, крутился на веранде, искал выхода. Вверху хлопало — похоже, поднимало крышу. Нина пыталась закрыть дверь, боролась с ветром. Николай Сергеевич помог ей. Следом за всеми пошли к озеру. Нина шла слева, стараясь прикрыть его от ветра. А может, потому, что в правой руке была у него трость. Дочь жалась к нему. И, улучив миг затишья, спросила как бы тайно от всех о Володе:

— Ведь очень опасно на озере, может лодку захлестнуть?

Он дочери не ответил. Вернее, сразу не ответил.

— Может… Но Володя не будет рисковать, — сказал он, выждав, когда ветер, завихрясь, обогнал их. — Он моряк. Пристал к берегу… Переждет. — Он в это только и верил, что Володя у берега, пережидает.

Озеро выворачивалось до дна, илом обдавая пригнутые к земле ракиты. Подходить к воде было опасно. Ветром могло столкнуть в воду и сильного человека. Галя приблизилась было к ракитам. Все прыгающее в пучине ей казалось лодкой Володи. Иван Евгеньевич отвел ее к густой стене елок. От них хорошо была видна возмущенная даль.

— Вы идите в дом, — сказал Иван Евгеньевич женщинам. — Иди, Галя, — повторил он дочери. — Идите. А мы с Николаем Сергеевичем побудем еще здесь.

Когда женщины ушли, он сказал Николаю Сергеевичу:

— Ветер гонит к Острому мыску, на Серые камни. Если лодку туда снесет… — Он недоговорил, как недоговаривают моряки, когда налицо опасность.

— Надо ехать к тем Серым камням, — сразу отозвался Николай Сергеевич. — Я там не раз бывал. Но кого-то из местных придется взять.

Снарядов и бомб, утопленных немцами в озере, Николай Сергеевич не опасался. Часть их при таких вот шквалах была выброшена на берег. Несколько снарядов взорвалось в валунах. Оставшиеся глубоко замыло илом. Но сорванные лодки и бревна в щепки разбивались о Серые камни.

В то, что там может оказаться Володя, до этой вот минуты Николай Сергеевич верить не мог. А теперь вдруг подумал, что может. Они еще постояли с Иваном Евгеньевичем, как бы утверждаясь в принятом решении.

И вот решение утвердилось.

— Надо ехать, — повторил Николай Сергеевич, — медлить нельзя. Пойду за машиной к Осипову, возьму двоих парней.

— А может, вам лучше остаться? — сказал Иван Евгеньевич.

— Нет, не могу остаться, — ответил Николай Сергеевич. — Не могу. А вы уж с ними… Чтобы Галя особо не волновалась. А я незаметно уйду.

3

От калитки шел старик Завражный. Шел боком, боролся с ветром. Так, наверное, с самого начала бури он сюда и пробирался, шаг за шагом. Возле дома, за деревьями, ветер рвал меньше, и Завражный, сгорбившись, зажав полы пальто, в шапке-ушанке подошел к веранде. Отвернулся от ветра, спросил спокойно, без тревоги, Николая Сергеевича:

— Не ушел ли, думаю, кто на озеро?

Был он как бы отрешен от всего, что происходило вокруг. Ему мешала говорить буря. И он захлебывался ветром, укрывал ладонями лицо. Когда узнал, что Володя на озере, рассудил:

— Ну да он парень-то смышленый. Ловкость и сила есть. Я ему рассказывал о норове озера. В камыши и отойдет. А на камни — упаси бог. Для спокоя надо бы поехать. Машина-то уж у конторы наготове. Это всегда у нас так, когда буря.

Узнав, что Николай Сергеевич собрался к валунному берегу, старик посоветовал ему потеплее одеться. Похоже, и дождь пойдет. Прислушался к скрипу стропил, хлопанью крыши, сказал:

— Второй такой-то ураган на моем веку. А то часто бывают, да потише. Дедушка покойный сказывал, что в его бытность больно сильный был. Редко какая крыша в селе уцелела. Там вот, с краю, две крыши успело снести. Ваш-то дом крепкий. Скрипит, но ничего, держится.

За огородом в деревьях что-то ударилось тяжело и глухо о землю. Под ногами дрогнуло.

— Упало дерево, — сказал Завражный. — Тополь, видно.

Николай Сергеевич вышел в ватной фуфайке и сапогах. Иван Евгеньевич остановил его. Вынес плащ-накидку с капюшоном.

— И от ветра, и от дождя, — сказал он. — А не поехать ли и мне?

Завражный отговорил. Буря не утихает, надо и дома остаться кому-то из мужиков. Мало ли.

Дорожку к калитке вымело до твердого, и Николай Сергеевич подумал машинально, что надо опять песок привозить. Но эта пустая мысль тут же отпала. Старик шел рядом и говорил, что тот берег ему ведомый лучше, чем любому другому. И тоже поедет туда.

Эти спокойные слова старика навели Николая Сергеевича на странные мысли. Будто такое уже происходило с ним… Кто-то оставался — и кто-то на поиски уходил. Кого-то искали — и кого-то находили… А иногда и не находили.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

1

К валунному берегу они поехали втроем.

Николай Сергеевич и Нил Покладов сели в кузов полуторки, а старика Завражного оставили в кабине. Шофер Гриша, молодой парень, которого вызвал Осипов, опасался было, что проехать на полуторке трудно. Буря такая, и дождь того гляди хлынет. Дороги за Большим полем нет. «Застрянем и не выберемся», — пугал он не без оснований, потому что знал озерковские лесные переезды.

Но Осипов прикрикнул на Гришу:

— Поживей-поживей. Рассуждать не время.

Гриша подошел к кабине, взялся за ручку дверцы. Завражный сказал ему, удивленный его отговорками:

— Человек ведь там, Гриша, может пропасть, как же ты?

— Да поедем, дедушка, — ответил Гриша, — я же не к тому. Разве я отказываюсь! Может, сразу бы на тракторе?

Завражный бросил в кузов свой плащ. Николай Сергеевич с Покладовым укрылись им с головой, сели на солому, к самому борту кабины. Рвал ветер. Начали падать крупные дождины, будто брызги, поднятые ветром.

Дождь с градом хлынул неожиданно, как только машина миновала поле за рекой и въехала в лес. Шума дождя не слышно было за ревом в вершинах деревьев. Ударили градины почти с голубиное яйцо. В кузове пригнулись, полагая, что машину захлестнуло упавшим деревом. А старик Завражный, видевший уже на своем веку такой град, сказал Грише, как говорят о большой беде:

— Пропал хлеб… Весь пропал, коли в поле остался.

Градины били в голову, в плечи и спину Николаю Сергеевичу и Покладову. Залетали под накидки. Они прижались плотнее к кабине. Вначале возникла опасность только за себя, желание уберечься. Машина шла, как по дну сухого ручья. Под колесами хрустело, словно пересыпалась галька. Потом Гриша заехал под густую елку. Покладов, прикрывая руками голову, сказал Николаю Сергеевичу:

— Скотину может покалечить, если в открытом поле… Ягненка сразу убьет.

А Николай Сергеевич подумал о Василии и Мише — удалось ли им убрать поле? И где они сейчас?

Вихрь, словно сбитый дождем, стал вроде утихать. Поутих и дождь. Машина вышла на дорогу, усыпанную градом. Ехать быстро было нельзя, колеса скользили, машину заносило. Но старик велел Грише ехать.

Николай Сергеевич нервничал, видя, что они не едут, а виляют на месте. Здесь, вдали от жилья, опасность воспринималась по-иному. Лес, казавшийся чужим, трудная дорога напоминали фронтовое. Опять возникало ощущение, будто он ищет кого-то. Нашел, но опять потерял. Такое и там случалось. Но там одна потеря заглушала другую. А тут возникала боль за все боли сразу.

Нил приоткрыл плащ. В кузове градины слиплись в комья. Машина шла по белой слякоти.

Проехали поле, на котором работали Василий и Миша. Комбайна не видно было, но поле было убрано. Солому разнесло ветром по жнивью, наметало на деревья. Собирать — уже никто ее не соберет. Пропал бы и хлеб.

Николай Сергеевич приподнялся в кузове, стараясь увидеть комбайн. «Мишу бы взять», — возникла мысль.

Поле было пустынным, с белыми пятнами в местах, где скопился град. «Мишу бы надо взять», — подумал настойчивее и постучал по кабине.

— Посигналь, — крикнул шоферу, — может, Миша и Василий где-то с комбайном.

— В конторе говорили, что Василий в Касаткино переехал, — сказал Гриша, но на всякий случай посигналил.

Подождали. Ответа не было.

2

Дорога повернула к озеру и пошла вилять в километре от валунного берега. Местами была сильно разъезжена, и Гриша не напрасно боялся застрять. За озером тянулась сухая песчаная гряда. На эту гряду она и выводила и по гряде подступала к Тонкову.

У просеки, вдоль которой была канава, машина остановилась. Гриша помог Николаю Сергеевичу вылезть из кузова, поставил машину в сторону и догнал их с Завражным. Нил ушел вперед. Завражный и Грише сказал, чтобы догонял Нила, а потом по берегу свернул влево.

— А Нилко-то возьмет вправо, — сказал он Грише о Покладове. — Если лодку разбитую увидишь, там и гляди, — наставлял его.

От этих слов старика исходила какая-то безысходность. Будто с Володей уже случилось непоправимое. Гриша заторопился. И они со стариком тоже пытались идти быстрее.

— К ночи-то буря стихнет, ветер уймется, — сказал Завражный, став перед рухнувшей осиной. — А вот что наделано…

Неясно было, к чему относились слова старика «вот что наделано». Просека, тропинка по краю канавы, сама канава — все было завалено. Падали большие елки. Их приходилось обходить или перелезать. Трава, высокая и густая, плотно прибита к земле. Это ли имел в виду Завражный или то, что пропал человек? Тут было все соединено… Так и тогда соединялись — гибель людей и разруха. И так же всегда искали пропавших.

В селе, в доме, где все трещало, скрипело, на виду обламывались деревья, несло солому и дранку от растрепанных крыш, — было трагичнее. А здесь больше надежды на то, что Володя вне опасности. Может, прошел другой дорогой.

Все вроде бы повторялось. Где-то была и канава точно такая. Сосновый и еловый лес во вражеском тылу… И Николай Сергеевич, желая совпадений, выбрал из памяти тот случай, когда они действительно разошлись с тем, кого искали.

Он с трудом уже поспевал за стариком Завражным, опирался сильнее на палку, а она вдавливалась в вязкую землю. Говорил, когда старик его дожидался:

— Да ты иди, иди, Федот Николаевич. Я догоню.

Он сердился и на старика, что тот видит его немощь, и на себя, что обессилел. Шел и по привычке, оставшейся с войны, наблюдал за всем вокруг, примечал мимолетно и фиксировал в памяти поваленные елки, кривые деревья.

3

Озеро клокотало. Ветер держался ураганный. В густом лесу сила его так не ощущалась — только в вершинах гудело. А здесь било воду и рвало на берегу деревья. Волны, не размашистые, но высокие, винтовые, взахлест набегали одна на другую, дробились о скрытые в иловой пене камни, бросали на них обломки и бревна, ободранные до белизны.

Лодке тут не спастись. И человеку не спастись. Так исстари говорили об этом береге. Хотя почти все, кого заносило на эти камни, спасались. Но говорить продолжали, что не спастись, потому что были и несчастные случаи. И страх надолго овладевал всеми.

Николай Сергеевич помнил, как было, если кого-то из озерковцев захватывала на озере буря. К валунному берегу выбегало чуть ли не все село. Ехали верхом на лошадях, шли пешком. Впереди ребятишки.

Завражный остановился у старой сосны с закрученным бугристым стволом. Оглядел озеро взглядом знатока, задумался. Подошел Николай Сергеевич, тоже молча окинул взбесившийся берег. И сразу растерялся: как тут мог оказаться Володя?

«Бинокль бы взять», — подумал запоздало. Услышал голос Завражного. Слов не понял, подошел ближе.

— Идите, говорю, за Гришей ве́рхом, — повторил старик, когда Николай Сергеевич приблизился вплотную. — Лодку, если что, должно выбросить. Гриша заметит. А я, значит, за Нилкой пойду. Ве́рхом так и пойдем. И покричать надо — может, тут где.

Все было логично в рассуждениях старика. Спасшийся человек не будет сидеть на берегу под сильным ветром, уползет в лес.

Не сходя с места, Завражный прокричал в полную мощь своего голоса:

— Эээ-ээй! — Но только и дошел его голос до Николая Сергеевича.

На расстоянии нескольких шагов звуки глохли. И Николай Сергеевич решил, что кричать бесполезно. Пошел, как подсказал Завражный. Смотрел и слушал. Это — и смотреть, и слушать — стало привычкой.

По краю леса вела тропка, проторенная неизвестно кем в этом безлюдье. Если человек выберется из водной пучины, то и будет искать тропку. Так выползали на тропинки раненые, тратя последние силы. Николай Сергеевич это знал. И Завражный знал.

Но все же он крикнул несколько раз, останавливался и прислушивался. Выходил на самую опушку и опять возвращался на тропку, кричал, слушал, приглядывался.

Гриша выискивал что-то у самого берега. Забегал в воду, выхватывал обломки…

Николай Сергеевич увидел его с доской в руках и обмер. Гриша побежал снова к воде. Его хлестнула волна, но он успел выхватить обломок весла. Николай Сергеевич почувствовал слабость. Прислонился к елке, ждал. Гриша что-то все выглядывал. Николай Сергеевич прокричал, хотел, чтобы он показал ему обломок.

— Гриша! — Голоса не было слышно. Он опять закричал: — Гриша, Гриша, Гриша… — Убедился, что его не услышать, попытался было пойти к озеру, но, сделав несколько шагов, вернулся к дереву.

Гриша то подбегал к воде, то отскакивал. Николай Сергеевич махал руками, как только Гриша поворачивался лицом в его сторону.

Из глубины леса ему послышались звуки, похожие на завывание.

4

Володю он нашел шагах в двадцати. Он лежал ничком у дерева в густой траве возле тропинки. Полз к этой тропинке, искал ее, знал, что она должна тянуться но берегу.

Был без сознания, с окровавленными лицом и руками. Штормовка и брюки разорваны. Поверх штормовки — широкий спасательный пояс, тоже весь окровавленный. Николай Сергеевич осторожно перевернул его на спину. Послышался глухой стон.

— Ничего, ничего, потерпи, — проговорил, как говорили сестры и ему самому, раненому. — Сейчас вынесем, — сказал те же слова, которых больше всего ждали от санитаров. — Где болит-то, сынок? — спросил, испытывая тревожное чувство родства к нему.

Володя открыл глаза.

— Отец, — промолвил с удивлением и надеждой. — Рука и нога. Переломы, кажется…

— Сын ты мой родной, потерпи!

Освободил от спасательного пояса, осмотрел. Нога отекла. Левая рука синяя, в кровоподтеках. Грудь и голова в ссадинах. Неосознанно за мыслями, как помочь Володе, что надо делать, пронзило сознание: сын спасся чудом. Его могло бы и не быть сейчас.

Подбежал Гриша с обломком весла в руках и доской. Николай Сергеевич попросил дать знать Завражному и Покладову и сбегать к машине за топором и веревками.

Гриша тут же побежал. Но еще до подхода Завражного и Покладова привел врача и санитаров с носилками.

Следом за ними из Озерковки была послана к берегу санитарная машина.

В машине Николай Сергеевич сел у изголовья Володи. Сопровождал, как сопровождали бывалые солдаты раненого молодого бойца. Говорил скупо, как все тогда говорили. Будет хорошо, раз главное сделано — нашли, вынесли. Но говорил он это в мыслях, только себе. Даже и не говорил, а вспоминал, что говорили и ему самому и что говорил он другим.

Держал на сухом горячем лбу Володи ладонь. Ладонь согревалась, и он охлаждал ее о металл и опять прикладывал к голове Володи.

5

Он до зримого видения представлял, как четыре женщины ждут дома известий о Володе. И с каждым часом, минутой, секундой нагнетается эта тревога ожидания. Иван Евгеньевич тоже ждет. Выходит то на дорогу, то к озеру. Сидит на веранде и молчит, строя свои предположения. Женщин он не уговаривает. Ни к чему уговаривать. Молчание, короткие слова и безвольные жесты рук.

«А все оканчивается вот чем — больницей», — заключил свои мысли Николай Сергеевич.

Когда Володю внесли в коридор небольшой озерковской больницы, Николай Сергеевич подошел к нему и сказал, что пойдет домой, а то там еще не знают.

— А с тобой, сын, все в порядке. Опасного нет ничего. Тут уж поверь мне. Бывал в таких переделках… Нервничать не надо. Можешь даже считать, что все хорошо. Могло быть и хуже. Врач говорит, страшного нет. А врач здесь неплохой.

— Отец, ты не расстраивай их, — попросил Володя. — Галю особенно.

— Ну, ну, сын, понимаю. Я постараюсь. А Галя мне поверит. Опыту моему, — сказал он, чтобы подбодрить Володю. — Я с ней особо поговорю. Она у тебя славная. Но ты и сам держись. Особенно при ней. Она сейчас сюда и прибежит…

Врач, молодой еще мужчина, дал им договорить. Заметил хромоту Николая Сергеевича и подтвердил Володе, что все будет нормально.

— Обычный перелом, — сказал он. — Без смещения; операция не потребуется, наложим гипс. А сейчас на рентген. — Последнее он сказал для Николая Сергеевича, напоминая, что время теперь его, врача.

Гриша с Завражным дожидались у больницы. Сидели в кабине машины. Была ночь, густая, августовская. Ветер ослаб, налетал лишь порывами.

Николай Сергеевич сказал Завражному и Грише о Володе, что теперь он в безопасности.

Завражный вылез из кабины, собираясь домой. Гриша его задержал, сказал, что подвезет.

— В кабине втроем поместимся… — Предложил Завражному сесть в середину. — Завезем Николая Сергеевича и тебя подброшу. Куда в такую темень и ветер.

— Ветер-то вот-вот стихнет, — сказал Завражный.

Как только машина приблизилась к калитке, появились Иван Евгеньевич и Миша. Они так и стояли у калитки. Вслед за ними подошла Зоя Петровна. И Николай Сергеевич понял, что Ольга в доме с Галей. Может, Гале плохо сейчас? А Ольге на роду написано врачевать. И Николай Сергеевич попросил Гришу:

— Может, подбросишь Федота Николаевича и заедешь? Галю с тетей Олей отвезешь до больницы. Ведь не успокоятся, побегут.

Завражный порывался было выйти — теперь-то он дойдет, но Николай Сергеевич не отпустил, видя, что старик сильно устал.

— Все обошлось с Володей, — сказал Николай Сергеевич Ивану Евгеньевичу и Зое Петровне. — Ушибся. Руку и ногу повредил. В больнице сейчас. Рентген сделают, гипс… — Говорил излишне подробно, чтобы дать им время убедиться: с Володей не случилось плохого.

Выбежали из дому Галя с Ольгой Владимировной. Услышав о больнице, Галя схватилась за Ольгу Владимировну, вся как-то съежилась, напряглась. Ольга обняла ее за плечи.

— Все обошлось, дочка, — опередил Николай Сергеевич вопрос Гали. — Страшного нет, ушибся.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

1

Вокруг дома было неузнаваемо. На деревьях, на заборе висела солома. Крыша завалена сучками, сорванными с тополей, осин, клена и даже с дуба; грядки в огороде, кусты смородины, малины прибиты, песчаные дорожки чернели голой землей. Но в первое утро всего этого не замечали. И даже не удивлялись.

Галя с Ниной побежали в больницу с завтраком Володе. Завтрак готовили Зоя Петровна и Ольга Владимировна, забыв про все остальное. Порядок, твердо было установившийся, поломался.

Только Иван Евгеньевич не изменил своим правилам. Как ни в чем не бывало отправился на рыбалку. Уговорил с собой и Мишу. Миша, удивленный было таким предложением, согласился. Хотелось увидеть, каким стало озеро после урагана.

Вначале никто не заметил, что их нет. Завтракали все порознь, ночь почти не спали. А когда хватились и догадались, что Иван Евгеньевич и Миша на рыбалке, — себе не поверили: «Как же они решились?» А потом подумали: «Значит, буря миновала, и все остается по-прежнему». И сами увидели: погода установилась, ветра нет, озеро спокойно.

Вернулись рыбаки с уловом.

— Вот Володе свежей рыбки и поджарьте, — сказал Иван Евгеньевич Гале и Зое Петровне, будто ничего особенного и не случилось. — А мы с Мишей пока наведаемся к нему.

В больнице они застали Николая Сергеевича. Побывав в мастерских, он тоже решил зайти к Володе.

— Ну вот, морячок, с первым тебя крещением, — сказал Иван Евгеньевич. — Переживать и пугаться не надо. Бывает. С моряком всякое случается, на то он и моряк. — И рассказал об озере, какое оно после бури. — Снасти, брат, которые вчера ставили, сорвало и разбросало. А клюет, к удивлению, на славу. Вода, правда, мутновата. Камыш поломан. А у валунов — как после настоящего кораблекрушения в эпоху деревянного флота. Весь берег в обломках. Вот это да! Озеро Озеро́, — восхищался он, — силища какая, а? Океанная.

Посидели минут семь-восемь и собрались уходить. Иван Евгеньевич сказал Володе и за Николая Сергеевича, и за Мишу, что они ему посещениями особо докучать не будут. Благо теперь жена есть и теща.

— Ну а рыбкой уж снабдим, тут будь уверен, — улыбнулся ему, взял за здоровую руку. — Давай, брат морячок, поправляйся. Месяца через полтора корабль в рейс уходит. Чтоб как штык был. Вот и настраивайся на такую волну. Мужчин воля лечит. И твои косточки срастутся, будут крепче прежних. Я вот и Галке говорю. Мы-то с твоим отцом знаем, как они срастаются. Так что поверь. Он-то лучше врачей в этой науке разбирается. Всего хватил. И ничего. — Глянул на Николая Сергеевича, как бы прося не возражать. И Николай Сергеевич понял, что это он, моряк, остерегает Володю от жалости и слезливости жены и тещи.

Николай Сергеевич промолчал. Прощаясь, посмотрел Володе прямо в глаза и тоже, как бы требуя не поддаваться, сказал без той суровости, которая была в словах Ивана Евгеньевича:

— Поправляйся, сын, быстрее.

Миша вышел последним, о чем-то они еще поговорили с Володей.

За обедом Ольга спросила Ивана Евгеньевича и Мишу, как это они не устрашились после такой бури на озеро отправиться.

— Вот и видно, что нет в семье моряков, — ответил Иван Евгеньевич с простодушной покровительностью. — Для моряка вчерашний шторм — вчерашние и заботы. После бури и море веселей блестит, и солнце светит ярче. Буря всю природу очищает. И на душе после нее ново.

Зоя Петровна усмехнулась. Ольга Владимировна не приняла всерьез слов Ивана Евгеньевича: надо было разрядить обстановку. Галя торопилась с Ниной в больницу, Миша во всем был согласен с Иваном Евгеньевичем.

А у Николая Сергеевича рассуждения Ивана Евгеньевича, резковатые и назидательные, как бы заранее приготовленные на подобный случай, вызвали было какое-то непонятное осуждение, чуть ли даже не досаду. Он тоже был удивлен, как это Иван Евгеньевич, недоспав ночь и не узнав о Володе, отправился на рыбалку. К тому же и Мишу с собою увлек.

Но тут же смягчился. Ведь он и сам сделал по сути то же самое. Не дождавшись прихода из больницы Гали и Нины, ушел в мастерские к Семену. И там пробыл утро. Все, как и раньше, если не считать разговоров о вчерашней буре и телефонного звонка из мастерских в больницу. Даже и у Володи они оказались вместе с Иваном Евгеньевичем…

2

На другой день Николай Сергеевич зашел опять к Володе. Возле его кровати сидела Галя. Увидя Николая Сергеевича, обрадовалась.

— Врач обещал, отец, что денька через четыре встану, — сказал Володя. — В гипсе пока, конечно, но ходить смогу… на одной ноге, — пошутил он.

— Не торопись, — остерегла Галя. — Теперь что торопиться. Надо поправляться.

И Николай Сергеевич догадался, что разговор у них с Галей шел о неожиданно изменившихся планах Володи. Сам Володя еще на что-то рассчитывал, а Галя поняла, что планы рухнули. Переживала и вот теперь постепенно смирялась с этим.

— Ну а как все же ты себя чувствуешь, сын? — спросил Николай Сергеевич, пропуская мимо бодряцкий тон Володиных рассуждений.

— Через месяц на пароход надо бы, — сказал Володя с оттенком сомнения и высказал не то, на что хотелось надеяться, а сомнение. — А Галя не верит. Пугает меня нашими морскими врачами.

— Ну, теплоход от моряка не уйдет, — сказал Николай Сергеевич.

— Я вот это ему и говорю, — сказала Галя. — Он хочет на теплоход Кадова. Тот все зовет. А мне не нравится этот Кадов. Не любят его и моряки.

Николай Сергеевич подвигался на стуле, вроде поудобнее усаживаясь. Разговор и раньше шел, что Володя собирался перейти на другой теплоход. Иван Евгеньевич не поощрял, но и не отговаривал. А Николай Сергеевич и опасался именно Кадова. Надеялся на случай, что он разведет их. И вот услышал: Кадов сманивает.

«Значит, Володя не знает, кто Кадов, — тут же мелькнула и успокоительная мысль. — Кадов — нехороший человек, раз так отзывается о нем Галя. Да и в этом ли главное, столкнутся они с Кадовым или нет. Наверное, столкнутся когда-то. Но сейчас Володя со мной, в Озерковке».

Володя выслушивал сердитые наставления Гали и с серьезным видом их воспринимал.

Николай Сергеевич, не мешая их разговору, мысленно строил планы, связанные и с Володей и Галей. «На будущий год, — думал он с каким-то охватывающим его теплом, — они приедут в Озерковку с сыном или дочкой. И жизнь в этом доме будет уже другой. И при чем тут тогда Кадов?..»

Уходя из больницы, он спросил Володю:

— А матери и бабушке написал?

— Да нет еще, — ответил Володя. — Боюсь их расстраивать. А то приедут, будут слезы. Но тетя Оля говорит, чтобы написал.

— Вот и напиши. Ничего, если и приедут. Напиши.

Он рассказал Ольге о разговоре с Володей.

— Возможно, и приедут, как письмо получат, — осторожно предупредил он ее.

— А ты бы, Коля, сам написал, — сказала Ольга. — Или позвони. Это, пожалуй, даже и лучше, позвонить.

3

Он спросил у Миши номер телефона Вити и позвонил в тот же вечер. Подошла Лидия Александровна. Он сказал, что звонит из Озерковки. Она встревожилась:

— Откуда вы, Николай Сергеевич? — переспросила, не сразу, видимо, вспомнив об Озерковке. Он повторил. — Вы, значит, еще в отпуске? — спросила, вроде даже чем-то недовольная. — А то она звонила вам… Сейчас подойдет к телефону.

То, что ему домой решилась позвонить Нина Степановна, сразу навело на недобрую мысль.

— Володя руку повредил, — сказал поспешно он Лидии Александровне, чтобы она успела передать это дочери. Она опять не поняла, стала переспрашивать. И тогда он сказал прямо, что Володя в больнице. — Да ничего страшного, — стал успокаивать ее, сразу смолкшую. — Наложили гипс. Руку повредил, недельки две походит в гипсе. Не волнуйтесь.

— Что с Володей, что с ним?.. — Трубку перехватила Нина Степановна, и последние слова слышала она. Кричала в трубку, не называя никак его.

— Нина Степановна, это вы? Здравствуйте! Опасного ничего нет… — И он рассказал, что случилось с Володей. — Если вам это нетрудно, приезжайте. Володя будет рад.

Трубка молчала. Потом он услышал другой, сдержанный и рассудительный голос Нины Степановны:

— Спасибо, Николай Сергеевич. Я вам во всем верю. И спокойна за Володю, раз вы там. Мне трудно приехать. Да и нельзя. А с вами надо поговорить. Он опять приходил… — Она говорила отрывочно. Смолкла, высказав все.

Он понял, что приходил Кадов. Но почему она сказала «опять»? Ожидал объяснений. Но она только вздохнула в трубку.

Он не стал ничего уточнять. Ему сейчас надо было узнать от нее главное.

— Что вы ему ответили? — спросил он почти требовательно.

— Я сказала, что Володя не его сын. И больше ни о чем не стала с ним говорить.

— Правильно сказала, — вырвалось у Николая Сергеевича. В трубке дышало. Представил, как Нина Степановна провела ладонью по щеке, перехватила трубку и пальцами провела по другой. И он тогда решился сказать ей: — Я Кусанова видел. Говорили с ним…

— Он увидел свадебную фотографию. Нас с мамой узнал. Кусанов советовал ему ничего не делать, а сначала со мной поговорить. Вот он и приехал. Володя еще не знает. Но он все может.

— Вы слышали, как я назвал Володю на свадьбе? Я назвал его своим сыном… — Она молчала, и он, сердясь на ее молчание, сказал с упреком: — Вы мать, и вы должны сказать это сами Володе.

— Я все так и скажу Володе. Я и сама не могу по-другому думать. Вы скажите Володе, что мне звонили. — Она подождала, помолчала. И только когда он ответил, что скажет, попросила, срываясь в голосе: — Скажите, пусть меня любит Володя.

— Он вас любит, — ответил Николай Сергеевич. — Он вас очень любит. Вы мне поверьте. Я хочу, чтобы он вас любил.

— Спасибо вам, Николай Сергеевич. — Всхлип в трубке и тишина.

Так и тогда было, когда она к нему пришла с письмом. Она боялась, что ее не так поймут. И боялась своей слабости.

Потом голос спросил:

— Закончили разговор?

— Да, — ответил Николай Сергеевич.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

1

Через две недели Володя выписался из больницы. Гипс не сняли. Левая рука была на перевязи, и он прыгал по комнате с одним костылем, который ему сделал Нил Покладов. Выходил и на улицу. Его тяготила своя беспомощность и внимание к нему домашних.

Николай Сергеевич так все и не мог поговорить с ним наедине. Сказал только, что звонил, что мать и бабушка волнуются. Хотели было приехать, но трудно выбраться.

Неотвязно звучали в голове слова Нины Степановны: «Пусть меня любит Володя». И теперь мучил вопрос: правдой было то, что он ответил ей за Володю, или неполной правдой? Наверное, правдой. Но это надо было заметить, а заметить было не просто. Володя старался внешне не проявлять своих чувств к матери и не говорил ничего о ней. Был приучен к суровой сдержанности самой же Ниной Степановной. Эта сдержанность и подавляла у сыновей, особенно у Володи, желание высказывать свои чувства. Тут была виновата жизнь. Так жестко она сложилась не у одной Нины Степановны. И Николаю Сергеевичу Нина и Миша тоже как-то стеснялись высказывать свои чувства и думы. Они порой угадывали неясные для них мучительные переживания его. Но он не открывался. Это и не подпускало их к сердцу отца. Он и сам все понимал. Страдал. Но преодолевалось такое в себе с трудом. С матерью отношения у Нины и Миши были другими.

Иногда на Николая Сергеевича, как вот и на Нину Степановну, находили мысли, что сын и дочь не любят его. Ольга сказала ему как-то к слову: «Ты не думай, они тебя очень любят. Но будь пооткрытей с ними, пообщительнее».

Что-то похожее происходило и с Ниной Степановной, замыкающее ее душевность. И это мешало Володе и Вите быть доверительно близкими с ней. С бабушкой такая душевная близость у них была.

2

Они остались вдвоем на веранде. Николай Сергеевич спросил Володю:

— Ну как дома, что мать и бабушка пишут?

— Мама, известно, расстраивается, плачет. Бабушка это в письме дописала. Уж лучше бы приехала, убедилась.

— Ну это все матери так, — сказал Николай Сергеевич. — А вы, дети, порой незаметно обижаете их… Невниманием. Может, тут и не вина детей. Но ты-то будь, Володя, поласковее к матери. Не стесняйся лишнее теплое слово сказать. И нас не стесняйся, наоборот. Она в этом очень нуждается, в твоем слове. Ей мало душевного внимания выпало. Порой ей может показаться, что ты ее не очень любишь. А вам с Витей есть за что любить мать.

— Я ее люблю, отец, — сказал Володя. Зарделся, будто признавался в чем-то стыдном.

— Я вижу. Но надо, чтобы и мать чувствовала… Я всю жизнь испытываю тоску, что не высказал матери свою сыновнюю любовь. Вины моей тут нет, но все равно… Время было такое, когда ты родился. Все вверх дном. Многого и не понять теперь. Вот такой случай был. В Волгоград приехал ветеран Сталинградской битвы. Долго собирался и выбрался. На том месте, где была его огневая точка, гостиница. Он в этой гостинице и поселялся. А тут приезжают спортсмены. Наверное, многие из них сыновья фронтовиков, может, и сталинградцев. Того ветерана выгоняет из номера вкусивший славу паренек. «Пойми, сынок, я же тут воевал, ранен был. Как же ты меня гонишь, куда?..» Но где там понять. Так-таки и выгнали старика.

— Этого негодяя надо бы… и близко к спорту не подпускать, — высказал в гневе Володя.

— Надо, чтобы он понял, почему стал спортсменом. Почему в почете и почему родился. Главное, пожалуй, почему родился. Этому ветерану он обязан всем… Вот в чем дело, Володя. Вы-то с Витей другие. Благодаря матери и бабушке другие. Она у вас святая, ваша мать. Участница войны. Как и многие матери. Без них, без таких матерей, труднее было бы одолеть врага. Да и немыслимо.

Николай Сергеевич улыбнулся Володе.

— Мне вот все кажется, Володя, — сказал он ему, — что ты один из тех парней, с которыми мы бои прошли. Вот ты попал в беду на озере, а я перебрал в памяти все случаи, когда товарищи пропадали.

Николай Сергеевич почувствовал, что Володя ждет еще каких-то объяснений. Сказал, думая, что угадывает мысли его:

— С твоей матерью, сын, у нас все было хорошо. Ну а там… Помимо нас так вот нескладно вышло. Но меня не покидала вера в то, что ты есть.

Возникло было желание высказать все разом о Кадове. Но он спросил себя: «Зачем?..»

— Я все понимаю, отец, — проговорил Володя, заметив заминку отца.

— Ну вот и хорошо, — поспешно вымолвил Николай Сергеевич. — Нам надо друг друга понимать. Хорошо понимать.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

1

Возвратясь в Ленинград, Николай Сергеевич в тот же день позвонил Нине Степановне. Сказал ей о Володе, что он пока в Озерковке. Побудет там недельку и уедет с Галей и Зоей Петровной. Иван Евгеньевич уедет раньше.

Нина Степановна разрыдалась. Николай Сергеевич, уловив стук положенной трубки, ждал молча. Потом в трубке зашуршало, послышался голос Нины Степановны: «Простите». И опять молчание. Она пыталась заговорить, но прерывалась на полуслове. Николай Сергеевич догадался, что тут Кадов замешан. Решился и спросил осторожно, чем расстроена.

Она помолчала, вздохнула прерывисто. И разом сбросила с себя тяжелый груз, сказала:

— Он звонит без конца… За Володю сердце изболелось, а тут еще он.

Настало молчание.

— Чего же он хочет? — спросил Николай Сергеевич, опасаясь, что она больше ничего не скажет.

— На днях приедет в Ленинград, — переждав, сказала она. — Просил ваш адрес и телефон. Поговорите вы с ним, ради бога, — взмолилась она. — Чтобы уж конец.

— Вы ничего ему не сказали? — спросил он спокойно, с осторожностью, на этот раз опасаясь сближения ее с Кадовым.

— Что я еще могу сказать? Все я ему сказала. Давно сказала. Я наговорю на себя что угодно, но не признаю его отцом Володи. Пусть Володя презирает, пусть меня все презирают.

Он не стал ее ни успокаивать, ни уговаривать, сказал сухо:

— Тогда дайте ему мой телефон. Володя — мой сын. И вы сами это твердо знайте. Слышите? — проговорил он с настойчивостью.

— Слышу, — ответила она. — А телефон ваш он и без меня знает. Но он хочет, чтобы я ему сказала. Он такой. Ему важно на меня сослаться.

2

Встреча с Кадовым Николая Сергеевича не тревожила. Опасался он только одного, чтобы Кадов до разговора с ним не встретился с Володей. Но тут Николай Сергеевич надеялся на Кусанова, что тот остережет Кадова от этого шага. Да и сам должен одуматься.

Возникало подозрение, что Кадов хочет показаться непогрешимым в глазах других. И тут ему нужен свидетель — Кусанов. Вот, мол, все сделал, чтобы признать сына.

Кадов дал о себе знать спустя две недели. Позвонил вечером. Объяснился, ссылаясь на Нину Степановну. Назвал себя Орестом Андреевичем Кадовым. Голос был мягким, вкрадчивым. Имя и отчество свое произнес скороговоркой, а фамилию не с тем ударением, как она слышалась Николаю Сергеевичу: сказал Кадо́в, а не Ка́дов.

Николай Сергеевич усомнился было, переспросил:

— Простите, не совсем понимаю?

В трубке послышался шорох. Видимо, Кадов подумал о плохой слышимости.

— Нина Степановна вам ведь говорила, — сказал он громче.

«Ах, это», — чуть было не вырвалось у Николая Сергеевича. Вслух он сказал:

— Догадываюсь теперь. Но вам ведь Нина Степановна все и объяснила. Стоит ли нам касаться такого деликатного вопроса? Скажу откровенно, я полагал, что вы благоразумно откажетесь от встречи со мной. Мать Володи все четко сказала. Чего же вам еще?

Но Кадов настаивал на встрече.

На другой день они увиделись в малолюдном сквере возле института Николая Сергеевича.

Кадов сидел на одной из скамеек, дожидался. Николай Сергеевич и направился к этой скамейке.

Кадов встал навстречу. В темно-сером костюме, белой рубашке и галстуке, аккуратный флотский службист. Подошел к Николаю Сергеевичу и уверенно обратился по имени и отчеству. Наверное, угадал его по хромоте и по клюшке, на которую он опирался.

— Да, это я, — отозвался Николай Сергеевич. Повернул к свободной скамейке. Не к той, с которой только что встал Кадов, а к другой, в глубине.

Сел и посмотрел на Кадова.

Какие-то ускользающие, без определенного выражения характера, черты лица. Роста Кадов был не такого высокого, как тогда показалось. Пополнел, оттого, что ли? Седины и на висках не проглядывалось. Не очень, видать, близко к сердцу принимал он житейские и разные другие неурядицы, которые никогда не обходят совестливого человека. Волосы поредели. Но это не от нездоровья. Такие на здоровье не жалуются, такие здоровьем всегда дорожат.

А что у Володи от него?

Скорее всего, Кадов выжидал, обдумывая, что сказать, а вернее, спросить. Произошла какая-то перемена в его первоначальных мыслях.

Николай Сергеевич невольно взглядывал на него. Глаза светлые… Так и у Миши, и у Нины светлые. Ольгины у них глаза. И у Вити светлые, материны. Нос?.. Что-то и еще можно найти. Но говорили же в Озерковке, что Витя и Володя похожи на него, Николая Сергеевича. Найдется и с этим сходство. «Что это я…» — остановил он себя.

И сразу понял, что ищет не сходства Володи с этим человеком. Беспокоит другое. Ему встречался такой человек. Похожий не внешностью, а чем-то неуловимым, замечаемым не сразу. Живет на свете другой Кадов. Самодовольный, фальшивый. Актер на сцене? Но на сцене ли? Не от профессии же у Кадова такие манеры?.. Капитан дальнего плавания.

И все же попадался ему на пути чем-то похожий человек. С порочными повадками. Показной вежливостью, ложным угодничеством, за которыми прятались надменность, двоедушие.

«Вот стоит он и вроде дипломатично выжидает приглашения сесть. Этикет. Но ведь не я же вызвал его на такое свидание».

Николай Сергеевич старался угадать, как Кадов дальше будет вести себя? Настойчиво, уверенно, или отступит?

Наверное, будет настойчив. Ему важно оправдаться перед Кусановым и перед Иваном Евгеньевичем. Но и спокойствия своего он не захочет лишиться.

Кадов стоял.

«И он, наверное, тоже изучает меня, — подумалось. — Сравнивает того меня с теперешним. И видимо, не пришел еще к каким-то выводам. Скорее это прием. Ну что же. А мне все ясно…»

3

Кадов прошелся свободно, приблизился к самой скамейке, постоял секунду и сел.

Нет, он не стеснялся его, сознавал свое право на разговор с ним. С этого и начал.

— Если бы, Николай Сергеевич, ваша первоначальная семья сохранилась и Володя жил с вами, я бы воздержался от разговоров и с вами, и с Ниной Степановной. Но была война. Она многое и в личных судьбах по-своему решила. И по-своему нами распорядилась.

«Ах, вот ты как войну понимаешь. Она решила, а ты тут совсем ни при чем. Вот она и решила, чтобы отцом Володи был я. Для тебя одно решение. А для меня, для другого, для честного — иное?..»

Сдержался. Помедлив, вслух сказал:

— Так что же сейчас изменилось? Даже по вашей логике, как война решила, так все и осталось… И остается.

— Но Володя — мой сын, — резко повернулся к Николаю Сергеевичу, самолюбиво задетый его ответом. И Николай Сергеевич понял, что это у него пустой жест.

— Ну и что же вам подсказывает такая ваша уверенность? Что вы предпринять намерены? Почему же о вашем сыне вы со мной говорите? Как же вы его лишились? И как теперь с помощью меня думаете его обрести?

Кадов помолчал. Потом сказал:

— Зачем же вы так?

— У вас есть семья, Орест Андреевич? — спросил Николай Сергеевич дружелюбно.

— Есть, — ответил Кадов, — сын взрослый, институт окончил, женат. И две дочери. Я ведь до войны еще женился, очень молодым. — Разговорился, хвалясь, какой он семьянин. — В Саратове семья оставалась… Из Прибалтики жена успела выехать.

То, что произошло у него с Ниной Степановной, — это и сейчас считал он в порядке вещей.

— В Саратове я дважды в госпитале лежал, — сказал Николай Сергеевич так же мирно и дружелюбно.

Посмотрел на Кадова. Тот опустил голову.

— Да вы не думайте, я без намека, просто сказал, как было. — И спросил: — А вы Володю видели… вот сейчас?

— Да, — ответил Кадов рассеянно, отвлекаясь от какой-то другой своей мысли. Помолчал и добавил: — Я Володю встречал у Ивана Евгеньевича. А Нину Степановну и Лидию Александровну я узнал на фотографии… Кусанов говорил, что вас встретил.

«Кусанов советовал оставить это дело. Что же вы его не послушали? Наверное, он вам сказал… так примерно: «Раз тебе не нужен был сын тогда, чего ты сейчас хочешь?..» Сказал или не сказал так Кусанов? — хотелось спросить Николаю Сергеевичу. — Вижу, что сказал!..»

— Надо было, Орест Андреевич, Кусанова и послушаться. Сделать так, как он советовал.

— Да, Кусанов советовал, — проговорил Кадов вяло, без смысла. — А знаете, что она мне сказала в сорок пятом, как только кончилась война? — пытался уже инициативно завязать разговор Кадов.

— Знаю, что она сказала, — перебил его уверенно Николай Сергеевич, — сказала: «Нет у вас сына!» Только эти слова и сказала. И сказала она это в сорок пятом. Но был еще сорок четвертый, когда от вас и слуху не было. Но я всю войну знал, что у меня есть… Володя. Кстати, знаете, что у Володи брат, Витя? Тогда и его вам надо признавать своим сыном. Вы готовы к этому?

Кадов не ответил. Недоверчиво скосил глаза на Николая Сергеевича. Неприятное, эгоистическое и насмешливое что-то отпечаталось на его лице. Он не знал о Вите. Но и спрашивать пренебрегал. Спросить — это значило бы выдать себя. Да и что он мог спросить? Кто отец Вити? Это-то ему и хотелось спросить. Но он не спросил.

— Война многое изменила в поведении людей, — заговорил отвлеченно Кадов.

Но Николай Сергеевич уловил тут и какое-то объяснение Кадовым появления Вити.

— В поведении, бесспорно, изменила. У одних в лучшую, у других в худшую сторону. А в общем-то получилось так на так. Кто был человеком, тот человеком и остался.

— Отвлекаемся, — попробовал уйти Кадов от опасных для себя выводов.

Николаю Сергеевичу как раз и нужен был такой отвлеченный разговор, чтобы окончательно понять Кадова, увериться или опровергнуть свое мнение о нем.

— Почему же отвлекаемся, — испытывал он Кадова. — О существе говорим. Спросите себя, почему Нина Степановна Володе дала и фамилию и отчество мои, а не ваши? Вы ведь для нее в то время больше значили. Ближе к ней были. Спасли ее от голодной смерти. Она вам обязана жизнью. Так ведь вы думаете? А благодарности-то у нее нет. Пожалуй, я больше благодарен, что вы ее спасли… Иначе не было бы у меня таких сыновей… Вот какое вы счастье доставили мне, Орест Андреевич. — Николай Сергеевич улыбнулся открыто в лицо Кадову. — Пусть ваша совесть будет чиста! Конечно, помочь бескорыстно голодному у вас не хватило, как бы это помягче сказать… мужского мужества. Вы знали, кого оскорбляли!

Кадов поднял взгляд.

— За вашими словами кроется большая логика, — сказал он. — Вы поступили гуманно, усыновили двух детей бывшей своей жены.

— За моими словами ничего не кроется. А вот насчет логики?.. Может показаться, что ее больше в ваших поступках. От случайной связи с женщиной родился сын. Вы благородно это признаете и требуете признания от других. От общества, что ли… Ну куда же логичней и гуманней? А вам говорят: «Нет у вас сына…» Да, Орест Андреевич, нет! Володя спрашивает мать не о вас, а обо мне. Вы для Нины Степановны — угрызение совести. И лучше бы вам не напоминать о себе. Это с вашей стороны слишком жестоко.

Про себя же подумал: «Могли бы встретиться и не так. Счастливые оттого, что выжили. И вместе с Ниной Степановной. Могло ведь это все быть. Много добра делали наши солдаты совсем чужим людям, вчерашним врагам. А вот и такое случается, как у нас случилось».

4

Он посидел минуту молча и порывисто встал. Будто Кадова и не было рядом. Думая о своем, забыл было о нем. Но тут же увидел его, тяжело переступил с ноги на ногу.

Был какой-то миг, когда они оба молчали. А может, Кадов что-то и говорил…

Кадов секунду посидел и тоже встал. Он не понимал Николая Сергеевича. И потому, разговаривая с ним, был уязвлен, испытывал унижение.

Чтобы сгладить неловкость, Николай Сергеевич улыбнулся примирительно.

— Сложная жизнь, — сказал он, вроде бы даже сочувствуя Кадову.

— Вы полагаете, что меня Володя не признает? — спросил Кадов.

— А вы догадываетесь почему? Вы для него… иностранец.

Кадов изменился в лице, отступил на шаг.

— У Володи все мое: и характер, и внешность, — сказал Николай Сергеевич. — А вы хотите объявить себя его отцом. Попадете в смешное положение. Да вам Володя и не нужен.

— Я бы хотел пожать вашу руку, Николай Сергеевич, — сказал неожиданно Кадов.

И Николай Сергеевич поверил было в искренность слов Кадова. Он принял их за согласие его покончить с этим вопросом.

— Рад, что вы меня поняли. Вот моя рука.

Они разошлись.

И как-то сразу встреча с Кадовым выпала из его головы. Он подумал, что Ольга беспокоится и ждет его. Спросит о разговоре, а ему и рассказать будет нечего. Или наоборот — много надо рассказывать. Но о Кадове действительно нечего. Показал себя и ушел, уверившись, что может быть спокоен.

Но тут же каким-то чувством уловил злую улыбку Кадова за спиной у себя. Он уходил счастливым, как уходят от правосудия неуличенные преступники.

Кадов определенно кого-то ему напоминал…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

1

На сердце осела горечь, зародилась тревога. Зародилась не сразу, а когда Кадов ушел, скрылся из глаз. Тревога была не такой, какую он испытывал до встречи с Кадовым. Сейчас Николай Сергеевич определенно знал, что Кадова надо опасаться. Виделся и все время вызревал, переходил в память угаданный подстерегающий взгляд Кадова. Взгляд затаенный, мстительный. Такой взгляд бывает у него наедине с самим собой. Так Кадов глядит из темноты, не подозревая, что его видят.

Ольге он ничего определенного не мог сказать о разговоре с Кадовым. Все дело было не в разговоре, а в том, что оставалось на душе после разговора.

— Ему, по-моему, просто хочется поглумиться. И надо мной, и над всеми другими. Заодно — а может, прежде всего — над Шадровыми, — сделал вывод Николай Сергеевич. И этим выводом усилил свое опасение, что Кадов никого не оставит в покое. Будет донимать своей назойливостью Нину Степановну. Ему не дает покоя уязвленное самолюбие. Никто иной, а вроде бы как он сам, Кадов, оказался в дураках, в смешном положении.

Эти неприятные раздумья о Кадове были оттеснены другими событиями. Позвонил Федор Ильич и напомнил, что им предстоит еще встреча.

У Николая Сергеевича возникло предчувственное подозрение о неслучайном совпадении событий — минувшей встрече с Кадовым и звонком следователя.

2

На другой день он пришел в назначенный час к Федору Ильичу.

Федор Ильич вызвал в кабинет подследственного. Предложил ему сесть на стул, поставленный посреди комнаты.

Вызванному было под семьдесят. А может, и больше. Редкая проседь в густых еще волосах. Светлых, почти таких, какими они угадывались на фотографии. Лицо свежее, глаза чистые. Мало тронуло этого человека время. И Николай Сергеевич усомнился было: «Тот ли это?..» Но что-то было уже и уловлено…

Следователь назвал Николая Сергеевича свидетелем и спросил, известна ли ему личность вызванного гражданина?

Николай Сергеевич знал, кого он должен опознать. Надо было увериться. И он медлил, вглядывался, вспоминая приметы.

На фотографии было больше схожести с тем, кого он встретил школьником на улице в Озерковке в морозный январский день. На фотографии было только лицо. Он лицо и разглядывал. А то, что человек был в овчинном полушубке кустарной выделки, в мохнатой бараньей шапке с опущенными ушами, — все это Николай Сергеевич видел памятью. А сейчас перед ним сидел живой человек. В пиджаке, в бежевой рубашке с галстуком. Бегали глаза, двигались челюсти, будто что-то медленно человек дожевывал. Когда Николай Сергеевич глядел на фотографию, то лишь догадывался о жестах, движениях рук человека в полушубке. Как он шел рядом, наклонялся, говорил вкрадчиво. Схватил за подбородок…

А этот сидел, глядел перед собою, ни на кого. Взгляд, как выплеснутая ртуть, ускользал. Руки на коленях не двигались, а как бы судорогой подергивались. Человек был безучастен, надменен и циничен.

— Если можно, пусть он встанет, — обратился Николай Сергеевич к следователю.

— Встаньте, подследственный, — сказал Федор Ильич.

И подследственный послушно встал. Вежливо улыбнулся. Поглядел на Николая Сергеевича, желая сделать свидетелю приятное. «Пожалуйста, — говорил его вид, — я весь к вашим услугам».

И тут же в мгновение проявились приметы «того» в наигранной манере «этого»… У «ласковых» злодеев больнее всего и получается злодейство. «Ласковые» — самые страшные. У них свое зло, как нарыв в утробе, покоя им не дает, — пришли на ум мысли из деревенских мальчишеских рассказов о «порчах» колдунами людей. И этот из таких.

— Да, я его признал, — сказал Николай Сергеевич, глядя в лицо «воспитанному» злодею. — Кадотов.

— Да и я ведь, кажись, вас припоминаю, — ответил спокойно Кадотов, ничуть не волнуясь, что опознан. — Ну, а если вы… ошиблись? Не Кадотов я, а другой кто?

Не принимая этой игры, Николай Сергеевич сказал:

— Берестин, что ли? Вас хорошо знает Ободов Мирон Кириллович из Сытнова.

Кадотов презрительно, выдавая свою ненависть, как тогда на озерковской улице, посмотрел на Николая Сергеевича. Но тут же опустил голову, задумался. И на какую-то секунду стал самим собою. Обреченным, угасшим. Лицо помертвело, движение в нем остановилось.

Николай Сергеевич понял, что игра Кадотова кончена. Изумился, что так человек может меняться. Не было ни презрения, ни жалости к этому человеку. Просто безразличие. И Николай Сергеевич невольно улыбнулся.

Кадотов заметил улыбку. Он улыбки больше всего и боялся. Улыбка другого его унижала. А он не хотел казаться униженным. Не хотел, чтобы его слабость была кем-то увидена.

Кадотов опять стал прежним игроком.

— Я вас видел, — сказал он Николаю Сергеевичу, делая свою любезную улыбку. — Года три назад. Сразу и признал… В автобусе от станции вместе ехали. Вы в Озерковке вышли, а я в Сытнове. Тянет иногда в родные места. Подмаскировался и поехал. Узнал, что в дом красного командира Степана Васильевича Григорьева пожаловали. Его-то имя и отчество я уж запомнил. А вот кто вы, не знал. Поинтересоваться опасался. Подумал, что сын его. Позвольте узнать, так ли?

— Костромичев Николай Сергеевич, — сказал следователь.

— Ах, какая приятная встреча, — с искусным притворством радости воскликнул Кадотов. — Не подскажи гражданин следователь, не догадался бы. Не узнать вас. Да и как узнать-угадать? Виделись-то всего один разок. А поговорить по душам не пришлось. Народ на улице мешал. Да и малы вы были, не поняли бы моего обхождения. Изменились, изменились сильно, Николай Сергеевич. И не мудрено. Время-то какое было. А вы вот меня признали. Значит, времечко-то ко мне благосклонней отнеслось… — И Кадотов хихикнул.

Следователь его прервал. Спросил для протокола настоящую его фамилию, имя, отчество. Год рождения, место рождения, национальность. Кадотов все это повторил с готовностью. Назвал и свою вымышленную фамилию — Берестин, под которой жил и до войны и после войны, до этого вот самого дня.

Николая Сергеевича остановила фамилия Кадотов. Он непроизвольно сопоставил: «Кадотов — Кадов. Как бы выпал случайно слог. Непреднамеренно могло случиться. Просто ошибка при выписке документа». И медленно подошла догадка тому, что его так мучило предчувствием. Это была фамилия генерала. Ее называл дядя Степан. Но тогда на Ни колку произвели впечатление слова «помещик» и «генерал», а не фамилия. Генерала взяли в плен — сытновского помещика, а не Кадотова… Даже когда назвал фамилию — «Кадотов» — Мирон Кириллович на кладбище в Сытнове, и тогда она была Николаю Сергеевичу как бы ни к чему. А тут вспомнилось и сразу резануло слух: Кадотов — Кадов.

Но он отбросил мысли о фамилии. И с видимой ясностью предстал рассказ дяди Степана о пленном генерале и его сыне, малолетнем убийце.

Вот он, этот убийца, напротив него и сидит.

3

Воображение живо вырисовывало и отца, и дядю Степана — комиссара и командира Красной Армии. В длинных кавалерийских шинелях, в буденовках. Бой возле Сытнова. Бросок отряда в деревеньку Логиново. Эпизод короткой схватки, как память своя…

Из рассказов дяди Степана он еще не мог с такой четкостью представить этот бой. В то время не знал сам, что такое война.

В Логиново, в деревеньку возле тракта километрах в двадцати от Сытнова, отряд проник болотами и лесными тропами. И ударил с тыла…

В неказистой избенке нашли успевшего переодеться генерала. И тут же был мальчишка. Отец и сын. Но друг к другу они не признавались.

Генерала увели. А к мальчонке приставили пожилого бойца Пантелея, озерковского крестьянина… Пантелей к генеральскому сынку не испытывал злобы. Пожалел, утешал. Тот выказывал было господский нрав. Но Пантелей поведение барчонка опять же истолковал без сердца, по-мужицки: «Знамо, за отца страдает, как не понять. Молодой еще, гордый. Был господином — и вдруг нате… Смышлености мало. И то сказать, промедли мы час, проскочили бы они с папашей мимо нас. А там, считай, и за границей. Глядишь, и с матерью бы сынок встретился, и с сестренками своими, и с братцем младшим».

У генерала, сытновского помещика, была немалая семья. Он ее заранее отправил подальше от греха, за границу. А сынок сбежал к отцу на фронт. И вот оба попались в руки своих же мужиков. И немолодой уже крестьянин, боец Красной Армии Пантелей, тоскуя по земле, заверял генеральского сынка, что тот с отцом встретится.

«Может, отец твой, — верил дядька Пантелей, — на нашу сторону перейдет. Комиссар ему все растолкует, так он и поймет, что к чему. Генералы тоже ведь люди, перевоспитываются… А ты-то молодой, с тобой-то все обойдется».

Но сынок лучше Пантелея знал, как поступит его отец.

Усыпив стража своей покорностью, делая вид, что во всем ему верит, барчонок улучил момент и заколол дядьку Пантелея сонного.

Вблизи Сытнова было имение генерала, куда он с семьей приезжал летом из Петрограда. И мальчишке были знакомы окрестные места. Это и помогло ему скрыться.

Дядя Степан больно жалел Пантелея, солдата своей роты. Он сам его и приставил к генеральскому сынку, зная незлобивый характер Пантелея…

У Николая Сергеевича возникли даже такие мысли, что дядя Степан из-за гибели Пантелея всю жизнь страдал. Раскаивался, что они пошли с отрядом в Логиново. Будто бы это его идея была — перехватить генерала. Как-то даже он проговорился мужикам: «Черт нас послал тогда с Сергеем в это Логиново. Удравший генерал погоды бы не сделал, зато Пантелей остался бы жив. Больше-то и не было серьезных стычек…»

Убийца жил, но не было одного озерковского пахаря — Пантелея. Не было и самого дяди Степана. Не было тети Даши и Юлии.

4

Следователь спросил Кадотова о бывшем имении его отца, белого генерала. И был ли подследственный в тех местах в тридцать втором году.

— Да, был! Как же?.. Тянуло на родину, — цинично ответил Кадотов. — И с ним, с гражданином Костромичевым Николаем Сергеевичем, как вы изволили его рекомендовать, встречался. Как же!.. Сынок комиссара. Захотелось поговорить. Был в надежде, что самого комиссара увижу. Запомнил накрепко его. И дядюшку его запомнил — Степана Васильевича Григорьева. Хотя и видел мельком, а запомнил. И он вот меня тоже запомнил. Отца моего увели — как тут не возникнуть желанию с ними со всеми встретиться. Даже интересней еще, когда через много лет…

Кадотов хихикнул со сладкой притворной улыбкой и повернулся к Николаю Сергеевичу. Помолчал, глядя со значением, интригующе, сказал:

— А судьба-то злодейка чуть было нас по-родственному с вами не свела. Через Юлечку, сестричку вашу двоюродную. Может, и родней хорошей бы стали, кто знает, обернись все по-другому. Потомства с ней ждали…

Федор Ильич глянул на Кадотова. И тот покорно смолк, выражая на лице досаду: «Вот полюбуйтесь, и поговорить по-родственному не дадут…»

Следователь спросил, что его побудило заколоть в гражданскую штыком красноармейца в деревне Логиново?..

«Значит, все уже известно следователю», — подумал Николай Сергеевич и стал ждать, что ответит Кадотов?.. И как ответит?..

Подследственный сделал вид, что не понял, о чем его спрашивают. Тогда последовал прямой вопрос следователя: с какой целью он убил сонного красноармейца?

Кадотов заявил невозмутимо, даже с негодованием, что все это ему приписывают.

— Я никого не убивал. Не палач! Новому режиму при немецких властях служил, не отрицаю, но как гражданин, по убеждению. За политику не преследуют… А убивать — как это можно? Другие убили красноармейца, те, кто меня выручал. Не все были за комиссара. Меня отпустил тоже красноармеец. Он и убил.

И Кадотов обрисовал человека, который его «отпустил», вывел на крыльцо и велел идти.

Все выглядело убедительно у Кадотова. Но Николай Сергеевич знал, что убил дядьку Пантелея он.

Следователь спросил Николая Сергеевича, назвав его опять свидетелем, что он слышал об убийстве красноармейца от Григорьева Степана Васильевича?

— Прохор был заколот штыком, — сказал Николай Сергеевич. — Убийца, сын генерала, убежал через хлев… — говорил будто не о сидевшем напротив человеке, а о ком-то другом.

— Но где сейчас помнить, — поправился Кадотов, — мне велели уходить. Может, и с заднего крыльца. Свою жизнь спасал, не до того было, чтобы запоминать.

Николаю Сергеевичу хотелось узнать о Юлии и тете Даше. Но он не желал, чтобы Кадотов произносил их имена. Федор Ильич тоже остерегался спрашивать Кадотова о них. И все же следователю надо было спрашивать, и он спросил, участвовал ли подследственный в аресте Дарьи Максимовны Григорьевой и ее дочери Юлии? И по чьему приказанию были они уведены из дому?

— Да я же говорил, — скучно, нехотя ответил Кадотов. — По распоряжению немецкой комендатуры. Я оказался тогда в Озерковке, и меня пригласили как свидетеля. До них-то лично у меня интересу не было. Ну а заглянуть в дом красного командира, который меня отца лишил, хотелось.

Глаза Кадотова блеснули злорадством, и он стал было рассказывать, обращаясь к Николаю Сергеевичу, как он освободил Юлию:

— Дарью Максимовну нельзя уже было спасти, а Юлечке я обещал помочь… Побег устроить, как мне тогда устроили. Но мы по-другому с Юлечкой сговорились, и нам разрешили…

Следователь, не дав договорить, спросил прямо:

— Вы участвовали в расстреле Дарьи Максимовны Григорьевой?

— Я не участвовал ни в каких казнях, — категорически заявил Кадотов. И просил эти его слова особо записать. — Я не убийца, — повторил он. — На моей совести жертв нет.

И тут Николай Сергеевич увидел во взгляде Кадотова и на его губах изощренную, приторно-сладостную ухмылку: «Я расстрелял ее. Но вот поди докажи… Нет у тебя доказательств. И не будет. И Пантелея тоже заколол я. И тоже — возьми меня…»

5

О письмах следователь не спросил Кадотова. И Николай Сергеевич о них не думал, пока шел допрос или, как могло представиться, разговор с Кадотовым.

Письма — это было совсем другое. Они не увязывались с поступками подследственного.

Федор Ильич, когда увели Кадотова, молча уткнулся в папку. Николаю Сергеевичу подумалось, что он о нем забыл. Но вот он нашел нужную бумагу, прочитал ее про себя и закрыл папку.

— Да, азартный игрок, картежник. Все подтверждается… — сказал вслух опять вроде себе. — Кстати, — обратился уже прямо к Николаю Сергеевичу, — не припомните, у вас в доме, у дяди, были золотые вещи, камни, серебро? Кадотов драгоценности сбывал. На это и жил. Первое время работал в ресторане при гостинице. И там этим занимался. В Ленинграде имел «клиентов».

Николай Сергеевич подумал о кольце и серьгах матери и часах отца. Что было у дяди Степана — он не знал. Покачал головой, ответил отрицательно. «Скорее всего, не было», — развеял он свои сомнения.

— Кадотов сослался, что все у него от родителей, Берестиных, — объяснил Федор Ильич. — А тем от помещика достались. Сознательно выбрал версию о родителях и помещике. Лучше, чем награбленные… А дядю вашего и отца накрепко запомнил, — перешел следователь на другое. — Мальчишкой пытался убежать за границу. Воспитывался как беспризорник в колонии. Там и назвал себя Берестиным. Крестьянская фамилия. Отец тоже было эту фамилию выбрал. Сговорились… А с немцами сотрудничал под своей настоящей фамилией — Кадотов. Потом опять стал Берестиным. Доказывал, что во время войны в партизанах был. И справки есть. После вернулся на свое прежнее место праведником Берестиным…

Следователь искал объяснения, что же толкнуло Кадотова на эти письма? До сих пор было одно объяснение — азарт игрока и жажда мести.

— Мы здесь следствие по его делу заканчиваем, — сказал он. — Его будут судить там, где он совершал преступления. Задержано несколько бывших полицаев.

Разговор был окончен, но Николай Сергеевич сидел, ждал. Хотелось спросить о свидетельстве, копия которого была приведена в письме. Есть ли такое свидетельство. У самого Кадотова он не мог спросить. Не хотел, чтобы и Федор Ильич спрашивал при нем.

Федор Ильич подтвердил, что свидетельство имеется. Видано немецкой комендатурой. Сам Кадотов его и выписал. Бумаги он хранил у своего «соратника» в Ленинграде. Они изъяты. Кадотов об этом еще не знает.

Николай Сергеевич понимал, что Федор Ильич щадил его. Поэтому и не хотел начинать разговора о Юлии. Но раз было спрошено, он сказал, что ему известно.

— Юлия пыталась наложить на себя руки, — решил уже все до конца высказать Федор Ильич. — (Так — «пыталась наложить на себя руки» — говорят в народе, сострадая мученику…) — Но ей помешали. После отправили в Германию. Дальше следов нет…

Николай Сергеевич это именно и подозревал. Бесчестия Юлия не могла перенести. Но что дальше с ней случилось, не знал, видимо, никто.

— А письма — это его месть, — раздумывая, продолжал Федор Ильич. — Тонкая, изощренная месть садиста. Другого ему не оставалось. До войны еще вынашивал надежду, а тут его оружием осталась только месть. Письма отсылал из Ленинграда не случайно. Будто турист бросил в почтовый ящик. Заметили, бумага не наша. Ну а конверт куплен на месте. Тоже для достоверности верней. О Юлии — его выдумка. Чтобы больнее задеть. Что отец и братья Юлии погибли, он слышал. Но вот увидел вас в автобусе, не утерпел, написал. От писем он не будет отказываться. Только в убийстве не сознается.

Николай Сергеевич вышел от следователя со странном ощущением. В преступнике — складывались в его голове мысли — тогда до видимого обнажается преступление, когда оно вскрыто и доказано. После этого видишь в человеке то, чего раньше не видел, — порок. Наверное, он видел Кадотова в автобусе, когда вместе ехали. Но не думал в тот миг о Юлии. А если бы подумал, может, и заметил, почувствовал убийцу…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

1

Хотя он и знал, что состоится суд, но не предполагал, что его могут вызвать свидетелем. Поэтому был в недоумении, когда пришла повестка. Вызывали в областной город по делу обвиняемого. Фамилия была вписана нечетко, и он не разобрал сразу.

Какое-то время вертел в руках бумажку, за которую его заставили расписаться. Куда и зачем вызывают?

Подсказала Ольга, что по делу Кадотова.

Когда о суде говорил ему Федор Ильич, он отнесся к этому неопределенно. Ни разу не был на суде. Не допускал и мысли, что придется быть. Считал, что по такому делу суд будет особенный. Суд над матерым преступником. А выходило — обычный, на который вызывают простой повесткой.

Мысли о свидетельстве его насторожили. Значит, там может выясняться, что произошло с Юлией. И во всеуслышание скажут, о чем он и сам не хотел бы слышать. И письма Кадотова огласят…

Возникал протест против такого чуть ли не надругательства над Юлией.

Но надо было ехать. И он поехал.

Суд продолжался более двух недель. Но он пробыл там четыре дня. Вернулся осунувшимся, непохожим на себя. Словно после тяжелой болезни. Ольгу испугал его вид и настроение.

— Да ничего, пройдет, — старался он ее успокоить. — Понаслушался — как снова в смертном бою побывал. На пытках, под дулами автоматов, на плахе и на виселице словно тебя самого держали… Известно, как они истребляли людей. Но когда своими глазами увидел палачей и услышал, с каким хладнокровием они о своем ремесле рассказывают, — волосы дыбом встали.

Первые дни он больше молчал, был мрачен. Перед глазами вставало одно и то же. Палач пытал схваченных… «Всех неразговорчивых отдавали мне в руки…» — давал показания на суде, будто речь шла о трудной работе, которая у других не выходила. Рассказывал, как пытал: «Брал длинные клещи, зажимал пальцы. Если жертва «не раскалывалась», брал уже не пальцы клещами, а захватывал язык».

В зале раздавались вскрики, когда палач, с откровенностью и безразличием обреченного, раскрывал свои «тайны». Некоторые подсудимые закрывали глаза и зажимали уши ладонями.

Кадотов был невозмутим. Похоже, и не слушал. Его, как и других преступников, спросили, знал ли он о таких пытках? Он сказал, что человека этого видел в комендатуре, а о его деле не знал. У него самого была административная служба.

— Да он знал, — осклабился палач. — И ему демонстрировал, как и всем, кто хотел. А он-то хотел…

Николаю Сергеевичу все время слышался и голос палача и стоны в зале, как гул из камеры. Он это видение отгонял от себя и не мог говорить о суде, пока все не приглохло в сознании.

Мысли вертелись вокруг Кадотова. Он «нес административную службу при новых властях». Вот и вся его вина…

Поведение Кадотова во время войны еще поддавалось объяснению. У него «возродилась надежда». Он хотел стать «фигурой». Готовился, вынашивал планы на будущее. На «мирную жизнь». Верил в победу немцев, фашизма. Знал, что потом им понадобятся «более чистые». Не такие, как палач с клещами. И он хотел быть в числе «чистых»…

Но вот письма Кадотова? Какой смысл был в них? Пришел в ярость, не мог смириться, что «род красного комиссара оказался неистребленным». Так Кадотов и сказал на суде. «И меня надо понимать, — пояснил свою мысль, — у нас тогда шла война двух сторон. Комиссар хотел, чтобы я погиб, а я — чтобы комиссар. По-вашему, логика классовой борьбы. А раз логика, то за что же меня судить?» Он, как и палач с клещами, суда не боялся. Устал уже от вечного страха и подчинился мысли, что обречен. Играл, шел, куда выведет. Это прорвалось, когда Кадотов говорил о Юлии. Говорить о ней во всеуслышание доставляло ему наслаждение.

«Что я мщу и мстил — тоже радость для меня, — признавался злорадно. — В мести — цель моей жизни, и я достиг ее… — Так и сказал, не щадя себя. — А жить я устал… Ваш суд не страшит меня. Надо старику пристанище в жизни находить. Другого для меня нет…»

У Николая Сергеевича не выходили из головы показания Кадотова. Когда Кадотов говорил, то все время глядел на него. И говорил о Юлии только ему, сыну комиссара. Не будь на суде его, Кадотов, возможно, ничего бы о Юлии и не сказал. И писем бы не написал, если бы не увидел его в автобусе в Озерковке.

В перерывах суда возникали разговоры о Кадотове. «Изверг из извергов. Каменный. Ни один мускул на лице не дрогнет. Такие не машут топором, хитростью берут…»

Кадотов от всего был как бы в стороне. Отрицая, ехидно ухмылялся, зная, что прямых улик, свидетельств против него нет. Об этом он заранее побеспокоился. «И не припрешь, изворотлив. Да ему все равно, хоть бы и висеть. Знает, что уж не своей смертью кончит, а вот играет».

Одна старая женщина, две дочери которой были угнаны в неметчину, сжимала ладонями голову, когда Кадотов давал показания об угонах. «Сама нечистая сила в нем. Хуже всяких палачей. И сейчас наше горе его радует». Николай Сергеевич мучился переживаниями и этой старухи…

Зло Кадотова было уже беспричинным. Вжилось в него, стало его натурой. «Как у колдунов».

Люди всегда старались доискаться — отчего зло? Почему в одних оно есть, в других нет? Почему вообще существует на белом свете? Не должно бы! Как зло объяснить — не знали и приписывали его «нечистой силе». В кого та вселится, в том и живет оно. И хотел бы этот человек от него избавиться, но не может. Оно сильнее его. В этом наивном и суеверном объяснении была и своя мудрость. Зло — сила, насилие. Значит, уже «не чистое», не доброе. И возникал образ злого колдуна, сообщника нечистой силы, которого в народе боялись.

Как наваждение, вставали рассказы об Аниске-колдунье. Ею пугали в Озерковке. Она «наводила порчу» и на людей, и на скотину. А когда пришло ее время — без передачи колдовства «нечистая сила» не пускала в тело смерть. Кто-то сжалился над колдуньей, залез на подволоку Анискиной избы, приподнял потолочину. Подержал и отпустил. Под потолочиной тотчас что-то пискнуло. Аниска была уже мертва.

Кадотов тоже не мог избавиться от своей «нечистой силы», в него вселившейся. Для него суд и стал неминуемым «приподнятием потолочины», избавлением от того, от чего уже начинало страдать его тело.

2

Появилось сообщение в газетах о судебном процессе над предателями, совершившими тяжкие преступления на временно оккупированной гитлеровцами советской земле. Называлось с другими преступниками и имя Кадотова. Среди многих жертв — Юлия Степановна Григорьева. Объявлялся и приговор: «Кадотова… к десяти годам лишения свободы…» Не высшая мера, а всего к десяти годам. Потому что «он лично никого не убивал»… Убийства его оставались недоказанными. И что красноармейца в гражданскую заколол, тоже осталось недоказанным.

Юлия, как можно было понять из газетной заметки, была обычной жертвой. Самой обычной, если не знать Юлию. И не знать всего, о чем и на суде стыдились открыто говорить. Она погублена, как и сотни тысяч других — расстрелянных, повешенных, замученных пытками, голодом.

На суде только и удалось узнать о Юлии, что она была отправлена в Германию. Находилась какое-то время в концлагере под Дрезденом. Там следы ее терялись. Все исчезало. В списках погибших в этом лагере тоже не значилась. А может, и не было ее там?

Но в смерть Юлии он все равно не мог поверить. Знал, что она так все и будет мниться ему живой.

Прочитав это газетное сообщение, он сказал Ольге:

— По-моему, он летом в засуху ехал в автобусе через Озерковку…

Вслед за этой догадкой пришли другие мысли… Вот и этого человека, преступника, влекли, звали отчие края. Так же, как и их самих. Природа едина для всех. Но в то же время казалось и невозможным признание за Кадотовым права на Родину. Она звала другого Кадотова в этом Кадотове. И тот поддался ее зову. Но приюта в родных местах этому Кадотову уже не было. Не могло быть. Все тут ему враждебно. И сам он всему враждебен.

— А что, если он появится в Озерковке через свои десять лет? Отбудет и появится. И прятаться уже не станет? — спросил Николай Сергеевич Ольгу. — Может ведь появиться? — Но чувствовал, что не может. Это тайком мог, а открыто не может…

Ольга тоже сказала, что не может. Открыто страшно появиться. Когда не знают его — то и он человек, как все. А когда знают — то это уже невозможно. Человека в нем нет.

«Вот как все связывается, какими узлами. Конец или не конец всему этому?.. Ведь все он помнит. И отца моего помнит, и дядю Степана. И меня теперь будет помнить».

Часть четвертая

ЗАБОТЫ ЖИЗНИ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Все важное в жизни, как необходимое и неизбежное, совершается естественно и просто, хотя и настает неожиданно. И эта неожиданность вызывает удивление, потому что разом ломает привычное.

У Володи родился сын. Нина окончила десятый класс и поступала в Медицинский институт. Витя пришел из армии и тоже готовился в Механический институт. Только Миша по-прежнему оставался школьником. В его жизни не предвиделось скорых изменений. Учился он ровно, не плохо, но и не выделялся. И как бы исключался из всех семейных волнений.

Но именно Миша и нарушил весь обычный ход событий в семье Костромичевых.

Для Нины и Вити началась пора вступительных экзаменов. Ольга Владимировна, не меньше чем о Нине, беспокоилась о Вите. Настояла пригласить репетиторов по математике и русскому. Больше в этом нуждалась Нина, но и Вите было не лишним. Ольга Владимировна сказала Вите, когда он пришел к ним на первое занятие:

— Ты, Витя, мальчик… Должен обязательно поступить в институт. Способности у тебя хорошие. Надо тебе учиться.

И вот, когда, казалось бы, все определилось, пошло своим чередом, забытый всеми Миша заявил, что он хочет пойти учиться в Сельскохозяйственный техникум.

— А я буду агрономом-мелиоратором, — напомнил он о себе. — Пойду в техникум. Потом, после техникума, кончу институт. Легче будет с производственной практикой поступить.

Николай Сергеевич сразу не принял всерьез слова сына. Парню тоже захотелось помечтать о своем будущем. Шутливо заметил, когда Миша уже настойчивее заговорил о техникуме.

— Ты что же, на свои силенки не рассчитываешь? Поступишь в техникум, а потом, на льготных условиях, и в институт? — хотелось слегка задеть самолюбие сына.

— На льготных только в модные институты пижоны поступают, — ответил Миша. — А у меня призвание к мелиорации. И вообще к сельскому хозяйству.

— Призвание — это похвально. Но до сих пор серьезного призвания в тебе не замечалось, — в прежнем, еще шутливом тоне продолжал Николай Сергеевич.

— А кто с Василием в Озерковке работал? — спросил Миша. И ответил: — Не я, что ли? Наша земля наполовину пустует. Полудикая она, это каждый видит. Специалисты нужны, чтобы ее окультурить. Почему же этим должен заниматься кто-то другой, а не я? Мне нравится болота и разные затопи в поля превращать.

— Вот и хорошо, Миша. Будешь в нашей Озерковке жить и на своих болотах работать. А мы будем к тебе в гости приезжать, — съязвила и тут Нина. — Только об огурчиках не забудь.

Разговор на этом так и кончился. Никого всерьез он вроде бы и не затронул. Хотя Николай Сергеевич подумал, что сын и словцо озерковское облюбовал — «затопи». И разговоры о пустующей земле ведет. Хоть и не свои слова и мысли, но они и его задевают. «Полудикая земля» вокруг Озерковки вызывает у него желание что-то сделать с ней. И отец почувствовал вдруг, что тихий и покладистый Миша, пятнадцатилетний мальчишка, становится взрослым человеком. Это и озаботило, и обрадовало Николая Сергеевича.

Вечером, как бы между прочим, он спросил Мишу:

— Что это тебе пришла в голову мысль о Сельскохозяйственном техникуме?

— Я еще прошлым летом надумал, — сказал Миша, — но не хотел говорить. Знал, что вы с мамой будете против. Я уже и аттестат из школы взял.

Николай Сергеевич был озадачен.

— Но ты подумай еще хорошенько, — посоветовал он сыну.

Ольга растревожилась, когда Николай Сергеевич сказал ей об аттестате.

— Его же после техникума бригадиром в колхоз пошлют… Наделает глупостей. Пусть десятилетку кончит, а потом уж и решает.

— Подождем, — сказал Николай Сергеевич. — Парень еще одумается. А отговаривать? Самостоятельно должен разобраться.

Но и самому Николаю Сергеевичу тоже надо было во всем разобраться. Он не мог отделаться от досадной мысли, возникавшей как укор: «Вот если бы кто-то другой, а не мой сын решил пойти в Сельскохозяйственный, я бы приветствовал, доказывал даже, как это важно. А тут… испугался за судьбу сына, — «бригадиром будет в колхозе»?

2

Миша возобновил разговор с отцом о Сельскохозяйственном техникуме дня через три. Сказал, как о чем-то не очень серьезном, сиюминутном.

— Папа, так я правда хочу поступать в техникум. — Смутился, почувствовав, что не обрадовал отца.

Николай Сергеевич поглядел на сына испытующе, прошелся по комнате. Миша, выжидая, сел на стул.

— Давай-ка поговорим об этом и с мамой. Вместе с ней и подумаем. — (Миша недовольно заерзал на стуле: «Чего говорить-то, мама будет против…») — Дело это нешуточное. И для тебя необычное, — предостерегал отец. — Из деревни молодежь в город рвется, а ты в деревню. Поработать там — это одно. А тут речь о профессии. Серьезно ли это с твоей стороны?

— Но ты же хотел, папа, чтобы у нас в семье кто-то посвятил себя сельскому хозяйству. И в мастерских говорил об этом с дядей Семеном. И Василию говорил. Так что же, на словах одно, а на деле другое? А мне нравится быть мелиоратором. Всем жить в городе, что ли? Только на заводах да в институтах работать? Все об этом говорят, а как до дела дойдет, сразу и страхи, и запреты.

— Так уж и запреты? — слегка возразил сыну Николай Сергеевич. — Вот давай и потолкуем обо всем с мамой. — И тут же спросил сына: — А с Витей ты говорил, что он тебе советует?

— Витя говорит, что ему лично не нравится деревенская жизнь. Перспективы, говорит, никакой. Все одно и то же. Если даже на тракторе: езди туда-сюда, думать не над чем. Ему твоя профессия нравится. Он-то хочет быть конструктором, как ты, — Миша вроде бы завидовал, что Витя стремится к профессии отца. Но и от своих желаний отступить не мог. — Я и сочинения писал о мелиораторах. Все говорят — и учителя, и по радио — о важности сельского хозяйства. А тут отговаривают: плохо там, бегут! Так никогда хорошо не будет. Вы с мамой потому отговариваете, что Сельскохозяйственный. А если бы другой, не стали отговаривать? Василий говорит, что скоро и деревня не будет называться деревней. И не каждого туда возьмут. Хлеб — это важнее всех других дел. — Миша смолк обиженно.

Николай Сергеевич посочувствовал сыну. Действительно, у парня положение не из легких: разрыв мечты с действительностью. Он повторил мысленно слова сына: «Так никогда хорошо не будет». Тебе бы, сын, знать дядю Степана и других озерковских крестьян. Они-то верили, что будет все по-другому, и говорили об этом. И сейчас в Озерковке возмущаются: «Стыд какой, яблоки, овощи откуда-то возим!» А может, Мише и стыдно за все… Почему мы должны думать, что детям не больно за промахи и прямые ошибки отцов? Что они безразличны? И в то же время он хотел, чтобы сын трезво посмотрел в глаза жизни.

— Ты, Миша, знаешь, — сказал он ему, — как в нашей Озерковке живут. Поработать с Василием на комбайне и на тракторе — это одно. Вроде развлечение. А всерьез? Ошибиться в выборе профессии — годы зря потерять.

А себя он тут же спросил: «За или против ты, чтобы сын твой стал работать на земле?» Спросил «на земле», а не «в колхозе». И тут же сразу почувствовал странность, нелепость, что сын его будет колхозником.

«Но ведь сам я, обернись моя жизнь по-иному, остался бы работать на земле… в колхозе? Но у меня к этому врожденная тяга! — оправдывался он. — А у сына… есть ли у него эта тяга? А если есть? Почему я должен думать, что нет?»

Все мысли, которые возникали у Николая Сергеевича в раздумьях о доме дяди Степана, на какой-то миг показались наивной и пустой мечтательностью… Сын его должен стать колхозником? Почему колхозником?

Невольно сопоставил то дело, которое делают у них в Озерковке Семен Григорьев, Осипов, Василий, со своей работой. И не находил, что жизнь их духовно скуднее, а работа менее важна и значима, чем у них в НИИ и КБ. Даже подумал, что и Семен, и Осипов, получи они образование, были бы талантливыми конструкторами. От природы у них к этому дар. Но вот не каждый конструктор их института мог бы справиться с обязанностями Семена или Осипова.

Но эти талантливые люди живут и работают в деревне, в его Озерковке. Их называют колхозниками. И никто не верит, что они никуда не хотят уезжать из своей Озерковки. Озерковка — деревня, «там невежество».

Пришли на память озерковские курьезы с быком Маковкой и Димой Тараном… И со всем этим Миша должен столкнуться. Знает, что столкнется. А может, у Миши есть талант земледельца? И этот свой талант он чувствует, осознает его, как и Витя — свой.

3

Ольга Владимировна застала их сидящими друг против друга — Миша на диване, а Николай Сергеевич на стуле. Только что говорили о чем-то и смолкли, несогласные. Она поняла, что разговор был о техникуме. Подумала без огорчения, как о чем-то уже свершившемся: «Значит, Миша не отстает от своего». Вслух удивилась другому, что не включен телевизор.

— Что же вы? Футбол ведь сегодня. Болельщики, называется.

— Да вот у нас разговор такой… Поважней футбола, — сказал Николай Сергеевич. — Речь о будущем человека, — последние слова он выделил для Миши. — Тебя вот ждем, — и это он сказал тоже для него.

Мать села на диван рядом. Миша ожидал, что она будет его отговаривать. Убеждать, что надо кончить десятилетку. Видел сейчас в ней главную опасность.

— Я еще в прошлом году решил, — сказал он то, что высказал и отцу, опережая возражения матери. — Но только таил. Василий говорил, что вы не разрешите в Сельскохозяйственный…

— Так и сказал Василий, что не разрешим? — переспросил Николай Сергеевич.

— Ну так, не так… — ответил уклончиво Миша. — Деревня на всех страх наводит. Довели ее до этого. Вроде там живут не такие люди… А вот Василий в институте учится. Ты же сам считаешь, что Василий умный и образованный. Поумнее некоторых инженеров в вашем институте.

Родители переглянулись.

— Ты, сын, не очень утрируй, — сказал Николай Сергеевич. — А то оба с тобой попадем в неловкое положение.

— Я только о Василии сказал, — ответил Миша.

— Ты расскажи, Миша, что же тебя привлекает в профессии мелиоратора? — спросила мать, стараясь не просто отговаривать, а понять сына.

— Мне нравится, когда создается поле, — стал объяснять Миша не совсем уверенно. Помолчал, удивляясь, что тут непонятного. — Такое дело — поле создать. Все равно что завод построить или даже город, — горячился уже Миша. — Когда мы с Василием убирали на бывшем болоте пшеницу, мелиораторы к нам приехали. На свое поле хотелось им посмотреть. А один парень попросил у Василия штурвал и сделал два круга на комбайне, — об этом Миша рассказывал и в Озерковке. Но там шел обычный разговор. А сейчас говорил о поле… Оно жило в нем. Он его видел.

Николай Сергеевич с огорчением подумал, что был к сыну не совсем внимателен. Миша вроде бы как без него вырос. И теперь удивляет его.

И на этот раз разговор ни к чему определенному не привел. Прямого одобрения поступка сына не последовало ни от отца, ни от матери. Теперь все зависит только от самого Миши.

— Есть еще время подумать, — сказал Николай Сергеевич уже без прежней настойчивости.

И мать только предостерегла:

— Смотри, взвесь все хорошенько. — Снова повторила о десятилетке.

И тут опять Миша удивил родителей:

— После техникума я столкнусь с настоящей жизнью. В институт пойду уже сознательно. Если и ошибусь, то поправлюсь… А тут два года в школярах ходи и все думай, куда себя потом пристроить.

4

Наедине родители размышляли, что им делать с сыном. Ольга удивлялась, как это работа с Василием и с мелиораторами увлекла Мишу. Николай Сергеевич видел в этом «зов земли». Сами они тоже от земли. Если Миша почувствовал поле засеянным, зелень на нем, зрелый хлеб… Тут нельзя просто понять. Надо принять, ему поверить.

Он говорил об этом Ольге, а подспудно бродили другие мысли. К сыну они прямо не относились. Трудно как-то хлеборобу по призванию проявить себя. Вот и Василий жалуется: пашешь одно поле, засеваешь другое, убираешь третье. Кругом наставления, инструкции: что, как и когда. И ты и не ты хлеб растишь. Когда городского человека тянет к профессии хлебороба, то он ее выбирает сознательно. И будет смелее и с техникой, и в делах. Не для того же он едет в деревню, чтобы ворошить граблями сено и вилами метать стога.

Дядя Степан как-то досужим зимним вечером прочитал им, своим сыновьям, страницы из романа Джека Лондона «Маленькая хозяйка большого дома».

«Вот, — рассуждал он над книгой, — смотрите, что получается. Умный человек не гнушается деревенской работой и жизнью в деревне. В управители приглашает из города лучших ученых… И те идут. У нас же, как человек посмышленей — так и в город. Стыдится того, чем все люди живут, — деревни. А надо учиться, да с наукой в свою Озерковку и возвращаться. Тогда и стыда не будет глупого».

Он заставил и сыновей прочитать этот роман. И мужикам рассказывал, каким ладным было хозяйство у того ученого фермера. Его упрекнули. Даже на собрании сказали: «У буржуев, Степан, что ли, зовешь учиться?». Он ответил смело: «А делу-то хорошему что и не поучиться. Писатель этот — человек с понятием, Не о дури пишет. И нам надо науку брать. Машины свои заводить. Иначе разор делу да беспокойство лишнее. И ученых надо, агрономов своих».

— У нас все еще не изжито пренебрежительное отношение к крестьянскому труду, — сказал Николай Сергеевич Ольге под впечатлением своих воспоминаний. — А у Миши протест. С молодежью такое бывает. Нам трудно переступить привычные грани. А они это делают легко. Будто даже бездумно… Бунтуют.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Заботы и переживания в семье Костромичевых как начались, так и улеглись все разом.

Пришла домой Нина и, сдержанно радуясь, сказала, что она принята в Медицинский институт. Полной уверенности, что пройдет по конкурсу, не питала. А когда узнала, что зачислена, все затаенные страхи отпали, как бы и не было переживаний. На другой день вечером обрадовал и Витя. И он был зачислен в Механический. А еще через два дня, уже поздно вечером, приехал Миша. Дверь ему открыла Нина. Выведала все у брата и тут же оповестила:

— И Мишка поступил в свой техникум!

И удивление, и что-то похожее на облегчение были уже не оттого, что все поступили, а что все узналось, определилось.

На Мишу какое-то мгновение все немо озирались. Даже Нина. Радости и у нее, пожалуй, было бы больше, если бы его не приняли в «свой техникум». Но он поступил. И никто этому вначале не мог поверить.

Прошли немые минуты.

— Я все время думала, была даже уверена, что тебя, Мишка, не примут, — сказала Нина с каким-то показным равнодушием к судьбе брата. — Сочтут, что ты это делаешь с тайным умыслом или чего похуже, и не примут.

Мать не сделала замечания дочери, отец вроде бы не слышал ее слов.

Ольгу Владимировну сообщение сына, несмотря на ее уверенность, что сын поступит в техникум, опечалило. На что-то она все же надеялась. Вдруг да передумает. И Николай Сергеевич тоже «во что-то верил». Но в душе, втайне, как раз этого «чего-то» и опасался. Вдруг да сын скажет: раздумал.

Техникум находился за городом. Все студенты были из сельской местности — из колхозов и из совхозов. Городской — только один Миша. И еще было одно обстоятельство, которое могло остановить: техникум не готовил мелиораторов. Миша подал заявление на отделение механизации. Так ему посоветовали. Не готовил мелиораторов и Сельскохозяйственный институт. Николай Сергеевич тоже считал, что лучше освоить сначала механизацию. А уж потом, в институте, агрономию.

Какое-то время стояли посреди комнаты, стараясь не глядеть друг на друга. Николай Сергеевич, переборов в себе противоречивое чувство и не скрывая уже, что он доволен сообщением сына, сказал:

— Студент, наверное, есть хочет? А заодно и отметим такое событие. Как, сын? — обратился он к Мише уже как к взрослому.

На столе появилось вино.

— Ну что же, мать, за нового студента в нашей семье, — сказал Николай Сергеевич. — Миша, поздравляем тебя.

— Ты у нас, Миша, будешь Тимирязевым, — не унималась Нина, довольная собой и всем, что вокруг происходило, — если только до конца доучишься в своем техникуме.

Миша на этот раз улыбнулся сестре, сказал:

— Да хватит тебе, Нинуля! Тимирязев, между прочим, из меня может выйти. А вот из тебя Пирогов — никогда.

— Мишка, браво. Ты начинаешь уже гениальнеть. Двадцать копеек твои, — ликовала Нина.

Николай Сергеевич подумал о сыне: «Повзрослел парень».

2

А через три дня все три студента вместе с родителями отправлялись в свою Озерковку.

Витя прямо из дому приехал на вокзал. Оставил рюкзак в вагоне и вышел в начало платформы. Увидев Нину, идущую впереди, подхватил из ее рук вещевую сумку, У тети Оли взял чемодан, внес в вагон.

Когда вошли в купе и разложили вещи, ставшие вдруг общими, почувствовали, что устали, утомлены.

Поезд тронулся, и гнетущее ожидание каких-то еще непредвиденных дел отпало окончательно: дети стали взрослыми, студентами. Теперь у родителей появятся о них другие заботы. Но заботы эти пока еще невидимы.

В Озерковке их встретили Володя, Галя с маленьким Степаном на руках и Зоя Петровна. Иван Евгеньевич был в рейсе.

Ольга Владимировна, подойдя к Гале, почмокала как-то по-своему, покивала Степушке, выражая радость знакомства с новым человеком. И малыш с рук матери потянулся к ней. Заулыбался, видя, что ему рады.

Зоя Петровна, удивленная поведением внука, ревнуя слегка, сказала:

— Привыкайте, привыкайте, Ольга Владимировна, к внукам-то.

— Да вот готовлюсь, — ответила Ольга Владимировна, тормоша Степушку, — и есть уже у меня один внучек.

Володя и Галя не заметили ревности бабушки. А Ольга ее сразу уловила. И все же пронесла Степушку до веранды. Вошла с ним в дом и в большой комнате передала внука бабушке Зое.

— Иди, иди, Степушка, к бабушке Зое, — сказала она, — иди, Степушка, иди, — повторила, потому что Степушка не хотел уходить с ее рук. — Баиньки тебе пора. — Сказала Зое Петровне: — Славный внучек, ласковый.

— Это он только к вам сразу пошел, — польстила Зоя Петровна Ольге Владимировне, — а других дичится. Степушка, бай, бай. Ужо с бабушкой Олей мы досыта наиграемся. Надоедим, скажи. — И она унесла внука во вторую комнату, с окнами на Озеровку.

3

Дом был открыт, чтобы всегда входили в него люди. Распахнуты настежь и окна, и двери. Жил теперь в его стенах новый человек…

В Гале с маленьким Степушкой увиделась Николаю Сергеевичу Юлия. И она могла бы встретить их так же вот — с сыном на руках. А возможно, это была бы и не сама Юлия, а дочь Юлии. И Степушка, или такой же похожий на него малыш, был бы внуком Юлии. И так же бы его, внука Юлии, взяла на руки Ольга и с радостью внесла в дом. Все могло быть тут так или похоже на то, что и сейчас было.

Когда приехавшие разошлись по комнатам и занялись каждый своим делом, Николай Сергеевич ощутил такое состояние, какое им вроде бы когда-то было пережито. Что-то схожее с приездом в дом, с такой встречей однажды уже произошло на его глазах. Скорее всего — это приезд братьев дяди Степана из Ленинграда, на побывку. И их так вот встречали. И малышей перехватывала на руки тетя Даша.

С появлением Степушки приходила к Николаю Сергеевичу не разгаданная еще, но уже видимая надежда будущего. Осознания этой надежды все время и не хватало ему, чтобы воочию увидеть, какой была бы тут жизнь, останься все по-прежнему. Внуки — вот что было главным в этой его надежде.

Было еще и другое, не менее важное, что давало ему ощущение будущего. Это сын Миша. Теперь и он сближался с Озерковкой, с этим домом. Пришло, появилось то, пусть пока еще в зародыше, чего с жаждой ожидал Николай Сергеевич. Теперь оно было не только желанием, но и свершением, находилось рядом с ним, жило в нем самом. Возникало в душе и радостью настоящего, и грустью прошлого, печалью и тоской.

Мише не терпелось увидеть Василия, сказать ему, что он поступил в Сельскохозяйственный техникум. Они с Витей незаметно убежали из дому.

С этого приезда жизнь в Озерковке потекла для Николая Сергеевича уже по какому-то другому руслу. Село стало ему роднее, больше своим. Новой Озерковка стала и для Миши.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Несмотря на разговор с Кадовым и возникшую было уверенность, что тот внял его объяснениям, Николай Сергеевич все время ловил себя на мысли, что ему хочется узнать, был ли у Кадова разговор с Володей. В прошлом году Кадов появился на именинах Степушки. Пришел из рейса, не вытерпел и завернул к Шадровым, узнав об именинах. Приезжали и Нина Степановна с Лидией Александровной.

Нина Степановна упомянула Николаю Сергеевичу при телефонном разговоре о встрече с Кадовым. Какой разговор был между ними, не стала объяснять. А сам он не допытывался, полагая, что это касалось лично Кадова и Нины Степановны. На теплоход к Кадову после выздоровления Володя не пошел. И похоже, что они с Кадовым не встретились за эти годы. Когда один на берегу, то другой в море. Так выходило.

Начинать разговор с Володей о Кадове Николаю Сергеевичу не хотелось. И все же он натолкнул Володю на этот разговор. Спросил, не жалеет ли Володя, что не попал на новый теплоход?

— К Кадову? — переспросил Володя. — Да нет, привык на своем, экипаж хороший подобрался.

Николай Сергеевич сделал было вывод, что Володя не знает о Кадове. И Кадов тут же выпал из головы.

Но прошло несколько дней, и Володя неожиданно получил письмо из пароходства. Вызывали. Николаю Сергеевичу сказала об этом Зоя Петровна. Сказала вроде бы с неловкостью, чего-то недоговаривая. Вернулся Володя с озера, и Николай Сергеевич спросил его:

— Ты что, должен ехать?

Володя остановился, потупился.

— Письмо получил, — ответил, глядя вниз, в землю.

Николай Сергеевич и тут понял все по-своему. Моряк всю жизнь между двумя испытаниями. И семья, и море.

Вышла на крыльцо Зоя Петровна, увидя их, позвала Володю, — просит Галя. Когда Володя ушел, сказала обеспокоенно Николаю Сергеевичу, что Володя узнал о разговоре Кадова с Ниной Степановной. Галя проговорилась. И что это опять Кадов вызывает его через пароходство. Володя засомневался было, ехать или не ехать, а Галя его стала отговаривать. И тут проговорилась.

И он понял, что на именинах Степушки разговор касался прежде всего Володи. А сам Володя узнал об этом только сейчас. Кадова что-то подмывало, раз он снова ищет встречи с Володей. Взыграло, видимо, снова самолюбие. Этого больше всего и опасался Николай Сергеевич.

«Тут с самого начала не следовало играть в прятки», — упрекнул он себя мысленно.

Он попросил Зою Петровну подробнее рассказать, что же случилось тогда на именинах Степушки.

— Ну, он сказал… — замялась Зоя Петровна, — что Володя — его сын. Пьяный был.

Таить тут было нечего. И стыда, и неловкости не возникало ни за Нину Степановну, ни за себя. Как вот только самому Володе во всем разобраться.

— Очень важно, — сказал он Зое Петровне, — чтобы вы рассказали подробно об этом нам с Ольгой. Необходимо, Зоя Петровна.

2

Для Нины Степановны и Лидии Александровны встреча с Кадовым оказалась неожиданной. Они не хотели даже признаваться в знакомстве. Кадов подсел за столом к Нине Степановне. Стал заговаривать. Она смутилась, покраснела. Под предлогом помочь хозяйке пересела на другое место. Он опять подошел к ней. Настаивал на разговоре. Нина Степановна посоветовала ему уйти. Но он не ушел. Дождался, когда гости разошлись, и объявил во всеуслышание Шадровым, что он на этом торжестве не случайный гость, что Степушка — его внук, а Володя — его сын. Просил Нину Степановну подтвердить.

— Вы пьяны, Орест Андреевич, — ответила ему Нина Степановна. — И вам не следовало этого говорить. Но раз уж начали, так я вам отвечу: у Володи и у Вити одна фамилия и одно отчество. Я вам об этом сказала в войну, когда Володя был совсем маленький. Вы тогда со мной были согласны. А что было между нами в голодную блокаду, об этом стыдились бы вспоминать. Вот я вам и говорю при всех, как вы хотите: вы не отец Володи. У Володи и Вити, моих сыновей, отец — Николай Сергеевич Костромичев… И вы тут совсем ни при чем.

«Это все следовало бы Нине Степановне сказать Кадову при Володе», — подумал Николай Сергеевич.

— Кадов сослался было на Кусанова, — перебил его мысли голос Зои Петровны, — но Нина Степановна Кадова пристыдила: «Будьте мужчиной, вы же моряк, Орест Андреевич. В Володе схожего-то ничего нет с вами».

Кадов больше не появлялся в доме Шадровых. Но у Ивана Евгеньевича был разговор с Кусановым. Начал его сам Кусанов, узнав о выходке Кадова. Он так и назвал это — «выходкой». Самому Кадову будто бы Кусанов сказал так:

«Что же ты, Кадов, затеял!.. Ну и мерзавец же ты. Матери лучше знать, кто отец ее сына. И о Володе надо было подумать. Какой ты ему отец?»

До Володи дошли было какие-то разговоры о знакомстве Кадова с его матерью в войну. Но он пренебрег ими.

— Вы расскажите Володе, — попросил Николай Сергеевич Зою Петровну. — Все так, как сейчас нам рассказывали, и расскажите. Это объяснение необходимо.

3

Несколько дней до позднего вечера Володя пропадал на озере. Утром уходил с Витей, а вечером один. Николай Сергеевич за эти дни так и не мог поговорить с ним. Возникала какая-то неловкость. Нина и Миша заметили, что Володя избегает встречи с отцом. Миша простодушно спросил мать:

— А почему папа и Володя не разговаривают? Вчера Володя увидел, что папа у веранды стоит, не пошел в дом, вернулся к озеру. А позавчера в окошко в свою комнату влез.

Мать ничего не стала объяснять сыну, ответила:

— Они взрослые, сами разберутся.

Сказала об этом вопросе Миши отцу, посоветовала:

— Поговорил бы с Володей. Ему трудно первому начать разговор.

На следующий день Володя вернулся с озера в обычное время. Николай Сергеевич увидел его оробевшего, нерешительного. Окликнул. Спросил о клеве, как ловится? И по его неловкому ответу понял, что Володя переборол в себе унизительное чувство подозрительности. Обедали вместе под дубом. После обеда Николай Сергеевич подошел к Володе.

— Давай-ка, сын, поговорим по душам… — положил ему руку на плечо.

Володя смолчал, потупясь, но не отошел.

Николай Сергеевич сознавал, что ему, кроме Ольги, не с кем поделиться своими мыслями о Володе. Вчера заходил старик Завражный. Узнав, что Володя на озере, поинтересовался:

— Имается у него? — Поглядел с лукавинкой: — По вечерам-то, может, и имается, какая сорога и клюнет.

И Николай Сергеевич подумал сейчас, готовясь к разговору с Володей, что бы сказал старик, знай он всю подноготную?

«Ничего бы не сказал, — ответил себе же. — Тут ничего не скажешь и ничего не посоветуешь. Все зависит не только от меня и Володи. Зависит и от Нины Степановны, и от Ольги. Даже от Миши и Нины. И от Вити. Но есть еще и Кадов… Что же зависит от Кадова? Может, уже ничего от него и не зависит? Или зависит тоже многое? И все же Кадов не главное. Главное тут — мое решение!»

Он спросил Володю неопределенно, понимая, что и сам Володя многое уже передумал:

— Значит, Кадов решил, несмотря ни на что, с тобой объясниться?

— Я только подозревал, но ничего не знал. Галя рассказала. И его слова, и… — Николай Сергеевич понял, что он хотел сказать «слова матери», но застеснялся. — Я все время что-то подозревал. Но Витя меня во всем убедил. Потом я уже не задумывался.

— А раньше ты Кадова знал? — спросил Николай Сергеевич.

— Знал, иногда разговаривали, — ответил Володя.

«Разговаривали. А у него даже предположения не возникало, — подумал Николай Сергеевич о Кадове. — И фамилию Нины Степановны забыл. А может, не забыл, а умышленно».

Важно было выслушать Володю. Самому ничего не хотелось говорить. Но и Володе будет трудно, если он будет молчать. И он сказал главное, что надо было Володе понять:

— Тебе надо сейчас одно только: ничем не огорчать мать. Других горе погубило, а ее оно облагородило. Я-то ее уважаю глубоко. Вы с Витей ей жизнь спасли. Без вас она бы погибла, — добавил он, повинуясь глубокому своему в этом убеждению.

— Она и сейчас тебя любит, отец, — сказал Володя.

— Да, наверное, любит, — произнес грустно Николай Сергеевич. — Потому вы у меня и есть с Витей. Но иначе мы с вашей матерью не могли поступить… — объяснил он Володе, не надеясь, что такое объяснение будет ему и достаточным и понятным.

«Но это все Володя запомнит, — подумал он про себя. — А потом уже во всем и разберется. — И о Нине Степановне тайно подумалось: — Теперь ее любовь ко мне в вас, сыны».

— Мы-то с матерью твоей тоже жертвы войны, — продолжал он вслух свои мысли. — Если бы это все тебе понять? А может, и хорошо, что детям той поры невозможно понять. Понимание такого порождает в человеке тоску. Отнимает радость. Чувствовать-то вы чувствуете по-своему. А понимать и не надо. Тяжело, когда понимаешь. Не все это понимают, даже и фронтовики. Ты мой сын, как и Витя, хотя и выросли вы без меня. Но это потому, что… — Он хотел сказать, что мать любила его, а не Кадова, но сказал другое: — Отсекла нас война друг от друга с вашей матерью. Это судьбы многих.

— Я Кадова не могу представить своим отцом, — сказал Володя. — Если бы даже… — Он запнулся, пожал плечами и спросил с удивлением: — Как это он мой отец? Странно! Я эти дни об этом и думал. Его ставил рядом с собой… И с тобой, отец. Как это, вместо тебя — он мой отец?

Было тихо возле дома. Они сидели под дубом на лавочке. Все ушли на озеро. Посуда оставалась на столе неубранной, только прикрытой скатертью. Это было вопреки обычаю Ольги и Зои Петровны.

Пришли Витя и Миша с поля. Витя как-то значительно поглядел на Володю. Остановился, не доходя до стола. А Миша сказал, устало присев на скамейку:

— Папа, Осипов тебя просит зайти в мастерские.

— Зайду, — ответил Николай Сергеевич. — Мама у озера, велела сказать, как придете. Она вас покормит.

Витя позвал Мишу, и они ушли к озеру. Николай Сергеевич, заметив, с какой настойчивостью Витя увлек Мишу, спросил Володю:

— Вите ты сказал о Кадове?

— Рассказал, — ответил Володя. — Я должен был ему рассказать. Он ведь мне все письма твои отдал. «Вот, говорит, отец и во время войны тебя своим сыном называл. И бросать не собирался». Это Витя мне сейчас уже сказал.

Николай Сергеевич встал, как бы прерывая разговор.

— Давай, сын, на этом и поставим точку. И о Кадове больше ни слова.

Миша и Витя пообедали. Володя предложил им сходить на лодке к щучьей заводи.

— Да ничего же не поймаешь, — сказал Миша. — Завражный говорил, что не имается.

— А может, и поймаем, — не унимался Володя. — Побудем вместе. А то целыми днями друг друга не видим. Мы ведь скоро уезжаем. Да и не главное — имается или не имается.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

Володя, и Галя со Степушкой, и Зоя Петровна уехали из Озерковки. В доме сразу утихло, стало пусто. Будто кончился праздник, гости разъехались и увезли с собою привычное. Больше всего не хватало Степушки. О нем заскучала и Нина. А Николаю Сергеевичу стало тоскливо еще и оттого, что между ним и Володей оставалось вроде бы что-то недосказанное.

В такой грустный час Николай Сергеевич с Ольгой вышли на берег озера. До этого им не удавалось так вот на досуге погулять вместе. Жара под вечер спала, от озера отдавало свежестью воды и запахом вялой травы.

— Уехали, — как бы пожаловалась Ольга. — Как там Галя будет с маленьким? Зоя Петровна не очень любит хозяйничать. Гале трудно будет. Я бы ее со Степушкой взяла к себе в Ленинград, пока Володя в плаванье.

Николай Сергеевич удивился:

— Как это взяла бы?..

— Володе было бы приятно, — сказала Ольга. — И Степушке ласки бабушкиной побольше надо. Так важно доверчивость и доброту в человеке с самого начала зародить. Нас в детстве этому мимоходом учили. Не работа ведь… доброта… — посетовала Ольга, вспомнив свое детство. И сразу же переменила разговор: — Мы бы все поближе сошлись с Володей и Галей. А Зоя Петровна поймет.

Николай Сергеевич уловил в словах Ольги нить связи со своими мыслями о Володе. Они сейчас его больше всего и тревожили. Но были в нем тайной. И вот Ольга давала ему возможность открыться.

— И я о Володе думаю. Как у него?

— Что тебя волнует? — участливо спросила Ольга.

— Этот Кадов… От него можно всего ожидать, — неопределенно высказался Николай Сергеевич.

— Главное не в том, что скажет Кадов Володе. Главное, что у человека в сердце. Фальшь, так она и выйдет наружу. Может, Кадов и раньше знал, кто ему Володя. Но молчал, потому что другие не знали.

Николай Сергеевич удивился совпадению мыслей.

— Он вроде бы как не тот, кем хочет казаться… — и осекся, не высказав до конца свою мысль. Кадов определенно напоминал ему в чем-то Кадотова, генеральского сынка. Напоминал не только схожестью фамилий.

И, подумав об этом, он понял, чего надо прежде всего опасаться, — коварства Кадова. Он способен между ним и Володей породить неприязнь. И сделает он это искусно и ради того лишь, чтобы посмеяться, досадить всем: и самому Николаю Сергеевичу, и Нине Степановне, и Володе с Галей. Возникало и другое: а вдруг да в Володе появится что-то кадовское… А потом и в Степушке. «А что же я как отец сделал, чтобы исключить всякую похожесть Володи на Кадова?»

— Странное дело, — сказал он вслух Ольге, — я обороняю от Кадова Володю и не чувствую, что у Кадова есть какое-то право на Володю… И Нина Степановна не может поверить, что знала Кадова.

Они прошли ближе к реке, к тому месту, где рыбешки на стрежи больше резвились. Постояли там на голой отмели и повернули обратно, прячась от солнца под ели.

— Может, и лучше, что Володя узнал о Кадове. Взглянет на него новыми глазами, — сказала Ольга.

— Я Володе советовал съездить в Ленинград. Или вызвать мать.

Прошли вдоль ряда елей, рассаженных по прямой линии через весь мысок. Солнце спускалось в лес за озером. Выступ берега отражался в глуби водной глади. Все, что было вокруг, так и повторялось в воде, двигалось и жило.

Кто-то непонятно объяснял это явление фиксацией времени, вспомнил Николай Сергеевич. Озеро как бы запечатляло свой берег. Наверное, такое «виденье» озером всего, что есть вокруг, пугало первого человека. Наводило на мысли, что нельзя ничего сделать скрытно. И потому человек боялся осудительных поступков. А Кадов — не боялся и не боится. Он вдали от природы…

На ели падали рваные тени от ракит, росших у воды. Ракиты качались, качался и свет на елях. И это качанье света разрушало неподвижность. Тень и свет — два состояния природы, причина всякой борьбы в ней. Тень там, где отнят свет… Эта мысль вроде бы давала простой и ясный ответ на то сложное, через что пробивался человек к истине.

На мысок выбежал Миша, увидя отца и мать, крикнул:

— Папа, тебя на почту на переговорную вызывают. Не из Ленинграда. Это Володя, видимо, звонит. Через час будет разговор.

2

Он возвратился с почты часа через три. Витя, Нина и Миша ушли в клуб. Ольга была в доме одна. Сидела на веранде в кресле возле торшера, читала. Ожидала его с каким-то возникшим неожиданно беспокойством. Уже стемнело, и веранда светилась зеленоватым светом от абажура. Этот свет углублял и тишину, и ожидание.

Ольга оглянулась на легкий стук наружной калитки. Увидела, как он тяжело прошел по тропке. Поняла, что взволнован, но осталась сидеть в кресле.

Он прошел молча через всю веранду, сел в кресло по другую сторону торшера. Усталый, но вроде бы спокойный. Молчал. Таким приходил иногда и с работы. Тогда Ольга знала, что его что-то заботит. И ждала предупредительно, пока он отойдет от своих дел, а может, и неприятностей. И сейчас она тоже подождала. Потом спросила мягко:

— Володя звонил?

— Володя, — вымолвил он. Посидел еще, подождал, все прислушиваясь к себе. — Нина Степановна к ним уехала. Я в Ленинград ей звонил. Застал перед самым отъездом. Лидия Александровна привет передавала.

Все это он выговорил сухо, преодолевая в себе какую-то стеснительность, постоянно мешавшую ему в объяснениях о личном, интимном даже с близкими людьми.

— Володя позвонил матери. Сказал, что Кадов опять к себе на теплоход переманивает. — Он поглядел на Ольгу, желая увидеть, какое впечатление произведет на нее это сообщение. Ольга кивнула, и он досказал: — Она была вне себя, когда со мной говорила. Кадова проклинала. И решила сама ехать. Володя все это мне сказал. Он опасается за мать. И с сердцем у нее неладно.

— Но ведь Володя не хотел переходить на теплоход к Кадову, — сказала Ольга, стараясь своим спокойствием унять его возбуждение.

— Он и сейчас не хочет, — перебил ее Николай Сергеевич. — Он матери не сказал, что знает об их разговоре с Кадовым на именинах Степушки. Но она догадалась. Да тут и не скроешь…

Он смолк, чувствуя неловкость, что ввергает Ольгу в свое, может, неприятное ей. И уже про себя стал перебирать весь разговор и с Володей, и с Ниной Степановной. Володя и на этот раз назвал его отцом. Трижды сказал «отец»… Нина Степановна приедет и все скажет Кадову при Володе. Для того она и поехала. И Володя не решился бы ничего ему рассказывать, если бы… Это все и было самым важным сейчас для него.

— Хорошо, что Нина Степановна приедет к Володе… — сказала Ольга.

— Она еще тогда разгадала Кадова, — сразу же отозвался Николай Сергеевич. — Ей известно о нем что-то преступное… Мне кажется, Кадов и сам не верит уже в то, что Володя его сын. Ему не Володя нужен, не сын.

Ольга промолчала. Выждала и спросила совсем о другом, будто никакого Кадова и не было:

— А ты с Володей не говорил, чтобы Галя приехала со Степушкой? Она ведь собиралась.

— С Володей не говорил, — ответил Николай Сергеевич, понимая намерение Ольги отвлечь его и стыдясь своей горячности. — Зоя Петровна в конце разговора взяла трубку, сказала, что приедут, как Володю проводят. Я приглашал.

— И поживут в Нининой комнате, — продолжала Ольга. — Зоя Петровна сама опасалась, как бы Кадов не стал рваться…

— К внуку?.. — договорил Николай Сергеевич.

«Галя ведь так и скажет, что поедет со Степушкой к дедушке в Ленинград. Так и скажет. И Кадов это узнает. Ольга все раньше меня поняла. А сам я, дедушка, не назвал Степушку внуком. Ольга поняла, что мне трудно это слово высказать? Так вот в чем дело! Значит, я опять что-то не так делаю. Но Володю мне уже не оторвать от себя. И Володе от меня не отойти.

А Кадов забудется. И забылся уже».

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

С первых дней студенческой жизни в поведении Нины и Миши появилась самостоятельность и независимость. Миша приезжал на выходные из техникума и тут же звонил Вите. Если Витя не мог приехать — сам отправлялся к нему. Разрешения, как это бывало раньше, у отца и матери не спрашивал, а только говорил, что поедет к Вите. Ольга Владимировна и Николай Сергеевич не возражали, считаясь уже со взрослостью сына. Нина часто вечера и воскресные дни проводила в студенческой компании. Сын и дочь отдалились на какое-то расстояние от родителей. В их мире возникала своя, обособленная и неподвластная родителям жизнь. И эта обособленность невольно стала подчинять и Ольгу Владимировну и Николая Сергеевича. Вызывала грусть, до этого неведомую, и тревогу, тоже такую, которую до сих пор не приходилось им испытывать.

Зато они радовались новой радостью, когда «их студенты» собирались дома. Вначале это было вроде бы как формальным долгом дочери и сыновей перед отцом с матерью и перед друг другом. Надо же побыть хоть раз в неделю всем вместе. А потом вошло в привычку. И они почувствовали в таких встречах потребность. Собирались, делились новостями. Спорили о новых фильмах, об артистах, о книгах, прочитанных и непрочитанных, о новых выставках. Отец и мать не успевали за всем уследить и своим интересом поощряли их к этим разговорам. Тут же и присматривались к ним, заново каждого узнавая.

Витя ко всему, что не касалось учебы, относился как бы не всерьез. Будто то, о чем другие спорили, узнавалось им без особого желания, между прочим. Нине было с ним интересно. А Миша невольно выглядел в разговорах брата и сестры несведущим. Заводилой была Нина. Витя ей подчинялся, и это льстило сестре.

— Медики — просвещенный народ, — как-то сказал в похвалу ей Витя. — Они всегда были в курсе новых идей. В этом и сейчас от гуманитариев не отстают.

— В анатомичках медики материю изучают, — велеречиво ответила Нина, — а искусство дает им ключ к пониманию души человека.

Миша слушал их с тоскливой немотой. Поражался, как легко они толкуют о душе и какой-то там материи. Делал вид, что разговоры Нинки с Витей не очень-то его и интересуют. Но все же самолюбие его страдало от сознания своей ограниченности.

Мать и отец переживали за Мишу. Сказывалось, видимо, что Миша находился в среде сельской молодежи. Нина нет-нет да и подшучивала над братцем, над его техникумом.

— Дело вовсе не в том, — сказал ей однажды Миша, не стерпев и попробовав защититься, — кто где будет работать и у кого какая специальность. Кому что по душе. И врачи разные бывают. У нас сидит в медпункте тетя, таблетки раздает, на градусник смотрит. Наверное, ваш ленинградский окончила.

Прошло еще немного времени, и Миша перестал тушеваться. Только усмехался, когда Нинка начинала «шефствовать» над ним. И вот как-то, уже с хитринкой, спросил сестру, когда она завела разговор о модных поэтах:

— А ты сама-то, Нинуля, читала те вирши, о которых говоришь? Не читала, значит! Так вот, слушай. Так и быть, просвещу тебя на этот раз.

И Миша прочитал три стихотворения с довольно-таки туманным смыслом. Нина была озадачена.

— Мальчики, где вы эти стишата раздобыли? У нас в институте за ними гоняются…

— А вы там все пижоните в своем институте, — уязвил и Миша сестру. — А вот слушай, Нинуля, я тебе еще не такие стихи прочитаю, поновей. — И Миша с пафосом продекламировал «Нравоучительные четверостишия», не назвав поэта.

Нина не знала стихов. Почувствовав подвох, не стала даже угадывать.

— Так вот, это Пушкин, Нинуля, — сказал Миша.

— Ну, Мишка, ты даешь… Молодец! — вывернулась Нина. — А я думала, ты медведем станешь в своем техникуме. А из тебя и вправду Тимирязев выйдет. Я за тебя. Ты идейный студент. А это не так уж плохо в наше просвещенное время.

— Опять ты кого-то цитируешь, — подкусил сестру Миша.

— Нет, правда, Миша, — не хотела сдаваться Нина. — У тебя появился юмор. Такого качества в тебе раньше нельзя было даже и заподозрить.

Это была затея Вити — выучить стихи и прочитать их Нинке, чтобы сбить с нее «фасон». И Пушкина выбрал Витя.

Нина все сразу поняла (Мишке бы не возникнуть), но не обиделась. В следующее воскресенье, уже без всякой подначки, читали они Пушкина, Лермонтова. Потом Некрасова, Блока. Советских поэтов — Твардовского, Прокофьева, Ахматову… Открывали их для себя. И «открытие» это было, как сказала Нина, «парадоксальным».

Для сопоставления иногда прочитывали и те стихи, за которыми «все гонялись», — «пижонские», по словам Миши, стишата. И после этого смолкали неловко. Было за что-то обидно. Чувствовали себя в чем-то обманутыми.

2

Совсем незаметно промелькнула первая студенческая зима. Подошла к исходу и весна. За нею так же неожиданно накатился и июнь.

И вот первые экзамены уже позади. Как-то сам собой возник семейный разговор о лете. И тут выяснилось, что Нина собирается со студенческим отрядом на стройку, Миша — на белорусские болота со старшекурсниками, Витя — в турпоход на Байкал.

— Мы одни с тобой, отец, выходит, остаемся, — с какой-то даже растерянностью проговорила Ольга Владимировна.

— Я так обязательно заеду к вам в Озерковку после турпохода, — сказал Витя. — Не побывать там все равно что ехать мимо и домой не заглянуть.

— Ну а ты, Нина, — спросил отец, — заглянешь? Миша, конечно, обязательно заедет.

— Я ведь, папа, сама не могу из отряда уехать. — Нина недоумевала, как отец этого не учитывает.

«Вот мы с матерью чего-то уже и недопонимаем», — подумал Николай Сергеевич с грустью, уловив нотку упрека в голосе дочери.

Миша, почувствовав жалобу отца и матери, сказал, что тоже приедет, раз Витя обещается. И опять как-то невольно вышло у Миши, что главное — Витя, а не родители.

Мать больше была обеспокоена за дочь: с кем-то она там будет, с какой компанией? За Мишу меньше волновалась. А Николая Сергеевича, казалось, совсем не тревожило, что дочь уезжает на стройку. Сказал ей, что отряд — дело понятное. Самое время сейчас страну повидать, поработать на большой стройке и почувствовать ритм времени.

Проводив Нину и Мишу, уехавших в разные стороны, отец и мать как бы только тут поняли, что для них настает время постоянного ожидания вестей от детей. Вести эти будут приходить издалека, с разных концов страны. А они станут ждать их в своей Озерковке. Остальные заботы, собственная их жизнь отодвигается как бы в сторону. Все будет сведено к одному: как дети, где они? Каждый день таких ожиданий станет тревожным и беспокойным. А каждая весточка — открытием чего-то вроде и знакомого и в то же время совсем неизвестного в своей собственной жизни.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

Они оба с Ольгой перестали думать о Кадове. Будто и не было его, не существовало никогда.

Но Кадов жил и не собирался никуда исчезать.

В воскресенье утром позвонил Витя. В телефонной трубке что-то гудело, трещало. И Николай Сергеевич переспросил: «Кто говорит?»

Звонка от Вити он не ожидал. Витя должен был к ним приехать. Через два дня с туристской группой он улетал на Байкал.

— Это я, папа! — кричал Витя в трубку.

Николай Сергеевич спросил:

— Ты откуда?

— Я перезвоню, — ответил Витя и повесил трубку.

Минуты через три снова раздался звонок.

— Я из автомата, — сказал Витя. — Теперь меня слышно? Я к другому перешел.

Николай Сергеевич, предвидя какую-то необычность разговора, ждал объяснений. А Витя мялся.

Подумалось, что сын собирается чего-то попросить. И обрадовался. Может, денег не хватает на дорогу? Витя ни разу к нему не обращался с такими просьбами. И от предложений отказывался. Николай Сергеевич и огорчался, и досадовал: мог бы и попросить. Взять, когда предлагаю. А то будто чужой…

— Папа, ты можешь сейчас к нам приехать?

— К вам сейчас?.. — удивился Николай Сергеевич такой просьбе сына. — А что случилось?

— Мама тебя об этом просит. — Витя волновался. — Понимаешь, «он» появился. Пришел к нам. Бабушка открыла, и нахально влез было… Ну ты понимаешь, как он может. Но мама сказала, что не прибрано, и просила его зайти через час. Он придет…

«Он» — это был Кадов. Николай Сергеевич так сразу и подумал. Потому и не стал дальше расспрашивать. Проговорил с досадой про себя: «Опять, значит…»

— Мама просила сейчас приехать, чтобы его застать, — сказал Витя.

— Как она сказала? — спросил Николай Сергеевич, стараясь все же уяснить, чем вызван этот приход Кадова.

— Она сказала: «Иди позови отца, ради бога, побыстрей», — добавила, чтобы тут же ехал. И бабушка тоже велела. Я и пошел звонить. — Витя смолк, ждал.

— Я сейчас… Возьму такси и приеду, — сказал Николай Сергеевич.

— Я буду у дома ждать, — обрадовался Витя.

Николай Сергеевич сказал Ольге о звонке Вити, подозревая недоброе. Какое может быть от Кадова добро! Добро было бы в одном — чтобы он не напоминал о себе.

2

Витя ждал его у тяжелых железных ворот во двор. Стоял возле одной из каменных тумб, врытых у подворотни, наверное, еще при хозяине дома, чтобы колеса ломовых извозчиков не обивали углы. Раньше этих тумб Николай Сергеевич вроде и не замечал. А сейчас приметил, потому что у одной из них стоял Витя, а на другой сидел старик в тяжелом черном суконном пальто и черной кепке.

Николай Сергеевич пристально посмотрел на старика. Он напомнил чем-то блокаду. И тогда, по рассказам, так вот сидели у этой подворотни дни и ночи, дежурили. И Кадов мимо проходил. И его знали те, кто сидел на тумбе у ворот…

— Он еще там, — сказал Витя. И эти слова Вити напоминали тоже что-то блокадное, тревожное. «Он еще там?!» Был или вопрос или ответ. И то и другое связывалось с опасностью, с подозрением каким-то…

Они оба с Витей постояли у тумбы минуту, как бы выжидая или решая.

— Мама тебя ждет, — сказал Витя. — Я позвонил ей, что ты едешь. Он минут десять как пришел…

— Пойдем вместе, — попросил Витю Николай Сергеевич, чувствуя, что Вите не хочется идти в квартиру.

Витя заколебался, пожал плечами. И мать, наверное, не хотела, чтобы сын был свидетелем разговора отца с Каловым. Это и Витя понимал. Но Николай Сергеевич сказал:

— Пока пойдем. А там видно будет. Можешь и уйти. — Ему тоже не хотелось посвящать сына в предстоящий разговор.

Витя открыл своим ключом дверь. В комнату они вошли без стука. Первым вошел Витя. За ним и Николай Сергеевич. Поздоровался. Подошел к Лидии Александровне и Нине Степановне, вставшим ему навстречу от стола. Кадов тоже встал. Постоял и снова сел.

Сидел, как сразу подметил Николай Сергеевич, на том же месте, где и тогда сидел, лицом к двери. Был озадачен, потому что встречи с Николаем Сергеевичем не ожидал. Попытался было в растерянности взять что-то со стола, прикрыл руками. Но Нина Степановна решительно остановила Кадова. Тот убрал руки. И Николай Сергеевич узнал свою шкатулку… Пальцы Кадова судорожно, но без уверенности коснулись ее снова.

— Оставьте, Орест Андреевич. Это сейчас уже не ваше. И не мое. — Нина Степановна отняла у Кадова шкатулку и выложила из нее на стол золотые часы, серьги, кольцо. Они были завернуты в тот же бархатный лоскут, в котором хранил их и отец…

3

Так же вот и часы отца, и серьги, и кольцо матери выложил перед Николкой дядя Степан. Тогда они лежали на сосновом столе, выскобленном добела, почти новом еще. Стол стоял посреди комнаты, ярко освещенный зимним солнцем и белым снегом за окнами. Стены тоже были золотистые, бревенчатые, свежевыструганные. И потолок матово желтел… Все это Николай Сергеевич сейчас и увидел, и вспомнил, глядя на часы, на серьги, на кольцо. И разговор с дядей Степаном держался дословно в его голове. Но после блокады он даже мысли не допускал спросить о шкатулке Нину Степановну. И без того ясно было, куда ушли дорогие его памяти вещи. Но что они могли оказаться у Кадова — это не могло прийти в голову.

Кадов сидел, не зная, как ему поступить. Протянул было опасливо руки к золоту, как в холод к обжигающему огню. И отнял их, встретив спокойный и твердый взгляд Нины Степановны.

— Не троньте, Орест Андреевич! — этим обращением к нему по имени и отчеству она подчеркивала всю непреклонность. Отодвинула все на край стола, ближе к Николаю Сергеевичу.

Потом разом на что-то решилась. Подошла порывисто к серванту, открыла нижние створки и стала выкладывать на стол пакеты…

— Вот это ваше, Орест Андреевич, — она выложила на стол сначала один пакет, потом другой… — Вот два килограмма пшена, два — риса, два — гречи, лапши, два килограмма сахару… С блокады еще болезнь запасать все впрок… И еще две буханки хлеба за мной. Всего по два, Орест Андреевич. Щедро вы нас тогда наделили. И сейчас доброту вашу вспоминаю. Без шуток говорю, всерьез. Вспоминаю с благодарностью. Не приди сейчас вы с таким вот злом, я и не напомнила бы ни о чем, не пожалела. А так ведь — поглумиться над нами захотели. Вот, мол, спас я вас… Спас, верно. Вот сколько дали тогда. — Она двинула все пакеты скопом к Кадову. — А это не троньте. Это святое… и не мое. Вы с меня грех великий сняли, что все принесли. Благодарна вам.

Человек в кителе моряка торгового флота, статный, солидный и крепкий, уверенный до этой вот минуты, что все, что он делает, делает правильно, благородно, вдруг обращается чуть ли не в преступника…

Он молчал какое-то время, стараясь сохранить важность. Потом обратил взгляд к Николаю Сергеевичу:

— Я хотел, — глянул на золото на черном лоскуте, — чтобы все было передано Володе. Я бы мог и не делать этого. Но Володя — мой сын.

— Вы, Кадов, стали за блокаду богатым человеком. — Нина Степановна отошла от стола к окну и с расстояния говорила Кадову без гнева. — У вас было много мешков разных продуктов. Вы рассыпали все по кучкам и меняли на золото и драгоценности. Вы это уверенно делали, с азартом. И теперь хотите от сытости между Володей и его отцом смуту посеять. Вам только и нужно — смута. Вам, как нечистой силе, надо совратить чью-нибудь душу. Зло — ваш хлеб. А вот если вас спросят: откуда взялись мешки с продуктами в голодную блокаду? Кусанов спросит. Он-то еще не знает. И тут уж я постараюсь, чтобы он вас спросил. И себя щадить не буду.

Нина Степановна говорила негодующе, с какой-то неистовой уверенностью в своей правоте. И Кадов стал перед ней оправдываться, выдавая свой страх.

— Вы все знаете, Нина Степановна… — Кадов встал. — Мне было оставлено… Кем, я не могу и сейчас вам этого сказать. Я вынужден был… Да и вы пользовались. Так ведь было, Лидия Александровна?.. И Кусанов пользовался.

— А мы и не собираемся это скрывать. Забирайте — и будем квиты. Так вы хотели? — Нина Степановна перешла почти на крик: — Володю не троньте! Вы не отец ему. Говорю при своем сыне такое. Он взрослый, простит мне. Говорю при своей матери и при отце Володи и Вити, Николае Сергеевиче Костромичеве. Мои дети — Костромичевы.

Кадов постоял и повернулся к двери, намереваясь уйти. Но Нина Степановна преградила в гневе ему путь.

— Возьмите свое… — Она дрожащими руками схватила красную сетку, лежавшую на серванте, и стала всовывать в нее пакеты. — Раз нам принесли, так и сами забирайте, — голос спадал, она задыхалась в какой-то нервной торопливости,-а то и тут хотите быть добрее всех…

Кадов стоял недвижно, опустив руки.

— Возьмите, Орест Андреевич, возьмите, ради бога, — взмолилась испуганная Лидия Александровна. Она не ручалась за дочь и хотела, чтобы Кадов взял пакеты и побыстрей ушел. Но Кадов стоял. — Очистите и свою, и нашу душу, возьмите уж, — умоляла она его. — Витя, скажи и ты, чтобы взял. И вы скажите, Николай Сергеевич…

Кадов, конфузясь и смущаясь, боясь, что его заставят взять сетку, шагнул опять к двери, не проронив ни слова, а только опасливо озираясь на Нину Степановну.

— Орест Андреевич, — сказал ему Николай Сергеевич. — Обождите минуточку!

Подошел к столу, завернул часы отца, кольцо и серьги матери, положил все в шкатулку и закрыл ее.

— Кольцо и серьги принадлежали моей матери, а часы — отцу, — сказал он. — Я подарил их Нине Степановне, тогда моей жене. Нина Степановна вольна была распорядиться. Хотите взять и часы, и серьги, и кольцо — возьмите, вот они… — Кадов отрицательно повертел головой. Николай Сергеевич помолчал. — Тогда я дарю эту шкатулку моему первому сыну, Владимиру Николаевичу Костромичеву, и его жене, Галине Ивановне Костромичевой. Возьмите для Володи и Гали, Нина Степановна.

Нина Степановна приняла шкатулку.

— А теперь все, Орест Андреевич. Пожалуйста. А пакеты?.. — Николай Сергеевич помедлил. — Вы ведь потому не берете, что совестно. Если так, хорошо! А может, по-другому? Боитесь себя унизить? Скажу вам откровенно — для меня эти пакеты дороже всего: золота, брильянтов. Это хлеб. Он — жизнь.

Кадов постоял еще. И, понурясь, будто что-то хотел еще сказать, но не мог решиться, повернулся и вышел.

Николай Сергеевич присел на стул возле стола. Был поражен тишиной, которая настала после ухода Кадова. Тишина эта была неловкой, смущала всех…

Посидев молча, он встал. Простился с Лидией Александровной и Ниной Степановной и направился к двери. Обернулся, сказал сыну:

— Витя, проводи меня…

Он опасался, что Кадов будет ждать его на улице. Захочет лично с ним объясниться.

Но Кадова не было ни у дома, ни в конце улицы. И Николай Сергеевич понял, что это конец Кадову. Его теперь можно забыть навсегда.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

Иван Евгеньевич и Зоя Петровна пробыли в Озерковке до середины августа и уехали. Взяли с собой и Степушку. Галя с Володей собирались в Москву и в Новгород и ждали только приезда Нины, Вити и Миши.

Ждали студентов и Ольга Владимировна и Николай Сергеевич. Для них это ожидание превратилось в тоскливые дни. Галя с Володей по утрам отправлялись на озеро, Николай Сергеевич уходил в мастерские. Ольга Владимировна оставалась одна, и ее томила непривычная тишина большого дома. Брала книгу и шла к озеру. И там на берегу сидела до возвращения Гали и Володи с рыбалки.

Весь август простоял на редкость знойным. В этом зное, грустном уже к исходу месяца, начинали возникать прозрачные нити паутины. Они плыли в полуденном мареве и, почти незримые, нанизывались на темную зелень старых елей. Сверкали в них, как седина в бороде угрюмого лесовика.

Листва на деревьях еще не взялась желтизной, но уже черствела. Березы беспокойней, без задора, шелестели на озерном ветерке. Осины тоже ожидали своего времени, чтобы вспыхнуть осенним полымем, и трепетали. В листьях ив прибавилось серого цвета, и они начинали ржаветь и скручиваться… В каждом дереве проступала своя примета конца лета и наступающей осени. Печально прижалась к земле ботва на грядках в огороде, сникла трава на лужайках.

И состояние деревьев, и вид выщипанных и вымятых лужаек, и зрелость огорода, и кажущееся свивание в паутину лучей уставшего солнца — все это полнило душу Ольги Владимировны ощущением перемен и необъяснимого беспокойства. Раньше ей ничего похожего не приходилось испытывать. А тут внутреннему взору ее открылся извечный зов природы.

В такие минуты одинокого пребывания у озера она и удивлялась и пугалась, что оставалась наедине с целым миром, представшим перед ней с полной доверчивостью и обнаженной откровенностью.

Каждый раз она хотела рассказать о переживаемом Николаю Сергеевичу, Володе и Гале. Но все пропадало из глаз, из мыслей, когда кто-нибудь из них оказывался рядом с ней на берегу озера. Тут же находили чувственные объяснения, что такое можно увидеть и понять в интимной близости, когда все — и озеро, и трава, и деревья, и ты сама — одно целое.

До этих часов одинокого созерцания окружающей жизни мысли Ольги Владимировны не шли дальше того, что было связано у нее с работой и домом, с семьей и детьми. А тут она задумалась о вечности. И растерялась, словно бы встретилась с запоздалой любовью. Как бы внезапно обнажился перед нею неведомый мир, который ближе всего был душе человека и ее душе. Мир этот представился ей неизменным во времени. Был нетленен и всегда верен человеку, служил ему. Все вроде бы так было и раньше. Только она ничего не замечала, не думала о таком…

Часы пребывания ее наедине с природой что-то изменяли и в ней самой. Она уже по-другому ждала Нину, Мишу и Витю. Становилась терпеливее, мирясь с неизбежностью и самих ожиданий и переживаний. Думала о детях, далеких от нее в эти минуты, и хотела, чтобы к ним раньше, чем к ней, пришло все то, что единило ее душу с окружающей жизнью природы, что ей самой сейчас открывалось.

«А может, это и не приходит раньше определенного, «твоего» времени?..» — тут же спрашивала она себя. Задумывалась и снова бралась за книгу. Но откладывала ее. Начинала томить сладостная грусть, навеянная почти что уже угадываемым узнаванием неизбежного.

2

Первым приехал Миша. Вошел в дом, никем не замеченный. Постоял на веранде, сбросил с плеч рюкзак. Проследовал в кухню, напился воды. Заглянул было в комнаты. Убедился, что во всем доме ни души, заторопился к озеру, вспомнив жалобы матери в письмах, что часто сидит там, ждет их всех.

Увидел мать под ивами. Она сидела на новой скамейке за столиком, сделанным этим летом Володей. Держала перед собою книгу. Читать не читала, глядела мимо раскрытых страниц сквозь ветлы в заозерную даль. Чем-то непохожая на себя прежнюю. В летнем с желтоватыми цветами платье, совсем молодая. Близкая и отчужденная в одно и то же время. Но что-то в ней увиделось Мише такое, отчего захотелось ее пожалеть и повиниться перед ней.

Он остановился. Смотрел сбоку на мать, почему-то не услышавшую его шагов. Мише хотелось, чтобы мать оглянулась, увидела и удивилась его появлению. Но не вытерпел, окликнул робко:

— Мам!..

Мать не сразу поверила, что это Миша. Оторопела от неожиданности, Миша был в красных кедах, изодранных до дыр, в синих, вытертых до белизны брюках, в такой же куртке. В том самом костюме, который купили ему в магазине рабочей одежды перед отъездом его на болота. Загорелый, обветренный. На верхней губе пушились мягкие, не тронутые бритвой усы. Волосы лохматились, длинными прядями прикрывая «папины», торчком, уши…

— Мишенька! — воскликнула мать. Оттолкнула от себя книгу, встала. — Какой ты у меня…

Постояла, опираясь рукой на стол, шагнула сыну навстречу. Но Миша сам подбежал к ней. Прижался щекой к се голове, обнял за плечи. Проникнулся нежностью, видя мать непривычную, будто всеми оставленную и, как ему казалось, тоскующую.

— Ну сядь, посиди, Мишенька, со мной! — сказала она сыну, угадывая в эту минуту, что его растревожило. — Я вот по утрам и прихожу сюда… Жду, гляжу на озеро… — И будто только увидела, во что сын одет, всплеснула руками: — Да ты так и ехал? В этих кедах, в таких брюках?

— А что, мама? — оглядывая себя, немного нарочито удивился Миша. — Я ведь работал. С работы и еду… Не пижонил. Да и удобно так в дороге.

Мать взирала на сына. Села на скамейку. Миша тоже сел по другую сторону стола. А она, будто виноватая за свою просьбу посидеть с ней, спросила, не очень ли он проголодался. Хотя и думала, что проголодался, но не могла перебороть желания, чтобы он побыл с ней тут, у озера.

— Да что ты, мама! — застеснялся Миша ласковости и виноватости ее взгляда. — Я сыт. В вагоне поели с ребятами. Они дальше, а я тут вышел. Звал их, но тоже домой торопятся. А у нас на мыске и верно хорошо. Уютно. Привычно, будто дома.

— Тогда и посидим немного, — сказала снова мать. — Ну а как работал? Что там делали? На машинах?

— И на машинах, — сказал Миша, все еще с удивлением глядя на мать, на ее лицо, глаза, будто озаренные изнутри светом.

— Володя на рыбалке, появятся сейчас, пора уже… — говорила мать, приглядывалась к сыну, стараясь понять, почему он, уехав от нее в далекую сторону, вернулся непохожим на прежнего, городского ее Мишу.

Сын был близок ей духовно в эту минуту. Он не нарушал ее уединенности, не отрывал ее от мыслей. Только и всего что их было теперь двое. И они одинаково видели и озеро, и ивы над водой, и ели в солнце. И были счастливые и от радости встречи, и от этого одинакового видения природы.

Мать ждала рассказа сына, как он там жил.

— С ребятами работал на участке… С теодолитом ходили. Хорошо было, — говорил Миша. — Мне понравилось. Первая моя практика. Уже настоящая работа.

Мать слушала и на этот раз понимала его. И Миша, ободренный ею, рассказывал с восторгом, как они жили с ребятами в одной белорусской деревне, где водятся аисты… О топкой болотине, которая превратится в луговину. О лесах, таких же, как и здесь… И опять сказал об Озерковке, что такого другого места нет нигде.

— Аистов бы только сюда… Им бы тут раздолье на наших болотах, — помечтал он. — На этом дубе колесо приделать… Они на старых колесах гнезда строят.

Мишу влекла сельская жизнь. Это влечение возникло в нем давно и стихийно. Может, в младенчестве вселилось с волшебным словом бабушки-сибирячки, в том таежном Ольгином селе, где Миша родился.

Мать угадывала, что сыну доступней, чем ей самой, понимание природы. Его бы не удивило, если б она рассказала о своем видении деревьев, озера, травы, смене их настроения, похожести солнечных лучей на летящие нити паутины. Но она не говорила об этом, не знала, как сказать. Сказала другое:

— Ты, Миша, будешь доволен своей работой? — не то спросила, не то сама хотела убедиться в том, в чем сомневалась.

Она поняла, что примирилась и одобряет выбор сыном профессии.

— Ну как ты, мама, спрашиваешь? — отозвался Миша. Помолчал, думая, как ей доказать. — Я бы, наверное, не смог так, как Витя… У станка стоять и детали вытачивать. И как папа не смог бы. Корпеть над чертежами — это совсем не по мне. Хотя моя работа, если так разобраться, те же чертежи и детали. Только они на самой земле делаются. И не карандашом, а тракторами мы чертим, плугами. Тут еще больше ответственности. Земля, она ведь остается. А бумага, да и машина пропадают. Пусть даже и самая хорошая, но все равно машина временная. Это один старый мелиоратор так объяснял нам свою работу.

Мать кивнула. Все, что они видят сейчас на мыске, неповторимым и останется. Каким мысок увидят будущие люди, все зависит от живущих на нем сейчас. И от нее, и от Миши…

За ракитами глухо стукнуло, всплеснулось. Мать встала.

— Вот и Галя с Володей, — сказала она Мише. — С рыбой, наверное. Иди уж встречай. А я побегу, заморила тебя голодом…

3

Через два дня появился Витя. Пришел под вечер, горбясь под тяжеленным рюкзаком.

— Бродяга с Байкала приехал, — встретил его радостным возгласом Миша. Попробовал рюкзак. — Ого, ишаку впору.

— Вы как гуси у меня краснолапые, — сказала Ольга Владимировна, — появляетесь в свой срок.

Нину ждали уже всем домом. Она дала телеграмму, что выезжает. И было бы странным, если б Нина заявилась неожиданно. У нее три брата, которые (она уверена) захотят ее встретить.

С приездом Нины собралось в Озерковке все семейство Костромичевых.

Ольга Владимировна ушла в заботы. И вроде бы исчезли и предосенняя паутина, похожая на осязаемые лучи, и шелест берез в тоске по уходящему лету. Но знала, что все это есть и лишь временно отошло от нее. Раз открывшееся навсегда остается с нею.

Проводили Галю с Володей. И сами засобирались.

За встречами, проводами и сборами и Ольга Владимировна, и Николай Сергеевич глубже почувствовали, что в их жизни настали новые времена. То, что волновало их совсем недавно, даже вчера, — отошло. Теперь пора их — оглядываться на свое прошлое и задумываться. Радоваться тому, что в детях повторяется, и сожалеть о том, чего никогда в них не будет твоего.

Все пошло стремительнее, быстротечнее… Не дни и недели, и даже не месяцы, а годы заторопились. Замелькали, как поезда мимо маленьких станций. Вроде бы меньше стало и неожиданного, и непредвиденного. Реже остановки на путях-дорогах. Больше раздумий и спокойного созерцания. Мир стал шире, взгляд дальше. И мысли уже какие-то иные, не суетные.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

Миша окончил техникум. Получил диплом с отличием и назначение техником-мелиоратором в Сытновскую ЛМС. Сразу же решил поступить в Сельскохозяйственный институт на заочное отделение. И потому окончание им техникума и предстоящий отъезд внешне не изменили ничего в жизни семьи Костромичевых. Сын по-прежнему оставался студентом.

Когда он сказал, что назначен техником, мать, несмотря на внутреннее примирение с профессией сына, не могла еще поверить, что Миша уедет от них. Спросила, что это — ЛМС, будто не слышала раньше этого слова.

— Лугомелиоративная станция, — объяснил Миша.

— А почему не БМС? — переспросила Нина, пряча за наивным вопросом ухмылку.

Миша смолчал, даже бровью не повел. Нина снова было попыталась подзадорить брата, но мать остановила:

— Нина, перестань, — сказала с упреком, растревоженная сообщением сына.

— Мамочка, но я ведь хотела спросить, — лукавила Нина, — почему не болотомелиоративная? Ведь болота же осушаются, а не луга. И Миша будет на болотах работать.

— Мелиораторы болота превращают в культурные луга и плодородные поля, а не наоборот, — не вытерпел Миша.

— Хорошо, — осталась довольной Нина. — А потом можно будет наоборот? Поле в болото?.. А вдруг да людям и болота на что-нибудь понадобятся? — вполне серьезно спросила Нина. — Тогда, наверное, болота будут лучше прежних. И называться культурными, как сейчас луга.

— Для тебя, Нинуля, можно! Болото с шоссейной дорогой. Чтобы в туфельках на каблучках за клюковкой могла ходить. Я уж постараюсь.

Николай Сергеевич усмехнулся, уловив в словах дочери и ответе сына суждения озерковцев. Особенно переживал старик Завражный. Больно уж он опасался за свое озеро. «Распашут все, иссушат землю. Благо есть теперь чем и пни выдирать, и канавы копать. Культурное все стало, — не скрывал он свою душевную боль, когда заходил разговор о новых осушениях. — Спохватятся опосля, да уже где тут, коли вода в озере пропадет…»

Но и Завражного не стало, как еще раньше не стало чудаковатого старика Покладова. Они оба знали, как никто, и нравы озера, и жизнь вокруг него своей земли. Завражному под конец трудно было мириться, что уже все не такое за околицей его села, да и в самом селе. И он с тревогой жаловался: «Человек стал неболевым и к своему дому, не то что к общему наделу… Все не его руками делается. Оттого это».

Тут была доля правды, что боль «за свое» утрачена. «Свое» — это не личное. Оно было «охватистее» личного, по понятиям старика. Озеро — тоже вот было для него «свое». Оно-то, такое разумение своего, не каждому дается. Об этом «своем» и «не своем» не только думали, но и страдали старики. «Не батраки ведь мы. На своем поле работаем. Так как же можно спустя рукава дело ладить!»

Все это задевало и Николая Сергеевича. И сейчас, глядя на сына, он спрашивал себя, будет ли у него такая боль «за свое»? И через что человек должен пройти, чтобы она возникла и осталась совестью в нем, нравственной силой большого хозяина?

Николай Сергеевич смотрел на волнения матери и подшучивания сестры над Мишей как бы со стороны. Понимает ли сын, за какое дело берется, тревожил всегда вопрос. И потому возникало беспокойство: выдержит ли? Чтобы выдержать, надо быть таким, каким был Степан Васильевич. А откуда это у Миши? У Семена и Василия Григорьевых — тут другое. Их сама земля взрастила и теперь влечением держит возле себя. И они остаются при ней, претерпевая и неизбежные горечи. А сына что может удержать возле земли? Да и надо ли возле нее удерживать кого-то?..

Он так ничего и не сказал сыну, когда тот сообщил, что поедет в Сытновскую ЛМС. Все и должно быть так, как происходит. Куда же он еще может поехать?

После они говорили о деревне. Сын считал себя специалистом, рассказывал о технике, какая сейчас на селе и какая должна быть, будет. И выходило, что многого еще, чего требуется для интенсивного земледелия (Миша выделил слово «интенсивного»), нет в колхозах. А раз так, то и спрашивать особо с хлебороба нельзя. Доводы Миши вроде бы и убеждали. Но больше расстраивали.

— Ты все так и знаешь, — сказал Николай Сергеевич ему, — будто на земле лет десять проработал?

— И Василий так считает. И Семен, и Осипов, — Миша посмотрел на отца с удивлением. — Да ты и сам, папа, знаешь…

«Да, они-то — и Семен, и Василий, и Осипов — знают, — молчаливо согласился Николай Сергеевич. — И я, пожалуй, знаю. Только я об одном, нашем колхозе знаю. А ты уже знаешь вообще. Но откуда тебе-то все знать?.. Не от них ли только, не от Василия ли, Семена и Осипова? И переносишь на «вообще»… По молодости, конечно, от желания быстрее видеть лучшее. От нетерпеливости. А когда сам увидишь и поймешь, что не так все быстро делается, как поступишь и что будешь говорить?..»

Николая Сергеевича как раз и настораживала слепая вера сына в быструю, почти без особого труда перемену в деревне.

2

Нина собиралась на первую свою врачебную практику. Собиралась с волнением и надеждой. Предстояло в чем-то увериться и что-то испытать. Выбрала одну из больниц в глухом, отдаленном районе Вологодской области.

Уехала до отъезда Миши. Мать ждала от нее первого письма.

И вот пришло это долгожданное письмо. Нина сообщала, что добралась хорошо. Устроилась на квартире у медсестры поликлиники. И что принимала уже больных, которые «к новому доктору в очередь выстроились».

Была в письме и записка для Миши. Спрашивала, уехал ли он на свои болота?

«В селе, Миша, не так уж и плохо, — было в записке. — Если, конечно, работать… (Себя ли убеждала этим или брата уговаривала?) Люди очень доверчивые, как и у нас в Озерковке».

Миша как-то разом заскучал. Отказался от туристской поездки с Витей на Селигер и в верховья Волги. Засобирался на работу. Вроде уже болел за свое дело.

— Лучше я зимой на недельку приеду, — сказал он матери, видя ее огорченной.

Мать, да и отец уговаривали не торопиться. Но он надеялся, что будет жить в Озерковке, успокаивал мать:

— Так я же еду, мама, в свой дом. В папину усадьбу, в родовое, как раньше говорили. А весной в армию. Глядишь, в Ленинграде буду служить. Или поблизости.

Впервые Ольга Владимировна и Николай Сергеевич оставались в своей городской квартире одни. И оставались не на короткое время, а вроде бы напостоянно.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1

Играли со Степушкой на веранде и ждали появления Миши. Нина спрашивала Володю и Галю, какой он теперь. Важный, наверное. Еще бы — специалист, техник-мелиоратор. Она не видела брата около трех месяцев. Это время вдали от дома и для нее было долгим. Степушка, будто чувствуя ее желания, рассказывал о дяде Мише. Какой у него мотоцикл — зеленый, с блестящими фарами. Желтый шлем на голове.

— Он и тебя с дядей Витей покатает, — обещал Степушка. — Маму и папу катал. В магазин когда надо. А дяде Вите и порулить даст. Папа рулил. Мне не дает, Я маленький пока.

Николай Сергеевич с Иваном Евгеньевичем сидели напротив веранды под шатром дуба. Курили, вели беседу. Ольга Владимировна с Зоей Петровной готовили ужин.

— Нина, Витя!.. — Иван Евгеньевич привстал, завидя в проулке блеснувшую фару мотоцикла и желтую каску Миши.

За разговорами и беготней Степушки с новыми игрушками Нина не сразу уловила шум мотоцикла… Сбежала с веранды.

Впереди к калитке помчался Степушка. Кричал: «Дядя Миша, дядя Миша! Тетя Нина с дядей Витей приехали…»

Миша оставил за изгородью мотоцикл. Прошел в калитку. Нина подлетела к нему, с разбегу обхватила за шею:

— Мишка, я по тебе соскучилась страсть как…

— Я тоже, Нинуля, — нежданно растрогался Миша. Обнял сестру. По-мужски, сдержанно улыбался. — Знал, что вы с Витей вот-вот явитесь. Вчера хотел приехать, да поломка задержала… — Поздоровался с Витей, хлопнули друг друга по плечу.

Вечером сидели на веранде. Не родня и не гости в праздник. Свое большое семейство. Дети — взрослые и малые, отцы и матери, бабушки и дедушки.

Внешне все было так, как и бывало. Но возникло и необычное — Степушка. Пока он оставался ребенком, ничего не изменялось в отношениях всех остальных друг с другом. На этот раз в нем увидели мальчика. Он подрос и повзрослил не только родителей, но и Мишу, и Нину, и Витю. И не просто повзрослил, а как бы сблизил их возраст с возрастом его бабушек и дедушек. Появились дяди Витя и Миша и тетя Нина.

Острее братьев свою взрослость почувствовала Нина. Она и Мишу встретила открытее, с серьезностью, потому что с ней рядом был маленький Степушка. Со Степушкой она играла, подлаживаясь под него…

Мише ей хотелось рассказать о своей практике, с которой она приехала. Не Вите, а Мише. Витя тоже ее поймет, но поймет по-другому. А Миша поймет так, как она сама все понимает. Она и берегла свой рассказ для Миши. Ждала его.

Нину поразили вологодские крестьяне глухих, безвестных деревенек. Оказывается, есть такие деревеньки, и живут в них беззаветные люди. Вроде бы чурающиеся суматошной городской жизни. Потом она поняла: они стараются уберечь свою жизнь от зряшной суеты и бестолковщины. Жизнь деревенек им больше по душе. Миша это знал и не удивился открытию сестры. И своим неудивлением разочаровал Нину.

Зато Иван Евгеньевич вовлекся со страстью в разговор с Ниной. И удивлялся вместе с ней, и понимал вологодцев из деревенек ее пониманием.

— Они такие бесхитростные, — говорила Нина, — необыкновенные. Вот где узнаешь героев Василия Белова. И его Ивана Африкановича, женщин, старушек, да и молодежь, которые землей хотят жить. Выходит, что и народа своего по-настоящему не знаешь. Мудрые и душевные они. Радуются всему простому в жизни. И сену, что накосили и зеленым высушили. Как и наши озерковские женщины. Я и сама тогда почувствовала их радость. Помните? — обратилась она к Мише и Вите. — И дети их радуют, что вырастают «здоровенькими и проворными». Думают и рассуждают они о разном. О космосе, и о политике, и о других странах. А как о работе говорят: «Вы свое в городе делаете, а мы — что нам полагается. Все по-своему. А выходит, друг для друга…» Надо же так просто понять труд и объяснить? — изумлялась Нина. — Какая-то святость в них во всех. Простая и мудрая мудрость. А ведь находятся такие, которые над ними посмеиваются. Но они жизнь вернее понимают.

Для Вити такой разговор был неожиданным. Нина задела неведомый пласт жизни, с чем сама впервые столкнулась и что от него тоже было скрыто. Да и не только, пожалуй, от него. Не ведал и Иван Евгеньевич. Но он знал прошлую деревню. И поэтому был «зацеплен» исповедью Нины. И тут же «восставал» против неудержимой «стихии химеры», надвигавшейся «в наш век на человека».

— Люди к гибели своей движутся, раз отходят от природного начала, — рассуждал он. — К выдуманному, искусственному начинают тянуться. Вот и надо бы науке, технике помочь человеку сохранить изначальное, природное в нем самом. А тут химера. Отсюда и недоразумения, и курьезы разные. О профессиях говорят. Крестьянский труд груб. Красоты в нем мало, этой эстетики. Мужик в навозе руки грязнит. А мужик к этому с мечтой подходит. Если он настоящий хлебороб. Он думает о колосе, какой он будет с навозом. А «навозного» в городе куда больше. От навоза в реках и озерах рыба и раки не дохнут, а химия все изводит. Землю труднее постичь, чем, скажем, бетон и железо. Полю ума и души больше надо. Как дитю. А тут к эффектам влечет. Пока мы об этом робко говорим. Когда-то за словом еще до дела дойдем.

Николай Сергеевич был доволен дочерью, что в ней рождается большое чувство Родины, русской земли. Рождается через любовь к людям вот этих маленьких глухих деревенек. Увидела она там не забитость и безысходность, а ум и сердце больших тружеников. Непросто ей это было увидеть. Увидеть это можно только через свое сердце, через доброту его.

Миша заподозрил было, что разговоры о деревне Нинка затеяла нарочно. Чтобы не переживал он за свою деревенскую профессию. И неодобрительно подумал и о ней, и об Иване Евгеньевиче. «Что им-то рассуждать? Кого они-то хотят убедить?»

2

Миша скрывал недовольство своим положением. Штатная должность у него землеустроитель, техник-мелиоратор. А он на бульдозере. Выгребает торф со дна болота. Не хватает трактористов, и его попросили сесть пока на трактор. А то начнутся дожди, болото зальет. Успевай только воду откачивать. Приступят к мелиорации участков, и он получит бригаду. Миша и ждал своего назначения. А пока греб торф и стеснялся признаться в этом Нине и Вите. Рад был, что сестра философствует с Иваном Евгеньевичем и его ни о чем не расспрашивают.

Зоя Петровна прервала беседу Ивана Евгеньевича и Нины вопросом о моде. Спросила Нину, как там в вологодской деревне девчата и парни одеваются. Тоже ходят в брюках и с длинными волосами?

— Да так же, как и в Озерковке, — сказала Нина. — И джинсы носят, как и мы в городе. Даже и заграничные. Где-то достают. И мальчишки не отстают от городских.

Иван Евгеньевич добродушно ухмыльнулся:

— Смотрел я давеча на вас, когда к калитке бежали. Словно лики божьи у каждого на задних карманах пляшут. Наклейки, заклепки. Обтянуто, расшито вдоль и поперек. Так и хочется ремешком пройтись.

— Ну ты уж, папа, — смутилась Галя. — Сам эти джинсы нам привез.

— Привез, — иронически вымолвил Иван Евгеньевич. — Вот и любуюсь.

Ольга Владимировна и Николай Сергеевич без придирок относились к тому, как молодежь одевается. А Зою Петровну и Ивана Евгеньевича это задевало. В чем-то они были консервативнее, что ли, Костромичевых. Патриархальнее, как сказал Витя.

Посмеялись и сошлись на том, что против моды нет смысла возражать. Она — как смена времен года. Повторится еще и прежнее. Когда-то и раньше все в штанах ходили. Так и движется все по кругу.

Молодежь засиделась допоздна. Миша скрывал от сестры и брата, что он пока еще простой рабочий, на тракторе. А тут, преодолев в себе неловкость, признался Нине и Вите.

— Вся техника — на торфе, — сказал он, оправдываясь. — В две смены работаем. Трактора есть, а людей не хватает.

— Зато, Миша, будешь мастером, — не приняла его тревоги Нина.

И он забыл о своем огорчении. Радовался, что они вместе. И что приехали на этот раз не просто в Озерковку, а вроде как к нему.

Темнело. И за этой теменью, вдали за лесом, была неизвестность. От этой неизвестности Миша еще не мог освободиться. Она чем-то угнетала, настораживала. Наступят длинные осенние дни. Дожди, слякоть, холода. Безделье для мелиораторов. И острее почувствуется бездомье. Он боялся, что в своей избе за дощатой перегородкой будет тосковать по городу.

Хотелось в этой своей грусти признаться и Нине, и Вите. Но он угадывал каким-то смутным пока чутьем, что сестру ожидает то же. Кончит она институт, и ее потянет к вологодцам… И она уедет. В том Миша был уверен. Раз так рассказывает, значит, уедет. Нинка такая. Это Миша, пожалуй, лучше ее самой сейчас знал.

3

Мать не вытерпела, спросила Мишу, когда они остались наедине:

— Изба-то теплая там у тебя? Посмотреть бы, как устроился, — вздохнула озабоченно.

Миша уверил, что изба теплая, чистая. Даже диван и стулья такие, как у нас в городе. В комнате абажур голубой. Письменный стол и лампа настольная.

— Хозяйка никого не хотела пускать. Ждала сына. Сулился, говорит, в начале лета приехать, да вот дела. Меня и пустила. На сына будто похож. И то, что учусь, студент. Водку, говорит, пить не будешь, раз учишься. И стол, и лампу, и книги, какие в доме были, все ко мне перенесла.

Мать расспрашивала, и Миша предложил съездить к нему. На денек хотя бы, уговаривал.

— На мотоцикле? Да куда же мне, Мишенька. Витю взял бы.

— С Витей съездим, — сказал Миша. — А вам бы вот с папой в субботу или в воскресенье приехать.

На другой день появился повеселевшим. Похвастал, что его бригада приступает к разработке поля. Ему поручен участок в сорок гектаров. Вынул карту и схему. Схему взял Иван Евгеньевич. Подошел и Николай Сергеевич.

— Завидные у тебя владения, Миша, — сказала Нина, разглядывая карту вместе с Витей. — И все, наверное, болота. И с лягушками?..

Миша глянул было на сестру с улыбкой: «Ты все свое, Нинуля…»

— Нет, тут не болото. Низина, — ответил серьезно. — Болото вот где, — указал на заштрихованный прерывчатыми линиями зеленый размыв на карте. — Но и здесь уже нет болота. Озеро с зеркалом гектаров на двадцать пять.

Николай Сергеевич увидел на Мишиной схеме деревеньку Логиново. Это было то самое Логиново, где его отец и дядя Степан с отрядом красноармейцев задержали беглого генерала Кадотова с сыном. В стороне от Логинова другая деревенька — Олюнкино. Из Олюнкина сын генерала приходил в Озерковку. И встретил там своего врага-школьника, сына комиссара Николку. От Сытнова в Логиново и дальше в Олюнкино шел зимник лесной глухоманью. По следам этого зимника, тропами через Черную низину, которую сейчас осушал Миша, отец с дядей Степаном и провели отряд красноармейцев.

«Вот как все замыкается, — подумал Николай Сергеевич, разглядывая схему. — Отец с дядей Степаном, я вот и Миша…»

Миша ни разу не называл деревню, в которой жил. Говорил — «в уцелевших домиках, километрах в трех от усадьбы совхоза». А вот, оказывается, где — в Логинове!

Спрятанное, затерявшееся было навсегда в глубине памяти название этой деревеньки вдруг раскрыло для него свое сокровенное значение.

Николай Сергеевич нашел на карте пунктиры зимника, ведущего от Сытнова в Логиново, спросил Мишу, можно ли прямиком проехать?

— Вездеход проходил, — ответил Миша. — Но больше не ездили. Быстрее по шоссе, вкруговую.

4

Они поехали на вездеходе в Мишину деревеньку. Дорога за Сытновом какое-то время шла сухим бором и была торной. Но вскоре незаметно потерялась. Оставался только старый след вездехода.

Петляли по ручьевинам в обход, казалось бы, совсем непроходимых мест.

Николай Сергеевич глядел на угрюмые старые ели в глубине леса. Они в этом лесу простояли такими же век. На них глядел и отец, когда шел с отрядом красноармейцев в Логиново. Для отряда поход этот был обычным походом. И они считали, что закончился он удачно.

Часа через два Миша вывел вездеход на равнину, затянутую кустарником. Это и была Черная низина.

По опушке леса шла глубокая канава. Она успела зарасти травой. Поехали вдоль канавы, пересекли выступ леса и оказались возле небольшой горки. У подножия ее стоял экскаватор, и горушка желтела разрытой дырой.

Поднялись на эту горушку.

На всю даль окоема простиралась зеленая ширь. Среди низкого кустарника, завладевшего этой ширью, выделялись проплешины-луговины. На них бурели стожки сена. Справа бросался в глаза раскорчеванный квадрат этой зелени. Там и велись мелиоративные работы. Километрах в четырех зияла провалом котловина. Оттуда долетал шум машин. Брали и увозили торф…

О Черной низине ходили всевозможные россказни. За ней в лесу был монастырь. Он и сейчас стоял полуразрушенным. Монахи, бывало, выходили толпой на богатые сенокосы на этой низине. В рясах, во всем черном. Поэтому низину и прозвали Черной. А может, еще и потому, что из болота вытекала речка с бурой до черноты водой. Этой водой в деревнях, через которые протекала речка, поливали огороды, чтобы лучше все в них росло.

Николай Сергеевич думал не о Черной низине, стоя сейчас на этой горушке. Он знал, был уверен, что на эту горушку всходил отец. Стоял на ней, как вот и он стоит. Скоро горушки этой не будет. Но он вот успел постоять на ней… рядом с отцом.

Через низину шли извивами тропы. Одна из них прямиком вела в Логиново. Тропы любят постоянство. Но скоро их здесь не будет.

Деревенька Логиново раскинулась на красивом, уютном бугре. У подножия бугра протекал ручей. На нем виднелись следы старой мельницы. Двумя посадами стояли вросшие в землю избы с темными стенами. Перед окнами палисадники. В одной из этих изб бывал отец…

Миша подъехал к неказистой маленькой избенке в три оконца. Нина тут же назвала эту избенку «берложкой». Сказала: «Для Мишки как раз…»

Но внутри этой берложки было уютно и чисто.

Николай Сергеевич сел на широкую лавку в одну сосновую доску. Лавка была добела выскоблена и вымыта. Некрашеная. Хозяйка заметила разглядывание лавки Николаем Сергеевичем, сказала, как бы объясняя, почему у нее не так, как у других:

— Сын не велел красить-то.

Хозяйка помнила и гражданскую войну, и все события последующей поры.

Николай Сергеевич встал с лавки. Прошел к окну, к печке, к двери. У двери постоял. Взялся за скобу, обдержанную до вороненой черноты. Приоткрыл дверь, разглядывая порожек и притвор.

Вот и нашел след отца в Мишиной дороге к этой избушке. Будто всю жизнь и искал ее. И дорогу, и избушку.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

1

Нина заканчивала последний курс института.

Отец и мать, несмотря на свои убеждения, что молодой специалист обязан пойти работать по направлению, все же втайне желали, чтобы дочь осталась в Ленинграде. На Мишу надежды не было. Миша отслужит в армии и опять уедет. В ленинградскую квартиру он не вернется. И то хорошо, что не так далеко его болото. Нет-нет да и наведается на денек. А Нина бы могла остаться с ними.

Но еще прошлым летом убедились, что и на дочь надежды мало. Впервые они были в Озерковке без Нины. Вначале обещала приехать, писала, что заканчивает практику. И вдруг сообщила телеграммой, что задерживает работа. Какая работа?

Нина была на практике все в той же районной больнице Вологодской области. Принимала в поликлинике больных, по вызовам ездила в деревни. Потом перешла в больницу. И тут о ней пошла молва по району: «Появился уж больно хороший доктор».

«Вот и оставалась бы, доченька, у нас, — уговаривали Нину больные. — Наши-то доктора тоже хорошие, но они не в Ленинграде учились, как ты».

И когда совсем собрались уезжать, привезли плотника из дальней, «за тремя волоками», деревни. Фельдшерица приехала с ним на гусеничном тракторе с тяжелыми волокушами. Неделю шли обложные дожди. Дороги развезло, не то что на машине, на телеге не проехать.

«Не знаю, как и добралась, думала, уж и не довезти живого», — переживала фельдшерица, откровенно признаваясь в своем страхе.

Оплошал плотник на строительстве коровника. Бревном, упавшим со сруба, покалечило ногу. Глубокая рана со смещенным переломом. Требовалась безотлагательная операция с переливанием крови. В таких случаях они вызывали самолет и отправляли больного в город. Или же прилетал хирург и принимал необходимые меры на месте. Но самолет вылететь не мог. Моросил дождь, и низкий туман скрывал и землю и небо. Хирург тоже застрял на вызове…

Нина уговорила врачей сделать операцию и перелить больному кровь прямо от донора. За операцию бралась сама. Сказала для убедительности, что приходилось делась с профессором и такие операции. Иного выхода не было. Это видели и остальные врачи.

Только через восемь часов прилетел хирург. Посидел возле больного, как подумалось Нине, безучастно. Она-то считала, что совершила подвиг. А тут хирург всего лишь сухо расспросил, как проходила операция, и успокоился. Потом сказал, вроде бы даже с упреком, что могли его и не вызывать:

— Мне здесь делать нечего. — Заметив разочарование молодого врача, добавил, что операция сделана удачно. — А если бы ждали, то человек мог бы без ноги остаться.

Он торопился. У него были другие срочные вызовы. Уходя из больницы, посмотрел пристально на Нину, на руки ее.

— У вас смелые руки, коллега, — сказал он ей. — Хотя диплома еще и нет, но вы — хирург…

Когда Нина, дома уже, рассказывала об операции и переливании крови, вновь все переживала. Краснела, боясь, что не поверят, подумают, будто хвастает.

— Ты, Нинуля, рассказываешь о своей больнице завидно. Как Миша о болотах. Он бы в восторге был, — сказал Витя сестре. — У Миши все болота тоже его ждут. Только писать не обещают, как тебе твои больные.

Нина уловила в словах Вити шутливый оттенок. Слегка задетая, ответила в его же тоне:

— Ты, Витька, со своим железом стал неодушевленным.

— Нет, Нинуля, одушевленный, — всерьез уже отозвался Витя. — Я ведь без шуток… А к железу тоже нужно с душой. В железе есть все — и свой нрав, и нерв, и своя красота. С железом пробовать можно смело, а у тебя человек… А о Мише я тоже всамделе. Пожалуй, и ты в свою Вологодскую махнешь. Мы это с Мишей по твоим письмам вычислили.

И на преддипломную практику Нина попросилась в ту же больницу. И опять ей, словно бы по заказу, «выпал случай».

Привезли священника, человека уже немолодого. У батюшки (так его называли санитарка и пожилой шофер) по всем признакам — прободная язва желудка. Медлить и часа было нельзя. Они с врачом переглянулись безмолвно. И Нина решилась на операцию.

Последнее время ей приходилось ассистировать и при полостных операциях. Были и безотлагательные. Однажды профессор не стал ждать ассистента, пригласил Нину, Вспомнив эту операцию, она и уверилась, что сможет…

Прилетел все тот же хирург. Осмотрел больного, часа два как прооперированного. На этот раз расспрашивал обо всем до мелочей. Сидел часа три возле больного. Что-то выглядывал на его лице. Улетать не собирался… Вышел с облегчением из палаты. Пригласил коллегу (так продолжал называть Нину) вместе поужинать в районной столовой. Хирурга там знали. Проводили за перегородку и все приготовили по его просьбе.

Хирург заказал себе коньяк. Нине неуверенно предложил вина. Но она отказалась.

— А я выпью немного, коллега. С вашего разрешения, конечно… Вообще-то не пью, а сейчас не могу. Надо снять напряжение. Не по-медицински, но что поделаешь. Я как после самой сложной своей операции, Нина Николаевна… И я вас поздравляю. — Посмотрел на нее печально, вроде жалостливо: — Но знайте, вы на эту операцию не имели права. Совсем! Никакого! Но не имели права и не делать. Такие казусы бывают в нашем деле. Не имеешь права, а надо!.. Звание врача обязывает делать выбор. Как на войне в безвыходной ситуации. Когда надо брать на себя не по чину. Больного вы спасли, коллега. Все симптомы, что спасли, захватили…

Он сказал о «разъездном хирурге», о себе. «Вроде пожарника», — сравнил свою работу. Говорил не торопясь. Отдыхал за рассказыванием. И коллеге советовал пройти через свой трудный и мучительный путь в медицине. Иначе будет тление…

— Вам надо, Нина Николаевна, обязательно надо поработать годика четыре в такой вот больнице. Я разъездным пятый год. — И вдруг продолжил с деревенским простым говорком о руках хирурга, характере и интеллекте врача: — Руки и интеллект — тут все связано. Сметливость, золотые руки, находчивость и решительность — такое сочетание может быть у человека, воспитанного трудом. Не иначе, — подчеркнул он. — Трудолюбие и добронравие — для врача качество первейшее. А потом уже и то высшее, что дано тебе от бога. Словами тут не объяснишь… — Помолчал грустно. — Здесь, в этой больнице, были и летальные исходы. И сейчас бы не избежать, — сказал как-то уже глухо, вскользь.

Но это-то именно Нину и встревожило: «…и сейчас бы не избежать!» С «бы» — это все же не так печально и горько. Все же избежали. Но Нина перевела слова «не избежать» на житейский язык: не избежать смерти человека… Но она эту смерть предотвратила. О летальных исходах в этой больнице она не узнала бы ни от кого. И он ей сказал не для того, чтобы обвинить врачей, а чтобы оправдать ее поступок и риск. И уверить молодого врача не бояться риска. Идти на него, раз это начало высшего — Человеческого — в человеке. Сам он не мог скрыть опасения за проведенную ею операцию. А сейчас сказал о летальных случаях, боясь другого, того, чтобы его опасения не устрашили, не напугали молодого врача.

— Обычно много славословят, когда врач спасает видного человека. Ответственного работника, что ли. И отмечают за это врача. И даже награждают. А вот вы, коллега, рискнули бы? — спросил он жестко. — Вы ведь спасли жизнь всего-навсего попу. А вот рискнули бы, если не поп? А деятель?.. — Спрашивал и не глядел ей в глаза, ровно бы речь шла о незначительном. Не глядел в глаза умышленно, чтобы не смутить. Будто так просто говорил, а не спрашивал, не испытывал.

Но Нина поняла, что сказано о самом значительном. О врачебной этике. Поняла и то, что хирург еще смягчал вопрос, чтобы дать возможность все ей самой осмыслить. Она могла ответить или промолчать. Можно было и промолчать. Он не требовал ответа. К тому же подчеркнул, что она еще практикантка.

— Рискнула бы, — ответила Нина. — И батюшка тоже человек. А к человеку должно быть ровное отношение у врача. Но дело не только в этом. Я была уверена, что сумею. Раз врач — надо суметь. И необходимость. Надо было рисковать. А если совсем не уверена, как бы я тогда могла?

— Ну вот и спасибо, коллега, — сказал хирург. — Служить человеку, любить его — это большой талант. И труд еще, труд, уменье. Хорошо, если этому таланту-труду с пеленок тебя приучают. А ко мне это позднее, ко взрослому пришло. Когда врачом стал. Разъездным хирургом. На такой работе равнодушному работать противопоказано. Пропадет. А вам, коллега, надо. Не рискуй вы сейчас — не было бы человека… Что поп — это надо забыть. Сначала человек. Человека не было бы.

2

Нина вернулась с практики потрясенной. Другим человеком. Не верилось, что все произошло с ней. Рассказывала тоже будто не о себе.

Хирург, прилетавший в больницу, произвел на нее вначале противоречивое впечатление. Был непонятен ей. Особенно в первую с ним встречу. На вид простоватый парень. Лицо худощавое, скуластое. Следы мелких веснушек на щеках и на лбу. Как у озерковских мальчишек. И сам какой-то робкий. Больше думал про себя, а не говорил. Похоже, не знал, что говорить. А ведь приехал специалист из областного центра. И не в столицу, а в глухомань. И фамилия, и имя, и отчество были у него однозначные. Игнатьев Игнатий Игнатьевич. В больнице за глаза называли его Гнат-Гнат. Но с уважением, даже как бы по-свойски, с теплотой. А Нине казалось, что нарочно, для шутки чужие люди так назвали ребенка. Чтобы все одинаково, попроще. А сама фамилия родовая. Но вот с Игнатом Игнатычем и она была уже простецкой. И это соответствовало его виду. Такому человеку, подумалось, только и мотаться как неудачнику по захудалым районным больничкам. Вот он и мотается. А ведь не такой уж и молодой, за тридцать. И семейный. Поговаривали, что в семье у него что-то не ладно. Жена недовольна будто его разъездами. Это и понятно. И Нина посочувствовала жене такого человека.

Но сам он виду не подавал, что недоволен работой. Даже вот Нине советовал поработать для практики в отдаленной больнице, куда не вызовешь по телефону профессора.

А потом оказалось, что он талантливый хирург. «Чудодей», как его называли в больнице и врачи, и сестры, и санитарки, и больные. Значит, и в других больницах так считали. И сама она это почувствовала после разговора с ним за ужином в столовой. А в больнице он был неразговорчивый. Все внимание его было приковано к больному. Ничего другого для него не существовало.

Только потом, в институте, она разгадала и поняла этого человека. И объяснила себе. Он врач из породы одержимых. Таких, какие в прошлом уходили «в народ», чтобы просветить и помочь ему. Видя угнетенность его духовную, они робели, стыдились, а не гордились. Стыдились за себя, а не за народ свой.

Нина, удивленная, поняла непреложную истину, что такие люди не переводились на ее земле, на Руси. И не переведутся. Они были и будут светочем, маяком Человечности. Только время теперь другое. И народу они служат по-другому. Но сами остаются теми же — страдальцами в глазах других, непонимающих их. Одержимыми.

Но что же это за люди, что за светочи? И почему страдальцы?

Все еще находясь во власти этого впечатления, она спрашивала себя, есть ли у нее силы, энергия и воля так же вот, как этот Гнат-Гнат, поступить? И сомневалась в себе. В душе мучилась за больных, оставленных в лесных деревеньках. Думалось, что они там ждут ее, доктора из Ленинграда.

Обо всех своих сомнениях ей хотелось рассказать Игнатьеву. Другие ее могут не понять, а он бы понял. Почему-то была вера, что встретит его. Даже знала, что встретит. Должен он появиться на ее пути.

И он появился.

Это вышло как бы и случайно, и неизбежно.

Студентку Костромичеву разыскивали по институту. Срочно вызывал профессор хирургии. Нина подумала было об операции. Хочет, чтобы она присутствовала или ассистировала. Но было и другое, какое-то необъяснимое предчувствие. И она заторопилась на кафедру.

Профессор вышел, пригласил ее в кабинет. Сказал с подчеркнутой вежливостью, глянув на вставшего навстречу ей Игнатьева:

— Вас коллега пожелал видеть.

Оказалось, что Игнатьев тоже учился у ее профессора. Этого он тогда не сказал. Наверное, забыл, счел неважным. Или не успел, торопился.

Здесь, на кафедре, Игнатьев озабоченным и нерешительным не казался. Выглядел веселым, беспечным даже. В сером костюме, в белой рубашке с галстуком. Элегантный и молодой. С Ниной разговаривал как с равной, с коллегой. «Вот диссертацию привез», — сказал он, обращаясь к Нине по имени и отчеству.

Вышло как-то так, что она позвала его к себе в гости. И он, не раздумывая, согласился.

3

Игнатьев пришел в воскресенье. Нина пригласила Витю, Валерия и еще трех подруг. Она почему-то считала, что на этой встрече с Игнатьевым должен непременно быть Валерий, ее жених, как говорили девчонки. Ну и Витя. А подруги для компании. И им будет интересно познакомиться с таким «чудодеем», с Гнат-Гнатом, одержимым «народником», человеком редким «по нынешним временам». Витю ей хотелось расспросить после об Игнатьеве. Поговорить о нем тайно от Валерия. Она подозревала, что Игнатьев Валерию не понравится. Боялась, что Валерий будет даже ревновать ее к нему. И тут всякий разговор с Валерием об Игнатьеве неуместен.

Все вышло просто. Был Витя, потом пришел Валерий и следом девчонки. Позже всех Игнатьев.

О медицине не сразу разговорились. Девчонки с интересом смотрели на хваленого хирурга. То, что он в гостях у Нины, было вполне естественно. Ну, конечно, Игнатьева попросили все же рассказать о своей работе. Как он, с чего сам начинал. Им то же самое предстоит. О случаях разных, о неожиданностях. Неожиданности — это, пожалуй, главное. Надо их предвидеть, чтобы меньше возникало «случаев» у молодого специалиста.

Игнатьев сказал немного и о себе. Это уже для всех. Для Николая Сергеевича и Ольги Владимировны. Должны же они знать, кто у них в гостях. Он считал себя ленинградцем. Мать эвакуировалась в блокаду с ним совсем маленьким. Отец не вернулся с фронта. Они с матерью так и остались в Вологде. Но учиться он все же поехал в Ленинград. Сам города не помнил, рассказывала мать. Видно, скучала. И он тоже немного скучал по городу матери. Закончил кандидатскую. Вот привез. Будет защищаться на кафедре у своего профессора. В большой город не тянет, работа врача везде интересная. А все остальное от тебя — и независимо, где ты живешь. На вопрос девчонок сказал, что дочка трех лет, женат.

Игнатьев оставил хорошее впечатление. Приятный человек и понятный. Даже Витя не удивился рассказам о нем Нины. Поверил и в его «чудодейство», и в «одержимость». Может, потому поверил, что сам Игнатьев «о своих» случаях говорил уж очень обыкновенно.

Нина смотрела на руки Игнатьева, как он держал стакан с чаем. Обыкновенно держал. Тогда она глядела на руки других. Сначала не замечала разницы, а потом увидела. Легкость была какая-то в руках Игнатьева. Будто чашка делалась частью его руки. У Валерия этого не было. И у девчонок ни у кого не было. Они все «держали» в руках. А то, что держишь, может выпасть. А Игнатьев мог только что-то «положить» сам из своих рук… «Знает ли это сам Игнатьев? — подумала Нина. — Наверное, знает. Но как мне самой понять свои руки?..»

Витя сказал ей, когда они проводили сначала Игнатьева, потом девчонок, а после Валерия:

— Валерка твой чего-то скис, — посмотрел на Нину. — А по-моему, этот хирург — хороший парень.

Нина пожала плечами. Взяла Витю под руку, ежась от вечерней прохлады. И так шла до дому молча.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

1

Нина после своей преддипломной практики призналась в домашнем разговоре: «Вот когда я полюбила профессию врача. Вернее, поняла ее. Да это даже и не профессия. Это, скорее, высокий долг одного человека перед другим, перед многими. Только у врача этот долг еще и профессиональный. Врач — это выше профессии…»

Она раньше как бы только догадывалась, как слаб, беспомощен человек, если он сам по себе. А тут убедилась в его бессилии, если нет рядом другого. Врач — это и есть помощник человека во всем.

От такого признания дочери у родителей не только не исчезла теплившаяся надежда, что она, может, и останется в Ленинграде, но даже укрепилась. Раз у дочери замечено призвание врача, так и могут ее оставить при институте… Но основным тут было только «может быть». Они знали — сама Нина не проявит в этом никакой инициативы или «находчивости». Так же как и сами они не позволят себе что-то «предпринять». Даже не выскажут своих тайных надежд не то что дочери, но и сами себе. Тут все должно решить «может быть».

Но и все эти «может быть» улетучились после того, как у них побывал Игнатьев — хирург-«чудодей». Вот он какой, и диссертацию написал, и профессор его ценит выше других. А живет он не в Ленинграде, а в своей Вологде. И убежденность у него своя, не заемная, и философия жизни. Большой город его не манит. Нина и это считает плюсом Игнатьева. Витя сказал об Игнатьеве:

— Я хорошо понимаю Гнат-Гната (так Нина называла Игнатьева при Вите). — Ему неуютно там, где друг друга «едят». Жалко времени на пустое. У него чувство страны и человека в ней, а не свое довольство.

На Валерия Нинин «коллега», как и предугадал Витя, впечатления не произвел. Валерий отнесся к его «философии» скептически: «Все же вот кандидатскую в Ленинград привез. И не откажется от места на кафедре нашего института».

Нина тут же, в своей обычной манере, «оборонилась»:

— А ты, Валерик, воспользуйся моментом, поторопись на его место. Сначала разъездным, «пожарником», а потом и на кафедру.

Валерик промолчал. А девчонки намекнули: «Валерику что. Его место его ждет…»

2

Подходила ответственная пора — выпускные экзамены. А девчонки, Нинины подружки, больше говорили о свадьбах — о своих и других выпускниц. Многие свадьбы уже и состоялись, иные намечались. Нина молчала, хотя ей открыто и намекали на Валерия: «Чего парня мучишь?..»

Как-то после таких намеков подружек мать к слову спросила Нину:

— А тебе нравится Валерий?

Нина помялась, ответила:

— Нравится…

— Ну и как же вы?

— Ой, мамочка, не знаю, — уклонилась от расспросов дочь.

Мать поняла, что тут что-то с Ниной, а не с Валерием. И не стала спрашивать. Все должно само прийти, без нажима и остережений.

Девчонки, что-то разузнав, пророчили, что Валерия оставят в институте. И сам он этого хотел и добивался. Пророчество было без осуждений. Скорее скользила легкая зависть к Нине.

А Миша в письмах спрашивал сестру, когда ей писать на Ушакову? Просил попридержаться со свадьбой. Вот он демобилизуется, уж тогда…

Объявлялись назначения: кого куда посылают. А Нина все выжидала. Тянула и со свадьбой, и с назначением. Вернулся из армии Миша. Повзрослевший, с отпущенными усиками. Густыми, русыми, будто с проседью. Нина сказала о его усах: «Казистые, жениховские».

Тут же, с ходу, Миша и Витя отгуляли подряд на двух свадьбах Нининых подружек. Нина на свадьбах была с Валерием. Их так и считали женихом и невестой. Миша назвал было сестру Ушаковой. Она ответила: «Торопишься больно». И попросила сердито «не болтать глупостей». Миша огорчился. Валерий ему нравился. Но понял, что у Нины с ним «не больно лады». Свадьбой и не пахнет. В свое оправдание об «Ушаковой» сказал сестре:

— Твои медички, Нинуля, замуж валят прямо потоком. Как новобранцы на призыв. И все ладят за ленинградцев… Потом, конечно, «демобилизация» наступит массовая.

— Твои усики, Миша, многих завораживают, — польстила Нина. И тут же съязвила: — Ты с усиками на Милого Друга похож. Одна беда, что не ленинградец.

— Мише институт надо кончать, — остерегала мать полушутя-полусерьезно.

— Я-то удержусь, а вот к Вите больно льнут Нинкины медички. Через нее начинают действовать.

— Ты, Миша, не дорос до наших девчонок. Не очень-то и обольщайся. Тут и усы не помогут. Кончишь свой институт, и выберешь себе в жены болотную кикиморушку.

Миша отозвался на шутки сестры:

— А я хочу такую, как твоя подружка Светлана. Она, между прочим, на тебя очень похожа. У вас с ней одинаковые брючные костюмы.

— Дурачок, она тебя на три года старше.

— Тогда я сосватаю ее Вите. Ему-то, мама, можно. Он институт окончил, — дурачился Миша.

— И Вите не надо торопиться.

Витя в такие разговоры не вступал. Стеснялся как бы или чего-то таился. И Ольга Владимировна материнским чутьем угадывала, что неспроста Витя отмалчивается. Может, и самому еще не все ясно… Больше беспокоила скрытность дочери. Она отговаривалась неопределенно: «Получу свободный диплом и уеду «пожарником» вместо Игнатьева. Его наш профессор к себе на кафедру тянет…» «Тянет» — это было слово Валерия.

Валерий, как и пророчили, остался в институтской клинике. И те же девчонки уверяли Нину, что он ради нее постарался. Боялся, что она не поедет с ним в дыру. Нина отшучивалась, что теперь будет все наоборот. Он не поедет с ней.

Николаю Сергеевичу все больше нравилась в характере дочери неторопливость, рассудочность. Раньше казалось капризом: «хочу, не хочу». Нравилось и то ему, что она не спешит с замужеством и что не держится за Ленинград. А Валерий и его настораживал. Что-то в нем было чересчур практичное. Места добивался…

Ну а в дочери?.. Что же в дочери? — спрашивал он себя. Ответ не давался. Наверное, был слишком прост и банален ответ. Любовь к жизни, вот что в дочери. Такой получался ответ. Григорьевское что-то в ней. От дяди Степана. Ну и, конечно, костромичевское. О костромичевском, какое оно, сказать не мог. Не знал. Значит, что-то их с Ольгой. Они ведь тоже жизнь любят, а не место в ней.

Николай Сергеевич вроде бы не очень интересовался тем, что происходило с детьми. Но это потому, что происходило правильное. Дети думали и решали все сами. И, пожалуй, так, как и он решал бы. Теперь им, взрослым, ничего не навяжешь. Не заставишь жить так, как хотелось бы родителям. Мир живой, и все в нем изменяется. Прежнее надо только крепко знать детям.

Дочь ему первому, раньше, чем матери, сказала, когда подошло время сказать или, вернее, посоветоваться:

— Папа, я получила приглашение на работу. От Игнатьева, в их областную больницу. Я сама об этом просила его. А сейчас получила ответ. Буду работать на вызовах. В «скорой помощи»…

— Но ведь не в этом дело у тебя, дочка?

Нина промолчала. Слабо кивнула, что да, не в этом. И он сказал:

— Ты благоразумно поступишь, дочь. И поговори с мамой.

— Я тебе сначала хотела сказать. Мама будет волноваться, переживать, — беспокоилась Нина. — Что ты скажешь?

— Ты благоразумно поступишь, — повторил отец, опасаясь советовать. — И с мамой поговори.

А где-то на самом донышке отцовского чувства прозвучало грустное: «Вот так все и заканчивается. Она от нас или мы от нее отдаляемся. Уходим на расстояния, подальше друг от друга. Вернее, уходят они, дети. А мы останавливаемся понемногу, замедляем свой ход. Отстаем, чтобы уж не мешать их бегу, какому-то своему началу… Наверное, так это и надо. И не только надо, но и необходимо. И не сейчас началось это отставание. Подходило оно как взрослость детей. Но мы этого все равно не желаем замечать. Боимся. А надо замечать. Истинно тут одно — стараться понимать их, отдаляющихся от нас…»

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

1

Заканчивал институт и Витя. Последние недели он реже заходил, занятый дипломом и экзаменами. Беспокойства он особого не вызывал. И волнений за него таких не было, как за Нину. Закончит он институт, получит диплом и устроится на работу. Возможно, найдется ему место в НИИ или в КБ их объединения.

Но вот Витя пришел с дипломом и вроде бы всех удивил и растрогал. Первой показал его Ольге Владимировне, открывшей ему дверь.

— Тетя Оля, можно и меня поздравить, — сказал с ходу, вынув из кармана синие ледериновые корочки.

Ольга Владимировна вначале было не поняла, взяла в руки эти корочки. Раскрыла, воскликнула:

— Витя… все сдал, закончил, — обняла его. — Поздравляю, молодец-то ты какой.

Когда Нина пришла домой с дипломом, мать, скорее, пожалуй, облегченно вздохнула. Что вот и кончились волнения дочери. А где-то в потайном уголке души было эгоистическое: но лучше бы и не кончалась эта ученическая пора, длилась бы. Диплом — это расставание. А тут диплому Вити была открытая и откровенная радость. Об устройстве его на работу немного похлопотал Афанасий Петрович. Сделал это втайне и от самого Вити, и от Николая Сергеевича. Да и хлопотать-то нечего было. Витю знали в объединении — и в КБ, и в НИИ. С ним побеседовали и зачислили сразу на должность младшего научного сотрудника.

2

На семейное торжество по случаю окончания Ниной и Витей своих институтов Ольга Владимировна пригласила и Нину Степановну, и Лидию Александровну. Витя сказал, что мать не придет. Стесняется чего-то, а бабушка — с радостью. Обязательно будет.

— А маму лучше уж и не уговаривать, — высказал он как бы просьбу самой матери.

Были Валерий, друзья и Нины и Вити, теперь уже врачи и инженеры. И, конечно, Афанасий Петрович.

Лидия Александровна весь вечер глядела на внука.

— Вот оба они с Володей и вышли в люди, — сказала она Ольге Владимировне с тайной признательностью. — А ведь всякое могло случиться… Да что тут говорить-то. — Она все еще стыдилась чего-то и сдерживала свои чувства.

Но в этих всплесках радости и в осознании всего пережитого вырывалось наружу душевное облегчение и самой Лидии Александровны и дочери ее, Нины Степановны. Теперь они спокойны. Обе прошли нелегкий и несвободный от угрызений совести путь. И сразу, в войну, этот путь был страдальческим, и после мучительным. В Вите они и видели искупление своего «греха». Потому и были вправе порадоваться открыто…

«Да, это они обе сознают, — сказал себе Николай Сергеевич. — А Нина Степановна все еще и казнится. И Витя догадывается об этом, но до конца все равно не поймет их, ни мать, ни бабушку. Да и нельзя понять такую их трагедию. Ее можно только преодолеть, чтобы уж потом она не узнавалась в тебе другими».

Николай Сергеевич видел, что за Витю радовалась и Ольга Владимировна.

Во внимании ее и к Вите, и к Володе проявлялась большая и завидная любовь прежде всего к нему, Николаю Сергеевичу. Любовь эта тоже была неповторима в своей искренности, как и страдания Нины Степановны. Ольга все делала так, чтобы он не замечал ее заботы о нем и не тяготился ею. Он это видел и понимал. Но и тут, опять же из-за такта Ольги, не ощущал в себе несвободы перед ней. Тут все было с ее стороны как бы необходимостью, потребностью для нее самой.

Ольга Владимировна пронесла свою любовь к нему через преодоление какой-то даже черствости и кажущегося невнимания к ней с его стороны. Но она находила и этому оправдание, относя все к судьбе, раздвоившей его жизнь на «ту», военную, пройденную, — и «эту», продолжавшуюся, сегодняшнюю. И радовалась победе сердца и души, когда ее добродетель достигала цели. Ольга всю жизнь, как и Нина Степановна, тоже боролась…

Увидя, как с появлением Вити, а потом и Володи все в Николае Сергеевиче просветлело, она полюбила и Витю и Володю.

— Все тревожилась за Витю, — признавалась она Николаю Сергеевичу, когда волнения и радости улеглись. — Миша тоже не с нами. И Нина теперь уедет, но они все же при нас. А о Вите все время было что-то неизвестно.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Само собой установилось и с годами утвердилось для всего разветвленного рода Костромичевых непреложное правило — летом встречаться в Озерковке. Хотя бы на день, на два дня, но каждый подгадывал туда приехать тогда именно, когда там будут все остальные. Это стало долгом не только для семей сыновей и дочери Костромичевых, но и для всей их большой родни — бабушек, дедушек: как не побывать у бабушки Оли…

В сознание внуков и внучек Николая Сергеевича и Ольги Владимировны вжилась легенда о старом доме на мыске, где жили некогда дядя Степан с тетей Дашей. И мнились давние-предавние времена, когда у них была девочка Юлия, а у ней два братца — Сережа и Алеша.

Дом был окружен сказочными таинствами. Будто от него под озером и под рекой в страшную войну были прорыты ходы и выходы, уводившие в самые дремучие леса. По ним в нужный час пробирались партизаны из лесов и спасали людей от гибели.

Сказка витала всюду и вокруг дома. Дуб напротив веранды — огромный, все видевший и все слышавший, был всему хозяином. Тополя, осины, ели и березы ему повиновались. По ночам под деревьями прятались невидимые духи и волшебники, которые крались из дремучих лесов по старым потайным ходам. Стражи-ели стоят, как и раньше стояли, плотной стеной у озера с пиками наготове и берегут дом от водяных, затаившихся под ракитами. Все на мыске воображалось живым, помнящим и знающим, что тут происходило в старину.

Каждое дерево было посажено теми, кто жил в этом доме. Юлией посажена рябина возле дорожки к озеру, Ее так и называют — Юлина рябина. Красные гроздья на ней берегут птицам, которые, может, и найдут Юлию, пропавшую в далеких краях.

Рябина Юлии — последнее дерево Григорьевых, посаженное до войны.

Удивлением из удивлений для внуков и внучек было то, что их дедушка Николай знал самого дядю Степана. И не просто знал, а строил с ним этот их дом. И тетю Дашу дедушка знал. А Юлия — его сестра. Фашисты угнали Юлию в неведомые края, куда только залетают птицы. Из тех краев она идет домой вот уже многие годы и все никак не может дойти… Красные богатыри-воины Алеша и Сережа вместе с дядей Степаном и прогнали фашистов. Но сами пали в страшной битве. Один только дедушка Николай и остался в живых.

Все это жило в сказках, сложенных внуками вместе с бабушками и дедушками. Такой дом, населенный сказками, уже никогда никем не забудется.

Легендой стала и буря на озере Озеро́. Дядю Володю спас в ту бурю охранитель озера, его владыка — сам Завражный.

Когда этот рассказ о буре слушал Володя, ему не верилось, что рассказывают о нем.

Стоял заветный дом, вытекала речка Озеровка из дремучих лесов и непролазных болот, зрели вокруг поля, цвели луга. И в центре всего — живое и вечное озеро Озеро́.

В тихие вечера оно ласково светилось золотистой с синевой гладью. А в бурю билось, протестовало… И тишина, и шум озера были слышны в доме. Озеро и дом жили одной, слитной жизнью.

Когда человек хотел увериться в себе — он шел к буйному озеру на его шум. И там вбирал в себя его волю, непокорность и протест. В эти минуты человек и озеро открывались друг другу.

Но больше к озеру шли тогда, когда оно после гнева становилось кротким. Как бы стыдилось за свой нрав и буйство. Но и гордилось вместе, что восстало и гневом своим обновило жизнь. В этом озеро было примером человеку. Таким и человек должен быть — и гневаться яростно, и стыдиться своей необузданности.

Николаю Сергеевичу на всю жизнь запал в душу и умилил один случай со Степушкой, старшим внуком, сыном Володи.

Тихим жарким днем Степушка исчез куда-то. Хватились его не сразу. Он всегда играл с ватагой мальчишек у озера. А тут прибежали сестренки и братишки без Степушки.

Первой узнала мать, что Степушки не было на озере. Но это ее особо не обеспокоило. Сын уже взрослый, школьник, мог убежать куда-то с мальчишками и постарше. Но вот и к обеду Степушка не пришел. Всполошился весь дом.

Нашла его бабушка Оля спящим под старым кустом смородины в огороде. Ольга разбудила его, привела домой. Он был удивлен, что его искали и сердятся.

— Баба Оля, я ведь нечаянно. Я затих, чтобы меня жук не боялся, и заснул.

Когда все успокоились, особенно мать и бабушка Зоя, Ольга Владимировна расспросила Степушку, что же он видел под кустом смородины. И Степушка рассказал, как он изучал жизнь букашек, паука и жуков. Там он открыл целый мир букашечьей жизни. Он еще раньше приметил большого жука и паука и все хотел приучить их к себе, чтобы они его не боялись. Считал всех жуков, букашек и паука населением смородинного царства.

Жук и паук хотели быть властелинами. И воевали друг с другом за царствование. И вот жук куда-то исчез. Нет и нет. Степушка стал догадываться, что это паук поймал его в свои сети и съел. Но все же решил подождать. Он жалел жука. Но приметил, что без жука появилось много новых букашек. Значит, букашки боялись жука… Что же тогда получается? Так, разгадывая букашечью жизнь, Степушка притих и уснул под кустом.

— И все-то они там делают, баба Оля. И дома строят, и поля пашут, и детей кормят, — рассказывал Степушка, глядел восторженными глазами, довольный, что его слушают и понимают. — А многие далеко-далеко уходят. На большой промысел и на заработки, на какие раньше, при дяде Степане, мужики уходили. Только вот непонятно, зачем паук жука съел? — переживал Степушка. — А жук тоже, видно, кого-то съел, раз букашки его боялись…

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Чем дальше уходило время, тем определеннее Николай Сергеевич осознавал, что живет он свою вторую жизнь.

Та, первая его жизнь была сполна им прожита. Она возникла из смутного, тревожного ожидания трагического, непонятного тогда ему. Это непонятное и трагическое и копилось в нем — и в детстве, и в юности. Стояло все время над ним, ожидало часа.

Годы той жизни стали постепенно уходить из памяти, забываться. И уже не памятью, а другой силой продолжали властно напоминать о себе. И не только напоминать, но и мстить тем, что они в нем, живом, остались, И порой возникал неизживный страх повторения минувшего. Страх был от сознания, что то же, что и ему тогда, пришлось бы пережить его детям и внукам.

Он не жаловался на свои военные и первые послевоенные годы. Только чувствовал пронизывающий, неумолимый и жесткий взгляд того себя на себя сегодняшнего. Тот Костромичев был теперешнему Николаю Сергеевичу совестью, высокой нравственной мерой во всех делах и поступках, в каждом шаге. И он этой мере следовал. И оттого теперешняя его жизнь имела цель и смысл.

Порой ему казалось, что он знает, как жизни кончаются, и знает, как они начинаются. И несет в себе всю непосильную тяжесть знаний и конца и начала жизней.

Сейчас, с годами, он все с большей тоской начинал ощущать, что время, дарованное ему судьбой, начинает двигаться слишком стремительно. Года летят — словно легкие сани за бе́гом быстрой лошади. Несутся по торной, вроде бы знакомой и в то же время новой дороге. По сторонам — то равнина с чистым белым снегом, то избенки ветхие под соломенной крышей. И люди вроде бы знакомые возле этих избенок. И тут же рядом — другое, новое, к чему он привыкает. И не может привыкнуть.

Такое сравнение уходящих своих лет с полетной ездой в санях в морозной и колючей снежной пыли навевала Николаю Сергеевичу довоенная Озерковка. Она была ему дорога, как единожды данная молодость.

Мелькали за санями, как тогда наяву, а сейчас в мыслях, заиндевелые палисадники с голыми, в пушистой изморози, деревьями. За деревьями, словно за кружевными занавесками, проглядывались маленькие оконца изб… За селом просторный луг с полыхающим жарким костром — масленицей. Сани объезжают вокруг костра — и начинается новый круг.

Ездок мчится вдоль села, снова по лугу, по нетронутому снегу, сквозь леса — вдаль.

За чистым вольным простором полей и тайной лесов — жаркий огонь с летящими по ветру искрами, едкий дым и гарь.

И где-то за этим дымом, огнем и гарью, в незнакомом мире все ждет его Юлия, единственная из всех Григорьевых с неузнанной судьбой.

Так он и будет мчаться в поисках ее по всему свету без передышки, пока взмыленная, с опавшими боками лошадь не остановится сама.

А Юлия навек останется для всех Костромичевых символом верности, чистоты и высокой святости.

В свои дома-годы и зайти-то ему удавалось не в каждый, не то что пожить в них с затворенной дверью. Возле крутых разворотов сани бросало из ухабины на ухабину, заносило на раскатах. Но они, сделанные добрыми мастерами, выдерживали и раскаты и ухабины. И он, миновав трудные места своей дороги, устремлялся все дальше.

Теперь дорога та трудная была вроде бы позади. И сани по гладкому пути летели быстрей. И думалось с грустью о неизбежной остановке где-то вблизи, у видимой цели…

Порой, по неопытности или отчаянности, сани его выносило на тонкий, не окрепший еще лед. Спасенье тут было только в быстрой езде. Так и наяву случалось у них на озере Озеро́ с рискованным и отчаянным ездоком.

Но сейчас ему больше помнились не ухабины, не раскаты и не тонкий лед под санями, а проглядывалась единой вся дорога с крутыми поворотами. Круги дороги выпрямлялись в воображении, и она шла сплошной лентой вверх и даль.

Впереди, чуть скрытый за чертой горизонта, был всегда дядя Степан. И оттого, что он впереди, а рядом Ольга, дорога оставалась ясной, озаренной…

Он любил вечера в старом озерковском доме. Садился на веранде с книгой в руках и наблюдал за жизнью в нем как бы со стороны. Книга в минуты раздумий была для отвода глаз, чтобы его не тревожили, не мешали «дедушке Николаю читать». И внучата отходили подальше от веранды, играли под деревьями. А он читал книгу, но не ту, что была в руках, а другую, которая жила в нем самом.

Все нити, все дороги в этой книге сходились сюда вот, к дому дяди Степана, в Озерковку. Все отсюда начиналось и сюда снова тянулось. Отсюда должно и продолжаться. И Николаю Сергеевичу боязно было одного сейчас — забыть что-то передать молодым, о чем-то не рассказать им. Эта боязнь нарастала, по мере того как подрастали внуки, а сыновья и дочь уходили своей дорогой дальше его мечтаний.

Content

Преодоление

Часть первая ДОМ ДЯДИ СТЕПАНА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Часть вторая СЫНОВЬЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Часть третья СЕМЬЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Часть четвертая ЗАБОТЫ ЖИЗНИ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ