Бронски Алина

И про тебя там написано

Алина Бронски

И про тебя там написано

Alina Bronsky

Und du kommst auch drin vor

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения издательства «КомпасГид».

Originally published under the titles Und du kommst auch drin vor: Roman by Alina Bronsky

© 2017 dtv Verlagsgesellschaft mbH & Co. KG, Munich/Germany

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом «КомпасГид»», 2019

1

Когда фрау Майер сказала, что сегодня мы идем на встречу с писательницей, которая будет читать отрывки из своего произведения, класс застонал. Я принялась рисовать в дневнике большие и маленькие «T». Хоть с писательницей, хоть с чертом лысым — мне плевать. В дневнике напротив четверга и впрямь накорябано: «ЧЬТЕНИЯ». Франц уронил голову на парту и захрапел. Но тут подала голос Петровна:

— Заткнитесь! А то будет вам вместо чтений математика!

Петровна всегда как рубанет — все теряются и замолкают.

Фрау Майер сказала оставить рюкзаки в классе. Дверь она запрет, о ценных вещах можно не беспокоиться. На самом деле, конечно, она хотела, чтобы после чтений мы все как паиньки вернулись с ней в школу — манатки-то забрать надо. Иначе, как всегда, по пути половина народу потеряется. Замысел фрау Майер был прозрачен, и почти все прихватили рюкзаки с собой. Фрау Майер сделала вид, будто ничего не заметила. Она совсем молоденькая училка и нас побаивается.

Надеюсь, пока мы ехали в автобусе, она не поседела под своим мелированием. На пересадке Петровна стрельнула у меня два евро и купила в автомате шоколадку. Половину она отдала мне. Наконец мы добрались до цели — это оказалась библиотека.

— Библиотека! — взвыли все. — Фу-у-у, что тут делать? Книжки читать, что ли?

— Заткнитесь! — рявкнула Петровна. — А вы думали, куда мы едем — в морг?

Логики в ее словах не было, но все опять растерялись, и маленькая фрау Майер бросила на Петровну благодарный взгляд.

Петровна — моя лучшая подруга с начальной школы. С самого первого дня мы сидим за одной партой. На первой в нашей жизни перемене мы подрались. Из-за таких детей, как Петровна, мама хотела отдать меня в частную школу, но отец заявил: чем раньше я познаю настоящую жизнь, тем лучше. На второй день я вернулась домой с фингалом, а на палец у меня была накручена прядь Петровниных волос, выдранная в драке. Мама тут же принялась названивать классной руководительнице, директрисе и школьному психологу и предрекла, что такие как Петровна к тринадцати годам пускаются во все тяжкие. На третий день мы перестали драться и с тех пор неразлучны. А на четвертый Петровна объяснила мне, что мама подразумевала под «всеми тяжкими».

Сейчас нам уже четырнадцать. Петровна два года была старостой класса, и я частенько у нее списываю. Жаль только, что приводить ее в гости мне еще с первого класса запрещено.

В библиотеке пахло пылью и полумертвыми бабуськами. Я тут же расчихалась. Эх, зря не захватила спрей для носа…

— Надеюсь, я здесь не помру, — сказала я Петровне.

Та отмахнулась:

— Невелика потеря!

Мы всегда так разговариваем, но это, конечно, не всерьез.

Фрау Майер пожала руку какой-то серой как мышь, мелкотравчатой тетеньке с волосами, отливавшими в фиолетовый. Это была библиотекарша. На стене висел плакат: что-то про «Неделю книги».

Как стадо баранов, мы двинулись в соседнее помещение, где стояли ряды стульев. Все поплюхались на пластиковые сиденья и взгромоздили ноги на спинки, торчавшие впереди. Некоторые стали кидаться подушками со стульев и книжками-картинками. Никто не заметил, что мероприятие уже началось: библиотекарша стоит перед нами и что-то вещает. Фрау Майер бросила на Петровну умоляющий взгляд.

— А ну заткнулись все! — гаркнула та.

И тут мы разглядели, что в помещении находится еще один человек. Писательница.

Это была долговязая, худощавая особа. Она сидела за столиком, под которым не умещались ее длинные ноги, и вид у нее был несчастный. Сальные волосы, крашенные в черный цвет, свисали на глаза, так что лица толком не разглядишь. Перед ней возвышалась стопка книг.

Фрау Майер и библиотекарша захлопали в ладоши, как на утреннике в детском саду. Вслед за ними захлопали и мы. Мы хлопали минуту, две, пять. Иногда самые простые действия производят сногсшибательный эффект. Библиотекарша пошла красными пятнами. Фрау Майер замахала руками, как дирижер. Мы невозмутимо продолжали хлопать. Петровна не спешила наводить порядок: она читала сообщение, только что пришедшее на ее «самсунг».

Я перестала хлопать, только когда заболели ладони. Судя по всему, та же участь постигла и моих одноклассников: они тоже постепенно бросали аплодировать и принимались растирать пальцы.

Писательница сказала, что ее зовут Лея Эриксон, у нее вышло уже пять книг и сейчас она нам почитает. Потом можно будет задать вопросы. И действительно начала читать. Голос у нее был тихий, и кто-то крикнул: «Не слышно!» Другие зашушукались, а две девчонки принялись причесываться. Петровна, нахмурившись, разглядывала дерево за окном.

Слушала одна я.

Слушала и выпадала в осадок.

То, что бубнила себе под нос Лея Эриксон, было обо мне.

О моей семье.

О моей жизни.

О моих мыслях.

Разве что имена не совпадали, ну и кое-какие мелкие детали. А в остальном — как есть я.

Но никто ничего не замечал. Да ведь никто и не слушал. Подозреваю, не слушала даже фрау Майер. Обрадовавшись, что все наконец-то затихли, она погрузилась в собственные мысли. Может, считала годы до пенсии. Я пихнула Петровну в бок, но она не поняла и просто пихнула меня в ответ.

— Ты это слышишь? — спросила я, но Петровна по-прежнему пялилась на дерево, словно ничего интереснее в жизни не видала.

Меня раздражало, что народ гомонит все громче. Я едва разбирала слова. Мне хотелось, чтобы эта Лея прекратила читать. И в то же время было страшно: будто я перестану дышать, если она замолчит. Я нащупала в кармане остатки мелочи. Вот дура, отдала Петровне эти два евро! Но тут пальцы наткнулись на свернутую в трубочку двадцатку. Сколько стоят книги, я понятия не имела.

— У кого есть вопросы? — Лея Эриксон глянула на нас сквозь свои патлы.

Моя рука взлетела вверх, но меня опередили.

— Зачем вы пишете?

— Сколько вы зарабатываете?

— Что вы делаете сегодня вечером?

Лея Эриксон заморгала.

Я щелкнула пальцами и заорала как можно громче, чтобы перекричать остальных:

— МОЖНО КУПИТЬ ВАШУ КНИЖКУ ПРЯМО СЕЙЧАС?

Все разом повернулись ко мне. Даже Петровна. Петровна самая первая. Хотя она тайком почитывает книжки — я ее однажды за этим застукала. Она тут же сделала вид, что ничего не произошло, но меня не проведешь.

— Нет, ну а что? — сказала я. — По-моему, очень интересно.

Франц изобразил, будто держит невидимую книгу и пялится в нее с идиотским выражением лица. Все заржали. Лея Эриксон, похоже, совершенно растерялась.

— Но я не продаю книги, — промямлила она.

— Да? А кто продает?

— Книжные магазины.

— Но вон же у вас лежит книжка!

— Это мой личный экземпляр, — она вцепилась в этот несчастный томик, словно я хотела его украсть, а не купить. — Он мне самой нужен.

— Но я же заплачý!

Она встала, давая понять, что мероприятие закончено и разговор тоже. Все мигом смекнули, что пробил час свободы. Полкласса смели с дороги лиловолосую библиотекаршу и создали пробку в дверях. Остальные попытались вылезти наружу через окно. Взмокшая фрау Майер, размахивая руками, металась между теми и другими.

Воспользовавшись моментом, я направилась к писательнице, которая запихивала книги в сумку. Она была на две головы выше меня. Я снизу заглянула под ее лохмы, надеясь хоть мельком разглядеть лицо.

— Здрасьте, — сказала я.

— Здрасьте, — она вздрогнула от испуга.

— Вы замечательно читали, — соврала я.

— Спасибо, — она прекрасно поняла, что я вру.

— Как я уже сказала, мне бы очень хотелось купить вашу книгу.

— Да, пожалуйста.

— У меня есть двадцать евро.

— Она стоит 14,95.

Я торжествующе выудила из кармана двадцатку, разгладила ее и положила на стол перед Леей Эриксон.

— Сдача у вас будет?

— Я же сказала, что не продаю книги. Я их пишу.

— Так мне надо пойти в книжный или что?

Она откинула сальные патлы. В меня вперились два голубовато-стальных глаза.

— Мне все равно, — ответила она.

Ну вот это уж наглость! В конце концов, она пишет книги, чтобы зарабатывать деньги, ей не может быть все по барабану.

— Да вы радоваться должны, что кто-то эту лабуду готов читать!

Глаза вновь исчезли за волосами. Она защелкнула сумку и направилась к двери, где пробка уже рассосалась. Моя двадцатка лежала на столе, и никому до нее не было дела, как до расплющенной трамваем бутылочной крышки.

— Эй, вы! Как вас там? Лея!

Эта тупая овца даже не обернулась.

В автобусе я сидела рядом с Петровной и рвала на тысячу клочков флаер «Недели книги», который прихватила на выходе из библиотеки. Две трети учеников, как и ожидалось, после чтений испарились. Фрау Майер обреченно смотрела на жалкие остатки класса. Пусть спасибо скажет, что хотя бы мы возвращаемся с ней в школу, — так нет, она еще рожи корчит.

— Ты слушала, что эта швабра читала? — спросила я Петровну. — Поняла, о чем там?

— Ну так себе. Развод, все такое.

— Не только. Там про девчонку было.

— Я потрясена, — зевнула Петровна.

— Нет, ты послушай. У нее все как у меня. У этой девчонки из книги.

— Офигеть. — Если она продолжит в том же духе, то скоро вывихнет челюсть.

— Нет, правда, Петровна! И говорит она то, что я всегда говорю.

— Да каждый второй несет такую же чушь, как ты.

У меня возникло чувство, что она просто не желает меня понимать.

— И имя-то какое чудное — Лея Эриксон, — зашла я с другой стороны.

— Точняк псевдоним.

— Что-что?

— Ну, на самом деле она наверняка какая-нибудь Клаудия Мышепуккер. И издательство придумало ей имечко получше. Они всегда так делают — все приукрашивают. Чтобы люди над ней не ржали, а решили: клевая тетка, надо купить ее книжку.

Ничего клевого в этой тетке не было. Но смеяться мне тоже как-то не хотелось.

Фрау Майер, покачиваясь вместе с автобусом, подошла к нам.

— Я хотела спросить, как тебе эта книга, Ким, — проговорила она. Взгляд у нее был доброжелательный, из серии «Если поднапряжешься чуток, так и быть, четверку с минусом поставлю».

— А что сразу я? — недоверчиво пробормотала я. С чего она ко мне привязалась?

— Я наблюдала за тобой. Ты слушала очень внимательно.

— Ну а что мне еще было делать?

— Я никогда не видела на лице у ученика такого выражения.

Я рефлекторно схватилась за подбородок, ощупала нос и щеки. Вроде всё в порядке.

— А вам-то книжка понравилась? — поинтересовалась я. Как известно, нападение — лучшая защита.

— По-моему, для подростков самое то. Очень жизненно написано.

У меня застучало сердце.

— Но шедевром не назовешь, — добавила фрау Майер. — Ты много читаешь?

Наверное, стоило соврать — может, она бы поставила мне оценку повыше. Но я сказала как есть:

— Да я вообще не читаю.

* * *

После школы Петровна предложила пойти в парк. В последнее время она завела моду ходить в парк и сидеть там под деревом. А раз мы подруги, я хожу с ней. Пока Петровна пялится в пространство и время от времени черкает что-то на ладони, я делаю домашку. В смысле, списываю то, что Петровна успела сделать на переменах.

Но сегодня нам ничего не задали. Ведь мы ходили на чтения. Правда, фрау Майер грозилась дать задание по тексту. Но потом, видимо, решила, что нечестно грузить именно тех, кто вернулся с ней в школу. И тут я с ней совершенно согласна.

— Но вы все-таки поразмышляйте об этой книге, — сказала фрау Майер на прощание. — Мы еще будем подробно ее обсуждать. И кстати, это повлияет на оценку по немецкому.

— Бли-и-и-ин… — протянул Франц. Его живо поддержали остальные четверо, добравшиеся до школы. — Что она там вообще читала? Кто-нибудь слушал?

— Может, придется ее даже прочесть, книжку-то, — ядовито сказала фрау Майер и посмотрела при этом на меня. Я отвела взгляд.

— Еще раз: как она называлась? И как зовут тетку, которая ее написала? — пробурчал Франц.

— «Кретинология для продвинутых», — рыкнула Петровна и взяла меня под руку.

Мы сидели под каштаном. Попы у нас мигом промокли — мы слишком поздно заметили, что трава сырая. Но вставать было лень. Подобрав с земли листок, Петровна водила острым ногтем по прожилкам. Я жевала взятый из дома перекус. Исключительный случай: мама мне что-то дала с собой — в последнее время она постоянно об этом забывает. Бутерброды из цельнозернового хлеба с сыром и салатом. Я выкусывала середину, а корочками делилась с Петровной. Ей еды с собой не давали никогда, даже в первом классе.

— Наверное, мне нужно прочитать эту книжку, — сказала я.

— Какую? — Петровна уже обо всем забыла. Она всматривалась в крону дерева. — Представляешь, этому каштану, может, уже больше ста лет. Он тут рос, когда наших родителей еще в проекте не было.

От ее мечтательного настроя мне сделалось не по себе. Чтобы вернуть Петровну на землю, я показала ей флаер. На нем были имена писателей, принимавших участие в «Неделе книги», их фотографии и названия книг.

— Смотри, как она на фотке выглядит, эта Лея, — сказала я. — Совсем не так, как в жизни.

— Наверно, голову помыла, перед тем как фоткаться.

— А знаешь, как называется ее книжка, Петровна?

— Да отстань уже!

— Нет, не так. Она называется «То, о чем ты никогда не узнаешь». Что она хочет этим сказать?

— Фиг ее знает. Может, иначе эту книжку и назвать нельзя.

Честно сказать, дома я намеревалась пошарить в интернете: вдруг где-нибудь можно скачать книжку бесплатно. Эта Лея обошлась со мной так бесцеремонно — буду я еще деньги тратить на ее писанину! Ей наверняка достанется половина, если не вся сумма; меня душила жаба. Сколько донеров можно купить на эти деньги! Но мне уже было невтерпеж.

— Не знаешь, где ближайший книжный? — спросила я у Петровны.

— Да ты постоянно мимо него ходишь. Возле «Старбакса», — отозвалась она.

2

Петровна пошла в книжный со мной — это было и хорошо, и плохо одновременно. Хорошо, потому что с ней всегда все проще. Плохо, потому что мне казалось, что такие вещи надо делать в одиночку. Ну, вроде как в туалет ходить. Хотя мы и в туалет частенько захаживаем вместе.

Рядом со «Старбаксом» и вправду обнаружился книжный — никогда раньше не обращала на него внимание. Когда мы вошли, звякнул колокольчик. Но никому до нас не было дела. На полках — книжки, на столах — книжки, на стендах — календари с котиками. Я всегда считала, что в такие магазины ходят только бабульки в больших очках. Но в углу стоял взмокший парень со спортивной сумкой, а чуть дальше, в глубине, маячила даже девчонка нашего возраста. Она с головой ушла в здоровенный том с блестящей обложкой, раскрытый на середине. Я удивилась, как это ей разрешили просто так читать книжку. Она же ее залапает, а залапанную потом кто купит?..

Но все-таки пылью здесь пахло не так, как в библиотеке. Логично, ведь книжки здесь все-таки новые — ну или уборщица меньше халтурит.

— Чем могу помочь? — к нам подкралась женщина с пучком на голове. На шее у нее болтались деревянные бусы. А на ногах были тапочки — неужели она и живет здесь?..

Я захлопала глазами. Я понятия не имела, как покупать книги. В «Тимберленде», например, называешь нужный цвет и размер. А здесь что сказать? «Мне, пожалуйста, что-нибудь в синей обложке, страниц эдак на двести»?

— Мы хотели узнать, — Петровна подтолкнула меня вперед. — У вас есть книжка Леи Как-то-там?

— Леи Эриксон? — дама в деревянных бусах понимающе заулыбалась.

Я кивнула. И откуда она знает эту Лею?

— Она что, такая известная? — Петровна, как всегда, читала мои мысли.

— Прекрасная берлинская писательница, — отозвалась дама в бусах.

— Мы были в библиотеке, где она читала свою книжку, — призналась я. Голос у меня оказался какой-то писклявый.

— А, «Неделя книги»! — просияли Бусы. — И как вам?

— Дерьмо дерьмом, — ответила Петровна. — Никто не слушал. Кроме нее, — она ткнула в меня пальцем. Я наступила ей на ногу: еще не хватало, чтобы она поведала Бусам, почему я слушала эту Лею. В конце концов, это мое глубоко личное дело.

— У вашего поколения чтение не очень популярно, — сказали Бусы.

— Я бы выразилась иначе, — вежливо ответила Петровна. Они улыбались друг другу, словно были когда-то лучшими подругами, а потом в хлам разругались и вот только недавно опять начали здороваться.

— Так какая книга Леи Эриксон тебя интересует? — Бусы повернулись ко мне.

Я как дура забыла название. И полезла в сумку за флаером.

— Там что-то о девочке, у которой разводятся родители, — пробормотала я. И при этом залилась краской, как будто объявила во всеуслышание, какой у меня рисунок на трусах.

— «То, о чем ты никогда не узнаешь»! — воскликнули Бусы с улыбкой фокусника, извлекающего кролика из шляпы. — Сейчас посмотрю, есть ли она у нас.

Она посмотрела в компьютере, потопталась перед стеллажом, а потом и вовсе свалила куда-то в подсобку. Наверно, там еще уйма всяких разных томов. Я аж взмокла. Петровна взяла из стопки книжку, на обложке которой красовался страус. Раскрыла на середине. Тут Бусы как раз вернулись. С сегодняшней книжкой в руках.

— Это она! Та самая!

Бусы улыбнулись.

— Видно, тебе уже не терпится прочесть!

— А вы ее читали? — поинтересовалась я и почувствовала, как что-то ужалило меня в самое сердце. Мне совсем не хотелось, чтобы она через свои толстые очки подглядела в мою историю. Хотя я была с ней совершенно не знакома и знакомиться не собиралась. Ну вот и ей со мной знакомиться ни к чему, тем более таким способом.

— Я — нет, но читала моя коллега, и ей очень понравилось. — Продавщица взяла мою двадцатку, нежно разгладила ее и стала набирать сдачу: пять евро пять центов. Я с тяжелым сердцем проводила взглядом свою кровную денежку. Сущее разорение! Никогда в жизни я не думала отслюнявить столько бабок за сто пятьдесят страниц. — А ты как, советуешь?

— Нет! — в ужасе завопила я. — Не советую! Читайте что-нибудь другое!

Сбитые с толку Бусы протянули мне сдачу, положили книгу в бумажный пакет и сунули туда же закладку.

Петровну, как водится, потянуло в «Старбакс», раз уж мы все равно рядом. Для нее «Старбакс», как она однажды призналась, — воплощение благополучия и стабильности. Уже за одно это она благодарна эмигрировавшим родителям. В киргизской деревушке, откуда они родом, она бы сейчас в лучшем случае хлебала черный чай с маслом у какой-нибудь тетушки.

— Буэ, — скривилась я тогда. — С маслом?

— Ага. Традиция. Ведь у нас там жуть как холодно. А жир согревает.

Но сегодня я хотела побыть наедине с книжкой. Меня не оставляло ощущение, будто она трепыхается в бумажном пакете. Однако Петровна помогла мне в книжном, и я хотела сделать ей что-нибудь приятное взамен. Она очень любит фраппучино, и я решила ее угостить. Для нее фраппучино дороговат.

Мы зашли в «Старбакс», и на сдачу я купила фраппучино, даже на маффин хватило.

— Давай побыстрее, — сказала я. — Я не могу здесь торчать целый день.

— У тебя что, свидание?

— Да. Нет.

— Приходится следить за мамочкой, чтобы она из окна не сиганула?

— Если у вас дома сплошные драмы, не надо всех судить по себе.

— Да что ты так вцепилась в эту книжку? — Петровна предпочла сменить тему. Отпускать шуточки про ее семью имела право только она сама. Зато со всеми остальными семьями, с ее точки зрения, можно не церемониться.

— С этой книжкой что-то не так, — сказала я. Честно говоря, я ее даже чуть-чуть побаивалась. — Может, ты ее прочитаешь и перескажешь мне?..

— Я тебе не нанималась. — Петровна отхлебнула из стакана.

* * *

В метро по пути домой я все-таки достала книжку.

В ней не было нормальных глав с названиями, только пронумерованные кусочки текста. Странно как-то! Начиналось все с того, что девочка заходит на кухню, а там стоит ее мать и считает калории. Прям как моя. Когда эта самая мамаша из книжки готовит, она все взвешивает в маленькой мисочке на кухонных весах и, если получается слишком много, ложкой выуживает овсяные хлопья из мисочки и ссыпает обратно в коробку. А потом вбивает количество калорий в приложение на «айфоне». Ну точно как моя.

Я нашла только одно маленькое отличие: мамаша из книжки была блондинка, а моя — брюнетка. Но я все равно так разволновалась, что проворонила свою станцию, и пришлось добрых пятнадцать минут пёхать обратно.

Мать я застала на кухне: она взвешивала овсяные хлопья. Что самое ужасное — она оказалась блондинкой.

— Что это с тобой? — ошарашенно спросила я.

— Сходила в парикмахерскую, — отозвалась мать.

— Да уж вижу…

— Ну, и что скажешь?

— Норм. Хотя седина малость просвечивает.

— Седина? — Она в ужасе ринулась к зеркалу и отошла от него хмурая. — Что у тебя там? Наркотики?

Я спрятала книжку за спиной.

Вернувшись к своим хлопьям, мать принялась выуживать их из миски и ссыпать обратно в коробку.

— Зачем ты это делаешь? — поинтересовалась я. — Я не хочу, чтобы моя мать была стройней меня.

— Как дела в школе? — спросила она, словно не услышала моих слов.

— Мы ходили в библиотеку на чтения.

— Здорово.

Ее все это явно не интересовало.

Я заглянула в холодильник — там обнаружилась плошка с низкокалорийным куриным бульоном. Я покрошила в плошку черствого хлеба и поставила ее в микроволновку. Пока бульон грелся, я снова раскрыла книжку.

Я не хочу, чтобы моя мать была стройней меня, прочла я.

Я захлопнула книжку и бросилась в свою комнату. Бульон так и остался в микроволновке.

Запихнув книжку под подушку, я вытянулась на кровати. Сердце у меня колотилось. Икеевские цветочки, распускающиеся в каждой второй детской, красовались и на моем одеяле. Откуда Лея знает, как выглядит моя комната? Впрочем, объяснение — в самой этой фразе. Так выглядит каждая вторая детская.

Сейчас распадается каждый третий брак, проходили мы по обществознанию. Тут я тоже не исключение. Но в остальном, уж извините, я все-таки уникальна. Во всяком случае, мне хочется в это верить. Мои мысли — это мои мысли. Моими фразами не разговаривает каждая вторая девица.

Или я обманываю саму себя?

Я очень хотела и в то же время боялась читать дальше.

С утра у меня было чувство, будто по мне оттопталось стадо слонов. Хотя в школу мне надо было только к третьему уроку, я бревном лежала в постели: глаза не открываются, настроение отвратное как никогда. Ночью я то и дело доставала книжку из-под подушки, пробегала один абзац и в бешенстве ее захлопывала. А потом пыталась заснуть. Но либо мне это вовсе не удавалось, либо я забывалась ненадолго — и, проснувшись, снова шарила под подушкой в поисках книжки.

Там рассказывалось, как моя жизнь будет складываться дальше. И я не желала этого знать.

У меня еще оставалась искра надежды, что эта Лея ошибается. Но слишком много всего она угадала. Описывала она, без сомнения, именно меня. И при этом изрядно забегала вперед.

Я боролась с соблазном открыть последнюю страницу и узнать, чем дело кончится.

Но все же удержалась и вместо этого написала Петровне: «Жесть, а не ночь. Запретить эту книжку нафиг».

Петровна тут же откликнулась: «Да ты рехнулась».

Мои три будильника, которые только-только заткнулись, запиликали снова.

Петровна требовательно осведомилась: «Ты когда уже придешь».

Я соскочила с кровати и принялась искать джинсы, нашла их под кроватью и поспешно натянула. Умываться было некогда, искать чистые вещи — тоже. В ванной из корзины для грязного белья свешивались нестираные полотенца. В книжке быт у нас более устроенный: там приходит домработница-хорватка и все стирает и гладит, даже носки.

На кухне никого не было. На столе стояла чашка с остывшим травяным чаем. Я залпом выпила его, цапнула из вазы с фруктами последнее сморщенное яблоко, а из ящика — новенькую двадцатку. В последнее время еда у нас в доме водилась не всегда, зато, к счастью, всегда где-нибудь валялись деньги, так что по дороге к метро можно было купить круассан.

Я не глядя запихнула в сумку несколько тетрадей, мерзопакостную книжонку и помчалась в школу.

Неожиданная мысль посетила меня в метро, когда я опять раскрыла книжку, хотя ехать было всего три станции. В переполненном вагоне, в толпе людей мне не так страшно было читать ее, как ночью в кровати. Девица из книжки, имя которой до сих пор не упоминалось, как раз решила забить на школу и вместо этого навестить отца. Я подумала: а почему бы и нет? Если моя мать забила на готовку, то я тоже могу делать что хочу.

Я захлопнула книжку и вышла из вагона.

Отец съехал от нас два месяца назад. И «временно проживал в стесненных условиях», пока, как он выражался, не найдется «приличный вариант». Впрочем, адрес он мне дал и сказал заходить когда хочу. Но я так ни разу и не зашла. Не то чтобы я обижалась, что он больше не хочет жить с матерью. Просто не знала, как вести себя, когда являешься в гости к отцу, который живет отдельно.

Вот мои одноклассники секут в этих делах. У многих по комнате в обоих домах, и каждый понедельник они ругаются, что любимая футболка в стирке у другого родителя. И учебник по математике вечно оказывается не там, где надо, поэтому, к сожалению, выполнить домашнее задание не было никакой возможности. Но я пока не привыкла. Наверное, я оставалась предпоследняя, у кого родители жили под одной крышей, — само собой, надолго их не хватило. Только Петровнины предки до сих пор не разошлись, но их семейную жизнь разнообразили бесконечные скандалы. Тут не соскучишься. У моих родителей просто нет такого темперамента.

Новый отцовский адрес я помнила наизусть.

Тут у меня завибрировал телефон.

«Ты где пропадаешь». Опять Петровна. Черт, я же забыла ее предупредить. В первый раз со мной такое.

«Я сегодня не приду, — набрала я. — Заболела».

Петровна: «Только что была здорова».

Я запаниковала: «Да что-то вдруг поплохело». Ну вот я уже и вру. У меня даже в животе засвербело. Раньше я врала только родителям; Петровне — никогда.

Я остановилась у старого дома, фасад которого, казалось, грозил вот-вот обрушиться. И наугад позвонила в какую-то квартиру. У отца вход со двора, там наверняка свой звонок. Дверь зажужжала, я налегла на нее и ввалилась внутрь, прошла мимо почтовых ящиков и фонтанчика. Да уж, внутри все довольно пафосно.

Вход со двора я нашла, но, увы, моя фамилия не значилась ни у одного из звонков.

Не читай я до этого книжку, я бы растерялась. Но там героиня хорошо знала, что надо нажать самую верхнюю кнопку, так как отец обитает в квартирке под самой крышей: из-за скошенных потолков они считаются неудобными и их всегда легче снять, особенно если в доме нет лифта. Я нашла нужную кнопку и услышала звонкую трель из распахнутого окна высоко над моей головой.

По лестнице я карабкалась так долго, что аж ноги заболели. Дверь была лишь притворена, внутри гудел пылесос. Я без церемоний шагнула внутрь и натолкнулась на толстую тетку в красных легинсах. Она выключила пылесос и улыбнулась мне, словно мы давным-давно знакомы.

— Папа? — спросила она.

— Тут вроде бы мой отец живет, — проговорила я деревянным голосом.

— Папа нет. Входи, — она повела меня на кухню, усадила на стул и мигом соорудила бутерброд с сыром.

— Лицо как папа, — сказала она, ущипнула меня за щеку и сунула бутерброд в руку.

Я чувствовала себя не в своей тарелке, сидя на чужой кухне и слушая, как рядом гудит пылесос. Вскочив со стула, я выглянула в окно. Внизу был маленький дворик с мусорными баками. На подоконнике лежала знакомая пачка сигарет — отец по-прежнему дымит как паровоз. Я взбодрилась: все-таки есть шанс, что я попала куда надо. Тут на кухню заглянула домработница.

— Папа придет. Тяй?

— Что?

— Хотеть тяй? — она указала на банку чая на полке.

— Нет, спасибо.

— Папа скоро прийти.

Я кивнула. Мне не нравилось, что она его так называет: какой он ей папа?..

Надо было чем-то себя развлечь, и я достала книжку. Но читать не стала, а сняла обложку и принялась ее изучать. На обложке красовалась фотография Леи Эриксон, но, честно говоря, между этой фоткой и чудом-юдом в библиотеке была пропасть. Эх, кругом сплошное враньё…

У меня чирикнул телефон. Петровна. «Тебе придется переписывать математику».

Я ответила: «Спасибо, обрадовала», — и снова уткнулась в обложку.

Чтобы убить время, я стала читать текст под великолепной фоткой. М-да, зря я раньше этого не сделала. Лея Эриксон родилась во Франкфурте, закончила биофак, а потом не смогла найти работу. И не стесняется же публично признаваться, какое она никчемное существо! Тогда она начала писать книги для подростков и добилась большого успеха. Вот прям так и было написано. Я, конечно, не поверила: не знаю ни одного человека, который читал бы книги. А сколько их нужно продать, чтобы хватало на жизнь? Может, у нее муж богатый? Впрочем, по ее виду не скажешь, что у нее хоть какой-нибудь муж есть.

Пробежав глазами текст на обложке, я снова раскрыла книгу. Все ж таки интереснее газеты, которая лежит на столе. Я один взгляд на эту газету бросила и уже чуть в кому не впала: столько букв!

Я не заметила, как пришел отец. С головой ушла в книжку: там такое творилось, что волосы дыбом вставали. Ну хотя бы эти проблемы мне не грозят, с облегчением думала я. Отец не такой идиот. Хотя кто его знает…

— Доченька! — воскликнул он. В его голосе отчетливо слышалась паника. — Вот так сюрприз!

Да уж, иначе и не скажешь. Вздрогнув, я спрятала книжку за спину. Черт знает почему. Как-то неловко, когда тебя застают за чтением.

Фишка в том, что отец явился не один. Рядом с ним стояла женщина. Она не была черна как ночь — описание из книжки. Скорее коричневая, как молочный шоколад. Из-за этого возраст с лёту не определишь. Определенно старше двадцати, но точнее сказать сложно. А в книжку заглядывать — палево. Вид у ее одежек такой, будто она сама их связала; в ушах бренчат огромные серьги, улыбка до ушей. И мне бы не было никакого дела, чем она там бренчит и что на себя напяливает, если бы мой папаня не обнимал ее за талию.

— Ой, — вырвалось у меня. А что тут еще скажешь?..

— Это Алисия, — отец прижал женщину к себе покрепче, хотя она вроде бы не пыталась убежать. — А это Ким Йозефина. Моя старшая дочь.

Сердце у меня на миг замерло. Старшая дочь. Сколько же у него детей, кроме меня? Я уставилась на живот Алисии. Но под вязаным свитером ничего не разберешь. Я попыталась улыбнуться ей в ответ. Она протянула руку, и я эту руку пожала.

Отец переводил взгляд с меня на нее и обратно. Его улыбка меня тревожила. Такие гримасы корчат люди, которых вот-вот хватит инфаркт.

Но тут он сделал то, что делал всегда, если не знал, как быть дальше, — предложил пойти перекусить.

За углом обнаружилась индийская забегаловка с бизнес-ланчами. Отец сказал, что между двенадцатью и тремя там можно недорого пообедать. Мне не понравилось, что он особо это подчеркнул. Обычно он не зацикливается на том, что сколько стоит. Мы заняли столик на четверых: я села с одной стороны, они с Алисией — с другой. Я заказала утку с хрустящей корочкой, а на первое суп — так проголодалась. Пока суп готовился, я таскала из отцовской тарелки кусочки курочки с карри в кокосово-арахисовом соусе. Алисия выбрала что-то вегетарианское.

Она постоянно лыбилась во все свои белоснежные зубы. Отец постоянно поглаживал под столом ее коленку. А я делала вид, что ничего не замечаю.

— И давно вы знакомы? — поинтересовалась я.

— Как мама? — выпалил отец одновременно со мной.

Нашел что спросить, чуть не брякнула я. Он что, сериалы не смотрит? Улыбка Алисии как-то застыла.

— Не очень, — ответила я. — Утром долго валяется в постели, есть не хочет, поэтому мне, как правило, тоже есть нечего. И носки у меня уже все грязные.

— Я в твоем возрасте сама стирала себе носки, — сказала Алисия.

Мы с отцом уставились на нее. Она поспешно сунула в рот лист салата.

— Хочешь, пришлю к вам Марию? — предложил отец. — Ты ее видела. Это наша домработница, хорватка.

И, когда он это произнес, мне в первый раз стало до боли ясно, что он действительно больше с нами не живет и жизнь никогда не станет прежней.

3

Я уже час как пришла домой, когда на пороге объявилась Петровна. Она принесла упаковку аспирина и лимон.

— Выглядишь огурцом, — оценила она, когда я распахнула дверь и взяла ее гостинцы.

— Да я и есть огурцом, дуреха.

— Домашку я тебе брать не стала.

— Молодчина.

Я схватила ее за рукав и втащила в дом. В знак приветствия мы трижды поцеловались в щечки. Петровна заявила, что если я не заразная, а матери дома нет, то она, так и быть, останется ненадолго. Петровна немножко помешана на болезнях. Вечно боится что-нибудь где-нибудь подцепить. А вот не надо в начальной школе читать книжки для студентов-медиков!

— Что у тебя стряслось? Ты же никогда не прогуливаешь! — поинтересовалась она, сбросив обувку и растянувшись на моей кровати.

— Все чокнулись, — ответила я.

— Да неужели?

— Я ездила к отцу. Он нашел себе черную.

— В смысле?

— Женщину с темной кожей. Зовут Алисия.

— И? — недоумевала Петровна. — Ты что, черных никогда не видела?

— Ну, во всяком случае, не у себя дома.

— А она и не у тебя дома. А как же Амели?

Тут я почесала в затылке. Амели сидела за мной в школе и часто делилась со мной ломтиками свежей морковки, которую мама-кенийка каждый день давала ей с собой. Иногда она даже бывала у меня — когда у Петровны не было времени пинать со мной балду.

— Амели не в счет, — решила я. — Я ее сто лет знаю. А у этой бабы шуры-муры с отцом.

— Ну, вот в этом-то все и дело, а вовсе не в цвете кожи.

— Ну ты и зануда!

— А ты расистка.

— Ну хватит, Петровна. Ты только вообрази: а вдруг у меня будет сестричка-негритянка? Или братик?

— Прелесть, — умилилась Петровна.

Мы пошли на кухню и сделали «горячий лимонад» из лимона, который она принесла, — по чашке на рыло. И в каждой чашке растворили по аспиринке: Петровна считала, что это полезно для сосудов и помогает от простуды, даже если ты еще не простудился. Чашки оказались такие горячие, что пришлось сперва их остудить, и некоторое время они дымились на подоконнике.

Наконец Петровна взяла свой «лимонад» и отхлебнула. И посмотрела на меня поверх чашки.

— А с чего ты взяла насчет братика-сестрички? Она что, беременна?

— В книжке написано, что да, — пробормотала я. — А ведь я понятия не имела, что отец себе кого-то завел. Он нам ни слова не сказал, понимаешь? Я думала, ему просто осточертело жить с мамой и поэтому он ушел. Мне книжка об отце рассказала больше, чем он сам.

Петровна, похоже, про книжку уже и думать забыла. Я достала Леин томик и помахала у нее перед носом. Она вздохнула.

— Опять ты со своей книжкой.

— Да это жесть какая-то, а не книжка! — воскликнула я.

— Ну сожги ее.

Но от одной мысли о подобной расправе мне сделалось жутко.

Поскольку Петровна никак не могла взять в толк, в чем дело, я села рядом и принялась объяснять все с самого начала. Медленно и по порядку. Что Лея в библиотеке озвучивала вещи, которые заставили меня насторожиться. Подробности моей жизни. То, что я говорю или вообще только думаю. Она описала в книжке точно такую же девчонку, как я. Родители недавно развелись. У отца шашни с американкой, которую в книжке зовут Трисия, и она уже ждет ребенка. Мать морит себя голодом.

Глаза Петровны заблестели любопытством.

— А про меня там тоже есть?

— Пока что нет. Но я только начало прочитала.

— Почему?

— Да потому что мне стремно! Я читаю, а оно сбывается! Может, если я читать не буду, оно и сбываться перестанет?

— Ничего не понимаю, — вздохнула Петровна.

Тут надо сказать, что Петровна обычно понимает не только очень многое, но и очень быстро. Моя мать все не может простить ей драк в первом классе и считает ее асоциальной, но Петровна и тогда была в десять раз умней меня.

Мать этого до сих пор не желает признавать. И все припоминает, как Петровна в начальной школе уверяла, будто бы ее отец официально числится поваром, а на самом деле торгует наркотиками. Петровна рассказала это мне, а у меня хватило глупости поинтересоваться у родителей, все ли повара варят наркотики.

Отец Петровны носил очки с толстенными стеклами, и вид у него был такой, будто при необходимости он вполне может смастерить из яйцеварки атомную бомбу. Естественно, разговор про наркотики не обошелся без последствий: теперь не только Петровне не разрешалось приходить ко мне домой, но и мне запретили приближаться к ее жилищу.

Очков, как у отца, у Петровны не было, но соображала она шустро. Могла не готовиться к урокам и все равно получала одни пятерки. Но книжку про себя саму ей никогда читать не доводилось, поэтому тут доходило до нее туго. Если у человека такого опыта нет, трудно объяснить, каково это.

— Ты вообще когда-нибудь книжку в руках держала? Кроме этой? — осведомилась Петровна и ехидно захихикала.

Меня передернуло. Этот вопрос живо напомнил мне о разговорах, которые мы иногда вели вечерами, в кромешной тьме, не видя друг друга. Какого мальчика ты мечтаешь поцеловать? Над каким фильмом ты плакала в последний раз? А правда, что ты до сих пор ни одной книжки…

Я напрягла память.

— Отец мне раньше сказки читал. Но это, наверное, не считается. В школе мы, помнится, какую-то книжку читали, там что-то про Гитлера было.

— А для себя? Дома?

— Да ты ж сама знаешь. У меня никогда на это времени не хватало, — ответила я.

— Чем же ты была так занята?

— Это что, допрос? Музыку слушала. Верховой ездой занималась. На турниках зависала. С тобой гуляла. Да что я тебе рассказываю, ты же всегда со мной.

— И все-таки я потрясена! — заявила Петровна. — Давай мне свою дурацкую книжку, я ее прочитаю и тебе перескажу.

В первую секунду мне показалось, что это отличный выход и Петровна поступает как настоящий друг. Жертвует, между прочим, собой. Но тут же я подумала, что как-то это неправильно. Вот прочитает она эту книжку и первой узнает подробности, которые касаются только меня. Этого я допустить не могла. Если кто-то из нас и прочтет эту книгу, то я. Я ее из рук не выпущу.

— А вдруг там написано, что я умру, — сказала я.

Петровна тут же попыталась открыть книжку на последней странице, но я вырвала томик у нее из рук. Сунула под подушку и плюхнулась сверху.

Петровна смотрела на меня с состраданием.

— Скоро ты перестанешь быть бедненьким избалованным единственным дитяткой, — сказала она. — Ты же всегда хотела братика или сестричку.

— Это пока я с твоими не познакомилась, — отрезала я.

Тут я, конечно, приврала. Правду сказать, я никогда в точности не могла понять, сколько у Петровны братьев и сестер: от ее бесчисленной родни у меня голова шла кругом. Но дома у нее обитала не только доставучая малышня, которая выдирала страницы из учебника по географии и складывала из них самолетики. Когда мы были поменьше, Петровну из школы иногда забирал парень, которого она называла Тимуром. Когда Тимур появлялся, я старалась держаться подальше от подруги: опасалась попасть впросак и навсегда остаться у него в памяти красной как рак малолетней дурочкой.

В первом классе Тимур казался мне ужас каким взрослым. Теперь Петровна и сама ужас какая взрослая, и из школы ее давным-давно никто не встречает. Так что Тимура я не видела давно. Однажды я поинтересовалась, куда он запропастился, и Петровна ответила, что он учится на террориста. Мне оставалось тихо надеяться, что он не опалит свои длиннющие ресницы, если у него что-нибудь рванет не по плану.

На следующий день нам опять было к третьему уроку. К счастью, я в последнюю минуту прочла об этом в чате нашего класса. Ура, можно выспаться как следует! Мне это было жизненно необходимо, потому что из-за книжки ночь опять пошла коту под хвост. Я прочитала пять страниц и не могла уснуть целую вечность. А едва задремала, меня разбудил вой пылесоса.

Я соскочила с кровати и побежала по лестнице вниз. Готова была наорать на любого, кто попадется мне под руку. В коридоре перед закрытой дверью на кухню я опять увидела толстые ножищи, на этот раз в черных легинсах. В трубе пылесоса подозрительно затрещало: похоже, он только что засосал мои любимые сережки-гвоздики.

— С добрым утром, папина дочка!

— Что вы здесь делаете?

— Папа меня прислать, — широко улыбаясь, Мария пропылесосила вокруг меня.

Я поспешно юркнула на кухню и захлопнула за собой дверь. И обнаружила, что я не одна. За столом сидела мать в футболке и красных стрингах и пила кофе. Коробочка с сахарозаменителем в ее руке дрожала.

— Мама, ты уже встала! — я смущенно покосилась на ее тощие синеватые ноги, которые она сцепила под стулом. — Что тут у нас творится?

— Подарок от твоего отца. — Мама отхлебнула кофе и посмотрела на меня. — Ты же сказала ему, что я не в состоянии ухаживать за тобой и за домом.

— Не говорила я такого!

— Да без разницы. Это чистая правда, — она мутным взглядом посмотрела в чашку. Я плеснула в стакан воды, без особой надежды заглянула в холодильник и под громогласное урчание желудка плюхнулась напротив матери.

— Она будет приходить четыре раза в неделю, — сказала мать таким тоном, будто у нас кто-то умер.

— Ты шутишь.

— И не думаю. Будет прибирать, готовить и гладить.

А что, не так уж это и плохо, подумала я. У меня опять появятся чистые вещи, да и питаться все-таки надо не только шоколадками, морковкой Амели и Петровниным аспирином.

— Мама, — проговорила я, — когда ты в последний раз читала книжку?

Она вздохнула.

— Давно уж. Не помню. Наверное, я тогда была младше, чем ты сейчас.

— И что это была за книжка?

— Про приключения близняшек Ханни и Нанни. А потом еще какая-то. Про любовь.

— А у тебя когда-нибудь возникало чувство, что книжка — про тебя?

Она пожала плечами.

— Скорее наоборот. Мне всегда хотелось, чтобы все эти захватывающие события произошли со мной.

— А вот если ты читаешь книжку и понимаешь, что в ней описывается твоя жизнь?

— Никогда о таком не слышала, — сказала мать. — Такое, наверное, только со знаменитостями бывает.

Может, я знаменитость? Да вроде нет. Ясен пень, она не понимает, о чем я. Наверное, и не стоит ей втолковывать. Если уж у Петровны ум за разум заходит, то у матери точно шансов нет.

— Ты б поела, мам, — сказала я.

— Да-да, хорошо, — механически отозвалась она. Она всегда так отвечала.

Лучше бы ей, конечно, одеться и куда-нибудь сходить, подумала я. Погулять, там, или шмоток прикупить, или в спортзал. Ну, что она там делала, когда папа жил с нами? Почему бы ей не пособирать зимнюю обувку и ползунки для беженцев? А потом выпить кофейку в уличном кафе, пока еще не слишком холодно. Я уже начала воображать, какое бы мама купила платье, как вдруг она повернулась ко мне.

— Ты ее видела?

— Кого?

— Ну эту.

Сперва я хотела прикинуться дурочкой. Но было бы жестоко заставлять мать объяснять мне то, до чего я давно допетрила сама. Ну, почти сама: понятно, книжка мне малость подсобила. Мать имела в виду Алисию.

Я отвела глаза и кивнула.

— И? Какая она из себя?

— Коричневая.

— Что?

— Коричневая.

Мать заморгала.

— Ты о цвете кожи?

— О чем же еще.

— И, конечно, молодая и красивая, — сказала мать.

— Ты красивей, — соврала я. — А главное, стройнее.

Мать просияла.

На немецком фрау Майер решила обсудить встречу с Леей Эриксон:

— Расскажите о ваших впечатлениях.

Лес рук. Я быстренько покосилась на свою сумку: растяпа, бросила ее открытой, не дай бог кто увидит, что у меня там за книжка лежит!

— Силас, иди к доске, будешь записывать разные точки зрения, — распорядилась фрау Майер.

Силас перемахнул через парту, долго искал маркер, наконец нашел и приготовился писать.

— Скучища.

— Странная баба.

— Ничо не понятно.

— Эй, помедленнее! — буркнул Силас.

— Фигня для девчонок.

— Ничего подобного. Я девчонка, а все равно заснула.

— Еще бы, она так мямлила.

— Чучело чучелом, буду я ее слушать!

Петровна достала телефон, быстренько сфоткала список на доске.

И подняла руку.

— Да?

— У меня вопрос, — неспешно проговорила она. — Почему мы пошли на встречу именно с этим автором?

— Только туда еще можно было записаться, — ответила фрау Майер. — Я слишком поздно узнала о «Неделе книги».

Повернувшись к доске, она некоторое время созерцала написанное.

— М-да, камня на камне не оставили. Тебе нехорошо, Ким Йозефина?

Вопрос застал меня врасплох. Мне правда было дурно и тошно, но я надеялась, что по мне это не видно.

— Все в порядке, — прохрипела я.

— Жаль, жаль, — сказала фрау Майер. Нацепив очки, она снова обозрела доску. — Мне бы не хотелось, чтобы вы при таком мнении и остались. Давайте дадим книге шанс и прочтем ее целиком.

Тут мне вконец поплохело.

— НЕ-Е-ЕТ! — завопили все хором. И я тоже.

— ТИХО! — рявкнула фрау Майер, перекрикивая гам. — Всем читать не надо. Прочитает кто-нибудь один. И сделает доклад. Оценка за него повлияет на четвертную. Легко заработать пятерку. Ну что? Некоторым это может очень даже пригодиться.

Класс притих. Я чувствовала, что вот-вот грохнусь в обморок. И подняла палец.

— Я!

— Ким Йозефина? — фрау Майер смерила меня одобрительным взором. — Да-да, помню, книга произвела на тебя впечатление. Я так и думала, что ты захочешь ее прочесть. Ну вот и славно. Может, кто-нибудь составит Ким компанию? — она воззрилась на Петровну. Как будто мы сиамские близнецы. Как будто без Петровны я с докладом не справлюсь. Петровна вопросительно взглянула на меня. Я покачала головой. По сторонам посмотреть я не догадалась.

Поэтому прозевала шанс предотвратить катастрофу. Когда фрау Майер сказала: «Отлично, Яспер», — было уже поздно.

Ух, как мне хотелось треснуть этой дурацкой книжкой Ясперу по башке!

— Ты чего себе думаешь? Ты куда лезешь? — прошипела я, когда на перемене он с ухмылочкой подрулил ко мне.

— Я тоже хочу халявную пятерку.

— Хотеть не вредно!

— Это же не твоя личная книжка! — фыркнул Яспер.

— Очень даже ее, — встряла Петровна. Она стояла рядом и смотрела на нас сверху вниз. — В некотором смысле.

Короче говоря, этот охламон решил примазаться к моему докладу, и я никак не могла ему помешать. Таким образом, мой хитрый замысел утаить от одноклассников содержание книжки шел коту под хвост. Конечно, я предложила Ясперу: давай я прочту книжку и перескажу тебе. Но он почему-то не согласился. А ведь это изрядно облегчило бы ему жизнь!

К тому же у меня книжка уже была — но в этом я ему, естественно, не призналась. Фрау Майер пообещала, что школьная библиотека купит один экземпляр и мы его возьмем на двоих.

— А читать тоже будем вдвоем? Одну страницу я, другую он? Или как?

— Ну тут уж вы сами решите, — ответила фрау Майер. — Я не понимаю, почему ты так враждебно настроена по отношению к своему однокласснику, Ким. Вы уже не маленькие, в самом деле! Вполне можете договориться и поработать сообща.

Петровна отказывалась меня понимать, и это было еще обиднее. Она твердила, что после злополучного похода в библиотеку я изменилась. И она не сможет со мной дружить, если я и дальше буду прятать от нее книжку. Единственный выход — чтобы она сама ее прочитала.

— Тебе хорошо говорить, там про тебя не написано!.. — начала было я — и вдруг остановилась. А откуда я, собственно, знаю, что про нее там не написано? Неужели у девицы из книжки совсем нет друзей? Может, я просто еще не дочитала до этого места. Да теперь уж и не бросишь на полпути, раз я подрядилась делать доклад.

Еще не хватало, чтобы Яспер прочитал книжку быстрее меня!

Я сказала ему, чтобы дал знать, когда одолеет этот шедевр, и потащила Петровну в «Старбакс», рассчитывая поднять ей настроение.

Перед витриной книжного мы остановились. Собственно, остановилась я — потому что в этой самой витрине красовалась моя книжка. Она сразу бросалась в глаза. Первым моим порывом было тут же зайти и купить ее, чтобы больше никто не прочитал про мои сокровенные тайны. Но до меня тут же дошло, что проблемы это не решит. Ведь это не последний экземпляр на свете. А скупить их все я не могу — у меня столько денег нет. Даже у отца, наверно, нет — или, по крайней мере, он мне столько не даст, раз начал экономить.

Тут меня посетила новая мысль.

— А может, она меня знает? — сказала я вслух. — Или кого-то из моей семьи?

— Кто? — осведомилась Петровна.

— Эта Лея.

— Ну спроси у нее.

— Как ты себе это представляешь?

— Узнай в издательстве ее адрес.

У Петровны всегда все было просто, она гораздо лучше меня ориентировалась в этой жизни. Впрочем, рано или поздно мне бы это тоже пришло в голову.

— А как связаться с издательством?

— Боже, детка! — сказала Петровна. — Тебе папа что, интернет не оплатил?

Тут я почувствовала себя дурой. Хотя вообще-то я вроде как не дура — по крайней мере в тех делах, в которых хоть что-то понимаю.

— Я все выясню, — сказала я. — Напишу в издательство и вытрясу из этой Леи всю правду.

— Действуй, лапуля, — подбодрила Петровна. — Но знаешь что?

— Что?

— Прежде чем что-нибудь предпринимать, дочитай книжку до конца.

4

Мать вытаращила глаза, когда я сказала, что ко мне придут гости. А именно Яспер.

— Ой, это мальчик, что ли?

— Нет, мама, золотая рыбка, — я бы предпочла, чтобы она смотрела на меня с менее жгучим любопытством, но по крайней мере у нее снова появилось хоть какое-то выражение на лице. Так и в книге было написано: «Наконец-то у матери снова появилось хоть какое-то выражение на лице». В книжке парня звали Йонатан. C его появлением история становилась такой унылой, что меня начинало мучить удушье.

— Это не то, что ты думаешь, мама, — сказала я.

— Ну да, ну да, — подмигнула она.

К счастью, у нас теперь хотя бы прибрано. Домработница Мария отдраила кухню, перестирала все белье и оставила на плите кастрюлю с гуляшом. Отцовский подарок унижал мою мать, зато давал мне шанс не умереть с голоду. В моей комнате Мария выгребла из-под кровати грязные трусы и пропылесосила ковер. Короче, пригласить Яспера было не стыдно. А ему, казалось, не терпелось со мной встретиться.

Эх, если б я добила эту треклятую книжку! Но я продиралась через нее в час по чайной ложке. Четыре страницы прочитаю — и вот я уже вся в испарине и понимаю, что ночью опять не сомкну глаз: буду лежать и прокручивать в голове то, что происходит с главной героиней.

Когда Яспер позвонил в дверь, мать, конечно, и не подумала исчезнуть с горизонта.

— Мы просто готовим доклад, мама! — повторила я, но она лишь улыбнулась. Ну хотя бы улыбаться опять стала. Яспер вошел, и она пожала ему руку. Рубашка у него была выглажена, и вообще он выглядел иначе, чем в школе. Только ухмылочка все та же.

— Вам будет удобнее на кухне или в гостиной?

Естественно, удобнее всего нам было бы в моей комнате. Но тогда мать будет смотреть еще многозначительнее.

— На кухне, — решила я. — Но только, чур, не мешать, ладно?

Она не успокоилась, пока не налила нам по стакану сока, не порезала на дольки купленные Марией яблоки и не разложила их красиво на тарелке.

— Спасибо, мама.

Она извлекла из шкафчика упаковку давно зачерствевшего шоколадного печенья и вытряхнула его в вазочку.

— СПАСИБО, МАМА!

— Всё-всё, ухожу-ухожу!

И она наконец-то оставила нас вдвоем.

Я не собиралась больше наезжать на Яспера, честно. Мы в одной лодке: хочешь не хочешь, придется договариваться. Может, я вообще зря беспокоюсь и он даже не заметит, что книжка-то про меня. В конце концов, он меня почти не знает. И о моих мыслях не имеет ни малейшего представления — как и о любовных похождениях моего папочки и о прочих донимающих меня проблемах. Надо было расслабиться и обсудить с Яспером, как мы собираемся делить задание.

Вот только мне было совершенно непонятно, чего он на меня так пялится. Стоило мне отвести взгляд, и вот он уже поедает меня глазами. Например, когда я пыталась набросать что-то вроде плана. Когда напряженно размышляла о том, что еще написать на листочке, кроме даты и слова «доклад». Или когда искала для него второй стакан, потому что он попросил воды. В конце концов я не выдержала.

— В чем дело? У меня все лицо в красных пятнах или цветы из ушей растут?..

Яспер моментально покраснел.

— Да нет. Просто… Ну, ты красивая.

— Что? — Я чуть не пролила воду на его тетрадь. — Ты шутишь?

— Нет. Правда. Извини.

Первым моим желанием было рвануть в ванную и быстренько глянуть, что у меня с лицом. Вдруг там что-то изменилось с тех пор, как я утром чистила зубы. Но я взяла себя в руки и осталась сидеть на месте. Яспер придвинул тетрадь поближе к себе и принялся что-то лихорадочно строчить, словно в голову ему внезапно пришел целый рой гениальных идей.

— Ты же этого не говорил, правда? — спросила я после паузы.

— Конечно, — тут же откликнулся он. — Вообще сидел молчал.

— Мне же просто показалось, да?

— Именно, — подтвердил он, не сводя взгляда с листочка в клетку.

Но, конечно, ничего мне не показалось. В последнее время я что-то часто стала сомневаться в своем рассудке. Да, учусь я не ахти, книжек не читаю, в детстве вообще собирала дурацкие наклейки с пони и мазала стенку соплями, но одно я знаю точно: я не идиотка. Все-таки лучшая подруга у меня не абы кто, а Петровна, а она тормозов терпеть не может. Во втором классе она опрокинула парту, потому что класс несколько уроков подряд умножал один на один. А однажды у меня стул из-под попы выдернула, потому что я слишком долго перерисовывала схему клетки из ее тетради в свою. Так что не так уж и плохо у меня с мозгами, и, наверное, я все-таки могу разобраться, что было, а чего не было.

— Эта наша встреча не имеет никакого смысла, — сказала я. — Ты же книжку в глаза не видел. А я осилила хорошо если пятую часть. Мы просто зря тратим время. Никакого доклада у нас не выйдет, пока не узнаем, чем там дело кончается.

— Тогда давай почитаем вместе, — предложил Яспер, расплываясь в улыбке.

— Я не могу читать, когда кто-то висит над душой, — отрезала я. — Иди домой.

У него сделался такой несчастный вид, что мне стало его жалко. Когда он перестал лыбиться, в нем появилось что-то от Бэмби, и я почувствовала себя тем негодяем охотником, который застрелил маму-олениху. Поэтому я повела Яспера наверх, в свою комнату, мы плюхнулись на кровать и стали смотреть «Темное дитя», причем я строго следила, чтобы расстояние между нами все время было не меньше полуметра.

* * *

Когда он наконец ушел — я с трудом его выперла, и даже в прихожей, казалось, его подошвы клеились к плитке, — откладывать стало некуда. Мне надоело, что книга постоянно опережает и ошарашивает меня. Я должна ее прочитать — целиком, до самой последней страницы. Я хочу знать, что мне предстоит.

Я быстро нашла место, на котором остановилась. На этот раз книжка поведала мне то, что я уже и так поняла. Одноклассник, с которым мне выпало делать совместную работу, самым дурацким образом в меня влюблен. В книжке это вызывало у меня такое же отвращение, как и в реальности. Нет, я ничего не имела против Яспера, он даже не такой противный, как многие другие. Не хамит, не выпендривается, не выносит мозг, всегда на позитиве. Рожа не прыщавая, и, наверно, даже учится он неплохо — а впрочем, не знаю: если честно, никогда не обращала на него внимания.

Книжка бесила меня: уж больно подробно в ней рассказывалось про Яспера, которого там звали Йонатан. Скука смертная. По какому праву авторша сжирает мое время, обсасывая всякую ерунду вместо того, чтобы сразу перейти к сути дела? Вот именно поэтому в детстве я читала только про приключения, а потом вообще переключилась на музыку. Песня через три минуты по-любому заканчивается, и не надо ломать голову, что там в ней еще произойдет. А когда читаешь, вечно такое чувство, будто весь сюжет можно описать одной фразой, но эта фраза по какой-то необъяснимой причине размазана тонким слоем по нескольким сотням страниц, так что в конечном итоге в мозгах остается сплошной гуляш. Может, кому это и нравится, но у меня терпения не хватает.

Лея Эриксон бесконечно тянула кота за хвост, и я воспринимала это почти как личное оскорбление. Лезет в мою жизнь и вместо того, чтобы прямым текстом рассказать о самом главном, ходит вокруг да около, разводит какие-то нелепые загадки. И ведь она точно знает, что Яспер-Йонатан для меня пустое место. Вон сама так и пишет.

Наконец терпение у меня лопнуло, и я пролистала книжку дальше, рассчитывая выяснить, правда ли отец с Алисией ждут ребенка и будет это девочка или мальчик. Но нужное место никак не находилось, и это сбило меня с толку. Тогда я отлистала назад, испугавшись, что что-то пропустила. Словом, просидела я над этой книжкой часа четыре без перерыва. Сроду со мной такого не бывало.

Когда я наконец ее захлопнула, голова у меня раскалывалась, а в глаза словно целую песочницу сыпанули. Да и вообще мне было как-то нехорошо. Вот так всегда с этими книжками, с ненавистью подумала я. Продираешься-продираешься, не чаешь дойти до конца, а потом сидишь, как мокрая курица.

По крайней мере одно мне стало ясно: не случайно Лея так подробно описывала Йонатана вначале. Она не просто листаж накручивала. У нее был свой замысел, такой чудовищный, что я и думать о нем не хотела. Может, подумаю завтра. Час поздний, глаза слипаются, в животе урчит.

Я принесла с кухни еще гуляша, съела все подчистую и поставила тарелку на подоконник. Попыталась немного посмотреть «Темное дитя», но не смогла: следить за перипетиями еще и этой истории сил уже не было.

Не раздеваясь, я легла на кровать и провалилась в сон.

Утром я проснулась с мыслью, что надо позвонить Петровне. Голова у меня по-прежнему гудела. Но Петровна, помнится, сказала однажды, что у воспитанных людей нынче звонить не принято: заставать человека врасплох — хамство. Понятия не имею, откуда у нее местами такие королевские манеры; неужели прямиком от киргизско-турецкого семейства?..

Воспитанные люди договариваются о звонке заранее по «Вотсапу», утверждала Петровна; ну разве что дело идет о жизни и смерти. Но о жизни и смерти дело не шло — по крайней мере, о моей или ее. При мысли, что опять придется возиться с буковками, мне стало плохо, поэтому я ничего писать не стала. Да и не знала я в точности, что написать.

Когда мы, как обычно, встретились в метро, я по-прежнему понятия не имела, что ей сказать. Книга стеной встала между нами. Мы молча шли рядом, рюкзаки оттягивали плечи, и Петровна грызла поседевшую шоколадку из автомата. Неподалеку от школы нам попался Яспер: уши торчком, ухмылка во всю рожу, словно это лучшее утро в его жизни.

— А-а, вот и ты! — сказал он мне. Петровна нахмурилась. С ее ростом в 179 сантиметров и IQ баллов эдак в 170 она не привыкла делить внимание со мной, а уж тем более довольствоваться вторым планом.

Я молча кивнула Ясперу, хотя у меня язык чесался гаркнуть: «Держись от меня подальше!» И дело тут не в моих желаниях — ради его же собственного блага. Но он увязался за нами и завел какой-то невнятный рассказ: я так и не поняла, то ли эта чушь ему приснилась, то ли он в кино на нее собрался. Уже на самом пороге класса до меня вдруг дошло, о чем он лопочет: он прочитал книгу. Почти до самого конца. Страниц двадцать осталось. Не сказать чтоб очень интересно, но вполне себе ничего — таково было его мнение, которого у него, впрочем, никто не спрашивал.

— Пока, — рыкнула я и плюхнулась на стул рядом с Петровной. И обнаружила, что она тоже пялится на меня.

— Что?! — нервы у меня в последнее время и так на пределе, а тут еще лучшая подруга чудит. Петровнины долгие задумчивые взгляды действуют на большинство людей, как шипение удава Каа из «Книги джунглей».

— Я тоже прочитала эту твою книжку, — сказала она. — Пошла в книжный, она там на полке стоит. Устроилась в уголке и в один присест одолела.

Я молча таращилась на нее. Мне не хотелось ее расспрашивать. И хотя вообще-то у Петровны выдержка покрепче моей, на этот раз она сдалась первой.

— Ты уверена? — спросила она.

— В чем?

— В том, о чем ты мне все уши прожужжала. Что эта книжка о тебе.

— Ты и сама должна была это заметить, если прочитала.

— Так вот я-то как раз и не уверена, — Петровна поскребла облезающий черный лак на указательном пальце левой руки. — Может быть, я тебя не настолько хорошо знаю…

— Никто не знает меня лучше, чем ты, — отрезала я. — И да, это все я. Мои мысли. Мои слова. Моя жизнь. Как ты вообще можешь в этом сомневаться?!

Она пожала плечами.

— Кое-какие параллели, конечно, просматриваются. Но девица из книжки дружит с какой-то заносчивой богатенькой финтифлюшкой. Неужели ты обо мне такого мнения?

— Глупости, — буркнула я. Ну как же ей объяснить-то? Конечно, книжка не на все сто процентов воспроизводит мою жизнь. Людей по-другому зовут, у них другая внешность, ну и ведут они себя не совсем точно так же, как в реальности.

— Это же не как фотка, понимаешь? — неуверенно проговорила я. — Это скорее как… не знаю. Ну, как картина. Краски другие. Все немножко искажено.

— Как карикатура?

— Может быть…

И, словно нас обеих обожгла одна и та же мысль, мы разом повернулись назад, к Ясперу, который радостно мне заулыбался.

— А он что? Опознал себя? — осведомилась Петровна.

— Не думаю. Иначе бы вряд ли заявил, что книжка не очень интересная.

— Просто он не знает пока, что в конце умрет, — вздохнула Петровна.

5

Со временем я заметила, что начинаю ненавидеть Яспера. Больше, чем Лею и ее гнусную книжонку. Даже больше, чем Алисию. Многое в этом мире меня бесило, но в большинстве случаев я все равно ничего не могла изменить. С Яспером дело обстояло иначе. Да, он раздражал меня, но я чувствовала ответственность за него. Словно за бесхозного щенка, которого я один раз погладила и теперь не могу бросить на произвол судьбы. При этом все, что происходило в книжке, было совершенно не в моей власти. Замысел от и до принадлежал Лее. Откуда же взялось это тягостное чувство, будто я тоже что-то кому-то должна?

Единственное, что меня радовало, — наконец рухнула стена, выросшая между мной и Петровной после похода в библиотеку. Поначалу мне казалось, что я подхватила какую-то диковинную болезнь, о самом существовании которой окружающие даже не подозревают. Петровна первая мне поверила. Перестала считать, что я все придумала. А ведь пока она сама не прочла книжку, небось, держала меня за одну из тех малолеток, которые сочиняют всякие бредовые истории, лишь бы привлечь к себе внимание.

— Эта книжка меня с ума сведет, — говорила она теперь.

— Теперь ты понимаешь, каково мне?!

— Я все никак не могу поверить, что ты и есть эта девица из книжки. Бред какой-то.

Я кивнула. Это чувство было мне знакомо. Но несмотря на все сомнения, книжка Петровну зацепила — я это ощущала. Она то бросала странные взгляды на меня, то косилась на Яспера. Похоже, больше она не собиралась, как раньше, отметать все мои слова, а наоборот, искала аргументы за и против.

— Ну надо же что-то делать, нет? — спросила она на следующее утро на математике, когда Яспер мучился с уравнением у доски.

— Но что? — прошипела я в ответ.

Петровна тоже не знала. Но по крайней мере больше не считала меня ненормальной.

После школы я обедала с отцом. На этот раз я была не такая голодная, ведь благодаря Марии в нашем доме снова появилась еда. Этот весьма отрадный факт не давал покоя моей матери: она стала самоутверждаться, покупая продукты. У нас в холодильнике теперь лежали деликатесы, каких там сроду не водилось: например, папайя или, там, кокосово-миндальная паста. Мать словно соревновалась с Марией: кто запихает больше витаминов в бедного ребенка, невинную жертву родительского развода?

Алисии в этот раз с нами не было. Отец сказал, она не очень хорошо себя чувствует. Типа ее мутит от запахов индийской кухни. Я кивнула — мне было приятно в кои-то веки не делить ни с кем отцовское внимание. К тому же я лучше отца знала, что его ждет, — по крайней мере, до страницы 159, на которой книжка кончалась. Надеюсь, Лее не взбредет в голову наваять продолжение.

Отец был как-то бледноват. Похоже, на него давил новый груз ответственности. Он едва прикоснулся к карри, словно его тоже подташнивало. Я время от времени таскала еду из его тарелки — он не возражал. Он уже не так молод, думала я, и взвалил на себя такую обузу. Ну что ж, сам виноват. И пусть не надеется, что я буду нянчиться с младенцем.

Тут я вдруг осознала, что именно эти фразы читала в Леиной книжке, и попыталась подумать о том же самом, но как-нибудь по-другому. Однако, как я ни старалась, ничего в голову не лезло.

— Ну как школа? Все хорошо? — рассеянно поинтересовался отец.

— Да-да, — откликнулась я на автомате. — Слушай, а что надо сделать, чтобы поговорить с писательницей?

— С кем, с кем?

— С теткой, которая пишет книжки.

— Я знаю, кто такая писательница. Ты что, книгу прочла? — Он был так изумлен, что даже выпал из своих тяжелых раздумий.

— А что, нельзя, что ли?

— Да можно, конечно, — пробормотал отец. — Просто как-то это… неожиданно.

— Я и раньше читала.

— Да, что-то припоминаю. Книжку-картинку про очень голодную гусеницу, например.

— Мне надо сделать доклад для школы.

— Ах вот оно что. Ясно. — Он откинулся на спинку стула.

— И я хочу поговорить с теткой, которая эту книжку накропа… написала. Задать пару вопросов. Так ведь делают, правда?

— Отличная идея.

— Ну вот. Но как мне с ней связаться?

Мы с Петровной уже загуглили Лею Эриксон. Но добраться до нее оказалось сложнее, чем мы думали. Ни в телефонном справочнике, ни в «Фейсбуке», ни в «Инстаграме» никого под этим именем не было. Единственное, что удалось отыскать, — это несколько отзывов в книжных блогах, пару ссылок на газетные рецензии и страничку издательства с фоткой, на которой я Лею опять не узнала. Волосы на фотке у нее были светлее и подобраны наверх, она подпирала подбородок рукой и притворно понимающим взором смотрела в объектив. Рядом было написано все то, что я уже и так о ней знала. Училась, сидела без работы, начала писать. Живет в Берлине со своей кошкой. Но как с ней связаться, на страничке издательства не говорилось.

— Напиши в пресс-службу издательства, — сказал отец. Он достал «айфон», уточнил у меня название книги и через несколько секунд очутился на страничке издательства с уже знакомой мне фотографией.

— Это все я уже делала, — сказала я.

Еще пара кликов — и отец нашел электронный адрес издательской пресс-службы, переслал его мне. И тут же заторопился. Видимо, терпение у Алисии иссякло.

— Ах да, поздравляю, — сказал он, поспешно расплатившись и сунув чек в карман. — Скоро ты станешь старшей сестрой.

* * *

«Дорогая фрау Лея Эриксон, — печатала я под диктовку Петровны. — Я с огромным удовольствием прочитала вашу книгу «То, о чем ты никогда не узнаешь» и собираюсь сделать о ней доклад в школе. В связи с этим я хотела бы задать вам несколько вопросов. Найдется ли у вас для меня время?

Всего доброго,

ваша Ким Йозефина».

— Да не пишут люди таких писем, — сказала я, допечатав. Но Петровна заявила, что я ничего не понимаю. Люди, которые читают книги, ровно так и пишут. В общем, вбила я этот текст, а сверху добавила одно предложение для пресс-службы: типа не могли бы вы переслать это письмо многоуважаемой Лее Эриксон. Большое спасибо, всего наилучшего, жду ответа, как соловей лета, — все в таком духе.

— Спорим, она не ответит, — сказала я, нажав «Отправить». — У нее был такой зашуганный вид. Вряд ли она отвечает на стремные письма от незнакомых людей.

— Поживем — увидим, — ответила Петровна. В последние дни она пребывала в глубокой задумчивости. Впрочем, такие загадочные настроения находили на нее уже не в первый раз, поэтому оставалось лишь надеяться, что рано или поздно она мне все объяснит. Расспрашивать бесполезно, это я знала по опыту. Вряд ли Петровна влюбилась, хоть взор у нее и затуманенный. Примерно так же она себя вела, например, когда ее любимая тетушка ждала тройню и еще когда ее двоюродную сестру, от силы года на два старше нас, похитил какой-то тип, в итоге оказавшийся женихом.

На днях Петровна официально поздравила меня с ожидающимся в семье пополнением и сказала, что с удовольствием познакомится с младенцем и даже не против иногда с ним посидеть. Ее торжественные заверения подозрительно походили на речи той самой подруги из книжки. Видимо, она и сама это сообразила, потому что тут же засмеялась.

Вопрос, как быть с Яспером, стоял острее некуда.

Он тем временем дочитал книжку и нашел ее немножко грустной, зато романтичной. Героиня динамила-динамила симпатичного парня, а когда он умер, ее стала мучить совесть.

— Меня совесть мучить не будет, зуб даю! — шепнула я Петровне.

И хотя мы обе сделали вид, что это безумно смешно, было нам, в общем-то, не до смеха. Будь он хотя бы засранцем, этот Яспер. Так ведь нет же.

— Самое странное, что он читает книжку и не понимает, что это о нем, — сказала я Петровне.

— Да потому что это как раз таки не о нем, — отозвалась она. — Он тут так, пешка. Слишком размытый образ, чтобы он мог узнать в нем себя.

— Ужас какой-то!

— Да она просто чудовище, эта Лея.

И снова я ошиблась. Уже на следующий день мне пришел ответ лично от Леи Эриксон. Тон письма был сухой и бесстрастный, но она хотя бы ответила!

«Дорогая Ким Йозефина, — писала она. — Большое спасибо за добрые слова. Я рада, что моя книга тебе понравилась и что ты хочешь рассказать о ней одноклассникам. Я готова ответить на твои вопросы. Пожалуйста, пришли их мне по почте. Только имей в виду, что у меня очень много дел. Поэтому постарайся не задавать вопросов, на которые я уже тысячу раз отвечала в интервью. Не поленись воспользоваться поисковиком и кое-какую информацию раздобыть самостоятельно. Кроме того, мне будет приятно впоследствии услышать от тебя «спасибо».

С наилучшими пожеланиями,

Лея Эриксон».

— Ну и цаца! — фыркнула я. Петровна отобрала у меня «айфон» и набрала в ответ: «Большое спасибо, что готовы уделить мне немного времени. Мне бы очень хотелось встретиться с вами лично. Мы могли бы пересечься в каком-нибудь кафе. Разумеется, я вас приглашаю».

— Еще не хватало, чтоб она жрала за мой счет! — завопила я, но Петровна хладнокровно нажала «Отправить».

Ответ пришел быстро. Ей очень жаль, но на личную встречу у нее времени нет. С наилучшими пожеланиями, Лея Эриксон.

— Нет, ну не оборзела ли она? — возмутилась Петровна. — В конце концов, мы ее читатели! Даже если и не совсем по доброй воле. Если бы кто-то прочитал книжку, которую я написала, и пригласил бы меня в кафе, я бы ему ножки целовала!..

Она еще раз попыталась подольститься к Лее, предлагала то да сё, расхваливала ее книжонки, словно речь шла ни много ни мало об «Игре престолов», — но все без толку. Заносчивая авторша больше не отвечала.

6

Следующий месяц пролетел как один день.

Наш дом снова стал напоминать человеческое жилье. Матери совестно было сидеть сложа руки, пока Мария хлопочет вокруг. Она попросила домработницу приходить два раза в неделю вместо четырех — а значит, мне опять предстояло самостоятельно запихивать в машину свое шмотье и иногда даже его развешивать.

Приходилось звонить Петровне и спрашивать, куда сыпать стиральный порошок: мамины инструкции мигом вылетали у меня из головы. Как-то Петровна посоветовала засыпать три стакана прямо в барабан. Я заподозрила подвох, но все-таки послушалась.

После стирки все мои футболки оказались в белых пятнах. Я послала Петровне фотку этого великолепия, и тут она вышла из себя: «А что ты дальше спросишь? Как пыль вытирать? Только потому, что у меня мать уборщица? Я понятия не имею, как обращаться с этим агрегатом: у нас стиркой кузина занимается! А я об этом только в книжке читала, да и та была не первой свежести!»

«Уборщица? — изумилась я. — Разве твоя мать не моет трупы в морге и не продает их мафии на органы?»

«Вот поэтому ее оттуда и выгнали. Родственники нажаловались», — и Петровна вышла из сети, будто бы я оскорбила ее в лучших чувствах.

Мама тем временем записалась на йогу. Может, даже на две разные йоги, потому что теперь она круглыми сутками расхаживала в термоядерно-розовых спортивных одежках и с повязкой на лбу. Иногда посередь разговора она бухалась на четвереньки и поднимала задницу к потолку — это чудо акробатики называлось «писающая собака» или что-то в этом роде.

— Ты в этом прикиде выглядишь как в древнем видео по аэробике, — сказала я. — Помнишь, я их в детстве любила смотреть, когда мультиков по телику не было.

— Правда? — то ли мама от удовольствия покраснела, то ли в этой собачьей позе кровь прилила к голове. Может, и то, и другое.

Но общая тенденция не могла не радовать. Все лучше, чем целыми днями валяться на кровати и взвешивать хлопья по штучке. Если верить Леиной книжке, в конце концов все наладится: в последней трети повествования родительница главной героини находит нового мужика, который шикарно готовит. И дома сразу становится гораздо веселее.

— Радуйся, что тебе Леина повесть досталась, — сказала Петровна, когда я поведала ей об обеих мамах и сравнила настоящую с вымышленной. — В новомодных детских книжках родители обычно кончают с собой.

У нас, впрочем, все было немного иначе, чем у Леи: никакой новый мужик на горизонте не маячил и к плите не рвался. Кухню, увы, оккупировала мама. Она теперь не только покупала продукты, но и готовила — к сожалению, сплошь веганские блюда. Холодильник был забит какой-то коричневой дрянью в стеклянных банках — наверное, она до жути полезная, но выглядит как инопланетянин, пропущенный через блендер. В ящике для овощей и фруктов лежал грюнколь, который мама именовала на английский манер «кейлом». По утрам она протирала грюнколь с имбирем и бананом и постоянно, хотя и безуспешно, пыталась подсунуть эту пюрешечку мне. Затерроризированная грюнколем, я перед уроками часто спасалась донером. Мама утверждала, что мясо вызывает преждевременное старение, а вот если есть кейл, будешь молод и здоров.

— Ну и ладно, — отвечала я. — Значит, скоро я буду выглядеть старше тебя. Мне по барабану.

У отца на меня времени не было. Его новый отпрыск еще даже не родился, но уже требовал кучу внимания.

— Что поделаешь, — говорила Петровна. — Вот настрогают они еще троих, будет у них дома вечный шум-гам-тарарам, и начнет твой папахен ездить в командировки с секретаршей. Тут-то он о тебе вспомнит, замучается угрызениями совести и купит тебе кабриолет. Но до тех пор придется тебе пожить бедной сироткой.

Алисия по-прежнему чувствовала себя плохо, много лежала и, вероятно, требовала, чтобы мой отец лежал вместе с ней. Я слала ему ободряющие сообщения: «Все будет хорошо, я точно знаю». При этом я вслепую полагалась на Лею. Моему отцу она в своей книжке не уготовила никаких неприятных сюрпризов. За него и его новую семью я ни капли не переживала.

Другое дело Яспер.

Он выражал свои чувства не так по-дурацки, как я опасалась. Сперва он принялся писать мне — не в чате нашего класса, а в личку. Смотрела ли я тот или иной фильм, не сходить ли нам поесть мороженого — я все эти вопросы игнорировала. Поэтому писать он вскоре прекратил. В этом отношении он оказался понятливее, чем Йонатан из книжки. Тот-то буквально бросил свое сердце к моим ногам, а потом жаловался, что я на нем оттопталась. Да-да, именно так он и выражался. Петровна говорила, что, когда люди все время поминают свои органы, она чувствует себя в лавке мясника.

Но настоящий Яспер, по счастью, о своем сердце не рассказывал. Он просто смотрел на меня, я прямо-таки чувствовала его взгляд. Стоило к нему повернуться, он тут же расплывался в улыбке. Предлагал мне помочь с математикой — как будто у меня Петровны нет. И протягивал бутерброд, когда я демонстративно швыряла в урну свой, с кейлом поверх какой-то коричневой кашицы: даже вечно голодная Петровна отказывалась его не то что есть — нюхать.

В остальном Яспер мне не слишком надоедал. Иногда у меня даже возникало чувство, что он меня заботит больше, чем я его. Когда он прекратил забрасывать меня сообщениями, я сама стала писать ему время от времени по вечерам: «Чо-как?» Или слала пару смайликов.

Но в школе я с ним по-прежнему не разговаривала. Мне просто нужно было убедиться, что он никуда не делся. Не умер раньше времени. Неудивительно, что бедолага никак не мог взять в толк, что происходит.

И вот однажды утром Яспер в школе не появился. Сердце у меня замерло. Я полезла за телефоном и принялась лихорадочно строчить сообщение. К несчастью, у нас как раз была математика, а герр Шмехель из тех учителей, которые всегда всё видят. Он безжалостно меня высмеял и «айфон» забрал. Получишь у школьного секретаря, сказал он.

Такой засады со мной еще не случалось. Все мы в школе не выпускаем мобильников из рук, но попадаются только тупицы. Согласно школьным правилам, забрать телефон у секретаря можно не раньше чем через неделю. Поэтому пришлось придумывать причину, почему он мне нужен срочно. Сперва я вознамерилась наплести фрау Новотны, что у меня вот-вот родится братик или сестренка и я должна постоянно быть на связи. Это ведь почти правда. Секретарю совершенно не обязательно знать, что этот самый братик или сестренка пока размером с корнишон.

Но потом я решила: позориться, так до конца.

— Я просто очень волнуюсь за Яспера, — сказала я фрау Новотны. — Он сегодня не пришел в школу. Я спросила его, где он пропадает, а он не ответил, даже не прочитал сообщение! Боюсь, как бы с ним чего не случилось…

Она подмигнула мне.

— А разве он не сказал тебе, что ему сегодня удаляют зубы мудрости?

— Нет. — Щекам стало щекотно, но я выдержала ее взгляд.

— Похоже, у вас пока еще не очень близкие отношения?

— Не очень!!!

С понимающей улыбкой она протянула мне «айфон».

— Не переживай. Они все такие. Мне муж тоже ничего никогда не рассказывает.

В книжке несчастный случай происходил на пикнике в июне, так что теоретически время у меня еще было. Но разве можно полагаться на такие сомнительные расчеты? Петровна тоже не знала, верить Лее или нет, но считала, что ничего случайного в такой книжке быть не может. Произойдет все именно так, как в повести, или нет — я должна быть готова к любому повороту.

Мы зашли в тупик, и Петровна еще раз попыталась достучаться до Леи Эриксон. Сама я не решалась. Петровна звонила в издательство и писала какие-то письма, но Лея Эриксон больше не подавала признаков жизни.

— Нет, ну какая хамка, просто слов нет, — злилась Петровна, а я лишь пожимала плечами.

Наш с Яспером доклад отложился на неопределенный срок: у бедняжки фрау Майер произошло эмоциональное выгорание, и ее упекли в больницу. Мы были этому рады, и совесть нас совершенно не мучила. Только Петровна скривилась:

— Ну вот, теперь как начнутся замены — будем в игры играть да картинки рисовать.

Но учителя, которые могли заменять, тоже все слегли, поэтому вместо немецкого у нас теперь были окна.

— Если все равно приходится тут сидеть, надо хоть как-то развлекаться, — решила Петровна и на следующий день притаранила колоду карт. Она попыталась научить меня какой-то игре, уверяя, что тут всё проще пареной репы, но я никак не могла продраться сквозь темный лес правил. Я постоянно забывала, что какая-то там карта бьет все остальные, но только если она определенной масти и лежит слева.

Вконец разочаровавшись, Петровна бросила карты под парту.

— Давай лучше в шахматы попробуем — может, математика у тебя лучше пойдет.

— Спасибо, не надо.

— Ты прямо секси, когда думаешь.

Она сказала это просто так. Но когда мы уселись с доской в буфете, тут же нарисовался семиклассник и сфоткал нас для школьной газеты. Через пять минут Петровна смахнула фигуры с доски и наконец разрешила мне открыть «Ютуб» — там я нашла страшно увлекательное видео о том, как готовить капкейки.

Все это помогло мне отвлечься от замеса с книжкой, смертью Яспера и прочей белибердой. Книга перекочевала под кровать. Мария, похоже, считала, что за два раза в неделю с уборкой в нашем доме не управиться: во всяком случае, к книжке она не притрагивалась, равно как и к грязным тарелкам, и к куче использованных бумажных платочков.

Иной раз мне казалось, что Лея Эриксон и ее книжка мне просто приснились — например, когда я смотрела новые серии «Игры престолов». Кому нужны книжки, если есть сериалы? Ясперу я писать перестала. А вот он время от времени слал мне по «Вотсапу» загадочные картинки: например, какую-то фигню с куриной ножкой и вулканом, — но у меня не было ни малейшего желания ломать голову над ребусами. Я решила, что не обязана нести за него ответственность. Гораздо приятнее думать не о Яспере, а о Петровнином внучатом троюродном дяде Тимуре.

Я даже спросила у нее, сколько еще Тимуру учиться на террориста и предупредит ли она меня, когда и какой вокзал он подорвет. На самом деле, конечно, я хотела выяснить кое-что другое. Когда я произнесла имя Тимур, у меня язык зазудел. Петровна хмуро посмотрела на меня и сказала, что сейчас он проходит стажировку за границей. Мне стало как-то грустно.

Поэтому ко встрече с Леей Эриксон я оказалась совершенно не готова.

7

Конечно, Лея встретилась мне не вживую. Она смотрела с фотографии, вывешенной в витрине книжного магазина. Все та же симпатичная физиономия с сайта издательства, которая не имела с реальной Леей ничего общего. Под фотографией было приклеено рукописное объявление: встреча с автором, вторник, 19:30. Я сфоткала его и послала Петровне.

Все-таки ума Петровне не занимать: она сразу прочитала мелкий шрифт. Вход двенадцать евро на рыло.

«Придется тебе идти одной», — написала Петровна.

«Ты не можешь меня бросить!» — взмолилась я.

«На двенадцать евро вся моя семья может жить неделю!»

Я решила, что Петровна шутит. С другой стороны, откуда мне знать, сколько зарабатывают наркодилеры. Мы с Петровной на разные темы откровенничали, но о деньгах никогда всерьез не говорили. Квартира у нее, несмотря на изрядное количество обитателей, была такая крошечная, что мне пришлось ждать на лестнице, когда я однажды, несмотря на запрет, за ней зашла.

— Так будет лучше, — заверила меня Петровна. — А то не ровен час наступишь на какого-нибудь младенца.

Двенадцать евро я бы предпочла потратить на кино, чем на вечер в компании Леи Эриксон. Когда бывают скидки школьникам, за эти деньги еще и попкорн купить можно.

Но все-таки я подкатилась к маме. Сказала, что мы пойдем на встречу с писателем.

— Ага, — сказала мать, — значит, ты все-таки дочитала эту книжку, которую не выпускала из рук. Ведь речь всё о ней же?

— О чем же еще, — отозвалась я. Начинать новую я пока не собиралась. Мне и этой хватило с лихвой. Мать, бровью не поведя, согласилась проспонсировать Петровну. Та сказала, что ей ужасно неловко, но в благодарность она обязательно поможет мне разобраться с Леей и правдой.

На встрече с Леей Эриксон попкорна, разумеется, не было. Зато имелась миска с хрустящей соломкой и мармеладными мишками — и на том спасибо. Мы с Петровной не стеснялись угощаться. Петровна, конечно, сперва кривилась, ведь в эту миску куча народу лазит немытыми руками. Я успокоила ее: мармеладные мишки такие скользкие, что микробы с них сами собой скатываются.

Как-то само собой вышло, что мы сели в последнем ряду — дурацкая идея, потому что оттуда ничего не было ни видно, ни слышно. Лея, естественно, с прошлого раза не научилась говорить громко и разборчиво, а микрофон — ну какой микрофон, вы еще скажите, что в этой лавчонке двадцать первый век наступил. Народу было немного, чуть больше двадцати человек, в основном старушенции. Некоторые притащили мужей и пихали их, когда те начинали похрапывать.

— Я думала, она для молодежи пишет… — шепнула я Петровне.

— Народ нынче пошел инфантильный, — сказала Петровна чуть громче, чем надо бы: один из дедушек встрепенулся и бросил на нее негодующий взгляд. — Так что все логично. Взрослые любят детские книжки. Моя бабушка, например, уже наизусть выучила «Сумерки». Притом что отродясь ничего кроме Библии не читала.

Я едва-едва разбирала, что там бормочет Лея. Но Петровна тут же определила, что на этот раз она читает стихи.

— Я сейчас прыщами пойду, — шепнула она мне. — У меня аллергия на все, что рифмуется.

Леиного лица, как всегда, было не видно за волосами. Я никак не могла взять в толк, читает она одно бесконечное стихотворение или десяток коротких. Когда публика наконец захлопала, я с облегчением выдохнула.

Возле стола, за которым Лея сидела, появилась продавщица в тапочках. В руке у нее дрожал крошечный букетик.

— Спасибо вам огромное, фрау Эриксон! Как вы замечательно читали, просто до слез!

Лея пробормотала что-то в ответ. Хотя она держалась более уверенно, чем тогда в библиотеке, все равно невооруженным глазом было видно, что ей сил нет как хочется домой. Но люди за свои деньги хотели позадавать вопросы. Они интересовались, что служит Лее источником вдохновения и автобиографичны ли ее стихи. Лея отвечала отрывисто и пряталась за цветочками. Наконец слушатели выстроились в небольшую очередь, чтобы подписать входные билеты и книжки.

Мы с Петровной переглянулись и встали в хвост очереди.

— Давай говорить будешь ты, — попросила я. — У тебя это лучше получается.

— Но не можешь же ты вечно прятаться за моей спиной, — возразила Петровна. — В конце концов, эта твоя книжка.

И ведь не поспоришь, вот в чем беда.

Лея размашисто подписывала листочки, которые ей подсовывали. Я терялась в догадках, что люди собираются делать с этими автографами. Лея ведь не Тейлор Свифт, вряд ли ее каракули можно повесить в рамочке на дверь гостевого сортира.

Очередь стремительно рассасывалась. Наконец осталась одна я. Лея не глядя протянула руку с длинными тонкими пальцами. Но мне нечего было подписывать. Книжка-то так и осталась под кроватью.

Лея откинула волосы с лица и раздраженно уставилась на меня.

— Я Ким Йозефина, — сказала я. Она смотрела на меня снизу вверх. И вдруг тень узнавания мелькнула под ее почти невидимыми ресницами. — Я писала вам по электронной почте, — заторопилась я. — Помните? Насчет доклада.

Вид у нее по-прежнему был такой, будто она понятия не имеет, кто я. Да неужели же ей каждую неделю пишут люди, которые горят желанием делать доклады по ее книжкам?..

— Мне нужно с вами поговорить. Пожалуйста.

— Ну давай, — нетерпеливо отозвалась Лея.

— Только не здесь.

— А где же?

— Ну пожалуйста. Я прочитала вашу книгу, честно, от начала до конца. Я за последние годы ни одной книги не прочла, кроме вашей.

Похоже, это были правильные слова. Теперь нужно было как-то перейти к спасению Яспера.

— И чего ты хочешь от меня? — кажется, она смягчилась.

— Мой доклад…

— Похоже, дело не только в докладе. Чего ты хочешь на самом деле? — перебила Лея.

— У меня проблемы. Из-за вашей книжки.

Плохое вступление. Занавесь из волос снова сомкнулась. Я поспешно поправилась:

— В смысле, ваша книжка изменила меня. Изменила всю мою жизнь.

Ага, вот они снова, Леины глаза.

— Правда?

— Клянусь вам.

Вокруг нас в нерешительности кружила продавщица. Похоже, она не знала, как относиться к нашей беседе. Глубокоуважаемая писательница вид имела не слишком довольный. По счастью, в этой лавчонке не водилось накачанных охранников, которые могли бы вышвырнуть меня вон за то, что я пристаю к знаменитости. По счастью, Лея все же не Тейлор Свифт.

Петровна тоже заметила эти маневры. Она отложила книжку, которую листала в уголке, встала между мной и продавщицей и завела с ней разговор.

— Пожалуйста, — выпалила я, пока нас не прервали. — Пойдемте выпьем кофе. Или какао. Да хоть дарджилинг. Или «Кровавую Мэри». За это я прочитаю столько ваших книжек, сколько вы скажете. Я никогда никому ничего подобного не обещала.

Лея вдруг прыснула.

— Знаешь, ты очень странная!

Вот кто бы говорил! Я вежливо промолчала.

— Я помню твое письмо. Ты правильно написала мое имя. Вежливо обратилась, попрощалась. Мне пишут постоянно, но такие грамотные письма, как твое, — редкость.

Я смущенно захлопала ресницами и мысленно расцеловала Петровну.

— Завтра в четыре в «Старбаксе» тут рядом, — сказала Лея. — И у меня правда мало времени.

— Ты понимаешь, что это значит? — спросила Петровна, подведя меня в 15:58 к порогу «Старбакса».

— Что Лея любит пить кофе за чужой счет?

— Что она живет где-то поблизости.

Нет, ну просто нельзя быть такой умной.

— Пойдем со мной, — я вцепилась в ее рукав.

Но Петровна вырвала руку:

— Давай-ка ты сама эту кашу расхлебывай. Точнее сказать, этот фраппучино.

— Ну это же подло, Петровна! Я вот никогда тебя не бросаю.

— Ты никогда что? — Глаза у нее сузились, словно она сильно сомневалась в моих словах. — Да как бы там ни было. Я, между прочим, ради тебя стараюсь. Я бы с удовольствием пошла с тобой и тоже задала бы ей пару вопросов. Но беда в том, что твоих проблем это не решит. Вы должны поговорить с глазу на глаз.

— А что бы ты у нее спросила?

— Да неважно. Что-нибудь, — Петровна как будто смутилась.

— Ну скажи.

— О книжках. Как их вообще пишут. Как находят издательство.

Я застыла с раскрытым ртом.

— А зачем тебе все это знать?

— Просто так.

— Ты что, хочешь стать как она?

— Ну уж нет, спасибо, — фыркнула Петровна с невыносимым высокомерием. — Такой как она я ни за что не стану. Давай, иди уже, — и она втолкнула меня внутрь.

Лею я увидела сразу. Она уже выпила целый стакан латте маккиато — похоже, давно здесь сидит. На ней была та же самая черная футболка, что и вчера в книжном, — я узнала ее по пятнышку от зубной пасты на плече. Когда я спросила, что она будет пить, Лея молча протянула мне свой стакан.

— То же самое. — На стакане значилось: «Тина».

— А почему Тина? Это ваше настоящее имя?

Она пожала одним плечом — тем самым, на котором белело пятно.

— Я люблю менять имена.

Мне чудовищно не хватало Петровны. Да, она часто ведет себя так, что люди в ее обществе чувствуют себя беспомощными идиотами. Но при желании она умеет быть очень обаятельной. Она не раз вела у нас в школе день открытых дверей, и даже самые робкие младшеклашки, как под гипнозом, шутили в микрофон, который она им подсовывала.

А мы с Леей сидели, прячась каждая за своим стаканом, и она явно не собиралась облегчать мне жизнь и начинать разговор. Рассчитывать приходилось только на себя.

Я откашлялась.

— Как вы это делаете?

— Что? — коротко уточнила она.

— Ну, в смысле, сюжеты придумываете?

— Да как-то так, — она помешала молочную пену. — Даже не знаю, как объяснить. Просто раз — и вот он, сюжет. Я его беру и описываю.

Ага! — подумала я. Попалась! Это ведь практически признание.

— Но ведь так нельзя. Это же не сюжет, а моя жизнь!

— Ты о чем?

Я принялась объяснять. И сама слышала, как дико все это звучит, бред сумасшедшего. Я поведала Лее, как узнала в книжке саму себя, хоть она и попыталась затушевать сходство, поменяв кое-какие детали: имена, там, цвет волос, всякую ерунду. Но суть-то не спрячешь. Она описывала мою жизнь с моего голоса. Чтобы она мне поверила, я рассказала ей об отце и будущем ребенке, о матери и, разумеется, о Яспере.

— Все остальное еще ладно, я переживу. Но Яспера-то за что? Он совсем не плохой парень. Не надо его убивать.

— Хм? — вопросительно промычала Лея. Оставалось загадкой, поняла ли она хоть что-нибудь из моих объяснений.

— В вашей книге для него все плохо кончается.

Она наморщила лоб.

— Ах да. Точно. Проклятая аллергия. Ход, конечно, слабенький. Я его в каком-то фильме подсмотрела. Довольно ненатурально получилось.

— Яспер, хоть вы и назвали его Йонатаном, — он тоже настоящий. Он существует и учится в моем классе. И он не должен погибнуть из-за меня! Это же просто жесть какая-то!

— Но почему из-за тебя?

— Потому что это происходит в моей книжке. В смысле, в вашей.

— Ты случайно никаких лекарств не принимаешь? — внезапно осведомилась она.

Я протянула руку и схватила Лею за рукав.

— Я не чокнутая. Клянусь вам! Я просто прочитала вашу книжку. С тех пор все подозревают, что у меня крыша поехала.

Но мои заверения ее, похоже, не успокоили. Она вырвала руку и отодвинулась вместе со стулом подальше от меня.

— От меня-то ты чего хочешь?

— Помогите мне. Перепишите книжку.

— Как ты себе это представляешь? Книга давным-давно опубликована.

— Понятия не имею. Вы же автор!

— Я была бы рада тебе помочь, — сказала она с совершенно неожиданной и потому насквозь фальшивой сердечностью. И тут до меня дошло, что она боится меня и хочет поскорее отделаться. Мои проблемы ее ни капельки не волнуют. И жизнь Яспера не представляет для нее ни малейшего интереса.

Лея изо всех сил пыталась изобразить сочувствие. Получалось у нее не очень-то убедительно, актерского таланта ей бог не отсыпал.

— Но я не знаю, как это сделать, Эми-Каролина. Поговори об этом с родителями или, может, с психологом. Наверняка у вас в школе есть такой человек.

— Вы что, серьезно?

— Мне никогда в жизни не предъявляли подобных претензий, — призналась она. — И я правда не знаю, как тебе помочь. Может быть, тебе стоит написать в издательство. У них аж целый отдел для связей с общественностью есть.

— Но я никакая не общественность. Ну вы же сами, сами написали эту чертову книжку! Так почему же теперь пытаетесь умыть руки и спихнуть все на меня? Вы одна за все в ответе!

— Не понимаю, о чем ты, — сказала Лея. И вдруг схватила свою черную матерчатую сумку, натянула черную куртку — только я ее и видела.

Я знала, что другого такого шанса мне не представится. Поэтому я выскочила из «Старбакса» и огляделась по сторонам. Лея как раз заворачивала за угол. Если Петровна права и Лея живет где-то поблизости, она наверняка сейчас почешет домой и я смогу выяснить, где ее искать. Ясное дело, еще раз по доброй воле она со мной встречаться не будет. Решила, что я ненормальная.

Я шла за Леей, как это делают в фильмах. Оказалось, следить за человеком не так-то просто. С одной стороны, нельзя выпускать ее из виду, с другой — надо прятаться за спинами прохожих на случай, если она обернется. Один раз она действительно обернулась, но меня не заметила. Наверняка нажила от бесконечной писанины близорукость, а очки носить стесняется.

К сожалению, пошла она не прямиком домой, а сперва в биолавку. Я осталась топтаться у входа. Торчать на улице было, прямо скажем, холодновато, а Лея явно не торопилась. Наконец, вечность спустя, она появилась снова: в руке — пакет с грюнколем, в зубах — батончик мюсли. Я опять потопала следом. Улица, на которую она свернула, показалась мне неприятно знакомой. Спрятавшись за деревом, словно шпион в старом черно-белом кино, я смотрела, как Лея, стоя у подъезда, звенит ключами.

Для надежности я выждала еще несколько минут после того, как она вошла в подъезд, а затем подскочила к двери, чтобы изучить, какие фамилии написаны у звонков. Никакой Леи Эриксон там не было и в помине. Зато в мансарде обитала некая Тина Мюллер. Я сфоткала список жильцов и послала Петровне.

«Ты была права, — написала я. — Ее действительно зовут иначе».

«И почему я всегда права? — ответила Петровна и посредством смайлика закатила глаза. — Да еще настолько!»

Я сунула «айфон» в карман джинсов. Почему-то я не стала сообщать Петровне, что мой отец живет тут же, за углом. Может, потому что сама еще не решила, как к этому относиться. Впрочем, потом я, конечно, и об этом ей рассказала.

Мой отец тоже не знал, как относиться к тому, что девчонка, которую он с недавних пор именовал «своей старшей дочерью», без предупреждения объявилась на пороге его квартиры и хочет войти. Раньше я была его единственной дочерью, старшей и младшей в одном лице. Раньше я никогда не являлась к отцу с цветами и бутылкой облепихового сока, да еще и в сопровождении Петровны.

Петровна решила, что приходить надо не с пустыми руками.

— Беременной нужны витамины, — заявила она. — Иначе ребенок высосет ей мозг. И кислое ей полезно. Моя мать, когда ждала меня, все время ела облепиху. И смотри, какая я получилась.

— Ладно, ладно. Верю. — Я бросила на нее взгляд снизу вверх. Найти этот чертов облепиховый сок оказалось не так-то просто — он продавался только в магазине диетических продуктов. — Но цветы-то зачем?..

— Цветы никогда не помешают, — отрезала Петровна.

Мы купили букет у вьетнамки за углом. Поскольку Петровна развлекла хозяйку беседой о вьетнамской письменности, розы достались нам за полцены.

— Кимми, детка… и ее лучшая подруга… — отец секунду поколебался, но все же посторонился, впуская нас в квартиру. — Чудно, чудно, я очень рад…

— Ты что, совсем бросил работать? — я протиснулась мимо него в тесненькую прихожую.

— Сегодня я работаю из дома. Девочки, вы уж, пожалуйста, разуйтесь.

Я вернулась к вешалке и сбросила «вэнсы». Петровна аккуратно поставила свои туфли на высоком каблуке под вешалку. Туфли были новые — в смысле, уже изрядно поношенные, но у Петровны появились недавно: то ли перекочевали к ней с блошиного рынка, то ли достались по наследству от кого-то из родственниц. Я всегда недоумевала, зачем Петровна носит каблуки — при ее-то росте! Я была рада, что со своими 1,62 до сих пор могу сойти за «малявку».

— Уж извините, — сказал отец. — Это у нас нововведение такое — разуваться при входе.

Мне не показалось, в его голосе действительно прозвучала нотка раздражения? Неужели Алисия не совершенство?

— Ну мне-то не привыкать, — Петровна пошевелила пальцами в капроновых носочках. — Я ведь из Азии. У нас считается, что только дикари ходят по дому в уличной обуви.

Я поперхнулась. Вот неужели нужно было говорить это отцу в лицо?

Она между тем протянула ему руку.

— Петровна.

— Да мы же давно знакомы, — отец с некоторой поспешностью отдернул пальцы. Знакомы — это он, конечно, чуток перегнул: из-за всех родительских запретов мы с Петровной вот уже восемь лет умудряемся водить дружбу, не особо посвящая в это родственников. — Но погоди. Тебя ведь раньше по-другому звали, нет?

— Когда это? — равнодушно уточнила Петровна.

— В начальной школе.

— Нет.

— Угостишь нас кофейком, пап? — встряла я. Я знала, что имя для Петровны — больная тема.

— Ты куда? — в панике завопил он мне вслед. Но я уже вперлась в одних носках в гостиную, где на диване среди подушек возлежала бледная Алисия.

— Лежите-лежите, не дай бог вывалится, — сказала Петровна за моей спиной.

Это она вроде как пыталась подбодрить Алисию, но эффект вышел обратный. Алисия посмотрела на Петровну с ужасом.

Я положила цветы на диван рядом с Алисией, но тут же передумала и снова подхватила букет. Все ж не похороны. Похороны Лея-Тина уготовила только Ясперу.

Я понятия не имела, что сказать Алисии. Как вообще говорить с людьми, у которых малявка в животе? У них что, два мозга в одном теле? Которым из двух они думают? Который решает, что делать?

Все это как-то стремно.

Вот Петровна, похоже, таких затруднений не испытывала. Неудивительно, ведь в ее семье постоянно рождались дети, иногда сразу по двое, а то и по трое. Она села на диван рядом с Алисией.

— Я лучшая подруга вашей падчерицы, — представилась она. — Меня зовут Петровна.

— Но это же не имя, — сказала Алисия. Похоже, ей не очень понравилось, что она теперь мачеха.

— А что же? — Петровна вскинула брови.

— Отчество, — Алисия на миг даже перестала поглаживать живот. — В некоторых странах его дают в придачу к имени. Образуется от имени отца. Твоего отца зовут Петер?

— Вот это да! — воскликнула Петровна. — Не думала, что здесь кто-то разбирается в таких вещах.

— А ты откуда? — поинтересовалась Алисия.

— Из Берлина, — ответила Петровна. — А ты?

— Из Штутгарта.

И они заулыбались друг другу.

На кухне стоял отец и в замешательстве разглядывал бутылку облепихового сока.

— Ты на этом не разорилась?

— Еще как, — я протянула руку. Он вздохнул и положил мне на ладонь десятку. Из гостиной донесся двухголосый смех.

— Ты бы хоть предупредила, — он кивнул на дверь. — Вдруг бы мы были не готовы принимать гостей. Да еще таких гостей.

— Таких — это каких?

— Да неважно. Просто говори заранее, когда собираешься привести чужих.

— Чужих?!

— Разве эта девчонка тебя раньше не колотила?

— Это было в первом классе.

— А мне кажется, как будто вчера.

Я уж не стала говорить, что тогда первая лезла в драку. В первом классе Петровна была не выше меня. А я просто не могла смириться, что эта странная девица, которой мои родители пророчили самое мрачное будущее, настолько умнее меня. Если бы я не любила Петровну больше всего на свете, я бы ее с удовольствием прибила. И по сей день ничего не изменилось. А она тогда всего лишь спихивала меня со стула, когда я называла ее настоящим именем. И сегодня поступила бы точно так же.

Само собой, явились мы не просто так. Когда я поведала Петровне, что Лея и мой отец живут недалеко друг от друга, она зацокала языком.

— И что, опять совпадение?

— Чтоб я знала, — пробормотала я.

— Может, твой отец с ней знаком.

— Не думаю. Я ведь как-то раз с ним ее обсуждала. Вел он себя совершенно естественно.

— А эта? — не сдавалась Петровна.

— Кто?

— Его новая подружка — может, она каждое второе воскресенье ходит с Леей Эриксон на бранч и рассказывает ей все о твоей жизни.

— В кафе «Куда податься»[1]… — задумчиво проговорила я. — Наверняка они ходят в «Куда податься».

— Почему в «Куда податься»?

— Потому что там на бранч самый вкусный шоколадный пирог.

— А-а, — протянула Петровна. — Хорошо, что мы это выяснили.

Оставив отца на кухне, я вернулась к Алисии и Петровне. Они обсуждали роды.

— Если ребенок лежит головкой кверху, — говорила Петровна, — на кесарево ни в коем случае не соглашайтесь. Он так и выйдет, ногами вперед.

— Что, правда? — вид у Алисии был испуганный.

— Сто процентов. Одна из моих двоюродных сестер, третья из младшеньких, так и родилась. В такси. У меня на глазах. Ей это никак не повредило, разве что она была с ног до головы синяя, когда вылезла наружу. Сейчас ей четыре года, и она уже умеет писать.

Увы, ничего умного по поводу родов в такси я сказать не могла. Но я вспомнила, что читала в Леиной книжке. Ее героиня, списанная с меня, постоянно поддевала новую отцовскую пассию. Обе обижались, считали друг друга дурочками, и остальным вечно приходилось как-то их мирить.

Когда я все это читала, мне казалось, что в подобной ситуации вести себя иначе просто невозможно. Но тут меня осенило: почему бы не попробовать по-другому? Слишком это хлопотно, да и попросту скучно — ходить вокруг да около, выспрашивать обиняками… Я не Лея, я могу сразу перейти к сути дела.

— А можно я выберу имя? — спросила я напрямик.

— Что, прости?

— Имя. Для моего брата.

— Ох, ну не знаю… Мы пока об этом не думали. Да мы даже не знаем еще, мальчик это или девочка. — Алисия беспомощно огляделась в поисках отца, но тот по-прежнему торчал на кухне — наверно, хотел покурить и не решался. — Но предложить ты, конечно, можешь.

— Тимур — классное имя, — сказала я.

Петровна обернулась и вытаращилась на меня.

— Да, красивое. Внесем в наш список, — мужественно сказала Алисия и закусила губу.

— Она не знает Лею, — сказала Петровна еще на лестнице.

— Ты что, спросила?..

— Ну не впрямую, конечно. Я спросила: все эти книги, которые валяются на полу, — это ее?

— Да уж точно не отца, — сказала я.

— А вот Алисия любит читать. Но имя Леи Эриксон ей ничего не говорит.

— И что нам это дает?

Петровна пожала плечами.

— Ты по-прежнему уверена, что мысли в книжке — твои?

— О господи, ну конечно!

Когда мы спустились вниз, у меня завибрировал «айфон». Пришло сообщение от Яспера: велосипед, собака, вопросительный знак.

Мне смутно помнилось, что когда-то у меня был велосипед. Но что я с ним делала, начисто вылетело из головы. Наверное, каталась. Может, мы даже ездили с родителями в велопоход — когда-нибудь в начальной школе, чтобы я хоть с четвертого раза сдала тест по велосипедной езде.

С тех пор ездить на велосипеде мне не разрешали — мать считала, что это слишком опасно. А сопровождать меня у нее не было ни времени, ни желания. В школу первые месяцы родители возили меня на машине, но я очень этого стеснялась и в конце концов выпросила проездной на месяц, как у всех нормальных людей.

— У меня есть велосипед? — спросила я у матери, которая сидела на корточках перед клумбой в палисаднике и копалась в земле. В Леиной книжке она начала составлять букеты. — Бай зе вэй[2], что ты делаешь, мам?

— А ты как думаешь? — Руки у нее были перепачканы, волосы падали на лоб. Подойдя ближе, я увидела поддон из магазина «Все для сада»: в нем зеленели микроскопические ростки с поникшими листочками. А еще на матери были легинсы — не самый удачный выбор, на какой бы диете она ни сидела.

— Никогда не видела, чтобы ты возилась с цветочками.

— Ты многого никогда не видела, — проворчала мать.

— А как насчет велосипеда? — попыталась я снова.

— Посмотри в гараже, — она махнула совком куда-то назад, а другой рукой утерла пот с лица. На носу остались черные полосы. Ну и видок.

Я посмотрела в гараже. Там велосипедов нашлось с полдюжины. Некоторые, похоже, когда-то принадлежали мне. На пробу я влезла на самый большой из них: коленки торчали вверх, как на рисунке из комикса. По величине мне подошел только немыслимый дамский велосипед с огромной корзиной у руля. Очень соблазнительно. С другой стороны, я и не собираюсь Яспера соблазнять — мне нужно только, чтобы он остался в живых.

Шины, конечно, давно сдулись.

Я высунулась из гаража.

— Мам! Шины спущены!

— И? — было мне ответом. Я вернулась к велосипеду и надавила на шину большим пальцем: осталась вмятина. И осмотрелась: не завалялся ли где насос?

Надо же, завалялся. Я задумчиво взяла его в руки, покрутила так и сяк. Подумала: наверное, все-таки справлюсь сама. Не могу же я признаться Петровне, что спущенная шина для меня непреодолимое препятствие. Кое-как я соединила насос с ниппелем, который при этом зашипел и засвистел, и, придерживая соединение, принялась мучить насос. Я старательно качала, пока не свело мышцы. Шина плотнее не становилась. Ну, может, самую малость. Еще через четверть часа я решила, что с меня хватит.

Выкатив велосипед из гаража, я попыталась как можно незаметнее проскользнуть мимо матери: не ровен час примется навязывать мне шлем. Но она, когда подняла глаза, ничего не сказала. И даже не спросила, куда это я собралась.

Я вскочила на велосипед и налегла на педали.

Тут уж мать не удержалась от комментария:

— Колеса-то не накачаны! Смотри, обода не попорти.

Примерно в этом духе высказался и Яспер, когда узрел меня с этим драндулетом. Позвонив, я дожидалась у подъезда, пока он спустится. Он появился не один: рядом с ним трусила похожая на волка псина с голубыми глазами, которые вперились в меня, будто пытались заколдовать. Никогда бы не подумала, что у него может быть такая собака.

— Можно погладить?

Он кивнул. Я потрепала пса по серо-белой шее. Тот смотрел на меня своими волшебными глазами.

— Как ты вообще досюда доехала? — Яспер с ухмылкой окинул велосипед взглядом.

— Ну так. Не без приключений, — я спрятала грязные руки за спиной.

Яспер принес из кладовки насос, присел перед моим велосипедом и в несколько приемов накачал оба колеса. Вроде бы я делала все то же самое — как же так?.. Мне стало стыдно. Чтобы скрыть замешательство, я снова погладила пса. Но и у него теперь был такой вид, будто он надо мной смеется.

Оседлав велосипеды, мы поехали в парк. На лужайке Яспер спустил пса порезвиться. Тот посмотрел на него — и улегся под лавку.

— Он уже в возрасте, — сказал Яспер.

— Мне бы тоже не особо хотелось скакать по лужайке с языком на плече, — сказала я.

Мы уселись на скамейку и замолчали. Шут его знает, о чем он думал. Я вот задавалась вопросом, зачем он вообще пригласил меня на эту прогулку. Хотел еще раз ко мне подкатить? Или собирался обсудить доклад, который мы так и не подготовили? Поди залезь к нему в голову. Может, проще предупредить его прямым текстом?

Действительно, почему бы и нет. «Эй, Яспер, я тут одну книжку прочла и, знаешь, вот прямо узнала в ней себя любимую. Про тебя там тоже есть, и в конце ты умираешь. Так что будь осторожен. Кстати, ты эту книжку тоже читал».

Идея просто зашибись.

— Слушай, Яспер, — заговорила я. — Эта книжка Леи Эриксон… ну, для доклада… ты ее дочитал?

Он кивнул.

— Тебе в ней ничего знакомым не показалось?

Наморщив лоб, он посмотрел на меня. Собака пыхтела под лавкой.

— Ты имеешь в виду что-то конкретное? Потому что дело в Берлине происходит, или что?

— Ну да. Впрочем, не важно, — пробормотала я и встала. — Пора мне потихоньку выдвигаться к дому. Поговорим об этом в другой раз.

Старенький хаски лежал под скамейкой, высунув язык, и явно просто ухохатывался.

8

Как же все-таки хорошо, что моя подруга — Петровна, а не кто-то другой. Сколько всего она умеет — это уму непостижимо. Как будто она уже прожила десять жизней, кучу полезного за это время выучила и ничегошеньки не забыла. Но все-таки я бы никогда не подумала, что она умеет открывать запертые двери.

— Челюсть с пола подними, — сказала Петровна, засовывая в карман брюк голубенькую карточку, которой мы расплачиваемся в столовой. — Я не каждую дверь могу открыть. Но этот замок — на изи[3]. Знаешь, сколько раз я ключи дома забывала?

Скромности ей, конечно, не занимать. Но надо отдать Петровне должное: она учла все. К примеру, нашла на сайте издательства информацию, что Лея Эриксон поехала с чтениями по городам и весям. Если верить программе поездки, Лея сейчас обретается в баварском захолустье. Так что в квартире никого быть не должно. Тем не менее сердце у меня екнуло, когда Петровна поддела карточкой язычок замка. Дверь еще и заскрипела на всю площадку!

Хотя вечер пока не наступил, в квартире было темно и жутко. Да и дух там стоял не слишком свежий. В прихожую, мяукнув, выскочила кошка.

— Черт! — выругалась Петровна.

— Что такое?

— Кто-то же кормит эту животину, пока она в отъезде. Надо поторопиться.

К сожалению, я понятия не имела, что именно мы ищем. Влезть в Леино жилище — это была идея Петровны. Нам нужны улики, говорила она.

— Давай свет включим, — ничего лучше я не придумала.

— Слишком опасно, — прошипела Петровна. — Ты что, фильмы про секретных агентов не смотрела?

Мы не только света не зажгли — мы даже занавесок не раздвинули и чуть ли не на ощупь стали пробираться по затхлой берлоге, то и дело спотыкаясь о какой-то хлам. Постепенно глаза привыкали к полумраку. Кошка смотрела на нас, и в ее горящем взгляде читался упрек. Я чувствовала себя не в своей тарелке. Что-то с этим зверем не так. Я поделилась с Петровной своими сомнениями.

— О чем это ты?

— Ну вдруг Лея превратила в кошку своего бывшего. Или заклятую подругу.

— Или особо доставучую читательницу, — подхватила Петровна. — Не болтай ерунды! Разве Лея похожа на человека, у которого есть магические способности?

— Ну в каком-то смысле да…

Ох и неряха же она! Даже на кухне не убралась перед отъездом. А ведь отбыла в Южную Германию аж на пять дней, как выяснила Петровна. Но в раковине так и остались грязные чашки, а из посудомойки пованивало. На подоконнике стояли горшочки с какой-то увядшей зеленью.

— Полить их, что ли. И машинку включить, — поморщилась Петровна.

— Представь, как она удивится, когда вернется.

Похихикав, мы двинулись в комнату, которая, по всей видимости, служила Лее спальней, а заодно и кладовкой для двух бельевых сушилок. С сушилок печально свисали линялые шмотки, которые когда-то были черными. Петровна принялась развивать мысль, что писатели вообще неряхи. Она об этом где-то читала.

— Например, в «Гарри Поттере» авторша насмехается над всеми, кто хоть иногда протирает пыль, — вещала Петровна. — Упаси бог увидеть, какой бардак у нее дома.

Я пожала плечами. Мне это никогда не приходило в голову. В фильмах про Гарри Поттера уборка как-то не упоминалась.

Мы поскорее смотали из спальни: то еще зрелище, эти Леины лифчики на сушилке. Следующая комната оказалась совсем крошечная, но именно ее мы и искали. Во всяком случае, у Петровны глаза вдруг загорелись не хуже чем у кошки. В каморке размером с кладовку у меня дома помещался стол, а на столе — компьютер. Места и так было мало, но на полу еще громоздились коробки, откуда торчали выдранные из газет листы и прочая макулатура. На стене висела пробковая доска, к которой были пришпилены разноцветные бумажные квадратики. Петровна поворошила содержимое одной из коробок, а затем посветила телефоном на доску. Щурясь, она пыталась разобрать Леин почерк.

— Это что, списки покупок? — спросила я.

— Не-а, заметки про каких-то людей. Наверно, для очередной книжки.

Я протиснулась мимо Петровны, наступив на коробку из-под обуви — там что-то затрещало и захрустело. На квадратных бумажках, прикнопленных к доске, записи были одна кошмарней другой. «Девочка, 13 лет, у матери рак, отец алкоголик». «Парень, 16 лет, впервые в жизни страстно влюблен, а предмет воздыханий в депрессии». «Девочка, 11 лет, переезжает в большой город, все ее травят».

— Что это за жесть?

— Идеи, — отозвалась Петровна. — Всякие жалостливые истории для книг.

— Но почему с ними со всеми происходят какие-то ужасные вещи?

— Ну, все же любят читать про ужасные вещи.

— Я — нет, — отрезала я.

— Да брось, ты тоже. Главное, чтобы кончалось хорошо.

Петровна отвернулась от доски и плюхнулась на вертящийся стул. Включила ноутбук — Лея оставила его в режиме гибернации, — и выругалась.

— Ну конечно, запаролен!

Она вбила что-то в окошко для пароля, и нам вдруг открылся Леин виртуальный рабочий стол — такой же захламленный, как и квартира.

— Как тебе это удалось?.. — я уже готова была поверить, что Петровна тоже колдунья.

— Эта баба такая же самовлюбленная, как и большинство людей. В качестве пароля она взяла бы либо кличку кошки, либо свой собственный псевдоним.

— А откуда ты знаешь, как зовут кошку?

Петровна вздохнула, словно я спросила несусветную глупость. И принялась кликать файл за файлом, листать бесконечные белые простыни, испещренные буквами. Потом достала из сумки флешку, воткнула в компьютер и стала копировать данные.

— Что ты с этим будешь делать?

— Читать.

— Шутишь?

— Я хочу знать, нет ли у нее чего-нибудь и про меня.

— Разве мы за этим пришли?

— А ты что думала? Полюбуемся ее вонючим бельишком — и по домам?

— Я думала, мы пришли из-за меня. И из-за Яспера. — Я чувствовала себя одураченной.

— И из-за этого тоже, — согласилась Петровна. — Но, честно говоря, я не рассчитывала найти в ее квартире ничего полезного для тебя. Здесь явно нет никаких доказательств того, что Лея за тобой следит. Сама посуди: подзорной трубы не наблюдается. На доске не висит твоя фотография, утыканная дротиками. Похоже, Лея всё, что пишет, берет из головы. Иногда крадет идею из газеты, но о тебе в газетах вроде бы пока не писали. Так что я хочу посмотреть, не хранит ли она на жестком диске еще чьи-нибудь судьбы.

— И как ты это намерена выяснить?

— Ну, по крайней мере себя-то я узнаю, — пробормотала Петровна. — Или ты считаешь, что только твоя жизнь достойна стать сюжетом для книги?

Мне казалось, что мы торчим в этой каморке уже много часов. Стоя за спиной у Петровны, я смотрела, как она перекидывает на флешку файл за файлом, и испытывала глубочайшее недоумение. Я-то всю дорогу считала, что мне ужасно не повезло вляпаться в стремную историю с книжкой, описывающей мою жизнь. И вот передо мной сидит Петровна, которая, похоже, совершенно иного мнения на этот счет. Впервые за все время, что мы знакомы, у меня возникло чувство, что она мне завидует. Неужели ей кажется, что это круто — стать героиней книги? Что это повод для гордости? Разве я в итоге сделалась знаменитостью, как мечтала в детском саду? Ох, иначе я тогда воображала свою звездную жизнь: на голове корона, дом завален пакетиками «Скитлз», все лезут ко мне фотографироваться и задаривают игрушками.

Но дома в холодильнике лежал только грюнколь, и голова была тяжелая — как всегда, когда я слишком много думаю. Уж Петровне ли не знать! Так неужели она правда считает, что это прекрасно, когда из книжки любой может узнать, что ты иногда запихиваешь грязные носки в ящик письменного стола?!

Ноутбук у Леи был старый и громоздкий, будто из прошлого века. Звуки он издавал такие, будто вот-вот взорвется от перегрева. Кошка тем временем уютно устроилась в коробке с газетными вырезками. Я тронула Петровну за плечо — руки у меня дрожали от волнения.

— Пошли отсюда.

— Иди, если хочешь, — откликнулась она.

— Я правда уйду.

— Да проваливай уже!

Я окончательно растерялась. Она даже не обернулась! По-прежнему перетаскивала на флешку все документы подряд, даже какую-то полную фигню.

— Окей, — сказала я. И, переступив через кошку, потопала в направлении прихожей. Идти надо было через спальню. И оттуда я услышала, что в замке поворачивается ключ.

— Петровна! — прохрипела я. — Кто-то идет!

Она моих слов, естественно, не разобрала: ноутбук гудел слишком громко. Мне казалось, что я попала в один из тех кошмарных снов, когда понимаешь, что тебе грозит опасность, но не в силах двинуться с места. Я не могла пошевелиться, голос мне отказал, сердце колотилось где-то под языком.

Дверь распахнулась, Лея, чертыхнувшись, швырнула сумку в прихожую; я юркнула за дверь спальни. Похоже, парализовало меня все же не окончательно. Лея сбросила пальто и двинулась на кухню. Но вдруг резко изменила курс. Наверно, услышала, как надрывается ноутбук. Она прошла мимо двери, за которой спряталась я, прямиком в свою писальню, где спиной к ней сидела Петровна.

— Ага, застукала! — крикнула Лея раздраженно и в то же время весело. Похоже, в первую секунду она приняла Петровну за кого-то другого. Но едва Петровна обернулась, Лея отшатнулась и стала судорожно рыться в карманах в поисках телефона. Впрочем, достать его она не успела. Я отпихнула дверь, подскочила к ней, схватила с пола толстенную книжищу и изо всех сил треснула Лею по голове.

* * *

Такой книгой никого в нокаут не отправишь, поучала меня впоследствии Петровна. Лучше бы за передышку спасибо сказала! Надо было хватать подсвечник или пресс-папье (откуда, простите?) — тогда бы я действительно вырубила Лею и мы смогли бы сбежать. И, вполне возможно, она о нас никогда бы не вспомнила.

А сейчас она была в полном сознании — и в диком бешенстве. От удара она покачнулась; мы тут же набросились на нее и ловко связали проводом от компьютера. Не исключено, что и без моего коварного маневра мы бы с ней справились: длиннющие Леины руки и ноги были мягкие и безвольные, словно она никогда не держала ничего тяжелее компьютерной мышки. В отличие от нее, Петровна — здоровенная кобыла, да и я не задохлик, хотя вот уже четыре года как забросила тренировки.

Теперь Лея сидела на кровати с носком во рту, потому что сперва она, естественно, попыталась заорать. И сверлила нас яростным взглядом.

— Да не нервничайте вы так, — сказала Петровна. — Нам надо с вами поговорить.

Лея издала в ответ какой-то странный звук — то ли злобный, то ли жалобный.

— Ну вы же сами понимаете, что мы не вынем эту штуку, а то ведь вы опять кричать будете, — сказала я. — Но если вы пообещаете вести себя тихо…

Лея и Петровна разом повернулись ко мне. Петровна покрутила пальцем у виска — ну вот разве союзники так себя ведут?

— Предложи вариант получше! — рявкнула я. — Что ей, всю оставшуюся жизнь так сидеть, с вонючим носком в пасти? Тем временем в нашем классе станет одним Яспером меньше — да и черт с ним! Зато ты сможешь просмотреть все файлы и выяснить, нет ли там каких-нибудь тайн из твоей жизни. Мы же за этим пришли, да?

Лея посмотрела на меня, на Петровну и снова на меня, затем негодующе затрясла головой и стала корчить какие-то гримасы — насколько носок в зубах ей это позволял. И тут Петровна повела себя неожиданно: протянула руку и одним движением выдернула кляп из Леиного рта. Лею это, похоже, удивило не меньше, чем меня. Во всяком случае, кричать она не стала.

— Моя крошка права, — сказала Петровна. — Мы должны с вами поговорить. А вы должны нам кое-что объяснить. То есть вообще-то вы, конечно, ничего не должны. Но вы уж, пожалуйста, соберитесь и помогите нам. А потом можете идти в полицию, если хотите, мне плевать. Там меня и так знают.

— Ты меня преследуешь с той встречи в библиотеке, — Лея ткнула в мою сторону дрожащим пальцем. — И в «Старбаксе» ты мне показалась совершенно чокнутой.

— Кто бы говорил! — хором воскликнули мы с Петровной и на автомате схватились за руки — старый ритуал времен начальной школы, о котором мы почти забыли, потому что давно уже не случалось, чтобы мы одновременно сказали одно и то же. Да и раньше такое происходило не то чтобы часто — так, время от времени, по чистой случайности. Гораздо чаще Петровна озвучивала нечто противоположное тому, что вертелось на языке у меня. И я соглашалась, потому что она, увы, почти всегда оказывалась права.

— Как вы вообще здесь оказались? Хотели меня обокрасть? — спросила Лея.

— Женщина, ну вы даете! — отозвалась Петровна. — Вы же как-никак писательница! Зачем же задаете такие дурацкие вопросы? Лучше бы дверь покрепче запирали. И что из всего этого хлама, по-вашему, представляет ценность?

— Ноутбук? — робко предположила пристыженная Лея. — Деньги?

— Какие бы бабки вы тут ни хранили, я бы за ними на такую верхотуру ни в жизнь не полезла, — надменно отрезала Петровна. И ткнула пальцем в меня: — А уж у ее папаши вообще денег куры не клюют.

— Боюсь, уже клюют, — честно сказала я. — Он же ребенка ждет.

— Дети в твой кошелек не полезут, только от наследства отхватить могут, — успокоила меня Петровна и снова повернулась к Лее. — А что вы вообще тут делаете? Почему вы не в Бад-Тьмутараканхене, как значится на сайте?

— Всё отменилось. Сайт редко обновляют, — мрачно буркнула Лея. — Развяжите меня уже. Вы обе абсолютно ненормальные. Но мне это нравится. Давайте поговорим.

Конечно, она нам ни чаю не предложила, ни даже глотка воды. Но, может, оно и к лучшему — кому охота пить из ее мутных стаканов? Спасибо и на том, что она не бросилась звонить в полицию или звать на помощь с балкона, а осталась сидеть на своей засаленной постели. Мы в некотором замешательстве переминались с ноги на ногу, пока Петровна не нашла выход: цапнула с кровати подушку, бросила ее на пол и уселась. Я последовала ее примеру — правда, подушки мне уже не досталось.

Затем я попыталась все объяснить. Это оказалось трудновато. Из меня та еще рассказчица — сроду связного текста произнести не могла. В том числе и по этой причине я не поднимаю руку на уроках. Когда я пытаюсь соединить вместе хотя бы три предложения, люди смотрят на меня с раздражением и начинают как-то почесываться, словно мое беканье-меканье вызывает у них зуд. А если мне предстоит делать доклад, я все записываю заранее — каждое слово, каждую цифру, даже вопрос «Есть вопросы?».

Петровна, обычно относившаяся ко мне более терпимо, в этот раз беспокойно ерзала на подушке. Наконец не выдержала и принялась рассказывать за меня. По-моему, это было совершенно бесцеремонно — вот так взять и запустить лапы в мою жизнь, а уж особенно после того, как по мне прошлась Лея. Но нельзя было не признать: Петровна, как всегда, нашла правильные слова.

— Ничего себе! — сказала Лея, когда Петровна закончила. Я готова была поклясться, что она обескуражена. — Я же просто сконструировала такого типичного незамысловатого подростка. Чтобы как можно больше тинейджеров могли себя с ним ассоциировать.

Мне не послышалось? Она только что назвала меня тупой? И посредственной? А Петровна, змея такая, еще и ухмыляется? Съездить бы им обеим той самой книжищей по кумполу!

— Тем не менее никто, кроме меня, себя в книжке не узнал, — сказала я.

— Да никто, кроме тебя, эту книжку и не читал, — возразила Петровна. И повернулась к Лее: — Мы еще не совсем сошли с ума. Поверьте, мы уже сто раз всё это перетирали. И я твердила, что в книжке нет ничего индивидуального. Но она настаивает, что вы в точности описали ее жизнь. Прям сама не своя стала, уж мне ли не знать. Да и потом, с ней действительно происходит то же самое, что рассказывается в книге: родители в разводе, мать на диете, у отца новая пассия, и внезапно выясняется, что они ждут спиногрыза.

— Я просто описала все, как оно обычно и бывает в жизни, — сказала Лея. — Что тут такого уникального?

— Ну почему вы все время пытаетесь увильнуть? — вмешалась я. — Если вы без спросу берете жизни других людей и лепите из них книжки, то вы воровка! Хуже того: вы убийца. Вы убиваете Яспера — просто так, мимоходом. А ведь он вам ничего плохого не сделал!

Лея почесала в затылке, потом взгляд ее прояснился, и она закивала.

— Ах да, осиный укус. Глупость, конечно. И из-за этого ты теперь чего-то от меня хочешь?! Но что значит «убиваю»? Мальчик из моей книги — литературный герой. Я его придумала. И могу с ним делать все что захочу. И вообще он никакой не Яспер!

— Ну совесть-то имейте! Нельзя же распоряжаться людьми, как вам вздумается! — вырвалось у меня.

Лея схватилась за голову.

— Да кем я распоряжаюсь? Что ты несешь? Это же буквы. Типографская краска. Я все это сочинила. Я в своем праве.

— Да нет же!

Мы постепенно повышали голоса и теперь уже по-настоящему кричали друг на друга — Лея и я. Вот только я ругалась на нее по делу — она передо мной виновата. И хоть бы признала, что сперла мою жизнь! Но с какой стати она ругается на меня? Впрочем, чем дольше я ее слушала, тем яснее мне становилось, что дело вовсе не во мне.

— С тех пор как мои книги стали читать в школах, меня заваливают бредовыми письмами! — бушевала Лея. — Эти недоучки даже не в состоянии правильно написать мое имя, зато хотят, чтобы я сочинила за них какой-нибудь дурацкий доклад, притом немедленно, потому что сдать его надо было позавчера. И не дай бог ответить не сразу — они тут же запостят поганый отзыв на «Амазоне» и так прямо и напишут: не сразу ответила на письмо, стерва такая, поэтому книга — дерьмо. А одна звезда на «Амазоне» потом никуда не денется! Они задают вопросы, на которые я отвечала энное количество раз во всяких интервью, потому что не дают себе труда хоть немножко погуглить. А если им все разжевать и подробно расписать, думаешь, они хоть спасибо скажут? Да ни-ког-да! Но больше всего меня достали те, кто требует продолжения. Каждый раз кто-нибудь об этом да спросит, про каждую книжку! Ну не пишу я с продолжениями, не пишу!

Она остановилась, чтобы перевести дух. Петровна с омерзением отвернулась. Она не выносила подобных сцен.

— Но вы же видите, что мы вовсе не такие, — я попыталась смягчить разошедшуюся Лею. — Мы легких путей не ищем. Даже специально погуглили, когда вы в отъезде, чтобы влезть к вам в квартиру.

— Да уж, доблестный поступок, — насмешливо отозвалась Лея. — Такого со мной еще не случалось. Надо использовать в какой-нибудь книжке. А еще вы мне выкаете, как будто я столетняя старуха. А я, между прочим, вам от силы в старшие сестры гожусь.

Мы с Петровной обменялись оскорбленными взглядами. Вот уж тыкать ей мы точно не собирались, мы же не на кассе в H&M!

— Может, вы уже пойдете потихоньку? — устало предложила Лея.

— Но вы нам так и не помогли, — напомнила я. — Что же, Ясперу теперь умереть?

— Да как вы себе представляете эту самую помощь? Что я, по-вашему, должна сделать?

— Переписать книжку. Убрать оттуда эту смерть.

Лея закатила глаза.

— Даже до тебя уже должно было дойти, что это не так просто. У себя дома на компьютере я, конечно, могу набрать любой текст. Но никто никогда его не напечатает, потому что книга давно опубликована.

— И вы не можете изменить ее задним числом?

— Нет. Без шансов.

— Ну а как насчет продолжения? Чтобы из него было ясно, что эта смерть… ну, просто недоразумение? Короче, не взаправду. Так часто делают.

Лея застонала.

— Зря мы вас развязали, — буркнула Петровна. — Надо было приковать к компьютеру и не отпускать, пока не спасете Яспера.

Лея живо скатилась с кровати, а когда выпрямилась, в одной руке у нее была палка от швабры, в другой — телефон.

— Ладно, ладно, — вздохнула Петровна. — Ничего мы вам не сделаем. Все равно от вас толку ноль. Подумать только, из-за таких как вы я хотела стать писательницей!

— Что?! — возопила я.

— Ой, не советую, — Лея махнула шваброй, словно это придавало дополнительный вес ее словам. — Выбери профессию поприличнее. Да вот хоть официанткой устройся.

Петровна заржала. А потом повернулась ко мне и протянула руку, чтобы помочь мне встать.

— Пойдем, детка. Здесь мы попусту теряем время.

Я поднялась. Мы протопали к выходу, ни разу не обернувшись. И только когда мы оказались на улице, у меня задрожали коленки. Даже пришлось присесть на оградку. Ощущение было, будто я пять кругов по парку трусцой навернула.

Тут из-за угла показался полицейский, и мне с перепугу захотелось юркнуть за оградку и съежиться за ней. А еще зарыдать: мир так несправедлив! Но полицейский шел в совершенно другом направлении, попивая кофе из стакана и насвистывая себе под нос. Петровна молча сидела рядом, погрузившись в свои мысли. По-моему, она была где-то очень далеко отсюда.

9

Дни проходили за днями, скучные и пустые. Я постоянно ждала: вот-вот что-то случится. Не могло же все идти как раньше, после того как я залезла в чужую квартиру! Когда в дверь позвонил почтальон, я на полном серьезе собралась выпрыгнуть из окна и дать деру, пока не разглядела желтую почтовую машину и не сообразила, что это вовсе не полиция явилась меня арестовывать. Я впадала в панику даже от телефонных трелей.

Только теперь я осознала, что никогда еще не делала ничего по-настоящему запрещенного. Слишком боялась наказания. Хотя, если вспомнить Леину книжку, об аресте там речь не шла. С другой стороны, Лея не могла предвидеть всё от и до — ведь с окончанием книжки моя жизнь не заканчивалась. Йонатан — да, умирал, а я, в смысле девчонка из книжки, продолжала жить.

Интересно, а если бы я не прочитала эту книжку? Моя жизнь пошла бы не так, как там написано? Или все сбывалось бы, но я жила бы в неведении, не подозревая, например, что Ясперу суждено умереть? А вдруг где-то на свете есть книжки, в которых описана моя дальнейшая судьба? Что же мне теперь, перелопатить все книжные в надежде узнать свое будущее?

Все эти вопросы сводили меня с ума. Книжка перевернула мою жизнь с ног на голову. Если смотреть со стороны, все шло своим чередом, но на самом деле все изменилось. Я ужасно переживала за Яспера. С тех пор как я повидала его с собакой, мне становилось дурно от одной мысли об осах и пчелах.

— Может, надо было с самого начала держаться от него подальше, — делилась я с Петровной своими сомнениями. — Теперь, когда я узнала его получше, все стало еще сложнее.

— Тот, кто владеет информацией, владеет ситуацией, — сказала Петровна тоном «отличница отвечает у доски». — Что ты вообще о нем знаешь?

— Он вечно лыбится и умеет накачивать шины, — отозвалась я. О том, как ловко он это проделал и как я пялилась на его руки, я предпочла умолчать. Жалко, что мы не можем просто дружить, думала я. Наоборот, я решила по возможности избегать его и старалась улизнуть всякий раз, когда он ко мне направлялся.

Несколько недель я бегала от него как сумасшедшая — и что бы вы думали он сделал? В четверг на перемене он подрулил к нашей парте, вежливо извинился перед Петровной, с которой я как раз болтала, и спросил, можем ли мы поговорить с глазу на глаз. Под пристальным взглядом Петровны я вышла с ним в коридор и прислонилась к стене, на которой мы в рамках школьного проекта «За дружбу народов» в свое время нарисовали детишек всех цветов кожи.

— Ну и чего тебе?

— Ты в порядке? — тихо спросил Яспер.

— Что?

— Я не хочу навязываться, но у тебя всё нормально?

Я ушам своим поверить не могла.

— Ты интересуешься, всё ли у меня нормально?

Он пожал плечами.

— Если ты намекаешь, что меня это не касается, то я, конечно же, все пойму.

— Да нет, я не об этом, — смутилась я. Как же объяснить ему, что это я должна беспокоиться за него, а не наоборот?..

— Ты ведешь себя чуднó, — сказал он.

— Да я вообще чуднáя.

— Нет. В смысле раньше ты тоже была чуднáя, но как-то по-другому. Может, встретимся как-нибудь? Опять «Темное дитя» посмотрим?

Как же все это трудно! Он мне нравился, честное слово. Но Лея все испортила — если б не ее книжка, я бы отнеслась к его предложению совершенно иначе.

— Могу дать тебе диск, — резко ответила я. — Я все серии наизусть знаю. А ты явно не тот человек, который скачивает из интернета пиратские копии.

Он усмехнулся. Огорчения в его усмешке не было.

— У нас дома «Нетфликс». Но спасибо.

И, чтобы задушить все романтические чувства на корню, я сказала:

— Ладно, побежала я в сортир. Что-то приспичило.

Во вторник после уроков меня окликнули прямо около школы. Только не моим именем, а именем девчонки из книжки. Под фонарем стояла Лея и смотрела на меня сверху вниз.

— Извини, — сказала она. — Я не запомнила, как тебя на самом деле зовут. Как-то очень искусственно и мудрено, такое имя мне бы любой редактор велел заменить.

— Как вы меня нашли?

— Так разве не я тебя придумала? Еще б я не знала, где ты учишься! — она засмеялась, а у меня мурашки побежали по коже.

Она, похоже, заметила, что мне не по себе.

— Да расслабься. Я пошутила. Узнала в библиотеке, какой класс тогда приходил на чтения. Я могла бы и под дверью кабинета тебя дождаться.

Я не знала, что сказать. Как же не хватало Петровны! По закону подлости она сегодня осталась дома: заболела. А что за разговор можно вести с человеком, если живо помнишь, как связывал его проводом от компьютера и совал ему в рот носок?

— В парк? — предложила Лея. И мы пошли тем путем, которым я обычно хожу с Петровной. Я молчала. Пусть Лея сама скажет, что ей от меня понадобилось.

— Послушай, — мы уже сели на скамейку, а она все никак не могла начать. — Эта история не идет у меня из головы. Дикость какая-то…

Я молча смотрела на нее. А мне каково? Она что, хочет, чтобы я ей посочувствовала?

— Но ты попробуй встать на мое место, — Лея, похоже, решила давить на жалость. Интересно, все писатели такие нытики? — Ты семь лет пишешь книги, потому что нормальной работы найти не можешь. Их почти никто не читает, но кое-как перебиваешься. Иногда бывают чтения, и по три раза на неделе кто-нибудь требует, чтобы ты написала за него доклад по собственной книжке. И тут появляетесь вы. Сперва ходите за мной по пятам, потом вламываетесь ко мне в квартиру, бьете меня по голове и несете какую-то чушь.

Я молчала.

— А где, кстати, твоя подруга? — вдруг поинтересовалась Лея. — Эта гулливерша из семьи мигрантов?

— Цистит.

Лея мечтательно улыбнулась.

— Вот бы о ней написать! Такой материал…

Только через мой труп, подумала я. А вслух сказала:

— Даже не пытайтесь.

— Может, попросишь ее со мной связаться? Про нее бы целая серия получилась.

— Вы что, не слышали, что я сказала? — я повысила голос. — Петровна с детских лет вниманием не обделена. Ей ваша серия как рыбке зонтик.

Еще не хватало, чтобы Петровнина физиономия лыбилась со всех афиш и мне приходилось клянчить у нее автограф Элиаса М’Барека[4], с которым она, прославившись, ходила бы играть в лазертаг.

— Нет, только подумай: а если экранизация… — Лея, закрыв глаза, предавалась своим грезам. Мои тайные опасения ее совершенно не беспокоили. — Знаешь, иногда у меня иссякают идеи и руки опускаются. Но тут появляется кто-нибудь вроде твоей подруги… и вдохновение приходит снова.

Она бы еще долго молола языком, если бы мимо нас не проехал на велосипеде Яспер. Точнее, собирался проехать. Увидев нас, он слез с велосипеда и стал спрашивать что-то насчет домашки. Типа по математике делать номер 8а или 8с.

Вряд ли ему нужен был ответ, такие вещи он обычно знал куда лучше меня. Я-то понятия не имела, что нам вообще что-то задали. Но пообещала скинуть ему домашку в «Вотсапе», лишь бы отвязался. А он все не уезжал. С любопытством косился на Лею — похоже, запомнил ее по встрече в библиотеке. Чтобы он не вздумал с ней заговорить, я легонько поддала мыском по переднему колесу его велосипеда:

— Ну все, пока.

Наконец он убрался. Но умудрился еще несколько раз на нас оглянуться.

— Это, кстати, Яспер и есть, — сказала я. — По-вашему, Йонатан. Его смерть на вашей совести. Сколько ему еще осталось?

Лея задумчиво смотрела Ясперу вслед.

— Некоторые писатели утверждают, что выдуманные события из их книг сбываются, — произнесла она.

— Если бы вы написали что-нибудь хорошее, совесть у вас сейчас была бы чиста.

— Ни одно великое произведение не обходится без смертей, — окрысилась Лея. — Ты хочешь на всех писателей в суд подать?

— Те, которые великие произведения писали, давно умерли, — отрезала я. — Осталась только мелочь вроде вас.

— На себя посмотри, — тон у Леи стал ледяной. Да такая не то что персонажа — сотню невинных тюленят убьет и не поморщится! — Сидишь и всех попрекаешь, а сама хоть бы пальцем шевельнула! Почему я виновата во всем, что с тобой происходит? Может, ты просто перекладываешь на меня ответственность?

— Если бы!..

— Ну тогда ной дальше, а меня оставь в покое.

— Это я-то ною? А вы? Специально выследили меня, чтобы попрекнуть?

— Еще не хватало! — бросила Лея. — Слежку вы затеяли первые, и скажите спасибо, что до сих пор разгуливаете на свободе. Но вообще-то я хотела сказать тебе совершенно другое. Спасти твоего Яспера можно одним-единственным способом.

Никакой он не мой, хотела возразить я, но вместо этого спросила:

— И что это за способ?

— Девочка в книге Йонатаном не интересуется. А ты не интересуешься Яспером и потому исходишь из того, что Яспер и есть Йонатан. Значит, тебе нужно сделать из Яспера кого-то другого. Того, кого в книге нет, кто вообще никак не участвует в этой истории. Тогда он и не умрет, в отличие от мальчика из моей книги.

Я не очень поняла, о чем она. Очень хитро у Леи мысли закручиваются — наверное, потому-то она и пишет книжки. Вот Петровна наверняка бы ее поняла.

— Делать-то мне что, я не пойму?

— Ну напряги же мозги! Все просто: замути с Яспером. Обнимашки, там, целовашки. Пусть он станет твоим парнем. Этот Йонатан из книги — мальчик с трудной судьбой, у него не было никаких шансов однажды прогуляться под ручку с главной героиней. Так понятнее? Выйди за границы сюжета, придумай свой собственный. Тогда ты обретешь свободу.

— В смысле?

Лея закатила глаза.

Но вообще-то я ее прекрасно поняла. А дурочкой прикинулась, чтобы не вцепиться ей в глотку. Потому что она подстроила мне гнусную ловушку.

10

Уж и не помню, когда я в последний раз плакала. Даже когда у меня «айфон» в унитаз упал, я сдержала слезы. Когда папа от нас съезжал, я не собиралась устраивать такие же сцены, как мать. Держалась вежливо и гордо и на прощание пожелала ему всего хорошего. И хотя первую пару по немецкому я схлопотала много лет назад, до сих пор помню, как тогда защекотало под веками и в горле встал толстый ком. Но я не разревелась. Ну нет, разревелась, конечно. Но потом, в туалете.

Понятно, что Петровна была шокирована, когда я рыдая ввалилась в ее крошечную комнатку, которую она делила с двумя младшими братьями. Я даже не постеснялась этих шпенделей. Все равно они пялились в телефон, в котором шла отчаянная пальба, и сами делали «пиф-паф» губами.

Петровна терпеть не могла гостей, даже если гостем была я. Точнее сказать, особенно если гостем была я. Да и вообще мне к ней приходить не разрешалось. Но на этот раз я наплевала на все запреты. И она поняла всю серьезность положения, впустила меня, бросилась искать носовой платок, не нашла и сунула мне в руки половинку старых трусов, поспешно заверив, что ее мать протирает ими пыль, а потому регулярно кипятит.

— Это нечестно! — я утирала глаза половинкой труселей в цветочек. — Она выдумала какую-то дрянь, а мне расхлебывать! Да еще она будет мне указывать, с кем встречаться! Как можно такое требовать? Мне что, душу продать и повиснуть у Яспера на шее? Наплевав на свои собственные желания?

— Не продать. Подарить, — поправила Петровна. — Взамен ничего не получишь, зато совесть будет чиста: будешь знать, что сделала все возможное.

Я не была уверена, стоит ли оно того.

— З-з-з-з-з-з-з, — зажужжал вдруг один из ее братцев над телефоном, да так натурально, что я чуть не прихлопнула невидимое насекомое.

Яспер поправлял цепь на велосипеде, когда я споткнулась о его рюкзак. Я не собиралась на него падать, хотела просто куда-нибудь пригласить. Да что там хотела — разве у меня был выбор?.. Только как это сделать — вот в чем вопрос.

— Давай сходим в кино или в «Старбакс», — предложила я без обиняков.

Он поднял взгляд.

— С чего вдруг?

— Просто так. Ты же меня приглашал.

— Ну не будем же мы считаться приглашениями, — он поднялся, и теперь мы смотрели друг другу в глаза. Я заставила себя не отводить взгляд. Он усмехнулся.

— Да всем же и так все ясно. Ты в меня втюрился, — я попыталась подать это как шутку.

Он заулыбался еще шире.

— Ну, раз ты так считаешь…

Хоть не спорит, и на том спасибо. Вот бы еще ломаться перестал — проку от этого никакого, а мне один напряг. Я тут из кожи вон лезу, чтобы ему жизнь спасти, а он?.. Смеется надо мной. Хочет, чтобы я плясала вокруг. Уламывала чтобы.

После школы мы не придумали ничего лучше, чем отправиться в парк: Яспер вел велосипед за руль, я шла рядом, и педаль то и дело била меня по икре. Я мучительно соображала, о чем бы с ним поболтать. Это ведь не то что с Петровной, тут все гораздо сложнее. Нужно было срочно что-нибудь придумать, чтобы он не заскучал и не бросил меня. В этот раз даже его собаки рядом не было — некого погладить, не на кого перевести разговор.

Мы расположились под каштаном на его куртке. Подстелить куртку — здоровская идея: у нас с Петровной вечно мокрые попы, потому что ни она, ни я не готовы жертвовать одеждой.

— Глупо как-то получилось с докладом, так мы и не выступили, — сказал Яспер.

— Да мы его даже не написали, — отозвалась я.

— Жалко.

— Ну не-е-ет. По мне, так слава богу, — ответила я. — Книжка бесячая.

Яспер пожал плечами.

— Да уж, я и поинтереснее читал.

Чтобы парень читал — это что-то новенькое. В моем представлении маленькие мальчишки носятся и вопят, как Петровнины братья, большие качают видяхи с голыми девицами, а те, что посередке, играют в стрелялки на телефоне.

— Что ты делаешь в свободное время? — спросила я Яспера. — Ну так, вообще? Только не говори, что читаешь.

— Кино смотрю, — отозвался Яспер. — Музыку слушаю. На гитаре играю и на фортепиано. С собакой гуляю. А иногда просто ничего не делаю. Вот как сейчас.

Здрасьте, приехали: гулять со мной значит ничего не делать? Я даже как-то подобиделась. В конце концов, это ему от меня чего-то надо. В Леиной книжке все предельно ясно сказано. Впрочем, не будем зацикливаться на ерунде. Я покосилась на Яспера: взять его за руку или не взять? Но вовремя сообразила, что у меня грязные ногти и может выйти конфуз, потому что у него — я глянула на его руки — ногти чистые.

Что же делать? Я вздохнула, придвинулась поближе к Ясперу, закрыла глаза и поцеловала его в губы.

И убедилась в том, о чем давно подозревала: в фильмах поцелуям придается слишком много значения. Нам вбивают в голову, что поцелуй — это решающий момент. После поцелуя раскрываются преступления и распадаются семьи, начинаются войны и ссорятся друзья.

От моего поцелуя не случилось ничего. Идея вообще была так себе, зато целиком и полностью моя, не Леина. У меня была цель. Я хотела спасти Яспера от злого рока, освободить его от роли парня, который мне безразличен и должен умереть.

Но после поцелуя все осталось так же, как было до. Я по-прежнему ничего не имела против Яспера. Но и за ничего не имела. К счастью, губ он так и не раскрыл. Так что все вышло не так мокро и мерзко, как поцелуй на прощальной дискотеке в лагере, приключившийся со мной почти случайно. Да нет, вообще Яспер очень даже ничего, а его постоянная ухмылочка так и вовсе милая.

Только вот влюбленностью тут и не пахнет. У меня не возникало никакого желания поцеловать его снова, любоваться им, говорить с ним и вообще думать о нем и грозящей ему опасности. Бабочки в животе не порхали. В точности как писала Лея: «Ни бабочек, ни стрекоз, ни даже самой завалящей мушки». Каштан, под которым мы сидели, не собирался на нас падать. Небо тоже держалось крепко. Все осталось по-прежнему. Целоваться — это в лучшем случае скучно.

Яспер на меня не смотрел. Я видела его профиль: симпатичный парень, во всяком случае, уродом его точно не назовешь. Он был в глубокой задумчивости.

— О чем ты думаешь? — поинтересовалась я.

— Удивляюсь, — ответил он. — Я тебя не понимаю. Зачем ты это делаешь? Со скуки?

Вот уж что-что, а скука тут точно ни при чем. А если он считает, что лизаться с ним — это для меня такая развлекуха, то он глубоко ошибается.

— Да я могу всего этого и не делать, если тебе не нравится, — сказала я, тихо надеясь, что сейчас мы поссоримся и на этом разойдемся. Тогда я наконец с чистой совестью смогу пустить дело на самотек.

— Да уж, лучше не надо, — отозвался Яспер. — Я же чувствую, у тебя есть какая-то задняя мысль. И мне от этого как-то… неуютно.

— Ишь ты какой умник! — фыркнула я. — Тогда иди и лижись со своей псиной.

Я вскочила, наступив на его куртку, и потопала прочь.

Дверь стояла нараспашку, так что я беспрепятственно вошла в темный Леин подъезд и взобралась по лестнице. Я постучала, едва сдерживаясь, чтобы не забарабанить обоими кулаками. Но Лея открыла сразу. В пижаме, волосы узлом закручены на затылке и в кои-то веки не падают на ее тощую хмурую физиономию.

— Доброе утро… э-эм… день, — пробормотала я.

— Я писательница, — буркнула Лея. — Живу как хочу.

— А я разве что-то сказала?..

— Но хотела, — она посторонилась, пропуская меня. — Обувь сними.

Хотя носки пачкать не хотелось, я послушалась. Все же нельзя не отдать ей должное: она меня впустила, хотя вряд ли у нее остались приятные воспоминания о моем предыдущем визите. Она повернулась ко мне спиной — отважная женщина! — и пошлепала на кухню. Я порысила за ней. Кошка спала в корзинке для фруктов и вскочила, только когда Лея зазвенела стаканами.

— Да не надо мне ничего, — быстро сказала я. Уж больно у Леи посуда сальная.

— А мне надо, — она налила себе из графина полстакана и указала на стул. — Располагайся.

Я села. Что-то чересчур она любезна. Не нравится мне это.

Она отпила из стакана, скривилась и выплеснула воду в раковину.

— Ну что, он еще жив? — небрежно поинтересовалась она.

— Да. Июнь же еще не наступил. И вообще на улице холодина. Я ни одной осы еще не видела.

— А с чего ты взяла, что несчастный случай произойдет именно в этом году?

Нет, это она у меня спрашивает!

— Да речь ведь о вашей книжке! Что вы имели в виду? Через год? Или еще позже?

Она наморщила лоб.

— Не-е, там линейное повествование.

— Что?

— Ну, все по порядку. Между событиями нет больших разрывов. Вроде бы.

— Вы сами не помните, что напридумывали, а люди должны вам верить! Да у вас в книжке такой же бардак, как в квартире!

— Эй! — оскорбилась Лея. — Повежливее нельзя? Я тебя впустила по доброте душевной…

— Ни по какой не по доброте, — отрезала я. — Вас совесть грызет.

Спорить она не стала. Тогда я рассказала ей о своих попытках навязать Ясперу иную роль и таким образом его спасти. Даже о поцелуе в парке поведала.

Она внимательно меня выслушала.

— Как мило, — сказала она. — Как романтично.

— Да ничего подобного! — взорвалась я. — Самое большее, что я могу сказать: это не было противно!

— Неужели никакой искорки не пробежало между голубками?

— Ни малейшей. Точно как у вас в книжке.

— Может, ты плохо целуешься?..

«Может, вы плохо пишете?» — хотела огрызнуться я, но пробормотала лишь:

— А как-нибудь еще вы помочь не можете?

Она вздохнула.

— Знаешь, мне даже льстит, что ты так упорно считаешь меня доброй феей. Но ты заблуждаешься. Я только книги писать умею. Да и это у меня получается так себе. — Она с тоской посмотрела в окно. — Я всегда мечтала, что однажды кто-нибудь скажет мне: ваша книга изменила мою жизнь. Но я как-то иначе себе это представляла, не вот это вот всё. Бывает, люди жалуются, что узнали себя в моих романах, но такая проблема, как у тебя, — это что-то новенькое.

Мне казалось, она даже рада, что есть кому излить душу. Похоже, она ужасно одинока. Судя по квартире, гости к ней захаживают нечасто. Сидит тут целыми днями одна, лупит по клавиатуре, время от времени шлепает в библиотеку и читает вслух школьникам, которые ковыряют в носу или спят с открытыми глазами. Лея Эриксон — живое доказательство того, как важно иметь нормальную профессию: лучше всего что-нибудь связанное с медициной или, там, с компьютерами.

— Ну а мне-то что делать? — я решила напомнить о своем присутствии и своих затруднениях.

— Что я могу сказать, детка? Придется резать, — сказала она. — В последний раз говорю: я ничем не могу тебе помочь. Книгу нельзя переписать. И никакого продолжения, чтобы воскресить Йонатана, я из пальца высасывать не стану. Это и в книжке-то будет выглядеть неправдоподобно, а про реальную жизнь я вообще молчу. Выход только один. И я тебе уже сказала какой. Ты не хочешь, чтобы в книге описывалась твоя жизнь? Тогда живи иначе. Сконструируй свою собственную историю. Освободись от этого сюжета. Поступай не так, как там написано, а ровно наоборот.

— Ну вот я попыталась, — сказала я. — Вы думаете, это просто — целоваться с парнем, к которому ничего такого не чувствуешь?

— Да ничего ты не попыталась! Решила, что сможешь спасти человеку жизнь одним неискренним поцелуйчиком. Вознамерилась изменить его судьбу. Забудь об этом. Единственное, что ты можешь изменить, — это саму себя.

Я с трудом влезла в свои «вэнсы» — расшнуровывать было лень. Лея с интересом наблюдала за мной.

— Передай своей подруге, пусть позвонит мне, — сказала она, когда я наконец справилась с кедами.

— Зачем это?

— Хочу с ней поговорить.

— Чтобы спереть и ее жизнь? Даже не надейтесь.

Я хлопнула дверью.

— Как-то ты изменилась, — сказала Петровна. — Еще неделю назад ревела, что Лея таку-у-ую подлянку тебе кинула. А теперь сидишь и клянешь ее на чем свет стоит. Вот это активная жизненная позиция, одобряю. Может, еще немного — и ты наконец научишься после еды ставить тарелку в раковину.

— Проваливай в свою Индию, — буркнула я. — В отличие от вас, у нас есть посудомоечная машина.

— Зато я когда-нибудь сделаюсь из посудомойки миллиардершей, — возразила Петровна.

— Для начала можешь просто прославиться, — сказала я. — Лея хочет с тобой встретиться, чтобы написать о тебе книжку.

— Неудивительно, — со скучающим видом отозвалась Петровна. — Я кого хошь вдохновлю. Особенно саму себя.

Я раскрыла рот — и снова закрыла.

— Если она в состоянии писать о ком-то вроде тебя, почему бы ей не поискать по-настоящему интересных героев? — продолжала рассуждать Петровна. — Посмотри на мою жизнь. Глаза разбегаются, сколько всего увлекательного. Вот, например, ты в курсе, что я родилась уже с зубами?

Я таращилась на Петровну. Вообще-то я хорошо знаю, как она выглядит. Высоченная и до сих пор растет. Лицо круглое. Полноватая. Волосы зачесывает наверх так хитро, что кажется, прическа вот-вот развалится. Но это впечатление создается нарочно, и мне прекрасно известно, сколько в него вложено труда и заколок. Она умнее всех, кого я знаю, и у нее жуткая семейка. С которой я, впрочем, совершенно не знакома — только по ее рассказам.

Чего я до сих пор о Петровне не знала? Только сейчас до меня начало доходить, что постоянное внимание со стороны других людей ей вовсе не так неприятно, как мне.

— Так значит, ты хочешь измениться, — сказала Петровна и вырвала листок из тетради на пружине. — Давай все систематизируем. Что мы имеем сейчас и что можно изменить? Какие у тебя параметры?

— Чего?

— Весишь сколько?

— Толстеть я ни за что не буду! — Яспер этого не стоит.

— Хм. Сделать тебя выше или ниже мы тоже не можем. Ну, можно постричься.

— Что-о-о? — Кошмар какой-то. — Ну разве что покраситься, это еще куда ни шло.

— Или, — Петровна продолжала размышлять вслух, — лучше начать изнутри. Как тебя описывает Лея и что поддается корректировке? С чего ты начинаешь день? Что делаешь первым делом?

— Проверяю «Вотсап».

— Ну вот, значит, брось эту привычку.

И так далее, и тому подобное. Петровна начертила таблицу и подробно расписала, что я делала до сегодняшнего дня и что теперь придется делать с точностью до наоборот. Выходило, что я больше не должна носить черное. Даже белье! Душ теперь придется принимать не вечером, а утром, соответственно, и вставать надо будет раньше. На завтрак я отныне должна есть то, чего сроду не ела, — мюсли, прости господи. Петровна даже пообещала сходить со мной в магазин и выбрать те, где побольше шоколада.

— А лучше всего, — размечталась она, — если ты заделаешься вегетарианкой.

— Ни за что!

— Ну нельзя же от всего отказываться! Ты хочешь остаться при своей фигуре, даже стричься не желаешь. Подумала бы хоть о бедных зверюшках — уж поди не рассыплешься! К тому же это сейчас модно.

— Мне и так придется мыться по утрам! — я постепенно впадала в такое бешенство, что уже готова была всырую сожрать Петровну и закусить Леей, не говоря уж о хрустящей курочке. — Хватит с меня жертв! В моем возрасте нельзя жить без здорового сна… и без колбасы.

— Ну тогда готовься есть колбасу на поминках Яспера.

Я попыталась направить разговор в другое русло.

— А что, если я перейду в другой класс? Или даже школу поменяю? Тогда Яспер будет в безопасности. А Лея останется с носом, потому что такой поворот сюжета она не предусмотрела.

— А как же я? — разобиделась Петровна. — Неужели ты меня бросишь одну?

Тут мне захотелось ее расцеловать. Чтобы Петровна испугалась остаться одна — это совершенно немыслимое дело. Да и была мне охота школу менять! У нас школа как школа, совершенно нормальная: считается хорошей, но надрываться не надо. Реализует, между прочим, государственную программу, которая дает шанс социально незащищенным детям вроде Петровны, а заодно и избалованным девицам вроде меня освоить технику медитации и множество других полезных вещей. Пока в других школах долбят математику, мы ездим по домам престарелых и рисуем плакаты на тему «Миру мир».

— Ты чего ржешь? — поинтересовалась я. Петровна, хохоча, уронила голову на свою табличку.

— Представила тебя в розовом!

Но мне показалось, что она сказала не всю правду.

Новую жизнь я начала с того, что отправилась в гости к отцу. Как-то так получалось, что за последние недели я виделась с ним чаще, чем за весь прошлый год.

Алисия по-прежнему возлежала на кушетке. Физиономия у нее отекла. Отец старался не подавать виду, что предпочел бы с утра до ночи протирать штаны на совещаниях и мотаться по миру, вместо того чтобы выжимать Алисии апельсиновый сок, который она все равно тут же выблевывала.

— Может, сходим пообедать? — спросила я с порога.

— Возьми деньги у меня в кошельке и купи еды на всех. — Отец так много сил отдавал Алисии, что на меня их уже не оставалось.

Я достала кошелек из кармана его куртки, висевшей в прихожей. В прозрачном кармашке помещался очаровательный снимок моей младенческой мордашки. Может, снабдить его фоткой поновее? Рядом красовалась сияющая Алисия. А в правом углу — какая-то светлая рябь на темном фоне. Ультразвуковой снимок, как в кино. Я покрутила его так и эдак, но точечки и полосочки все равно остались точечками и полосочками.

Я далеко не в первый раз держала в руках отцовский кошелек. Он всегда мне в этом отношении доверял. Да и смысл тайком что-то брать: деньги у нас всегда лежали в свободном доступе и в большем количестве, чем я могла потратить на повседневные нужды. А шопингом я не увлекалась.

Но теперь я взяла двадцатку и заколебалась. В кошельке зеленело несколько сотен. Интересно, он их считал? Может, начать новую жизнь с того, чтобы потихоньку стащить одну из них? Пусть новая Ким будет не только взломщицей и прогульщицей, но и воровкой?

Но я не решилась. Взяла еще десять евро и притаранила из вьетнамского кафе за углом всякие кушанья из тофу и овощей. И накрыла на кухне — то есть распаковала пластиковые ванночки и поснимала с них фольгу. Алисия приплелась с дивана, глянула на дымящиеся плошки и поплелась обратно. Отец сел со мной и долго жевал что-то выуженное из горки овощей. Взгляд у него был остекленевший.

— Это не мясо? — поинтересовался он, наконец проглотив.

— Это называется темпе или как-то так, — я горочкой выложила на стол сдачу.

— Почему ты не купила нормальной еды?

— Я больше не ем убитых зверюшек.

— Вам что, показывали на биологии какой-то бредовый экофильм?

— Нет. Я хочу стать другой.

— Как это?

— Понятия не имею. Но такой, как раньше, быть не хочу.

Отец долго смотрел на меня. Потом подцепил еще один кусочек тофу.

— По-моему, и сейчас все хорошо.

— Еще я хочу прикупить новых шмоток, — добавила я. — Всяких пестреньких.

С этим он знал, как быть. Достал кошелек и протянул мне сотню.

— Одно время ты любила все розовое, — сказал он. — Ох, как вспомню…

* * *

Я купила в H&M розовые носки. Руки у меня дрожали, но надо же с чего-то начинать. Я чуть было не прихватила еще и трусы, тоже розовые, но на них на всех были изображены либо Эльза, либо Анна из «Холодного сердца». Иногда еще и Олаф. Нет, я с нежностью отношусь к этому мультику, но не настолько, чтобы носить его на себе.

На кассе я извлекла из кармана папочкину сотню. Нелепо платить такой купюрой за носки, но других денег у меня не было. Пока черноволосый кассир проверял, не поддельная ли бумажка, я пялилась на его ресницы. Они были длинные и казались мне смутно знакомыми. Я перевела взгляд на бейджик — и у меня перехватило дыхание.

— Тимур? — пролепетала я и снова перестала дышать.

— Мы знакомы? — он бросил на меня равнодушный взгляд, отсчитывая сдачу.

— Я Ким, — сказала я. — Ким и Петровна — помнишь такую парочку? Твоя Петровна.

Я несла какой-то бред, лишь бы не молчать. Потому что в горле у меня стоял ком.

Не всезнающий великан, видящий все насквозь, а маленький тщедушный паренек, ростом не выше меня. Со скошенным подбородком, заросшим щетиной. За кассой в H&M!

— А-а! — отозвался он довольно безучастно. — Эк ты выросла. Пакет нужен или как?

— Что ты здесь делаешь? — прошептала я.

— Ну ты же видишь. Работаю. А вообще — готовлюсь к вступительным.

— А как же учеба и стажировка за границей?

— Чего?

— Да ничего, не бери в голову. Пакет не нужен, и так сойдет. — Я запихала носки в карман куртки, пробормотала что-то на прощание и потащилась к эскалатору.

Петровна не отвечала на мои сообщения. Конечно, такое и раньше бывало. Я скрепя сердце мирилась с тем, что в ее жизни есть вещи поважнее меня. Но сейчас ее молчание было ох как не вовремя.

«Зачем ты мне соврала? — я ожесточенно дубасила по экрану. — Ты где вообще? Как насчет меня? Я вообще существую? Или меня Лея выдумала? Ответь! А то я рехнусь сейчас».

В «Вотсапе» я видела, что она даже не читает мои сообщения. Только несколько часов спустя она открыла их все разом, но ответить так и не соизволила. Еще через несколько часов пришло короткое «Не могу. Позже».

На кого другого я бы давно разобиделась. Но мы с Петровной слов на ветер не бросаем. А вот когда на следующий день она не пришла в школу, так ничего мне не написав и не объяснив, — это был уже перебор.

Без Петровны я чувствовала себя одинокой и беспомощной. Впервые в жизни я задалась вопросом, почему у меня нет других подруг. Я не была ни душой компании, ни изгоем и иногда с удовольствием трепалась и смеялась с одноклассниками. Так почему же без Петровны у меня всегда такое чувство, будто я лишилась какой-то важной части себя?

Из-за всех своих горестей я на перемене увязалась за Яспером, который как раз направлялся во двор с баскетбольным мячом под мышкой.

— Время есть?

Он вздохнул. Да и ухмылочка была не такая широкая, как раньше.

— Это срочно? — осведомился он.

— Для меня — да.

Он кивнул и на ходу бросил мяч кому-то из десятиклассников. И поплелся со мной в укромное место между кустами и сетчатым забором.

— Не бойся, целовать тебя я больше не буду, — сказала я. — Поговорить надо.

Он вежливо ждал.

— Я тебе нравлюсь? — спросила я.

— Как будто ты сама не знаешь, — он смотрел мне прямо в лицо, словно это само собой разумелось.

— А почему?

Он уставился на мыски кроссовок. И пожал плечами.

— Как объяснить почему? Могу только сказать, почему ты не должна бы мне нравиться.

— Тоже пойдет. Руби правду-матку.

— Ты эгоцентрична, — сказал Яспер.

— Чего?

— Считаешь, что ты — главная в мире.

— Я знаю, что значит «эгоцентричный», — перебила я. — Я не понимаю, с какой стати. Я ничего такого не считаю.

— Тебе плевать на окружающих. Ты играешь главную роль, а остальные — статисты. Да что там — декорации. Для тебя важна только ты сама.

— Неправда! — У меня язык чесался поведать ему всю правду о нас с ним, но все-таки я сдержалась. А то возомнит, что я не только эгоистка, но еще и чокнутая. — А ты что, другой? Тебя интересует кто-то, кроме тебя самого?

Он засмеялся.

— Может быть, мы все как ты и просто этого не замечаем. Но я бы сказал, что да, меня интересуют другие люди.

Я собиралась засы́пать Яспера вопросами, хотя бы для того чтобы доказать ему, что он зря так обо мне думает и меня очень даже заботят другие люди — вот, например, он. Но в этот момент где-то в недрах моей одежды что-то завибрировало. Я принялась лихорадочно искать «айфон». А когда наконец нашла, обнаружила сообщение от зубного: мне напоминали о предстоящей чистке. Яспера уже и след простыл.

11

Я стучала в Петровнину дверь. Никто не спешил мне открывать. Я слышала, как вопят ее братья и палят пулеметы. Звонок им совершенно по барабану. Я успела отбить себе весь кулак, когда дверь наконец распахнулась. На пороге стояла женщина, скорее молодая, чем пожилая, — очевидно, одна из бесчисленных тетушек и кузин, которые хоть и жили кто где, но все время обретались у Петровны.

— Я к Эрне, — сказала я. Эрной зовут Петровну на самом деле. Ее папаша-киргиз и мамаша-турчанка не смогли сойтись ни на одном киргизском или турецком имени, поэтому выбрали немецкое, да еще и первое попавшееся: так звали пенсионерку, которая однажды подрезала их на дороге и превратила их древнюю колымагу в металлолом. Страховка лихой старушки в три раза превысила реальную стоимость разбитого драндулета, поэтому Эрна вошла в пантеон семейных святых. Неудивительно, что Петровна на эту кличку не отзывается.

— Эрна!!!!! — крикнула тетушка или кузина в глубь коридора. Оттуда донесся многоголосый гомон, и женщина вновь повернулась ко мне: — Эрны нет дома.

— А где она?

— Понятия не имею, — и она захлопнула дверь у меня перед носом.

Я села на ступеньки и обхватила голову руками. Петровна прогуляла школу, трубку не берет, дома ее тоже нет. С кем же поговорить? С матерью я не веду серьезных разговоров с тех пор, как мне стукнуло три. У отца только что была. Яспер считает меня малахольной, да еще и врушкой.

Оставался только один человек, к которому я могла обратиться. Которому не придется слишком много объяснять. Потому что она и сама все знает, раз описала мою жизнь.

Я уже собралась было подняться, но тут услышала на лестнице тяжелые, шаркающие шаги. Будто бы по ступенькам с трудом взбиралась гигантская улитка. Затем раздалось знакомое покашливание. Наконец появилась и сама Петровна. В руках она несла учебник по математике, на нем лежала раскрытая тетрадка. И в этой тетрадке она на ходу что-то писала.

Я вскочила. Но она так погрузилась в свою писанину, что слишком поздно заметила на своем пути преграду, то бишь лучшую подругу. Глаза у нее были красные. Она пару раз моргнула — и наконец меня узнала. И заулыбалась, по-видимому, не ощущая за собой никакой вины.

— Золотце мое! Я все придумала! — воскликнула она.

— Я видела твоего Тимура на кассе, — выпалила я, словно не написала ей об этом уже десяток раз.

— И что?

— Ты же говорила, он учится на террориста!

— А зачем ты во всякую ерунду веришь? — она просто отмахнулась от моей обиды и сунула мне под нос тетрадку. — Ты лучше на это посмотри. Ну разве я не гений?

Я попыталась разобрать ее совершенно нечитабельные каракули.

— Это твой дневник?

— Нет! — торжествующе ответила она. — Это твой дневник. Чем мы хуже Леи?

Видок у меня, наверно, был ошарашенный. Петровна плюхнулась на ступеньку и потянула меня за рукав, типа садись рядом. И объяснила медленно и доходчиво, что решила переписать Леину историю. Чтобы все кончалось хорошо. Если книжка действительно обо мне, то у нее получится даже лучше, чем у этой горе-писательницы, которая меня не знает и на школоту вроде нас смотрит так же брезгливо, как на тараканов на своей кухне.

— За одним исключением, — сказала я. — Ты ее вдохновляешь. Она хочет с тобой встретиться.

— Ну мало ли чего она хочет, — Петровна утерла нос рукавом. — Ты поняла, что я тебе втолковываю? Осознала, чем я все это время занималась?

— Не надо разговаривать со мной как с малым дитём. Не такие уж мудреные вещи ты говоришь.

— Повтори своими словами то, что я сейчас объясняла.

Я вырвала тетрадку у нее из рук, но через пару секунд протянула обратно.

— Ничего не понимаю в твоих каракулях. Будь добра, перепечатай.

Я не знала, что у Петровны нет компьютера. Ни нового, ни старого — никакого. Теперь мне стало ясно, почему она все всегда пишет от руки: не только обычные домашки, но и то, что остальные просто копипастят из интернета и распечатывают, — хэндауты для рефератов и заданные на дом сочинения.

— Возьми мой ноутбук, — предложила я. — Один из старых.

— Это сколько же у тебя старых?

Шестое чувство подсказало мне, что лучше промолчать.

— Наберем на телефоне, — сказала Петровна после некоторого раздумья. — Так быстрее всего.

— В смысле?

— Ну, как эсэмэску. Только длинную. Ведь у тебя на «айфоне» есть текстовый редактор.

— Ну да, — пробормотала я. — Но как ты себе это представляешь?

— Ты будешь читать вслух, а я — печатать, — ответила Петровна.

— Но я ни слова разобрать не могу!

— Тогда ты печатаешь, а я диктую, — не смутилась Петровна.

Так мы и сидели на лестнице: она, понизив голос, читала, а я вбивала фразу за фразой в телефон. Продолжалось это целую вечность. Время от времени Петровна через мое плечо бросала взгляд на экран, велела вставить какой-нибудь знак препинания или исправляла ошибку. К счастью, ошибок я делала не так уж много, спасибо автокоррекции.

Я не думала, что это займет такое чудовищное количество времени. Уже давно стемнело. Пока мы сидели на лестнице, дверь Петровниной квартиры открывалась по меньшей мере три раза. Ее братья обстреливали нас бумажными пульками, и меня терзало опасение, что они предварительно обсасывают свои снаряды. Во всяком случае, комочки бумаги были подозрительно влажные и попахивали слюной. Один раз на лестницу выглянула очередная тетка и что-то пролаяла. Петровна, не оборачиваясь, гавкнула в ответ. Тетка убралась.

— Ругается? — шепнула я.

— Да нет. Сказала, что принесет нам поесть. Не отвлекайся.

Тетка принесла тарелку и поставила ее на ступеньки. На тарелке лежало что-то вроде равиоли с зазубренными краями. Я потянулась было к еде, но Петровна шлепнула меня по руке.

— Тебе оба больших пальца нужны, чтобы печатать!

— А тебе?

— А мне нет, — она закинула в рот две равиолины разом и обтерла пальцы влажной салфеткой. Теперь то, что она читала, стало звучать крайне невнятно.

Трижды мимо нас проходили соседи. Один наступил прямо в нашу тарелку. Другой без лишних слов уронил мне на голову пакет фасоли. Третий обругал нас последними словами. Не оборачиваясь, Петровна выплюнула целый залп брани в ответ. И я снова ни слова не поняла.

— Готово! — наконец объявила Петровна. Я положила телефон на ступеньки и схватила последнюю равиолину, грустившую на тарелке рядом с отпечатком подошвы.

Петровна вытерла замасленные руки шарфом.

— Ну как? — спросила она, переводя дух. — Что скажешь?

— О чем?

— О начале моей истории. О твоем дневнике.

Я пожала плечами.

— Я же писала, а не читала.

— Ты хочешь сказать, что набрала столько слов, но ни одного не поняла?

— Ну почему, кое-какие поняла, — возмущенно отозвалась я.

— Но о чем речь — не уловила.

— Ну, не очень… — созналась я.

Петровна застонала.

— Тогда у тебя еще одно домашнее задание на завтра.

— Сколько можно сидеть в телефоне, осанку испортишь, — сказала мать. Один глаз она уже накрасила, а другой пока был блеклый и в морщинках. По ее словам, их группа по йоге собралась в эритрейский ресторан.

— Вот прям-таки вся группа?

— М-м-м, — промычала она. Содержательный ответ.

— Я вовсе не в телефоне сижу, — сказала я. — Я книжку читаю.

— Ага, на «айфоне».

— Да, книжка на нем сохранена.

То бишь слова, которые я вбила в него собственными пальцами. Теперь, когда не нужно было одновременно писать и вникать, повествование оказалось весьма увлекательным. А ведь меня после Леиной книжки так просто не проймешь.

Впрочем, поначалу я попыталась поныть: внезапно обрушить на меня столько страниц текста!

«Крошечные странички размером с экран, имей совесть! — тут же осадила меня Петровна. — Как будто я для себя старалась!»

— Глаза испортишь, — заявила мать.

— Я что, по доброй воле читаю?! — взорвалась я. — Что вы все ко мне пристали? Ты вообще когда вернешься?

— Когда-нибудь, — она усмехнулась накрашенными губами. Вид у нее был не сказать чтоб сногсшибательный, зато довольный. — Боишься оставаться дома одна?

— Я не малый ребенок.

— Пригласи с ночевкой подругу. Эту асоциальную толстуху.

— Она не толстая, просто крупная, — на автомате поправила я. — И с каких это пор ей разрешается у нас ночевать?

Вместо ответа мать чмокнула меня в макушку и ушла. А я продолжала читать. Я читала, пока в духовке подгорала замороженная пицца с салями и шампиньонами, читала, пока соскребала с пиццы черную корку, читала, пока ела и пила, даже в туалете читала.

А дочитав, ощутила, что мне как будто чего-то не хватает. Поэтому я сделала то, чего никогда раньше не делала добровольно. Прочитала текст еще раз. И еще. Чертова Петровна, думала я, что ж она так мало сочинила-то. У меня было чувство, будто я по ее милости умираю с голоду перед полной тарелкой еды.

Я слышала, как на рассвете вернулась мать и, тихонько насвистывая, прокралась в спальню. Глаза у меня слипались. Вот уже несколько часов я закрывала то один, то другой, а открытым продолжала читать. Наверное, поэтому у меня из глаз все время катились слезы, даже когда я уже уснула.

— Обязательно пиши дальше, — сказала я Петровне. Я говорила ей это уже кучу раз за последние две недели. В первый раз она засмущалась — не меньше, чем когда физрук сказал перед всем классом: вот бы у всех девчонок была фигура как у Петровны, а то всё кожа да кости. Тогда она залилась краской, а потом пришла в бешенство.

Теперь она тоже залилась краской, а потом притихла.

— Ты хочешь сказать, что тебе понравилось? — поинтересовалась она после паузы.

— Конечно нет. Просто хочется узнать, что будет дальше.

— Ты же знаешь, что будет дальше. Все кончится хорошо, а не так, как у Леи. Яспер останется жив.

Я отогнала подозрение, что она умалчивает о чем-то очень важном.

— В твоей книжке он не такой, как в Леиной, — сказала я. — У нее он эдакий дурачок, а у тебя классный.

— Ну я не то чтоб хотела делать его таким уж классным. Просто нормальный парень.

— Ну ты даешь, Петровна! Все эти ямочки, и руки, и мокрые пряди, и так далее — так, по-твоему, про «просто нормальных» пишут?

Она пожала плечами. А я все отчетливее чувствовала, что говорить об этом она не хочет. Надеясь вызвать ее на откровенность, я принялась вслух размышлять, какой актер смог бы сыграть Яспера, если бы Петровнину книжку экранизировали.

— Жалко, что Шон Мендес только поет, правда?

Но даже это ее не проняло.

— Ты дальше на своем «самсунге» пишешь? — поинтересовалась я.

Она пробурчала что-то невнятное. Может, сочинительство ей уже наскучило и она просто не хочет мне в этом признаваться. Или все выходит не так складно, как она ожидала. Как-то раз в школе мы писали сочинение по немецкому, и под конец она в сердцах разорвала двенадцать исписанных листков: «Лучше я кол получу, чем такую чушь сдавать!» Прекрасно помню, как наша тогдашняя учительница фрау Нименс-Грюцке пыталась сложить клочки, извлеченные из мусорной корзины.

— Только не вздумай удалить файл! — предостерегла ее я.

Она посмотрела на меня как-то странно.

— С чего бы вдруг?

— Кто тебя знает. Вдруг решишь, что плохо получается.

Петровна смотрела куда-то поверх моей головы. Видимо, на Яспера, который рукавом вытирал капли дождя с велосипедного седла. Все это отражалось в Петровниных солнечных очках.

— У меня получается полная фигня, — внезапно ожив, сказала она. — Отличная идея — все стереть к чертям собачьим.

— Ты что! Я ж тебе сказала, не смей.

— Правда? — она отвела глаза и усмехнулась.

— Отдай файл мне! В конце концов, книжка-то обо мне.

— Не только о тебе, — буркнула Петровна чересчур громко, так что Яспер в ее солнечных очках вздрогнул. — Но ладно, так уж и быть. Сама напросилась.

Достав телефон, она потыкала в экран и показала его мне. Она только что переслала мне файл по электронной почте.

12

Я встала на полчаса раньше, чем обычно, хотя чувствовала себя разбитой. Натянула привычные черные одежки и почистила зубы, разглядывая свою физиономию в зеркале над раковиной, словно видела ее в первый раз в жизни. На кухне я приготовила себе капучино на миндальном молоке (обычное из нашего холодильника исчезло, оно же вредное) и, схватив рюкзак, выскользнула из дома.

Удивительно, насколько иначе выглядит мир, если едешь на метро на полчаса раньше обычного. Людей гораздо меньше. Они не такие раздраженные и не так галдят. Наверное, потому что досыпают с открытыми глазами. По той же самой причине они пялятся не в телефоны, а перед собой. Я отключила на «айфоне» звонок и даже вибросигнал. И испытала при этом чувство, словно крепким жгутом перевязала какую-то часть тела.

Впервые в жизни я оказалась первой перед кабинетом химии. К счастью, он был уже открыт. Я вошла, села на свое место, положила рюкзак на парту, а сверху пристроила голову. И в такой позе заснула. Разбудил меня Яспер.

— Извини, — пробормотал он, когда я вздрогнула и чуть не свалилась со стула. — Мне показалось, ты просто задумалась.

— Ты меня переоцениваешь, — буркнула я. Улыбаясь, он сел на свободную половину моей парты и принялся болтать ногами.

— Разобралась в номере 6с? — поинтересовался он.

— Яспер, — сказала я, — ты же не всерьез это спрашиваешь, правда? Я ничего не понимаю в химии. А домашку всегда списываю у Петровны.

Его ухмылка стала шире.

— А зачем она дает тебе списывать? Лучше бы подтянула. Ведь ты так никогда ничего не выучишь.

— Она считает, что я безнадежна, — ответила я. — Что я самая большая тупица на свете.

— Ах вот оно что. — Он протянул руку и потрепал меня по плечу. Наверно, хотел утешить. — Да нет, ты еще не самая.

— Чего?

— Не самая большая тупица.

— Ну, Петровна считает иначе.

— Она сама тебе это сказала?

— Хуже. Написала.

Тут до него дошло.

— Вы поссорились, что ли?

Я пожала плечами. Какими словами объяснить Ясперу, что между нами с Петровной произошло? Уж больно издалека пришлось бы начинать. И звучала бы вся эта история как полный бред. К тому же мне не хотелось, чтобы он в чем-то винил себя.

Поэтому мы просто помолчали: он болтал ногами, а я пялилась куда-то мимо его джинсовой задницы. Класс тем временем заполнялся. Последней ворвалась Петровна. Судя по тому, что она тут же принялась извиняться, в дверях она чуть не затоптала самого герра Бреннера.

Плюхнувшись по соседству, она швырнула рюкзак на парту и повернулась ко мне. Вид у нее был разъяренный.

— Я! Тебя жду! В метро! Кучу времени! Пишу тебе! А ты… — она аж дар речи потеряла от негодования.

— Зачем же ждать какую-то тупицу? — я взглянула ей прямо в лицо.

— Кто тут тупица?

— Да брось притворяться!

Она растерялась. Правда растерялась.

— Ну вот, я так и думала, что тебе не понравится, — пролепетала она.

— Вот так сюрприз! — взорвалась я — насколько можно взорваться шепотом. — Ты меня описываешь как избалованную безмозглую толстуху, а мне это почему-то не нравится! В каком месте, скажи на милость, я толстая? И вообще, как ты могла назвать меня Пией? Ты разве не знаешь, что я ненавижу это имя?

Петровна открыла было рот, но ее опередил герр Бреннер.

— Не хочу вам мешать, — раздался его голос у нас над головами, — но будь добра, Пия, собери-ка вещи и пересядь на свободное место рядом с Яспером.

Петровна заржала — не без горечи, но и не без злорадства.

— Да не Пия я! — прорычала я.

— Если бы вы хоть раз за последнее полугодие подняли руку, у меня была бы возможность запомнить ваше имя, неведома вы зверушка, — отозвался герр Бреннер.

Весь урок я жалела, что не влюблена в Яспера. Все, что насочиняла Петровна, вплоть до едкого описания моей персоны, бесило ужасно. Она оказалась куда подлее Леи и била точно в цель: героиня и Яспер являли собой мегасладкую парочку. Будь в жизни все как в Петровниной книжке, мы бы с Яспером сейчас держались за ручки под партой. Он положил бы ладонь мне на коленку, а я бы без спроса взяла его ручку-стирашку, потому что забыла свою.

Впрочем, он и так молча подвинул мне свой пенал — уж больно долго я копалась в рюкзаке. Так как при этом я прослушала, что диктовал учитель, он и тетрадь подвинул поближе. И сам придвинулся. Наши колени соприкоснулись. Мне стало теплее: герр Бреннер, как всегда, демонстративно распахнул окно, типа в классе духота. Так он давал понять, что нас слишком много и мы дышим кислородом, который ему самому необходим.

Из окна поддувало, и я поплотнее закуталась в шарф. Яспер набросил мне на плечи свою куртку. При этом он успевал все записывать и небрежно вскидывать руку. Но его не спрашивали. Видимо, герр Бреннер не сомневался, что Яспер все знает. Потому он и Петровну никогда не вызывал, если хоть кто-нибудь кроме нее поднимал руку. Иногда учительский игнор ей надоедал, и она своим хрипловатым голосом выкрикивала ответы с места.

Но Яспер был более терпелив. Его куртка пахла дезодорантом, метро и немножко мокрой псиной. Не противно — наоборот, даже приятно. Поганка Петровна, кстати, даже это угадала и именно так все в книжке и описала. Иначе бы мне вряд ли пришли в голову такие ассоциации. Но когда урок закончился, герр Бреннер вылетел из класса и окно само собой захлопнулось, пришлось, хочешь не хочешь, куртку возвращать.

— Не за что, — обронил Яспер и убежал на перемену, пока я складывала вещи и размышляла, не оставить ли его ручку-стирашку у себя до конца дня. Честно говоря, я бы так и осталась с ним сидеть. Но это привлекло бы ко мне лишнее внимание, а для меня это слишком высокая цена.

— Давай помогу, — Петровна сгребла в кучу мои тетрадки.

— Прекрати выеживаться.

— Сама прекрати! Про Пию — это полная ерунда! Имя как имя.

— Нет, Эрна, не ерунда!

Она покраснела.

— Ну прости, детка. Сглупила, признаю. Я подумаю, как и что можно переделать. Правда, боюсь, это будет непросто.

— Да что тут думать? И не надо ничего переделывать, просто имя поменяй. Это же не твой долгожданный первенец. А всего-то дурацкая книжка. Книжка обо мне.

Петровна покраснела еще гуще. Никогда ее такой не видела.

— Тогда сцену с поцелуем тебе, наверное, присылать не стоило, — пробормотала она.

— Сцену с поцелуем?!?!

— Ну надо же было вставить что-нибудь мимимишное. Иначе какой хеппи-энд?..

Вид у Петровны был беспомощный — вот диво дивное!

— Но неужели обязательно целоваться? — возмущенно осведомилась я.

— Ну не читай, делов-то.

— Нет уж, я прочту! — отрезала я. — Я всё-ё прочту!

* * *

Петровна терпела целую неделю — и наконец не выдержала.

— Ну как? — поинтересовалась она.

— Что как?

— Дочитала до конца?

Она как будто ростом меньше сделалась, когда задала этот вопрос.

Мы стояли перед зеркалом в женском туалете. Я подводила глаза. Не то чтобы Пия-дробь-я ловко обходилась с подводкой — училась-то по видео с «Ютуба». Просто так у меня взгляд становился выразительнее. Без косметики собственное лицо казалось мне в последнее время бесцветным и пресным.

Жаль только, что эту фразу я тоже вычитала у Петровны.

Конечно же, я дочитала ее творение до самого конца. Как говорится, от корки до корки, хотя текст разрастался в бесконечность, словно змейка в игрушке, стоявшей на стареньких «нокиях». Страниц было до фига. Но я заглотила их так быстро, что пришлось перечитывать — я просто не могла насытиться.

Я не знала, как объяснить Петровне, что именно поэтому я вот уже целую неделю ее избегаю. Избегаю впервые за всю историю нашей дружбы, так как по большей части — я осознала это лишь недавно — я бегала хвостиком за Петровной, а не наоборот.

Теперь мы поменялись ролями. Петровна постоянно искала меня глазами, а я уворачивалась от встречи как могла. Зато два раза после школы ходила гулять с Анабель, которую Петровна именовала не иначе как Принцесса Снотворная, а моя мать запомнила раз и навсегда после первого же родительского собрания, так как папаша Анабель заседал в каком-то правлении.

Анабель имела модельную внешность и, по ее собственному признанию, влюбилась в мой чехол для «айфона». Два дня мы по крайней мере по два часа эти самые чехлы обсуждали. Мой привез из Лондона отец. Анабель нафоткала его со всех ракурсов, чтобы дать своему отцу как можно более точные указания. На вопрос, что она прочла за последнее время (мне самой не верилось, что я этот вопрос задаю), Анабель ответила: «В смысле?»

Зато в ее обществе я наконец-то могла расслабиться. Я надеялась, что ее болтовня поможет мне забыть Петровнино предательство. Мне хотелось, чтобы бывшей подруге тоже стало больно. Пусть Петровна — супермозг нашего класса, школы, да хоть целого мира, это не дает ей права разделывать меня под орех на стареньком «самсунге».

И я ни одной секунды не верила, что она старалась ради Яспера.

Слов нет, какое посмешище она из меня сделала. И не только потому, что так и не сменила имя Пия на более приличное. Вроде как другое имя ее героине не подходит — что она при этом имела в виду, так и осталось для меня загадкой.

Петровна безжалостно выставляла героиню в самом неприглядном свете. Единственная дочь своих родителей, богатая и избалованная, она жила в огромном особняке и сохла по Ясперу. Неудивительно: в такого классного парня грех не втюриться. Самое обидное: Петровна изображала все это так убедительно, что даже я готова была поверить.

Я видела Пию перед своим внутренним взором. Видела, как ее симпатяга одноклассник, не подозревающий о своей аллергии, гуляет в парке с собакой. Единственное, чего я не могла взять в толк, — что такой клевый парень нашел в такой воображале. Не мог же он заранее знать, что однажды она спасет ему жизнь.

Мы с Петровной столько лет были лучшими подругами, и вдруг выяснилось, да еще таким нелепым образом, за кого она меня на самом деле держит. И даже некому было поплакаться — ну не ей же, право слово.

И вот теперь мы стояли перед зеркалом в женском туалете, и она ждала моего ответа.

— Ничего я не прочитала, — соврала я, чтобы она отвязалась. — И вообще я больше никогда книжек читать не буду!

Нажимая на звонок Леиной квартиры, я готова была застать ее хоть в дырявой пижаме, хоть в одеяле. Но когда дверь распахнулась, я заморгала: не сразу даже узнала ее, тем более против света. Она подобрала волосы, напялила черный костюм и даже вполне успешно замазала тени под глазами.

— Я сейчас не могу, — сказала она, увидев меня. — Он еще жив?

— Пока да, — я ногой придержала дверь. — Куда это вы так вырядились?

— У меня интервью и фотосессия, — она за рукав втянула меня в прихожую и захлопнула дверь. — Что за манера сваливаться как снег на голову? Ты разве не в курсе, что сейчас даже звонить человеку неприлично?

— Ну хоть вы-то не начинайте! — вспылила я. — Вся моя жизнь летит к чертям. Теперь я поссорилась с лучшей подругой, и все из-за вас!

— Может, я и войну в Сирии развязала? И низкие проценты по вкладам — тоже моя вина? — Лея прошлась по лицу припудренной кисточкой. — Мне пора выходить. Расскажешь в такси.

Едва плюхнувшись рядом с Леей на заднее сиденье такси, я принялась жаловаться, как меня обидела Петровна. Просто-таки разбила мне сердце. И всего-то ей для этого понадобилось, что телефон да свора буковок.

— Это твоя подружка из семьи мигрантов? Ты ее, кстати, спросила, не уделит ли она мне часок?

— Я вам о важном, а вы о чем, господи ты боже мой?!

— Так, ладно. Эта альтернативная история — она хорошо кончается? Мальчик выжил? Ну так радуйся!

— Не могу я радоваться, — буркнула я. — Я чувствую, что меня, как рыбу, выпотрошили и выбросили.

— А тебе не кажется, что на тебя не угодишь? — Лея ощипывала с рукава невидимые ворсинки. — Мальчик погибает — тебе не нравится. Мальчик влюблен и счастлив — ты опять недовольна.

— Она описала, как мы целуемся! И я себя так чувствую, будто на самом деле это сделала! Нет, скорее так, будто теперь я должна это сделать. Причем гораздо лучше, чем эта мымра Пия!

— Это для меня слишком сложно, — Лея разглядывала себя в карманном зеркальце. — Ведь речь всего-навсего о книжке. Даже не о книжке, а о рукописи! Это все ерунда.

— Вы ничего не понимаете в книгах! — гневно воскликнула я. Да как она смеет смеяться? — Лучше бы написали такую историю, которая все открутила бы назад! Чтобы я просто начала с чистого листа!

Лея вздохнула.

— Мне из твоей школы пришло предложение провести мастер-класс. Согласиться, что ли?

— Да вы что, только себя слышите? — возмутилась я. — Куда мы вообще едем? Высадите меня у ближайшего метро!

— Никогда не жди благодарности, — сказала Лея. — Сделаю себе такую татуировку на бедре. — И она гаркнула, словно шофер был глуховат: — Высадите, пожалуйста, девочку на углу!

13

Мы с Анабель пошли в кино заценить новый диснеевский блокбастер. Мультики, как и чехлы для «айфонов», оказались нашей общей страстью. Я ни в коем случае не хотела смотреть фильмы про любовь — подозревала, что от этого мне сделается еще хуже. Мы как раз покупали попкорн и бионад, когда я услышала за спиной знакомые голоса. Интересно, что первым я узнала Яспера.

— По-моему, эти огромные ведра попкорна — сущее извращение, но ведь стоит его купить — хрум-хрум, и пусто, — говорил он.

— Ну уж прям-таки извращение, — отозвалась Петровна.

Я крутанулась на месте. Они меня не видели. Понятное дело, при моем-то росточке. Да и белокурая красотка Анабель меня совершенно затмевала. Яспер и Петровна стояли рядышком: на парочку они не тянули, но на хороших друзей — вполне. Как мы с Яспером с недавних пор. Как мы с Петровной — с давних. Мы бы даже наверняка держались за ручки или под ручку. Но они друг друга не касались.

Неожиданности всегда выбивают меня из колеи, я столбенею. Вот и теперь я застыла как вкопанная. Анабель пихнула меня в бок: она не могла решить, какой попкорн взять — соленый или сладкий. Повернулась ко мне — и, конечно, увидела, куда я пялюсь.

— Вау! — воскликнула она. — Видала? Что он тут с ней делает?

— Что она тут с ним делает? — пробормотала я.

И в этот миг они нас заметили.

В каких только состояниях я Петровну ни наблюдала. И разъяренной (часто), и равнодушной (еще чаще), и веселой (редко), и непредсказуемой (постоянно), и потрясной (большую часть времени), но чтобы она растерялась — такого я не припомню. И она опять покраснела! Так что аж в полутьме было видно. Выражение лица у нее сделалось беспомощное, и на щеках появились ямочки, как у маленького ребенка.

А вот Яспер ничуть не смутился.

— Вы тоже на фильм про животных? Можем сесть вместе, — заулыбался он.

Анабель вздрогнула. Петровна тоже. Я на миг лишилась дара речи. И вместо ответа принялась разглядывать ресницы Яспера: кончики у них были рыжие, в точности как Петровна описывала в своей книжке. Как же я раньше этого не замечала?

— Да нет, мы не хотим вам мешать, — сказала Анабель голоском, каким в диснеевских мультиках озвучивают принцесс. И многозначительно закатила глаза. Петровна не удостоила ее даже взглядом. Она смотрела на меня — вроде бы и сверху, но как-то так, словно это она была маленькая, а я большая. Я не знала, куда деть глаза и руки. Смотреть на Яспера мне не хотелось: его вид, как и вид Петровны, приводил меня в уныние.

— Мы уже купили билеты с местами, — наконец выговорила я. — Лучше уж их и займем. Еще скандала не хватало.

— И то верно, — согласился Яспер. — Ну тогда после фильма можем вместе куда-нибудь сходить.

После фильма я хотела рвануть домой, но Анабель возжелала «заточить макарошек» в «Вапиано». К счастью, паста ей что-то не зашла, и она после первой же вилки позвонила мамочке, которая через несколько минут ее забрала, как будто ждала в машине за углом.

Все выдохнули с облегчением, когда Анабель наконец убралась, и вскоре уже стояли втроем перед входом в метро. Я посмотрела на Яспера, он на Петровну, она на меня.

— Я провожу тебя домой, — сказал Яспер. И, быстро что-то сообразив, добавил: — И тебя, конечно, тоже.

И улыбнулся так смущенно, что я чуть не разревелась.

— Тебе же в другую сторону, — сказала Петровна.

— Какая разница, — улыбнулся Яспер.

Я молчала, чувствуя себя третьей лишней.

— Не волнуйся, мы никого по пути не побьем и сумки из рук вырывать не будем. — Петровна взглянула Ясперу прямо в глаза, и я почувствовала себя жвачкой на ее подошве.

— Обещаете? — спросил Яспер.

— А как же, — ответила Петровна и на прощание поцеловала Яспера в губы.

— Я все тебе объясню, — сказала она в метро, хотя я никаких объяснений не требовала. — Ты, наверное, ужас что про меня думаешь. А впрочем, как это объяснить… Даже не знаю…

— Ты мне лучше книжку свою объясни, — прошипела я. — Ты специально девять лет ждала, чтобы наконец вывалить на меня все, что там понаписала?

— Что? Погоди, — Петровна схватила меня за плечи. — Ты сейчас вообще о чем?

— О себе, — выпалила я и тут же поняла, что не стоило этого говорить. — О нас, — поправилась я. — Обо всей этой заварухе. О Яспере в первую очередь.

— Если бы я знала, что все так получится, я бы ни за что эту дурацкую книжку писать не стала, — сказала Петровна.

Я кивнула:

— Да уж, зря ты это затеяла.

— Знаю, — понурилась она. — Я сама не понимаю, в какой момент все пошло наперекосяк. Изначально я правда собиралась написать о тебе, и написать хорошо, лучше, чем Лея, но потом…

— …ты решила поиздеваться надо мной, — я сморгнула слезы.

— Да почему же над тобой?!

Даже удивительно, раньше она так не тупила.

— Потому что Пия — это я, а она такая дура!

Петровна уставилась на меня. Рот у нее открылся и закрылся. И снова открылся. Она робко кашлянула.

— Боюсь, ты ничего не поняла, детка. Эта Пия, не считая самых первых страниц, никакого отношения к тебе не имеет. Она — это я.

Была ли я удивлена? Нет. Я была шокирована, просто в полном ауте. Неужели я так чудовищно ошиблась?

— Но она страшилище, — слабо возразила я.

— Ничего подобного! — возмутилась Петровна, как будто я обидела ее любимую кузину. — У тебя просто вкуса нет.

— Она единственный ребенок в семье! Богатенькая избалованная фифа!

Уж тут-то логика точно на моей стороне.

— Ну можно мне хотя бы в собственной книжке помечтать! — рявкнула Петровна.

— У нее мать родилась на ферме в Южной Африке!

— Ну конечно, я постаралась тебя запутать. А то, чего доброго, сообразишь, что я пишу о самой себе…

— Тогда кто этот тип, который в книжке зовется Максом? — уточнила я на всякий случай — вдруг и тут ошибаюсь.

— Ну, это-то ты точно знаешь, — пробормотала Петровна. — И боюсь, что выдумка становится явью…

Мы в гробовом молчании доехали до моей станции, вышли из поезда и семь минут пёхали до нашей калитки. Там мы остановились — помолчать еще.

— Ну давай, смейся, — мрачно сказала Петровна.

— Сейчас не могу. Может, завтра, — ответила я, хотя мне не очень-то в это верилось.

— Можешь меня треснуть, если хочешь, — она наклонилась, подставляясь под мои кулаки.

Я взлохматила ей волосы и тут же вытерла руку об ее куртку.

— С каких это пор ты патлы гелишь, Петровна?

— Ну хватит! Я и без того низко пала, а тебе все мало? И вообще, — Петровна повернулась к нашему дому, — у твоей матери скоро терпение иссякнет. Занавеска на кухне все время колышется. — Она приобняла меня за плечи, повернулась к окну и помахала свободной рукой.

Едва ли не в ту же секунду дверь распахнулась. В свете садового фонаря, зевая и кутаясь в шаль поверх пижамы, показалась мать.

— Заходите уж, — сказала она. — Надоело за вами подглядывать.

— И я тоже? — удивилась Петровна.

— И ты тоже. Иначе она из-за тебя полночи на улице проторчит.

Петровна с шумом втянула воздух и выдохнула.

— Спасибо большое. Но мне пора.

Мать пожала плечами, скрылась в доме и притворила дверь.

Петровна давно ушла домой, а я лежала на кровати и опять перечитывала ее сочинение. И никак не могла взять в толк, на что я так разобиделась. И почему была так слепа. Петровна сказала чистую правду. Несколько слов — и в моих руках совершенно другая книга, которая — печаль-беда — не имеет ко мне никакого отношения.

Сунув «айфон» под подушку, я перевернулась на бок и закрыла глаза. И задумалась о настоящей Петровне, которая пыталась спрятаться за выдуманной девчонкой. Похоже, она мечтала стать такой же никчемной финтифлюшкой, как и ее героиня. Типа пусть я лучше буду богатой и унылой, чем офигенно интересной…

Однажды, когда нам было лет по тринадцать, Петровна забросила меня на целую неделю. И школу прогуливала безо всяких объяснений. А когда наконец объявилась, сказала, что выходит замуж. Жених якобы приходится ей двоюродным свойственником, ему всего двадцать, и он уже вице-президент азербайджанской хакерской группировки. Поэтому она ни с кем не может его познакомить: тут же на хвост сядет немецкая полиция.

Он любовь всей ее жизни, твердо заявила Петровна, пока мы делили вазочку мороженого, стараясь, чтобы каждой досталось поровну взбитых сливок и шоколадной крошки. Она мне даже фотографию показала, но в памяти у меня остался только капюшон.

Я тогда ни капельки не удивилась. Это было в Петровнином духе. Хитроумный главарь банды — ровно то, чего я от нее ожидала. Через три дня Петровна, конечно, снова стала вести себя по-человечески. А мне сказала, что они с женихом расстались: не сошлись во взглядах. После этой истории я твердо уверовала, что обычные парни не про мою подругу.

А теперь она лезет целоваться к Ясперу. К Ясперу, которого я поначалу даже всерьез не воспринимала. И долгое время считала скучным типом: уж слишком он был милый, ничем не цеплял. Но потом я прочла Петровнину книжку. И все изменилось, когда я посмотрела на него глазами этой самой Пии.

Эх, ну разве мне по силам соперничать с Петровной, которая однажды уже чуть не выскочила замуж?..

Единственное, что я могу, — это все-таки попытаться спасти Ясперу жизнь.

— Все без толку, — сказала Петровна дня два спустя. — Я расспросила его обо всех мыслимых и немыслимых болезнях. Он здоров. Но насекомые его никогда не жалили. Я посоветовала ему быть осторожнее — вдруг какая-то скрытая аллергия, — но он только ухмыльнулся.

Она уже несколько часов шарилась по всяким медицинским сайтам, выясняя, что делать, если вследствие укуса насекомого у человека произошел аллергический шок. В ее книжке Пия выдернула жало зубами и тем самым спасла Макса от верной смерти. Но Петровна понимала, что в реальной жизни этот фокус не пройдет.

— Главное — сохраняйте спокойствие, — читала она вслух. — Слегка поскребите место укуса и удалите жало, чтобы яд перестал поступать в кровь.

— Ну вот, так и сделаешь, — сказала я.

— Затем приподнимите ноги пострадавшего и вызовите скорую помощь, — продолжала читать Петровна. — Ну класс. Погоди, вот тут написано, что можно дать бедолаге какие-нибудь противоаллергические средства. Если окажутся при себе.

У аптекарши была прямая седая челка и роговые очки. А посередине — глаза, потому что очки сдвинуты на самый кончик носа.

— Еще раз, как вы сказали? — переспросила она.

— Мне, пожалуйста, адреналин, антигистаминное, кортизон и бета-2-миметик, — прочла я по листочку. Все эти мудреные слова я списала с сайта, который нарыла Петровна. Сама бы она и без шпаргалок все запомнила.

— Это для каких же целей? — глаза аптекарши сузились.

— Спасать человека в экстренной ситуации, — ответила я. — От аллергического шока.

Аптекарша сдвинула очки на лоб.

— А кого, позвольте поинтересоваться?

— Знакомого, — я сглотнула. — Друга подруги. Мы располагаем данными, что ему грозит укус насекомого. А вдруг у него аллергия, и он умрет во цвете лет?..

— Располагаете данными об укусе? Пчелиная разведка донесла? — хотя аптекарша по-прежнему сверлила меня подозрительным взглядом, я не могла избавиться от ощущения, что происходящее ее изрядно забавляет.

Наконец она вздохнула и поинтересовалась:

— Так значит, у твоего друга аллергия на яд насекомых?

Наверное, нужно было солгать. Но я лишь пожала плечами.

— Этого нельзя исключать.

— Это что, такая игра? — осведомилась аптекарша.

— Да нет же! — воскликнула я. — Речь идет о жизни и смерти.

— Вот прямо сейчас?

— Нет, пока еще нет. Но в мае или в июне — вполне вероятно.

— Тогда ближе к лету ты, наверное, все-таки раздобудешь рецепт?

Рецепт! Это мне и в голову не приходило.

— Если кто-нибудь будет умирать у вас на глазах, вы с него тоже рецепт потребуете?

— Нет, — ответила аптекарша. — Я вызову скорую. Ладно, деточка, ты тут не одна. До свидания.

И, покопавшись в ящике, она протянула мне на ладони упаковочку аскорбинок.

Вообще-то на этом месте я с чистой совестью могла бы слиться. В конце концов, пусть с Яспером разбирается Петровна. Это ее парень, а не мой. Да и что ему сделается, пока она рядом? Хотела б я посмотреть на ту осу, которая отважится перелететь Петровне дорогу.

Я отрапортовала ей о визите в аптеку и таким образом официально сложила с себя всякую ответственность. Мне даже удалось сделать вид, что я улыбаюсь с облегчением. Петровна тут же осведомилась, что за рожи я корчу — «ну точно как мой дед, когда сходит к зубному».

После визита в аптеку Петровна подредактировала свое творение: мальчика-таки укусила оса, и Пия спасла ему жизнь, аккуратно достав жало и сделав ему укол в плечо. Прям как в кино! Я одобрила все поправки, тихо надеясь, что идеи у Петровны наконец иссякнут. Мне уже надоело все время читать одно и то же с минимальными изменениями. К тому же это было не так уж приятно. Даже больно.

— Ты лучше продолжение напиши, — посоветовала я и тут же застыдилась такой грубой лести: Петровна просияла.

Больше я ничего сделать не могла. К тому же мне настоятельно требовался отдых. И я его получила: у Петровны больше не было на меня времени. В классе она поедала глазами Яспера и строчила ему сообщения под партой. На переменах она швыряла мне тетрадь с домашкой: на, списывай — а сама шла миловаться с Яспером за школу, где ныкались курильщики. Писать и звонить ей было бесполезно — все равно она не отвечала: наверное, сидела в ванне, предаваясь мечтам о Яспере.

14

Когда мать спросила, почему давненько ничего не слышно о Петровне, я закатила глаза, надеясь скрыть, что этот вопрос кольнул меня в самое сердце.

— Может, потому что ты запретила ей к нам ходить? — хладнокровно предположила я.

— Ох боже мой, — сказала мать. — Это ж все быльем поросло. Вы тогда были совсем маленькие.

— А теперь уже поздно. У нее больше нет на меня времени.

— Ах вот оно что, у нее появился парень! — иногда мать соображала на удивление быстро. — Кстати, а ты когда парня себе найдешь?

Я предпочла не ставить нас обеих в неловкое положение и притворилась, будто не слышала вопроса. И в очередной раз послала сообщение Петровне. Вопреки ожиданиям, она тут же откликнулась — наверное, впервые за последние недели.

«Я соскучилась, — написала она. — Можно к тебе с ночевкой?»

И тут я сделала то, чего сроду не делала. Повернулась к матери и показала ей Петровнино сообщение на телефоне. Всю остальную переписку я на всякий случай прикрыла пальцами.

— Ну, если она не разнесет нам дом… — с сомнением проговорила мать.

— Она тогда была совсем маленькая, — повторила я ее недавние слова. — Так что, запрет официально отменен?

— С испытательным сроком, — отозвалась мать. — И только если она будет мыть руки перед едой.

Петровна мыла руки куда чаще, чем моя мать. И всегда утверждала, что мытье рук — один из столпов цивилизованного мира. А вот мать регулярно об этом забывала, даже после туалета. Пару раз я собственными глазами наблюдала, как она просто открывала и закрывала кран, не забрызгав ни пальца. Зачем она вообще производила эти манипуляции, оставалось загадкой.

Петровна исправно мыла руки не только после туалета, но и перед. И когда приходила домой. А если ехала на метро, то мылила каждый палец по два раза. Перед едой — само собой разумеется. И после того, как трогала сырые яйца.

— На скорлупе сальмонеллы, — объясняла она мне.

— Как мило, — отвечала я.

Наши смартфоны лежали рядом на столе. Мы решили приготовить блины, раскопали несколько рецептов на сайте «Шеф-повар. de» и с трудом сошлись на одном из них. По ходу дела Петровна на меня наорала: якобы я капнула желтком ей на экран. Теперь сальмонеллы поселятся на ее «самсунге», а его ведь просто так не помоешь.

Мать выползла на кухню ближе к полудню, и я выдохнула с облегчением: она была одета почти по-человечески. Правда, из пижамных штанин торчали щиколотки, зато сама пижама была в полосочку. Уже, знаете ли, прогресс. Еще месяц назад она расхаживала в пижамах, усеянных диснеевскими персонажами, которых я любила в детском саду. Я умоляла ее отдать все эти пижамы мне. И не потому, что мечтала их носить. У меня был тайный план потихоньку сплавить их на барахолку.

О чем мы только ни говорили с Петровной! Ведь у нас впервые была для этого целая ночь. Я немного переживала: вдруг окажется, что нам больше не о чем потрепаться. Или что мы поцапаемся, а то и подеремся. Или хуже того: вдруг она сможет говорить только о Яспере?..

Ни одно из этих опасений не оправдалось. Петровна ни словом о Яспере не обмолвилась. Только иногда вспыхивал экран ее «самсунга». Она торопливо что-то набирала в ответ, но при этом отворачивалась, чтобы я не могла подглядеть через плечо.

В какой-то момент она сказала:

— В книжках все круче, чем в жизни. Даже если эту книжку написала ты сама.

Я спросила, к чему это она, но Петровна лишь отмахнулась. Она слушала меня гораздо внимательнее, чем раньше. А я рассказывала, как это странно, что у моего отца будет еще ребенок. Интересно, будет ли он похож на меня?..

— Конечно будет, — сказала Петровна. — А с какой стати ему должно повезти?..

Мы обсуждали, какими хотим быть, когда совсем состаримся — лет до двадцати, а то и до двадцати пяти. И клялись, что будем жить вместе, купим огромный телик, а когда одна из нас заболеет, другая будет заваривать горячий лимонад.

К утру мы валились с ног. Но все-таки у нас хватило сил поспорить, на чем жарить блины: на сливочном масле или на подсолнечном. У нас было четыре рецепта на выбор, и во всех советовалось разное.

— Жарьте на топленом, — предложила мать, плюхнув на стол пластиковую ванночку.

Петровна изучила ванночку со всех сторон, кивнула, отрезала кусочек и бросила на сковородку, которая тут же заскворчала. Мать смотрела, как мы льем на сковородку тесто и стараемся вовремя переворачивать блины — когда они уже застыли, но еще не почернели. Поймать этот момент нам удавалось через два раза на третий. Ошметки неудачных блинов мы откладывали на отдельную тарелку. На вкус они были офигенные.

— Можно я попробую? — спросила мать.

Я принялась отскребать горелое от блина, имевшего более пристойный вид. Но она отобрала его у меня и целиком запихнула в рот.

— Да тебя выгодно звать в гости, — сказала она Петровне.

— Спасибо большое, — сказала Петровна своим самым добрым голосом.

— А кем ты собираешься стать в будущем? Уже выбрала профессию?

Я закатила глаза. Но Петровну так просто не смутить.

— Я планирую изучать информатику, — сказала она, и мать посмотрела на нее с уважением.

Я-то знала, что это неправда. По крайней мере не совсем правда. Еще недавно она мечтала заниматься ракетостроением.

Мать съела еще три блинчика с нутеллой, а потом оставила нас вдвоем. «Самсунг» завибрировал. Петровна вытерла тесто с экрана и убрала телефон.

— Достал, — сказала она. — Но надо идти.

— А порядок навести?! — воскликнула я.

— Ну мы же договорились. Когда будем жить вместе, я буду готовить, а ты — убирать, — сказала Петровна.

Но потом она все-таки сжалилась: материной пижамной рубашкой в микки-маусах вытерла плевки теста с мебели и с пола и только после этого ушла.

Эх, рано я радовалась. Я-то надеялась, что моя история на том и закончится. Петровна переписала ее заново. Пусть это далось ей нелегко, но она сумела вписать туда себя, а меня отпустить на свободу. Однако скоро стало понятно, что мои надежды не оправдались. За три недели до пикника Петровна разругалась с Яспером и сложила с себя всякую ответственность за его дальнейшую судьбу.

— Ты уж меня прости, — сказала она мне, — но у меня передоз его ухмылочек. Если еще раз увижу, как он лыбится, я за себя не отвечаю. Не могу больше о нем говорить, а тем более думать. Пожалуйста, даже не упоминай о нем при мне.

— Но у нас же был совсем другой план! — в ужасе запротестовала я. — Ты не можешь так со мной поступить!

— Я не могу ничего поделать со своими чувствами, — сказала Петровна. — Я сделала все, что могла. Ты ему ничего не должна. А уж я и подавно.

— Ты в этом уверена?

— Нет. Мне просто все равно.

— А если он умрет?

— Если столько лыбиться, он и в сто лет будет живехонек, — в сердцах ответила Петровна. — Да и вообще, вся эта катавасия с укусом даже в книжке выглядела неправдоподобно.

Вот только меня это почему-то не успокаивает.

— Ты меня часто предавала, но так — еще никогда, — сказала я.

— Ты это столько раз говорила, что уже начинает надоедать, — отозвалась Петровна.

Для пикника, на который собрался весь класс, мать нарезала морковку и огурцы и приготовила что-то вроде фасолевого пюре. Я наотрез отказалась брать все это с собой, но она только пожала плечами. В последнее время мать вообще постоянно в хорошем настроении. Может, чего принимает? Или в ее жизни действительно появился тот самый мужик из книжки.

На трех расстеленных на траве скатертях оказалось много годной еды. Петровна принесла роллы с овечьим сыром, очень вкусные. Кроме того, были пироги, салаты и свежий белый хлеб. Родители кучковались в сторонке, а класс постепенно отдрейфовывал и от скатертей, и от надзора взрослых. Фрау Майер, подлечив нервы, вернулась к нам, и ей подарили цветы от родительского комитета. За какие заслуги — так и осталось загадкой. Возможно, за то, что у нее хватило мужества вновь приблизиться к нашему классу.

Моя мать беседовала с отцом Петровны, который теперь носил не только толстые очки, но и весьма примечательные усы. Из нагрудного кармана у него торчали вилка и шариковая ручка. Сама Петровна очень быстро исчезла. Поди, удрала куда подальше — в другой парк, в другой мир. Она заранее ныла, что на пикнике Яспер будет все время мозолить ей глаза. На почве расставания у нее у самой развилась аллергия — на бывшего бойфренда.

Я бы охотно потусила с народом. Но приходилось сидеть на траве рядом с Яспером. Он лежал на спине и смотрел в небо. С тех пор как Петровна его бросила, он перестал ухмыляться. Рядом с ним расположился пес, которого я время от времени гладила. Я прекрасно отдавала себе отчет в том, что все, кто видит эту картину, думают о нас всякую ерунду. Яспер не хотел со мной разговаривать, даже смотреть на меня избегал. Наверное, я напоминала ему о Петровне.

Я злилась на Яспера: еще и куксится, Ромео несчастный. С другой стороны, так проще было за ним следить: он лежал на одном месте, а не слонялся туда-сюда, как все остальные.

Больше я ничего не могла для него сделать. Теперь мне это стало совершенно ясно. Я не могла изменить себя, не могла прорвать рамки сюжета, кто бы этот сюжет ни придумал. Я не могла заставить Петровну его полюбить. И не могла заставить саму себя перебороть свои чувства. Я могла быть только самой собой — и больше никем.

За все это время я отогнала от него трех ос и пять пчел. Когда Яспер потянулся за куском арбуза, вокруг которого вился целый рой насекомых, сердце у меня остановилось. Один раз я даже смахнула какую-то жужжащую скотину с его рукава. Он отшатнулся, и я почувствовала, что краснею.

Все косились на нас и посмеивались — немного добродушно, немного ехидно. Отец, явившийся без Алисии, зато с тремя коробками шоколадных конфет, периодически мне подмигивал. Мои родители беседовали как добрые знакомые — по крайней мере так это выглядело со стороны. Возможно, обсуждали, что теперь, когда он наконец нашел квартиру побольше, я смогу проводить у него каждые вторые выходные.

Это был самый изматывающий и в то же время самый скучный пикник в моей жизни. Я пропустила все интересное, потому что не отходила от Яспера. Я решилась его покинуть, только когда стало смеркаться. Но на всякий случай еще уточнила у учителя биологии, который за обе щеки уплетал салат из помидоров, летают ли пчелы и осы в темноте. Он сказал: исключено. Родители потихоньку собирали остатки еды, часть класса обсуждала, куда пойти веселиться дальше. Яспер поднялся и поплелся к своему велосипеду. Пес потрусил за ним.

— Эй, Яспер, — окликнула я его. — Скинь мне сообщение, когда доберешься до дома, ладно?

— Конечно, дорогая, — отозвался он.

Естественно, он не написал мне ни слова.

Так эта история и кончилась (ну, почти). Пикник, которого я боялась столько месяцев, обошелся без происшествий. А Яспер стал меня избегать: видимо, решил, что, во-первых, я его преследую, а во-вторых, у меня не все дома.

Я по его милости осрамилась донельзя. Весь класс и все родители, включая моих собственных, стали свидетелями того, как я липну к Ясперу и сгоняю насекомых с его конечностей. Словно теперь, когда он расстался с Петровной, я старалась не упустить свой шанс. Ведь никто, кроме Петровны, не знал, что он первый начал за мной увиваться.

В общем, полная стыдобища. И тем не менее я была на седьмом небе от счастья. Яспер не умер! Ради этого я готова была еще хоть три раза выставить себя в идиотском свете и ни секунды бы об этом не пожалела.

15

Два с половиной месяца спустя

После каникул в нашем классе появился Генри. Раньше он жил в Нью-Йорке, но к нам приехал не по обмену: его родители были немцы и перебрались в Берлин по работе. По-немецки он говорил, но с грехом пополам. Лепил кучу ошибок, а некоторых слов вообще не знал. А поскольку сидел он теперь рядом со мной, я много ему помогала.

Когда он позвал меня к себе — позаниматься историей, — я не раздумывая согласилась. Взамен он предложил мне помощь с английским. Он мне нравился — мало того что он напоминал какого-то актера, так еще и твердил постоянно: «You are so smart!»[5]

Он поцеловал меня, как раз когда мы закончили с историей и собрались перейти к английскому. Я предугадала его намерение и даже вовремя глаза закрыла. Но к тому, что произошло дальше, я оказалась совершенно не готова.

Как только губы Генри коснулись моих, он замер — и внезапно отшатнулся. Я распахнула глаза. Его ноздри трепетали.

— Ты что, ела арахис? — прохрипел он.

— Эм-м, а что? — по пути сюда я действительно купила в автомате пакетик арахиса и умяла его за пять минут.

— У меня аллергия, — Генри начал наливаться красным. — Позови мою мать.

Я с криком помчалась вниз по лестнице.

Сорок минут спустя мы с матерью Генри сидели в приемном покое. Сам Генри был где-то там, внутри, над ним хлопотали врач и медсестра: продырявили ему вену и поставили капельницу. Я всхлипывала, и мама Генри, растрогавшись, взяла меня за руку.

— Да не умрет он, не бойся, — сказала она. — Он же не ел этого несчастного арахиса. Но меры предосторожности не помешают. Всегда лучше перестраховаться. Тем более он перенервничал. Ты ни в чем не виновата. Успокойся, пожалуйста!

— Не могу! — всхлипывала я. — Почему я всегда во всем виновата?

— Ты уже кого-то потеряла? — она посмотрела на меня внимательно.

Я покачала головой. И пожала плечами. Нет, я никого не потеряла. Кроме Петровны: ее я теряла уже не раз, но каждый раз обретала вновь. Однако весь минувший год у меня было чувство, что я бомба замедленного действия. И вот теперь это. Один парень подвергся нешуточной опасности, потому что я слишком поздно в него влюбилась. Другой очутился в приемном покое скорой помощи, потому что поцеловал меня.

— Что со мной не так? — провыла я и схватила бумажный платочек, который протянула мне мама Генри. Наверняка у меня вся физиономия в пятнах.

— Через час мы отвезем его домой, — сказала она. — В следующий раз ты уже будешь иметь это в виду. Арахис — только после поцелуев, ладно? Смотри, вон автомат с напитками. Хочешь колы?

Я уставилась на нее. О каком следующем разе она говорит? Она что, думает, что я еще когда-нибудь решусь поцеловаться с ее сыном? Может, мне придется пройти курс психотерапии, прежде чем я смогу хоть подумать о том, чтобы к кому-нибудь приблизиться.

В этот момент мой «айфон» завибрировал. Я достала его из кармана. На экране красовалось крошечное скукоженное личико. Под ним было написано: «Энна шлет привет старшей сестре». Я утерла слезы и увеличила фото.

— Энна — это имя для мальчика или для девочки? — спросила я у мамы Генри.

Она взглянула на экран через мое плечо и испустила восторженный вопль.

— У тебя родилась сестренка? Какая прелесть! Поздравляю!

— Большое спасибо. — Я переслала фото и сообщение Петровне, откинулась на спинку стула и закрыла глаза. У Леи в книжке речь шла о братике. Ну да ладно. Писатели ужасно небрежны в мелочах — им важна только суть.

Примечания

1

В берлинском кафе «Куда податься» (Sehnsucht, букв. «жажда, стремление») собираются люди, страдающие от всевозможных зависимостей, а также других психологических и социальных проблем. Там можно не только перекусить, но и получить психологическую помощь. (Примеч. пер.).

2

От англ. by the way — «кстати». (Примеч. ред.).

3

От англ. easy — «легко». (Примеч. ред.).

4

Популярный немецкий актер. (Примеч. пер.).

5

Ты такая умная! (англ.) (Примеч. ред.)

Content

Бронски Алина И про тебя там написано

Алина Бронски И про тебя там написано

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Примечания