Николай Полотнянко

Счастлив посмертно

Современный русский роман

* * *

Август пахнет плодами и злаками,

Позабывшими свой вешний цвет.

Так о чём и смеялись, и плакали

Мы с тобою в четырнадцать лет?

Скоро грустными гимнами трубными

Будет осень гостей провожать.

Не пора ли и нам свои убыли,

Не страшась никого, сосчитать?

Отшумел голубиными крыльями

Юный май над полями земли,

Где от берега детства отплыли мы

И счастливой звезды не нашли.

Нам мечталось и верилось молодо

От сиявшего в сердце огня.

Почему так печально и холодно

Ты сегодня глядишь на меня?..

Под бесстрастными звёздными знаками

Занесёт скоро взвихренный снег

Всё, о чём и мечтали, и плакали

Мы в недолгий мальчишеский век.

Глава первая

1

Порыв свежего ветра донёс с площади Ленина до зала заседаний облисполкома визгливые крики, которые вывели Фрола Гордеевича из задумчивости. Он поднялся из-за стола, подошёл к распахнутому окну, из которого открывался просторный вид на Волгу, и поморщился, увидев, что возле памятника вождю под охраной милиции размахивают плакатами несколько приехавших из столицы рьяных сторонниц перестройки.

— У тебя, генерал, что, нет других дел, кроме как караулить чокнутых московских баб? — недовольно глянул он на начальника областного УВД.

— Поступила чёткая установка: не допускать по отношению к демократам всякого рода эксцессов от несознательных граждан.

— Так, с этим вопросом ясно… Тогда может кто-нибудь из вас знает, почему Москва не интересуется ходом уборки?.. Явных клиентов психбольницы охраняет милиция, а заготовка хлеба для той же Москвы почему-то нашему правительству не интересна.

Язвительный выпад Фрола Гордеевича оживил задремавших председателей райисполкомов, они запереглядывались, надеясь на перерыв, но слово взял начальник управления народного образования и быстренько усыпил всех казённой словесностью и цифирью о готовности области к новому учебному году. Через полчаса в зале уже не осталось ни одного вменяемого слушателя, все впали в состояние, подобное гипнотическому обмороку, и не сразу очнулись, когда председатель облисполкома объявил об окончании заседания.

Кидяева кто-то ощутимо толкнул в бок и шепнул:

— Тимофей Максимович, тебя Гордеич зовёт…

Кидяев был опытным кадром и включился мгновенно:

— Слушаю, Фрол Гордеевич!

— Подойди ко мне на пару слов.

Кидяев поморщился. «Наверное, анонимка», — подумалось ему. Но дело оказалось в другом.

— Ты Размахова помнишь? — спросил председатель облисполкома.

Кидяев деликатно промолчал.

— Был тут у нас уполномоченный по делам религии. Сейчас на пенсии. Тут вот какой вопрос… Сынок у него негожей самодеятельностью занялся. Как раз в твоём районе. Ушёл из дома, живёт в церкви, в Хмелёвке, у тебя, что-то там делает. Ну и, конечно, народ баламутит.

Кидяев покраснел. Дело-то уже на областном уровне, а он ничего не знает, хотя Хмелёвка под самым боком, в нескольких километрах от райцентра.

— Размахова жалко. Переживает старик. Всю жизнь с церковниками боролся, а сын к ним в ноги кинулся.

— Знаю эту Хмелёвку, как пять пальцев, — пожал плечами Кидяев. — Церковь там есть, вернее, была. Никаких там ни попов, ни дьяконов.

— Ну, ты разберись там. Размахову надо помочь. Он человек заслуженный, к нам из органов пришёл. И там придают этому делу особое значение. Словом, на неделе позвони, обрисуй ситуацию.

Из гостиницы Кидяев связался со своим райотделом милиции и приказал начальнику навести справки по Хмелёвке. Вопрос был нешуточный, раз им занялся сам Фрол Гордеевич, и его требовалось решить без всяких проволочек.

Из города он выехал рано утром, ещё и рассвет не забрезжил, рассчитывая быть дома к девяти часам утра. На это время Кидяев назначил заседание по вопросу, который уже не раз обсуждался на облисполкоме, о развитии фермерства и прочей частной инициативы на селе. В его районе фермеров было всего двое, но крикливые и большие охотники до корреспондентов, и шуму вокруг себя создали много, даже в Москве знали новых земельных хозяев. Кидяев жил с ними мирно, на него они не жаловались, а ополчились на своих председателей колхозов, которые тихой сапой старались придушить хуторскую политику прижимистых и хитрых мужиков. В этом споре Тимофей Максимович занял выгодную позицию судьи и примирителя, что позволяло ему выглядеть в глазах областного начальства руководителем, овладевшим новыми политическими методами управления.

Кидяев, полузакрыв глаза, покачивался на переднем сидении «Волги» и с усмешкой думал о том, что каждая полоса времени, а он пережил их достаточно, несёт с собой и новые словечки, иногда такие хитрые и заковыристые, что и по слогам их трудно произнести, но как раз такие и нужно было бросать с трибуны, чтобы выглядеть соответственно моменту. Лет пять назад всё решали «комплексно»: изучали «комплексно», подходили «комплексно». Сейчас с чьего-то руководящего языка сорвалось «концептуально», и пошла писать губерния, всё стало «концептуальным».

«Да, дела, — лениво думал Тимофей Максимович. — Успеть бы на пенсию проскочить по-тихому, без кондрашки. Фрол Гордеевич вроде держится крепко, а я ему нужен».

Кидяев покосился на шофёра. Тот сидел за рулём, настороженно вглядываясь в летевшие навстречу машине слоистые пласты белого тумана. Начинало светать, асфальт влажно поблёскивал, но опытный водитель прочно держал машину на полосе движения. Тимофей Максимович случайностей не любил, и знал Паулкина досконально, когда ещё работал вторым секретарём райкома партии в соседнем районе. Уйдя на повышение, он перетянул за собой шофёра, и за двадцать лет совместной работы не было ни одного случая, чтобы тот в чём-то подвёл своего шефа.

— Как спалось, Владимир Иванович?

— Нормально отдохнул, — сказал Паулкин и нажал кнопку, после чего в кабину потянуло тёплым воздухом.

«Проскочить бы до пенсии, — снова подумал Кидяев. — Шесть лет ещё. Многовато. Ситуация такая, что не знаешь, какого выверта ожидать. В партии натуральный бардак, всё взвалили на исполкомы, а как руководить? У одного — хозрасчёт, у другого и вовсе — частная лавочка, третий чуть что — голодовкой грозит».

Тимофей Максимович задумался о пенсии не потому, что ощущал себя старым или хворым, нет, он был здоров и не имел в себе ни одной болячки, кроме одной, от которой страдали бессонницей и мучились многие десятки миллионов советских людей, обитающих на гигантских просторах страны развитого социализма. Это было предчувствие неизбежного краха всего, чем они жили. Но ни у кого из них, включая и Кидяева, не было ни сил, ни желания противиться неизбежному, все предпочли встретить беду с надеждой, что она их не коснётся, и они будут жить не хуже, а вероятнее, много лучше прежнего, о чём сторонники нового пути для России так яростно вопили в газетах и на митингах, что голосов их противников не было слышно, скорее всего, они попрятались по углам и посапывали в тряпочку, злорадно надеясь, что новые распорядители страны скоро будут с позором изгнаны из Кремля прозревшим народом.

Кидяев, конечно, не доходил в своих мыслях до такого сценария, ему казалось, что идиотам и разрушителям власти не дадут, что верх возьмут здоровые силы, и всё, со временем, успокоится, утрясётся, устаканится, с некоторыми поправками генеральной линии партии в сторону частной инициативы и предпринимательства. «Слава богу, мне есть за кем следовать, — подумал Кидяев. — Фрол Гордеевич держится крепко и устоит даже при самых ярых перестройщиках».

— Слышь, Иваныч, — спохватился он. — Ты не помнишь, когда в Хмелёвке церковь закрывали?

— При нас, — подумав, сказал Паулкин, — в первый год, как вас избрали. Ещё картошка тогда не уродилась, из Белоруссии завозили.

Кидяев, конечно, помнил всю эту историю — в своё время шумную, неприятную, доставившую много хлопот районному начальству. И Размахова помнил — высокого кряжистого мужика, жёсткого и решительного. А спросил для того, чтобы удостовериться в надёжности своей памяти.

— Что там, в Хмелёвке, вокруг церкви творится, не знаешь? У тебя там, вроде, тёща живёт?

— Ничего не творится. Стоит, лопухами заросла, бурьяном. Как склад оттуда убрали, так ни чертей там, ни ангелов…

Паулкин ухмыльнулся.

— Говорят, там какой-то тип обосновался. Ты ничего не слышал?

Шофёр напрягся, он знал, что Кидяев зря вопросов не задаёт, поэтому ответил предельно чётко и ясно:

— Не только видел, Тимофей Максимович, но и разговаривал.

— Ну и что?

— Ничего. Поздоровался, посмотрел, как он мусор из церкви вывозит на тачке. Чудной мужик. Спит в церкви на топчане. Не пьёт. Тёща говорит, что скоро в Хмелёвке церковь откроют.

— Вот куда занесло! — пробурчал Кидяев и задумался.

… На бюро райкома партии вызвали председателя Хмелёвского сельсовета, сказали, что надо закрывать церковь, он заупрямился было, но его живо скрутили, тогда райком силу имел, не то, что сейчас. Да и уполномоченный по делам религий Размахов впечатление производил: в военной тужурке ещё сталинского покроя с застёжкой под горло, галифе, бурки, голос хриплый, булькающий, как у пса, просидевшего всю жизнь на цепи. Председатель сельсовета пытался вякать, что ни клуба в деревне, ни кино, пусть хоть старухи в церкви поют, но Размахов не дал ему развернуть жалобную картину убогой деревенской жизни. Ты, сказал он, отдаёшь себе отчёт, что льёшь воду на мельницу буржуазных провокаторов, и эта мельница перемалывает наше молодое поколение в гнилую религиозную труху? Страна шагнула в космос, а ты куда? В дерьмо поповское!

Конечно, председатель сразу скис, засобирался в Хмелёвку готовить сход. Но Размахов его не отпустил из-за оперативных соображений, чтобы тот не проболтался, и назавтра ликвидационная бригада не встретила организованного сопротивления верующих, которые тогда ещё в русских деревнях водились, правда, в ограниченном — из-за войны и классовых перетрясов — количестве.

Да, силён был Размахов: влил в председателя бутылку «Московской» и для верности запер его в своём номере на замок. А мог и привязать к кровати. Кидяев сразу понял, что хватка у уполномоченного старого закала, из-под такого трудно вывернуться.

Председатель сельсовета спал в комнате, а они сидели в гостиной заезжего дома. Раскрасневшись от водки, Размахов травил анекдоты про Хрущёва, и Кидяев с первым секретарём райкома партии похохатывали. Сняли Никиту, и жить стало легче, увереннее, а то парторганы на сельские и промышленные поделил, словом, совсем «кукурузник» спятил, начал рубить сук, на котором выше всех сидел сам. Областная объединительная партконференция была ещё свежа в памяти. После неё многие распрощались с партийными должностями и, не успев приобщиться к номенклатуре, опять стали простыми советскими инженерами, учителями, агрономами.

В Хмелёвку выехали рано, ещё на рассвете, чтобы застать с утра народ. После планёрки люди расходились по всему колхозу, и собрать их можно было только в это время.

Похмельный председатель сельсовета жадно пил колодезную воду и виновато улыбался. Размахов похлопал его по плечу.

— Ты, брат, долго не рассусоливай: есть предложение закрыть церковь и утвердить решение голосованием. За. Против. Потом оформим решением схода граждан.

— Писать будут, — вздохнул председатель. — Поп у народа в авторитете.

— Это не твоя забота, — хохотнул Размахов. — Если поп вякнет, я его бритым и голым в Африку пущу!

Председатель колхоза встретил ликвидационную комиссию настороженно. Узнав о цели приезда, натоптанной тропкой повёл гостей в мастерские — обширный сарай, где стояла на ремонте сельхозтехника, и было дымно от кузницы, холодно, и тянуло из щелей сквозняком, Мужики сидели вокруг железного верстака и грелись куревом.

— Как дела, товарищи? — бодро сказал Размахов и начал совать розовую пятерню механизаторам.

— Дела, как сажа бела! — откликнулся кто-то.

— Да, условия работы у вас полярные, но это надо исправить. Вы почему, — накинулся он на председателя колхоза, — не создаёте условия для работы? Это не мастерская, а сарафан дырявый! У людей радикулиты, простуды.

Председатель колхоза недоуменно посмотрел на Кидяева. Тот легонько подмигнул ему и спросил:

— Конторские где?

— На подходе. Вот и доярки подъехали.

В мастерскую входили раскрасневшиеся после езды в открытом автомобильном кузове женщины.

Размахов ткнул председателя сельсовета в спину.

— Начинай!

Председатель облизнул сухие губы, зачем-то снял шапку и, прокашлявшись, заговорил:

— Товарищи! Нам нужно провести собрание… Тут это самое… Когда весь советский народ в восьмидесятом году уже будет жить при коммунизме, как говорит программа нашей родной партии, у нас в Хмелёвке, как шиш, торчит эта церковь. Словом, есть мнение, товарищи. И по этой линии церковь надо закрыть… А теперь — кто за?

Люди переминались с ноги на ногу, кое-кто стал высвобождать руки из карманов, чтобы проголосовать.

— Ну, кто за? — торопил односельчан председатель сельсовета.

— Погодите, погодите, голоснуть всегда успеем, — из толпы на свободное место, раздвигая людей, выдвинулся мужичок с тусклым, будто заспанным, лицом, в грязном полушубке. — Погодите голосовать. Это всегда успеем. Раз нужно голосовать, значит, мы ещё нужны, поэтому торопиться не следует, вдруг проголосуем, а потом жалеть будем.

— Кто это? — спросил Размахов председателя сельсовета. Лицо мужика показалось ему вроде знакомым, но он не мог вспомнить, где его видел.

— Колпаков. Из церковной двадцатки. Бывший раскулаченный.

— А… — протянул Размахов и насупился.

— Конечно, — продолжал мужик, — программа партийная нам коммунизм обещает в восьмидесятом году. Но это ж ещё, сколько времени ждать пока всё исполнится, а что эти двенадцать лет прикажете делать?.. Двенадцать лет — вон какой срок, многие и не доживут, не увидят, что там будет. А старики и старухи точно не доживут. Их-то и пожалеть надо. Они точно без коммунизма помрут, так пускай уж под богом. Поэтому незачем церковь закрывать. Вот помрут все, тогда само собой всё и закроется.

Закончив выступление, Колпаков закрыл лысину грязной шапкой и ушёл в толпу.

— Ну что, товарищи, уговорил вас гражданин Колпаков, давайте слезу прольём по боженьке, — голос Размахова окреп и стал набирать обороты, как отлаженный движок. — С гражданином Колпаковым всё ясно, это активист, но не наш советский активист, нет! Таким людям будущее не принадлежит. Оно принадлежит нам с вами! А Колпаков — человек вчерашнего дня, он попробовал усомниться в целях, провозглашённых программой партии, и мы должны заклеймить его вылазку как провокационную и злопыхательскую. А теперь подумайте, не стыдно ли вам жить по соседству с рассадником темноты и невежества?.. Над вами же все соседи смеются!

Размахов перевёл дух. Люди молчали. Они понимали, что делается нехорошее дело, но не смели ему противиться по выработавшейся годами привычке одобрять всё, что им прикажут одобрить.

— Ну, что, голосовать будем? — спросил Кидяев. — Чему быть, тому не миновать.

Колпаков опять вышел вперёд и снял с головы шапку.

— Кто-то да должен сказать правду. И я её скажу. Жизнь, мужики, ломала меня так, что вздоху не было. Вот приезжий гражданин меня даже в товарищи не зачислил. Ну, это и правда, гусь свинье не товарищ! Конечно, каждому из нас жить можно и без храма. А куда деваться? Заставят, и будем жить. В тридцать первом нас за то, что швейную машинку в семье имели, в кулаки зачислили. Вот такие, как этот приезжий, и сопровождали нас до Нарыма. Сейчас ему по силам и бога арестовать, не то, что Петьку Колпакова. Но скажу я вам, что без веры мы бы на высылке не выдюжили. И там, и на фронте вера меня всегда спасла.

Колпаков повернулся к Размахову и ткнул в его сторону пальцем.

— Молю, чтобы дожил ты до прозрения, чтобы спала с тебя темнота, и ты, и род твой от стыда горели во веки вечные! Прости меня, господи…

Размахов тяжело смотрел вслед уходившему из мастерской мужику, и лицо его приобрело синюшный оттенок. Но он всё-таки справился с удушьем и спокойно, взвешивая каждое слово, проговорил:

— Мы, коммунисты, пуль не боялись, а проклятьем нас и подавно не запугаешь. Нам, товарищи, с Колпаковым всё ясно. Это человек озлобленный, и с такими у нас разговор короток. Есть ли желающие присоединиться к Колпакову?

Люди молчали. Они стояли, не поднимая глаз, каждому из них было тягостно от страха и стыда.

Кидяев почувствовал колебание в настроении людей и сказал строгим голосом, обращаясь к председателю колхоза:

— Странно, что вы не слышите справедливых претензий механизаторов! Нет мыла, нет обтирочного материала! Мастерская находится в аварийном состоянии, а такое добротное строение, как церковь, отдано под сборище несознательных людей… Да, хочу вас порадовать, товарищи! У вас решено открыть зубоврачебный кабинет. В этой пятилетке проложим от вас до райцентра асфальтированную дорогу. Так что, хоть боком катись до райцентра. А мастерскую в церковь переведём, начальника на клиросе посадим, пусть оттуда руководит.

В толпе захихикали: начальник мастерской был необъятно толст и вряд ли бы поднялся на клирос.

— Так, — подытожил председатель сельсовета. — Ставлю вопрос на голосование. Кто за?

На этот раз недружно, но проголосовали. Единогласно проголосовали, как и положено в здоровом трудовом коллективе.

Оформили протокол в сельсовете. Председатель колхоза, кося глазами в угол, пригласил гостей отобедать.

— Успеется, — остановил его Размахов. — Надо церковь осмотреть. Как там уместится мастерская?

— Стоит ли? — осторожно спросил Кидяев. — Там нежелательные эксцессы могут быть. Старухи здесь отчаянные, могут нагрубить.

— Да? — Размахов задумался. — Ладно. Чувства верующих нужно беречь.

В колхозной столовой была оборудована боковушка — комната для гостей, с мягкой мебелью и длинным полированным столом. Пока накрывали на стол, председатель колхоза занимал гостей разговорами.

— Первый раз церковь закрывали в тридцать втором году, как раз мне четырнадцать стукнуло. Вот и пришёл приказ — закрыть церковь. Приехал милиционер, увёз попа, а мы, комсомольцы, пошли церковь зорить. Народ в рёв, а мы иконы в кучу на пол и костёр устроили. Колокол вниз ухнули. Потом ещё о нас заметка была в областной газете.

— Раньше многое было проще, — значительно сказал Размахов. — Этот, Колпаков, из раскулаченных, значит. Знавал я таких в Сибири. Думал, всех вывезли, ан нет. Чуть почуют слабинку, и сразу змеиные жала выпускают. Раньше мы больше на классовое чутьё ориентировались, а сейчас поди разберись, кто ровно дышит, а кто зло посапывает да поскрипывает зубёнками…

Официантка принесла на подносе тарелки с едой.

— Оставь, мы сами, — велел председатель колхоза. Пока гости разбирали тарелки и вилки, он нырнул под стол и выволок ящик с водкой.

Выпили молча, без тостов. Каждый из районщиков по-своему обмозговал слова Размахова, догадываясь, что тот знает больше, чем говорит.

От дальнейшей выпивки гость отказался и попросил чаю. Председатель сельсовета с сожалением отодвинул от себя стакан.

Ему было не по себе: гости уедут, а его заботы и опасения с собой не заберут.

— Тимофей Максимович! — сказал он. — Мы всё говорим с вами насчёт отпуска, но до сих пор не решили. Может, разрешите?

— Драпануть хочешь, — догадался Размахов. — Умён. Думаю, надо дать ему путёвку в Гагру. Заслужил. Словом, приезжай в облисполком с бумагами, и путёвку тебе сделаем.

— А что будем делать с самой церковью? — спросил председатель колхоза.

— Пока пусть постоит, — решил Кидяев. — Поп съедет, ребятишки окна повыбьют, старухи успокоятся, а ты к тому времени документацию подготовишь, Летом туда мастерскую переведёшь или склад организуешь.

Из столовой они кучей вышли на белый снег. Вокруг было светло и тихо, только кое-где взбрехивали собаки. Над крышами домов курились дымки, деревня надёжно, по-медвежьи, подготовилась к зимовке, обставилась стогами сена и соломы, обложилась поленницами, не взять её никакому холоду. Запорошенные снегом дома стали смотреться ниже, темнее, и только по-прежнему высоко в тёмное, набухшее близкой метелью небо взметнулась тонкая светло-зелёная колоколенка молчаливой церкви.

Кидяев глотнул свежего морозного воздуха, и ему вдруг стало зябко. Он поднял каракулевый воротник пальто и уткнул подбородок в шерстяной шарф весьма довольный тем, что всё так удачно закончилось.

Шофёр завёл машину и подрулил к крыльцу. Они попрощались с председателями и поехали. Размахов сидел впереди и смотрел на дорогу прямо перед собой. На ухабах плотное тело уполномоченного подкидывалось вверх, он покрякивал от этих толчков и молчал. Дело было сделано, и говорить об этом уже никому не хотелось.

2

Хотя было раннее утро, шоссе за городом не пустовало, по нему мимо Кидяева проносились встречные грузовики с зерном, которые направлялись в сторону элеватора. И Тимофей Максимович стал заинтересованно поглядывать по сторонам на поля озимой пшеницы, стараясь на глазок прикинуть, какой у соседей урожай, как идёт уборка, хотя заранее знал, что здесь природные условия более благоприятные для земледелия, чем в его районе, который считался «гнилым углом», потому что из него чаще всего наваливалось на область ненастье, и урожаи всегда были по всем показателям ниже, чем у соседей.

Однако будучи в хвосте по полеводству, его район выгодно отличался тем, что имел крупную птицефабрику, а в райцентре, давно получившем статус города областного подчинения, было несколько крупных предприятий: диатомовый комбинат, фабрика первичной обработки шерсти и древзавод, что позволяло Кидяеву с оптимизмом смотреть в уже неизбежное капиталистическое будущее. Его район имел крепкий промышленный потенциал, какого не было ни в одном из чисто сельскохозяйственных районов. И пусть их руководители сияли в президиумах орденами и даже геройскими звёздами, у Тимофея Максимовича были реальные производства, которым очень скоро понадобится крепкий хозяин.

На въезде в райцентр Кидяева приветствовал гаишный сержант, который, проводив взглядом райисполкомовскую «Волгу», известил своего начальника, что из области вернулся хозяин — совсем нелишняя информация для того, кто постоянно лавирует между строгим исполнением законов и неизбежным их нарушением. Начальник отделения ГАИ, поразмыслив, передал полученное сообщение главному районному милиционеру, и майор Буряк, взяв папочку, направился к райисполкому, где на крыльце нервно перетаптывался в явно расстроенных чувствах редактор газеты «Сельские зори» Егор Сухов.

— Вот вы, майор, поздоровались со мной, надо понимать, здоровья мне пожелали! — вспыхнул Сухов. — А мне постоянно угрожают, о чём я вас уже поставил в известность. А ведь я номенклатура обкома партии, у меня сорок лет журналистского и партийного стажа.

— Ваше заявление принято к проверке, — невозмутимо заметил Буряк. — Но те, кого вы обвиняете в преступных замыслах, числятся в знаменосцах перестройки и тоже заявляют о своих заслугах. Я не знаю, кого слушать: то ли вас, то ли антибюрократов.

— Майор, вы же коммунист! — вскипел Сухов. — Они уже дошли до того, что грозятся снести памятник Ленину.

— Сейчас я сначала сотрудник органов правопорядка, а уж потом — коммунист. Наш райком партии на замке, а министр и начальник областного УВД на своих местах. Вот и я хочу быть на своём месте.

— Но Смирнов со своими антибюрократами грозят захватить редакцию газеты.

— Это не ко мне, — хладнокровно ответил Буряк. — Вот сейчас Кидяев выйдет из машины, и можете жаловаться ему.

Райисполкомовская «Волга» с присущим Паулкину шиком мягко остановилась возле крыльца. Тимофей Максимович не успел захлопнуть дверцу, как оказался в кольце из нескольких весьма решительных граждан, коими предводительствовал заглавный антибюрократ района Смирнов, высоко в руках державший плакат: «Партбюрократов — на свалку!»

— Мы требуем выполнения резолюции митинга! — вразнобой прокричали антибюрократы.

Тимофей Максимович едва не вспылил, но вспомнил о толерантности и поинтересовался:

— Какого по счёту митинга? Вы у меня весь день под окнами шумите, но ни одной вашей резолюции я не видел.

Смирнов достал из внутреннего кармана пиджака измятый листок бумаги и протянул Кидяеву.

— Требуем стопроцентного доступа к средствам массовой информации. Долой суховщину и самого редактора!

— Сухов, — сказал Кидяев, весьма довольный тем, что антибюрократы не бьют по районным верхам. — На тебя жалуется общественность.

— Какая общественность! — мученически возопил редактор. — Бегают возле райисполкома шесть чокнутых на горбачёвской демагогии придурков и кричат, что они общественность.

Антибюрократы от ярости чуть не защёлкали зубами и двинулись в сторону редактора, который весьма резво спрятался за спину Буряка.

— Егор, ты неправ, — сказал Кидяев. — К народу надо прислушиваться.

Председатель райисполкома проследовал в вестибюль, за ним двинулся Буряк, и лишённый защиты редактор заметался на крыльце, спуск с которого сторожили его решительно настроенные противники. Путь в родную редакцию был отрезан. И Сухов отступил в здание, решив отсидеться в кидяевской приёмной, пока антибюрократами не овладеет митинговый зуд, и они устремятся к вокзалу, где, дождавшись прихода пригородного поезда, начнут митинговать и требовать от всех, кто им только попадётся на глаза, подписаться под резолюцией о передаче всей полноты власти в редакции районки антибюрократической оппозиции.

Тем временем Кидяев многообещающе обласкал первопроходцев кооперативного движения и фермеров и посулил им режим наибольшего благоприятствования на вверенной ему территории. Затем включил селекторную связь, выслушал отчёты с мест и поставил руководителям хозяйств задачу на ближайшую неделю:

— Теперь — общая установка для всех. Выделите людей на заготовку соломы в Казахстане. Подробную роспись получите к вечеру. Но людей нужно настраивать сейчас. Главное для нас — зимовка скота. Солома соломой, но, в основном, ориентируйтесь на внутренние резервы. Область обещала фураж, но это ещё журавль в небе. Всё! Конец связи!

Мелкий клерк Зуев, занимавшийся охраной памятников в районе, которого впервые позвали на совещание, поёживался и недоумевал, зачем он понадобился предрика, и вдруг его осенило — Кидяев нацелился турнуть его в Казахстан за соломой. Зуев затосковал и стал лихорадочно придумывать, как бы избежать командировки.

— Я пойду готовить директиву по соломе, — сказал секретарь райисполкома.

— Иди, — разрешил Кидяев. — Только пусть непьющих мужиков подбирают. А то в прошлый раз напились — и вагон сожгли, и сами обгорели.

Поспелов улыбнулся, развёл руками и вышел из кабинета.

Кидяев пососал верхнюю губу, что у него было признаком раздумья, обвёл всех глазами, особо задержавшись на Зуеве, и буркнул:

— Давай, майор! Оглашай свою объективку.

Начальник РОВД в должности находился всего год, но нюансы службы постиг вполне, потому докладывал осторожно:

— Оперативным выездом на место, а также по другим каналам установлено, что интересующим вас лицом является некто Размахов Сергей Матвеевич, одна тысяча сорок седьмого года рождения. Размахов предъявил паспорт с пропиской в областном центре, на вопрос о цели пребывания в хмелёвской церкви заявил, что намерен её отреставрировать и вернуть народу.

— Вон чего затеял! — вскинулся Кидяев. — Меценат. Савва Морозов! Ну, давай дальше.

— Размахов имеет высшее образование, радиоэлектронщик. Долго работал в Сибири. Вернулся полтора года назад. Семейное положение неясное. По показаниям свидетелей, не пьёт, в подозрительные контакты не вступает. Есть, правда, факт покупки стройматериалов у шабашников, но это нужно проверять более детально.

— Всё? — спросил Кидяев.

— Так точно! — ответил Буряк и аккуратно опустился на стул.

Тимофей Максимович думал, и чем глубже проникался этим делом, тем больше оно ему не нравилось. Нехорошее было это дело, с душком. На этот счёт у Кидяева был острый нюх и богатый опыт.

— Так что, он так и решил в одиночку отремонтировать церковь?

— По его словам, так и решил, — приподнялся со стула Буряк. — Но, говорит, если будет честная помощь, то не откажусь.

— Ну, что скажешь, Антон Васильевич? — обратился Кидяев к своему заму. — Это по твоей части — культура, неформалы. Думал, хоть нас обнесёт эта зараза стороной, а тут этот Размахов такой номер откалывает, а?

— Да, нехорошее дело, — согласился Карташов. — Грабанул бы он хмелёвское сельпо, тогда Буряк его бы оформил. А так — не знаю. Изучать надо вопрос.

— А почему он именно сюда приехал? — спросил Зуев, понявший, что путешествие за соломой ему не грозит. — Я говорил Антону Васильевичу, что церковь — ширпотреб начала века, да и от города далеко. Рядом с городом есть такие церкви, что закачаешься, а он к нам почему-то заявился.

Кидяев молчал. Он уже догадался, почему Размахов младший явился в Хмелёвку, и всё стало на свои места. «Ах, чёрт бы его побрал! Надо от этого самозваного строителя избавляться и как можно быстрее».

— А ведь это сынок того Размахова.

Ни Буряк, ни Зуев ничего не поняли, но Карташова, старого кадра, эти слова поразили.

— Вот как! Да не может быть!

— Может, дорогой Антон Васильевич. Вчера сам Фрол Гордеевич просил обратить внимание на этот вопрос. Старик Размахов при смерти, а сынок такие номера откалывает.

— Но нам трудно что-либо сделать.

— А ты как думаешь, майор?

Буряк задумчиво потёр залысины.

— Этот вопрос надо тщательно изучать. Я думаю, что-то да можно будет найти.

Зуев не знал всей подоплеки этого щекотливого дела и не сдержал своего мнения:

— А собственно, чем этот Размахов и кому мешает? — спросил он, поднимая глаза на Кидяева. — Строит и пусть строит. Церковь бросовая, никому не нужная.

— Может и правда, пусть мантулит, коли охота, — подхватил Карташов. — Да и деньги нужны. Там ведь одной тысячей не обойдёшься, сгорит и отступится.

Кидяев заулыбался.

— Всё решили? Нет?.. Тогда слушайте. Зуев может недопонимать, но не ты, Антон Васильевич! Церковь ведь имущество государственное. Пусть развалюха, но государственная. Сегодня один церковь пожелает восстановить, завтра в райотдел милиции кто-нибудь заявится и скажет, хочу к милицейскому зданию колоколенку присобачить! Что из этого будет, в конце концов? Сейчас нам в очередях, всему руководству, косточки перемывают за бескормицу, хочешь, чтобы на паперти этим занимались?

— Конечно, со стороны Размахова можно увидеть самоуправство…

— И хулиганство, товарищ майор. Впрочем, свяжись с прокурором.

— А так ли уж один этот Размахов? — спросил Зуев. — Может, его деревня поддерживает. Церковь когда закрыли?

На этот счёт Кидяеву говорить не хотелось, воспоминания были не из приятных. Матвей Размахов закрыл церковь, а Тимофею Максимовичу пришлось чуть ли не два года отбиваться от всяких проверок и комиссий. Правда, показатели антирелигиозной работы подскочили в целом по району, но и нервов перепортили эти верующие много.

— Церковь закрыли в шестьдесят седьмом или восьмом году, — сказал Антон Васильевич. — Сейчас вряд ли найдётся в Хмелёвке актив, чтобы ходатайствовать об открытии прихода. Я думаю, что горячку с милицией, прокурором не стоит пороть. Надо осмотреться. Выводы всегда сделать успеем.

Буряку эта история тоже не нравилась. Было бы явное преступление, он бы прихлопнул этого Размахова, как муху.

— Может, он того, — майор покрутил пальцем у виска. — Скорее всего, что ненормальный.

— Это был бы лучший вариант, — сказал Кидяев. — Но, боюсь, он здоров, и медицина в этом вопросе нам не поможет.

— Однако стоит попробовать, — упорствовал Буряк. — Пусть его психиатры возьмут на просвет. Может, что и увидят.

Все замолчали. Случай был явно из ряда вон выходящий. Тут требовалась сугубая осторожность, чтобы не наломать дров. Кидяев опять задумался, посасывая верхнюю губу. «Разбаловались, — с неудовольствием думал он о своём заме и Зуеве. — Нет, рогом землю рыть, так начинают выдумывать всякие смягчающие обстоятельства. Ладно, ещё этот инвалид-„афганец“, но Карташов с какой стати стал таким осторожным? Это же как раз по его части, всякие там культура, религия…»

Зуев не сразу понял, что происходит в Хмелёвке, но теперь, когда в ходе разговора дело прояснилось, он поразился характеру человека, который восстанавливает церковь, ни к кому не обращаясь за помощью и советом. «Надо будет с ним познакомиться», — решил он и, воспользовавшись всеобщим молчанием, заговорил, краснея от смущения:

— Я, честно говоря, не понимаю, кому мешает этот Размахов. Ну не спросил он разрешения, но ведь проявил инициативу, её надо бы поддержать.

— Да перестаньте вы демагогию разводить, Родион Игнатьевич! — грубо перебил его Кидяев. — Инициатива, инициатива! Тут нужно видеть политические последствия! А вы их не видите. Что странно, очень странно…

Родион вспыхнул, но именно эта нервная вспышка лишила его аргументов, и он невпопад, ещё больше смутившись, проговорил:

— Пионеров на помощь подключить, комсомольцев.

Кидяев отмахнулся. До него уже доходили слухи, что Зуев умничает, и сейчас он в этом убедился. Но обижать «афганца» не стал и свёл всё к шутке.

— Вот вы, Родион Игнатьевич, и помогите ему. А пионеров, комсомольцев лучше не троньте. У них свои дела найдутся, кроме этого богова сарая. Может, ещё Буряка обязать пятнадцатисуточников ставить на эту церковь? Словом, поговорили, выяснили, как теперь говорят, альтернативные точки зрения, и будет. Я вижу от нашей культуры в этом вопросе толку мало. Будем считать вопрос решённым. Все свободны, а ты, майор, задержись.

Кабинет Кидяева напоминал своей отделкой дорогую шкатулку: лакированные стены из светлого дерева, дубовый паркет, всюду бронза, в стеклянных витринах тяжёлые бархатные с золотыми надписями знамёна, барельеф вождя над креслом, где вольготно раскинулся Тимофей Максимович и с улыбкой поглядывал на майора.

— Тебе сколько осталось до пенсии?

— Через пять лет могу уволиться, — насторожившись, сказал Буряк.

— Мне тоже около этого, — вздохнул Кидяев. — И я не против, чтобы ты работал со мной. Конечно, если между нами будет взаимопонимание.

— Если в пределах разумного, то я согласен, — сдержанно сказал майор. — Этого Размахова я могу сейчас же увезти в город и устроить на пятнадцать суток.

— Мысль интересная и здравая, — усмехнулся Кидяев. — Но не будем спешить. Надо бы известить епархию и узнать их мнение. Может, он от них?

— Вряд ли, — убеждённо сказал Буряк. — Он тронулся от всей этой перестроечной трепотни и возомнил невесть что.

Кидяев встал из-за стола и, подойдя к окну, поманил к себе майора. Возле вокзала митинговали антибюрократы, вокруг них толпились зеваки, случайные прохожие и приезжие из деревень, которым райцентровская демократия была в диковинку.

— Как, майор, считаешь, надолго весь этот бардак?

— Вот похолодает, и разбегутся, — сказал Буряк. — Или турнуть их?

— Нет, в это дерьмо мы наступать не станем, — ухмыльнулся Кидяев. — По газетам сужу, что вони от них много. Пусть резвятся.

Монументальные двери в кабинете предрика дрогнули, и сквозь щель послышался голос, который был известен Тимофею Максимовичу уже добрый десяток лет:

— К тебе можно?

— Иди, майор, иди, — сказал Кидяев и торопливо сел в своё кресло. — Входи, Иван Сергеевич, входи, дорогой!

Пропустив покидавшего кабинет Буряка, на пороге показался первый секретарь райкома партии, который неделю назад, не известив никого, исчез из своего кабинета.

— Что с тобой, Иван Сергеевич? — сказал Кидяев. — Я велел всем отвечать, что ты заболел, или не так?

Гость опустился на стул, остро глянул наКидяева и хмыкнул.

— Заболел, говоришь?.. Да мы все, Тимофей, уже давно при смерти. Все, начиная от ленинского политбюро, заканчивая партячейкой городского кладбища!

— Откуда такие мысли? — вздрогнул Кидяев.

— Оттуда! Из главной похоронной команды, то бишь ЦК КПСС.

— Ты что, в Москве был? — удивился Кидяев. — Неужели всё так плохо?

— Хуже и быть не может, — махнул рукой Иван Сергеевич. — Раньше я мог рассчитывать на квартиру в районе Садового кольца, а сейчас еле-еле выбил себе ордерок на двухкомнатную в Мытищах. В связи с вышеизложенным прошу, Тимофей, помочь перевезти мои шобоны к новому месту жительства.

Кидяев всегда считал своего первого редиской, поэтому не удивился его поведению.

— Кому сдаёшь дела?

— Очнись, Тимофей! Денег на счету райкома нет, только зарплата до конца года. В гараже осталась старенькая «Волга». Дела месяц назад я распорядился сдать в партархив — Иван Сергеевич достал из портфеля чёрный тряпочный мешочек. — Печать райкома отдаю тебе.

— Зачем она мне? — отстранился Кидяев. — Нет, ты её возьми и сохрани, может всё ещё развернётся обратно.

— По Москве незаметно, что это случится, — усмехнулся Иван Сергеевич. — А ты с этого момента можешь считать, что вся власть в районе принадлежит тебе. Только и Советы, кажется, недолго протянут. Ещё год-два, и от них и пара не останется.

— Поживём — увидим, — сказал Кидяев и нажал кнопку внутренней связи. — Захарыч, отзовись!

— Слушаю, Тимофей Максимович, — прохрипел комендант.

— Сейчас к тебе зайдёт Иван Сергеевич. Его просьбу исполни, как мою. Расходы за аренду транспортных средств — за счёт райисполкома. И грузчиков организуй.

В приёмной к первому секретарю райкома кинулся с жалобами Сухов.

— Иван Сергеевич, скажите начальнику райотдела, чтобы возле редакции выставил вооружённого милиционера. Банда антибюрократов угрожает мне расправой.

— Иди, Егор, к Кидяеву, — отмахнулся тот от партийца. — Меня здесь уже нет.

— Как нет? — поразился Сухов. — Десять лет первым и нет…

Но бывшего владыки района и след простыл. Редактор вышел из приёмной и стал бродить по коридорам райисполкома, изредка шепча:

— Что же это, Иван Сергеевич, такое?.. Как это — был и нет?..

На лестничной площадке стоял и дымил сигаретой Зуев. Когда-то Сухов был у него учителем, и взволнованный вид редактора его обеспокоил.

— Что случилось, Егор Петрович?

— Представляешь, Родион, мне только что Иван Сергеевич объявил, что его нету. Как это понимать?

— Всё очень просто, — хохотнул Зуев. — Был Иван Сергеевич да весь вышел. Он ведь не Сталин, чтобы по нему горевать.

— Родион Игнатьевич! — раздался в коридоре звонкий девичий голос. — Вас приглашает к себе Карташов.

Кабинет Антона Васильевича был уменьшенной копией кидяевской шкатулки: полированное дерево, мягкие кресла, барельеф вождя над головой зампреда. Карташов листал папку с подшитыми бумагами.

— Присаживайся, — сказал он и привычно откинулся на мягкую спинку кресла. — Тимофей Максимович недоволен. И мной, и тобой. Он ожидал, что мы сразу сорвёмся в Хмелёвку выгонять Размахова.

— Я плохо сказал, Антон Васильевич, неубедительно. Но я не понимаю, зачем мешать человеку делать доброе дело? Пускай восстанавливает эту церковь. Ну, сейчас — не памятник, охраняемый государством, так эти позиции регулярно пересматриваются, пройдёт лет десять-двадцать — и объявят памятником. Он же не требует, чтобы церкви присвоили его имя.

— Это так, — согласился Карташов. — С одной стороны, хороший гражданский поступок, а с другой — реанимация религиозных представлений, да ещё мало ли что… Впрочем, я бы закрыл глаза на всё это, но тут такая подоплёка. Видишь ли, отец этого Размахова вместе с Кидяевым в своё время закрыли этот храм, так сказать, по требованию сельских жителей. Вот я сейчас копию решения схода просматривал. Ну, закрыли и закрыли. Заковырка в том, что является сын этого Размахова и начинает реставрацию. Улавливаешь подоплёку?

Для Зуева всё это было новостью. Он задумался.

— Сход-то по закрытию, наверное, липовый был?

Карташов пожал плечами.

— Я в то время в школе работал и в этом лично не участвовал. Но сейчас вопрос — что задумал молодой Размахов?

— Как это? — удивился Родион. — Восстановить храм.

— Если бы только это, — вздохнул Антон Васильевич. — Объективку Буряка слышал? Из неё вполне можно сделать вывод, что этот строитель-реставратор не одиночка, а всё это затеянное им дело — подкоп под Кидяева, если не под кого-нибудь повыше. Вполне возможно, что здесь такое затевается, о чём мы, Родион Игнатьевич, и не догадываемся.

Зуев понял, что Карташов смотрит на это дело с позиции идеологического кадра и насторожился. Он в армии познакомился с политработниками и знал, что они, как и особисты, способны на любую подлянку.

— Тут, Родион Игнатьевич, — продолжал зампред, — мы наверняка имеем дело с каким-нибудь идеологическим вывертом. Сейчас всякие демагоги на это дело весьма горазды. Одни выборы что показали? И эта возня Размахова в церкви мне кажется крайне подозрительной. Буряку, конечно, дадут указания. Но что — Буряк? Он, конечно, начнёт действовать, но и дров может наломать. Сейчас на нарушение соцзаконности прокуроры и печать пристально смотрят. Тут надо бы поаккуратнее действовать. Я имею в виду вашу кандидатуру.

— Мою? — удивился Зуев. — При чём здесь я? За шиворот я этого Размахова брать не буду, сразу отказываюсь.

Карташов рассмеялся.

— Ну, зачем же за шиворот. Вы съездите в Хмелёвку, побеседуете с ним, посмотрите, чем он дышит, под чью дудку пляшет. Потом мы это обсудим.

Родион подавленно молчал. Вон как дело вытанцовывалось, так это, походя, в шпионы отрядили, чтобы наушничал. Зуев налился пунцовой краснотой, руки его мелко задрожали.

— Ну, вот и договорились, — поспешил закончить разговор Карташов. — Можете выехать сегодня на моей машине. Я распоряжусь.

— Спасибо, — пробормотал Зуев. — Я поеду на автобусе.

3

Железное колесо тачки подпрыгивало на выщербинах в каменном полу церкви. Погромыхивание железа и шаги человека гулко отдавались в пустом и высоком помещении. С бруса, торчащего из отсыревшей стены, сорвался голубь и, хлопая крыльями, вылетел через прореху в куполе. Поглядев ему вслед, Сергей поставил тачку возле кучи рухнувшей со стен и купола штукатурки, взял совковую лопату и со скрежетом вогнал её под обломки, затем, поднатужась, приподнял и бросил мусор в железный ящик. Нагрузив тачку, он поднял её за упругие стальные ручки и покатил к выходу.

С толстой доски, положенной над ступенями паперти, тачка норовила съехать в сторону, но Сергей, удержав равновесие, скатил её вниз, остановился, перехватил поудобнее за ручки и уже без опаски покатил к яме, вывалил мусор, стряхнул со лба каплю пота и полез в карман за сигаретами.

Жарко светило солнце, из запущенного сада терпко пахло спелыми яблоками и прелью лиственной опади, а из небесной глубины доносился щебет пробующих уже по-настоящему встать на крыло ласточек. Сергей невольно улыбнулся, обрадовавшись этим радостным и одновременно печальным звукам, которые напомнили ему о том, что у него есть душа и чувства, откликающиеся на грустный призыв почти готовых к отлёту птиц.

Ласточки пролетели, но их торопливое щебетание продолжало звучать, пробуждая мысли о беспредельном одиночестве человека на перенаселённой земле. Вдали громыхнул громок, Сергей спохватился и покатил тачку к храму. Спину припекало заходившее за нависшие тучи солнце. Вдали опять громыхнуло, он обернулся, посмотрел на тучи и подумал, что после дождя надо будет сделать деревянный настил, хотя бы в одну доску, а то по размякшей земле тачку не протащить. Это была сто восьмая за день ходка. Сергей их считал, чтобы в одиночестве работалось веселее. Через две тачки он собирался отдохнуть и, облизнув потрескавшиеся губы, посмотрел в угол, где на холодном полу стояло ведро с холодной водой.

Половину пола Размахов очистил от мусора ещё две недели назад. Потом совершенно неожиданно ему подфартило с кирпичом и цементом: купил у шабашников, строивших в колхозе коровник. Этого ему хватило, чтобы заложить пролом в стене — большую дыру, которая когда-то была воротами размещавшегося в храме склада. Заделанный пролом смотрелся как новая заплата, но оштукатурить его было нечем, и Сергей опять взялся за расчистку пола, которая уже подходила к концу.

Гроза накатывалась шумно, как поезд. Последнюю тачку он выкатил, когда с неба посыпались первые остро холодные капли дождя, а во взбаламученной над куполом синеве сверкнула молния. Подгоняемый ветром, закрутившим пыль в тугой жгут, Сергей убежал под дощатый навес над папертью. Стоя на возвышении, он смотрел на качающуюся стену падающей воды и улыбался. Ему всегда была по душе непогода: гроза, буран, ветер будоражили его чувства, подмывали сорваться с места и устремиться без оглядки неведомо куда и неведомо зачем.

Дождь скоро поутих, но не угомонился, и Размахов понял, что работа на сегодня закончилась. Он привалил тачку к стене, снял холщовые рукавицы, охлопал ими запыленные штаны и вошёл внутрь храма. Там было сумрачно, по проржавленному верху купола стучали капли дождя и, протекая внутрь, расплывались по кирпичной кладке полосами тёмной сырости.

Мусора оставалось не так уж и много, самое большее — на полдня работы, и это открытие его обрадовало. Дождь помешал ему закончить уборку и завтра приступить к заделке прорех в куполе, чтобы храм не заливало осенними дождями. До зимы Размахов надеялся вставить рамы и застеклить хотя бы половину окон, а остальные заделать фанерой.

Взявшись приводить хотя бы в относительный порядок храм, он столкнулся с трудностями, о существовании которых даже не подозревал. Главной из них была невозможность купить стройматериалы, все они были давно на этот год распределены по фондам и продавались по недоступному для Размахова безналичному расчёту. По коммерческим ценам торговала лесоторговая база, но когда Сергей явился туда с деньгами, то вынужден был их спрятать в карман. Там продавались только бочки, лопаты, сурик и брёвна. Тогда он обратился к бригадиру шабашников, и тот пообещал раздобыть для него кое-что из того, что могло бы пригодиться для ремонта храма.

Сергей подошёл к ведру, хлебнул вприпадку холодной воды и прилёг на низкие нары, сколоченные из старых досок. Взгляд его упёрся в купол, где, играя оттенками, струились от окна к окну полосы голубоватого света, приобретавшие временами то красноватый, то зеленоватый оттенок. Дождь шумел усыпляюще ровно и покойно, и в этом шуме Размахов уловил слабое попискивание и улыбнулся. Это была мышка — хозяйка тёмного угла. Когда Сергей ложился на своё деревянное ложе, она потихоньку выбиралась из потаённого укрытия и начинала хозяйничать. Сквозь смеженные веки он следил за её проделками и поражался, какая бездна ловкости была в этом всегда трясущемся крохотном существе.

Постепенно они привыкли друг к другу. После еды Сергей оставлял ей кусочек хлеба и наливал в ржавую консервную банку воды. Сначала это исчезало незаметно от него, но вскоре мышка осмелела, и, только он собирался завтракать или ужинать, как появлялась из своего укрытия и начинала кружить возле жестяной банки, привлекая к себе внимание. Скоро их трапезы стали совместными, и сейчас мышка шуршала, давая знать, что пора ужинать.

Из деревянного ящика Размахов достал банку консервов, нарезал хлеба, взял ломтик, положил на него две кильки и отнёс в угол. «Ешь, плутовка», — сказал он и, открыв книгу, принялся за еду. Килька была невкусной, отдавала глиной, чёрствый хлеб пахнул плесенью, но он, не обращая на это внимания, разглядывал картинку в раскрытой книге. На ней был изображён храм Покрова на Нерли, перед чьим чудным силуэтом остановились и давние завоеватели, и современные разрушители, не в силах поднять на его неземную красоту окаянную руку.

Этому храму неслыханно повезло, но на многие тысячи других нашёлся разрушитель и поганец, и Размахов, в который раз подумав об этом, горько вздохнул, потому, что к разрушению и запустению этого храма был причастен близкий ему человек.

И чтобы искупить его вину перед богом и людьми, Сергей приехал в Хмелёвку, чем вызвал немалое смущение среди её обитателей.

Явных противников восстановления храма не нашлось, кроме деревенского дурака, который явился к церкви и заявил, что она принадлежит ему.

— Это на каком же основании? — поинтересовался Размахов.

— Я — бог! — объявил дурак и, дико вскрикивая, умчался прочь.

Явные атеисты в деревне отсутствовали, и большинство жителей были не против того, чтобы в Хмелёвке появился храм, но на их помощь Размахов не рассчитывал. Его горячо поддержали десятка полтора старух, Сергей поначалу поглядывал на их энтузиазм с сомнением, но скоро убедился, что они представляют собой немалую силу, и благодаря им к нему пока ещё никто не привязывался всерьёз из власть предержащих.

Поужинав, Размахов вышел на паперть и сел на ступеньку. Гроза откатывалась за горизонт, погромыхивая и тускло сверкая зарницами. Тучи, освободившись от сброшенной на землю воды, повыцвели, они были уже не такого глубоко синего цвета, как час назад, в них прибавилось белизны, которую вызолотило вечернее солнце. Избы деревни стали заметнее своими почерневшими от дождя тесовыми крышами. Зелень листвы садов и огородов потемнела, зеркало пруда подёрнулось паром, в лощинах всклубился туман, на околице глухо взмыкивали недоеные коровы, тяжело бредущие по осклизлой земле к своим ночным стойлам.

Сергей взял лопату и по влажной траве мимо готовых брызнуть холодными каплями кустов рябины неторопливо пошёл вокруг храма к старому погосту. Он был запущен, зарос тальником и бурьяном, много надгробных плит было утрачено, каменные стелы оббиты, но кое-где ещё можно было прочитать имена и даты. Вечерами, после основной работы, Размахов приводил в порядок старые захоронения. Этой работой он дорожил, и делал её не торопясь. В храме Сергей обнаружил несколько надгробных железных плит, которые, видимо, собирались сдать в утильсырьё, но почему-то не сделали этого, и теперь он отмывал их керосином, выскребал шабером, сделанным из треугольного напильника, ржавчину из углублений букв надписей. Можно было почесть это пустой работой, но Размахов продолжал трудиться, надеясь, что когда-нибудь эти надгробья обретут место возле храма. Пусть не на своих могилах, а как память и назидание живым.

Размахов радовался, когда из-под шабера проступали имена, но иногда ржавчина полностью съедала надпись, и он сокрушался, что даже железо бессильно сохранить память об ушедшем навсегда человеке и становится комом грязи. Но он не прекращал своей работы, и с каждой возвращённой надписью чувствовал прибавление сил, позволявших ему жить в одиночестве, когда он, встав с жёсткого ложа, брал в руки лопату или топор и начинал работать в храме. Глаза боялись, но руки делали, и хотя то, что он сделал по сегодняшний день, было почти незаметно, Сергей видел главное — храм с каждым днём оживает от запустения и разрухи.

Сумерки он коротал на нарах в своём углу, засветив керосиновую лампу, над старыми книгами и случайными находками. Таких было немного, ибо храм был закрыт и разграблен лет двадцать назад. Два небольших медных оклада, створка от складня с оббитым левкасом, пригоршня потемневших нательных крестиков — всё, что пока нашлось при уборке храма. Остальное было разбито, растащено, втоптано в грязь, развеяно по ветру.

Достав из-под изголовья тетрадь, Сергей пододвинул поближе лампу. В тетрадь он записывал то, что сделал за день, иногда добавляя несколько строк, не относящихся к работе.

Уставшее тело приятно ломило, от горевшей лампы струилось тепло, и он поднёс к ней озябшие руки. На стенах от них сразу заметались изломанные тени. Храм стал похож на пещеру первобытного человека, а сам он — на отбившегося от своего племени дикаря, который сидит возле костра и со страхом прислушивается к завыванию ветра и шуму деревьев.

Ветер погромыхивал на куполе оторванным куском железа, будто кто-то стучал по крыше, но человеку было не страшно наедине с шипящей каплей огня под стеклянной лампой. Временами порыв сквозняка раздувал фитиль, он начинал чадить, и тогда остро пахло керосином и масляной копотью, и Сергей бережно заслонял лампу от порывов ветра. В ночные часы одиночества, когда ему не спалось, свет веселил его, и он, лёжа на нарах, думал или читал.

В хорошую погоду на свет слетались бабочки-однодневки и начинали мельтешить вокруг лампы, всё теснее сбиваясь к огню.

От их мелькания тени на стенах храма начинали ходить ходуном, и, казалось, сам он беззвучно пляшет. Но сегодня вечером стало прохладно, бабочки куда-то сгинули, и запопискивали комары.

Уже недалеко была пора осенних перемен, Сергей это чувствовал по своему настроению. На него временами накатывало оцепенение, он долго и пристально вглядывался в какую-нибудь точку, не имея при этом никакой цели, но вдруг спохватывался и с удивлением понимал, что в эти беспамятные минуты его душа была где-то далеко-далеко и видела там нечто бесконечное и печальное, единственное, что может увидеть русский человек на просторах своей неуютной отчизны в дни осеннего разора природы.

Сергей закурил, откинулся на изголовье деревянного лежака и подумал, что, если спросить в упор зачем он сидит здесь на пепелищах былого, он бы не ответил. Ещё в первый день приезда, когда он обошёл вокруг храма, а потом побывал на погосте, его поразила надпись на одной, оставшейся целой и нетронутой могиле: «Жизни нет, смерти нет, ничего нет». Эта выбитая на камне мысль сразу покоробила его своим бесстыдством, будто кто-то непотребно заголился у всех на виду и стоит, самодовольно поглядывая вокруг, мол, как я вас всех под общий знаменатель подвёл, со всеми вашими философами, бессребрениками и гуманистами. Нет ничего — и всё тут, и нечего огород городить, на нет, как известно, и суда нет, ни мирского, ни божьего, отменил их, мерзавец, по крайней мере, для себя.

Размахов всегда останавливался перед этим памятником беспримерной гордыни. Фамилии не нём не было. Впрочем, понятно почему, раз ничего нет, то зачем какая-то фамилия, да ещё какой-нибудь Синичкин. Дат смерти и рождения по той же причине, конечно, не было. Но этот некто — был! Даже памятник себе поставил. И через тысячу лет, если этот кусок гранита не стащат для надгробья какому-нибудь торгашу, этот некто будет продолжать утверждать абсолютную пустоту, вакуум жизни и смерти. Конечно, это был материалист, дошедший в своём материализме до абсолютного нуля, до нравственной аннигиляции, до «чёрной дыры», из которой не то что материальное тело, даже мысль не сможет взлететь, вот до чего бывает велика сила притяжения безбожия.

Фитиль в лампе засипел, задымил — керосин кончился. Сергей снял ботинки, лёг на нары, накрылся телогрейкой и закурил последнюю, перед сном, сигарету. Он лежал, закрыв глаза, вытянувшись во весь рост, и думал о том, что завтра с утра он вывезет тридцать тачек мусора, затем пойдёт умываться к ручью, а по пути купит у разбитной молодухи трёхлитровую банку молока. Завтрашний день был ему известен, и от этого на душе было спокойно. Бросив окурок в темноту, он повернулся на бок и мгновенно уснул.

Серпик ущербной луны выглянул из-за тучи и через окна и дыры разрушенного храма залил помещение серебряным светом. На стенах, оседая, потрескивала ещё не упавшая штукатурка. Но Сергей уже ничего не видел и не слышал. Иногда он улыбался во сне, когда мышка, чересчур разыгравшись, щекотала своим хвостиком его раскинутые по шершавым доскам голые ступни.

К утру в храме стало ощутимо зябко. Струи тумана текли сквозь разбитые окна и проломы, оседая влагой на кирпичах кладки и обволакивая промозглой сыростью человека, спавшего в углу на нарах. Размахов заворочался на досках, собирая на себя сползшую на пол одежду, и открыл глаза. Окутанные белёсым туманом стены храма словно шевелились, на куполе, пробуя хриплые спросонья голоса, ссорились вороны, было сумрачно, но он встал и начал махать руками, разгоняя застоявшуюся кровь.

Сделав несколько приседаний, Сергей проснулся окончательно, скинул с себя лёгкий шерстяной свитер и, взяв полотенце и ведро, лёгкой трусцой побежал к родничку, который струился у подножия возвышенности, где стояла церковь.

Скользя по намокшей, уже успевшей кое-где пожухнуть траве, и цепляясь руками за голые ветки ивняка, он спустился вниз, разогнав соринки, напился, а затем, набирая воду в пригоршни, умылся до пояса, и сразу почувствовал себя бодрее, из тела исчезла ломота, голова прояснилась. Он набрал в ведро воды, и, осторожно ступая, стал подниматься в гору.

Пройдя через погост, он вышел к паперти и увидел сгорбленную хворями и работой старуху. Она стояла и крестилась, кладя поясные поклоны во входной проём храма, где ещё не было дверей.

— Здравствуйте, Анна Степановна! — поздоровался Сергей громким голосом, зная, что она крепко недослышит.

— Здравствуй, здравствуй! — закивала старуха. — Я вот тебе гостинчик принесла. Молоко парное, только подоила, яички сварила, шаньги испекла.

— Да зачем вам такой разор? — укоризненно сказал Размахов.

— Какой разор? Это вот — разор! — Она показала на храм. — Не знаю, дождусь ли, когда ты всё обустроишь.

— К следующему лету, даст бог, управлюсь. Погодите, я вам деньги отдам за молоко.

— Какие деньги! — замахала руками старуха. — Разве можно у такого человека деньги брать?

Размахов пожал плечами и вошёл в храм, а она поплелась за ним следом. Увидев почти очищенный от мусора пол и кое-где на стенах свежую кладку, стала креститься на остатки стенной росписи.

— Богородица, заступница! Не оставь истинно любящих тебя, помоги воссоздать храм в утешение православных.

— А вы, Анна Степановна, наверное, библию почитываете? — улыбнулся Размахов, уловив в её словах налёт книжности.

— Собираемся где когда, — вздохнула она. — Без слова божьего не обходится ни один святой день.

Посмотрев на топчан, где спал Размахов, озаботилась о его здоровье:

— Ты бы поберёг себя, сынок. Ночи-то холодные. Застудишься. Переходил бы жить, хоть ко мне. Я одна живу, у меня покойно. А тут — вон какие сквознячищи хлыщут.

— Спасибо, пока и здесь терпимо. Вот ближе к зиме посмотрим.

— А ты и на зиму думаешь остаться?

— Думаю, да не знаю, как получится. Храм надо утеплить, чтобы внутри можно было работать. Вот, если куплю кирпичей, можно и зимой потрудиться.

Старуха, оставив узелок с едой, ушла. Размахов развязал его, вынул банку молока, яйца, шаньги и начал есть. В углу шевельнулась его любопытная приятельница мышка, Сергей налил ей в пластмассовую крышку молока, искрошил кусочек шаньги. Завтракая, он мысленно прикидывал, с чего начать день. Нужно было съездить на лесоторговую базу, но, подумав, он решил сначала полностью вывезти мусор, а уж потом заняться другими делами.

Нечаянно его взгляд упал на газету, в которую были завёрнуты яйца. Он взял её, разгладил на колене и мельком просмотрел первую страницу. Это была местная «районка», писавшая о начавшейся на хлебных полях битве за урожай — сухие сводки намолотов зерна, убранных площадей и заготовок фуража. Последняя страница была повеселее. На ней редактор дал возможность порезвиться местным литераторам, которые были представлены рассказом и россыпью стихотворных строчек. На них Размахов и остановил своё внимание.

Стихи были слабыми, наивными, но в них сквозила душевная чистота и милая восторженность красотой окружающего мира. Они читались легко, но не задевали душу. И вдруг Сергея ожгла концовка коротенького стишка. Он прочитал ещё раз последние строчки и содрогнулся.

Управляй рукою света,

Отправляй людей на смерть.

За страну, которой нету,

Будем заживо гореть.[1]

«А ведь как точно сказано, — подумал Сергей. — Те, кто сейчас разрушают Россию совершают непоправимый грех, и гореть им за это в аду до скончания времени».

Начав работать, он посмотрел на часы: было семь часов утра, день разыгрался, солнце поднялось над мокрыми от вчерашнего дождя деревьями сада, августовское тепло было ласково и душегрейно. Только человек бессильно протестует против неизбежного, а природа — тот же сад — встречает всякое время года в полном с ним согласии. Через несколько дней наступит Яблочный Спас, время спелых яблок, но ребятня уже обтрясывает яблони, грызёт кисловато-сладкую «папирку».

Сергей успел познакомиться лишь с немногими пацанами, которые заходили в церковь и смотрели, как он работает, и обнаружил, что они ничего не ведают о храме, о святых, изображённых на стенах, и сам храм им представляется загадочным наследством, к которому они не знают, как подступиться. И в этом не было ничего удивительного: человеческое знание не вечно, исчезни, к примеру, письменность, и уже следующее поколение людей будет добывать себе в каменных джунглях мёртвых городов пропитание дубиной и скорее всего превратится в людоедов.

Ребятишки нравились Размахову тем, что они были чисты и бесхитростны. Он показал им и рассказал, сколько видов кладки было использовано каменщиками при строительстве храма от цоколя до колокольни, и они этому удивились, как открытию, и с тех пор ребята стали наведываться к нему и даже помогли убрать вокруг храма мусор.

Незаметно для Размахова время подходило к обеду, когда возле храма появился старик, снял капроновую шляпу и перекрестился.

— Колпаков я, Пётр Васильевич, — представился он. — А вас как звать-величать?

— Сергей, — ответил Размахов, внимательно разглядывая пришельца, но тот отправился на погост.

Пора было приниматься за дело и, подхватив тачку, Сергей покатил её внутрь храма. Набросав обломков кирпичей, он вывез её на улицу и увидел, что незнакомый старик сидит на доске, приспособив её как скамейку.

Размахов вывалил мусор, покатил дребезжащую тачку в храм, и старик его не окликнул. Так и просидел на одном месте, пока Сергей не сделал перекур.

— Я ведь полгода в больнице отлежал, — сказал старик. — Два раза резали, а толку нет. Да и какой будет толк, когда тебе скоро восемь десятков стукнет. Вот домой отпустили помирать. Едва отпросился. Седин шабёрка моя, Анна Степановна, о тебе рассказала, вот я и пришёл.

Сергей внимательно посмотрел на старика. Тот был воскового цвета, говорил дребезжащим тенорком, но поглядывал остро, и в глазах его светился ум.

— Рак у меня. Жить осталось… Ничего не осталось. Вот сижу здесь, смотрю, как ты робишь и знаешь, что припомнил? Как строили церковь эту самую. Тогда Хмелёвка чуть позади была и пониже. А тут пустой бугор был и ничего более. Правда, и до этой церкви в деревне был храм. Сгорел в грозу, как раз на Петровскую. Вот и решило общество построить каменную. Деньги собрали с каждого двора, уж не помню по скольку, наверно, помногу, народ здесь был богатый. А кирпич возили аж за сто вёрст из Чертановки, может, слышал? Хороший кирпич. За одно лето и выложили, артель была из Ярославля. А купола крыли — так это, артель была из-под Киева — специалисты по маковкам. Сейчас вот от царских врат щепки не осталось, а была деревянная резьба, иконы жертвовали.

Старик задумался, прикрыл глаза, и вдруг остро глянул на Сергея:

— Ты хоть знаешь во имя какого святого воздвигнут храм?

— Спрашивал у старушек, но они не знают.

— Вот беда, — покачал головой Колпаков. — Такого святого запамятовали. А ведь с его подвига держава воскресла, со святого Сергия Радонежского. На Куликовом поле Русь начала подниматься с колен.

Сергей поразился до глубины души: это не могло быть простым совпадением — поездка в Троице-Сергиеву лавру, статья в газете, его первый приезд в Хмелёвку и решение восстановить храм.

— А когда впервые закрывали? В тридцатые годы?

— В эти самые. Нас тогда раскулачили и в Нарым спровадили, за болота. А церковь, что не разорить? Государство разорили, крестьянство под корень свели. А с церкви колокола посрывали, священника в розвальни бросили и в райцентр увезли. И не чужие люди это сделали, свои — хмелёвские. Дурак сейчас по деревне бегает, так вот его отец, тогда главный наш комсомолёнок, зорил церковь. Иконы топором щепал, кострище возжёг посреди храма. Вот бог его и покарал дурачком сыном.

— Я в Сибири жил, — сказал Размахов, — кое-что слышал про раскулаченных.

— А я побывал. Лучше, наверное, у чёрта в зубах, чем там. Привезли… Мы — голодные, а вша была крупная, с ноготь, ползает по нас, со стороны кажется, что волосы на голове шевелятся. И в Сибири тоже голод, казахи на улицах мрут. Идут из степи и мрут прямо на улицах, такой у них в степи голод был. Спасибо, народ милосердный, подавал им, а вот нам — шиш! Вокруг нас охрана, собаки, начальник конвоя, обалдуй под два метра, зверь зверем, вот вылетело из головы, как фамилия его, чуть что — сразу в ухо или в зубы. Да… Однако дождались баржи, подхватил нас пароход — лаптёжник и потянул вниз. Недели три ехали. Потом выгрузили и пехом ещё три дня шли. Вывел нас начальник на увал и говорит, тут вам и жить, кому повезёт. Боже ж ты мой! Бабы — в крик, ребятня — в рёв, мужики окостыжились, да что толку. Конвой дал залп вверх, мы пали носом в землю, подняли головы, а их и след простыл.

— Вас так и бросили с голыми руками?

— Топоришки кое-какие были, лопаты. Сначала землянки вырыли. Первую зиму много народу померло, старики, ребятишки. Хлеба не было почти. Мы на зиму ягод набрали, рыбы насушили, а вот с хлебом туго было. Там ведь хлеб не растёт. Собрали, что осталось ценного, кресты золотые, отправили надёжных людей. Те привезли соли да хлеба.

— Что, вас забыло начальство?

— Как же! Весной объявилось, пересчитали по головам, налоги дали. Но мы быстро обжились. Земля там богатейшая, пушной зверь, рыба, грибы-ягоды, лён начали сеять, даже рожь иной год поспевала.

Старик Колпаков говорил о своих мытарствах беззлобно, будто пересказывал прочитанную книгу. Видимо, все старые обиды отболели в нём, осыпались, как листва с умершего дерева, которое ещё не упало и стоит, поскрипывая, среди живых собратьев.

— А ты, парень, смотрю, серьёзно за дело взялся. Только осилишь ли? Неподъёмная это для одного человека работа.

Сергей усмехнулся.

— А где, отец, других людей взять, если нет их?

— Так-то оно так… Может, оклемаюсь, так приду пособить. Ты столярничать могёшь?

— Я ведь не с бухты-барахты взялся за дело. Кое-что могу.

— Хорошо, — сказал Колпаков. — Приходи ко мне. У меня инструмент весь есть, ещё трофейный, и матерьял для рам, дверей уже четыре года сохнет. Хотел избу поправить, так теперь это уже ни к чему.

— Спасибо, — поблагодарил старика Размахов. — Дерево для меня самое больное место. Кирпич мне обещали достать, а на лесоторговой базе — всё только по блату.

— Ты за свои деньги думаешь покупать?

— А за чьи же? Никому это дело не нужно. Вон, пишут, на милицию денег не хватает, где ж найдут на церковь.

— Это так. Порастрясли правители Россию. Была купчиха, а сейчас побирушка-нищенка. Ничего не осталось, всё профукали. Но лишь бы бог к нам повернулся, и всё будет. Я ведь всю жизнь верующий. Этим, можно сказать, и выжил и на высылке, и на фронте. Но иногда так прижимало, что сомневаться начинал. А проживёшь день без бога, и ещё тягостнее сосёт душу пустота.

Колпаков невольно затронул самый сложный и не решённый ещё до конца для Сергея вопрос. Но говорить об этом ему не хотелось, он работал и не расположен был думать о том, в чём пока ещё окончательно не определился.

Старик вдруг встрепенулся и, указывая глазами за спину Размахова, сказал:

— Вот помянул ты милицию, а она как раз здесь. Участковый идёт, Костька Хоботов. Я ему уши не раз накручивал. Любил пацаном по чужим садам шастать.

Сергей услышал за спиной шаги участкового, но не обернулся.

— Здравия желаем! Участковый Хоботов! — милиционер приложил правую руку к козырьку выцветшей фуражки. Он был без оружия, через плечо у него висела сумка, раздувшаяся от бумаг.

— Здравствуй, милок! — сказал Пётр Васильевич. — Ну, что, нашёл Дуськиного борова? Может, он в грязи утоп за болотом? Они там завсегда в это время рюхаются. Помнишь, и телок Максима там утоп, а?

— Тут, дед Пётра, дела поважнее пропажи борова наворачиваются.

Пётр Васильевич насторожился и подался вперёд. Чтобы лучше слышать, он приставил ладошку к правому уху.

— Это какие ж дела, товарищ сержант? Может, летающая тарелка на калде села? Или райисполком в уездную управу переименовали недобитые власовцы?

— Шли бы вы, гражданин Колпаков, к постоянному месту жительства, а то в свидетели запишу.

— Пиши, — смиренно сказал старик. — Мне товарищ Сталин за неделю плена двадцать пять лет дал. Выдюжу и в свидетелях, только учитывай состояние моего здоровья.

— Свидетель мне как раз и нужен, — значительно произнёс Хоботов и, устроившись на стопке кирпичей, достал из сумки авторучку и пустой бланк протокола.

Размахов с любопытством смотрел на эти канцелярские приготовления участкового и от нечего делать крутил колесо перевёрнутой тачки.

— Итак, — начал Хоботов, — уточним анкетные данные. — Размахов?

— Сергей Матвеевич.

— Предъявите паспорт.

Сергей, не торопясь, ушёл в храм, вернулся и подал участковому документ. Тот его перелистал и недовольно хмыкнул.

— Вы прописаны в городе. Почему не зарегистрировались по новому месту жительства? Я имею полное право вас оштрафовать за нарушение паспортного режима.

— Не возражаю, — сказал Размахов. — Штрафуйте.

— Погоди, Костя, — вмешался Колпаков. — Он у меня живёт, это я по старости забыл о своём жильце известить паспортистку.

Хоботов не обратил на слова Петра Васильевича внимания и опять приступил к Размахову.

— Где работаете?

— На авиазаводе инженером. Сейчас в отпуске.

Других вопросов Хоботов не задавал. Закусив нижнюю губу, он что-то писал, временами останавливался, тёр переносицу и вновь продолжал строчить. Наконец участковый закончил свою работу.

— Оглашаю смысл протокола. Некто гражданин Размахов на протяжении двух-трёх недель ведёт незаконные работы в здании бывшей хмелёвской церкви, которая является государственным имуществом, а посему имеется налицо факт самоуправства со стороны гражданина Размахова С. М. В чём и распишитесь!

Он протянул Сергею протокол. Тот прочитал казённую бумагу и молча протянул её сержанту.

— А роспись? — спросил участковый.

— А зачем она, товарищ сержант? Вы что, газет не читаете? Сейчас по всей стране идёт восстановление памятников истории. А вы с протоколом. Я, конечно, жаловаться на вас не буду, хотя самоуправство проглядывает как раз с вашей стороны. Но вдруг кто-нибудь напишет жалобу? Вот хотя бы Пётр Васильевич…

— И напишу, — угрюмо сказал старик. — В самый Верховный Совет напишу. Ты брось, Костька, эту протокольную бумагу. Иди лучше борова ищи.

— Вы мне не указывайте, гражданин Колпаков! — взвинтился участковый. — Протокол я переправлю куда следует.

— Вот узнает бабка Фёкла про твои протоколы и не отпишет тебе сберкнижку, — уел участкового Колпаков. — Отдаст на восстановление храма, а тебе — шиш! И вообще, если ты настаиваешь, мы могём общество организовать. В Хмелёвке верующих много.

— Значит, отказываетесь подписать протокол? — повторил Хоботов.

— Не вижу в этом никакого смысла, — ответил Сергей. — Я восстанавливаю храм. Вот и всё.

— Нет, не всё, — сказал сержант, поднимаясь с кирпичей и отряхивая от красной пыли штаны. — Протоколу будет дан ход. А там уж как решит начальство.

Хоботов сложил бумагу, засунул её в сумку и направился на улицу.

Размахов поднял тачку и, не оглядываясь, покатил её в церковь. Он был недоволен задержкой в работе.

— Слышь-ка! — окликнул его Пётр Васильевич. — Ты не пужайся, мы тебя от Костьки обороним. А я пойду, мне полежать надо.

«Смешные люди, — думал Сергей, нагружая в тачку мусор. — Никто меня не оборонит, раз они за это дело взялись. Ведь две недели работал, и участковый этот приходил. Даже разговаривали. А тут как прорвало, сразу протокол, свидетели… Наверное, батя пронюхал, чем я занимаюсь, и начал дёргать за ниточки».

Перспектива милицейского преследования, а придраться к нему труда не составляло, огорчила Размахова. Конечно, он ни в коем случае не хотел отстраниться от своего дела, но имевшийся у него опыт говорил, что от него теперь не отстанут. Участковый начнёт стряпать протокол за протоколом, а там и из райцентра на подмогу следователь приедет, прокурор дело раздует, и вместо работы надо будет ходить по всяким кабинетам и оправдываться, что ты ни в чём не виновен, а делаешь нужное людям дело.

Последнюю тачку Размахов вывез, когда уже стало вечереть, затем нарвал полыни, сделал несколько веников и чисто подмёл пол. Очищенный от завалов мусора храм стал непривычно пуст и гулок. Сергей приставил ко рту ладони, вполголоса гукнул, и эхо, отражаясь от стен, ударило в купол, спугнув голубя который постоянно кружил вблизи храма, а иногда совсем близко подлетал к Размахову и, опустившись на землю, ходил вокруг него и погулькивал.

Остатки росписи на стенах были покрыты сетью трещин, но всё равно в ней была глубокая трагическая целостность, задевавшая за душу человека, будто он находился в преддверии чего-то такого, где ему должен открыться вечный смысл бытия. Эти чувства возвышали душу, и Сергей представил себе, как будет выглядеть храм через год, больше времени он себе не давал, когда он будет полностью восстановлен. Ещё в свой первый приезд он сфотографировал его целиком и в деталях, чтобы сохранить его вид для сравнения с тем, что будет сделано.

Сергей взял молоток и вышел во двор. Возле стены он накопил уже довольно большой штабель кирпичей, которые выбирал из обломков и очищал от пристывших к ним комьев штукатурки. Не отбрасывал в сторону и половинки. Всё это рано или поздно должно было пойти в дело, в его положении быть привередливым не приходилось, да и жалко было выбрасывать такие кирпичи — ровные, прочные, с круглым клеймом сгинувшего в безвестность заводчика.

Пристроившись возле стены, он очищал кирпичи и думал о том, что всего прошлого не восстановить и не вернуть. Оно уже ушло, дай бог, хоть какую-нибудь часть вырвать из заволакивающей его темноты. Всё уходило, рушилось, и прочнее всего оказалось в жерновах разрушения жизни слово. Оно не крушилось, не разламывалось, не перетиралось в пыль невежеством и слепой яростью современности, оно как бы закрывалось само в себе, подобно раковине, таящей жемчужину, и человек, чтобы дотронуться до него, должен был листать словари. И в этом уходе слова от человека было нечто величественное и трагичное. Ведь только вдуматься в это: слово покидает свой народ, становится памятником, есть тут над чем задуматься, что пожалеть и чему поклониться.

Очистив штук тридцать кирпичей, Сергей сложил их в штабель и пошёл вокруг храма к могилам. День постепенно серел, солнце уже не цвело, а поблекло, как увядающий цветок, и катилось в синеву заволокших горизонт туч. На кладбище среди могил было тепло, нагретые за день могильные камни пахли сухим жаром, полынь потрескивала, разбрасывая по земле горькие семена, юркие ящерицы бросались из-под ног под камни, опутанные прочной травой. От терпких запахов травяной суши у Размахова закружилась голова. Он сел на могильную плиту, потом лёг на неё и вытянулся во весь рост. Тепло, идущее изнутри нагретого камня, приятно согревало натруженную работой поясницу, усталость понемногу уходила из тела, слух приятно ласкал шелест и скрип сухой травы, и Сергей постепенно забылся.

Это был не сон, а зыбкое сумеречное состояние, когда стирается грань между явью и бредом, и человек пребывает одновременно в двух мирах, но не может точно определить, в каком из них он в данный момент находится. Чувства и мысли движутся помимо его воли, и это состояние похоже на плаванье по сильному течению, которое несёт человека помимо его воли, то погружая в воду с головой, то выталкивая наверх.

— Ты хотел меня видеть, и я здесь, — услышал Сергей рядом с собой тихий и глубокий голос.

Перед ним стоял, опираясь на суковатую палку, высокий старец в белой, до колен, рубахе. Он держался прямо, крепки были кисти рук, охвативших палку, по-молодому остро поблескивали из-под выпуклого исчерченного морщинами лба синие глаза.

— Знаю, трудно тебе, — сказал старец, — но некому больше взяться за это дело. Ты работаешь, и душа у тебя не болит, она обрела покой. Я не осуждаю тебя, что ты ещё не пришёл к богу.

— Не знаю, — прошептал Сергей, едва шевеля запекшимися губами. — Ян верю и не верю. Стремлюсь, но не могу. Вроде и недалеко, шаг лишь сделать, а шагнуть не в силах, к ногам будто каменное ядро приковано.

— Непросто тебе, — вздохнул старец. — Ты ведь и не крещён даже, но ты сейчас занят праведным делом, оно и есть твоя тропинка к богу.

— Я не в силах, святой отец, справиться со своим грешным умом — он протестует.

— Ты не первый и не ты последний. И мне приходили дерзкие мысли в голову, когда я первый скит срубил, но если завёлся в человеке червь сомнения, то до могилы его не оставит. Это крест, но невидимый, и только смерть снимает грешника с креста и передаёт в объятия Бога. Скажи, ты знаешь, что ты делаешь?

— Я хочу восстановить разрушенное моим отцом. Он не ведал, что творил.

— В окаянном деле нет праведников. Даже самые лучшие из них были слепцы, они-то вперёд всех и пали.

— Хочу спросить тебя, святой отец, — произнёс Сергей — Когда России было труднее — сейчас или на Куликовом поле?

— Сейчас труднее, сыне. Тогда народ угнетал ужас перед неверными, и нужно было укрепить его дух, что и свершилось, но со временем ржа пустодушия источила русского человека. И сейчас не воинство, идущее на поле Куликово, нужно наставлять в вере, а каждому, бредущему порознь по лицу разорённой земли, человеку нужно воздвигнуть в душе крест и распять на нём свою совесть, чтобы обрести Бога.

Старец ожёг его сердитым взглядом нестерпимо ярко вспыхнувших синих глаз и пошёл прочь. Сергей хотел вскочить с могильного камня, броситься за ним вслед, но неподъёмная сила придавила его к ложу и не дала пошевелиться.

…Размахов очнулся от озноба, охватившего всё его тело. Полная льдистая луна ныряла в тучах, летела над потемневшим миром. Сухо шумела и потрескивала кладбищенская полынь.

«Я заснул нечаянно, — подумал Сергей. — Сон на закате всегда тяжёлый».

Он поднялся с могильного камня и пошёл к храму. Проходя мимо глухой стены, Размахов почувствовал за ней шум и шевеление и насторожился. Из отверстого дверного проёма на паперть падал колеблющийся свет. Сергей осторожно поднялся по ступенькам, и вдруг до него из глубины храма донеслось нестройное, но печальное и жалобное пение.

Ступая на цыпочках, он осторожно вошёл в храм и поразился невиданному зрелищу. Встав в полукруг и прилепив зажжённые свечки к полу шесть старух во главе с Колпаковым истово, со слезой, пели псалом. Голоса звучали надтреснуто, дыхания порой не хватало, и кто-нибудь закашливался, но это была служба, первая служба в храме. Свечи, трепеща, горели на полу, а на стенах метались тени поющих старух, отводивших душу после долгого молчания.

Сергей не стал им мешать и ушёл в сад, сел на яблоневый пенёк и закурил. В разбитых окнах храма мелькали отсветы, старушечье пение доносилось до него еле внятным шумом, каким шумят деревья и травы.

4

Райгородок, где жил Зуев, возник около века назад как железнодорожный полустанок, который со временем оброс промышленными предприятиями, всякого рода учреждениями, жилыми бараками, рублеными избами и огородами. После войны его объявили райцентром. При Хрущеве выстроили два каменных дома: райком партии и райисполком, заасфальтировали бывший перед ними пустырь, нарекли его именем пролетарского вождя и поставили ростовой памятник с указующей десницей, возле которого в дни государственных праздников проходили торжественные митинги. Здесь принимали в пионеры, вручали комсомольские билеты, но перестройка смела все эти забавы советской власти в сторону, и в августовские дни 1991 года сама она заколебалась над пропастью.

Конечно, в городке, за исключением кучки антибюрократов, мало кто интересовался политикой, люди начали копать картошку, заготавливать на зиму дрова, и Зуев не был в стороне от этих дел. Проснувшись, он вместо зарядки сложил для просушки наколотые вечером поленья, умылся из огородной кадки с водой, сорвал с ветки яблоко и, хрустя им, вошёл в избу, где для него уже была готова картошка с грибами и кружка молока с капустным пирогом.

Вчера съездить в Хмелёвку Зуеву не удалось: сразу же после разговора с Карташовым к нему заявилась экспедиция из областного краеведческого музея во главе с замдиректора по науке Любимовым, которого Родион не взлюбил сразу же, как только с ним познакомился, за его неприятную для собеседника привычку скашивать глаза в сторону. С ним были две музейные дамы в возрасте, и он постарался от гостей поскорее избавиться, потому что в первый раз, по неопытности, отвез их в деревню, где жили староверы, которых здесь называли кулугурами, и музейщики там изрядно поживились несколькими древнеписьменными иконами и предметами крестьянского быта. Любимов умел ласкать стариков и старушек, и те ему отдали всё даром, потом спохватились и начали шуметь, но что с возу упало, то пропало, однако Зуеву пришлось выслушивать то, что предназначалось другим, и с тех пор он зарёкся помогать приезжим.

Любимов был дошлым поисковиком того, что плохо лежит и, поняв настроение Зуева, скоро его покинул вместе со своим сопровождением. Родион вздохнул им вслед с облегчением человека, избавившегося от опасности быть вовлечённым во что-то нехорошее и душепротивное. Но это были неизбежные неприятности, какие случаются во всяком деле, и Родиону его работа нравилась, она крепко помогла ему не потерять себя после того, как он комиссовался по ранению, полученному в Афганистане, из армии инвалидом третьей группы с незначительной пенсией и безо всяких перспектив в дальнейшей жизни.

Хотя перестройка уже шла полным ходом, и её вожаки подбивали народ обрушиться на Ленина, отношение к «афганцам» было ещё душевным, особенно к тем, кто был ранен или награждён. Зуев был отмечен и тем и другим, и по личному распоряжению Кидяева его назначили на должность хранителя культурно-исторических ценностей всего района. Поначалу его часто приглашали на различные праздничные мероприятия, усаживали в президиум, но вскоре на первый план вышли герои перестройки — кооператоры, без которых районные власти и шагу не могли ступить, и Родион снял с парадного пиджака боевой орден Красной Звезды, завернул его в плюшевую тряпочку и вместе с удостоверением спрятал в сундук.

После завтрака Родион вышел из дома, почистил щёткой полуботинки и направился на автобусную остановку, поскольку знал, что машину для поездки в Хмелёвку ему не дадут. Кидяев и Карташов с утра умчались в колхозы, накручивать хвосты председателям, чтобы те ускорили темпы уборки урожая, секретарь райисполкома Поспелов держался за свой «уазик» зубами, а других машин, кроме мотоцикла с коляской, числившегося за комендантом, не было, и Зуеву оставался только рейсовый автобус.

Но Зуев не огорчался, он был начисто лишен амбиций, о карьере провинциального чиновника не помышлял, это была особая каста, державшаяся от всех прочих смертных в стороне, и в райцентре со временем появился для них коттеджный оазис, где стояли кирпичные особняки, в которых проживала вся партийно-чиновничья головка района.

Родион дважды в день, по дороге на работу и с работы, проходил по этой резервации для успешных людей, отгородившихся от посторонних высокими тесовыми заборами, где всегда было так тихо, что, казалось, пчела пролетит, и её будет слышно, но сегодня его удивило появление здесь известного антибюрократа Смирнова со своими сторонниками. Борцы за повальную справедливость водрузили над собой плакат с надписью «Катись подальше, пока не посадили!» и громко скандировали этот лозунг, всполошив всех собак в околотке.

«Это же они уже Ивана Сергеевича достали у него дома!» — поразился Зуев и, подойдя ближе, увидел, что в просторном дворе особняка, принадлежащего первому секретарю райкома партии, стоят два нагруженных грузовика, а сам хозяин с туго набитым портфелем в руке открыл дверцу «Волги» и уже намеревался в неё сесть.

Антибюрократы решили, что пришла пора обкричать Ивана Сергеевича в упор и с воплями двинулись в частное домовладение, но из-за крыльца выскочил громадный лохматый пёс и, задыхаясь от злости, кинулся на пришельцев. Антибюрократов спасла их резвость, они шарахнулись назад, и пёс лишь немножко не дотянулся до их вожака Смирнова, который выронил плакат и «кавказец» стал рвать его на клочья.

«Стало быть, первый дал дёру» — подумал Зуев, удаляясь от места схватки за справедливость. Из оазиса номенклатурных жилищ он вышел прямиком к площади, которая ввиду отбытия антибюрократов была пустынна. Однако миновать её без задержки Родиону не дал бойкий парень, подруливший к нему на «жигулёнке», комсомольский вожак района. Опустив стекло на дверце, он высунул из неё кудлатую голову и, поздоровавшись, сказал:

— Я жду твоего слова.

— Не для меня это дело.

— Было бы предложено, — сказал комсомолец. — Но ты ещё подумай. Это ведь живые деньги, прямо как с куста листья.

— Спасибо, не надо.

«Жигулёнок», взвизгнув колесами, развернулся и, оставляя за собой запах жжёной резины, умчался прочь, а Зуев подошёл к каменной будке, купил билет и присел на низкий деревянный заборчик, огораживающий чахлый сквер возле железнодорожного вокзала.

Разговор с секретарём райкома комсомола оставил у него неприятный осадок: он только что отказался от должности председателя кооператива, которую ему навяливали, но Родиону претило возглавить видеосалон, которые плодились как поганки по всей стране, чтобы потчевать народ «клубничкой», а то и откровенной порнухой. «Когда-то комсомол призывал молодёжь осваивать самолёты, а теперь занялся за неплохие бабки ликвидацией сексуальной безграмотности», — уныло подумал Зуев, болезненно удивляясь тому, как быстро перестраиваются люди на воровской лад: «Вчера толковал о ленинских нормах партийной жизни, а сегодня занялся видеогадюшником».

Вокруг каменной будки толпились люди с авоськами и мешками, все деревенские, с базара, многие лузгали подсолнечные семечки, и вся площадка была засыпана шелухой, обрывками бумаг, которыми играл свежий ветер. На крыше автовокзала орал репродуктор, люди, чтобы услышать друг друга в рёве музыки, разговаривали слишком громко, и когда дверцы очередного автобуса внезапно открывались, пассажиры разом шли на приступ, и каждый норовил проскочить в салон быстрее другого.

Штурм хмелёвского автобуса тоже начался неожиданно, и наученный опытом Зуев едва успел уклониться от толпы, бросившейся к «пазику», который от удара сгрудившихся людей ухнул своей железной утробой и закачался на колёсах. Шофёр привычно матерился, но его никто не слушал, люди пёрли в двери, будто сзади полыхал пожар, и им нужно было непременно проскочить в автобус, чтобы спасти свои жизни.

Зуев из любопытства подсчитал пассажиров. Их было всего двенадцать человек, и сидячие места имелись для каждого, даже оставался излишек, но никто об этом не думал, лез, толкался и стервенел от тесноты и давки. Временами казалось, что люди вдруг побросают свои вещи и вступят в рукопашную, но ничего подобного не произошло. С руганью все вдавились в двери, расселись по захваченным местам и как ни в чём не бывало продолжили прерванный толкотнёй разговор о ценах на лук, картошку и повсеместной дороговизне. Эта способность наших людей устроить шум, чуть ли не потасовку по ничтожному поводу, а потом вдруг внезапно затихнуть и стать добропорядочными гражданами всегда поражала Зуева своей необъяснимой стихийностью и внезапностью.

Он с любопытством смотрел на давку, потом, когда все успокоились, вошёл в автобус и сел на свободное место. Шофёр сходил за путёвкой, дежурная по автовокзалу в засаленной на животе куртке пересчитала пассажиров по головам и дала сигнал к отправлению.

Асфальт кончился за райцентром, пошла жёсткая в выбоинах дорога, автобус затрясло, что-то внутри под полом завизжало, задребезжало, будто машина катилась по стиральной доске, но шофёр был спокоен, только включил на всю мощность магнитофон, откуда рявкнула песня, заглушившая все разговоры и шум мотора.

Музыка больно била по ушам, а за окном царствовал багрянородный август. Среди зеленых ёлочек ярко вспыхивали белизной берёзы, начали набирать красноту листья рябин, небо было пепельно-голубым и просторным, и, глядя вокруг, Зуев, как уже не раз с ним бывало, почувствовал, что эта мимолётная красота природы сородственна его душе, ведь она тоже иногда по-зимнему холодна, по-весеннему трепетно-влюбчива, по-летнему плодоносна и по-осеннему безутешна в своей печали.

Относительно ровный участок дороги закончился, и автобус, поскрипывая всеми сочленениями разбитого кузова, опять заподпрыгивал на дорожных выбоинах и кочках. За окном мелькали все те же берёзки да ёлочки, всхолмленная местность то выносила «пазик» на вершину увала, то дорога падала в низину, и от скорости в щелях автобуса начинал посвистывать ветер, и сам он опасно дребезжал и вибрировал, заставляя пожилых женщин прекращать разговоры и лузганье семечек и крепко браться за поручни.

На одном из подъёмов автобус остановился, двери распахнулись, в них сначала просунулся край мешка, затем раздалось:

— Помогите, люди добрые!

Родион вскочил с сидения, втащил мешок и помог подняться в автобус пожилой женщине.

— Спасибо, сынок, — сказала она и, оглядевшись, воскликнула: — Вот не ожидала тебя, Фёдоровна, повстречать! Мне говорили, что ты в городе. А я у своих нянчилась и ничегошеньки не знаю.

— Какие у нас новости, Акимовна! Вон, боров у Дуськи потерялся. Участковый его так и не нашёл. Да Галька Зонина пацана принесла.

— У нас ведь тоже прибавление, Фёдоровна. Дал бог моей Насте дочку. Я крестить её хотела, а они — ни в какую! Боятся, что на работе узнают.

— А мы вчерась сами службу справили. Строитель-то очистил храм. Взяли свечки и пошли вечером. Хоть и не убран храм, но в церкви — не в горнице бога славить.

— Ты гляди-ка! Хорошо, говоришь, было?

— Может, и не по правилу, но нам и так хорошо.

— Вы уж меня не забывайте вдругорядь, я хоть за Настю с Ксюшей свечку поставлю.

Мужик, сидевший между старухами, не выдержал и встрял в разговор:

— Не сидится вам дома. Один придурок возле церкви колготится, ремонтирует, вы свечки ставите да псалмы поёте. А в сельпо бормотухи и той нет. Хоть бы ящик столичной вымолили.

Старухи поджали губы и окрысились на мужика.

— Помолчал бы лучше, щенок! Что ты в божьих делах разумеешь? Голь безродная, мать свою похоронить не мог. Кабы не соседи, так и не в чем хоронить было бы!

Мужик матюгнулся и перебрался от старух подальше.

— Совсем стыд потеряла молодёжь, — продолжала стыдить уже неизвестно кого Фёдоровна. — Клуб им выстроили, они там собачьи свадьбы играют. Полынь, а не народ.

— В наше время без клуба обходились, а веселее жили…

Мужик ворочался рядом с Зуевым и бурчал:

— Расходились, поди. Участковый сказывал, что прихлопнут их божью шарашку.

Родион молчал и поглядывал на старух.

— Зачем он, клуб? — продолжала кипятиться Фёдоровна. — Танцы одне. После каждой субботы стёкла вставляют, земли мало, что ли? Вон за околицей и плясали бы, как мы раньше.

Автобус трясло на кочках, в салоне клубилась сухая песчаная пыль, скрипевшая на зубах. Родион, крепко вцепившись в поручень руками, раздумывал, зайти ли ему сначала в сельсовет или сразу направиться в церковь, но так и не решил ничего определённого. Автобус въехал в Хмелёвку и остановился в центре села, подняв кучу пыли и потревожив деревенских собак, которые бежали за ним, с лаем выскакивая из подворотен и проулков.

Председатель сельсовета Романов принял Зуева сдержанно, в меру небольшого чина, который тот имел в райисполкоме.

Зуев на председательский гонор не обиделся. Спросил, как идут дела, как с уборкой.

— Обыкновенные дела, — ответил Романов. — Дела у вас в районе, а у нас — делишки. А ты зачем пожаловал?

— Да вот, — замялся Зуев. — Начальник направил, разобраться, что у вас тут возле церкви творится.

— А что там творится, — пожал плечами председатель. — Ничего. Чертей, инопланетян, летающих тарелок не видели.

Ходит там какой-то чокнутый, дыры заделывает. Последние дни мусор вывозил.

— Что он за человек?..

— Слушай, — вздохнул Романов. — На что мне этот деятель? У меня план по заготовкам молока горит. Учителя без дров на зиму. А приезжим пусть участковый занимается. У него и пистолет, и законы. А у меня даже бензина нет, у колхозного завгара выпрашиваю.

— Значит, ты не против, чтобы он ремонтировал церковь?

— Пусть ремонтирует. Я там склад сделаю. Скоро трубы начнут для водопровода завозить, туда и сложу.

Зуев опешил и посмотрел на председателя в надежде, что тот шутит. Но Романов уже разговаривал по телефону с завгаром о какой-то крестовине к «Москвичу».

«А ведь этот сельсоветовский дундук так и сделает, — с тоской подумал Зуев. — Сидит пенёк с глазами, и это — власть, вот оно, чудо русское: находить ничтожество и сажать его в кресло, вооружать телефоном, печатью и красным флагом. И ведь вполне может сделать так, как ему только что взбрело в голову: устроит склад, а то и свиней начнёт разводить в бывшем храме или кроликов».

Романов, поговорив по телефону, положил трубку и, подойдя к окну, поманил Зуева.

— Ты думаешь, у меня один придурок, вроде этого приезжего? Вот полюбуйся — это наш Федька Кукуев. Опять явился дискутировать с Лениным.

Перед сельсоветом был разбит сквер, в котором стоял ростовой памятник вождя, возле него размахивал руками бомжеватого вида субъект, одетый в парадный офицерский китель и спортивные штаны. На голове у него была суконная фуражка защитного цвета, на ногах — галоши на босу ногу.

— Между прочим, мой однокашник. Учился на одни пятёрки, закончил школу с серебряной медалью. Поступил на философский факультет в МГУ и свихнулся на пятом курсе. С тех пор в деревне. Пас коров, а тут на беду — перестройка. Он наслушался радио, начитался газет и теперь редкий день не спорит с Лениным. Видишь, как грозит ему кулаком?

— О чём же он с ним спорит? — сказал Зуев и удивился. — Да он с книгой пришёл.

— А как же, — усмехнулся Романов. — Без цитат какая дискуссия? Но о чём он спорит, не знаю. Тебе мимо него идти, так остановись и прислушайся. Федька безобидный и на прохожих не обращает внимания, тем более — не бросается.

С сельсоветского крыльца храм был виден, как на ладони — ветхий, с облупленной штукатуркой стен, чуть покосившейся на сторону колоколенкой и чёрной копотью воронья вокруг купола. Но, несмотря на разруху, бесприютную заброшенность, он ещё радовал взгляд чистотой и завершённостью линий, проступая на светлом небе, как надутый ветром парус ладьи, плывущей среди пылавшего предосенними красками сада.

«Надо сказать Размахову, что этот стервец намеревается сделать с храмом», — подумал Зуев и пошёл единственной дорогой — мимо памятника вождю, возле которого бегал и подпрыгивал Федька Кукуев.

— Наконец-то и до тебя добрались! Я только сейчас по телику видел, как тебя скинули в Польше. Накинули петлю на шею, подцепили к машине и — брык! — нет тебя, куда голова, куда ноги полетели! Недолго тебе здесь стоять, я до тебя сам доберусь! Ты куда руку тянешь? К богу? Так нет его, ты же его отменил, теперь и тебя отменили! Кто, спрашиваешь?.. Народные массы! — Федька подхватил с земли камень, замахнулся, но не бросил. — Это у тебя на лысину кто уселся и крылья топорщит?.. Карр! Карр!.. Оппозиция?

Зуев споткнулся и этим привлёк внимание дурака. Федька резко обернулся, в его глазах промелькнул испуг, он швырнул в Родиона камнем и спрятался за памятник.

«Его, как и всех, тоже перестройка взбудоражила, — подумал Зуев — Только он воспринял её по-своему».

— Ты зачем к памятнику прицепился? — вспомнив о своей официальной должности, строго сказал он.

— Это не памятник, — выглянул из-за постамента Федька. — Они только на могилах бывают. А Ленин и сейчас живее всех живых! Его из мавзолея выгнали, он прибежал к нам и встал здесь.

— Ну, встал, так встал, — мягко сказал Зуев. — Он никому не мешает, а ты к нему привязался.

— Он меня сам позвал, когда я проходил мимо, — сообщил Федька. — Спросил, читал ли я его работу «Что делать?» Я и задержался, а он сказал, что надо было назвать эту работу по-другому…

— И как же? — подтолкнул вопросом впавшего в задумчивость недоучившегося философа Родион.

— Вспомнил: надо было назвать работу «Как делать!» — важно сказал Федька. — Что делать, ясно — коммунизм, но как делать — никто так и не знает.

— Шёл бы ты отсюда. У тебя в какой стороне дом?

Федька заоглядывался вокруг, затем забормотал непонятно что, глядя в сторону храма, по крыше которого кто-то ходил.

— Видишь? Это для него дом готовят, крышу перестилают!

— Для кого?

— Как для кого? Для Ленина! Его из мавзолея выгнали, он сюда явился. А кто его звал?

Зуев подобного мозгового выверта не ожидал даже от дурака, поэтому решил прекратить дискуссию. Краем глаза он только что заметил, что, открыв окно кабинета, на случайных собеседников с ухмылкой взирает Романов и наверняка всё слышит. Родион почувствовал, что смущается и краснеет, и пошёл прочь.

Улица, ведущая к храму, была пуста, в пыли копошились куры, псы лениво исподлобья поглядывали на незнакомого прохожего, но не лаяли, а только ворчали, если он останавливался и разглядывал красивые узорные наличники или резьбу на воротах. Встретившиеся Зуеву две пожилые женщины поздоровались с ним, грузовая машина обдала с ног до головы пылью и, пройдя через двор школы, Родион по дорожке запущенного сада подошёл к храму.

Вблизи он выглядел ещё более убогим и разрушенным, чем со стороны, но уже были видны следы работы человека. На стене яркой заплатой выделялась заделанная свежим кирпичом дыра, обрушенная паперть была поправлена, а рядом с ней находились ящик с цементом, небольшой штабель старых очищенных от штукатурки кирпичей, куча горбылей и речной, ещё не просеянный, песок.

Зуев вошёл в храм и увидел, что он пуст, и только в углу, налево от входа, стоял сколоченный из горбылей топчан, и на нём валялась одежда. Родион обошёл помещение, посмотрел на остатки росписи, вздохнув, глянул на дырявую крышу и вышел на улицу.

Размахова нигде не было, и, присев на ступеньки, Родион решил его дождаться. Спешить ему было некуда, и погода, и место располагали к тому, чтобы просто отдохнуть, глядя на деревья спелого сада, слушая ровный шелест листвы.

Вскоре к церкви подъехал грузовик, из кабины ловко выпрыгнул мужик в синей спецовке и спросил:

— Сергей тута?

— Нет, — ответил Зуев. — Сам жду. А вы кто будете? Может, знаете, где его найти?

— Мы-то из бригады. Шабашим. А вы кто?

— Я из района.

— А, — протянул мужик и, запрыгнув в кузов, стал сбрасывать оттуда листы старой железной кровли.

— Это вы Размахову привезли? — спросил Родион.

— Чего добру пропадать, а ему сгодится. Отрихтует и на крышу пойдут за милую душу. Вы его ждать будете?

— Наверно, — сказал Родион. — Только вот где он?

— Появится. Так скажите, что мы ему ещё кое-чего подбросим. Из старья, конечно, но есть дерево хорошее.

— А он что, покупает у вас?

— Да нет, — хитровато улыбнулся мужик, становясь на подножку грузовика. — Железо никому не надо. А старые брусья да доски на дрова, конечно, можно толкнуть, но кто возьмёт? Здесь все навадились запасаться тем, что плохо лежит. Народец — я те дам! Ну, бывайте.

Размахов и Колпаков вышли из-за деревьев, на Зуева, который по-прежнему сидел на паперти, внимания не обратили и сразу направились к куче сваленного железа.

— Вот молодцы ребята! — сказал Размахов. — Я думал, надуют, а они, гляди-ка, привезли. Листов полета будет. Как, пойдёт железо на первый случай?

Колпаков вытащил один лист, постучал по нему пальцем, попробовал согнуть.

— И на первый и на второй случай пойдёт. А на рихтовку мы пацанов приспособим. Я сейчас же пяток киянок сооружу, а пацанам грохать по железу первейшая забава, главное, шума много будет.

— Да вы отдохните, Пётр Васильевич, я сам. А то вы с утра на ногах. Пока плахи распустили, даже я устал.

— Ерунда, — отмахнулся Колпаков. — Вот придёт пора, и лягу отдохнуть насовсем.

Но Размахов забрал у старика ножовку и, выбрав ровное брёвнышко, стал распиливать его на несколько частей.

«Глупое положение», — думал Зуев. Он уже встал с паперти и прохаживался вдоль стены, стесняясь первым начать разговор. А эти двое работали и, казалось, не обращали на него внимания, но Колпакова просто разбирало любопытство узнать, что за человек бродит вокруг них, молчит, но не уходит.

Наконец старик не выдержал.

— Слышь-ка, Матвеич! Этот товарищ не к тебе случаем?

Размахов посмотрел на Родиона и пожал плечами. Тогда Колпаков обратился к Зуеву:

— Извиняюсь, товарищ! Вы по какой надобности?

Родион смутился, покраснел и, кашлянув, подошёл ближе.

— Я из райисполкома, — сказал он. — Вас тут намерены ликвидировать, словом, вашу работу. А я против этого решения. Я не согласен. Да, зовут меня Зуев Родион, вот так.

Колпаков и Размахов внимательно посмотрели на гостя. Сергею он понравился сразу. Несмотря на увечье, у него было лицо прямодушного человека.

— Может, шпион из райцентра? — громко шепнул Колпаков.

— Английский, как Берия, — ответил Сергей и, шагнув навстречу Зуеву, протянул руку.

— Размахов Сергей, а это Пётр Васильевич Колпаков. Так, значит, вы не одобряете действия начальства? Но они же за это вас в шею. В райцентре бунтовать не принято. Это в Москве ещё можно пошуметь, а тут узда коротка. Как же вы на такое решились?

— А что тут решаться. Честно говоря, я уже своё отбоялся.

— В Афганистане?

— Да. Старший лейтенант.

— Впрочем, что ещё можно ожидать от нашего начальства? — Размахов поморщился и пнул носком ботинка гальку. — Это, как правило, люди без роду-племени. Они всегда были недругами своего народа. А стоит им почувствовать угрозу со стороны, такими ласковыми и сердечными делаются! Даже Сталин называл народ братьями и сестрами. И сейчас Ельцин чего только не сулит! «Берите суверенитета сколько проглотите!» Если все республики начнут глотать суверенитеты, то и России не будет.

— Как это не будет? — удивился Зуев. — Разве без своего государства можно быть народу?

— Ещё как! — помрачнел Размахов. — Есть такие народы. Их все жалеют, помогают им жить и развиваться. Но русских жалеть никто не станет. Раз они сами себя уничтожают, значит, туда им и дорога.

Зуев слушал, и что-то мешало ему согласиться с жёсткими словами Размахова.

— Те времена, мне кажется, прошли, — сказал он. — Сейчас у нас и гласность, и демократия.

Сергей с Колпаковым переглянулись, и старик залился дребезжащим смешком:

— Надо думать, ты и прискакал сюда, чтобы доложить нам об этом?

Родион покраснел от смущения. Опять оконфузился: хотел сказать одно, а вышло другое.

— Погоди, Пётр Васильевич, вгонять парня в краску! — сказал Размахов. — Пойми, Зуев, что власть у нас однорукая. Душит, душит человека, пока рука у неё не устанет, пальцы не закостенеют от натуги. И когда нет мочи душить — разжимает руку: отдохнуть надо. И народ в это время глотает воздух. Но отдохнёт власть, и опять — цап мужика за горлянку! Вот тогда держись! На Западе это дело тонко отработано. Там народ в две руки душат. Пока одна партия за глотку держит, другая — поглаживает, а потом перехватывает в свою очередь за горлянку; так и душат по кругу, это и есть демократия и стабильность. Хотя это всего лишь более цивилизованное по сравнению с нашим насилие.

Зуев слушал Размахова с возрастающим протестом. Слова Сергея задели его очевидной грубостью и упрощением, прямота сказанного обезоруживала, но именно в этой прямоте он уловил слабину.

— Всё слишком просто получается, — возразил он. — Общественные формации разные бывают. И люди тоже. Своей мыслью вы перечеркиваете нашу историю. По-вашему выходит, что все мы во все времена были рабами?

Колпаков опустил киянку на лист железа, который начал было править.

— Что я, ребята, вам скажу. Была земля, куда идти, тогда и была воля. А сейчас сплошная паспортизация. Да хрен с ним, с тем паспортом. Не стало в сердце человека бога — и нет русского. Ползаем как тараканы, любой раздавить может, и никому до этого дела нет. Я вот на фронте себя единственный раз в жизни вольным человеком чувствовал, потому что Россию чувствовал в себе. Да что тут говорить?.. Давай, Матвеич, лучше робить.

Зуев отошёл от них в сторону. Он не знал, что ему дальше делать, но уходить не хотелось. Грохотало железо, над куполом храма кружили вороны. Во двор заглядывали люди и, постояв рядом с работающими, уходили. Подъехал участковый, ткнулся мотоциклом в ворота, посмотрел вокруг, приложив руку в чёрной с раструбом перчатке к козырьку, спятил мотоцикл на дорогу и, подняв пыль, умчался дальше, видимо, разыскивать Дуськиного борова, которого уже съели шабашники. С высоты паперти Зуев видел, как на крыльцо сельсовета вышел Романов и долго смотрел в сторону храма, опершись на перила, как на трибуну. Возле памятника Ленина было пусто. Видимо, утомившись, Кукуев на время прекратил дискуссию с вождём.

Прибыла подмога — несколько мальчишек. Они стали перетаскивать отрихтованные листы железа под стену храма, откуда их было удобнее поднимать наверх.

Зуев порывался включиться в работу, но всякий раз его что-то останавливало, он стеснялся своего парадно-выходного вида и боялся, что его осадят, поставят на место.

— Ну, ладно, Матвеич! — сказал Колпаков. — Шабаш! Теперь надо наверх сходить, посмотреть стропила.

Размахов, отгоняя кинувшихся было за ним ребятишек, вошёл в храм, и вскоре его раскрасневшееся от работы лицо показалось в проломе купола.

— Стропила в норме! — крикнул Родион. — А железо с купола всё надо поснимать!

Он вынул из-за брючного ремня топор и начал отрывать один за другим ржавые листы. Скрипели гвозди, кровельное железо падало, планируя на землю. Через час купол был очищен, и Размахов спустился вниз.

— Время чайку попить, — сказал он, глянув на часы. — Вы не против, Пётр Васильевич?

— Кому— чай;— ответил старик, — а мне наперёд — лекарство.

— Сейчас я свежей водички принесу.

— Давайте, я сбегаю, — перехватил ведро Родион и покраснел от смущения. — Куда идти?

— А вот вниз по тропке, — показал Размахов, — там родник бьёт.

Когда Зуев вернулся, между двух кирпичей уже разгорелся костерок. Сергей наполнил чайник, поставил на огонь. Колпаков развернул прихваченный из дома пакет. На чисто обструганной доске появились хлеб, головки лука, сало.

— Угощайтесь, — пригласил Пётр Васильевич и, перекрестившись, приступил к трапезе.

Размахов, к удивлению Родиона, не перекрестился, как Колпаков, просто взял хлеб и сало и стал жевать, изредка подбрасывая в костерок сухие щепки.

Это показалось Зуеву странным: отстраивает храм и не крестится. «Может, он просто чудик? — подумал Родион. — Бесится с жиру, как городской турист».

Чайник зафырчал и запоплёвывал на раскалённую золу. Сергей заварил чай и разлил его в кружки. Колпаков отхлебнул глоток и зажмурился от удовольствия.

— Хорошо-то как! И работа сердце радует, и чай. Вот всю бы жизнь так прожить в охотку, чтобы ни начальников над тобой, ни судей.

— Давняя русская мечта, — улыбнулся Размахов. — Мне приходилось читать про то, как на необитаемом острове разлёгся мужик, и вдруг на него из-за кустов — прыг два генерала. И заставили на себя пахать.

— Вот-вот! — подхватил Колпаков. — Нигде от дармоедов спасу нет, разве что в могиле.

— Между прочим, — сказал Размахов, — раньше, во времена Салтыкова-Щедрина, начальства было меньше. А сколько его сейчас, никто не ведает.

— Что-то я подзабыл — во сколько этажей наш райисполкомовский дом? — пряча мелькнувшую во взгляде хитринку, спросил Пётр Васильевич.

— Три, — ответил Зуев.

— И в райкоме партии три. Уже шесть, есть этажи и в других конторах. Составить вместе, так американский небоскреб получится. А земля всё хуже родит. — Колпаков махнул рукой. — Все про всё знают, а дел никаких. Одна гласность и плюрализма поганая.

— Да он-то при чём, Пётр Васильевич? — вмешался Размахов. — Парень работает, делает нужное дело: памятники охраняет.

Но Колпаков уже завёлся.

— Знаешь, Матвеич! Не люблю я этого слова— охрана. Смерть как не люблю! Что церковь эта — зэк, который убежит? Так зачем охранять? Оберегать, сберегать, это понятно.

— Ну, это, наверное, какой-нибудь бывший придумал — охранять.

— Церковь не убежит. А охраннику безразлично: живая она или мёртвая. Главное, чтобы на месте была. А что в ней — сортир или овощная база — его не касается.

— Между прочим, — вмешался Зуев. — Эта церковь и под охраной не состоит.

— Это почему? — удивился старик.

— Так комиссия определила. Не имеет культурноисторической ценности.

— Ну, и слава тебе, господи, — сказал Колпаков. — Значит, как сделаем, так и будет.

Чай был выпит, Размахов огляделся по сторонам: надо было работать.

— Вы, Пётр Васильевич, отдыхайте, — сказал он. — А я начну куполок покрывать. Посмотрим, как оно получаться будет.

— Можно я с вами? — вдруг сказал Зуев.

— Ты?

— Пускай лезет наверх с тобой, — поддержал его Колпаков. — Только переоденься, парень, в церкви на топчане комбинезон старый лежит. А я снизу подцеплять листы буду.

— Хорошо, — согласился Сергей. — Поработай, если желание есть.

Родион переоделся и полез вслед за Размаховым наверх по лестнице. В узком лазе пахло пылью, птичьим помётом, ветер, незаметный внизу, посвистывал в щелях.

— Ух ты! — выдохнул Зуев, взойдя на колокольню и оглядываясь вокруг. — Вид-то какой богатый!

— Да, — согласился Сергей. — Посмотришь с высоты вокруг себя и сразу душу в себе чувствуешь. Вы вниз гляньте. Правда, тянет упасть? Это душа в человеке играет.

— Послушайте, — сказал Родион, присаживаясь рядом с Размаховым на брус, — вот вы церковь решили отремонтировать, а в бога не верите.

— Это почему ты так решил?

— Так вот Пётр Васильевич перед едой перекрестился, а вы нет. Извините, если я не так сказал.

Сергей вздохнул и потупился. Вопрос Зуева не застал его врасплох, но всё равно коснулся чего-то такого, что он сам для себя ещё не решил.

— Да нет, ничего, — сказал он. — Я сам не знаю, верую или нет. Честно говоря, не хочу об этом и думать.

— Но решать-то придётся. Или — или.

— А ты колючий. Ну что же… Я думаю, неверующих людей, если человек не изломан каким-нибудь дурным влиянием, быть не должно. Если человек развивался нормально, то он не может не видеть красоты мира, а за ней нечто великое и таинственное. И будь это так, то каждый должен сказать: я верую. Но в жизни ведь не так. С одной стороны — жалкая кучка истинно верующих, а с другой — кучка остолбенелых атеистов, а между ними мечется от веры к неверию весь остальной народ. И так, собственно говоря, было во все времена. Умирали за единый аз единицы. Остальные зарывали голову в песок, уходили в блуд, накопительство, на пороге смерти поспешно облизывали сунутый священником крест и уходили в надежде, что обретут воскресение…

— Я вижу, вы от священнослужителей не в восторге, — сказал Зуев.

— Нет, почему же, — ответил Сергей. — Я их попросту не знаю, чтобы судить определённо. Человек идёт в храм, а там его встречает некто и начинает командовать. Допустим, меня начальник на работе обидел, я прихожу в храм, а там меня встречает другой начальник.

— Мужики! — закричал снизу Колпаков. — Куда вы там пропали!

Сергей встал и начал распутывать верёвку.

— Сейчас! Держи!

За полчаса они прибили только один лист железа. На закрепление второго листа времени ушло вдвое меньше.

С высоты деревня была видна как на ладони, и, подняв голову, Зуев издалека увидел приближающуюся чёрную «Волгу». В районе было только две таких машины: у первого секретаря райкома партии и у председателя райисполкома. Родион сказал об этом Сергею.

— Наверно, за тобой едут: рабочий день кончился, — пошутил Размахов.

Машина с центральной улицы свернула к храму. Вглядевшись, Родион увидел за рулём Паулкина. Но рядом с ним никого не было. У него отлегло от сердца. Встречаться с Кидяевым сейчас ему не хотелось. Конечно, завтра он всё выложит в райисполкоме, а на людях легко мог произойти скандал, потому что Зуев знал за собой привычку взрываться, если что-то было не по его нутру.

Паулкин подрулил к самой паперти, посигналил, затем вылез из машины.

— Размахов кто тут? — спросил он Колпакова.

— А зачем он тебе? — придурился старик. — Как, ты говоришь, фамилия?

— Размахов.

Сергей свесил голову с крыши.

— Ну, я — Размахов. Что надо?

— Слезай, в город поедем. Кидяев велел тебя отвезти.

— Это ещё зачем? — нахмурился Сергей. — Не знаю я никакого Кидяева.

— У тебя с отцом плохо. Звонили из облисполкома. Велели тебя домой доставить.

Размахов спустился вниз, вынул из вещмешка мятые брюки и куртку, переоделся и вышел на улицу. Родион тоже переоделся и вышел вместе с ним.

— Владимир Иванович, ты через райцентр поедешь? — спросил он шофёра.

— Нет, напрямки. Мне велено сегодня же вернуться.

За «Волгой» поднялся шлейф песчаной пыли, и, когда она рассеялась, Зуев увидел, как по другой стороне улицы, мимо храма, пробежал Федька Кукуев, и Родион не сразу сообразил, что в руке у дурачка топор, а на плече — лестница. Добежав до площади перед сельсоветом, Федька на мгновенье притормозил, а потом кинулся к памятнику, приставил к нему лестницу, взобрался наверх и принялся рубить топором скульптуру вождя, которая была сделана из цемента, песка и гранитной крошки, и за полвека стояния под открытым небом порядком обветшала и ослабла в сочленениях частей тела. Но Федька рубил вождя не по этим местам, а целился топором в лоб, который ничуть не утратил своей крепости, и стальное лезвие лишь высекало из него искры.

Как-то по-бабьи, истошно, завопил, высунувшись в открытое окно, предсельсовета Романов и тотчас же спрятался за портьерой, потому что Кукуев погрозил ему топором. Крик вывел Зуева из остолбенелости, он прямиком, перепрыгнув через заборчик, кинулся спасать доверенное его попечению культурное имущество, числившееся на балансе райисполкома. Но Федьке хватило нескольких минут, чтобы его безнадежно испортить: он отрубил вождю кончик носа и левое ухо, отколол часть лба, и когда Зуев, подбежав к памятнику, начал трясти лестницу, Кукуев ударом топора отделил от туловища подъятую в указующем жесте правую руку, и она повисла на арматурной проволоке.

Родион схватил бешено глянувшего на него дурачка за штанину и сволок с лестницы. Оказавшись на земле, Федька отшвырнул топор, сел на корточки и, закрыв лицо руками, тонко завыл.

— Я до участкового дозвонился, — сообщил запыхавшийся Романов. — Ты, Зуев, здесь оказался кстати. Ядам машину, заберёшь памятник в райцентр, мне эти обломки под окном кабинета ни к чему.

— А мне что прикажешь с ними делать? Поставить под окном Кидяева?

— Зачем? — хладнокровно сказал Романов. — Брось его за гараж. Потом я подъеду, и мы Ленина спишем.

Последние слова председатель сельсовета произнёс со смешком, они донеслись до подошедшей на шум пожилой женщины, и та вспыхнула:

— Это кого вы надумали списать? Ленина? — жёлтая медаль на пиджаке покачнулась, и отражённые ею солнечные брызги плеснули в глаза Зуева — Ты, что ли, решил Ленина списать? Откель заявился? С московского поезда?..

— Оставь его, Палагея Герасимовна, — сказал Романов. — Он наш, райисполкомовский. Памятник надо списывать: Федька его до конца изуродовал.

— Ах ты изверг! — накинулась на дурака Палагея Герасимовна. — Ты на кого руку поднял?

И она намерилась вцепиться в него мёртвой хваткой, но того заслонила подбежавшая мать ущербного сына:

— Не смей его трогать, видишь — он не в себе!

Неподалёку послышался стрекот мотоцикла, скоро он вырулил на площадь из-за углового дома, и сержант, не слезая с сидения, ухватил Федьку за шиворот и заволок в коляску.

— И ты садись! — приказал его матери.

Та спешно поместилась за спиной сержанта, который лихо газанул и помчался по скверу к проезжей улице.

— Куда он их повёз? — спросил Зуев. — В райотдел?

— Домой. Теперь Федька двое суток будет спать без просыпа. Когда проснётся, фельдшер определит, как с ним дальше быть. Но в психушку его не берут.

— Почему? — удивился Зуев. — Видно же, что он больной, то есть ненормальный.

— А кто сейчас нормальный? — усмехнулся Романов. — По телику глянешь, так полстраны тронулись. Взять тебя: ты зачем полез с этим придурком на купол и что-то там делал? Узнает про это Кидяев и сразу скажет, что ты слетел с катушек. Мне Тимофей Максимович только что позвонил и провентилировал по вопросу этой долбаной церкви и про того, кто возле неё копошится. Он ведь, этот Размахов, придурок похлеще Федьки Кукуева, а ты на его стороне. И кто ты в таком случае?

Зуев вскипел, повернулся и пошёл к магазину, где стоял в ожидании опаздывающих пассажиров автобус.

— Эй! Ты куда? А памятник? — закричал Романов.

— Делай с ним, что хочешь, — отмахнулся Родион. — Ты здесь советская власть.

Родион был возмущён и расстроен: что ни день, повсюду происходили немыслимые ещё год назад вещи, но сегодня случилось невероятное — на глазах Зуева было совершено покушение на памятник вождю, и похоже оно было воспринято как рядовой случай, один из незначительных всплесков перестроечной стихии, взыгравшей в одной из десятков тысяч русских деревень.

К удивлению Родиона, привокзальная площадь была пуста, даже неутомимые антибюрократы куда-то все подевались, и только возле дверей в багажное отделение толпились десятка три подростков. Зуев купил в буфете гостинец для матери — плитку шоколада «Гвардейский» — и спросил продавщицу:

— По какому случаю толкучка?

— Комсомол открыл видюшник. Молодёжь валом валит, билеты по три рубля, а завтра будут по пять. И за что? — продавщица была в спелом соку: грудастая, краснощёкая. — Завтра блузку одену — вот с таким вырезом — и пусть заглядывают, забесплатно.

Она подождала, пока Зуев отойдёт от прилавка, отхлебнула из чайной чашки глоток ликёра, закурила сигарету и уставилась на пустой перрон.

На травяной лужайке перед зуевской избой хозяина привычно ожидал Кузька, небольшой, похожий на кусок овчины, кобелёк, который принялся юлить и подпрыгивать вокруг Родиона — не ради подачки, а в восторге от встречи со своим повелителем. От пса Зуев избавился возгласом:

— Кузька! Опять коза в огороде! Взять её, взять!

Собачонка с громким заливистым лаем устремилась в огород, а из сада с полным ведром крыжовника вышла мать, которая с улыбкой посмотрела на сына:

— К тебе открытка пришла из госпиталя, вызывают на обследование. За одним и сестре ягоды отвезёшь.

Известие было желанным: Зуева неприятно задела возня, затеянная Кидяевым вокруг хмелёвской церкви, и он решил воспользоваться вызовом на переосвидетельствование, чтобы отойти от всего в сторону.

— Я парадный пиджак почистила и повесила на стуле, — сказала мать. — Тётку не обижай своим молчанием, слушай, что она тебе скажет.

— Вы обе только об одном и толкуете, — улыбнулся Родион, снимая на крыльце обувь. — Я её разговоры уже наизусть выучил, все они о моей женитьбе.

Поужинав, Родион прошёл в свою комнату, мельком глянул на пиджак с прикрученным к нему орденом и лёг на диван. За два года мирной жизни он почти привык к своему увечью, иногда даже забывал о нём, и только когда замечал на себе чей-нибудь заинтересованный взгляд, то сразу догадывался, что рассматривают собственно не его, а шрам от ранения и пустой правый глаз, в котором безжизненно отражала свет зеленоватая стекляшка. Родион не любил, когда к нему проявляли сочувствие люди, которым было в общем-то до лампочки чужое несчастье, они не сочувствовали несчастью, а радовались, что беда обошла их стороной. Эти люди просто не догадывались, не понимали, что Зуев родился в рубашке, что он счастливчик, ибо, попади в него пуля на миллиметр правее, он, не успев даже вскрикнуть, мгновенно бы погиб.

5

Трасса трубопровода была проложена по каменистой котловине, и вдоль неё, натужно взвывая на подъёмах, полз бронетранспортёр. Четверо солдат покачивались внизу на сидениях, а худой и жилистый старлей стоял возле пулемёта и пристально разглядывал простиравшуюся вокруг унылую местность. Вчера где-то здесь их обстреляли из засады автоматной очередью. К счастью, всё обошлось одним испугом и ссадинами от стальных выступов, когда солдаты стали падать на пол боевой машины. Больше остальных повезло старлею, он в этот момент приноравливался облить пахучей струей колесо бронника и закричал, забыв застегнуть ширинку:

— Что там у вас, все живы?

Ответом ему было молчание, затем кто-то кашлянул и прохрипел:

— У нас все живы.

— Тогда почему не стреляете? Он же один!

— Кто их считал? — резонно возразил командиру тот же, но уже справившийся с хрипотой голос. — Вот полезут, тогда и жахнем из пулемёта. И вы, товарищ старший лейтенант, не высовывайтесь.

«А ведь я вчера порядком перетрухал, — подумал Зуев. — Хорошо, что к рации никто меня не позвал, а то бы в бронник не залез с перепугу».

За год службы в Афгане он несколько раз попадал под миномётные обстрелы, однажды был рядом с танком, под которым взорвался фугас, но большого страха не ощущал, был лёгкий озноб, будто проскочил по зыбкому мосту через пропасть, не успев уразуметь, какая беда сейчас прошла мимо. Вчера было всё по-другому, и Зуев почувствовал всей своей кожей от макушки до пяток, что целят и стреляют именно в него, и получить пулю вопрос только времени и везения, если только оно отпущено солдатской судьбой.

— А ну подберитесь! — процедил он сквозь зубы. — Подъезжаем к тому самому месту.

Солдаты с автоматами наизготовку расположились вдоль стальных бортов бронемашины, сам Зуев приник к пулемёту, готовый при малейшем намёке на опасность пустить его в ход, однако сегодня удача была не на его стороне: пуля задела его голову по касательной, но удар был такой силы, словно к виску приложились кувалдой.

Он медленно повалился на пол бронемашины, но солдаты его не поддержали, они расстреливали свои магазины вслепую, водитель не растерялся и загрохотал из пулемёта, но тот, кто ранил старлея, был уже далеко.

Зуев открыл глаза, увидел над собой бесцветное, сожжённое зноем чужое небо, и только тогда понял, что с ним произошло. Он попросил воды, выпил глоток из раскалённой фляжки, и его стошнило. Водитель по рации вызывал штаб батальона, но ему не отвечали.

— Что, товарищ старший лейтенант, плохо? — спросил командир отделения, наспех перевязав ему голову. — Может, двинемся к своим?

— Погоди, отдышусь, — сказал Зуев и показал сержанту на неторопливо поднявшегося из-за большого камня афганца в чалме и длинной до колен рубахе.

Сержант потянул к себе автомат.

— Это мирный, из кишлака, — сказал Зуев, видя, что за спиной у афганца привязана канистра.

Сержант поднялся на броне и взмахнул автоматом:

— Эй ты! Давай сюда!

Крестьянин с оглядкой приблизился к бронетранспортёру и, увидев окровавленную голову старлея, сочувственно зацокал языком.

Водитель обошёл афганца сзади и постучал пальцем по канистре.

— А это зачем приготовил?

Афганец быстро заговорил, размахивая руками, на его лице отразился испуг, он побледнел и покрылся крупными каплями пота.

Сержант сдёрнул канистру с его спины, открыл крышку и понюхал.

— Керосин, товарищ старший лейтенант. Чистым керосином прёт. Ах, ты гад! — замахнулся на афганца.

— Погоди! — остановил его Зуев.

Он внимательно посмотрел на задержанного. Тот был высок, сухощав и смугл. Из-под чёрных кустистых бровей настороженно поблёскивали глаза. Куда он идёт? Придётся задержать, хотя, судя по всему, это обычный крестьянин, который пришёл к трубопроводу налить из приготовленного отверстия керосина для себя. А может, и не для себя? При всей своей технической отсталости афганцы быстро усвоили, что стальная труба отлично пробивается бородком, а из дыры можно наливать керосина сколько надо. Потом на неё надевали железный с резиновым уплотнением хомут, чтобы не было протечек горючего.

— Шлёпнуть, может? — лениво спросил сержант. — Наверняка душман. — И внимательно посмотрел на старлея.

Афганец понял, что говорят по его душу, и стал вытаскивать из карманов разноцветные бумажки, деньги — афгани.

Родион запрещающе махнул рукой. Правая сторона головы у него нестерпимо болела, но он пересилил боль, слез с раскалённой брони на землю и, покачиваясь, подошёл к крестьянину.

— Ну его к чёрту! — решил Зуев. — Пусть катится в свой кишлак. В машину!

Взревел мотор, бронетранспортёр чуть присел на колёсах и, подпрыгнув, двинулся вперёд. Родион оглянулся, но ничего не увидел. Человек с канистрой потонул в густой каменной пыли.

В кабульском госпитале Зуев пробыл три месяца, затем его перебросили в Ташкент. Врачи ему не помогли, он лишился глаза, и его сактировали, как отслужившую своё вещь. Армия в нём больше не нуждалась, и, лёжа на госпитальной койке, Зуев с опаской вглядывался в открывшуюся ему пустоту гражданской жизни, в которой он ничего не смыслил и побаивался её, потому что не видел в ней своего места.

Ничто так не взрослит человека, как утраты, и Родион стал всё чаще задумываться над тем, что его ждёт впереди. Мысли были невесёлые, порой даже тягостные, и это ещё более отягчало его душевное одиночество, к которому, как он понял, ему предстоит болезненно привыкать.

В палате вместе с ним лежал вертолётчик, ногу ему отчекрыжили под самый пах. Он уже почти выздоровел и ждал протез, который делали по спецзаказу в ФРГ.

Днём они обычно молчали — было жарко, а по ночам разговаривали. Вертолётчик был старше Родиона на десять лет, желчный и ядовитый на язык белорус, и поначалу Зуева коробило, с какой прямотой тот говорил о вещах, в то время запретных.

— Нам теперь политорганы и особисты до фени! Мы своё получили, на всю оставшуюся жизнь. Замечаешь, в Союзе о войне не знают. Ограниченный контингент. Только цинковый гроб кому, так отец с матерью слезами беду свою обольют и — молчок. И зачем лезли? Думали — раз и в дамки! А зачем, кому эти горы понадобились? Своих, что ли, мало?

Вертолётчик вздохнул и продолжал:

— Ладно! Приду, куплю десять коробок домино с мужиками во дворе играть. К праздникам спецзаказ буду получать в магазине для недобитых. Перед пионерами придётся выступать. Нет, не пойду!

Зуева столь прямые разговоры смущали, ещё недавно он бы возмутился и дал отпор летуну, несмотря на его тяжёлое ранение, но сейчас Родион молчал и тупо смотрел в потолок. А вертолётчик каждую свободную минуту, знай, гнул своё.

— Конечно, нам с тобой не повезло. Несчастливый билет нам выпал в лотерее. А сейчас кто мы? Отходы производства, можно сказать, брак. У тебя семья есть?

Вопрос соседа затронул больное место. У Родиона была невеста, но полгода писем от неё не было, и окольными путями, через её подруг, он узнал, что надеяться ему не на что.

— Нет, я свободен.

Разговоры соседа по палате не были для Родиона откровением. Страшное нутро войны он понял не в Афганистане, а в хлопотную командировочную неделю, когда сопровождал тело погибшего солдата к родителям.

Данные о потерях в войсках скрывались, и поэтому он поразился, увидев на аэродроме гробы, составленные под открытым небом прямо друг на друга. Наконец прилетел огромный самолёт. Из его нутра выгрузили ящики и мешки и загрузили гробы, наполненные человеческими останками. Всё выглядело буднично: погрузка — разгрузка, брызжущая несвежими анекдотами толпа сопровождающих, игра в «козла» уже в воздухе на цинковой поверхности гроба, мена и торговля шмотками и пулемётная очередь, прошившая крыло самолёта на подлёте к границе. Они, к счастью, дотянули до аэропорта. Другим иногда везло меньше. Вместе с мёртвыми и живыми горящий самолёт падал на дно какой-нибудь пропасти, и сверху его навсегда погребала встревоженная взрывом каменная осыпь.

С двумя пересадками с самолёта на самолёт к исходу второго дня пути Зуев добрался до глухой сибирской деревни. В машине вместе с ним были райвоенком и секретарь райкома комсомола. Впереди на грузовике везли гроб, уже заваленный венками.

В деревню въехали незаметно, она внезапно появилась из-за увала, дымя печными трубами — россыпь чёрных бревенчатых изб, обнесённых плотными дощатыми заборами, из-за которых заполошно лаяли собаки.

Мать погибшего солдата жила в большой, но обветшалой избе, крытой замшелым тёсом. Возле калитки толпились старухи в телогрейках и чёрных платках, и вылезшего из машины Зуева болезненно резанул плач повисшей на руках соседей матери солдата.

Похороны делали за общественный счёт, Родиону была отведена роль молчаливого свидетеля. Всем распоряжались райвоенком и председатель сельсовета. Мужики выбили на кладбище в вечной мерзлоте могилу, в реммастерской колхоза сварили временный памятник — пирамидку со звездой.

Хоронили солдата на следующий день. День был солнечный, просторный, скулы сугробов были отполированы ветром и морозом до зеркального ранящего глаза блеска, толпа провожающих была черна, вороная пара лошадей, запряжённых в розвальни, везла по целику через сугробы гроб, венки и скрюченную горем мать, которая уже не могла идти и примостилась почти на запятках саней.

Зуев шёл в толпе провожающих, сняв фуражку, и дрожал от волнения и холода. Рядом с ним, утопая по колени в развороченном впереди идущими снегу, шёл военком. Он шумно дышал и потел. Его мучило бражное похмелье, и временами он наклонялся, подхватывал перчаткой чистый снег, кидал в рот и жевал его, водя по сторонам красными глазами. Председатель тоже был тяжёл со вчерашнего, но виду не подавал.

Лошади всхрапнули, преодолевая последний высокий сугроб, и процессия стала втягиваться на кладбище, ровную, заросшую высокими стройными соснами площадку на вершине увала.

Расторопные мужики помогли матери сойти с розвальней. Гроб поставили на табуретку, и военком, отплюнув снежную мокроту, произнёс речь, которую, потупив головы, все выслушали в тягостном молчании, натянутом, как струна. Она порвалась внезапно: в высоком захлёбывающемся крике зашлась упавшая на гроб мать, запричитали бабы, зашмыгали носами мужики. Рядом с Родионом стоял десятилетний мальчонка. Он не плакал и широко раскрытыми глазами смотрел на могилу, гроб, плачущих людей и ворон, вспугнутых с вершин сосен шумом человеческого горя.

Зуев погибшего солдата не знал, но и его переполняло тягостное чувство. В этой затерянной таёжной стороне ему открылось, что его жизнь может закончиться точно так же. И он вдруг остро почувствовал, что ему жалко не себя, он был ещё слишком молод, чтобы бояться смерти, а ему стало жалко мать, если ей, не дай бог, придётся вынести такое, как этой, оставшейся совсем одной, рыдающей женщине.

— Гришенька! Родимый! Прощай, сынок!

Её под руки отвели в сторону. Четверо дюжих мужиков подхватили гроб на полотенца и, осыпая с краёв ямы песок, опустили в могилу.

Поминки были от колхоза в столовой. Зуев выпил положенный стакан водки и вышел в прихожую, где вдоль стен, ожидая своей очереди, сидели на корточках и курили мужики.

— А что, старлей, — сказал один из них, поднося ему зажжённую спичку, — часто приходится на поминках бывать?

— Нет, — ответил Зуев. — Я — первый раз.

— Ты— один раз, другой— один раз, а по кругу-то наберётся.

Родион ничего не ответил, пожал плечами и отошёл к окну.

А мужики продолжили разговор.

— Щёлкают наших. Сказывают, у этих душманов поштучная оплата. Сшиб кого — плати деньги. И ружья у них старые, через дула надо целиться. Пуля величиной с гайку на два дюйма. Кумпол напрочь разносит, поэтому в закрытых гробах и возят.

— Да, не повезло Гришке. Позапрошлым летом он у меня на подхвате работал. Ловкий был парень, работящий…

— Чё они там с ними чикаются? Ахнули бы ракетой! А, лейтенант?

К Зуеву подошёл военком.

— Одевайся, — сказал он. — Пойдём к председателю, он баньку организовал.

Усадьба председателя колхоза была внушительной: рубленый с широкими городскими окнами дом, тесовый, во всю ширину двора, навес, под которым были схоронены сараи, конюшня и баня. Двор был застелен половинками брёвен и чисто подметён.

После бани они сели за стол в просторной и светлой горнице. Военком больше налегал на водку и под вечер набрался. Председатель — рыжеватый, со смеющимися глазами мужик — подливал военкому и расспрашивал Родиона о войне.

— Как думаешь, старлей, надолго застряли мы там? Мы же тут темнота. Газеты раз в неделю привезут и ладно.

Зуев пожал плечами. Он не знал, долго ли будет длиться война, или выведут их так же внезапно, как и ввели.

— Гришку оттуда привезли второго, — вздохнул председатель. — Первый Оглоблин был, Плюха. Того ещё по осени привезли. Вот и считай, сколько таких деревень в Союзе. Если в каждой деревне да хоть по одной могиле, то сколько это будет?.. Да, много. Чего-то недодумали. Руководство-то у нас, как бы это сказать, в годах… Мне вот пятьдесят семь, и то чувствую, что голова не та стала. Забывать стал. Пришлось вот записную книжку завести. А если государством править?

Военком очнулся, прислушался к разговору, потвёрже сел на скрипнувший стул и погрозил председателю пальцем.

— Ты Леонида Ильича не тронь! Он армию любит. Сам был на Малой Земле, небось, читал. Вот лейтенант не даст соврать, кадровому составу тринадцатый оклад ввёл, чтобы заботу чувствовали. Никита, тот под корень хотел армию извести. А Брежнев поднял армию. Понял?

Председатель отмахнулся от военкома.

— Брежнев-то маршал, а ты, Глеб Сергеевич, капитан. Вот старлей ещё, может, и будет маршалом.

— Будет, если не кокнут, — угрюмо сказал военком и как-то враз заметно протрезвел. — Ты не обижайся, Зуев. Я уже пятнадцать лет в военкомате. Нагляделся на всякое. И, если говорить правду, не люблю я армию. Хорошие толковые русские ребята подают заявления в училища, а я их оформляю, у меня план набора, разнарядка. Хотя на душе нет радости. Уйдут на двадцать пять лет, сюда не вернутся, родину забудут. Выйдут в отставку и где-нибудь в тёплом краю устроятся. И ведь лучшие уходят, а земля пустеет. Везём шабашников с юга. Уйди председатель, и ведь замену ему не найдёшь. Так ведь?

— Да, — согласился председатель, — тут мы до точки дошли. Прямо как Мамай прошёл.

…За окном и в палате было душно, откуда-то из пустыни на город несло тягучим зноем и, лёжа под смоченной водой простынёй, безногий летун вспоминал свою Гомелыцину.

— Ты откуда, Родион? С Волги? Знаю, учился там, в Сызрани. Девчата и яблоки там что надо! Нет, всё! Получу немецкую ногу и покандыляю на свою Гомелыцину. Яблоки у нас не хуже. И девчата. Если бы мама знала, как мне надоела сушёная картошка! Толи дело наша бульба с салом!.. Я вот лежу — не спится — чёртова жара — и вспомнил нашу песню. Как называется, не знаю, слов не знаю, один мотив вертится в голове.

Не доехал вертолётчик до своей Гомелыцины. Как-то утром Родиона увезли на консультацию в специализированную глазную клинику. Когда вернулся, в свою палату его не пустили. От других раненых он узнал, что вертолётчик выбросился из окна. Шёпотом говорили о какой-то посмертной записке.

Вертолётчика упаковали в цинковый гроб, подобрали выздоравливающего офицера для сопровождения и отправили на родину. Родион подошёл к моргу, когда гроб уже ставили в кузов грузовика. Сопровождающий офицер, худой после желтухи, покрикивал на нерасторопных солдат обслуги госпиталя.

— В первый раз едешь? — спросил его Родион.

— Нет. А он что, с тобой лежал?

Зуев кивнул.

— Да, — сказал офицер, вытирая пот с клеенчатого ободка подкладки фуражки. — Сорвался мужик. Послал всё наше политбюро на три буквы и в штопор.

— Ты там родным ничего не говори, — сказал Зуев.

— Понятно, не скажу. Инструкция. А между нами говоря, правильно сделал, что послал. Только вот головой в асфальт — это лишнее.

Грузовик уехал, солдаты сели в тень и закурили. На Зуева потянуло от них сладковатым запахом анаши, но он ничего не сказал и пошёл в палату. На жаре у него сильно разболелась голова, раненый висок ломило, и перед глазами плыли красные круги. Им овладело тягостное чувство отвращения ко всему, что его окружало. На аллее возле больничного корпуса Родиона стошнило, он сел на скамейку и сжал гудящую голову руками.

— Всё туфта, — думал он, тупо глядя на перебегавшего асфальтированную дорожку муравья. — Всё— от верха и до низа. Надо рвать отсюда когти и как можно быстрей, иначе я тоже сорвусь и грохнусь об асфальт. Нужно зачеркнуть всё, что было. Забыть. Уйти навсегда и жить по своей воле, как живут все люди. Я совсем одичал. Я даже мать не помню, не могу её себе мысленно представить.

Зуеву хотелось разреветься, но глаза его были сухи, и он ощущал в них болезненную песчаную резь. Он уже не умел плакать.

Отпустили его по чистой уже ближе к осени. Родион не полетел самолётом, а взял билет на поезд, чтобы, не торопясь, начать вживаться в новую жизнь. С прошлым было покончено навсегда, и сейчас им владели чувства, которые, наверное, испытывает человек, вдруг оказавшийся совершенно один на необитаемом острове.

Поезд шёл по сухой выжженной степи, совершенно пустой и бесконечной. В вагоне было тесно и шумно, пахло яблоками, дынями, виноградом и горьким дымом от титана, где постоянно кипела вода для чая. Поездная неустроенность быта всегда нравилась Зуеву, но сейчас она его раздражала необходимостью всегда быть на людях, он ловил брошенные на него взгляды и стеснялся. Шрам ещё не зажил, не зарубцевался, его увечье сразу бросалось всем в глаза. Чтобы не возбуждать излишнего любопытства, Родион большую часть времени лежал на верхней полке и смотрел в окно.

В последнее время у него появилось много свободного времени, все крепи, что связывали его с армейской жизнью, оборвались, и, оказавшись наедине с непонятным и тёмным будущим, Зуев всё чаще задумывался о себе. И первое, что Родион понял, невольно испугавшись этого, было то, что он совсем себя не знает. Это были трудные, утомляющие душу, мысли, он от них пытался избавиться, но не мог, ибо они не навязывались кем-то, а всплывали из глубины подсознания помимо его воли.

Из-за ранения, сделавшего его на всю жизнь калекой, Родион в госпитале узнал и увидел много человеческого горя, и оно не прошло мимо него. Он понял, что человек, как бы здоров и силён он ни был, может погибнуть или ещё хуже — превратиться в обрубок без рук и ног, и всё это во власти слепого случая. Там, где стреляли, бомбили, поливали расплавленным напалмом землю, жизнь ничего не стоила или стоила столь мало, что расстояние между ней и смертью было порой меньше человеческого шага. Всесилие случайности подрывало веру в справедливость, ибо первыми гибли лучшие, их паковали в цинковые ящики и отправляли на погосты далёкой родины.

В госпитале Зуеву часто снилась мать. Все её письма он вёз с собой. Жалобные и любящие слова матери приобрели для него теперь особую цену, он стал понимать их, беречь, а не выбрасывать сразу по прочтении, как это делал в училище.

Томительно прошли первые и вторые поездные сутки, наконец каменистая степь закончилась, азиатская унылость песчаных барханов, глинобитных жилищ уступила место ещё нечасто встречающимся берёзовым околкам, пошли подступы к России, пейзаж стал мягче, душевнее, и Родион пристально вглядывался в жёлтые поля, березняки и осинники, голубоватое, кое-где тронутое сединой перистых облаков небо. Он ехал и как будто вспоминал что-то давно забытое, что теперь пробуждало в нём радость и облегчающую теплоту в груди.

Вскоре всё вокруг было своим, родным, и в его душе ожило чувство простора и воли, без которого немыслим русский человек во все времена. Зуеву уже не лежалось на полке, он вышел в продуваемый вечерним сквозняком коридор купейного вагона и встал возле окна.

«Вот она— Россия!»— невольно подумал Родион. В полуоткрытое окно залетал ветер, ерошил волосы, пахло недавним дождём, тёплой прелью опадающих листьев, поля были убраны, и пастух — небритый мужик, сидя на пегом коне, перехватив взгляд и улыбку Зуева, помахал ему вслед рукой. Ему захотелось по-озорному крикнуть или свистнуть, но он постеснялся это сделать, ведь не все могли понять его поступок и настроение оживающего человека.

В купе всё было высвечено золотистым светом. Заходило солнце, и попутчики Родиона, трое казанских татар, молились, подстелив на диваны зелёные молитвенные коврики. Татары ехали из Средней Азии с очень почитаемого богомолья и молились по нескольку раз в день. Зуев, чтобы не стеснять их, или отворачивался на верхней полке к стенке, или выходил в коридор.

Помолившись, татары пошли за кипятком. Чай они заваривали свой, пили истово и долго, неспешно о чём-то беседуя. Один из богомольцев был преклонного возраста, двое других совсем молодые. Сначала Родион думал, что это отец с сыновьями, но ошибся, это были односельчане.

Старик посмотрел на вошедшего Родиона и, отодвинув пиалу, заговорил по-русски:

— Два дня ехали. Сколько земли, и ни одного косяка не увидели, ни одной отары. Куда всё подевалось? Вот ты, молодой, грамотный, скажи? Я сорок лет назад первый раз ездил, всё было. Баран — двадцать рублей, на эти деньги — бери любого. Сейчас ничего нет. Почему?

Попутчики старика тоже отставили в стороны пиалы и выжидательно смотрели на Зуева.

— Что сказать, отец, — Родион на мгновенье замолчал, поправляя свисшую с его полки простыню — Ответил бы, да только не ко мне этот вопрос. Этот вопрос, скорее, к вам. Вы это всё дело начали, я имею в виду людей вашего поколения, а нам что?.. Нам расхлёбывать кашу, которую вы заварили.

Старик внимательно выслушал и не ответил. Он, видимо, переводил сказанное Зуевым на свой родной язык. Что-то кратко спросил у молодого. Тот так же коротко ответил. Потом все замолчали. Зуев сходил к проводнику, купил стакан чаю, пристроился возле откидного столика в купе. Гоняя ложкой редкие чаинки в стакане, он рассеянно смотрел в окно. Быстро темнело. Где-то вдали вспыхнула и пронеслась мимо поезда редкая россыпь огней. По проездной трансляции передавали музыку, и от этого в купе было уютно.

— Эх, малай! — наконец вздохнул старик. — Я ведь с двадцать четвёртого года. Не делал я ничего этого, маленький был. А ты правильно говоришь. Не с тебя надо спрашивать, а с наших отцов. Они всё это сделали.

Старик вздохнул и уставился в окно. Ему было о чём подумать, он был старше своих попутчиков и знал, и видел больше. Но и у него не было ответа, как не было его ни у кого, кто в это время шёл по земле, или мчался в поезде, или сидел в кабинете под самыми яркими красными звёздами. И те, и другие, и третьи — все смотрели в темноту будущего со страхом ожидания, что из неё вдруг внезапно вынырнет такое, чего они не видели в самых кошмарных снах, и опрокинется на них, круша и коверкая всё мёртвое и живое. И поэтому поневоле хотелось людям верить в какое-нибудь чудо, нет, не в бога, слишком уж далеко их унесло от него, с его скучными нравственными заповедями, нет, людям нужна была сенсация вроде «летающих тарелок» или «снежного человека», ибо сам человек уже духовно истощился. И душа человека походила на исписанную классную доску, на которой вот уже не одно тысячелетие решали одну и ту же задачу о человеческом счастье богословы, философы, учёные, тираны и народные вожди, но так-таки никто её не решил, а только измарал, измазал чистую доску, и теперь нужны были чудеса, чтобы стереть с неё всю эту кровавую грязь. Слова стали пусты, истины слишком сложны, чтобы их понять простому человеку, душа тосковала, но не было никого, кто бы ответил на её тоску, утишил её боль, и мир мчался в темноту будущего, как поезд без машиниста, и крушение было лишь вопросом времени.

6

Сергей никогда не был близок с отцом, и в первый раз Матвей Егорович всерьёз заговорил с сыном, когда тот окончил школу и решил поступать в политехнический институт.

— Ну и кем ты станешь? — сказал он. — Иди в юридический.

— Мне нравится радиоэлектроника, — пробормотал Сергей. — Перспективная специальность.

— Нравится, — усмехнулся отец. — Это девчонка может нравиться или не нравиться, а специальность нужно выбирать главную, какая на сегодняшний момент есть, — юриспруденцию. Закончишь университет, аттестуешься в комитет, а там у тебя будет перед глазами всё, в том числе и радиоэлектроника.

Но Сергей был сыном своего отца, и природа не обделила его размаховским упрямством: он поступил в политех, через пять лет уехал работать в Сибирь и вернулся домой, когда умерла мать, без семьи, оставив жене квартиру и машину в счёт тех обязательств, которые у него были перед несовершеннолетним сыном.

Отец к этому времени стал заслуженным пенсионером, почти безвыездно жил на даче, где построил добротный дом, и с вернувшимся сыном общался редко. Так они и жили, не мешая друг другу. Тем временем в стране начало твориться что-то неладное, и равнодушный к телевизору Матвей Егорович, когда появлялся дома, стал проводить около него много времени, а к лету купил себе на дачу телевизор на батарейках и стал наблюдать за политическим маразмом членов политбюро, который день ото дня все крепчал, возле кустов смородины и малины, нещадно окуривая их дымом папирос «Казбек», к которым приохотился с тех пор, как стал получать их в пайке офицера госбезопасности.

Сергей всегда интересовался политикой и с охотой побеседовал бы с отцом о бардаке, который набирал обороты на одной шестой земной суши и в странах народной демократии, но Матвей Егорович не давал сыну повода для сближения и был, как всегда, замкнут и застёгнут на все позолоченные пуговицы некогда парадно-выходного кителя — «сталинки», который всё донашивал и не мог доносить, как и полосатую из тяжёлого китайского шёлка пижаму, в коей он щеголял в спальном вагоне, когда ездил в Кисловодск, чтобы там отдохнуть и восстановить силы для успешной борьбы с церковными мракобесами.

Старый чекист переживал начало развала всего, чему он поклонялся, с зубовным скрежетом, но молча и только раз сорвался, когда возле Дома-музея В. И. Ленина увидел толпу долгогривых и долгополых людей, но больнее всего старика возмутило, что экскурсоводом по ленинским местам у церковников был секретарь обкома партии по идеологии, комсомольский выкормыш и перерожденец. В старом чекисте взыграло ретивое, и он не удержался: подошёл к нему и, не обращая внимания на кинокамеру и угодливо изгибающихся журналюг, прохрипел своё партийное проклятие всему на свете:

— Сталина на вас нет! Ужо он загнул бы всем салазки и не пикнули бы!

К нарушителю порядка процокал стальными подковами на каблуках сапог сержант милиции и, приложив ладонь к фуражке, осведомился, кто он таков, на что Матвей Егорович сунул ему под нос удостоверение почётного чекиста. Страж правопорядка стушевался, а Размахов плюнул под ноги партийному предателю и пошёл, скорбя и негодуя, домой, где, несказанно удивив сына, вынул из серванта стограммовую бутылочку коньяка и осушил её из горлышка.

— Эта голова с заплаткою, — указал он на генсека, который мельтешил на экране телевизора, — развалит и партию, и страну.

Сергей, уловив настроение родителя, поставил на стол початую вчера, после бани, бутылку водки и тарелку с колбасой и сыром.

— Знаешь, Серёжа, какое я сейчас блядство видел? Ни за что не угадаешь: возле Дома Ленина два архиерея и с десяток попов слушали нашего главного идеолога области Блисталова, а тот перед ними чуть не приплясывал!

— Исполнилась тысяча лет христианству на Руси. Оно ведь у нас не запрещено. А у нас, я в газете читал, епархию открывают.

— Вот-вот, — горько вздохнул Матвей Егорович. — К власти пришли открыватели. В этом году епархию откроют, а на следующий год — дома терпимости, казино с голыми девками. Тебе это надо?

— Конечно, нет, — сказал Сергей, наполняя отцовскую стопку. — Но без православия русский народ немыслим.

— Много ты понимаешь, — буркнул отец и опрокинул стопку в обросший седой щетиной широкий рот. — Тебе о другом думать надо: сорок лет — не те года, чтобы забыть о бабе. Жениться тебе надо и заводить настоящую, без дураков, семью. В этом вопросе слушай Веру Петровну, она в людях разбирается безошибочно.

Отец уже несколько раз заводил с ним разговор о женитьбе, но Сергей был не склонен принимать поспешное решение и отмалчивался, как и не реагировал на откровенные предложения Веры Петровны присмотреться к одной её знакомой, соседке по даче, которая жила неподалеку от их дома и всегда была готова к тому, чтобы её представили на смотрины к столь завидному жениху.

Однако капля камень точит, и Сергей стал частенько задумываться о своей жизни и скоро пришёл к неизбежному выводу, что прожито много, но ничего не сделано — ни для людей, ни для себя.

Он работал на одном из крупнейших в мире авиазаводов в группе инженеров, которые занимались наладкой сложного электронного оборудования, людей далеко не глупых, весёлых и жизнерадостных, но Сергея никогда не покидало ощущение, что живёт он не так, как следует, и если быть до конца честным, то вся его жизнь была притворством и самообманом.

«Что из того, что другие живут таким же образом, — говорил он себе, — живут и радуются всякой мелочи, вроде премиальной четвертной к празднику, но все мы врём, что нам выпало жить в счастливое время, за наше спокойствие и кажущуюся уверенность в завтрашнем дне мы расплачиваемся скукой.

И вся нынешняя Россия — это сонное царство скуки, где уже никто не верит, что человеку под силу словом остановить солнце, и то время, когда казалось, что заветный глагол уже обретён, закончилось, и вождь, в чьей власти было поднять на дыбы Россию, вполне по-человечески умер и помещён в мраморную усыпальницу на главной площади страны, а невиданные в истории деяния народа, совершённые во имя будущего счастья, покрылись ржавчиной скуки и пеплом забвения».

Прошло полгода, и Сергею посчастливилось получить месячную командировку в Москву. Была вторая половина мая, отец переселился на дачу и, оставив ему записку, Сергей на фирменном поезде отбыл в столицу, которая уже начала взбулькивать горбачёвским перестроечным варевом, и это булькотенье и морок продвинутые умники, захлёбываясь, объявляли ветром перемен, но в Москве всё было по-старому: толчея в метро, тараканьи бега приезжих за дефицитом, «колбасные» электрички и унылая борьба с пьянством. В НИИ, куда он приехал прямо с вокзала, чтобы отметить командировочное удостоверение и получить направление в общежитие, Сергея встретили два гражданина с красными повязками — антиалкогольный патруль — которые проверили у него документы, а затем портфель и рюкзак на предмет нахождения в них спиртосодержащих жидкостей.

Командировочное задание было у Сергея несложным, после обеда он был свободен и пользовался этим, чтобы поездить по историческим местам столицы, и скоро убедился, что коренные останки старой Москвы найти несведущему человеку трудно, они схоронились отдельными островками в пучине серых безликих зданий. Он побывал на самых знаменитых кладбищах, съездил на Бородинское поле, но ничто так не перевернуло его пребывающую в сонном обмороке душу, как поездка в Свято-Троице-Сергиеву лавру.

В соборе шла служба, народ, не помещаясь в храме, стоял вокруг него и молился. Много было больных, увечных, прибывших за спасением к святому Сергию, ещё больше богомольцев со всех концов России, простых русских людей, но так не похожих на тех, кто день и ночь шлифует подошвами асфальт унылых городов. Их лица были светлы, речи неторопливы, в каждом движении чувствовались основательность и достоинство. Глядя на верующих, Размахов понял, что он— праздный зевака, которому всё вокруг лишь любопытно, между тем как христианин, войдя в лавру, сразу становился ее частью, вливался в неё подобно тому, как ручеёк вливается в реку.

Поборов смущение, он встал в конец длинной очереди к гробу Сергия Радонежского, ещё не зная, что с каждым шагом приближается к тому, что станет поворотным пунктом всей его жизни, новой точкой отсчёта времени. Люди, стоявшие рядом с ним, вздыхали, крестились, шептали слова молитв, подготавливая себя к совершению таинства. На всех лицах прочитывалась строгая чистота и ожидание самого важного и нужного события, которое вот-вот должно свершиться.

Сергей вступил под своды православной церкви впервые в жизни и до этого видел только киношные изображения того, что там происходит, и древний храм во имя Святой Живоначальной Троицы поразил его простотой убранства, как и рака с мощами преподобного. Верующие люди, приближаясь к ней, осеняли себя крестным знамением и прикасались губами к гробовому камню, неверующие шагающими истуканами проходили мимо, и Сергей, не зная, как ему поступить, впал в тревожно-сумеречное состояние, но его кто-то легонько подтолкнул в спину, и он, перекрестившись, прижался губами к прохладному камню…

Толпа вынесла Сергея из храма, у него ослабели ноги, он сел на землю и через некоторое время обратил лицо к небу, которое было бледно-голубым и пустым, и только лёгкая, как чей-то тёплый выдох, тучка парила, исчезая в бесконечном пространстве.

— Наверно, я должен воспринять это, как некий знак свыше, — догадался Сергей. — Я его не понимаю, но запомню на всю оставшуюся жизнь.

Поездка в Свято-Троице-Сергиеву лавру оздоровила душу Размахова, но ненадолго. Потрясение, испытанное им у раки святого, под влиянием суетной жизни, которую он вёл, постепенно стёрлось, и его опять стали угнетать тревожные мысли, что время его жизни бесповоротно и бездарно уходит. Сергей ощущал это очень болезненно и остро, как и всякий человек, чья жизнь уже начала переваливать за половину земного пути. Умом он ещё как-то мог понять, что природу не изменить, но душа не соглашалась с неизбежностью и бессильно протестовала.

Подобное ему приходилось переживать и прежде. Приступы раздвоенности накатывали на него довольно часто. Сергея сильно угнетало, что он так бездарно растратил много сил и времени на метания от плохого к хорошему, а жизнь-то уже на второй половине, и некуда спешить, а остаётся только ждать, когда она, истончившись до паутинки, оборвётся и ухнет в чёрную бездну беспамятства и безвременья.

Иногда он утешал себя тем, что жизнь у него сложилась не хуже, чем у других, и никто с него не спросит, не потребует ответа за то, что он ничего не изобрёл, не построил, не создал. Когда-то в нём брезжили, а то и захватывали на какое-то время мечты написать умную и честную книгу о себе, о своём времени, что-то вроде исповеди, но дальше трёх-четырёх страниц дело не шло. Выяснилось, что сказать нечего, а написанное выглядело до того сухо и невыразительно, что он рвал в клочья страницы и надолго замирал в оцепенении.

Но совсем освободиться от «проклятых вопросов» Сергей не мог, потому что многое в жизни вызывало в нём неприятие и протест. Ему было непонятно большинство людей, которые проводили свою жизнь, разрываясь между работой, домом и дачей за городом. Ни к чему высокому они не стремились, они просто жили: ели, спали, если не удавалось увильнуть, работали, были немного лжецами, сплетниками, трусами, не очень верными мужьями и жёнами, плохими родителями и детьми, они были легковерны и неустойчивы в своих мнениях и пристрастиях. Они были согласны на всё, лишь бы на них не капало, не падало что-нибудь такое, что мешало им быть такими, какие они есть. О будущем, дальше получки или отпуска, люди не задумывались, их вполне устраивал сложившийся порядок вещей, и они не делали никаких попыток что-нибудь изменить. Это равнодушие возмущало Размахова, но он понимал, что изменить что-то бессилен, а от этого ещё больше замыкался в себе и угрюмел. Лишь по прошествии многих лет Сергей понял, что люди мало в чём виноваты: человек рождается свободным, но прежние поколения уже создали для него такие формы существования, что никому их не избежать, и остаётся только к ним приспосабливаться, что в мире царит убогое равенство посредственностей, и стоит кому-нибудь поднять голову чуть выше, как его сразу некто невидимый бьёт, и очень больно, по кумполу, знай, мол, свой шесток.

Не сразу он понял и другую истину, что слова мало значат, идеи обесценились, из них выветрилось содержание, они стали камуфляжными оболочками для низменных целей, которые преследуют самые наглые и бессердечные из людей, кого съедает жадность и честолюбие. И в этом постоянно движущемся круговороте, когда одни приходили в мир, а другие уходили, Размахова угнетала неизбежность повторения одного и того же. Люди зачем-то приходили в мир, жили, куда-то уходили, и всё это свершалось не одно тысячелетие без всякой цели и видимого смысла. Двести-триста поколений, прошедших по земле за письменную историю человечества, убеждали, что человек лучше не становится, что он на девять десятых всё ещё животное, живущее инстинктами, лиши его религии и образования, и человек начнёт эволюцию вспять, и в конце концов обрастёт шерстью и залезет на дерево.

Не найдя универсального ответа на вопросы, мучавшие его, Размахов попытался жить, как все, ни о чём не думая и ничего не желая. Попытался — и не смог. Его постоянно томило неизвестно что, непонятно куда звало, иногда он испытывал состояние, близкое к тому, что чувствует человек, вставший на край обрыва: у него холодело и замирало от страха сердце и в то же время безотчётно подмывало кинуться в бездну.

Будь в это время рядом с ним близкий человек, Сергей мог бы поделиться с ним обуревающими его чувствами, но с ним никого, кроме отца, не было, а тот был в первую очередь чекистом сталинской закалки, а уж потом — родителем, и узнай Матвей Егорович, что происходит с его единственным сыном, сразу бы нашёл этому объяснение и обвинил во всём человека с заплаткой на голове, иуду Горбачёва, который опоганил умы десятков миллионов сограждан ядовитым бредом перестройки.

Не проходило и дня, чтобы в стране не случилось такого, что ещё несколько лет назад было делом немыслимым: резня в Сумгаите и Карабахе, бунт в Алма-Ате, захваты, один за другим гражданских самолётов, открытые призывы к расчленению страны — всё это угнетало Матвея Егоровича, но тут явилось ещё решение правительства об обмене пятидесяти- и сторублевых купюр, которых у старика имелся некоторый запасец, и он возмутился, узнав, что сумма обмена ограничена тремястами рублями, а что сверх этого, то превращалось в бумажный мусор.

Нынешние гэбэшники крепко не нравились Матвею Егоровичу своим пособничеством иудиной задумке Горбачёва, в комитете он не был уже год, даже не откликался на праздничные приглашения, но его там не забыли и обменяли все купюры, которые он принёс, в своей кассе. Проходя мимо стенда с фотографиями ветеранов, Размахов не без удовольствия заметил, что его изображение всё ещё присутствует на сем желанном для каждого чекиста месте. Но этот нечаянный всплеск радости остудил дежурный прапорщик, который не поприветствовал почётного чекиста, хотя и бросил цепкий взгляд на его нагрудный знак, украшенный щитом и мечом. Выйдя на крыльцо казённого дома, Матвей Егорович пообещал себе забыть навсегда сюда дорогу.

У младшего Размахова тоже были свои заморочки, и, не имея возможности поделиться с кем-нибудь обуревавшими его мыслями и чувствами, Сергей пристрастился к чтению газет, довольно скоро выделив для себя местную молодёжку, отличавшуюся неуёмным разоблачением всяких безобразий и быстро заимевшую немыслимый для провинции стотысячный тираж. Трудовой подвиг газетчиков был замечен и по достоинству оценен председателем облисполкома: он пригласил к себе редактора на беседу, и в ходе взаимного обнюхивания и обмена любезностями высокие договаривающиеся стороны пришли к «консенсусу»: Фрол Гордеевич решил, что редактора стоит приласкать, чтобы использовать в своих целях, а газетчик это усёк и тут же дал понять, что овёс нынче дорог и получил без промедления на развитие независимой демократической прессы двести тысяч рублей и четыре «уазика», о чём немедленно оповестил своих читателей.

Прочитав похвальное для Фрола Гордеевича сообщение, Сергей открыл газетный разворот и обнаружил статью, где описывались антирелигиозная политика властей, гонения на священнослужителей, разрушение храмов. Фамилия отца как одного из зачинщиков этого беспредела была обозначена лишь начальной буквой, но Размахов знал, кем тот работал. Сообщение подтверждалось двумя фотографиями: церковь в Хмелёвке до и после закрытия. Размахов вырезал их из газеты и положил к себе в стол.

Через неделю после долгих и трудных раздумий он уехал в Хмелёвку, пока ещё без определённой цели, ему остро захотелось взглянуть на совсем неведомую ему сельскую глубинку. Деревня располагалась среди возвышенностей, поросших хвойным лесом, рядом струилась неширокая речка, а посередине стояла облупленная, с прорехами в крыше церковь.

Была середина июля, Размахов по безлюдной улице прошёл к ней, задрал голову и долго глядел на покосившийся ржавый купол, врезанный в белёсую синеву знойного неба. Это был не просто осквернённый и заброшенный храм, это было само людское беспамятство. От былого благолепия ничего не осталось, только кучи мусора, похабные надписи на стенах, дыры в крыше и два десятка галдящих ворон, избравших развалины местом своего обиталища.

Храм был разорён и загажен, но всё равно не утратил обаяния соразмерности, и его пустая каменная оболочка с незначительными остатками росписи на ещё не обвалившейся штукатурке трогала душу, нашёптывала о прекрасном и вечном. Сергей сразу понял, что он ещё вернётся сюда и попытается сделать всё возможное, чтобы оживить это намоленное место, а пока прикинул, что нужно в ближайшее время начать уборку церкви от мусора, а лопату и тачку можно будет найти в деревне.

По скрипучей и покачивающейся лестнице он поднялся на колокольню, оглядел с птичьего полёта всю Хмелёвку и увидел, что к деревне, пыля, катится автобус из райцентра. Быстро спустившись, Сергей поспешил к остановке и к вечеру добрался до своей квартиры.

К утру его решение восстановить храм утвердилось окончательно, он отправился на авиазавод, написал заявление на очередной отпуск, сказал, что за расчётом зайдёт позднее, и отправился по хозяйственным магазинам, которые его удивили пустыми прилавками и толпами людей, покупающими всё, что ещё можно было ухватить, поскольку все были уверены, что советские деньги скоро обесценятся до нулевой отметки. Сергей сумел купить молоток, ножовку по дереву и бельёвую верёвку и с этими покупками явился домой. Матвей Егорович глянул на его приобретения и скривился:

— У нас весь инструмент есть, и не такое барахло. Ты что собрался делать?

Не произнеси отец этих слов, Сергей ни за что не сказал бы ему о своей задумке, а тут взял да и ляпнул:

— Поеду восстанавливать церковь, которую ты закрыл!

— Это где же она? — спокойно сказал Матвей Егорович. — Я, Сергей, столько их позакрывал, что сейчас и не вспомню.

— В Хмелёвке. Про это и статья в «молодёжке» была. Показать?

— На что мне этот словесный понос? — сверкнул из-под кустистых бровей острым взглядом Матвей Егорович. — А ты, дурачок, решил, стало быть, отцовский грех загладить участием в восстановлении какой-то рухляди и, конечно, ждёшь, что тебя будут хвалить эти власовцы-антибюрократы, а похабная газетёнка напечатает про тебя хвалебную статейку?

— Я этого не хочу, — смутился Сергей. — И дело не в тебе. Это мне нужно для самого себя.

— Даже так? — хмыкнул отец. — Это у тебя от безделья дурь взыграла, а ты невесть что себе вообразил. Но я тебе не помеха, ступай к попам, может, им пригодишься. Но лучше бы ты, Серёжа, не спешил. Проводишь меня — и делай как знаешь.

— Я не в Африку собрался. Хмелёвка не так уж и далеко. К тому ж я с завтрашнего дня в отпуске.

Матвей Егорович вздохнул, окинул сына тусклым взглядом и ушёл в свою комнату. «У него ведь ни тени сожаления о том, что он делал, — подумал Размахов. — Он прожил жизнь, ни разу не испытав сочувствия ни к другим людям, ни к себе».

Глава вторая

1

Ночью старика Размахова разбудили боли в животе, под утро он не выдержал и вызвал скорую помощь. В ожидании приезда бригады Матвей Егорович обрядился в полосатую шёлковую пижаму, которая была куплена когда-то на свой размер, а теперь из-за худобы болталась на нём, как на пугале. Шаркая тапочками по полу, он подошёл к зеркалу и увидел измождённое костлявое лицо старика с ввалившимися глазами, шишковатым лысым лбом и провалившимся ртом.

«Ах, чёрт! — с досадой подумал он. — Зубы надо вставить. Куда же я их подевал?»

У изголовья кровати на тумбочке в стакане зубных протезов не было. Старик опустился на четвереньки, замер, почувствовав резкую боль внизу живота, и, скривившись, пошарил рукой под кроватью.

Найдя протезы, он дотащился до кухни, открыл кран, прополоскал их и сунул в рот. С вставными зубами Матвей Егорович почувствовал себя увереннее, даже попытался побриться, но боль снова согнула его пополам, и он присел возле стены на корточки. В таком положении стало сразу легче, но ноги сводило судорогой, и, в конце концов, он неловко упал на бок, стукнулся головой о стул и потерял сознание.

Очнулся Размахов на своей кровати. Рядом стояли медики и соседка, которая открыла им дверь, услышав, как они тарабанят в размаховскую квартиру.

— Я всегда просыпаюсь, когда Матвей Егорович начинает ходить, — говорила она. — Половицы старые, скрипят, насквозь всё слышно.

Молодой врач протёр носовым платком запотевшие очки и равнодушно спросил:

— Что с вами?

— Живот болит.

— Когда почувствовали боли?

Размахов пожевал сухими губами:

— Давно.

— Люба, забинтуй ему голову! — сказал врач, ощупывая живот.

Девушка с треском разорвала бумажную упаковку бинта и, обработав рану куском марли, смоченной йодом, начала делать повязку.

— Какой у вас стул? — продолжал допрашивать врач. — Нормальный или есть изменения цвета?

— Какой стул, одна кровь хлыщет, — прохрипел Матвей Егорович и схватил его за рукав халата. — Что, парень, капец мне?

Врач освободился от захвата, встал, пошёл в туалет и вымыл руки.

— Носилки принесли? — спросил он, входя в комнату.

Размахов уже сидел на кровати.

— Не надо носилок. Сам пойду. Петровна, — сказал он соседке, — Серёжка приедет, отдашь ему доверенность. В большой шкатулке лежит. Сберкнижки там же. Помоги мне одеться.

Соседка помогла Размахову надеть летний плащ, подала шляпу.

— Ну, поехали, — сказал Матвей Егорович. — Пожили, и хватит. Прощай, Петровна.

Вера Петровна заплакала.

— Бог с тобой, Матвей Егорович, вылечишься!

Размахов промолчал, оглядывая квартиру, потом повернулся и, поддерживаемый с двух сторон врачом и медсестрой, пошёл к двери.

К его удивлению, впрочем, не сильному, его привезли не в спецбольницу, а в обыкновенный стационар и положили на койку в коридоре, чему он тоже не возмутился.

Дежурный врач наскоро осмотрел Размахова, скривился, что-то сказал медсестре, и та поставила больному укол, после которого он сначала впал в дрёму, затем уснул, не слыша ни шума, ни стонов, ни всхлипов вокруг.

Спал Матвей Егорович недолго и проснулся оттого, что его койку куда-то поволокли, и она отчаянно завизжала заржавевшими колесиками.

Открыв глаза, он увидел здоровенную краснолицую бабу.

— Что, дед? — весело спросила она. — Очнулся? Ты не пугайся, я тебя не в морг тащу, а в палату. Там местечко освободилось.

Матвей Егорович попытался улыбнуться, но сознание затуманилось, и он опять впал в забытье.

Между тем соседка утром позвонила в облисполком и сообщила, что Матвея Егоровичаувезли в больницу на «скорой». Доложили председателю. Тот дал указание поставить дело на контроль, и посыпались звонки в больницу, в район к Кидяеву, где находился Сергей, различным медицинским светилам. Те ещё раз тщательно обследовали Размахова и пришли к выводу, что его состояние безнадёжно. Диагноз был удручающим: рак прямой кишки, но всё-таки, больше для очистки совести, больного решили оперировать, а пока перевели в благоустроенную палату, где находились ещё двое больных со связями.

После болезненных манипуляций, когда уточнялся диагноз, Матвея Егоровича до операции оставили в покое и давали только укрепляющие и болеутоляющие препараты. Под их воздействием он почувствовал себя значительно лучше, правда, аппетит пропал, но у него затеплилась надежда, что он выздоровеет, и главное, появилось желание жить.

Окна палаты выходили во дворик, и Размахов, лёжа на койке, видел кусок синего неба, жёлтые листья тополя, иногда на раме окна вдруг начинала биться невесть откуда-то прилетевшая бабочка, через форточку было слышно, как, сбиваясь в стаи, кричат и ссорятся воробьи — там, на улице была жизнь, она шла своим чередом, не беспокоясь о тех, кто её уже покинул или готовился уйти.

Умирающих пугает будущее одиночество, которое, как им кажется, наступает за гранью, где кончается жизнь. Но Размахова это не страшило, он всю жизнь был один, хотя и жил среди людей. Рядом же с ним всегда, во все дни, часы и минуты, была пустота. Как в гоголевском «Вне», он очертил раз и навсегда себя неким магическим кругом, который никто не мог переступить: ни жена, ни сын, ни кто-либо другой.

В детстве Матвею Егоровичу пришлось увидеть и пережить много такого, что навсегда погрузило его душу в потёмки и обрекло на одиночество. В начале тридцатых годов в родной саратовской деревеньке умерли от голода сестрёнка, два братика, родители, а ему удалось каким-то непостижимым образом выжить, и его поместили в детдом, который определённо не был макаренковским, но позволил Размахову встать на ноги и дал возможность учиться. Пришло время, и он вступил в комсомол и стал одним из самых заводных участников проведения в жизнь лозунгов, которыми то и дело будоражили народ большевики. Матвею Егоровичу даже довелось поучаствовать на завершающем этапе в компании по ликвидации безграмотности, когда его как отличника учёбы и комсомольского активиста вместе со школьным учителем послали по разнарядке райкома партии проводить занятия среди рабочих на крупной мельнице, неподалёку от Саратова.

Ликвидируя безграмотность, советская власть обрушилась на православие и церковь, и сельсовет деревни, где Размахов просвещал народ, принял решение изгнать попа, а сам храм обезглавить, лишить колокола и сделать в нём клуб. Связанного по рукам и ногам священника за сопротивление власти бросили на телегу и отправили в милицию, деревенские комсомолята ринулись всё в храме ломать и крушить, имевшиеся в деревне три коммуниста сбросили со звонницы колокол, который упал на камень и разлетелся на мелкие осколки, а приезжему комсомольцу доверили свергнуть с купола крест, поскольку среди местных охотников на такое кощунство не отыскалось.

Размахову пришлось изрядно потрудиться, чтобы освободить основание креста из кирпичной кладки, и когда тот, закружившись сбитой в полёте птицей, рухнул на землю, людьми овладели самые противоречивые чувства: молодые заржали и запрыгали, старухи запричитали и завыли, а мужики, сняв шапки, молчали. Размахов слез с купола живой и невредимый, вышел на паперть, спустился к людям; и толпа отпрянула от святотатца, расступилась перед той силой, которая шла впереди этого юнца, наяву воплощённая в портрете усатого дядьки, который с трудом удерживала в дрожащих руках молоденькая библиотекарша. Со временем в храме был организован клуб, и человек с портрета поселился в нём навсегда своими бесчисленными изображениями и почти живым мельтешением на белом полотнище киноэкрана.

В больничной палате Размахов, хотя и находился в полуобморочном состоянии, всё-таки сумел расслышать часто повторяемое имя вождя и невольно прислушивался к разговору своих соседей по койкам — отставного облвоенкома Клименко и скрюченного подагрой лектора обкома партии Базарова, которые никак не могли сойтись во мнении, где была допущена промашка и почему социализм без изъянов построить не удалось.

Клименко настаивал на том, что все беды начались с утайки завещания Ленина. Сталина, говорил он, надо было отодвинуть на хозяйственную работу, политическое руководство сделать коллегиальным, вот тогда, мол, не наломали бы дров с коллективизацией, репрессиями и войной.

— А Троцкий? — иронически вопрошал Базаров. — Неужели вы думаете, что Троцкий уступил бы власть. Да после смерти Ленина он фактически считал уже завоеванной политическую власть в стране. У него уже был план, как действовать дальше, Сталин, по сути дела, использовал мысли Троцкого на практике.

— Лёвка Бронштейн? — хмыкнул отставной полковник. — Россия — не Бердичев, еврей не усидел бы на месте генсека.

— Но Зиновьев и Каменев были из того же теста.

— Единственный, кто мог бы вырасти в руководителя, был Николай Иванович Бухарин. Ленин его имел в виду.

— А почему не Фрунзе?

Они спорили, как старик со старухой возле разбитого корыта, а золотая рыбка истории, вильнув хвостиком, нырнула в пучину времени, и дозваться её уже не было никакой возможности.

Размахов слушал эти разглагольствования и удивлялся безмерности человеческой наивности и слепоты, с которой люди шарят вокруг себя в темноте в поисках спичек, забыв о том, что они лежат у них в кармане. Да разве только ли эти двое были слепцами? Если не захочет увидеть человек, то и не увидит, не захочет услышать — не услышит.

«Всё шло так, как задумал Ильич. И он позаботился о том, как закрепить победу революции. После Октября этот вопрос был для него основным. Про своё здоровье он знал лучше своих врачей и наверняка догадывался, что жить ему осталось мало. Письмо к съезду мог бы и не писать. Назвал бы преемника на заседании Совнаркома, и всё. Нет, таки оставил завещание. Страничка всего, а подумать, так перевесит всё остальное, написанное им. В завещании запрограммировано всё, чем живёт добрых полмира до сих пор. Итак, никто из вождей не без изъянца. Троцкий плох, Каменев и Зиновьев — он не разделил их, так потом они на пару и под расстрел пойдут, — склонны к измене, это им и вменят в вину; Бухарин якобы „любимец партии“ (о ужас!), не вполне марксист, Сталин груб… Взвесить, так лучше Сталина никого и не было. Грубость — невеликий порок. Читать бы, читать им всем, завещание ленинское. В нём каждому был дан закодированный сигнал, что кого ждёт. Так нет, не прочли, слепота и глухота обуяли. Единственный, кто правильно прочёл эту криптограмму, был Сталин. Именно ему это завещание и было адресовано. Те, четверо, в пылу болтовни, проглядели посланный им судьбой знак. Один Сталин его увидел и понял. Потом, устраняя соперников, он недалеко отклонялся от программы, заложенной в политическом завещании. Сейчас вот болтают, что Сталин извратил ленинские принципы. Какая чепуха! Без Сталина не было бы Ленина. Что, Троцкий позволил бы рядом с собой удержаться Ленину? Никогда! А Сталин поднял Ильича на такую высоту, что, рухнув сам, оставил его там, в поднебесье. И тянутся к нему критиканы, и дотянуться не могут. Так что Ленин знал, что писать в своём политическом завещании…»

Наговорившись, Базаров и Клименко затихали. В палату заходила медсестра, делала уколы. Время для Размахова шло медленно. Оно уже почти остановилось, иногда Матвей Егорович ловил себя на мысли, что думает о себе в третьем лице, как о постороннем человеке, но не удивлялся этому. Он понимал, что происходит, и почти не боялся.

Через неделю к нему приехал Фрол Гордеевич.

— Здравствуй! — сказал он, усаживаясь на стул. — Ну, как себя чувствуешь?

— Здравствуй! — ответил Размахов и вяло махнул рукой. — Чувствую себя, Фрол, хреново. А что тебе эскулапы сказали?

Фрол Гордеевич отвёл в сторону глаза, вздохнул, потом прямо глянул на Матвея Егоровича.

— Говорят, половина на половину. Как операция пройдёт, так и будет.

— Трепачи! — скривился Размахов. — Пятьдесят на пятьдесят. Я-то лучше знаю. Чик-чик и готово!

Они знали друг друга больше тридцати лет, некоторое время вместе работали в организации, где когда-то за враньё полагался расстрел. Размахов выпестовал Фрола, не дал ему замараться, и между собой они всегда говорили начистоту.

— Я позвонил в район Кидяеву, чтобы Сергея привезли, — сказал Фрол Гордеевич.

— Спасибо, что догадался… Ну, как вы там, — Размахов в упор посмотрел на товарища, — держитесь? Или всё собираетесь промотать?

Фрол Гордеевич вопрос понял и тяжело вздохнул.

— Меняются времена, Матвей Егорович. Трудно стало. Вроде всё ещё в кулаке держишь, а валится. То с одной стороны, то с другой. Я только до осени остаюсь. Ухожу.

Размахов выпростал из-под одеяла руку и протянул другу.

— Ну, прощай, Фрол! Жалеть нам не о чём. Мы себе не изменили. Прощай!

Фрол Гордеевич пожал ему руку и вышел из палаты. На Базарова и Клименко он даже не посмотрел.

В пятьдесят седьмом году Размахов работал в областном управлении госбезопасности. Он курировал интеллигенцию и среди выпускников местного института выделил с прицелом на будущее Фрола. По данным оперативной разработки будущий учитель истории имел чистую биографию родителей, был выдержан, исполнителен и аккуратен. Прочитав документы, Размахов распорядился вызвать дипломника в управление. На предложение работать в органах будущий педагог согласился сразу, без лишней суеты.

Через год возникла идея направить кого-нибудь из своих по линии Советов. Готовил кандидатуру Размахов. Он предложил Фрола, и тот был утверждён. Фрол Гордеевич прошёл двухгодичную обкатку в аппарате горисполкома, сначала инструктором, потом заведующим общим отделом. Затем его направили в высшую партийную школу, а после ее окончания он был избран председателем исполкома райсовета сельского района. Вся его судьба была расписана наперёд, и в определённом смысле можно сказать, что Размахов породил Фрола Гордеевича, но никогда не упоминал и не подчёркивал этого. Таковы были правила игры, и Матвей Егорович не переступил их ни разу.

Всю свою жизнь он постоянно держался в тени, не высовывался и, заняв после увольнения должность уполномоченного по делам религий при облисполкоме, оставался таким же незаметным чиновником, которого знал ограниченный круг лиц. Но вес в областной политике он имел значительный, ибо всегда занимал особое положение, отчитываясь в своей деятельности всего двум-трём лицам в области.

Отношение к церкви в правление Хрущёва было жёстким. Такую же политику продолжил и Брежнев. На всём протяжении одной шестой мировой суши царил развитой социализм, в котором богу не было места. Этот постулат Матвей Егорович разделял полностью и поусердствовал, закрывая храмы и наказывая строптивых священнослужителей. Работа была непростой, ибо всякий раз приходилось резать по живому. И он резал, не задумываясь. Конечно, в большинстве случаев работу Размахов выполнял руками других людей, заслонялся от известности, как мог, и вполне искренне считал, что делает полезную и нужную обществу работу, а всех верующих рассматривал как забитых, недалёких людей, которых затемняет шайка проходимцев. В его работе были свои показатели: пункты и проценты, он их не подделывал. По этой части в идеологических аппаратах власти была тьма набивших руку специалистов, профессиональных лжецов. Матвей Егорович давал точные цифры крещений, венчаний, отпеваний и с удовольствием видел, что с каждым годом вера хиреет, церкви ветшают. И это был результат его работы.

Немало проклятий и страшных пророчеств довелось ему выслушать, но он на них только поплёвывал. Был здоров, всё так же парился до умопомрачения в бане, ел до отвала кислое и солёное, и до семидесяти лет ни что его не брало — ни болезнь, ни душевные томления, но хворь подкралась исподтишка, и Матвей Егорович, не успев даже испугаться, очутился на больничной койке.

После ухода Фрола Гордеевича в палату зашёл главный врач. Это был пухлый и розовощёкий человек с напускной жизнерадостностью в голосе.

— Ну-с, как поживаем? — обратился он ко всем больным. — Метеорологический прогноз сегодня благоприятный.

— Для наших болезней это ерунда, — ответил Клименко.

— Не говорите, — запротестовал главврач, — я на себе убедился, что это не шутка.

Матвей Егорович хмуро смотрел на главврача, не ожидая от него ничего хорошего для себя. Он всегда с подозрением относился к людям этой профессии из-за той власти, которая была им дана над людьми. В их человечность он не верил и видел в их стремлении к профессиональной замкнутости один из признаков того, что они стремятся поставить себя вне контроля. Для него несомненным было, что «дело врачей» не высосано из пальца. Он видел этих эскулапов в подвалах, когда они ассистировали при допросах, и в зонах и знал, что среди них есть опаснейшие мерзавцы, которые могут, не моргнув глазом, прикончить человека и выдать справку, что так и надо было сделать.

Главврач сел на стул рядом с кроватью Матвея Егоровича и проникновенным голосом произнёс:

— Мы с Фролом Гордеевичем говорили о вас. Предприняты самые радикальные меры. Из Москвы вызван один из лучших хирургов по профилю вашего заболевания. Он уже здесь и готов вас оперировать.

— Кто он такой? — спросил Размахов.

— Профессор, доктор наук, заведующий клиникой…

— Исполнитель со стажем, — пробормотал Матвей Егорович.

— Что вы сказали? — не понял главврач.

— Так, ничего. Вы считаете, что будет лучше, если меня прирежет доктор наук, а не какой-нибудь ординатор?

Главврач всплеснул руками.

— Что вы говорите, Матвей Егорович! Разве можно? Ваш случай вполне операбельный. Вам нужно успокоиться и подготовиться к операции. Часика через два приступим.

— Зачем спешить? — спросил Размахов. — Успеете зарезать.

— Вы понимаете, хирург сегодня же возвращается в Москву.

Размахов закрыл глаза. Он устал смотреть на этого белого человека с розовыми щеками и, вздохнув, сказал:

— Хрен с вами! Режьте…

Последние два часа перед операцией Матвей Егорович провёл в ясном сознании. Но это ему только казалось. На самом деле он видел такое, о чём никогда уже не смог рассказать. Ему вдруг почудилось, что его тело странным образом уменьшается, сокращается по всем направлениям, усыхают, укорачиваются руки, ноги, голова, и вот он, уже размером с божью коровку, запечатан в кубик из прозрачного материала, который разглядывают какие-то незнакомые люди, передавая друг другу из рук в руки и что-то говоря при этом, но он их не слышит, а только видит, как шевелятся губы, блестят зубы, когда они хохочут и скалятся. Матвей Егорович чувствует, как он сердится на это досужее внимание толпы и никак не может сообразить, как он попал в этот дурацкий стеклянный кубик. Он порывается закричать, но не слышит своего голоса, а толпа вокруг него всё гуще, всё теснее. И вдруг Матвей Егорович понимает, что это не наши люди, а какие-то неведомые граждане явно иноземного происхождения, и это его страшно пугает, потому что он очень много знает, а его могут заставить заговорить, поэтому решает молчать. И тут же Размахов с ужасом вспоминает, что у них есть врачи, которые могут повлиять на психику и в конце концов заставят выдать все тайны. Так оно и есть. В толпе замелькало всё больше белых халатов, раздалось звяканье острых предметов. Стеклянный кубик положили на холодную чёрную поверхность. С замиранием сердца Матвей Егорович увидел, как некто размахнулся молотком, стекло разлетелось вдребезги, а он остался лежать нагишом на холодной и чёрной поверхности круга, который начал медленно вращаться. С каждым поворотом вращение круга усиливалось, откуда-то хлынула мелодия, печальная и тревожная, и Размахов понял, что лежит на граммофонной пластинке, с каждым поворотом всё заметнее съезжая к краю. Вот уже и последняя риска кончилась, и он повис на крае круга. Но как вдруг ослабели и отяжелели руки, как зажгло в кистях и кончиках пальцев! Он сорвался и полетел вниз, одновременно почувствовав, что ему стало легко и просторно…

Морг находился в подвале больничного здания. Тело Размахова привезли туда и положили на железный стол с мраморной крышкой.

Старик-сторож, ужинавший за таким же столом, поинтересовался:

— Откуда?

— Из хирургии.

Старик вздохнул и, дождавшись, когда санитарки уйдут, достал из-под стола бутылку красного дешёвого вина. На расстеленной перед ним газете лежал кусок чёрного хлеба, а в баночке из-под сметаны — килька пряного посола. Он налил полстакана вина, поднял захватанную грязными пальцами посудину. Умершего человека он не знал, но всё-таки произнёс:

— За упокой…

Старик залпом выпил вино и закусил килькой. «Всё везут и везут, — подумал он. — Грустная здесь работа. Уйду в роддом, в кочегарку. А здесь и холодно, и грустно… Правда, шабашка каждый день…». Мысль о приработке, который он потеряет, расстроила сторожа. Он допил вино и выбрался из подвала на улицу. В больничном городке было тихо, светились окна больничных корпусов, небо было синим, и среди мелких звёзд вспыхивал красный маяк только что взлетевшего самолёта.

Московский хирург, плотно пообедавший в компании коллег, возлежал в кресле лайнера. Операция его утомила, но он был доволен, поскольку ему удалось пронаблюдать редчайший случай распространения метастазов. Ради этого стоило совершить вояж. Кроме этого, в бумажнике у него похрустывали несколько зелёных полусоток, которые главврач больницы вручил ему в распечатанном конверте. Хирург был ещё далеко не стар, и в голове у него начал складываться план проведения сегодняшнего вечера.

«В Быково беру такси, — прикидывал он варианты, — и на Бутырки к Мирочке… Нет, давно у Любочки не был, она уже беспокоится. Надо откликнуться на её звонок».

Придя к определённому решению, доктор задремал под тупой и настырный гул двигателей, дабы набраться сил и вдохновения для романтического вечера.

2

Смерть близкого человека всегда является неожиданно, и Размахов поначалу оторопел и с недоумением глядел на Паулкина, который сообщил ему горестное известии и теперь поторапливал садиться в машину, чтобы ехать в город. Сергей, толком не осознавая, что делает, переоделся, выслушал соболезнующие слова Колпакова, кивнул Зуеву, который распахнул перед ним дверцу машины, и «Волга», распугивая кур и гусей, помчалась по деревенской улице мимо сельсовета и правления колхоза, и обитатели этих контор вздохнули с облегчением, потому что кидяевский шофер объехал их стороной и увёз приезжего человека, надо полагать, на расправу к самому хозяину района.

Паулкин вёл себя по отношению к Размахову сдержанно: не надоедал разговорами, глядел на дорогу и, пока находился в пределах своего района, гнал машину с большой скоростью, а миновав пост на границе с соседями, сбавил ход, но ненадолго и на междугородном шоссе опять придавил педаль газа до упора.

В салоне запосвистывал ветер, встречные машины в опасной близости пролетали мимо, Сергей всего этого не мог не видеть, и ощущение скорости понемногу стало вытеснять из его сознания пустоту бесчувствия, которая им овладела, и первым в мозгу вспыхнуло: «Почему я не плачу? Почему во мне нет ни капли жалости к отцу и сожаления, что я так и не сделал ни одной попытки с ним сблизиться?»

Размахова опалило стыдом раскаянья за свою чёрствость, но это чувство скоро сменилось невыносимо острой жалостью к себе, которая возникла в нём от ощущения беспредельной развернувшейся вокруг пустоты, и он не сдержался и всхлипнул, но быстро овладел собой и, отвернувшись, стёр ладонью с лица слёзную мокроту и закурил.

Некурящий шофёр неодобрительно поглядел, но смолчал и включил вентилятор. Струя холодного воздуха остудила разгорячённое лицо Размахова, он взбодрился, но ненадолго и опять слёзно затосковал, на этот раз о матери, которая умерла десять лет назад. На похороны он не смог приехать из-за нелётной погоды, а когда пурга угомонилась, сдал авиабилет, отыскал среди ханты-мансийских домишек ветхую церквушку и все полученные деньги отдал на помин её души.

«Какой я негодяй! — скрипнул зубами Сергей. — За полтора года, что живу здесь, всего только один раз побывал у неё на могилке. Отец как-то звал, а я отговорился занятостью на заводе, как раз сдавали самолёт, но можно было отпроситься, а я этого не сделал».

Усилием воли он вновь заставил себя думать об отце, курил сигарету за сигаретой и ничего вокруг себя не видел, пока Паулкин, уже в городе, не спросил, куда ему ехать, и Размахов назвал адрес, встряхнулся, достал портмоне и протянул шофёру четвертную.

— На этой машине все ездят бесплатно, — сказал Паулкин. — Но только некурящие. С остальных я беру плату не за проезд, а за вредность. С вас штраф десять рублей. Пожалуйста, без сдачи.

Пока Размахов доставал червонец, они уже подъехали к дому. Он положил деньги между сиденьями, покинул машину и, войдя в подъезд, остановился на нижней ступеньке лестницы. «Сейчас я увижу его неживым, — спохватился Сергей. — Надо успокоиться и не спешить».

Поднявшись на свою площадку, он потянул дверь квартиры за ручку, она оказалась открытой. Вера Петровна стояла в коридоре и разговаривала с незнакомым мужчиной. Увидев Сергея, соседка заплакала и запричитала:

— Какое горе, Серёженька, какое горе! Ушёл от нас Матвей Егорович…

— Когда похороны? — перебил её Сергей. — Его почему домой не привезли?

К нему повернулся находившийся в квартире человек, жёстко глянул и представился привычным и командным голосом:

— Комендант управления капитан Байбаков. Прощание с покойным решено произвести в здании комитета. Похороны назначены на завтра. Погребение и прощальный обед, всё за счёт управления.

— Где он сейчас? — пролепетал Сергей, ощущая сильный шум в голове.

— Как где? — удивился капитан. — В морге. Я прибыл за правительственными наградами покойного. Ордена и медали надо разместить на подушечках.

Сергей шагнул к серванту и покачнулся, но Байбаков успел его поддержать и усадил в кресло.

— Подайте, хозяйка, ему воды.

— Не надо, — отказался Сергей. — Награды в правом ящике.

Байбаков высыпал из бархатного мешочка на стол два ордена и медали, пересчитал их и глянул на Сергея:

— Расписку писать?

— Не надо, — сказал Сергей. — Где находится морг?

— Я не советую вам туда ехать, — покачал головой капитан. — Вы излишне впечатлительны. Отдыхайте и собирайтесь с силами для завтрашнего дня.

— Я за ним пригляжу, — сказала Вера Петровна, провожая капитана. — Когда начнётся прощание с Матвеем Егоровичем?

— В одиннадцать тридцать. А вы приходите к десяти. Посмотрите, может, что-нибудь надо будет поправить.

Вера Петровна закрыла за капитаном дверь, ушла на кухню и скоро забрякала там посудой.

— Я тебе, Серёженька, сейчас на скорую руку яишенку приготовлю, на подсолнечном масле. Нам его по талонам стали давать. У вас, я гляжу, на холодильнике целый ворох не отоваренных талонов. Я их возьму и выкуплю тебе мясо и масло. В магазинах сейчас — шаром покати, доперестраивались! И долго ли будут продолжаться этот разброд и шатание?

Сергей не ответил на старушечье брюзжание и прошёл в комнату отца. В ней было чисто прибрано, широкая железная кровать с никелированными прибамбасами из шишечек и завитушек на спинках была ровно заправлена розовым покрывалом, в изголовье друг на дружке лежали две подушки. Небольшой столик с лекарствами исчез, и о том, что здесь ещё недавно жил отец, напоминали только пепельница из берёзового капа, разношенные тапочки и портрет Сталина. В детстве Сергей бывал здесь очень редко — отец всегда закрывал дверь на замок, даже когда заходил в неё на несколько минут, — и всегда чувствовал в ней себя неуютно, словно в казённом кабинете. Матвей Егорович обычно разговаривал с сыном, сидя в кресле, зачехлённом в слегка желтоватую парусину, и дымя «Казбеком». К счастью, эти встречи бывали непродолжительными, чаще всего отец поручал сыну что-нибудь сделать по дому, но Сергей не мог, даже с возрастом, избавиться от напряжения, с которым входил в отцовскую комнату.

В последние полгода он стал заходить сюда чаще, что было связано с ухудшающимся здоровьем Матвея Егоровича, который стал побаливать, и порой по нескольку дней не покидал своей кровати. Судя по всему, он был близок к завершению своего земного пути, но когда это случится, было известно одному лишь богу, у коего должны быть серьёзные претензии к атеисту в чекистских погонах, поскольку тот немало потрудился, изничтожая храмы и священнослужителей.

Догадывался о близкой кончине отца и Сергей, который был постоянным свидетелем, как тот, страдая бессонницей, мучается сильными болями и, запершись в своей комнате, мечется на смятой постели, когда ослабевало действие обезболивающих уколов, которые ему делала Вера Петровна. Но одно дело знать о неизбежном событии и совсем другое — переживать его, когда оно случится, ведь происходит это всегда неожиданно, подобно землетрясению или обвалу. И на какое-то время человек теряет способность здраво мыслить и находится в потёмках, потому что смерть — это разрушение времени, оно взрывается, когда кто-то уходит в небытие, и обломки взорванного времени неизбежно ранят близких умершего, в первую очередь их души, осознанием неизбежного для всех смертных конца земного пути.

В комнату неслышно вошла Вера Петровна и тронула его за руку.

— Идём, Серёжа. Покушай, пока яичница не остыла.

Себе соседка налила чаю, пила его с карамельками и вздыхала, жалостливо поглядывая на Сергея.

— Я сказала этому капитану, что хочу священника пригласить, так он таким аспидом на меня глянул, что душа в пятки ушла. Но почему нельзя? Я тоже член партии, но в церковь хожу. Я так, Серёжа, скажу, что всё в стране и в жизни каждого человека совершается по божьей воле. — Вера Петровна вздохнула. — Вместо коммунизма — перестройка, будь она неладна, явилась, а зачем?

— Вы, Вера Петровна, на этого гэбэшного капитана не оглядывайтесь, — сказал Сергей. — Закажите в церкви все положенные службы, только скажите, сколько на это надо дать денег.

— Я сама заплачу, после сочтёмся, — заметно повеселела соседка. — Забыла сказать, что сберкнижки и документы в большой шкатулке.

Размахов вынул из кармана деньги и протянул соседке.

— Вот вам сто рублей на церковь.

— Куда столько! — удивилась Вера Петровна, но деньги взяла и спрятала, щёлкнув застёжками, в кошелёк. — А что, если священника пригласить на кладбище? Пусть возле могилы и отчитает Матвея Егоровича.

— Не знаю, что и сказать, — поморщился Сергей. — У него отношения с церковью были натянутыми.

— Ну и что? — простодушно возразила Вера Петровна. — Если что он и делал плохого, так это по работе. Он, Серёжа, к богу с большим уважением относился, а вот попов недолюбливал.

— Откуда вам это известно?

— От него самого. Матвей Егорович, кроме меня, ни с кем в последнее время не разговаривал и очень сокрушался, что священников стало много. Они, говорил, сами сделают то, чего я не добился: заслонят своим многолюдством бога от верующего народа.

— А что, это действительно может случиться? — заинтересовался Сергей. — Как люди относятся к священникам?

— Как мне судить обо всех? — Сказала Вера Петровна. — Наш отец Василий душевно служит, народ к нему тянется. Может, и ты со мной сейчас к нему сходишь?

Сергей сослался на усталость и отказался от знакомства с попом.

Оставшись один, он включил телевизор, несколько минут тупо вглядывался в лица народных депутатов, но занимало его совсем другое. Оказывается, отец не был богоборцем, а воевал с попами и был врагом всего этого сословия, которое по логике классовой борьбы подлежало экспроприации, и Матвей Егорович смотрел на всякого, кто был облачен в рясу, как солдат на вошь, и поступал соответственно данной ему власти.

Встав с кресла, Сергей выключил телевизор, прошёл в свою комнату и глянул из окна во двор, по которому ветер гонял клочья бумаги и первую опавшую листву. «А я ведь теперь сирота, — болезненно уколола его догадка. — С уходом родителей каждый человек уже окончательно предоставлен самому себе и всё должен решать за себя сам».

Вера Петровна вернулась из церкви уже в сумерках. Она была явно расстроена и даже обижена:

— Не ожидала я от отца Василия такой чёрствости, — промолвила она подрагивающим голосом. — Как узнал, к кому его зовут, так ажно задрожал: у этого, сказал, изверга нет пути к богу!

Сергей догадывался, что ответ будет именно таким, но всё равно был поражён услышанным. «Если для него нет прощения, то вполне возможно его нет и для меня, — подумал он. — Недаром, стоит только подумать о боге, мне тотчас становится не по себе. Всё это из-за отца, его грехи не дают мне пути к господу».

В казённый дом Сергей прибыл до назначенного срока. В фойе его встретил старичок с чёрной повязкой на рукаве цивильного пиджака и проводил в большую комнату, где на возвышении стоял гроб, а невдалеке от него нечто вроде тумбочки, накрытой кумачовой тканью, где лежали на двух подушечках награды.

— Поглядите, Сергей Матвеевич, всё ли ладно, — сказал, неслышно подойдя к Размахову, капитан Байбаков. — Скоро к гробу заступит почётный караул и начнётся прощание.

— Вроде всё нормально, — сказал Сергей и шагнул к возвышению, чтобы поближе разглядеть отца, и сразу же понял, что тот и на смертном ложе выглядит так же значительно, как и в жизни. Лицо было свежим и чисто выбритым, лоб матово поблескивал, плотно сжатые губы, казалось, готовы были ожить. Сергей, поддавшись наваждению, положил свою руку на руку отца, и его обдало ледяным холодом смерти, от которого мгновенно озябла ладонь, и он поспешно её отдёрнул.

Двери комнаты с шумом распахнулись на обе стороны: один солдат стал раскатывать ковровую дорожку, двое других расставляли стулья. Тотчас за ними явилась Вера Петровна с большим букетом живых цветов. Она примостила его на стул, подошла к гробу и заплакала. Капитан Байбаков помог ей отойти в сторону, усадил и подал стакан воды.

— Где тут можно покурить?

— Просто выйдите на крыльцо, — сказал Байбаков. — По убранству покойного у вас есть замечания?

— Конечно, нет, — пробормотал Сергей. — Сердечное вам спасибо.

В фойе по-прежнему деловито прогуливался старичок с траурной повязкой на рукаве, из дежурной комнаты лилась негромкая музыка, двери отворились легко, и Сергей вышел на крыльцо, возле которого не было ни одной машины. Он отошёл в сторону, закурил, пооглядывался и, не найдя мусорной урны, положил обгорелую спичку в карман.

Было ветрено и моросно, но Сергея от непогоды укрывала бетонная крыша крыльца, поставленная на четырёхгранные облицованные мрамором колонны. Он искурил одну сигарету, потоптался и закурил другую. В зал, где находился покойный отец, его не тянуло, но из двери выглянул старичок и пригласил зайти внутрь.

В фойе стало многолюдно, перед входом в траурный зал стояли люди, Сергей прошёл мимо их к гробу и сел на стул рядом с Верой Петровной. На отца он старался не глядеть, потому что томился охватившим его бесчувствием. «Почему во мне нет ни чувства жалости, ни сострадания, а на ум приходят самые глупые мысли? Или я так испорчен, что даже перед лицом смерти не могу подумать о вечном?»

Тихо зазвучала печальная музыка, к гробу подошли двое солдат с автоматами на груди и замерли у изголовья. Первыми в почётный караул встали начальник и заместители начальника управления. Через минуту генерал подошёл к Сергею, пожал ему руку и участливо произнёс:

— Сочувствую вашему горю.

То же самое сказали Сергею и заместители начальника.

Затем к гробу стали подходить ветераны госбезопасности и действующие сотрудники, но все в штатском, в форме были всего несколько солдат-срочников. Вскоре людской поток иссяк, Сергей посмотрел на часы — двенадцать дня, скоро на кладбище. Он глянул на капитана Байбакова, но тот был занят, стоял рядом с генералом в фойе, и они определённо кого-то ждали.

Фрол Гордеевич не забыл, чем он обязан Матвею Егоровичу, и приехал с ним проститься. Начальник управления опять встал вместе с председателем облисполкома к гробу. Отстояв положенную минуту, Фрол Гордеевич подошёл к Сергею, посочувствовал его утрате и удалился вместе с генералом, а комендант стал распоряжаться подготовкой гроба к погрузке на машину.

Сергей встал со стула и, поддерживая под локоть Веру Петровну, вывел её на улицу. На обширной площадке перед крыльцом стояли катафалк, автобус и несколько легковых машин.

— Нам в катафалк, — сказала Вера Петровна.

Водитель спецмашины стоял рядом с железным, похожим на трап приспособлением, которое было выдвинуто сзади катафалка. Четверо дюжих гэбэшников положили гроб на трап, водитель включил приспособление, железо заскрежетало, и Матвей Егорович медленно погрузился в отверстое нутро гробовозки. Это событие произвело гнетущее впечатление на присутствующих, почти каждый внутренне содрогнулся, представив, что и его в свой час заглотит эта машина смерти, и избежать скорбной участи не удастся никому.

Водитель катафалка работал по графику и гнал машину как можно быстрее, чтобы успеть её опростать для очередного покойника. Не прошло и полчаса, как похоронный кортеж, промчавшись через весь город, прибыл к воротам городского кладбища. Гроб взяли на полотенца и скоро донесли до отверстой могилы, где поставили на табуретки. Место для заслуженного чекиста было выделено престижное, между могилами начальника облоно и замначальника УВД.

— Прощайтесь! — сказал распорядитель похорон.

Вера Петровна первая шагнула к гробу, поцеловала покойника в лоб и, перекрестившись, отошла в сторону.

Сергей, зажмурившись, наклонился, коснулся подрагивающими губами мраморно-ледяной щеки отца и не смог удержать хлынувших ручьём слёз. Всхлипывая, он отошёл в сторону, а капитан махнул своим помощникам, и те ловко опустили на полотенцах гроб в могилу. Глухо застучали комья земли, ударяясь о деревянную крышку, заскрипели, вонзаясь в жёсткую глину лопаты. Сергей взял горсть земли и, не глядя, бросил в могилу.

3

Поминальный обед продлился недолго и прошёл в полном молчании. На нём присутствовали, кроме Сергея и Веры Петровны, только бывшие сослуживцы Матвея Егоровича, а они цену каждому слову знали и не стали хвалить или хаять своего, теперь уже покойного, товарища, просто дружно остограммились, поели и покинули столовую. Вера Петровна замешкалась, и Сергей не стал её дожидаться, ему захотелось побыть одному, и он, поблагодарив за хлопоты капитана Байбакова, вышел на улицу.

Хотя было ветрено и накрапывал дождик, Сергей решил не ехать на трамвае, а пройти остановку до дома пешком. День быстро темнел, приобретая свинцовую окраску от низких тёмно-серых туч, и во всём вокруг ощущалась безуютность, свойственная многим летним дням средней полосы России, когда они начинают напоминать, что осень уже не за горами, а совсем рядом — за второй половиной августа.

Через четверть часа он подошёл к пятиэтажному дому, построенному после войны пленными немцами, с толстенными стенами, круглой аркой входа во двор и малюсенькими балконами, на которые никто из жильцов никогда не выходил. Когда-то в будке возле арки скучал милиционер, но со временем те, кого было положено охранять, умерли или состарились и больше не представляли собой ценности, которую государству нужно было беречь, и будка опустела. Новое областное начальство жило в другом доме, а здесь обитали всякие бывшие или их потомки. Но дом всё-таки не утратил своей былой значимости и был монументален, как всё, что создавалось в эпоху великих сталинских строек.

Сергей поднялся по лестнице, на которой ещё кое-где сохранились круглые металлические прутья на ступенях для закрепления ковровой дорожки, открыл высокую двухстворчатую дверь, оббитую настоящей кожей, и вошёл в квартиру. Включив свет в коридоре, он прошёл в зал, снял куртку, бросил её на диван и сел в кресло. Мебель в квартире была старая, тяжеловесная, такую сейчас уже не делали. Кресла и диван были покрыты парусиновыми чехлами, на полу лежали ковровые дорожки, кое-где уже потёртые, письменный стол, платяной шкаф, комод — всё было «оттуда», из того времени, как и часы в деревянном футляре, стоявшие в углу, которые уже давно не шли, и Сергей не знал, сломались ли они или отец просто перестал их заводить.

Поднявшись с кресла, Сергей прошёл по двум другим комнатам, заглянул на кухню. Везде было чисто, но душно, и он открыл во всех комнатах форточки и двери. С улицы потянуло свежим воздухом и запахло мокрыми листьями.

Сергей развернул областную газету. На последней странице был помещён некролог на смерть отца, фотография в траурной рамке. Отец на фотографии выглядел молодо, снимался ещё в шестидесятых годах. Слова некролога были скупы, точно взвешены и сухо хвалебны.

Открыв дверь своим ключом, пришла соседка. Она была печальна: столько лет прожила рядом с Матвеем Егоровичем, что стала считать его за родню.

Вера Петровна положила на стол ключ.

— Ну, вот и проводили мы Матвея Егоровича. Теперь, Серёжа, ты здесь всему хозяин. Если надо будет, обращайся, меня, слава богу, ноги ещё носят.

Сергей обнял старуху за плечи.

— Спасибо, Вера Петровна! Я ведь уеду на днях. Если нетрудно, то присмотрите за квартирой. Я уплачу.

— Ты что, Серёженька! — замахала руками Вера Петровна. — Какие деньги? Жить-то осталось. Вот и Матвей Егорович сгорел, как свечка.

Соседка ушла, а Сергей снял с комода большую деревянную шкатулку, оклеенную соломкой, и поставил на стол. Она была набита бумагами. Сверху лежала доверенность и сберкнижки. Сергей заглянул в них: суммы были значительные. Остальные бумаги были сложены в стопки и туго перетянуты резинками. Каких только справок, удостоверений и других казённых бумаг здесь не было! И все эти бумаги отец тщательно хранил бог весть зачем.

Перелистывая документы, Сергей почувствовал, как на него вдруг дохнуло прошлым: тридцатыми, сороковыми, пятидесятыми годами. Удостоверение «ворошиловского стрелка», почётные грамоты с подписями и печатями, справки о разных мероприятиях, свидетельства, дипломы, просто какие-то бумаги, где и чернила-то выцвели, и печати выдохлись, и всё это о минувших делах и событиях.

Из самодельного конверта он вытряхнул на стол фотографии. Родители фотографировались редко, в основном, на курортах на фоне нарисованных пальм. Отец с каменным лицом стоит, опершись правой рукой на тумбочку, рядом с ним в белом платье сидит мать. Сергей пересмотрел снимки: везде одно и то же, но была и ещё одна, величиной с ноготь, фотка отца на служебное удостоверение, где он был изображён в форме.

После детдома Матвей Размахов поступил на рабфак, затем — в текстильный институт, и уже на четвёртом курсе его пригласили в областное управление НКВД, и после недолгого разговора он был направлен в годичную специальную школу, которую закончил в январе 1942 года. Матвей Егорович, как и все его сокурсники, написал рапорт с просьбой направить в действующую армию, но его ходатайство удовлетворили отчасти: он получил назначение в прифронтовую область, где ему пришлось воевать самым настоящим образом с бандами дезертиров и ловить вражеских агентов. Чекистов награждали редко, но Размахов получил орден Красной Звезды за личное мужество, проявленное при задержании матёрого диверсанта, которого Матвей Егорович, будучи раненым, скрутил и гнал пинками по лесу всю ночь, пока не вышел к дороге, где его встретили бойцы оцепления.

Подвиг молодого чекиста не остался незамеченным, он был повышен в звании и должности, сразу после окончания войны поступил в заочный юридический институт, его приблизил к себе и поручал самые щекотливые дела начальник областного управления, но в госбезопасности все пути неисповедимы. По какому-то делу арестовали генерала и перешерстили всё областное управление. Не избежал репрессий и Размахов: его направили на оперативную работу в систему исправительно-трудовых лагерей, от более суровой кары лейтенанта спасло то, что председатель комиссии, обратив внимание на полученный им орден, вычеркнул Матвея Егоровича из списка обречённых на разжалование и дал ему шанс начать всё сначала.

В самодельном конверте нашлась пожелтевшая любительская фотография, и в круглолицем малыше, одетом в зимнее пальто, в каракулевой шапке и белых бурках Сергей признал себя, и кое-что из детства ему вспомнилось. Но не то, что он был одет лучше своих сверстников, не был безотцовщиной, как многие из сверстников, нет, душу остро кольнуло воспоминание об одиночестве, которое не покидало его в детстве почти никогда. Мать всю свою любовь отдавала отцу, он был её богом и повелителем, даже когда находился на службе, она то и дело вспоминала о нём с душевным трепетом, который передавался и Сергею.

К началу пятидесятых жизнь в лагерях устоялась, многие из них приобрели постоянство контингента, заработали круги связей, в которых зэку было легче выжить, начали развиваться ремёсла, конечно, лагерные, почти тайные, но на которые начальство смотрело сквозь пальцы: изготовление зажигалок со всякими фокусами, литьё копилок из гипса, живопись с неизменными лебедями на клеёнках, изготовление всяких рыбок, помещаемых внутрь электрических лампочек, портсигаров с изображением вождя народов, грудастых нимф и восходящего солнца, под которыми писалось слово «Сибирь». Всё это обменивалось, продавалось, переправлялось на волю и составляло заметную часть культурного ширпотреба страны, удовлетворяющего духовные запросы населения. Изделия тюремной самодеятельной промышленности можно встретить ещё и сейчас в квартирах пожилых людей, которые неохотно расстаются с прожившими с ними всю жизнь вещами. У молодых они вызывают насмешливую улыбку, но Сергей знал цену этим шкатулкам, они с детства окружали его в доме отца, который за время службы накопил их великое множество. В основном, это были дорогие, из ценных пород дерева, шкатулки штучного изготовления и поэтому выделанные особенно тщательно, с именными посвящениями, особенно ценимые отцом, и играть с ними Сергею не позволялось. Ему доставались копилки: запечатленные в гипсе медведи, моржи, свиньи. Но они долго не жили. Накопив несколько горстей мелочи, Сергей разбивал гипс, забирал серебро и медь и обменивал их на шоколадные конфеты и глазированные пряники в буфете столовой для офицеров и вольнонаёмных.

Место, где находился лагпункт, было скучное, голое, ни кустика, ни деревца. Летом степь зарастала ковылём, полынью и колючими шарами перекати-поля. Изредка в знойном мареве возникали и проносились вдаль стада сайгаков. Солдаты на вышках, разомлев от жары, прятались под козырьками навесов. Всё вокруг замирало, кроме стройки, где работали заключённые. Зимой эта местность была, наверное, самой неуютной на земле. Из степи налетали затяжные бураны, всё живое пряталось от пронизывающего холода, заключённым актировали дни, и они в своих бараках отсиживались до более тёплой поры, когда ослабнут морозы.

Каждое утро отец уходил в зону, иногда Сергей провожал его до ворот и видел, как он заходит в дверь небольшого дома и сразу начинали раздаваться слова команды. Отец исчезал, а Сергей слонялся возле забора, иногда начинал играть на куче песка в ножичек. Проходило какое-то время, из-за забора начинал слышнее доноситься собачий лай, лязг оружия, железные ворота брамы распахивались, оттуда сначала появлялся конвой с собаками, потом колонна людей в чёрном. Они уходили, и снова наступала тишина. Иногда Сергей, заигравшись, засыпал на куче песка, и его приносил домой Юзек, заключённый из расконвойки, помогавший солдатской поварихе и пасший коров семей офицеров.

Сергей не считал Юзека заключённым, он был для него приятелем, даже играл с ним в чику и в ножичек. Но больше всего ему нравилось смотреть, как тот работает, изготовляя очередную шкатулку. Это была тонкая работа, требующая точности и терпения. Сначала изготовлялись детали, потом всё склеивалось, тщательно просушивалось, затем полировалось не один раз. Самой ответственной работой была накладка узоров, которые вырезались из рисовой соломки, наклеивались на поверхность и покрывались в несколько слоёв лаком. Законченная шкатулка опять просушивалась, доводилась до кондиции, и уже тогда Юзек нёс её отцу, который оделял ими всяких проверяющих и надзирающих.

Сергей ещё раз неторопливо перебрал фотографии из самодельного конверта и опять взял маленькую фотку отца. Здесь ему ещё не было тридцати, он смотрел на Сергея и одновременно мимо него, будто видел нечто такое, что дано было видеть только ему. Таким он был и в жизни — глянет, будто полоснёт бритвой, и человек ощущает себя пришпиленной к листку бумаги букашкой. Часто отца не было дома по многу дней, он переходил спать в зону, и в это время тишина вокруг Сергея ещё больше сгущалась и становилась напряжённой. По ночам мать брала его к себе в кровать, он прижимался к ней и долго не мог заснуть, глядел в окно, где в черноте ночи вспыхивали полосы огней прожекторов и, захлёбываясь, лаяли собаки.

Сергей не знал, что происходило за забором, опутанном колючей проволокой, он теснее прижимался к тёплому материнскому телу, засыпал, а утром уже ничего не помнил. Обычно первым после отцовских отлучек приходил Юзек и начинал топить баню, таскать воду и наливать её в чугунный чан. Мать запаливала керогаз, ставила варить мясо, доставала из погреба квашеную капусту и солёные огурцы.

Отец приходил небритый, с красным обветренным лицом, несколько минут отдыхал на лавке в прихожей, мать стаскивала с его ног сапоги, и дом сразу наполнялся запахом пота, мокрой одежды и кожи. Это был запах человека, который пришёл с грязной работы, вымотался до крайней степени и с трудом соображает, что ему надо делать.

Раздев отца, мать вела его в баню. Оттуда он появлялся заметно посвежевшим, но всё ещё насупленным и молчаливым, наливал себе стакан водки, залпом выпивал и начинал есть, хрустя квашеной капустой и солёными огурцами.

В эти минуты в Сергее просыпалась острая жалость к отцу, ему хотелось запрыгнуть к нему на колени и обхватить руками за шею, но тот отстранял его взмахом тяжёлой руки. Сергей садился в сторонку и смотрел на отца, любя его всем своим, ещё не обожжённым страданиями, мальчишеским сердцем.

Насытившись, отец падал на кровать с панцирной сеткой, обрушивая на пол вышитые салфетки и думочки, и спал с тяжёлым храпом, иногда выкрикивая какие-то слова, но рано утром был уже на ногах и шёл на службу в наутюженном мундире и ослепительно блестевших сапогах.

Ночные тревоги случались нечасто, но они запомнились Сергею тем, что это были дни какой-то до упора напряжённой жизни, от которых исходила опасность и тайна, подчёркивающая в глазах сына особое значение отца.

Лет через двадцать, когда и ему пришла пора прозреть, всё это приобрело в глазах Сергея иной смысл, до тех пор жизнь щадила и оберегала его, за исключением, пожалуй, одного случая, которому он по ребяческим летам не придал особого значения, но и не смог выкинуть из памяти.

В начале ноября ударили морозы, высушили до звона и побелили инеем полынь и бурьян, но снега не было, и Сергей, ещё не ходивший в школу, проводил дни на пруду, который покрылся гладким льдом. Пруд был узкий и длинный, и Сергей, прикрутив к валенкам коньки-дутыши, надевал зэковскую рабочую стёганку и, растопырив полы, ловил ветер, который подхватывал его и нёс по скрипучему льду.

Сколько лет прошло, но до сих пор Сергей помнил этот день — солнечный и ветреный. Он проснулся, когда уже солнце било в окошки, наскоро поел, оделся, подхватил коньки и побежал на пруд, но не успел ступить на лёд, как с угловой вышки лагеря прогремела автоматная очередь. Сергей и раньше слышал стрельбу, ему отец даже один раз разрешил выстрелить из пистолета, который придерживал в своей руке, но это было на стрельбище.

Вслед за выстрелами Сергей услышал крики, переходящие в глухой рёв толпы. Он был ещё настолько мал, что не испугался этого шума и стал раздумывать, как бы посмотреть на то, что происходит в лагере. Он знал, что к забору ему не подойти, мешала колючая проволока, и решил влезть на водонапорную башню, которая была много выше забора.

Дверь в башню была раскрыта настежь. Сергей по винтовой лестнице поднялся наверх к железному баку, куда летом закачивали из пруда воду для хозяйственных нужд, подставил ящик и, встав на него, прильнул к окну. Отсюда, сверху, лагерь был виден как на ладони. Чёрные крыши бараков курились дымками печных труб, на плацу, где проводились построения, стояла скульптура рабочего с отбойным молотком, даже завядшие цветы на клумбе вокруг постамента увидел Сергей, как и две толпы, стоявшие друг против друга. И те, и другие были заключённые, их разделяло каких-нибудь десять-пятнадцать метров, в руках они сжимали колья, куски труб. И вдруг они с рёвом медленно двинулись навстречу друг другу.

Раздался выстрел, и Сергей увидел отца на краю промежутка, разделяющего надвое готовых сойтись в схватке людей. Он что-то кричал, размахивая руками, но Сергей не слышал ничего, он видел только мечущуюся среди разъярённых людей фигурку человека с поднятой рукой. Толпа сдвигалась, с обеих сторон полетели обломки кирпичей, отец куда-то исчез, но Сергей не чувствовал страха, наоборот, всё происходящее внизу казалось ему игрой в войну, которую он видел в солдатском клубе в кинофильме «Падение Берлина». И об отце он не думал, и ни о чём не думал, только поднимающееся из глубины чувство азарта знобило его и заставляло втискиваться лицом в оконное стекло. Потом он будет вспоминать своё состояние и удивляться ему, но тогда Сергей не понимал, что там внизу были живые люди, тогда они казались ему игрушками, оловянными солдатиками.

Выстрелы прогремели особенно тяжело и гулко — бил пулемёт, рассекая толпу надвое, не давая ей сойтись. Люди отхлынули от разделившего их пулями коридора, и на снегу остались лежать три человека, наиболее отчаянные. Их-то пули и срубили в первую очередь, а остальных уложили на мёрзлую землю.

Опять появился отец. Он шёл не один, за ним двигались автоматчики. Лежавшие люди зашевелились, начали подниматься с мёрзлой земли.

Сергей расслышал отцовский крик:

— Ложись! Ложись!

Но люди вставали, и тогда отец махнул рукой. Автоматчики дали несколько очередей над головами заключённых. Пули ушли вверх, и несколько из них ударили в деревянное тулово водонапорной башни. Сергей услышал, как они продрали дощатую обшивку и зазвенели о железный бак. И только тогда он понял, что это не война понарошку, и по-настоящему испугался. От страха он не смог сдвинуться с места, только вцепился в пыльную оконную раму и не отводил взгляда от происходящего.

Люди лежали на земле. Промежуток между ними был заполнен солдатами с овчарками. Из-за барака, пятясь задом, выехал грузовик с опущенным задним бортом. С машины соскочили два солдата с пожарными баграми, зацепили лежащего за штаны и ватник и поволокли к машине. Два других солдата схватили тело и бросили, как бревно, в кузов. А баграми уже подтаскивали следующего.

Страх стал постепенно отпускать Сергея из своих ледяных объятий, он слез с ящика и спустился по лестнице вниз. Идти на пруд ему расхотелось, он вдруг почувствовал усталость и едва доплёлся до дома. Под ворчание матери он лёг в постель и уснул.

Он проспал весь день и всю ночь и проснулся на следующее утро с температурой. Вызванный из лагеря врач определил у него воспаление лёгких. Сергей проболел почти всю зиму. Болезнь то отпускала его, то вновь наваливалась, как тяжёлый и потный зверь, обжигая горячим и смрадным дыханием. Он неделями не приходил в сознание и начал выздоравливать только весной, когда стало пригревать солнышко и под окошком весело зачирикали воробьи.

Ему разрешили выйти на улицу. На дворе он увидел первые лужицы, тяжёлый и осевший снег. Он прошёл привычным путём до ворот лагеря и увидел, что они были распахнуты настежь. Не было и солдат, ни в караулке, ни на вышках. В ворота лагеря то и дело въезжали машины, нагруженные домашним скарбом, ходили люди, в бараках стучали молотки и топоры.

Лагерь заселяли «вольняшки», лагерная жизнь кончилась, и теперь люди спешили отхватить себе от бывшего зэковского жилья побольше места и перекраивали бараки под квартиры. Многие из них прожили всю свою жизнь в землянках, и бараки казались им невиданными хоромами с большими окнами и паровым отоплением. Лагерь, прежде вылизанный под метёлку, был загажен мусором от новоприезжих людей, скульптура, стоявшая в центре, была разбита и валялась возле постамента. Но вокруг было шумно и весело от появившейся во множестве ребятни, визжавших в наспех сколоченных сараюшках свиней, заливистых криков петухов.

Отец подошёл к нему, высокий, в форме, знакомо пахнущий кожей, и взял на руки.

— Вот и всё, Серёжа, кончилась эта жизнь! Едем за другой. Машина уже пришла, пора и нам отчаливать из этих мест.

Солдаты укладывали на грузовик вещи. Через час погрузка была закончена. Мать взяла на руки кошку и села в кабину. Серёжка примостился рядом с ней, а отец залез в кузов, к солдатам.

— Чо, сваливаешь, начальник? — хохотнул проходивший мимо пьяненький бывший зэк.

Отец не ответил и стукнул ладонью по железной кабине. Он был весел и доволен своей судьбой. В последние месяцы для него очень многое изменилось в лучшую сторону.

Бунт в лагере для политических стал событием, на которое обратили пристальное внимание в Москве, и фамилия Матвея Егоровича стала известной в центре. Она совершенно случайно попалась на глаза его бывшему начальнику областного управления, который после смерти Сталина был восстановлен в генеральском звании и даже награждён как пострадавший от репрессий. Теперь генерал стал видной гэбэшной шишкой, и ему не составило большого труда вернуть Размахова в первобытное состояние уполномоченного областного управления КГБ с присвоением давно положенного ему по должности звания.

4

С утра Сергей ушёл в гараж, где занялся недавно купленным отцом «уазиком», чтобы отправиться на нём в Хмелёвку. Домой он вернулся после обеда, разогрел банку говяжьей тушёнки, поел, попил чаю, хотел выйти во двор покурить, но его остановил телефонный звонок Уварова, школьного приятеля.

— Привет, старик! — пророкотал он в трубку. — Понимаешь, только сегодня заглянул в газету и прочитал некролог. Прими самые искренние соболезнования.

— Спасибо, — вяло ответил Сергей.

— Крепкий был мужик, — продолжал Уваров. — Сейчас таких нет. Сейчас народ не тот, особенно мы, послевоенное поколение. Ну, как у тебя жизнь? Работаешь?

— Да нет. Пока отдыхаю.

— Я слышал, что ты уехал в деревню.

— Мне и отдохнуть нельзя?

— Серёга, не темни. Надо встретиться. Приходи в общество!

— Куда?

— Да, ты не знаешь, — нас зарегистрировали, даже комнату дали во Дворце профсоюзов. У вахтёра спросишь, где общество «Гамаюн», он покажет. Через полчасика будешь?

— Хорошо, постараюсь, — пообещал Сергей и положил трубку.

Он закрыл за собой дверь в квартиру и вышел во двор. «Гамаюн», — усмехнувшись про себя, подумал Сергей. — Эти болтуны всё-таки добились своего».

Прошлой осенью он случайно встретился на улице с Уваровым. Сергей ни за что не узнал бы в солидном мужчине, одетом в модный батник и с «дипломатом» в руке, своего одноклассника, но тот окликнул его в толпе прохожих и заговорил сразу о каком-то важном деле, каком-то собрании, на которое тут же потащил Размахова, не слушая его возражений. Юрка ни о чём не расспрашивал, и это понравилось Сергею, врать, что всё у него распрекрасно, он не хотел да и не умел.

Через пять минут они уже были на месте, в особняке, где размещался Дом актёра, старинном, выстроенном в нормандском стиле здании, с уютными кабинетами и лепным потолком. Уварова сразу подхватил под руку какой-то козлобородый субъект, и Размахов остался один среди незнакомых ему людей, явно интеллигентов, взволнованно спорящих и старающихся непременно переговорить друг друга. Они столпились в узком коридорчике, и Сергея прижали к одной из спорящих групп.

— Главное сейчас — объединиться! — доказывал высокий молодой человек. — Если Россия не осознает свою роль и предназначение, то последствия этого предсказать невозможно!

— Да ничего и не будет, — меланхолично возразил ему некто в очках. — А если и будет что, так только старая наша русская грязь и скука, только с компьютерами.

— Боже мой! Какие мы инертные люди! Неужели ты не видишь, что из русского народа сделали козла отпущения! Открой любую книгу, что ни Иван — то дурак, нужно быть слепым, чтобы не видеть заговора, направленного против России.

Это говорил уже бородач с оттопыренными красными ушами.

— Татары создали своё общество, чуваши — тоже. Евреи вот-вот организуются, только мы, русские, блукаем между трёх осин, не зная, на какой повеситься. Если мы, интеллигенция, не объединим народ, то грош нам цена!

— Хорошо! Но вокруг какой цели? Какая идея способна сейчас объединить русских? Царя мы расстреляли, православие растоптали, свои богатства растранжирили. Похоже, что мы даже и не народ уже, а так — двуногие особи.

— Слушай! Ты повторяешь их пропаганду!

— Я — думаю. Народ должен иметь свою землю. Где она, земля, у русских? Её нет!

— Язык?.. Ну, если считать этот административно-воровской жаргон русским языком, тогда…

Зазвенел звонок, и все, не доспорив и шумя, повалили в зал. Здесь, в просторном помещении, сразу стало ясно, как мало собралось людей, болеющих за Россию, всего человек тридцать. Сергей присел в глубокое мягкое кресло и увидел, что место председательствующего в президиуме занял молодой человек весьма решительного вида.

— Кто это? — спросил Сергей у подсевшего к нему Уварова.

— Газетчик, из молодёжки. Собственно, он и закрутил всё это дело.

Журналист оказался язвительным оратором.

— Сейчас обстановка в стране, — начал он, — напоминает времена семибоярщины. Вот, говорят, дефицит кругом: нет мяса, мыла, колготок, но это не дефицит, а привычное для каждого русского человека состояние. Дефицит в другом, в том, что у нас отсутствует то, без чего Россию представить себе нельзя — государственная идея. Туман, в котором народ плутал семьдесят лет, рассеялся, и мы обнаружили себя в пустыне, но где тот Моисей, что вывел бы нас из безнадёги? Где идеи восстановления? Где люди, способные воплотить их в жизнь? Мы, русские, растеряли главное, что в нас было всегда, — духовность. Россия стоит сейчас на великом распутье, какого не бывало со времён Сергия Радонежского, только тогда народу нужно было побороть страх перед завоевателями, а сейчас нужно вытравить из себя рабство, леность духа и безответственность. Поэтому меня не пугает, что нас так мало. Народ ещё не осознал грозящей ему опасности, и одна из главных задач нашего общества — раскрыть ему глаза на его действительное положение. Народ ещё не ожил, он духовно мёртв…

Сергей слушал оратора с недоверием: ужели стало возможно вот так в открытую говорить, не страшась, что вечером за тобой придут, предъявят бумажку с подписью прокурора, переворошат жилище, а самого увезут в казённый дом.

За журналистом выступили ещё несколько человек. Разброс мыслей выступающих был большой: русская песня, Бердяев, Флоренский, раскрестьянивание, гибель нации, Горбачёв, судьба православия…

Укорот собранию прозвучал с довольно неожиданной стороны. К трибуне вышел маленький с язвительно искривлённым ртом востроглазый человек.

— Слушаю я вас и удивляюсь… Я не пойму, где я нахожусь, что я слышу! Я думал, «Память» — это так, это — воображение, кислый плод фантазии «Огонька», а оказывается, вы несть та самая «Память»!.. Это нерусское общество, а конклав антисемитов! Ай! Ай! И не стыдно? Или никто из вас не знает мысли Василия Гроссмана, что антисемитизм и интеллигенция — понятия несовместимые? Мне больше сказать нечего. Подумайте, пока не поздно, раскайтесь! К покаянию надо звать народ, к покаянию!

Собрание смутилось. Все пришли в замешательство от внезапно возникшей мысли: то ли они затеяли? У многих на лице появилась краска волнения и стыда. Сергей тоже почувствовал смущение, хотя к этому собранию был абсолютно непричастен. Ему стало не по себе, словно он кого-то обидел, но не знает, кто от него пострадал, и теперь от всего этого испытывал муки совести.

В зале послышалось смущённое покашливание, все молчали, оторопев перед внезапно возникшим препятствием и чувствуя непреодолимое желание стушеваться и уступить. Со второго ряда кресел поднялись двое и, пряча глаза, выскользнули за дверь.

К трибуне выкатился плотный человек в очках с козлиной бородкой, откашлялся и обстоятельно произнёс:

— Товарищи! Я думаю, общих выступлений прозвучало достаточно. Нам нужно организационно оформиться. У меня предложение: избрать двух сопредседателей общества и поговорить по программе и уставу…

Выборы происходили недолго, лидеры определились среди выступавших, одним из них был и козлобородый, как оказалось, местный писатель, который сразу захватил власть. Спор разгорелся вокруг названия общества. Посыпались предложения:

— «Сопричастность!»…

— «Россия!»…

— «Единство!»…

— «Русь!»…

— «Собор!»…

Но ни одно из предложений не проходило. Возникали перепалки, и всплыла ещё одна тема, болезненная и тёмная. Обнажил её Уваров, которому надоело молчать. Он вышел к трибуне и поднял руку, утихомиривая спорящих:

— Давайте мыслить трезво. Нас опять захлестнули эмоции. Насколько я понял, вопрос стоит так: должны ли входить в общество только русские, или возможно участие других лиц, у кого родословная подкачала. Вопрос это непростой… Относительно себя. Мне беспокоиться не о чем. А вот как быть с Поливайко, у которого половина украинской крови. Как быть с Гиматовым?.. С Шульманом?.. Мне кажется, вопрос этнической чистоты должен быть отвергнут. Мы открыты для всех, кому дороги русская культура и традиция, история и будущее России…

— А настоящее?

— Настоящее… О нём жалеть нечего. Его попросту нет, нам может казаться иногда, что мы живём, а между тем мы летим в тартарары и при этом ещё умудряемся смеяться над собой, над Родиной. Поэтому главное для членства в обществе — это сопричастность к России, приятие её духовных ценностей.

Уварова перебил Гиматов, чернявый молодой человек:

— Вы меня не убедили. Эти разговоры оскорбительны! Я не могу дальше здесь присутствовать.

Подхватив кейс, Гиматов вышел, за ним выскользнули ещё трое.

— Да… Ещё одна перепалка, — сказал козлобородый сопредседатель, — и никого не останется. Но продолжим.

Спорили долго, до хрипоты, по уставу и программе, но так ничего определённого не решили. Выбрали комиссию для подготовки проектов и разошлись, договорившись встретиться через неделю.

В чистых осенних сумерках Размахов и Уваров шли по скверу. Было мокро, простудно, ветер обрывал с деревьев последние листья. И на душе у приятелей было зябко и неуютно.

— Ну, как тебе собрание? — поинтересовался Уваров.

— Главное, что начали говорить об этих вопросах, это главное. А так… Мы не готовы, не умеем ни думать, ни работать. Поэтому боюсь, что всё у вас застрянет и развалится.

— А сам-то ты как, будешь вступать?

— А какой смысл? Воду в ступе толочь?

Во Дворце культуры профсоюзов Сергей долго бродил по коридорам, отыскивая нужную комнату, среди множества других, в которых пели, плясали, играли на музыкальных инструментах. Наконец он обнаружил общество в комнате за лестницей. На двери была табличка с надписью «Гамаюн» и рисунком взлетающей из темноты фантастической птицы.

Уваров был не один. Напротив него в кресле сидел сурового вида старик в пиджаке, увешанном значками и орденскими планками. Размахов поздоровался и присел в кресло возле окна.

— Вы, может быть, не в курсе всех обстоятельств, — простуженным басом говорил ветеран, — а они таковы: горком партии решил организовать политклуб, и люди туда пошли. Но вскоре многие поняли, что горком замыслил этот политклуб как ликбез, пустую говорильню. Но сейчас мы другие. Мы прозрели, и никому не хочется быть марионетками. Поэтому наиболее активная часть членов политклуба вышла из него и организовала «Антибюрократический центр».

— Какой-какой центр? — перебил ветерана Уваров и озорно посмотрел на Сергея.

— «Антибюрократический», — старик облизнул сухие синеватые губы. — Мы выступаем против бюрократов всех национальностей, в том числе и против русских. Нас поддерживает много людей. Однако настала пора объединения. Нужно организовать единый народный фронт борьбы с бюрократическим произволом.

Ветеран тяжело задышал и, достав какую-то таблетку, сунул её в рот. Уваров налил ему из графина воды.

— Вы знаете, — осторожно сказал он, — мы не столь, как бы это сказать, категоричны. Наше общество преследует чисто культурные цели возрождения России. Впрочем, я один решить этот вопрос не могу. Давайте поставим его на собрании общества. Вы выступите, а там уж как решат.

— Простите, — вмешался в разговор Сергей, — а как ваш «Антибюрократический центр» намеревается бороться с бюрократами?

— Как? — в глазах ветерана зажёгся льдистый огонёк. — Очень просто. Их нужно лишать постов, привилегий, разоблачать на каждом шагу, наиболее зарвавшихся, коррумпированных судить по закону!

«Да, центр, — подумал Сергей. — По топору скучают руки». Но вслух ничего не сказал, взял газетку и снова в неё уткнулся.

— Значит, договорились, — сказал Уваров, поднимаясь с кресла. — Через неделю собрание. Приходите, изложите свою позицию.

Старик взял лежавшую на столе папку с монограммой, шляпу и ушёл. Уваров повернулся к Сергею.

— Ещё раз извини, только узнал о твоём горе.

— Ладно, о чём говорить. А ты, я смотрю, выбился в начальство или нет?

— У нас недавно прошли досрочные выборы. Но это рутина. Главное— общество существует, и мы на днях большую агитационную акцию провели в виде творческого вечера.

— Ну и как?

— Вроде получилось. Народ собрался, двести билетов продали. Отец Никодим выступил с нравственной проповедью. Потом концерт. Словом, неплохо получилось. Правда, нас бывшая комсомольская газетка обгавкала. Но брань на вороту не виснет. Одно плохо — денег у нас нет. Взносы по десять рублей с человека в год. А это, сам знаешь, слёзы.

— Кооператоры не помогают?

— Один дал полтысячи, но мы ему вернули. Он, оказывается, похабные книжки печатает. А ты надолго?

— Всё тебе надо знать, — улыбнулся Сергей — На собрания много народу ходит?

— Мало, — махнул рукой Уваров, — человек двадцать-тридцать. Инертность страшная. Честно говоря, я порой думаю, что поздно мы начали. Не вернуть уже России того, что она потеряла. Впрочем, ты не уходи, скоро кое-кто придёт, и ты увидишь, как нам живётся, а то слухи о нас в городе ходят один пакостнее другого.

— Может, это и к лучшему? Вам ведь нужна реклама, известность.

Уваров вздохнул и вытер со лба пот.

— Известность, реклама… Нас должны просто знать обыкновенные люди, знать наши цели, программу… Видишь ли, кое-кому нужно раздувать вокруг нас нездоровый интерес. Нас разглядывают под микроскопом. Я вот постоянно ощущаю над собой занесённый кулак. И это не мания преследования, а реальность. Наше общество — это кость в горле у аппаратчиков, которые всё ещё претендуют на монопольное владения истиной, и у тех, кому Россия не нужна. Мы находимся между молотом и наковальней.

В комнату вошёл мужчина интеллигентного вида, чем-то сильно возбуждённый и раскрасневшийся. Без приглашения, не здороваясь, он сел на стул и выжидающе посмотрел на Размахова.

— Это свой человек, — сказал Уваров. — Мы как раз с ним толкуем, кому наше общество навязло в зубах. Так вот. Ты требовал фактов. Они перед тобой. Доцент пединститута Топорков Юрий Васильевич, он сидит рядом с тобой, опубликовал в институтском сборнике статью о хазарском каганате. Я читал, много открыл нового для себя, потом ты сам, если хочешь, прочтёшь. Публикация привела к тому, что теперь поставлен вопрос об отстранении Юрия Васильевича от педагогической деятельности. Причём слухи по городу идут самые невероятные, сплетни расползаются, как тараканы. Одна центральная газета с критикой выступила. Здесь грозят на комиссию по межнациональным отношениям вызвать.

— Что касается меня, — вклинился в монолог Уварова опальный доцент, — то тут вопрос можно считать решённым, в институте мне не работать. Но обидно не это. Меня поразило двуличие людей, которых ещё вчера я был готов считать друзьями и единомышленниками. Сейчас многие из них тайком чтобы, упаси бог, никто не видел, жмут мне руку, говорят восторженные слова, но ни один, заметьте, ни один не выступил на моей стороне.

— Через это всем рано или поздно надо пройти, — сказал Сергей. — Мы немало потрудились над тем, чтобы человека возвысить, и, видимо, кое в чём перестарались, особенно наши классики соцреализма. «Человек— это звучит гордо!» К сожалению, не очень. Да и словечко это препаскудное — гордо. В нём многое спрятано, в этом словечке, из того, что творилось на Руси в двадцатом веке. Тут, собственно говоря, всё наше лицемерие упрятано в одно словечко. Жмут руки. А вы не подавайте, чтобы не опускаться до них. Да и вообще…

Размахов поднялся со стула.

— Погоди, Сергей, погоди, — остановил его Уваров. — Не спеши.

Сергей пожал плечами и оглядел людей, которые, хотя и были с ним одного возраста, но были беспомощны, потому что не избавились от иллюзий.

— Слов много, — сказал он, — а дела мало. Его нет. Я смотрю, что вы тут бредите русской романтикой, смотрите в прошлое, вздыхаете по нему. «Гамаюн»! Это из чьего реквизита вы свистнули? Из Блока? Мережковского? Белого? Там, — Сергей показал рукой в окно, — развалины России, а здесь — дешёвый, вы меня извините, трёп. Нашёлся один доцент, чтобы что-то сделать, а вы его защитить не можете.

— Ты, Сергей, неправ, — горячо заговорил Уваров. — Я подготовил ректору письмо, и в нём ставлю его в известность, что русское общество протестует против произвола. Возьмите его, Юрий Васильевич, и зарегистрируйте в ректорате.

Топорков взял письмо, вздохнул и направился к двери.

— Вряд ли это поможет. Но попробовать надо. Всего доброго.

Неприятную паузу прервал телефонный звонок. Уваров поднял трубку, прислушался и сделал Сергею знак, чтобы он не уходил.

— Нас приглашают на заседание антибюрократического центра, — сообщил он. — Будет представитель московских межрегионалов-демократов известный писатель Треплинский.

— Мне всё это как-то до лампочки, — сказал Сергей.

— Ты что! — воскликнул Уваров. — Неужели тебя не тянет взглянуть на того, кто сейчас делает нашу историю? Там будет много интересного, вот увидишь!

— Ладно, — согласился Размахов. — Надеюсь, меня там не покусают. Где эти люди собираются сойти с ума?

— В доме политпроса, часиков в семь подходи, — Уваров наклонился и достал из ящика стола большую папку. — Здесь наша бомба.

— Вот это уже серьёзный разговор, — заинтересовался Размахов. — Что там? Мягкая взрывчатка?

— Это, Серёжа, посильнее рванёт, — Уваров постучал пальчиками по картону. — Первый номер нашей газеты.

— И называется она «Искра»?

— «Русский голос».

— Откуда такие деньжищи взялись? Вложился патриотически-настроенный кооператор?

— Вроде этого, — смутился Уваров. — Но если честно, то деньги мои. Но это не главное. В газете мы скажем народу всю правду.

— Даже так! — присвистнул Размахов. — «Гамаюн» уже созрел для того, чтобы резать в глаза людям всю правду-матку, без всякого снисхождения?

— Кому-то надо открывать народу глаза, — покраснев от волнения, пробормотал Уваров. — Он не видит нависшей над ним смертельной опасности.

— Ну и что это за правда, которую вы решили обнародовать на всю область? — усмехнулся Размахов. — Наши люди на словах все за правду, а как до дела дойдёт — сразу в кусты.

— Вот это мы, то есть я и говорю им открытым текстом, — вспыхнул Уваров. — Помню, ещё в детстве думал, как хорошо, как здорово, что я родился не каким-нибудь распроклятым немцем, а русским. Всё, что делал наш народ, всегда мне казалось великим, нравственным и единственно верным. Я и в общество вступил, чтобы с ним быть, с народом. Я прощал ему лень, пресловутый «авось», тараканов во щах, на всё у меня было оправданье, всё перевешивали его мудрость, патриотизм, стойкость и готовность каждого пожертвовать за други своя. И только сейчас, когда страна на грани развала, понял, что ошибался, что нет давно народа, а есть масса — безликая, безнравственная, трусливая, завистливая, безродная, тупая — масса, которой наплевать на всё, даже на Родину, на заветы предков, на память своих отцов.

— Ну, зачем так мрачно и безнадёжно, — сказал Размахов. — Взял и смахнул одним движением сто пятьдесят миллионов. Народ-то в чём виновен? Кстати, он и не просил тебя боготворить его, ты сам всё это выдумал, сам и расхлёбывай. А народ — это стихия, разве имеет смысл брюзжать на снег, дождь, на нашу долгую зиму. Да, стихия, с некоторыми не определяющими её сути признаками, такими как всеобщая грамотность, привычка ходить по субботам в баню, и весьма своеобразным отношением к власти, которое зачастую принимают за склонность к рабству. Я вот тут прочитал наших демократов, прямо оторопь берёт от их ненависти ко всему русскому.

— Вот-вот! А наши Иваны да Марьи в ответ только руками да подолами закрываются…

— А что им прикажешь делать? Нужен какой-то крайний случай, чтобы до топоров дело дошло. И вообще, разве можно винить народ в чём-то, если он на протяжении восьмисот лет живёт в оккупации? Триста лет — иго, затем — крепостное право, затем — большевики с их принудительным счастьем. Поневоле народ привык за свою историю смотреть на любую власть как на оккупантов и соответственно с этим вести себя. И вся история русского народа есть история его выживания. Кстати, и власть постоянно чувствовала себя в России оккупантом, и всегда находилась в окружении наёмников — иноземцев. Сейчас грядёт новая оккупация народа уже демократами, и победители сначала получат, а затем законодательно оформят право на бессрочный грабёж народа. И то, что ты собираешься объявить открытым текстом в своём «Русском голосе», сейчас вряд ли кому-то нужно! Народу уготована борьба за выживание, и, возможно, он только лет через двадцать осознает своё державное предназначение и будет готов взять власть в свои руки.

5

Несколько пачек десятирублевок, выданных кассиром одному человеку, привлекли к нему внимание людей, которые получали переведённую им с завода зарплату:

— Вот это получка!

— Нет, это у него аванс, получку он за бугор перевёл!

— Дали волю барыгам, теперь — держись! Кооператоры!..

Сергей, не обращая внимания на возгласы, в которых слышалось больше зависти, чем злости, рассовал деньги по карманам и пошёл к выходу мимо людей, и они перед ним с готовностью расступились, а какой-то замызганный мужик с подобострастной ухмылкой распахнул перед Размаховым дверь на улицу, обогнал его на ступеньках крыльца и жалко вымолвил:

— Пожалуй, браток, на пивко…

«Эти люди не передо мной расступались, а перед моими деньгами», — подумал Сергей, подавая мужику мятую рублёвку. — Они как были настоящей властью, так и остались. Семидесятилетний эксперимент по установлению справедливости, кажется, завершился, и почти все этому рады.

Август только-только перевалил за свою середину, и, медленно шагая по улице, Сергей заметил, как с липы слетел нежный жёлтый листок и, подгоняемый прохладным порывом ветра, закувыркался по тротуару вдогонку за другим листком к забору, где они закружились в замысловатом предосеннем танце.

Напротив размаховского дома был сквер, где обычно прогуливались молодые мамы с колясками. Сегодня там шевелилась толпа человек в тридцать мужиков, в основном бородатых и долгогривых. «Попы, что ли?» — удивился Сергей, но понял, что ошибся: это были скульпторы, местные и из других областей, которые каждый август собирались на свой симпозиум; что они на нём обсуждали, газеты не сообщали, но после их посиделок в городе оставались выполненные ими работы и немалое число пустых бутылок.

В своё время Уваров познакомил Сергея с местным ваятелем Васиным, он-то и был нужен ему.

Скульпторы были почти трезвы и слегка пошумливали. Управление культуры положило платить за каждую работу по две тысячи рублей, и этого кое-кому показалось мало.

— В Саратове весной по три тысячи давали, — авторитетно заявил Васин, обращаясь к молодящейся даме, пытавшейся дирижировать этим похмельным сборищем.

— Для тех, кто плохо слышит, повторяю, что каждая работа будет оценена в две тысячи рублей! — заявила дама голосом, в котором послышались металлические нотки.

— Вечно ты, Васин, всем недоволен, — сказал кто-то. — Кормят за так, вина не жалеют…

— Ты у нас, Анатолий Петрович, большой любитель власти, — мрачно сказал Васин. — Так и думаешь, как бы угодить, чтобы заметили, выдвинули, наградили.

— Не было такого, не было! — запротестовал Анатолий Петрович. — Разве я виноват, что среди моих заказчиков попадаются начальники?

— Конечно, они знают, что ты им угодишь, сделаешь такими, какими им хочется! — Васин повернулся к Размахову. — Ты ко мне по делу?

— У меня отец скончался. На могиле сейчас только венки. Надо сегодня же крест поставить.

Васин включился сразу: он понял, что ему светит шабашка, и оживился.

— У меня есть мрамор, готовый, осталось только сделать надпись.

— Мне нужен крест, — повторил Размахов — Памятник поставим ближе к зиме. Считай, что на него ты получил заказ. Поэтому мрамор нам пригодится.

— Тогда ладно, — повеселел Васин. — А с крестом я тебе помогу. Ты где живёшь?

— Напротив, вон в том доме.

— И не знаешь, что рядом с тобой есть столярка? Пошли.

В подвале худфонда пахло клеем и деревянной стружкой. Столяр скосил глаза в сторону, помялся и пробормотал:

— Два стольника. Зато дуб, притом мой личный, из Суры, сам топляк со дна выволок.

Размахов примерно триста рублей получал за месяц на авиазаводе, но торговаться не стал.

— Напиши для таблички на крест данные на покойного — сказал столяр. — Это будет стоить четвертную…

— Вот и ладненько, — сказал Васин, когда они вышли из столярки. — Мне надо на симпозиум. Значит, я тебя ожидаю?

— Считай, что я уже сделал заказ.

Васин удалился на творческий симпозиум ваятелей, после которого в центре города останутся десятка два неряшливых скульптур из песчаника, а Размахов пошёл домой, чтобы скоротать за телевизором время, пока столяр сделает крест.

По телевизору показывали унылое заседание Верховного Совета. Выступающие о чём-то бредили, кто от дурости, кто от наглости, но большинство — с каким-то ещё не понятным для огромной страны разрушительным умыслом. Размахов остро чувствовал, что на Россию надвигается нечто ужасное и непоправимое. Пока это был ещё не распад, не унижение, а какой-то морок, тягостный туман, в котором почти невозможно дышать. Особо остро чувствовался запах гнили, поразившей огромную страну в самую её сердцевину — партийное и государственное руководство. Ещё всё по инерции двигалось, вроде бы жило, но это была уже не жизнь, а переходное сумеречное состояние, которое живой организм испытывает дважды — рождаясь и умирая. Ещё ходили по расписанию поезда, летали самолёты, комбайны убирали урожай этого года, в роддомах появлялись на свет и кричали младенцы, но чувствовалось, что страну сотрясают судороги перед появлением чего-то уродливого и ещё невиданного на земле. Ещё не были оплёваны святыни, не предана память предков, будущие убийцы и их жертвы, не ведая о грядущей судьбе, жевали общесоюзную тележвачку, но в воздухе уже реяли ядовитые испарения, заражая всех неверием, слабостью, равнодушием и злобой.

«Какая гримаса истории! — думал Размахов. — Коммунисты, как и капиталисты, вымерли в России в третьем поколении. Только дворянство продержалось почти тысячу лет, потому что сидело на земле и на крестьянах. Но пришли люди денег, им до земли дела нет, их дело — нажива, хапнул и дальше. А большевики, Ленин-Сталин, те не только помещиков, но и весь земледельческий люд ненавидели лютой ненавистью. Им постоянно мерещилось, как из крестьянства постоянно выпрыгивают, в каждую секунду по буржуа-кулаку, а то и по пять! А раз так, под корень его! Вот и повисли в воздухе без опоры на землю. А чтобы власть пришла „всерьёз и надолго“, как говаривал Ильич, то ей надо опираться на отеческую почву».

Телекамера медленно ряд за рядом показывала депутатов. Каменные лица партаппаратчиков, трясущаяся голова Сахарова, и опять головы, головы перестройщиков. На трибуне что-то вещал Рыжков. И вдруг неожиданно — реплика некоего Собчака — острого на язык и весьма настырного юриста. Предсовмина запутался, засопел и со слезой в голосе взмолился:

— Михаил Сергеевич! Ну, защитите меня от Собчака!

«Какой маразм! — поразился Сергей. — Это уже не начало конца, а полный киздец советской власти!»

Он выключил телевизор и глянул в окно, за которым разгулялось беспогодье. Дождя не было, но ветер гнал тяжёлые и низкие тучи в сторону Волги, от угла соседнего дома оторвался кусок водосточной трубы и, кувыркаясь, упал на спортивную площадку, напугав спавшего в детской песочнице бродячего пса.

Сергей надел куртку, взял деньги и закрыл за собой дверь. На лестнице ему встретилась Вера Петровна. Соседка несла в руке большую сумку с продуктами. Размахов подхватил её и занёс на лестничную площадку.

— Спасибо, Серёженька! Всё моя проклятая жадность: увидела картошку дешёвую, нет — взять пять килограммов, так отхватила все десять. А до этого я в церкви была, за Матвея Егоровича помолилась, свечу поставила. Мой покойный муж ведь тоже на словах атеист был, я те дам, а в душе верил, только скрывал ото всех — время такое было.

— Я в худфонде крест отцу заказал на могилу. Нехорошо, что она не обозначена.

— Тогда ступай, а к твоему приходу я борщ сварю. Только ты будь осторожен, как бы эти шабашники тебя не провели.

Но Размахов и без соседкиного напоминания придирчиво осмотрел трёхметровый крест из твёрдого как камень дуба.

— На сто лет гарантия, что простоит. Я понизу крестовину сделал: щебёнкой с землей забьёте яму, и не шелохнётся, — сказал столяр, возле которого стоял и выжидательно поглядывал на Размахова какой-то мужик. — Это наш шофёр, Володя. Столкуйся с ним, он тебе этот крест и на кладбище отвезёт, и поможет установить.

— Далеко могилка от ворот? — спросил Володя, когда они подъехали к кладбищу.

— Нет, рядом.

— Так у тебя батя был начальником? За воротами одних шишкарей хоронят.

— Нет, он был пенсионером, — сухо сказал Сергей. — Захвати с собой лопату.

Дубовый крест был тяжёлым и крепко давил на плечо, но Сергей не дал шофёру за него взяться и сам донёс его до могилы отца.

Володя, отступив от могилы с полметра, начал копать яму в твёрдой земле. Сергей стал прибирать отброшенные ветром в сторону уже повядшие цветы и складывать их на груду бумажных венков, на которых пошевеливались чёрные ленты.

— Вы что тут собрались делать? — спросил, приковыляв на протезе, седовласый старик с орденской планкой на офицерском кителе. — Ага, крест! А что на это скажет секретарь по идеологии обкома КПСС товарищ Блисталов, что вкушает мир под сим мраморным надгробием? А что скажет покойный начальник УВД области генерал-майор Васечкин?

Сергей смутился, не зная, что делать, но его выручил шофёр.

— Они, дед, между собой договорятся, как коммунист с коммунистом. А ты тоже состоишь в кладбищенской партячейке?

— Я на учёте состою в ЖЭКе, а здесь нахожусь на службе!

— Тогда без бутылки с тобой не разберёшься, — вздохнул Володя и подмигнул Размахову. — Ты, батя, не знаешь, где её взять?

Старик пооглядывался и громко шепнул:

— Есть у меня, последняя…

— Значит, мы успели! — хохотнул Володя.

Получив от Размахова деньги, старик исчез в кустах и скоро явился с бумажным свёртком, из которого торчал пожелтевший огурец.

— Как будем пузырь кроить? Сразу или по сто грамм делить?

— Бери, батя, всю бутылку, — сказал Володя. — И больше не приставай.

Шофёр поддерживал крест в яме, а Размахов набивал её, пользуясь обрезком доски как трамбовкой, мелкими обломками кирпичей и песком с гравием. Закончив работу, Сергей отошёл в сторону и примерился к кресту взглядом. Тот стоял ровно, как свеча, и могила уже не смотрелась кучей цветочного мусора на глиняном бугре, а приобрела смысл вечной жизни, который неизбежно придаёт святой крест всему, что только не осияет.

Шофёр остановил свой потрёпанный «газон» возле размаховского дома. Сергей отдал ему деньги и, поднявшись по лестнице к двери своей квартиры, почувствовал, как из неё дразняще и призывно пахнет борщом.

— Уже наливаю! — захлопотала Вера Петровна. — Там в зале на столе тебе письмо.

«Может, от Олега?» — всполошился Сергей и, не раздеваясь, прошёл в зал. Письмо, и вправду, было от сына. Он вскрыл конверт, быстро пробежал глазами по торопливым косым строчкам, и у него дрогнуло от радости сердце: Олег сообщал, что получил паспорт, и мать отпустила его жить к отцу.

— Вера Петровна, — сказал он, присаживаясь к столу, на котором исходил паром и вкусным запахом свежесваренный борщ. — Порадуйся за меня: моя бывшая отпустила Олега ко мне жить.

— Наконец-то! — обрадованно воскликнула соседка. — Вот видишь, теперь ты будешь не один. И тебе будет о ком заботиться. Это и есть, Серёжа, родительское счастье.

— Надо будет подготовить ему мою комнату для житья, а я уйду в отцовскую, — сказал Сергей.

— Вот приедет и узнаем, что надо, — рассудительно сказала Вера Петровна. — Сейчас у молодежи свои вкусы, иной раз глянешь в телевизор, и оторопь берёт. А ты что не кушаешь, борщ-то, поди, остыл?

После обеда Сергей подремал в кресле возле телевизора, пока не начало темнеть в окне, и вышел на улицу, где было ветрено и зябко. Дом политического просвещения находился в мраморном здании — дворце, который был выстроен к 100-летию Ленина. Всё вокруг него, то есть почти весь центр города, был объявлен мемориальной зоной, и благодаря этому сохранилось много старых построек, которые редко были выше второго этажа, и посреди них здание обкома партии казалось неестественно большим, и всё оно и площадь были освещены, но почти пусты, только возле памятника вождю стояли несколько женщин с плакатами, а чуть в стороне от них под приглядом милиционеров толпились люди, чьи жесты и выкрики свидетельствовали об их крайнем возмущении протестантами.

Размахов пригляделся к плакату и оторопел. На революционном кумаче было написано: «Долой Ленина с пьедестала!» Демонстранты, видимо, для незрячих, время от времени скандировали свой лозунг охрипшими голосами.

— Долой коммунистов — бюрократов! — вопили они — Свободу узникам совести! Да здравствует академик Сахаров!

— Да тут у вас уголок демократической Москвы, — довольно громко, но, не адресуясь ни к кому конкретно, произнёс Размахов.

— А они и есть из Москвы, — раздалось в ответ. — Пятый день воду мутят. Ночуют в спальных мешках в сквере под ёлками. А менты их сторожат.

— Определённо — это шизофренички, — произнёс ещё кто-то из толпы. — Как заорут, то бешеными становятся: глаза мутные, рты обслюнявлены. Тьфу!

— Долой! — опять заорали демонстрантки.

К ним приблизилась с весьма решительным видом плотного телосложения женщина.

— Какой день орёте! У вас что, детей нет, семьи? На какие шиши разъезжаете по стране и народ мутите? Гнать надо таких в шею!

— Сталинистка! Бериевка! — завопили приезжие, но женщина схватила палку с одного края транспаранта, потянула на себя, раздался треск разрываемого кумача, из толпы выбежали ещё несколько женщин, и началась драка, которую бросились разнимать менты, до поры до времени хоронившиеся за памятником вождю.

Вид сцепившихся в драке женщин был Размахову неприятен, он не стал дожидаться, пока определится победитель, и по Венцу, высокой кромке волжского обрыва, пошёл к Мемориалу, изредка останавливаясь и поглядывая на Волгу, на её едва видный из-за дымки левый берег, мост, по которому шёл кажущийся с высоты берега почти игрушечным поезд.

6

В городе Зуев остановился у своей тёти Варвары Ильиничны, которая лет пять назад похоронила мужа, а после отъезда сына, окончившего мединститут в Самаре, женившегося на сокурснице и осевшего там навсегда, жила одна в двухкомнатной квартире. Тётка была женщиной весьма строгих правил, усвоенных ею за четверть века службы в паспортном столе до абсолютной непоколебимости. Все вещи в её квартире имели раз и навсегда определённое место. Комнаты, особенно кухня, сияли чистотой, ванная и туалет благоухали шампунем.

Своего племянника Варвара Ильинична привечала, особенно после поступления в военное училище, когда он предстал перед ней ладным розовощёким курсантом, а уж тем более — лейтенантом, сияющим золотом погон, в облаке запахов от «Шипра» и новых хромовых сапог. После ранения Зуева и увольнения из армии она смотрела на него как на героя и во время нечастых приездов племянника в город окружала трепетным вниманием.

Так было и на это раз: Варвара Ильинична приготовила утром горячий завтрак, подала гуляш с макаронами на сервизной тарелке, положила рядом с ней серебряную вилку, налила кофе со сливками, сама села напротив Зуева со стаканом кефира, который она употребляла по совету врача натощак. У неё к племяннику было дело, которым она занималась в последнее время с упорством, приобретённым на милицейской службе.

— Ты, Родя, — произнесла Варвара Ильинична, — что думаешь о своей дальнейшей жизни?

— А что о ней думать? У меня всё наперёд расписано — работа, работа… Вот в госпиталь вызвали, на переосвидетельствование. Наверно, думают, что я прозрел.

— Я не об этом, — мягко сказала Варвара Ильинична. — Проверяют, значит, такой порядок установлен. Я про другое. О семье тебе, Родя, пора подумать. Конечно, ты неизбалованный, самостоятельный человек, да надолго ли это? Я вот после смерти Павла Сергеевича узнала, что такое одиночество. Это, знаешь, страшная вещь. Ну да я старуха! А у тебя вся жизнь впереди, а одиночество может любого сломать. Поверь, я на это насмотрелась.

— Ты что, меня сосватать за кого-нибудь хочешь? — улыбнулся Зуев. — Мать тоже пристаёт с женитьбой.

— А что тут удивительного? Ты у неё единственный сын, а у меня единственный племянник, кому, как ни нам, о твоём счастье подумать?

Зуев собрал со стола посуду, поставил в мойку и открыл кран.

— У тебя, тётя Варя, наверно, и невеста на примете есть? — спросил он, вытирая полотенцем тарелку. — Красивая? Богатая?

— А ты не ухмыляйся! — ответила тетка. — Как ваш брат, молодой мужик, женится? Вслепую! Ты извини, я, может, и грубо, но это так. А что? Если красивая, разве это плохо? А вот богатую — не надо, век попрекать будет. Но жена должна иметь хорошую профессию, на ней ответственность за семью куда больше, чем на муже.

— Да где ж её мне взять — красивую да образованную? — ответил Зуев из прихожей, застёгивая куртку. — Жениться — не напасть, как бы потом не пропасть! Сама ведь так говорила, от тебя не раз слышал.

— Может, и говорила, — сказала Варвара Ильинична. — Так это и твоя бабушка говорила.

Госпиталь инвалидов войны находился на центральной площади города в старом кирпичном здании. Зуев поднялся на второй этаж, занял очередь, нашёл свободный стул, сел, огляделся. Стариков среди ожидающих медкомиссию было мало, в основном — молодые мужики его возраста или чуть постарше. «Афганцы», — понял Зуев. Он достал из кармана свою любимую газету «Комсомольская правда», пробежал глазами заголовки первой страницы. Сумятица в стране нарастала: резня в Нагорном Карабахе, марш бандеровцев в Львове, митинги националистов в Риге и Вильнюсе, откровения американского поляка Бжезинского о неизбежном крахе СССР, массовое бегство евреев в Израиль… У Зуева от прочитанного заныло сердце, он скомкал газету и бросил в урну.

Это увидел сидевший рядом с ним инвалид с тросточкой в обожжённой руке.

— Что, достали? — спросил он. — Я газеты бросил читать.

— По привычке купил, — сказал Зуев. — Заглянул и голова кругом.

— Капитан Нечаев, — представился инвалид. — «Афганец»?

— Откуда же ещё? Старший лейтенант Зуев. Не знаешь, зачем комиссия?

— А так, на всякий случай. Вдруг у кого-нибудь нога или рука отросла.

— Или глаз стал видеть, — Зуев снял очки и повернулся к Нечаеву. — У тебя что?

— Стопы нет. Обгорел, но это как бы не в счёт.

Капитан Нечаев был командиром танковой роты, правда, недолго. Его танки попали в засаду на узкой горной дороге. Душманы сначала подожгли головной танк, затем замыкающую колонну машину. И началась мясорубка. Командирский танк загорелся первым, капитан выскочил из объятой пламенем машины и тут же был ранен в ногу. Выручили танкистов вертолёты, но не всех, половина роты была уничтожена. Почти год Нечаев провалялся в госпиталях, ещё год осваивал протез, пока набил на культе мозоль, но с навалившимися на него бедами справился. Перестройку он встретил с радостью, ему показалось, что жить стало веселее и интереснее.

— Все беды народа от бюрократов, — танкист начал агитировать Зуева. — Вот погляди, куда бы ты ни пришёл, везде сидит чиновник, то есть бюрократ. Даже здесь, в госпитале. Меня ведь на комиссию не вызывали, я сам пришёл, а почему? Мне бесплатный «Запорожец» положен. Я пришёл в собес с пенсионным удостоверением, справкой об инвалидности по ранению, а мне говорят: «Справка для нас не указ, пройдите ещё раз комиссию!» Ну, не издевательство, а? Я штанину поднял — смотрите! А мне отвечают: «Вы нам протез не показывайте, вы справку покажите, тогда в очередь поставим».

— У них, наверное, такая инструкция, — заметил Зуев.

— Я им сказал, что, хорошо, справку я вам принесу, но «АБЦ» этого так не оставит. Вот придём в собес и выкинем их к чёртовой матери из кабинетов вместе с бумажками!

— А что это такое — «АБЦ»? — заинтересовался Зуев.

— Ты что, не знаешь? — удивился Нечаев. — Народ поднялся против бюрократов, организовал «Антибюрократический центр», там много наших отставников.

Очередь медленно, но продвигалась. Выкликнули Нечаева. Он схватил тросточку и, переваливаясь из стороны в сторону, зашёл в кабинет.

«Какие дела в городе творятся, — думал Зуев. — „Антибюрократический центр!“ А как же власть, КПСС? Неужели всё мимо них идёт? Не может быть».

Как и каждый советский офицер, Зуев был членом коммунистической партии, вступил в неё на третьем курсе училища, причём не в добровольно-принудительном порядке, а по твёрдому убеждению, что она на самом деле является передовым отрядом строителей коммунизма.

После Нечаева на комиссию зашёл Зуев. Вся процедура переосвидетельствования заняла несколько минут. Врач приподнял веко, спросил, как он видит здоровым глазом, и порекомендовал раз в полгода показываться окулисту в целях предупреждения глаукомы.

Бывший танкист ожидал Зуева, сидя на скамейке у входа в госпиталь.

— Как отстрелялся?

— На «удовлетворительно». А тебе подтвердили наличие отсутствия стопы?

— Выдали справочку. Обмыть бы это дело, но нельзя. Сегодня в девятнадцать ноль-ноль заседание «АБЦ». Ты придёшь?

— Не знаю, — Зуев удивился приглашению. — А разве всем можно приходить?

— В том-то и дело — всем, кто против бюрократов. Ты обязательно приходи! Это будет проходить в доме политпросвещения.

Варвара Ильинична на обед расстаралась: сварила борщ и приготовила паровые котлеты с рисом. Зуев всё это с аппетитом съел, вымыл посуду и вышел на балкон покурить. Ему было над чем задуматься: стычка с Кидяевым, которая произошла вчера на утренней планёрке перед отъездом на медкомиссию, и поданное им сгоряча заявление на увольнение ещё не отгорели в нём и будоражили душу.

Зуев корил себя за то, что не смог найти правильные и точные слова во вспыхнувшей перепалке с председателем райисполкома. Собственно, Кидяев сам спровоцировал его на вспышку, сказав, что Зуев не выполнил поручение, не унял самовольщика Размахова, а пытается его выгородить, защитить, тогда ему место не на ответственной должности, а с шабашниками, которых он так старательно опекает.

И тут стало понятно, что армейская дисциплина и, казалось, въевшаяся в его нутро служебная субординация покинули Зуева, и он этого не успел заметить. Два года вольной жизни незаметно сделали его неспособным отвечать на всякий дурацкий приказ начальника неизбежным «Есть!» В ответ на выпад Кидяева он, вспыхнув, заявил, что Размахова нужно поддержать, а бочку на него катить не ко времени, что кругом перестройка и гласность, а в райцентре об этом только говорят, но реальных изменений не видно. Райисполкомовцы затихли, ожидая дальнейшего поворота событий. Молчал и несколько изумлённый поведением подчинённого Тимофей Максимович. Тут-то Зуев и бросил на стол председателя своё написанное второпях заявление об увольнении. Сейчас он понимал, что его поступок выглядел поспешным и по-мальчишески жалким, но Кидяев с непроницаемым лицом взял заявление и обратился к своим подчинённым:

— Как, товарищи, удовлетворим просьбу Зуева?

Все молчали, кто — потупившись, кто — ухмыляясь. Кидяев взял авторучку и размашисто черканул резолюцию.

— Вы свободны. А теперь, товарищи, приступим к вопросу стойлового содержания дойного стада в зимний период…

Зуев зашёл в свой кабинет, вынул из ящиков письменного стола личные вещи, и тут ему подумалось, что он поторопился, нужно было сначала позаботиться о новой работе, а потом подавать заявление. Но жалеть о сделанном не стал, жизнь покажет, правильно он поступил или нет, бросив постылую службу, которая была имитацией работы, а не настоящим делом для мужика на взлёте его жизни.

Уже по дороге в город у Зуева возникла мысль присоединиться к Размахову, а что будет дальше, время покажет. Конечно, в райцентре работу после скандала с Кидяевым найти вряд ли удастся, но он мог уехать, жизнь совслужащего с небольшой зарплатой ему осточертела, а в городе всегда можно найти подходящее занятие.

Задумавшись, Зуев не заметил, что сигарета потухла. Варвара Ильинична, сидя на диване, вязала свитер.

— Подойди-ка, Родя, — сказала она. — Надо рукава примерить, не коротки ли будут. Ты дома останешься или пойдёшь куда?

— Меня в дом политпросвещения пригласили.

— Кто же тебя туда пригласил? — заинтересовалась тётка.

— В госпитале познакомился с одним капитаном, он мне рассказал про «АБЦ», ты не знаешь, что это такое?

— Не знаю, а что это?

— «Антибюрократический центр», дискуссионный клуб.

— Не ходил бы ты, Родя, туда! Сейчас столько всего разного. Может, это нарочно ввели гласность, чтобы выявить болтунов и диссидентов. А потом их разом всех под ноготь! Я четверть века в органах отработала, знаю, на что они способны.

— Всё-таки интересно послушать, о чём люди говорят. В газетах сейчас много пишут, а вот люди что думают?

— Да ничего они не думают! — сказала Варвара Ильинична. — О чём толковом может думать человек, которому три раза в день обязательно нужно поесть, да попить, да одеться? Только об этом он и думает, а болтает бог весть что! Но ты сходи на эту сходку, только молчи там, рта не раскрывай, там и без тебя болтуны найдутся.

— Не могут же в центре города устраивать что-то антисоветское, — сказал Зуев. — Там, как я понял, собираются известные люди.

— Эх, Родя! — вздохнула Варвара Ильинична. — Дитя ты ещё, хоть и старший лейтенант. Иди, я не держу. Только к девяти вечера вернись, пожалуйста, у меня к тебе серьёзное дело будет.

Город в предосеннее беспогодье — унылое зрелище. Дождь и ветер растормошили ветви деревьев, и всё, что пряталось за ними, неприятно для взгляда заголилось и обнажилось, будто ветер вывернул город наизнанку, как одежонку нищего. И сразу стали видны все прорехи, заплаты и грязные пятна на фасадах и уличном асфальте, по которому ветер гнал обрывки бумаги, а то и целые газеты, которые, как безголовые птицы, подпрыгивали и взмахивали крылами страниц, пытаясь взлететь.

Это были вестники поразившей страну эпидемии гласности. Сотни миллионов страниц ежедневно взмывали из-под барабанов печатных машин полиграфических предприятий, и люди жадно хватали их, чтобы поскорее вымазаться во лжи и гнусности новой демократической «правды», которая торжествовала над прежним враз обессилевшим идеологическим бредом. Странное это было время: две неправды, две лжи сцепились промеж собой в смертельной схватке, обильно лились чернила, скрипели перья журналюг и других прозревших интеллигентов, и мало кто ведал, какой крах, позор, мародёрство и надругательство над прошлым ожидают в ближайшем будущем Россию. Это был, пожалуй, единственный в истории случай, когда истомлённым жаждой гласности людям вместо живительной родниковой влаги истины, проясняющей их действительное положение, дали в неограниченном количестве горячего спирта с перцем — и как было не пойти от этого пойла вразнос мозгам у тех, у кого они были, не говоря уже о прочих, кто, прочитав газету, спешил выдать ублюдочные мысли авторов публикаций за своё сокровенное мнение.

К приходу Зуева в зале дома политического просвещения уже собралось много желающих побороться с бюрократами. Родион, смущённый великолепием бронзово-мраморного интерьера Мемориала, поднялся на второй этаж, прошёлся по фойе, высматривая Нечаева. Тот увидел его первым, схватил за рукав и подвёл к дородному старику с белой тщательно ухоженной бородой, Аркадию Ксенофонтовичу Отступникову, вожаку антибюрократов.

— Наш человек. Ветеран, «афганец».

— Это хорошо, — пробасил Отступников. — Я сам старший офицер в отставке. — И, уточнив, откуда Зуев, возбудился до предела:

— Это безобразие, что вытворяют у вас с нашими активистами! Сегодня арестовали координатора районного антибюрократического центра. Час назад я разговаривал с вашим начальником, как его, да, Кидяевым. Людей схватили прямо на митинге и поволокли в милицию. Безобразие! Народ выступил против бюрократов, а ему затыкают рты! Хорошо, что нам начальник УВД сочувствует, задержанных выпустили.

— Завтра в моей газете пойдёт статья на эту тему, — включилась в разговор редактор городской газеты Мудосарова. — Мало этому Кидяеву не покажется!

— Удачно, что вы как раз оттуда, с места событий, — обратилась она к Зуеву. — После заседания подойдите ко мне, мы побеседуем.

— Подойдёт, мы вместе подойдём! — ответил Нечаев вместо слегка опешившего от предложения журналистки Зуева.

— Товарищи! — пророкотал Отступников. — Не будем уподобляться бюрократам и затягивать начало заседания. Начнём работать!

Размахов, сидевший рядом с Уваровым довольно далеко от сцены, сумел углядеть Зуева и очень удивился тому, что тот знаком с вождём «АБЦ» и запросто к нему обращается по какому-то важному вопросу, и подумал, что с отставным старлеем надо держать ухо востро и сегодня не подходить к нему вовсе.

Народу на антибюрократическую сходку собралось много, но в основном это была любопытствующая публика. Люди смотрели на происходящее, как на запрещенный спектакль, который наконец-то разрешили показать зрителям. Актёрами в этом действе были усевшиеся за столом президиума Отступников, Мудосарова и ещё несколько человек, обозначившихся в своих выступлениях на митингах и в прессе как пламенные борцы против бюрократов.

— Повестку собрания мы не готовим заранее, — провозгласил Отступников. — Прошу подавать предложения. От себя лично предлагаю выслушать Алексея Петровича Максимова, директора мясокомбината.

В зале зашумели, в последние дни по городу бродили слухи о бузе на мясокомбинате, где директора сняли с работы, а он в знак протеста объявил голодовку.

За трибуну встал тщедушный человек лет сорока, по его виду никак нельзя было догадаться, что он производит и распоряжается мясными продуктами, в том числе и деликатесами, регулярное употребление которых придаёт физиономиям управленцев среднего и высшего звена нежно-розовый номенклатурный оттенок.

— Уважаемые товарищи! — произнёс директор, ухватившись за трибуну руками. — Моя голодовка продолжается уже четвёртые сутки. Я протестую против действий бюрократов из обкома партии, которые решили сломать сложившуюся систему управления мясокомбинатом в явно корыстных интересах. Когда по требованию «Антибюрократического центра» я запретил отправку мяса и деликатесных продуктов в номенклатурный распределитель, на комбинат прислали сразу несколько комиссий: санэпидстанцию, ветнадзор, пожарников, котлонадзор, энергетиков и так далее. Комбинат старый, давно нуждается в реконструкции, поэтому придраться у нас есть к чему. Я, было, решил уступить требованиям обкома, но рабочие комбината на собрании выдвинули требования, чтобы я не уходил со своего поста. Они поддерживают мою голодовку, готовы на свои акции протеста…

Зуев слушал выступление голодающего директора с всё возрастающим интересом человека, который тоже пострадал за правду, и верил каждому его слову. «Если такой человек, — думал он, — решился на голодовку, значит, его до этого довели».

— Алла Соломоновна, — сказал Отступников. — Надо помочь мясокомбинату.

— Предлагаю провести пикет в поддержку коллектива мясокомбината, — провозгласила Мудосарова. — Желающих участвовать прошу записываться.

— Пойдём, запишемся, — прошептал Нечаев.

— Я билет купил, завтра утром уезжаю, — сказал Зуев.

Между тем в зале назревал скандал. Директор мясокомбината занял место в президиуме, на что Зуев сразу обратил внимание, а к трибуне прошёл коротко остриженный человек, вслед которому сразу понёсся шепоток: «Прокурор!» В президиуме появление работника из органов встретили настороженно: Отступников побледнел, а Мудосарова заерзала на стуле. Прокурор поправил очки, извлёк из кожаной папки лист бумаги и откашлялся.

— Вот сейчас перед вами очень жалостливо выступал гражданин Максимов. Его информация, мягко говоря, некорректна. Довожу до сведения общественности, что против гражданина Максимова возбуждено уголовное дело о хищениях на мясокомбинате сырья и продукции. С него взята подписка о невыезде…

Прокурор положил бумажку в папку и при гробовом молчании собравшихся вышел из зала. Кто-то из присутствующих ясно произнёс: «Да, дела!..» И все сразу зашумели, обсуждая случившееся. Большинство прокурору не поверили, демократическая общественность, газеты нагнали на правоохранительные органы такую волну разоблачений в нарушениях законности, что приходилось удивляться, как этот прокурор посмел явиться на собрание антибюрократов.

После ухода прокурора Отступников заметно охрабрел.

— Не будем обращать внимания на выпады чиновников, — сказал он, осанисто оглаживая бороду. — Это последние судороги бюрократов. А сейчас я представляю нашего московского гостя, писателя Треплинского, члена «Межрегиональной группы», депутата Верховного Совета страны.

Зуеву имя писателя и демократа было неизвестно, но в зале находилось немало таких, кто знал Треплинского по статьям в журнале «Юность», в которых он призывал раскрепостить семью до её полной ликвидации. Эти продвинутые захлопали в ладоши и встали с мест, когда Треплинский развинченной походкой направился к трибуне.

— Я не буду импровизировать, — сказал писатель. — Вот гранки моей статьи, которая в следующем месяце будет опубликована в «Юности». И я буду говорить на эту тему. Я, как мне кажется, точно сформулировал суть настоящего исторического момента — «Кризис России: выздоровление или смерть?»

В зале возник лёгкий шум, объявленная тема была многим непонятна, но звучала интригующе. Отступников постучал карандашом по графину.

— Мы тяжело больны, — продолжил писатель. — А тяжкая болезнь сопряжена с кризисом, после которого возможны два вынесенных в заглавие статьи варианта. Который из них ожидает нас? С каким шансом? Что для нас означает выздороветь и что — умереть? В чём причина нашей болезни? Что подсказывает такого рода «медицинская практика» человечества?

Начну с диагноза. Диагноз социального туберкулёза, или социального инсульта, или социального рака — как вам больше понравится — поставлен задолго до описания симптомов и даже до появления вируса заболевания. И поставлен не каким-либо гениальным доктором, а всей совокупной человеческой культурой, ибо во все времена были социальные шарлатаны, утописты-нивеляторы и осчастливливатели человечества, и во все времена были «реакционеры», предостерегавшие простодушных о лёгкости совращения влетающими в рот жареными рябчиками. Благими намерениями устлана дорога в ад, предостерегают первые христиане. Прометей опасен для человека, всё ценное для человека не приходит извне, а содержится в нём самом и может быть добыто из него самого тяжким многовековым трудом…

Оратор умолк и тяжёлым взглядом обвел зал. Все молчали.

— Альтернатива ясна: дальше — или изгнание бесов, или смерть после агонии, последней кровавой пляски упырей. Но что значит смерть для огромной страны? О, ликов смерти — огромное множество, мы даже не подозреваем, насколько она многообразна: от прыжка в первобытность до торжества ещё худших бесов, уже не красного, а коричневого цвета. Не стоит обманываться малочисленностью «Памяти»: фашисты тоже начинали с малого, к тому же не имели таких могущественных покровителей, какие стоят за спиной и направляют русских фашистов.

Бедная, несчастная страна: после коммунизма ей не хватает только фашизма…

Треплинский уронил голову на грудь.

— А угроза нацизма гораздо сильней, чем может показаться профессиональным оптимистам. Пока русские демократы разливаются соловьями на высоких трибунах, коричневые бесы не дремлют, а удобряют народную ниву новыми семенами Кадма, и ложатся эти семена в неплохо подготовленную для них почву. Единственное, чего эта народная нива не знает, что ещё одного бесовства ей уже не выдержать. После фашизма Россию ожидает уже не метафизическая смерть, не экономический коллапс, а самое настоящее физическое вырождение. В конце концов, история человечества изобильна, её ничем не удивишь — даже массовой идиотией. Мы уже сегодня сталкиваемся не просто с обычным постимперским упадком, а с реальностью физической деградации, которая вполне может прийти в «патриотической» упаковке.

Итак, альтернатива ясна: выздоровление или смерть. А что значит выздоровление? Выздоровление значит почти невозможное: отказ от национального мессианства, от человеконенавистнической классовой идеологии, от утопических химер. Выздоровление — значит отказ от всех завлекательных упаковок нового бесовства — всех видов избранничества и «передовизны», от ура-патриотизма, от синдрома осчастливливания, от всеобщего равенства гениев и идиотов, от бесконечного перераспределения чужого, от спущенной сверху свободы. Выздоровление — значит покаяние, искоренение холопства, отказ от доктрины вражеского окружения и внутренних врагов. Выздоровление — значит вековой труд, упорное и длительное пестование личности, поворот от тотальной деморализации к христианской морали. Выздоровление — значит переход от бреда к современной цивилизации!

Треплинский мановением руки остановил готовые вспыхнуть аплодисменты.

— Таковы мои выводы. Мы все здесь антибюрократы, и своё выступление я хочу закончить цитатой почти из Горького: расстояние от бюрократа до фашиста короче воробьиного носа и этого наше антибюрократическое собрание никогда не должно забывать. Бдительность! Бдительность, господа!

Зуев мало что понял из страстного выступления Треплинского, который оснастил свою речь яростной жестикуляцией и точно выверенными интонациями, но она его задела, возбудила, как и всех. Когда писатель схватился одной рукой за стакан с водой, услужливо поданный Мудосаровой, а другой — сгрёб свои бумажки, раздались оглушительные аплодисменты. К властителю дум устремилась молодёжь, и он, облепленный со всех сторон, как матка пчёлами, своими почитателями и сторонниками, раздавал автографы, пожимал руки, скаля ослепительно белые зубы. Весь этот рой катился по направлению к выходу из зала, а Мудосарова призывно махала пухлой ручкой Нечаеву. Тот подхватил Зуева и повёл к ней и Отступникову.

— У нас сантибюрократами я не встречался, — сказал Зуев. — Есть человек пять, они каждый день митингуют, а кто они, я так и не знаю.

— Вот и познакомитесь, — пророкотал Отступников. — Алла Соломоновна, выпиши ему удостоверение уполномоченного.

Через две минуты Зуев с удивлением рассматривал картонку, на которой была его фамилия, чуть ниже — «Уполномоченный «Антибюрократического центра» и перечисление полученных им прав. Собственно, главным правом уполномоченного «АБЦ» было «право требовать», видимо, всё, что ему взбредёт в голову.

— Берите власть в свои руки! — рокотал Отступников. — Главный огонь по райкому партии!

— Но я коммунист.

— И прекрасно. Я тоже коммунист. Мы не против партии, мы против бюрократов!

Директор мясокомбината записывал желающих участвовать в пикете. Охотников нашлось человек десять, все — офицеры-отставники.

— Надо бы плакаты сделать, — сказал Нечаев.

— Всё будет, — заверил директор.

— Я организую журналистов, — сказала Мудосарова. — Будут собкоры «Комсомолки», «Труда», «Литгазеты», Центрального телевидения. Прогремите на всю страну. Проработайте завтрашние выступления, и — побольше огня, экспрессии! Вы — обвинитель, за вами народ!

В это время из коридора донеслись ругань, шум, суматоха.

Отступников и Мудосарова бросились к месту событий, а за ними Зуев, Нечаев и другие. В коридоре творилось нечто невообразимое: в писателя и депутата-межрегионала мёртвой хваткой вцепился разъярённый старик, чей пиджак был увешан орденами и медалями.

— Ах ты, курва московская! — орал ветеран. — Значит, русские — фашисты! А кто твою братию спас от Гитлера?

— Помогите! — хрипел, задыхаясь в костлявых лапах ветерана Треплинский, но никто не спешил ему на помощь. Все обожатели писателя мгновенно рассеялись.

— Сделайте же что-нибудь! — взвизгнула Мудосарова. — Он же его задушит!

Нечаев и Зуев схватили старика за руки. Тот отпустил лацканы пиджака Треплинского и на глазах у него появились слёзы.

— Сволочи, гады! Такую мразь я танком давил!

— Хулиган! Фашист! Милиция! — визжал Треплинский. — Это ваши кадры, Отступников? Нечего сказать, хороши антибюрократы! Я доложу обо всём в «Межрегиональную группу», самому академику Сахарову сейчас же позвоню!

Треплинский, перепрыгивая через две ступеньки, побежал вниз по мраморной лестнице, за ним бросились Отступников и Мудосарова.

На улице моросил мелкий дождичек, было ветрено и сумрачно. Зуев простился с Нечаевым, пообещав, что в свой следующий приезд в город обязательно ему позвонит, дождался трамвая и поехал к тётке. После всего, чему он был свидетелем, им овладели невесёлые мысли. Как-то не укладывалось в голове ни собрание, ни скандал, ни смысл всего, что происходило вокруг. Одно было ясно, что жизнь покачнулась, накренилась, а в какую сторону — хорошую или плохую — этого Зуев не знал.

Варвара Ильинична встретила племянника с видимым облегчением.

— Молодец, Родя! Не опоздал. А у нас скоро гостья будет. Ну, как там антибюрократы?

Зуев коротко рассказал обо всём, что видел и слышал.

— До чего дошло, это же надо! — возмущалась Варвара Ильинична. — Так и страну можно угробить. Всё этот Горбач, будь он неладен! Сталина на них нет!

— Ты со мной будь поосторожней! Я сейчас уполномоченный Антибюрократического центра, — веско произнёс Зуев и достал из кармана удостоверение.

— Дай-ка сюда! — тётка взяла удостоверение, развернула. — Туфта! Даже печати нет!

— А зачем антибюрократам печать? Они против всяких печатей и штампов. Они против чиновников, у которых вся сила в печатях и штампах.

— Как же без них? — заволновалась Варвара Ильинична. — Я всю жизнь в паспортном столе проработала, всякого навидалась!

В дверь позвонили, тётка сняла фартук и пошла в коридорчик. Щёлкнул замок, раздались радостные возгласы. Зуев включил телевизор и сел в кресло. Показывали мексиканский сериал.

— Вот знакомься, Родя, — сказала Варвара Ильинична, входя в комнату. — Это Галя, наша соседка по дому!

Зуев смутился и покраснел. Гостья смутилась тоже, глянула на Родиона и зарделась. Это была молодая женщина с большими чёрными глазами, свежая и цветущая.

— Посмотрите телевизор, а я сейчас, — сказала Варвара Ильинична и ушла на кухню.

Галя присела на диван, неподалёку от Зуева, и уставилась в телевизор. Он искоса глянул на неё и отметил, что и в профиль Галя была хороша. «Это тётка, — понял он, — пригласила её на смотрины». И Зуеву стало интересно, чем всё закончится.

Варвара Ильинична расстаралась: на столе появились торт, печенье, конфеты и бутылка болгарского сухого вина.

— За что пьём? — спросил Зуев, поднимая фужер.

— За тебя, Родя, — сказала тётка. — Ты у меня желанный гость. А с Галей, несмотря на то, что я старуха, мы дружим.

— Ну, какая вы старуха, Варвара Ильинична, — возразила гостья. — С вами мне гораздо интереснее бывать, чем с молодыми. А клиентки — просто ужас, все разговоры о деньгах и тряпках.

— Галя прекрасная портниха — модистка, — сказала тётка. — У неё уйма заказов. Устаёт, конечно. Вот и заходит ко мне отдохнуть. У Феди горлышко прошло?

Гостья слегка смутилась:

— Почти выздоровел. Сегодня он у бабушки.

— У меня есть свежее варенье из малины, — сказала Варвара Ильинична. — Сейчас принесу.

«Так, интересно, — подумал Зуев. — Квартира у неё есть, деньги есть, ребёнок тоже. А что ещё имеется?»

— Вот, со своей дачи, — сказала тётка, поставив на стол литровую банку варенья. — Кстати, у меня сосед дачу продаёт, и недорого. Тебе, Галя, дача нужна, сын растёт, ему нужны ягоды, фрукты. Машина ведь у тебя есть, вот и будешь ездить за город, а у нас на дачах озеро, лес рядом.

— Кто меня возить-то будет? — Галя застенчиво улыбнулась. — Шофёра у меня нет.

Намёк был слишком выразительный, и Зуев смутился. Но тётка гнула свою линию по-милицейски прямолинейно. Было видно, что она всё обдумала и решила.

— А что тут в прятки играть? — спросила она, оглядывая смущённых Родиона и Галю. — Чем мой племянник нехорош? Ты, Родя, умеешь водить машину?

— Ну, ты, тётя Варя, даёшь! Разве можно так сразу в лоб человека огорошить? Не обращайте, Галя, на неё внимания, она это не со зла.

— А что я такого сказала? — обиделась Варвара Ильинична. — Вы оба не маленькие, и нечего тень на плетень наводить. Я же вас не заставляю немедленно идти в загс. Присмотритесь друг к другу и решайте. Я своего Алексея Михайловича сама за руку взяла и увела, а прожили вместе тридцать лет душа в душу. Ты Гале нравишься, а тебя, Родя, испрашивать нечего, ты мужик, попробуешь пирожков горяченьких и будешь как шёлковый.

— О чём ты, тётя Варя, говоришь? Какие ещё пирожки?

— Я же тебе говорила, Галя, что он ребёнок, — вздохнула Варвара Ильинична. — Он ещё пирожков с женского пылу и жару не пробовал.

— Не пойму я тебя, тётя Варя. Разве нельзя сказать прямо?

— Ишь, чего захотел, — улыбнулась Варвара Ильинична. — Ты — солдат, тебе всё нужно прямо, а я — капитан милиции, мне зигзагом сподручнее.

Зуев махнул рукой и повернулся к телевизору, а Варвара Ильинична и Галя развеселились. В зеркале Родиону было хорошо видно, как они перешепнулись, опорожнили фужеры с вином и, посмеиваясь, снова стали шептаться. Он встал, взял сигареты и вышел на балкон. Дождь перестал, на голой ветке тополя трепетал влажный лист, вдруг он отвалился и, кружась, полетел вниз.

«А она ничего, — подумал Зуев. — Только много у ней всего: и красивая, и состоятельная, и пирожки понятно какие имеются. Не слишком ли много для первого раза?»

— Не простудишься? — Галя накинула ему на плечи пиджак и встала рядом. — Ты что, обиделся?

— Нет.

— Знаешь, Родя, я всё про тебя знаю, — сказала Галя. — Я тебя хорошо помню, как ты курсантом приезжал, потом офицером. Мы с тётей Варей всегда о тебе говорили.

— А где он?

— Мой бывший муж? Не буду его хаять, обычная история. Я забеременела, он — налево. Сошёлся с одной женщиной, от меня, хотя я его и не думаю искать, прячется, алиментов боится.

Зуев бросил сигарету вниз и повернулся к Гале.

— Я, наверно, что-то должен сказать?

Она зябко поежилась и взяла его за руку.

— Вот, видишь, я взяла тебя за руку. Не страшно?

— Пойдём чай пить. Тётя Варя уже торт разрезала.

За чаем о цели сегодняшней встречи не было сказано ни слова. Галя собралась уходить, Зуев замешкался, но тётка погрозила ему кулаком. На улице Галя плотно прижалась к нему, так они и шли до её подъезда.

— Вон мои тёмные окошки на третьем этаже, — сказала она. — Может, зайдёшь?

7

— Какой разгул демократии! — воскликнул Уваров, когда местные антибюрократы бросились спасать «межрегионалыцика» Треплинского от смертельного захвата фронтовика. — Может, это начало гражданской войны?

— Россия уже второй раз в этом веке захотела счастья, — мрачно сказал Размахов. — И она его получит без гражданской войны, из рук Ельцина, от пуза.

— Уже и без него получили, — подхватил Уваров. — Разве мы не были свидетелями свободного и откровенного обмена мнениями между идеологическими противниками?

— Зря иронизируешь, Юра, — сказал Размахов. — Гражданской войны не будет, потому что мы уже не народ, а масса, которой свойственно воровать, грабить, насильничать, но никак не жертвовать собой во имя светлого капиталистического будущего.

— А я, между прочим, уже занёс ногу, чтобы шагнуть в бездну предпринимательства, — смущённо признался Уваров. — Решили с другом организовать издательский кооператив. Он уверяет, что у народа сейчас даже не аппетит, а жор на свободное слово. А ты ведь, Серёжа, тоже что-то затеял, признавайся?

— Куда мне до вас! Я сейчас в деревне вокруг храма хожу, прикидываю, что можно сделать, чтобы его оживить.

— Ну, ты и даёшь! — изумился Уваров. — Знаешь, что ты натворил? Ты взял и ткнул всех нас мордами в землю: мы еле-еле смогли провести благотворительный концерт, а ты один, вместо болтовни, взялся за настоящее дело. Я сегодня же всех наших обзвоню, и назавтра назначим собрание, где ты расскажешь всё обстоятельно и подробно. Кстати, возьми с собой фотографию три на четыре. Мы тебя примем в общество и выпишем членский билет.

— Всё за меня решил? — озлился Размахов. — Кажется, вот твой трамвай. Иди и не заслоняй дорогу!

И он, оттолкнув плечом опешившего от выходки приятеля Уварова, быстрыми шагами пересёк улицу и направился во двор своего дома. По привычке глянул на окно квартиры — на кухне горел свет.

Вера Петровна складывала в холодильник продукты.

— Вот, пока тебя не было, холодильник разморозила и помыла, — сказала она. — Тут у тебя в кладовке полно чего запасено: сгущёнка, мясные консервы, сахару мешок, гречка полмешки, мука, постное масло…

— Откуда это всё? — удивился Сергей. — И зачем столько?

— Сейчас умные люди берут всё, что только есть в магазинах. А Матвею Егоровичу талоны давали из облисполкома. В зале обратил внимание на телевизор в коробке? Две недели назад купил. Вот тут, — соседка выдвинула ящик стола, — талоны, которые нужно срочно отоварить: ковёр чистошерстяной два на три метра, восемь метров «кремлёвской» дорожки, шапка ондатровая, дублёнка, зимние сапоги, женские и мужские, ещё кое-что. Всё это, Серёжа, надо выкупить, пока дают. У меня тоже есть три талона: на швейную и стиральную машинки и на двадцать метров тюли. Ты уж помоги мне с этим справиться.

— В чём вопрос? — сказал Размахов. — Завтра на машине поедем и всё, как вы сказали, отоварим.

На плите забулькал чайник, Вера Петровна заварила чай и, сняв с полки тарелку, положила в неё гречки с большим куском мяса и поставила перед Сергеем. Он попробовал кушанье, похвалил Веру Петровну и, между прочим, заметил:

— Что-то вы сегодня какая-то не такая, как обычно.

— А какая? — смутилась соседка.

— Вся так и светитесь радостью. Может, поделитесь со мной, что вас так обрадовало?

— Ты прав, Серёженька! Такое счастье на всех нас снизошло, что этому нельзя не обрадоваться. Я только что из храма, так вот прямо на моих глазах образ Дмитрия Солунского замирроточил.

— Неужели? — недоверчиво хмыкнул Размахов. — Вы всё это видели сами?

— И ты можешь посмотреть, — слегка обидевшись, сказала Вера Петровна. — Сначала образ будто испариной покрылся, а потом крохотные капельки мирры появились, и заблагоухал. Это ведь чудо?

— Конечно, чудо, — согласился Сергей и подумал, что без чудес веры не бывает, хотя для обыденной жизни народу не помешало бы иметь больше трезвости в мыслях и делах.

Вера Петровна была непрочь обсудить с ним столь необычное событие, но Сергей от дальнейшего разговора уклонился, и она поспешила к себе, чтобы обзвонить всех знакомых, особенно тех, кто обходил божий храм стороной, и сообщить им, что ей посчастливилось получить весточку божьей благодати.

Размахов проводил её до двери, взял с тумбочки у входа свежие газеты и, открыв балконную дверь, закурил. Отец выписывал «Правду» и «Аргументы и факты». Газета ЦК КПСС бредила в прежнем режиме, полагая, что всё в стране совершается по её директивным статьям и заметкам, а орган общества «Знание» был крепко проперчён злословием по адресу Сталина и гвоздил читателя цифирью и фактами, от коих замирал дух, настолько они были ядовиты, и бездумно вкусивший их рядовой человек получал стойкое умоповреждение, потому что был с рожденья приучен верить печатному слову без тени сомнения.

Размахов свернул газеты и швырнул на журнальный столик, и они столкнули на пол конверт. Подняв его, он удивился: это было письмо от человека, о котором Сергей не вспоминал уже лет восемь, от бывшего приятеля и сожителя по комнате в заводском общежитии, куда Размахов переселился после развода с женой, журналиста заводской газеты Олега Малькова. Сергей открыл конверт и вынул письмо. Оно было скорее запиской другу, в котором автор был уверен, что тот не откажет в небольшом одолжении.

Привет, Серёга!

Я уже давно перебрался из Сибири в Москву. Сейчас здесь колоссальные возможности. Помнишь, как мы на «четвергах» бредили о новой жизни. Вот она и пришла, и сейчас я кручусь возле демократических изданий, получил аккредитацию в «Межрегиональной группе». От Ельцина я просто балдею, это мировой дядька, и он приведёт Россию туда, куда ей давно надо прийти — в Европу. Сейчас это вопрос времени. А к тебе, дружище, у меня важное дело: напиши, что с тобой случилось после того, как гэбэшники накрыли наши конспиративные встречи на «четвергах» Я уже год работаю над документальной повестью о разгроме нашей оппозиции брежневскому режиму. С ответом не затягивай, у меня мобильный образ жизни, поэтому пиши на центральный почтамт, до востребования…

Размахов сразу вспомнил журналиста, заводного парня, которому никогда не сиделось долго на одном месте, он писал стихи и вполне профессионально фотографировал и уже через неделю после вселения в общежитие привлёк Сергея к пересъёмке с машинописной рукописи булгаковского «Собачьего сердца», затем привёл его в мастерскую графика Глухова, где в основном и проходили сходки детей оттепели, но не диссидентов, а простых советских интеллигентов, задумывающихся над вопросами добра, справедливости и, безусловно, верящих в светлое коммунистическое будущее своей страны.

На «четвергах» говорили о многом, но так называемых политических вопросов никто не касался, и не потому, что опасались их поднимать, просто не было для этого повода. По этой же причине не касались и национального вопроса — все «четверговцы» безоглядно верили в дружбу народов и считали, что все в стране думают точно так, как и они — русские интеллигенты в первом поколении.

Размахов с первого же «четверга» был очарован всем: и мастерской Глухова, подарившего Сергею оттиск своей гравюры, и поэтами, которые прочитали новые стихи, и юристом Серебряковым, совершившим круиз вокруг Европы и очень живописно поделившимся впечатлениями о своей поездке. Мальков, представляя своего сожителя собранию, назвал его «думающим человеком», и эта оценка послужила Размахову пропуском в круг этих, безусловно, выдающихся в провинциальном городе людей.

Когда присутствующие сказали всё, что им хотелось сказать, художник Варакин пригласил всех перейти в свою мастерскую, и собравшимся было представлено его полотно, вернувшееся со Всесоюзной выставки, где имело большой успех у тамошних славянофилов, кучковавшихся вокруг журнала «Молодая гвардия». И действительно, картина была замечательной, многоцветной, яркой, запоминающейся, и Размахов так пристально и долго её рассматривал, что у него закружилась голова от обильной палитры мастера.

Сергей помалкивал, но некоторые из «четверговцев» высказались о полотне очень положительно, но без сюсюканья, и это пришлось художнику по душе, и он пригласил всех к столу, на котором стояли сухое вино и фрукты. Размахов взял бокал, закурил и стал расхаживать по студии от одной группки к другой. И всё, что он слышал от беседующих людей, было для него умно и неожиданно и так не похоже на ту атмосферу, которая окружала его на работе, где все были с высшим образованием, но толковали не об Апдайке и Ионеско, а сплетничали о начальстве и обсуждали того, на кого пал милостивый взор шефа.

После развода с женой Размахов потерял интерес к жизни, и «четверги» ему пошли на пользу: он ожил, стал много читать, с одним из своих новых друзей просмотрел все спектакли в драмтеатре, ходил на концерты классической музыки. Сергей даже начал было писать стихи, но скоро одумался и тетрадку с виршами выбросил в мусоропровод, с облегчением подумав, что у него хватило ума не высунуться со своим творчеством на «четверге» и сохранить лицо, пусть ординарное, но своё и не искажённое муками родов поэтического слова.

Занятый новой жизнью, он почти не заметил, как пролетели осень, а за нею зима, и наступила весна. На Троицу «четверговцы» намеревались устроить выезд на природу, но когда Размахов пришёл на пристань, к месту встречи всей компании, то никого из своих не увидел и не дождался. Помотавшись по причалу, он нашёл в кармане две копейки и позвонил Глухову.

Обычно компанейский и общительный график был непривычно сух и сдержан:

— Ты ничего не знаешь?

— Конечно, нет. А что случилось?

— Это не по телефону, — после большой паузы сказал Глухов. — Я в мастерской, заходи.

Размахов как был — с рюкзаком и в спортивном костюме — поехал к графику. Тот встретил его в дверях, дальше не пустил и чересчур громко сказал.

— Пойдём, прогуляемся! Мне сигареты надо купить! — и шепнул, когда они выходили из здания: — Будь осторожен: я, возможно, на прослушке.

— Что происходит? — растерянно спросил Размахов, еле поспевая за длинноногим графиком, который увлекал его в безлюдный в это время дня сквер. — Ты, Гриша, похож на заговорщика.

— Скоро и ты станешь таким же, — проворчал Глухов. — Под одеялом начнёшь оглядываться.

— Хватит кота за хвост тянуть! — Размахов схватил графика за рукав. — Говори.

— Значит, ты ничего не знаешь? — сказал Глухов, с явным подозрением оглядывая Сергея. — Тут такие дела, старик, закрутились, не знаю, как и сказать.

— Говори, что хочешь, только не лги.

— Хорошо, расскажу, только в случае чего от всего отопрусь, что говорил… Короче, заложили нас.

— Кто заложил? Кому?

— Не знаешь, кому закладывают? — криво усмехнулся Глухов, и, тревожно оглянувшись по сторонам, увлёк Сергея к скамейке под раскидистым клёном. — В КГБ, можно расшифровать, если не знаешь что это за фирма.

Новость сильно поразила Размахова и даже устрашила. Госбезопасность после тех ужасов, которые происходили в ней при Сталине, навсегда стала для всякого советского человека кровавым пугалом, и до сих пор народ воспринимал КГБ как задремавшего Змея Горыныча, который в любой момент может разинуть пасть, и оттуда вылетит вихрь смертельного огня.

— Уже многих из наших перетаскали туда, кого по одному разу, а меня уже дважды.

— В чём нас обвиняют? — спросил Размахов.

— Шьют создание антисоветской организации, семидесятая статья УК, до десяти лет.

«Хорошо, что никто не знает, кто мой отец, — подумал Размахов. — А то бы решили, что это моих рук дело».

— Тебя о чём конкретно спрашивали? — сказал он, — Что им известно?

— Эта фирма веников не вяжет, — слабо вякнул Глухов. — Они знают всё. Кто бывал на «четвергах», о чём говорили, словом всё. Тебе, наверно, тоже придётся отвечать по этому вопроснику.

— Я ни одного антисоветского разговора не слышал, — сказал Сергей. — Их, наверно, интересовал самиздат?

— И эту ниточку они старательно разматывают, — подтвердил график. — Я сказал, что мы читали «Письмо съезду» Солженицына. Спрашивали, ещё что читали из литературного власовца?

— Чушь какая-то. «Архипелаг» по «Голосу Америки» всему Союзу читают на сон грядущий.

Неподалеку от них на скамейку сел бомж, достал из авоськи флакон одеколона, бутылку воды, стакан и начал химичить.

— Надо уходить, — забеспокоился Глухов.

— Это же алкаш, — махнул рукой Сергей. — Или агент контрразведки?

— Зря, Сергей, смеёшься, — прошептал Глухов. — Я пришёл в комитет к следователю, а там таких бомжей штук тридцать отирались, один хлеще другого. Короче, я пошёл. Ты это, пока мне не звони и не приходи.

Всю серьёзность положения Размахов понял не сразу, а на следующий день, когда его вызвали в отдел кадров завода, где Сергея встретил вежливый человек, усадил на стул, представился майором Кожуховым и сожалеюще произнёс:

— Уважая заслуги вашего отца, мы думали обойтись без разговора с вами. Но следователи — невыносимые формалисты, им нужно всё зафиксировать на бумаге. Надеюсь, вы, Сергей Матвеевич, не откажетесь побеседовать под протокол.

Кожухов неторопливо зафиксировал установочные данные Размахова, затем пригласил его расписаться.

— За что расписаться? — удивился Сергей.

— Что предупреждены об ответственности за дачу ложных показаний и за отказ отдачи показаний, — улыбнулся Кожухов. — Я же говорю, что мы — формалисты.

Размахов расписался и помрачнел: дело и впрямь было нешуточное, если чекисты бросили ловить шпионов империалистических разведок и переключились на выявление внутренних врагов.

— Закуривайте, — благожелательно предложил следователь. — И постарайтесь, ничего не упуская, рассказать, как вы вошли в группу Глухова, чем там занимались, не упуская даже незначительных деталей.

— Может, вы будете спрашивать, а я стану отвечать? — сказал Сергей.

— У нас не допрос, — строго произнёс Кожухов. — Я думаю, что вы сами всё расскажете. А вопросы мы оставим для тех, кто начнет врать и увиливать.

Поразмыслив, Размахов счёл за лучшее рассказать откровенно о «четвергах» и о том, чем они стали для него лично. Кожухов слушал, кое-что записывал, иногда переспрашивал, всего исписал страниц десять и, когда Сергей закончил, отложил ручку в сторону, закурил и, усмехнувшись, пронзительно глянул на него.

— Послушать тебя, так у вас еженедельный светский салон был, а не антисоветская сходка? Да, кстати, почему вы собирались без баб? Это, знаешь, подозрительно.

Обращение на «ты» разозлило Размахова, конечно, характером он был послабее отца, но и ему упрямства было не занимать.

— Прошу придерживаться фактов, — сказал он и, отодвинув сигареты гэбэшника в сторону, вынул из кармана пачку и закурил свои. — И не надо грязных намёков, майор.

— Вот мы, оказывается, какие! — деланно удивился Кожухов. — А разве ты не говорил, что большевики, как и буржуи, вымрут в России в третьем поколении, не называл Брежнева могильщиком коммунизма, не утверждал, что советская власть погубила послевоенное поколение, лишив его возможности жить по правде и совести?

Размахов смутился: гэбэшник ударил его этими словами очень больно и крепко, но Сергей говорил это не на «четвергах», а в общежитии Олегу Малькову, который сейчас был в отпуске и уехал по турпутёвке в Болгарию.

«Так вот кто нас заложил! — похолодел он. — Вот подонок!»

Кожухов молчание Размахова понял по-своему. Он посмотрел на часы и подвинул к нему протокол:

— Распишись на каждой странице. Мой тебе совет, вали от этой компании подальше! А сейчас иди в свою общагу: я тебе устроил отгул. Кстати, тебя в общаге ждёт сюрприз.

Кожухов ушёл, но в комнате появилась инспектор отдела кадров, молчаливая худосочная девица, которая положила перед ним лист бумаги и сказала, чтобы он написал заявление на два дня отпуска за свой счёт.

Общежитие находилось в десяти минутах ходьбы от завода, но Размахов шёл к нему не менее часа, ему было о чём подумать.

Комитет взялся за него всерьёз, он в числе других попал в разработку, была включена машина следствия и сыска, его установочные данные впечатаны в память государственной структуры, чьи щупальца опутали насквозь добрых полмира, и теперь каждое слово, сказанное им, и тем более поступок, будут заноситься и итожиться в его личном гроссбухе во все дни оставшейся ему жизни.

Днём в общежитии всегда было тихо, Сергей поднялся на свой этаж и, ещё не вставив ключ в замочную скважину, услышал посторонние звуки.

— Засада! — насторожился Размахов, но взял себя в руки и толкнул дверь. За круглым столом посередине комнаты сидел отец и курил папиросу.

— Что, не ожидал? — сказал, поднимаясь со стула, Матвей Егорович. — Я, Серёжа, признаться, тоже не ожидал от тебя такой подлянки. Ведь ты никогда своим не брезговал, даже когда все с ума посходили с узкими штанами, буги-вугами, ты был от всего этого в стороне. Как же ты вляпался в антисоветчики? Какой позор!

Сергей растерялся и сказал первое, что пришло на ум:

— Слава богу, я ещё не английский шпион.

Отец поперхнулся табачным дымом, швырнул окурок в окно и с недоумением глянул на сына:

— Ясно, что учить тебя поздно, но ты, Серёжа, хоть мать пожалей и не вздумай ей говорить, что случилось. У неё уже второй инфаркт был.

— Домой я не вернусь.

— Это ж почему? — насторожился отец. — Здесь тебе оставаться нельзя, ты, извини, крепко замарался во всём этом, и теперь тебе на каждом шагу будут напоминать.

— А дома об этом забудут?

Матвей Егорович пристально посмотрел на сына, подошёл к окну и засмолил папиросу.

— Сделаем так, — не оборачиваясь, сказал он. — Я помогу тебе уволиться без отработки, завтра сядем в поезд и поедем в Тюмень.

— Кто меня там ждёт? И почему в Тюмень?

— Есть у меня там свой кое-кто, — сказал отец. — Первое время поживёшь у него, а дальше решишь.

Отец был человеком дела, и утром следующего дня они уже катили в купейном вагоне в «столицу деревень», как называли Тюмень острые на язык сибиряки. Вечером они были уже на месте, возле кирпичного особняка под цинковой крышей на окраине города.

Матвей Егорович рассчитался с шофёром такси и нажал на кнопку звонка на воротном столбе.

— Ба! Какими судьбами, пан поручик? — возгласил широкий во всех частях своего торса крепкий мужик, простирая к Матвею Егоровичу для объятий свои огромные ручищи.

Они вошли в большой заасфальтированный двор, где стояла «Победа» с поднятым капотом и распахнутыми настежь дверцами.

— Вот радость так радость! — воскликнул хозяин. — Я живу бирюком. На работе из-за сварочной маски никого не вижу, здесь только жинка да внучка! Ну, проходьте до хаты, проходьте!..

— Стало быть, не забыл меня, Юзек? — улыбнулся Матвей Егорович. — А это мой Серёжка, он тебя не помнит, мал ещё был.

— Боже ж мой! — воскликнул хозяин. — Как я рад! Вы же мой второй отец… А хлопчика я на руках баюкал.

— Давай не будем, Юзек, вспоминать грустное, тем более, что у меня нет времени.

— Как же так, пан поручик? — удивился хозяин. — Женка сейчас мигом снарядит стол.

— Мне пора. Прошу тебя позаботься о Серёже. Пусть он у тебя поживёт. И на работу устрой к себе, он инженер, но, кажется, ему бы полезнее пообщаться с рабочими. Мне в аэропорт нужно к двенадцати.

— Это я организую, — засуетился Юзек. — Для вас, гражданин начальник, я сейчас подготовлю «Победу», вот только проверю масло и воду…

Сергей догадался, что Юзек был лагерным знакомцем отца, и ждал, что скажет отец ему на прощанье. Матвей Егорович сел рядом с ним на стул, достал из кожаного портфеля конверт и протянул сыну.

— Здесь деньги, полторы тысячи. Не тряси ими, береги. Работать ты волен где захочешь, но я бы тебе посоветовал пойти к Юзеку.

— А кто он такой? — спросил Сергей, но в комнату вошёл хозяин.

— Вот мы его спросим, — улыбнулся отец. — Вот, Серёжа интересуется, кто ты такой?

— Я? — ухмыльнулся Юзек. — Немножко поляк, немножко белорус, чуть-чуть еврей, а всё вкупе — советский человек.

На прощанье отец и сын посмотрели друг другу в глаза и не сказали ни слова, но когда Юзек и Матвей Егорович ушли, Сергей загрустил: он наконец-то понял, что самая, пожалуй, интересная страница его жизни перевёрнута и никогда не повторится. И ещё он понял, что отец его любит, иначе не примчался бы на выручку за тысячи вёрст, не отрёкся от сына, хотя к этому его наверняка призывала партийная и чекистская совесть.

Сергей распаковал чемодан, достал полотенце и майку, по коридору прошёл в дальний конец дома, где хозяин соорудил баньку. Он решил не париться и помылся под душем. Позже хозяйка показала ему комнату, где стояла железная кровать с панцирной сеткой, стол, шифоньер и два стула. Сергей не успел ещё разложить вещи, как вернулся Юзек и увлёк его к столу. С отъездом Матвея Егоровича отношения между ними быстро наладились. Они стали говорить друг другу «ты» ещё до того, как выпили первую чарку, а после второй сблизились настолько, что Юзек стал рассказывать Сергею, где и при каких обстоятельствах он сошёлся с его отцом. Но начал он издалека:

— Я родился в Польше, но в 39-м наше село отошло России. Мне и восьми лет не было в ту пору, как пришли немцы. У нас был чокнутый комендант, с утра и до ночи сидел на балконе, попивал шнапс и покуривал сигареты, а рядом с ним всегда находился денщик, тот менял пластинки и накручивал пружину на патефоне. Вот такой был весёлый немец, любитель строевых маршей. Каждый, кто шёл мимо, должен был переходить на строевой шаг, включая стариков и старух, и кричать: «Уря! Уря! Прекрасный Гитлер!» Все, конечно, стали обходить комендатуру стороной, тогда немец приказал полицаям согнать жителей и заставил нас под дулом автомата кричать здравицу Гитлеру. А мы, пацаны, как засвистим! Немцы похватали нас, и я получил шомполом так, что едва выжил. А когда били — орал: «Уря! Уря! Прекрасный Гитлер!» С тех пор как захмелею, так и начинаю это кричать, но ты внимания не обращай, договорились?

Они выпили ещё по чарке, и хозяин продолжил своё повествование:

— В сорок девятом я пас скотину, свою и соседскую, очередь выпала. Солнце стало садиться, вдруг гляжу — ко мне от леса идёт мужик с автоматом. «Ты Юзек?» Куда деваться? Отвечаю, что я он самый. Лесовик спросил про солдат, есть ли в деревне, потом взял у меня кнут и говорит: «Сбегай до такого-то, передай ему записку, а я за тебя коров попасу». Дурак был, сломя голову бросился в соседскую хату, а там засада. Ну, меня, конечно, взяли и под трибунал…

— Тебе же ещё шестнадцати не было, — сказал Сергей.

— Тогда и двенадцатилетних судили, — вздохнул Юзек. — Дали мне червонец за участие в бандформировании и отправили в Сибирь, к твоему отцу. Если бы не он, я бы не выжил, сдох бы под нарами. Я ведь кто был? Никто, темнота деревенская, людей не знал, верил всему, что скажут. Блатота меня живо подмяла, но твой отец спас. И знаешь, как? Перевёл из блатного барака в африканский, в нём власовцы жили, те, что отказались воевать против своих и их отправили в Африку против союзников. Там они сдались, у нас целиком один африканский батальон был. Вот с ними я и выжил…

Юзек после трёх вместительных чарок раскраснелся и, поднимая четвёртую, возгласил: «Уря! Уря! Прекрасный Гитлер!» Сергей не знал, что делать, но в комнату живо вошла хозяйка, схватила графин с водкой и захлопнула за собой дверь.

— Всё, набрался, значит, — грустно сказал Юзек. — Пора на боковую. Завтра пойдём к паспортистке, надо будет тебя прописать. Или ты не останешься? Но со мной такое случается редко, я пью не больше пяти раз в год.

8

Вера Петровна была рановставкой и хлопотуньей и на следующее утро, закончив со своими делами, пришла в соседскую квартиру, прикрыла дверь в комнату, где спал хозяин, и занялась приготовлением завтрака. Она вскипятила воду и заварила чай, затем начистила кастрюлю картошки, зная, что мужики её едят с удовольствием, но готовить не любят. Потом начала пошумливать, на что Сергей скоро откликнулся, встал с кровати и, натянув спортивные штаны, прошлёпал босиком в ванную, где побрился, умылся и предстал перед хлопотавшей возле плиты соседкой, которая тут же поставила на стол тарелку с яичницей, стакан чаю и бутерброд с маслом.

— Твой приятель только что позвонил.

— Кто? Уваров?

— Не знаю, но сказал, что скоро явится.

Размахов никак не отозвался на сообщение Веры Петровны, сел за стол, в несколько жевков умял яичницу, бутерброд, выпил чай, взял сигареты и, открыв балконную дверь, пристроился возле неё, чтобы со вкусом выкурить первую в это утро сигарету.

День обещал быть погожим, заметно поднявшееся над землёй солнышко отогрело озябших птиц, высушило и проветрило их пернатое одеяние, и они зачирикали, запосвистывали, защебетали. Мимо дома, шумно плескаясь водой, медленно проехала поливальная машина, на соседней улице продребезжал трамвай, на башенке пробили городские часы. В комнате зазвонил телефон, Вера Петровна к нему не спешила, и он подошёл к журнальному столику и взял трубку.

После некоторого молчания послышался неторопливый голос, который он узнал не сразу.

— Это Сергей Матвеевич?

— Допустим, это я, но не пойму, кому понадобился? — несколько раздражённо спросил Сергей.

— Капитан Байбаков, комендант управления. К нам поступила информация, которую я должен уточнить. Вы не против?

— Пожалуйста, спрашивайте, — настороженно произнёс Сергей, недоумевая, зачем он понадобился коменданту.

— Вы вчера были на могиле отца?

— Был… С ней ничего не случилось? — испугался Сергей, внезапно предположив, что враги бывшего главного атеиста области осквернили его могилу.

— Да, случилось, — холодно произнёс комендант. — На захоронении появился трёхметровый крест. Это ваша работа?

— Моя. Разве это запрещено? — Сергей начал закипать негодованием: контора, оказывается, распоряжается своими сотрудниками не только при жизни, но и после смерти.

— Ни о каком запрещении и речи не может быть, — назидательно произнёс капитан. — Но появление креста на могиле не соответствует тому, что на ней должно быть, согласно погребальному ритуалу нашего ведомства.

— Что же на ней должно быть?

— Мраморная или гранитная стела, такой же цветник, но крест не предусмотрен, ни в каком виде.

— Что же вы предлагаете? — повысил голос Сергей. — Убрать крест?

— Зря вы нервничаете, — мягко сказал комендант. — Но я должен поставить вас в известность, что в случае вашего упрямства дальнейшее обустройство могилы за счёт средств управления производиться не будет.

— И всего-то?.. Тогда давайте закроем это вопрос и распрощаемся навсегда. Своими делами я займусь сам.

У Сергея испортилось настроение, он вышел из квартиры, во дворе дома глянул на небо, примериваясь к погоде, затем направился к гаражу. Отец приобрёл «уазик» совсем недавно, почти на нём не ездил, но он был хорошо подготовлен к поездкам: заправлен горючим, мотор работал как часы, а брезентовый кузов утеплён ватной подстёжкой. Сергей подрулил к своему подъезду, возле которого на лавочке сидел Уваров.

— Ты что это вспыхнул? — поинтересовался он. — Я ведь тебя в русское общество не тащу, не хочешь и не надо.

— Извини, Юра, я не хотел тебя обидеть. Но тебя не заинтересовало, почему в общество никто из русских не торопится? Ты ведь, наверно, думаешь, что русские так отупели, что за себя и постоять не могут?

— Только поэтому! — начал закипать Уваров. — Они забыли, что они русские.

— Вот видишь, ты говоришь «они», — мягко сказал Размахов. — А надо бы сказать «мы». Но что общество предлагает русским? Стать ещё одной автономией? Отказаться от своего державного предназначения? Поэтому-то ваша затея с русским обществом и кажется, в первую очередь, самим русским, подозрительной. Все эти самозваные защитники своих наций стараются всунуться между народом, который они якобы представляют, и государством, к коему руководители национальных объединений почти всегда кто явно, кто тайно враждебны. К тому же почти все они в первую очередь ищут свою личную выгоду, а общественные проблемы оставляют на потом. Разве не так?

Уваров хотел возразить Сергею, но с балкона их окликнула Вера Петровна:

— В магазины надо попасть сразу после открытия, а то всё, что есть на талоны, мигом расхватают!

Сергей поднялся в квартиру, взял талоны и деньги, затем спустился к машине, бережно усадил соседку рядом с собой на переднее сиденье и повернулся к приятелю:

— Тебе ондатровая шапка нужна?

— В каком смысле? — удивился Уваров.

— В самом прямом.

— Вообще-то нужна, но это страшный дефицит.

— Тогда садись в машину.

Хотя число горожан, проживающих в городе, перевалило за семьсот тысяч, движение машин по центральной улице было незначительным, и Сергей, не торопясь, поехал к универмагу.

— У меня есть талон на ондатровую шапку, — сказал он. — Денег на неё я тебе займу.

— А как сам?

— У меня есть пыжиковый «пирожок», ему сносу ещё лет пять не будет. А ты, Юра, в ондатровой шапке сразу станешь выглядеть как начальник.

— К сожалению, ты прав, — вздохнул Уваров. — Ондатра у нас является признаком номенклатуры. И в таком прикиде мне придётся пересмотреть своё поведение и вести себя соответственно этому головному убору.

— Это каким же образом? — заинтересовался Размахов.

— Три года назад я сломал ногу и лежал в больнице. И вот к нам в палату положили инструктора обкома партии с переломом челюсти. Всему виной стала ондатровая шапка. В обком он явился на работу в кроличьей, а там у всех ондатровые, он как белая ворона. Конечно, шапку ему сделали, после этого, как водится, её обмыли, он отправился домой пьяненьким, ну а дальше по сценарию: некто подошёл, попросил прикурить и ударил кастетом в челюсть.

— Нашёл о чём с утра рассказывать, — недовольно заметила Вера Петровна. — Телевизор боюсь включить, там одни страхи: то самолёт с пассажирами захватят, то резню учинят, как в Сумгаите.

— То ли ещё будет, — сказал Уваров. — Шукшин походя, но в точку заметил: «Народ к разврату готов». То ли ещё будет…

— Уже понаехали! — забеспокоилась Вера Петровна, указывая на несколько машин, которые стояли возле универмага. — Надо было раньше вставать, а я, дура, залежалась.

— Поторопись, Юра, за шапкой, — сказал Сергей. — А мы сейчас подойдём.

— Если там очередь, то занимай и на нас! — оживилась Вера Петровна. — Что-то и нам перепадёт на наше счастье.

Талоны отоваривали в отдельной секции универмага, хорошо укрытой от завистливых глаз бесталонных граждан ширмами и перегородками. Вход в неё охраняла весьма развязная девица, которая попыталась перегородить им путь, но Размахов показал ей талоны, и они, оглядываясь на изобилие имеющихся здесь товаров, подошли к кассе, возле которой нетерпеливо перетаптывался с ноги на ногу Уваров.

— Шапка есть! — горячо зашептал он, приникнув к Размахову. — Давай талон и сто рублей, я вечером отдам.

— А сотни не мало?

— У меня есть свои, добавлю, — сказал Уваров и бросился к продавщице, чтобы получить от неё чек на оплату.

Вера Петровна успела всё разузнать и подошла к кассе с исчерпывающей информацией:

— Ковры и «кремлёвские дорожки» есть. Из моего в наличии только тюль. На твои талоны есть дублёнка, кажется, твоего размера.

Приобрести красивый полушубок по госцене было неслыханной удачей, и Размахов поспешил к отделу меховой одежды, где, показав талон на покупку продавщице, был допущен к дефициту и почти сразу угадал с размером, дублёнка сидела на нём так ловко, будто была сделана на него по спецпошиву.

В этом же отделе продавалась обувь, и Сергей взял себе коричневые хромовые полусапоги на натуральном меху.

— Кажется, я почти полностью оделся, — без всякого умысла произнёс он, ни к кому не адресуясь.

— Вам нужно что-то ещё? — повернулась к нему продавщица.

— Надо бы хорошие перчатки, — понял её намерение Размахов. — У меня талон на «кремлёвские дорожки».

Продавщица бросила на прилавок кожаные перчатки, Сергей их примерил и отдал талон. Его спутники тоже успели отовариться: Вера Петровна держала в руках бумажный пакет с тюлем, а Уваров, нахлобучив на голову ондатровую шапку, старался придать лицу значительное выражение, но выглядело это так, будто он корчит гримасы. В конце концов, будучи честным человеком, он признался:

— Понимаю, что веду себя глупо, но я сейчас счастлив.

— Твою бы мысль, да Хрущёву и всему ленинскому политбюро, когда они постановили построить коммунизм: к восьмидесятому году — каждому по ондатровой шапке и дублёнке. Ведь я, купив овчину, тоже обрадовался, как дурак погремушке.

— Наверно, ты прав, Сергей, — сказал Уваров, когда они отъехали от универмага. — Для счастья человеку надо совсем немного, но обязательно вещественное, что он смог бы на себя напялить или сожрать.

Размахов в ответ только покрутил головой: его удивило, как легко Уваров согласился с тем, что человек — всего лишь жрачное существо, но он и сам уже начинал временами подумывать, что партийная пропаганда изобрела советского человека, такого стерильно чистого и честного, что его не найти и среди белого дня при свете мощного зенитного прожектора.

— Зря машину гоняли, — сожалеюще вымолвила Вера Петровна. — Знатьё, так и пешком сходили бы и всё принесли.

— На машине безопаснее, — сказал Уваров.

— Это почему? — откликнулся Размахов.

— Да тебе пройти не дали бы, замучили бы вопросами, где взял дублёнку и за сколько? Пришлось бы врать, а это уже грех. Солженицын в американском Вермонте криком исходит, что нам всем надо жить не по лжи.

— Это он, конечно, загнул, — после некоторого молчания сказал Размахов. — Жить надо по заповедям Христа, то есть по совести. Жить не по лжи… Но почему Александр Исаевич не сказал прямо, что человек должен жить по правде, открытой ему Спасителем. Тебе не кажется, Уваров, что в этом «жить не по лжи» прячется какая-то ловушка для человека? «Не по лжи», значит — по правде, но по чьёй правде? По солженицынской? Я такой правды не знаю. Может, Вера Петровна, вы знаете?

— Сейчас головы всем заморочили, а я знала и знаю только одну ленинскую правду, а всё остальное брехня.

— Даже христианство? — сказал, якобы удивившись, Уваров.

— Бог выше всего, — убеждённо произнесла Вера Петровна. — А теперешним попам большой веры у меня нет. Попы тоже разные бывают, как и коммунисты. Такому, как Горбачёв, я бы лампадку не доверила засветить на божнице. Иуда и есть Иуда!

Размахов упрекнул себя, что затеял этот разговор и, прибавив газу, сказал:

— Как там мой авиазавод? Надо бы мне туда смотаться за расчётом.

— Рабочий класс и трудовая интеллигенция авиапрома сейчас денно и нощно на баррикадах борьбы за светлое капиталистическое будущее. Правда, ваш выдвиженец в Верховный Совет крепко подгадил влюблённому в него народу.

— Вот как! — «уазик» въехал во двор размаховского дома. — Переметнулся на сторону врага?

— Хуже, — рассмеялся Уваров. — В «Комсомолке» появилась статья, что он действующий стукач госбезопасности.

— Враньё! — усомнился Размахов. — Они своих не выдают.

— На этот раз выдали, — сказал Уваров. — И депутат сознался, что, дескать, был с ним такой грех, но на ком его нет? Виновата система, тоталитаризм и так далее, и тому подобное. Но притих, после статьи на трибуне его пока не видно.

Размахов вынул из машины свои покупки, и Уваров ему подмигнул:

— Надо бы обмыть?

— Мне после обеда в дорогу.

— Понятно, — сказал Уваров. — Извини, что я не смогу поехать с тобой, ты знаешь мою Любу, я у неё на коротком поводке.

Размахов взял из почтового ящика газеты, вошёл в квартиру, поставил на плиту чайник и, пока он закипал, пошуршал страницами — ничего нового, всё тот же, ставший уже до оскомины привычным трёп депутатов, политологов, экспертов, одним словом, враньё несметной рати жучков-точильщиков, накинувшихся на страну изнутри и извне. Всё это огорчало Размахова тем, что никто — ни военные, ни органы правопорядка — не пытаются противодействовать уничтожению государства, и все равнодушно наблюдают, чем кончится этот перестроечный бедлам, словно не ведают, что он — всего лишь прелюдия к неизбежному краху державы.

Сергей бросил газеты на журнальный столик и пошёл в ванную. Окатывая тело то горячей, то холодной водой, он вспомнил, что ему надо побриться, и глянул на полку, где находились зеркало и кисточка для бритья, а рядом в целлулоидном футляре, покрытом изнутри замшей, лежала опасная бритва «Золинген» — всё отцовское и остро напомнившее о смерти отца. Сергей невольно сравнил его возраст со своим и загрустил: их разделяли всего тридцать лет, и по тому, как быстро прошли его прежние годы, он знал, что оставшийся срок пролетит ещё быстрее. Сергей не был о себе высокого мнения, но и ему временами казалось, что жизнь его не случайна, что существует гораздо более важный повод его появления на свет, чем соединение нескольких капель мутноватой жидкости в утробе женщины, и его рождение было определено другой, более мощной, но остающейся пока ему неизвестной причиной.

Безбожное воспитание не позволяло ему обратиться к единственной силе, в чьём праве были и жизнь, и смерть. И когда он пытался думать о боге, то сразу чувствовал, как в нём поднимается сопротивление, которое заволакивает его внутренний взор, устремлённый в сторону Господа, мутной и вязкой тиной, и душу начинает знобить от страха высоты и желания поскорее вернуться на грешную землю.

«За своё ли дело я взялся? — в которой раз подумал Размахов, укладывая в рюкзак вещи и продукты. — Куда мне десять банок тушёнки?.. Хватит и пяти. Явно за эти дни менты и прочие нечистые подготовились меня встретить. Что ж, поглядим! Наверно, резиновые дубинки — «демократизаторы» в райцентре ещё не в ходу, но у них найдётся чем турнуть меня из Хмелёвки».

Выехав из своего двора на центральную улицу города, Размахов удивился, что она в обеденное время почти пуста, хотя обычно в этот час по ней прогуливались многочисленные обитатели всяких руководящих контор областного уровня, чтобы размяться ходьбой и почесать языки на злободневную тему, коих суматошная перестроечная жизнь ежедневно вываливала на головы обывателей грязными охапками, и люди с каким-то явно болезненным неистовством начинали в них рыться, как оголодавшие дворняги в помойных объедках.

«Куда же все подевались?» — недоумевал Размахов, обозревая внезапное запустение городских улиц, не подозревая, что вот уже несколько часов, как население страны превратилось в меломанов и поклонников балета Чайковского «Лебединое озеро», транслировавшегося всеми телерадиостанциями страны.

На окраине города он подъехал к автозаправке, вышел из машины и протянул деньги за бензин кассирше, но та была занята телевизором, на экране которого внезапно вместо балетной стайки лебедей появились сидевшие за столом люди, и один из них, явно руководящий товарищ, унылым голосом стал говорить о введенном в стране чрезвычайном положении, отречении Горбачёва и прочих новостях, которые случились, пока Размахов отоваривал в универмаге талоны. Эти известия Сергея обрадовали. «Наконец-то и до Горбачёва добрались! — мстительно подумал он, но тут же спохватился. — Что-то компания в ГКЧП уж больно разношёрстная». Однако надежда на счастливый исход событий в Москве в нём сохранилась, и он поторопил кассиршу:

— Наливай полный бак!

Женщина отвернулась от телевизора, и Размахов заметил, что у неё на глазах слёзы.

— Что, мужика с заплаткой на башке жалко?

— Плевала я на них на всех! — выкрикнула кассирша. — Войны бы не было, ты её не видел, а я под немцами побывала. Хоть и девчонкой была, но всё помню.

Смущённый Размахов забрал сдачу, наполнил бак бензином и выехал на шоссе. Слова кассирши отрезвляющим образом сдули с него пену радостной дурашливости, которой он запузырился от заварухи в Москве. Неподдельное горе пожилой женщины, её страх перед потрясениями, которых уже, по её разумению, избежать не удастся, поскольку они начались в Кремле, а теперь подобно сейсмическим волнам разойдутся от столицы до самых отдалённых российских захолустий, заставили Сергея задуматься, и ему понадобилось совсем немного времени для мысли, которая обожгла его насквозь: Союз треснул, и его уже не спасти никакими подпорками от неизбежного распада и краха.

«К счастью для себя, отец успел скончаться до этого, — подумал Сергей. — Но миллионы его ровесников живы. Каково им смотреть на то, как рушится всё, чему была отдана их жизнь?»

Глава третья

1

От райцентра, где после самоликвидации райкома партии стал единолично властвовать Кидяев, до Москвы было едва ли меньше тысячи вёрст, но, благодаря телевидению, обыватели нашей глухомани уже несколько лет как стали свидетелями приготовления для всего Союза перестроечного варева, поварами самого высшего цэкашного и цэрэушного разбора.

Их толкотня и грызня возле начинавшего взбухать, пузыриться и расплескиваться пойла для замордованного великой ложью народа внезапно закончились тем, что котёл с кипящими демократическими помоями был опрокинут, и его содержимое стало растекаться по городам и весям одной шестой земной суши, распространяя зловоние распада и человеческих душ, и тысячелетней державы.

Тимофей Максимович узнал эту новость сразу же, как заговорило проводное радио, которое всегда вместо будильника оставалось включенным на ночь. Он покосился на телефон: в стране начался великий перетряс, создано какое-то ГКЧП, а что на областном, на районном уровне? Или Москву страна, народ, мнение руководящей номенклатуры не интересует?

Кидяев заторопился, в летней кухне побрился электробритвой, съел маленькую тарелочку творога со сметаной и устремился на улицу, где его ожидала машина.

Проезжая мимо особняка первого секретаря райкома партии, Тимофей Максимович был вынужден задержаться: его явно поджидал Иван Сергеевич, в спортивном костюме, на лысине парусиновая панама:

— Я полагал, что ты в Москве, — сказал Кидяев, цепко оглядывая беглого партийца.

— Приехал вчера, кое-какие, что остались, шобоны распродать. Ты слышал?

— Не глухой, — буркнул Кидяев. — У тебя, Иван, связи на Старой площади, так что, этот бардак тоже был там задуман?

— Нет у меня никого, — вздохнул Иван Сергеевич. — Я сейчас пенсионер мытищинского значения. А что Фрол Гордеевич?

— С ним, наверно, перед тем, как кашу заваривать, тоже не посоветовались. Вот приеду к себе, может, что и прояснится.

А ты не надумал в свой кабинет вернуться? Печать цела, ключи тоже, я в райкоме милицейский пост учредил, чтобы сторожили имущество от антибюрократов. Думай, Иван, как бы не промахнуться.

— Поздно думать! — мрачно произнёс Иван Сергеевич. — Всё уже решено и подписано — Союзу не быть!

Кидяев молча сел в машину и буркнул Паулкину:

— Гони!

На бывшего первого секретаря райкома партии он даже не посмотрел, тот просто перестал для него существовать, уже окончательно и бесповоротно. «Редиска! — язвительно подумал Тимофей Максимович. — Быстренько с него всю партийность сдуло, а каких только клятв не давал, проходимец!»

Между партийными и советскими работниками, начиная с первых дней советской власти, всегда существовала тщательно скрываемая вражда. Работники исполкомов и напрямую подчиненных им управлений, от милиции до похоронных служб, выполняли действительную работу, а партноменклатура обременяла себя общим руководством, которое заключалось в раздаче наград и взысканий, от выговора до исключения из рядов КПСС, что означало для любого начальника его умерщвление как личности.

Кидяев относительно быстро достиг своего сегодняшнего положения и в силу этого чаще грозил другим, чем получал втык сверху, но он видел и знал, что именно исполком тянет всю работу и в районе, и в области, а в Москве этот воз тянет Совмин, а партноменклатура околачивает одним местом груши. Эта лафа для них, кажется, подошла к концу, но Тимофея Максимовича беспокоила не судьба всей этой шоблы, а то, каким боком выйдут для него события в Москве.

Шофер, притормаживая возле райисполкома машину, напомнил:

— В питомник сегодня не поедем?

— Куда? — тряхнул головой Кидяев. — Сегодня Яблочный Спас? Ты сгоняй, Владимир Иванович, один. Мне нужно быть у себя.

Сегодня по всем правилам можно было отведать свежих яблок, и Тимофей Максимович обычно ездил для этого в Хмелёвку, где был известный на всю округу фруктовый сад.

— Прямо сейчас и сгоняй туда! — решил Кидяев — Привези моих любимых яблок и не забудь прихватить Романова, он мне нужен.

Было около семи часов утра, на крыльце предрика встретил комендант и отрапортовал, что происшествий не случилось, чем позабавил своего шефа.

— Так и не случилось? — строго спросил он старого армейского отставника. — А что в Москве творится? Или не знаешь?

— За порядок в столице отвечает начальник Московского гарнизона, — сказал комендант. — А в здании полный порядок. Уборка произведена вечером, ваш кабинет я проветрил лично.

— Спасибо, Захарыч! — улыбнулся Кидяев. — Как внук? Поступил?

— Куда ему деваться — отец у него подполковник, надо марку держать.

Кидяев поднялся на второй этаж, прошёл в свой кабинет и включил телевизор. Сначала послышались звуки музыки, затем в мутной пелене экрана появились и музыканты, перед которыми плавно помахивал руками дирижёр симфонического оркестра. Подобное представление на всю страну давали в день смерти Брежнева. «А кто сейчас умер? — невольно спросил себя Кидяев. — КПСС? Советский Союз? Или оба разом?..»

Он покосился на пульт телефонной связи с левой стороны своего письменного стола. Зелёная лампочка-неонка светилась, значит, все аппараты были включены, и Тимофей Максимович снял трубку телефона прямой связи с облисполкомом. Ему тотчас же ответил помощник Фрола Гордеевича:

— Приёмная облисполкома.

— Привет, Петрович, это Кидяев. Сам не у себя?

— Пока не подъехал. А у тебя что за вопрос?

— Как понимать концерт симфонического оркестра? — волнуясь, сказал Кидяев — Что за номер после симфонии будет? Танец с саблями или ария Кончака?

— Программа концерта мне неизвестна, — осторожно произнёс помощник. — А из центра на этот счёт никаких разъяснений не поступало.

— Но мнение-то хоть какое-нибудь есть?

— Есть, но неофициальное, — помедлив, сказал помощник. — Не высовываться и ждать.

Дальше продолжать разговор не имело смысла, и Кидяев, положив трубку, остро глянул на появившегося в кабинете начальника райотдела милиции.

— Последние два дня ты меня, Валерий Кузьмич, не огорчал, а как сегодня? Чем порадуешь?

— Новость есть, — негромко произнёс Буряк. — Наш чекист только что драпанул.

— Может, его в управление вызвали в связи с концертом симфонической музыки?

— Вряд ли, — майор сел в кресло и положил на стол несколько ещё влажных фотографий. — Вот фоторепортаж с места событий.

Межрайонное отделение областного управления КГБ находилось неподалёку от райисполкома в новом двухэтажном доме, и Кидяев с первого взгляда сразу определил, что информация у Буряка точная: на слегка мутноватых снимках явственно смотрелся и капитан — гэбист и его супруга возле громадного грузовика, вокруг которого находились солдаты, занятые погрузкой домашних вещей.

— Расцениваю этот факт, — сказал Кидяев, — как весьма убедительный знак того, что КГБ этот симфонический концерт не поддерживает. А что твой министр Пуго? Или милиция тоже в стороне?

— Пока всё глухо, как в танке, — сказал Буряк, пряча фотографии в карман. — Ночь прошла спокойно, только возле видеосалона случилась небольшая драка. Опять пригородные с центровыми сцепились. Обычно они обходят друг друга стороной, но вот потянуло всех в видеогадюшник, который райком комсомола открыл на вокзале.

— Драки нам не нужны, — забеспокоился Кидяев. — Но как запретить видеосалон? Может, организовать общественность, тех же антибюрократов?

— Они уже на порнуху купились, — осклабился Буряк. — Их пригласили как почётных гостей, бесплатно, на открытие этого видеогадюшника.

— Ну и что? — заинтересовался Кидяев. — Никто там дуба от избытка впечатлений не дал?

— Вышли, как из бани, потные и красные, и разбежались по домам, наверно, своих баб мять по-заграничному, — хохотнул майор. — Но меня Сухов одолел жалобами на Смирнова: тот норовит сместить редактора и занять его место.

— Ты отслеживай действия антибюрократов в этом направлении, но крайностей, Валерий Кузьмич, не допускай, — сказал Кидяев. — Газета нам самим нужна, но без Сухова. Сейчас пресса заимела большую силу, и надо взять её под себя.

Внезапно музыка, звучавшая из телевизора, прервалась, он несколько раз мигнул и выдал физиономию известного на всю страну диктора, который пошелестел лежавшими перед ним бумажками и, оглянувшись на кого-то невидимого зрителям, повернул к ним своё встревоженное лицо, и вновь зазвучала музыка.

Дверь кабинета приоткрылась, и в щель слегка всунулся Сухов, нервно поблёскивая припухшими глазками.

— Тимофей Максимович, можно?

— А ты лёгок на помине, — весело произнёс Кидяев. — У тебя газета сегодня выходит?

— Номер выходит завтра, но что давать на первую полосу? В Москве не разбери поймёшь, что творится, телетайп молчит или гонит всякую чепуху.

— А что это у тебя в руке, заявление?

— Передовица в завтрашний номер. Ввиду отсутствия райкома партии и лично Ивана Сергеевича прошу прочитать статью и завизировать согласование.

— Экий ты буквоед, Сухов! — удивился Кидяев. — О чём статья.

— О вертепе разврата, который открыли комсомольцы под видом видеосалона.

Предрика протянул руководящую длань, и Сухов вложил в неё два листа бумаги. Тимофей Максимович пробежал глазами одну страницу, другую, хмыкнул и произнёс:

— Круто! Особенно насчет калёного железа, чтобы выжечь заразу. А что, действительно противно смотреть на голых баб и всякие штучки-дрючки? Я представляю, Сухов, как тяжело тебе было видеть всё это! Или ты не был в этом греховодном заведении?

— Разве я мог туда пойти? — прошептал, покрываясь красными пятнами, редактор. — Ноя, Тимофей Максимович, стоял за дверью. Это вертеп!

Буряк, воспользовавшись паузой, приподнялся из кресла:

— Мне нужно в отдел на разбор полётов.

— Ступай, майор, и держи руку на пульсе. Нельзя допустить в эти дни какую-нибудь оплошку. И если твой министр Пуго проснётся, то дай об этом знать.

Сухов был так озабочен судьбой своей статьи, что на это раз не воззвал к Буряку с мольбой о помощи против распоясавшихся антибюрократов, а только жалобно на него посмотрел и жалко, со стоном, вздохнул.

— Забери свои бумажки, Сухов, — поморщился Кидяев. — Сейчас насчёт частной инициативы закон ясный и понятный всякому дубаку: разрешено всё, что не запрещено. Ты ведь сам в газетке об этом пишешь. А теперь решил наводить порядки.

— Но мораль, нравственность никто не отменял, — вякнул редактор.

— Иди, Сухов, у меня и без твоих заморочек голова болит. Сейчас свобода слова, печатай что хочешь, пока ты редактор, но оглядывайся: оступишься, и райисполком тебя призовёт к ответу.

Редактор взял со стола статью и, неслышно ступая по кремлёвской дорожке, вышел, а Кидяев направился в «бокоушку», комнату отдыха, где достал из холодильника початую бутылку армянского коньяка, плеснул в стакан, опрокинул в рот и закусил долькой засахаренного лимона. Уже через минуту Тимофей Максимович почувствовал себя гораздо лучше, напиток пятигодичной выдержки провентилировал затуманенную голову, разошёлся приятной теплотой по всему телу. Кидяев помахал руками, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов и, перед тем как спрятать бутылку в холодильник, повторил упражнение со стаканом, поскольку считал, что всему, даже глотку коньяка, должна быть пара.

Утерев перед зеркалом рот полотенцем, он сбрызнул себя из пульверизатора «Шипром», вернулся на своё рабочее место и нажал кнопку переговорного устройства:

— Поспелов? Люди на заготовку соломы в Казахстан отправлены?

— Только что получил сообщение от начальника станции, что им запретили отправлять вагоны за пределы РСФСР.

— И почему?

— Республики не отправляют вагоны в нашу сторону, чтобы не распылять подвижной состав на случай своего выхода из Союза.

Кидяев отклонился от переговорного устройства и задумался. Он был готов, когда начиналась перестройка, ко многому, но только не к распаду страны. Однако после некоторого размышления Тимофей Максимович окреп духом. Здоровый инстинкт самосохранения ему подсказывал, что нужно идти вместе со всеми, только не в первых рядах, чтобы успеть отпрыгнуть от пропасти, когда в неё повалятся самые ретивые, но и не опаздывать: на райисполкоме он надеялся просидеть ещё долго, сколько позволит здоровье.

— Не бзди, Тимоха! — подбодрил он себя свистящим шепотом. — Прорвёмся!

2

Перед въездом в Хмелёвку Паулкина обогнала, обдав его пылью, «Волга». Чертыхнувшись, Владимир Иванович поглядел ей вслед. Он хорошо знал шофёра Гошку Кирдяшкина, который считал, что личному водителю первого секретаря райкома партии позволено делать на дороге всё, что запрещено другим, и широко пользовался своей безнаказанностью.

«За яблоками торопится, — догадался Паулкин. — Как бы его не угостили, дурачка, чем-нибудь кислым».

Народ был в поле и на фермах, и, проехав по пустынной улице к сельсовету, Владимир Иванович остановился и, не покидая машину, спросил женщину, которая поливала из лейки цветы:

— Ваш президент на месте, Валентина?

— Он, Владимир Иванович, в питомник поехал с утра.

— Кто-нибудь ещё Романова спрашивал?

— Директор детдома приехал за яблоками для своих ребят, а больше пока никто.

— А куда памятник Ленину спрятали? — спросил Паулкин.

— Романов велел положить его пока в дровяной сарай. Будем составлять годовой отчёт и спишем.

Проезжая мимо обезглавленного постамента, сиротливо торчащего среди жидких кустиков акации, Паулкин подумал, что свято место пусто не бывает и через какое-то время перед окнами сельсовета появится изваяние того, кто сумеет, пользуясь сумятицей перестройки, выше других влезть на дерево власти и, раскачиваясь на нём, проорать, что ему с ветки отчётливо видно счастливое будущее страны и он знает к нему верную дорогу.

Столь дерзкие мысли возникли у Владимира Ивановича не случайно: за двадцать лет работы с Кидяевым он повидал немало внезапных взлётов и сокрушительных падений с высот районного и даже областного масштаба многих начальников, и это давало ему право предположить, что та же грызня и возня имеет место быть и возле державного кормила власти, особенно сейчас, когда в Москве началось то ли массовое умопомешательство, то ли гражданская война.

Из райцентра московская заваруха смотрелась по телевизору какой-то ненастоящей, игрушечной, но Паулкин на всякий случай оглянулся на себя и, выруливая на дорогу к питомнику, с удовлетворением подытожил, что не зря столько лет крутил баранку номенклатурной «волжанки». За это время он выстроил кирпичный на шесть комнат особняк, приобрел «уазик», держал на подворье корову, обязательно с нетелью и телёнком, десяток овец, пару кабанчиков, ораву гусей и хохлаток. Конечно, достаток зарабатывался горбом, но Паулкину повезло с детьми: дочь после фармучилища вышла замуж за спокойного и работящего парня, а сын собирался жениться и жить вместе с родителями. С такими тылами и зажитками Паулкин легко мог пережить не одну перестройку, но он был советским человеком, ему за покачнувшуюся державу было обидно, и Владимир Иванович надеялся только на одно, что явится новый Сталин и наведёт в стране железный порядок.

В саду было шумно. Кирдяшкин на высоких тонах разговаривал с бригадиром питомника, и Романов, явно не желая быть свидетелем ругани, поспешил к Паулкину.

— Кому яблоки? — язвительно вопрошала бригадир, коренастая, с загорелым лицом, женщина.

— Как кому? Первому! — нагло заявил Кирдяшкин.

— Где он, твой первый? — всплеснула руками бригадир. — Всему району известно, что твой первый сбежал. Он сейчас, наверно, в Москве бананы ошкуривает, ему теперь хмелёвские яблоки на дух не нужны. А ты у него врать научился? Мне яблок не жалко, но за то, что ты, Гошка, врёшь, не дам!

Кирдяшкин беспомощно оглянулся по сторонам, зло сплюнул и, сев в машину, ударил по газам. Ни Паулкин, ни Романов даже вида не подали, что они что-то видят или слышат, для них бегство Ивана Сергеевича не было тайной, для них он уже перестал существовать, а о покойниках не принято говорить с осуждением — или хорошо, или ничего.

— Геннадий Иванович, — сказал Паулкин. — Я ведь не только на пробу яблок явился, но и за вами.

— Кому я понадобился? — остро глянул Романов. — И зачем?

— Сам хочет с тобой потолковать.

Тем временем багажник «Волги» был распахнут, и Паулкин, попробовав из разных мест яблоки, выбрал три ящика и по-хозяйски расположил их между запасными колёсами, ведром и лопатой.

— Хорошо здесь, — улыбаясь, произнёс он. — Сейчас бы костерок возжечь, шашлычки организовать… Как, Геннадий Иванович?

— Я с удовольствием! — весело сказал Романов. — Только третьего надо. Может, сгоняешь за Тимофеем Максимовичем? А я тем временем всё приготовлю.

— Лучше вы сами как хозяин его пригласите, — сказал, садясь в машину Паулкин. — Заодно и узнаете, о чём он хочет с вами поговорить.

Не прошло и получаса, как они приехали в райцентр, Паулкин высадил предсельсовета возле райисполкома и отправился на автозаправку, а Романов достал из заднего кармана тонкую коробочку, вынул из неё бархотку, протёр запыленные полуботинки, отряхнул брюки и вошёл в госучреждение.

— Тимофей Максимович уже о вас спрашивал, — сказала стриженная под овечку молодящаяся секретарша. — Проходите.

Романов мельком оглядел себя в зеркало, поправил галстук и открыл обшитую тускло отсвечивающей кожей дверь председательского кабинета, в котором сразу встретился взглядами с районным прокурором Звягиным, отчего почувствовал себя неуютно.

«Он точно пронюхал о памятнике Ленину, — ожгла Романова торопливая догадка. — Но об этом должен был доложить участковый».

— Что остолбенел? — проворчал Кидяев и посмотрел на прокурора. — Сегодня все ходят как опущенные в воду из-за этого не разбери поймёшь, что творится в Москве. Проходи, Романов, садись напротив прокурора и докладывай, что там у тебя в Хмелёвке творится.

Председатель сельсовета присел на краешек кресла, сглотнул сухой комок в горле и виновато произнёс.

— Я, конечно, виноват, что не доложил о покушении на памятник Ленину, но с этим разбирался участковый.

— Что ещё за покушение? — вскинул брови Кидяев. — Тебе, Виктор Николаевич, что-нибудь об этом известно?

— Первый раз слышу, — пожал плечами прокурор. — Но я не усматриваю в этом ничего удивительного. Телевидение и газеты превратились в подстрекателей к мятежу, и в этом случае какой-то слабый на голову человек свихнулся и стал ломать памятник.

— Так оно и есть! — обрадовался прокурорской поддержке Романов. — Наш деревенский дурачок Федька Кукуев набросился на Ленина с топором, отрубил ему руку, нос…

— Он у вас теперь и стоит в таком виде? — строго сказал Кидяев.

— Я его в дровяной сарай положил, — виновато произнес Романов. — Кстати, этому происшествию есть свидетель — ваш райисполкомовский — Зуев, он как раз приезжал посмотреть, кто там в церкви копошится. Тимофей Максимович, что делать с Лениным?

— Этот вопрос надо адресовать туда, — указал предрика на телевизор, показывающий «Лебединое озеро». — Балет закончится и сразу станет ясно, что делать с вождём — оставить в дровяном сарае или срочно заказывать бронзовый памятник. Кстати, что там у тебя вокруг церкви творится?

Он нацепил на нос очки, взял ежедневник и стал его перелистывать.

— Шевыряется городской мужик. А как запретишь? От храма-то остались одни стены да кое-какая крыша. Доисторические руины.

— Руины? Но об этом потом. Ввожу в курс дела: вчера мне позвонил уполномоченный по религии, спрашивал, интересовался. К нему, понимаешь, обратились из епархии, что за самовольщики вокруг хмелёвской церкви шныряют. Чего они замыслили?

— Вроде мужик порядочный, — сказал Романов. — Всегда трезвый. А что у него на уме, как узнаешь?

— Ты хоть фамилию его знаешь?

— Слыхал. Как его… Забыл, тут столько делов! Уборка, молоко, дрова учителям, в Доме культуры отопление не работает.

— Эх, Романов! Этот мужик — сын того Размахова, который закрывал хмелёвскую церковь.

— Вот оно как! — поразился председатель сельсовета. — И что он хочет?

— Не знаю, только это самовольство, или, может, что другое, пусть скажет прокурор.

— Есть признаки самоуправства.

— Да, пока самоуправство, — вздохнул Кидяев. — А может, он сектант какой-нибудь? Может, он пакость навострился сделать, а мы ушами хлопаем? Надо бы этого Размахова привлечь к ответственности, как считаешь, Виктор Николаевич?

— Не только можно, но даже нужно, — сказал прокурор и достал из своего портфеля бланк.

— Что это у тебя? — спросил Кидяев.

— Повестка. Сейчас выпишу и отдам Романову.

— Интересно, — усмехнулся Тимофей Максимович. — Значит, ты с повестками ходишь.

— А что здесь удивительного? У меня здесь и бланки протоколов допроса.

— Значит, ты, Виктор Николаевич, вооружён и очень опасен! — рассмеялся Кидяев. — Но это я так, шутка! Но опасный вы народ, прокуроры. Ох, и опасный!

Звягину шутка председателя райисполкома пришлась не по вкусу. Он достал авторучку и спросил, строго блеснув стёклами очков:

— Продиктуйте установочные данные подозреваемого лица.

Кидяев заглянул в еженедельник:

— Размахов Сергей Матвеевич, больше ничего нет.

— Этого достаточно, — сказал прокурор. — А вы, товарищ Романов, до отъезда зайдите в прокуратуру. Вам нужно дать свидетельские показания следователю по этому делу.

Романов подрастерялся: следователь, показания, уголовное дело — неприятности.

— Может, надавить на него. То есть, я скажу участковому…

Звягин вопросительно посмотрел на Кидяева. Тот на секунду задумался:

— Нет, этим его не напугаешь. Что твой участковый? Пусть прокурор занимается.

Звягин повестку Романову не отдал, сунул бланк в портфель и взял его в руку.

— Жду вас в прокуратуре. Можете подойти через часок, я за это время оформлю постановление о возбуждении дела, определимся, кто будет следователем. Я вам больше не нужен, Тимофей Максимович?

— Нет, а ты, Романов, останься.

Кидяев встал из-за стола, пожал прокурорскую ладонь и подошёл к окну, которое выходило на площадь. Рядом со зданием райисполкома находился райком партии, а напротив — памятник вождю.

— Иди сюда, — позвал Романова. — Видишь до чего дело дошло? Сначала в Москве, затем в городе, теперь и у нас. Дожили до светлого будущего, мать твою за ногу!

Кидяев открыл створку окна, и с улицы донеслось:

— Долой партийных бюрократов! Долой зажравшихся чиновников!

Напротив райкома партии суетилась кучка людей, они орали, размахивали руками, подступая всё ближе и ближе к крыльцу здания.

— Это что же творится, Тимофей Максимович? — сокрушённо спросил Романов.

— То, что партия приказала долго жить! — жёстко сказал Кидяев и захлопнул створку окна. — Нет больше руководящей и направляющей силы нашей эпохи!

— А как же мы? Советская власть?..

— И до нас дойдёт очередь, не всё сразу!.. Ты вот что… Уполномоченный по религии не один звонил. Кое-кому из КГБ хочется молодому Размахову соли на хвост насыпать. А это такие псы, что от них не отбиться. Они и при новой власти останутся.

— Ясно. А я что могу? — развёл руками Романов.

— У следователя пожестче оценивай поступки Размахова. Ты имеешь право выражать мнение населения. Вот и вырази.

Уголовное дело прокурор поручил вести следователю Глазкову, цепкому, молодому человеку с университетским значком на пиджаке. Кабинет был мал, на подоконнике и на стульях лежали папки с бумагами, Глазков усадил Романова так близко к себе, что тот сразу почувствовал терпкий запах одеколона, которым следователь щедро смочил свою хилую шевелюру.

— Начнём, пожалуй! — Глазков положил на стол чистый лист бумаги. — Напишите заявление на имя прокурора с изложением сути дела.

Романов вздохнул, поморщился и написал заявление.

Глазков схватил его, прочитал и положил в папочку.

— Так-с. Теперь мы вас допросим. Вот здесь распишитесь, что предупреждены об ответственности за дачу ложных показаний…

Романов вышел из прокуратуры под вечер. Глазков до отупения измаял вопросами, просьбами вспомнить то, это, он уже начал подозревать, что не Размахов его интересует, а он сам — Романов. В кармане у него лежала повестка. «Вот из меня уже посыльного сделали, — подумал он. — И всё этот чудило виноват, далась ему эта церковь!»

По дороге домой Романов заехал в магазин, купил бутылку водки. Дома выставил её перед ужином на стол.

— Ты что это, отец, — удивилась жена. — Праздник какой у тебя или нечаянная радость?

— Не всё же на радостях пить, — сказал Романов и налил себе и жене по полной рюмке — После разговора со следователем в баню идти надо. Однако сегодня не банный день, посему давай, мать, остограммимся.

3

«Вот и хорошо, что я уехал из города, — подумал Размахов, выслушав по радио очередное невнятное сообщение о московских событиях. — Какое мне дело до тех, кто сходит с ума? И народу нет до этого дела: он пашет, сеет, жнёт и на перестройку глядит как на очередную кампанию по перетряхиванию страны, коих она за тысячу лет вынесла предостаточно».

Сергей выключил радио и, закурив, стал поглядывать по сторонам. Он уже ехал мимо полей хмелёвского колхоза. Уборка шла к концу, по стерне бродило стадо коров, пастух на понурой лошади узнал Размахова и помахал ему рукой. На последнем взгорке, поросшем молодым ельником, перед ним открывалась деревня, пересекавшая её узкая лента реки, просвечивающей между разросшихся тополей, школа и рядом с ней храм.

«А ведь там кто-то работает, — обрадовался Размахов. — Вон, поднимают лист железа на крышу».

На паперти стоял мальчишка и, придерживая рукой кепку, смотрел вверх.

— Давай тяни! — кричал он кому-то.

— Это кто тут без нас распоряжается?

Мальчишка оглянулся, и Размахов узнал в нём одного из добровольных помощников, что крутились возле него после уроков.

— Там дедушка Колпаков.

— Эй, Пётр Васильевич! — крикнул Размахов. — Встречай, пополнение прибыло!

С некоторым волнением он вошёл в храм и, остановившись, огляделся по сторонам. За несколько дней его отсутствия в храме ничего не изменилось, но в нём явно чувствовался живой дух, и, присмотревшись, Сергей увидел прикреплённые к стене три иконы, под ними находилась скамья, застланная вышитым полотенцем, и два подсвечника с огарками.

«Стало быть, бывали тут без меня люди, — подумал Размахов. — Но работы ещё здесь невпроворот».

Из двери, за которой начиналась лестница, показался бледный, но улыбающийся Колпаков.

— Что же вы делаете, Пётр Васильевич! — сокрушенно выговорил Размахов старику. — Разве можно в вашем возрасте работать на высоте!

— Я сегодня себя крепко чувствую, — оправдывался Колпаков. — Сын приехал, давление измерил, всё в норме.

Сергей махнул рукой:

— В норме. Вы точно неугомонный. Новости есть?

— Наш председатель сельсовета приходил, тебя спрашивал. Со стройки парень был. Они сегодня уезжают.

— Тогда я сразу к ним. У меня просьба: больше на крышу ни ногой!

— Хорошо, — пообещал старик. — Вот сяду здесь и возьмусь читать сынов подарок.

— Что это у вас?

— «Молитвослов».

— Любопытная книга, наверное, сборник молитв, — сказал Размахов. — Я скоро вернусь.

Строители действительно собрались уезжать. Они сидели вокруг стола возле вагончика и резались в карты. Рядом стояли мешки с вещами и инструментами.

— Это ты, Сергей? — удивился бригадир. — Я думал, какой-нибудь начальник катит на новом «уазике», чтобы мне втык сделать на прощание. Пойдём на склад. Кстати, вагончик забери, он наш.

Бригадир открыл дверь дощатого сарая и щёлкнул выключателем.

— Бери всё!

В сарае были десяток мешков с цементом, ящик стекла, полупустой ящик с гвоздями, несколько лопат, мотки проволоки.

— Сколько возьмёшь?

— С тебя, Сергей, я бы ничего не взял, но ребят угостить надо. Давай на пять бутылок водяры и закусь! Учти, что кирпичи можешь тоже забирать!

Размахов достал деньги и отдал бригадиру.

— На следующий год опять сюда?

— Наверно, нет. На следующий год объект будет другой.

— Какой же?

— Ты что — не видишь? Кооператоры буром прут. Деньги хапают, особняки себе строят. Это и есть шабашка. Ты присмотрись, Серёга! Конечно, ты молодец, что божий храм старикам восстанавливаешь, но и вокруг поглядывай. Народ наживаться спешит.

Бригадир закрыл дверь сарая на большой висячий замок и ключ отдал Размахову. Мужики отложили в сторону карты и масляными глазами поглядывали на своего бугра, предчувствуя, что смогут сегодня не за свои деньги оттянуться по полной.

Размахов сел в «уазик» и завёл мотор.

— Вывози всё сегодня и вагончик забери, — крикнул бригадир. — А то стырят!

Сергей проехал через мост и остановился в центре села, где вокруг большой заросшей полынным бурьяном площади находились несколько магазинов, здания правления колхоза и сельского совета. Имелась и столовая, рядом с ней стояли две грузовые машины и трактор-колёсник с тележкой, возле которого, сидя на корточках, курил тракторист.

— Бог в помощь, — сказал Сергей для завязки разговора.

— И тебя тем же самым по тому же месту, — ухмыльнулся мужик, и Размахов сразу угадал в нём бывалого шабашника.

— Подсоби кое-что перебросить от строителей к храму. Мешки с цементом, доски, кирпич — всё это можно перевезти в вагончике, и твоя тележка не понадобится.

— Ты, часом, не грабануть решил строителей? — лениво поинтересовался тракторист. — А ну как поймают они нас да ноги повыдёргивают?

— Я сейчас только срядился с бригадиром и рассчитался.

Сигаретный окурок уже начал жечь трактористу потрескавшиеся губы, он его сплюнул, утёр грязной пятерней подбородок и выдохнул:

— Два пузыря.

Размахов полез в карман за деньгами, но тракторист запротестовал:

— Расплачиваться потом, а то я не дождусь вечера. Мне сейчас надо за силосом ехать.

— Тебя ждать можно? — засомневался Размахов.

— Буду как штык через час, возле вагончика.

Сергей посмотрел в сторону сельсовета, поколебался, но решил, что неприятное дело не стоит откладывать на потом, чтобы не мучить себя догадками. До властного крыльца было не больше ста шагов, но он уже сжился с машиной и подъехал к нему с большим шумом.

— Я в райисполкоме был, — сказал Романов с лёгкой усмешкой. — Там только о тебе и говорят. Зуев за тебя горой, до скандала дошло, дверью у Кидяева так хлопнул, что потолок осыпался. Ты мне скажи, тебе это надо?

— Я не пойму, кому я мешаю? Ничего не прошу, не требую. Всё делаю своими средствами и силами.

— Вот чудак! — Романов заскрипел креслом. — Ты здесь раззудил стариков да и молодые в затылках чешут, раздумывают над твоими делами. Вот ты разворошил народ, а завтра — тебя Митькой звали! Уедешь в город, а мне и Кидяеву расхлёбывать то, что ты заварил.

— Никуда я не уеду!

— Не уедешь? — Романов раскрыл кожаную папку и достал из неё листок бумаги. — Вот держи!

— Что это?

— Повестка. И не куда-нибудь, а в прокуратуру! — Романов многозначительно поднял указательный палец. — Так что неприятности у тебя уже начались.

Размахов взял повестку, свернул пополам и сунул в карман.

— Меня, между прочим, по твоему делу допросили, — скривился Романов. — У меня передовой в масштабе области по всем показателям сельсовет, я пятнадцать лет на этом месте, но не посмотрели, заставили исповедаться, пока как свидетеля. А у тебя что в повестке написано?

— Свидетель.

— Вот-вот, пока свидетель. Затем так это плавно — подозреваемый, потом — обвиняемый, — потом — арестант!

— В чём же меня можно обвинить! — возмущённо сказал Размахов. — Я ремонтирую здание разрушенной церкви, по сути дела, руины! В чём же здесь преступление?

— Ты вроде взрослый и образованный мужик, а не знаешь своей вины? — ядовито произнёс Романов. — Чьи это, как ты говоришь, руины, кому принадлежат? Государству! Вот, к примеру, набрёл бы ты в поле на сломанный трактор, стал без спросу его ремонтировать, а кто тебя об этом просил? Запорол бы движок, ты же не тракторист и не слесарь, тогда держи ответ за умышленную порчу госимущества. Ты говоришь — руины. А ты прораб? Может архитектор? Завтра после твоего ремонта церковь рухнет, школа рядом, чувствуешь, на сколько это потянет? Ты занялся самоуправством и захватом госсобственности, это тебе в прокуратуре объяснят!

Размахова такой поворот событий неприятно поразил. Он, начиная ремонт церкви, совсем не думал о последствиях, ему казалось, что всё будет просто и понятно, он не искал и не хотел сложностей, но они вывернулись вроде ниоткуда и, похоже, это только начало.

— Это всё?

— Разве мало? Ехал бы ты, Размахов, туда, откуда приехал, прямо сегодня. Завтра может быть поздно. И, заметь, я говорю это тебе от чистого сердца. Если я тебя не убедил, то спорь со следователем. Повестку я тебе вручил, и нам больше калякать не о чём.

Колпаков продолжал сидеть на бревне и перелистывал, шевеля губами, «Молитвослов». Завидев Размахова, поднялся и поспешил навстречу.

— Зачем Романов вызывал?

— Повестку вручил к следователю в прокуратуру. Кажется, меня хотят привлечь по статье за самоуправство.

— Тоже мне, нашли преступника! — возмутился Колпаков. — Сейчас по Москве не меньше миллиона преступников разгуливают, для них закон не писан, как же — демократы! Выходит, Сергей Матвеевич, ты много опаснее тех, кто хочет разрушить Союз.

— Утро вечера мудренее: завтра разберусь, в чём меня обвиняют, — сказал Размахов. — Нонам, Пётр Васильевич, повезло со стройматериалами, строители даже вагончик оставили. Вечером перевезу всё это к храму.

— У тебя, парень, на доброе дело лёгкая рука, но против власти, даже такой трухлявой, как нынешняя, тебе одному не выстоять.

— Что же мне делать? — задумчиво произнёс Размахов. — И так нехорошо, и этак негоже. Впрочем, сам я решать ничего не буду, завтра узнаю мнение прокуратуры.

— Разве у прокурора есть мнение? — усмехнулся Колпаков. — У него одно для таких, как мы, припасено — статья.

Они замолчали, задумавшись каждый о своем. До Размахова начинало понемногу доходить, что его затея вернуть храм людям, пострадавшим от отца, может закончиться, не успев начаться. Колпаков безмерно удивлялся тому, что люди не учатся на своих ошибках: казалось бы совсем недавно, всего шестьдесят лет назад, народ пребольно обжёгся о колхозное счастье с его казарменной уравниловкой и безбожием, но, поди ж ты, опять восхотел осчастливиться и забурлил на улицах столицы, не догадываясь, что его не освобождают, а запрягают в перестроечные сани, в которых развалился пьяный, как зюзя, всенародно избранный президент Ельцин.

По дороге, подняв клубы пыли, проехала грузовая машина с будкой, и Колпаков посмотрел ей вслед.

— Кажись, продуктовая? Это сколько же сейчас времени? — спохватился старик. — Я свои часы уже лет пятьдесят как на рояле забыл.

Часы были в «уазике», и Размахов, открыв дверцу, посмотрел, сколько времени, и сообщил Колпакову.

— Надо идти, пока продавщица конфеты кому другому не продала. Правнук выиграл у меня кило шоколадных конфет в шашки, и пришлось просить Верку, чтобы привезла с базы посвежее. А ты, парень, о прокуратуре не беспокойся. Я сегодня же пойду собирать подписи в твою защиту.

Проводив взглядом старика, бойко засеменившего через сад по тропке к продуктовому магазину, Размахов вошёл в храм, собрал со своего лежбища подстилки и вынес их на просушку. Прошлая ночь была дождливой, всё отсырело и попахивало плесенью.

— Сергей! — окликнул его из остановившейся на дороге машины бригадир строителей. — Мы уезжаем. А ты за своим добром присматривай, а то там, возле сарая, какой-то дядька прохаживается. Я его предупредил, но ты и сам поглядывай.

Предупреждение бригадира было своевременным, и когда Размахов подъехал к сараю, то возле его двери застал мужика, а рядом стояла двухколёсная тачка с вместительным коробом.

— Хватит в замке ковыряться, а то испортишь, — сказал, выходя из машины, Размахов. — Я строителям заплатил за всё, что находится в сарае, и за вагончик.

— Докажи, что это твоё! — ощерился мужик. — Я тоже им заплатил за всё.

— Нет, дядя, ты жулик, — спокойно сказал Сергей. — У меня есть ключ от замка, а ты в нём ржавым гвоздём ковыряешься.

Мужик смерил Сергея взглядом, понял, что с приезжим ему не совладать, и выругался. Затем подхватил тачку и, продолжая разбрызгивать матерки, потащил её прочь. Возле дороги он остановился и погрозил кулаком: «Я тебе это попомню!»

Сергей похвалил себя за то, что приехал вовремя и, открыв дверь сарая, стал переносить всё, что в нём находилось, в вагончик, который оказался изнутри вполне пригодным для жилья — с железной печкой и лежаком для ночного отдыха. Размахов работал не спеша и закончил погрузку, когда уже к нему, подпрыгивая на кочковатой дороге, подъезжал трактор.

— Готов? — высунувшись из кабины, крикнул тракторист и стал сдавать задом к вагончику.

— Ты не гони, — попросил Размахов. — Мне вагончик нужен целым.

— Будь спок! — заявил водила. — Доставлю в лучшем виде.

К вечеру возле магазинов стало люднее, перевозка вагончика вызвала у всех интерес, и когда Размахов подъехал к храму, его встретил целившийся в трактор палкой Федька Кукуев.

— Бах! Бах! — завопил дурак. — Долой танки! Дорогу демократии!

Сергей глядел на калеку с тягостным чувством: он всегда впадал в растерянность и не знал, что делать, когда видел перед собой сумасшедших, потому что ощущал исходившую от них душевную темноту, в которой эти несчастные были вынуждены пребывать без надежды на просветление.

Размахова выручила пожилая женщина, которая подбежала к Федьке, вырвала из рук палку и зашвырнула её за вагончик.

— Пойдём, Феденька, я корову подоила, ты ведь парное молочко любишь? Пойдём, сынок…

— Беда с нашим придурком, — сказал тракторист. — Что по телику увидит, то тотчас изображать возьмётся. В Москву танки ввели, вот и он в Хмелёвке их увидел. Беда — жить с таким!

Сергей рассчитался за перевозку вагончика, и тракторист поинтересовался:

— Сам-то будешь? А то я мигом пузырь организую.

— Спасибо, но мне некогда, — отказался Сергей. — А ты расслабляйся, только трактор не потеряй.

— За это будь спок! — крикнул тракторист и так прибавил газу, что колесник не покатился, а запрыгал прочь от вагончика.

Сергей убедился, что мешки с цементом не рассыпались, подобрал с пола лопаты и поставил их в угол, вынес из вагончика доски и сложил их пирамидкой, чтобы сохли на ветру. Затем вошёл в храм и поднялся на крышу, чтобы прикинуть, много ли осталось на ней прорех, которые следует залатать в первую очередь.

Вечером небо очистилось от облаков и стало ближе к земле от наползавшей на него блёклой синевы — предвестницы близких сумерек. Нежаркое солнце реяло над горизонтом, то соприкасаясь с ним, то чуть отстраняясь, и от этого пульсирования оно выглядело не круглым, а слегка растянутым, и от него в разные стороны по краю земли растекались зыбкие багрово-сизые полосы.

Молодой сытый голубь, посвёркивая вспыхивающим при каждом его шаге горловым опереньем, заворковал возле Сергея и стал к нему бесстрашно тесниться и топорщить правое крыло, совсем рядом на расстоянии вытянутой руки. Размахов протянул к нему раскрытую ладонь, и тот не отпрянул в сторону, а, взмахнув крыльями, взлетел и опустился на запястье.

— Да ты ручной! — удивился Сергей. — От дома отбился, что ли? Ну, лети!

Однако подброшенный голубь не улетел и оставался рядом с Размаховым, пока тот не спустился с крыши. На паперти Сергея поджидала Анна Степановна.

— Не побрезгуй, милый, угостись свежей картошкой с грибами, — сказала старуха. — Всё готово, а дом ты мой знаешь, он совсем рядом.

Отказываться было бессмысленно, и Сергей, закрыв вагончик и заперев машину, пошёл следом за Анной Степановной к бревенчатой избе, которая стояла на углу проулка и проезжей улицы.

— Я слышала, ты отца похоронил. Конечно, большое горе, но все там будем.

Старый пёс обнюхал ноги гостя и упал в пыль возле крыльца.

— Он такой дряхлый, — хихикнула старуха, — что я его считаю своим ровесником.

Изба была в три окна, в ней треть места занимала русская печь, остальное пространство делилось на горницу и спальню. Анна Степановна посадила гостя в передний угол под божницу, Размахов огляделся и удивился, увидев на противоположной стене в раме под стеклом портрет Сталина, где он был изображен раскуривающим трубку.

Анна Степановна наполнила две гранёные рюмки водкой, наложила в тарелки картошки, выставила грибы и отстранённо вымолвила:

— Ты Сталину удивился? А он у меня после бога на первом месте. Если бы не он, то ни я, ни мои дети не дожили бы до сего дня.

Размахов предпочёл промолчать и потянулся к рюмке.

— Давай, милый, выпьем за Иосифа Виссарионовича. Пора бы ему встать из гроба и навести в стране порядок.

— Каким образом? — не сдержался Размахов. — С тем, что сегодня в Москве творится, и десять Сталиных не совладают.

— И одного хватит, — сказала Анна Степановна, — только чтобы настоящий был. Он знал, как наводить порядок. Сейчас все, кому не лень, смешивают его с грязью. Мокроштанный Ельцин и плевка сталинского не стоит, а народ будто сдурел и ничего не видит.

— Почему же он мокроштанный? — усмехнулся Размахов.

— В какой-то ручей пьяный с моста сверзился, по радио говорили. Разве Сталин так страной правил?

4

За несколько лет до начала Отечественной войны Анна Степановна окончила учительский институт, активничала в комсомоле, и когда её направили в сельскую школу, подходящего для себя жениха она увидела в шофёре единственной на всю МТС полуторке Косте Желтухине. В те времена шофёр был видной фигурой в селе, а запах бензина воспринимался как один из признаков культурного и образованного человека.

Костя носил хромовые сапоги, кожаные галифе, крепко пахнул бензином и кожей, красиво щёлкал портсигаром и имел на одном верхнем зубе вспыхивавшую при улыбке стальную фиксу. Он привык брать девок по-ястребиному — с налёта, но Анна Степановна была образованной городской штучкой, и шофёру пришлось подруливать на своей полуторке к сельсовету, где председатель крепко пожал молодым руки и, дохнув на чернильную резинку, шлёпнул на документ гербовую печать.

За пять предвоенных лет Анна Степановна принесла пятерых детей: четырёх девочек и последыша — Валентина. Жила с мужем, не бедовала, но во второй год войны его призвали. Летом сорок второго ещё кое-как перебивалась, а зимой стала доходить: ни дров дома, ни хлеба — ни мучинки. Соседи, кто попровористей, всё картошкой засадили, а она пронадеялась на своего Костю, а того вместе с полуторкой угнали на фронт; и через три месяца — похоронка.

Отплакалась, оглянулась по сторонам — никого! Только русское вьюжное поле да утонувшее под самые крыши село. Пошла в дом, где на берёзовой палке вылинявший кумач посвистывал под порывами ветра. Председатель колхоза — злой, одноногий, только что из фронтового госпиталя, вместо костыля дрючок под мышкой, на лице могильная бледность — что-то орал в телефонную трубку.

— Чего тебе, учителка?

Анна Степановна попросила дров для школы, хлеба семье, дров.

— Чо, у тебя нет и картохи?

— Нет, — потупилась она.

— Ив колхозе нет. Ничего нет. Даже мыши из амбаров разбежались. Вот такая обстановка на ближайший год. Картохи я тебе своей мешок дам, да только надолго ли хватит?

Председатель сел за стол и обхватил голову руками.

— Как пить дать — скапутишься ты! Есть, конечно, выход, но я тебя не учу, а так, просто случай рассказываю. Бабу одну, вроде как тебя, голодуха припёрла, она и отбила телеграмму самому. Кумекаешь, кому?.. А теперь топай, мне с районом покалякать надо.

Подсказку председателя Анна Степановна усвоила сразу, но решилась не вдруг. — «Конечно, он добрый, он поможет, но у него столько дел!»— думала она, глядя на картинку в учебнике, где Сталин сидел на садовой скамейке рядом с Лениным — такой доступный и родной, что её прошибал волнующий озноб.

Пометавшись в сомнениях два дня, Анна Степановна пошла на железнодорожную станцию. Все восемь километров удерживала себя от желания повернуться и идти обратно. Но домой идти было нельзя. Картошка из председателева мешка ополовинилась, новой ждать было неоткуда. Так и дошла до самой станции, докатилась, как перекати-поле, пока не уткнулась в длинное бревенчатое здание, вокруг которого сновали люди, всё больше военные, звенели котелками, шумели и спали вповалку на вокзальном полу, обхватив для сохранности вещмешки и сидоры руками.

Взяла Анна Степановна телеграфный бланк в почтовом окошке и протиснулась к подоконнику, где стояла чернильница с ручкой. Задумалась, что писать. С другой стороны, окна все зашумели, кинулись на приступ прибывшего поезда. К окну напротив неё прилип чумазый беспризорник, выпучил глаза и побежал дальше, подбрасывая пятки к ягодицам. Толпа штурмовала поезд по всем правилам: вещи толкали впереди себя, наиболее прыткие лезли в окна.

— Дорогой Иосиф Виссарионович! — вздохнув, выскребла Анна Степановна на жёлтой бумаге. — Я, красноармейка, мать пятерых малолетних детей, не имею средств к существованию. Помогите, дорогой товарищ Сталин!

Расплатившись за телеграмму, Анна Степановна вышла на привокзальную площадь, где кипела небольшая, но горластая толкучка. У неё за пазухой лежал кашемировый платок, полученный в подарок от райобраза в сороковом году.

— Погрейся, тётка! — крикнул безногий инвалид с магнето, прикрученном к табуретке. — Вали червонец, — хватай за оба провода, как крутану — весь день будешь горячей!

— Васильев, ты? — изумлённо вскрикнула Анна Степановна, с трудом узнавая в рыночном старожиле своего однокурсника. — Боже мой!

— Что, Анечка? Видишь, как ополовинило? В школу не пойдёшь. Вот и зарабатываю на знании электротехники, А ты как?

— Костю убили. Одна теперь.

— У тебя сколько ребятишек?

— Пятеро.

— А ты чего хотела?

— Да вот платок продать.

— Понятно. Посторожи технику.

Васильев засунул платок за пазуху и, упираясь деревяшками в снег, укатил за ларьки. Вернулся он быстро с большим караваем домашнего хлеба.

— Ну, бывай! Вот возьми пацанам, — Васильев сыпанул ей пригоршню колотого сахара. — Приходи, если прижмёт, что-нибудь придумаем.

Домой Анна Степановна почти всю дорогу бежала. Ей почему-то показалось, что она забыла приоткрыть печную задвижку и теперь думала, что дети угорели. Открыла дверь и задохнулась от радости — все живы. Старшая Шурочка читает по складам сказку, а остальные лежат на кровати и слушают.

Всю ночь она не спала, прислушивалась к вою ветра в печной трубе, скрипам старой берёзы под окном и думала о том, как дойдёт её телеграмма до Москвы, попадёт к нему. Был ещё и страх, что её накажут, но она отметала его, поглядывая на сопящую во сне детвору. Она и так наказана, большим её наказать нельзя. Ребятишки спали, сегодня они поели досыта, умяли полкаравая и чугунок картошки.

Эхо от её телеграммы в Москву добежало до села быстро — к обеду следующего дня. В школу прибежала местная почтарка и принесла Желтухиной телеграмму. Дрожащими руками она вскрыла её и прочитала:

— Уважаемая Анна Степановна! Местным властям отданы указания обеспечить вас и ваших детей всем необходимым. Сталин.

Она разрыдалась. Прочитал телеграмму и другой учитель, он же директор, Рыбаков. Покрутил головой и ушёл в класс. Желтухина перечитывала и перечитывала строчки телеграммы и никак не могла прийти в себя, у неё защемило в груди, и первый раз в своей жизни она почувствовала с какой стороны находится сердце.

Вечером возле её дома остановился зелёный военный грузовик. Приехавших было двое. Шофёр сносил в избу продукты: ящик тушёнки, половинку бараньей тушки, два мешка муки, сахар, соль, спички, мыло, отрез на платье, валенки детского размера, платьица и костюмчик для Валентина.

Второй приезжий был одет в бекешу, из-под которой выглядывал полувоенного покроя китель. Он тяжёлым взглядом оглядел избу, пересчитал вещи, продукты и протянул хозяйке карандаш:

— Распишись!

Сложив бумагу в планшетку, твёрдым немигающим взглядом посмотрел на смиренно стоящую перед ним учительницу и сквозь зубы проговорил:

— Чтоб такие штучки в последний раз! Я тебе покажу, как разлагать тыл. Рот — на замок! Никому ни слова! Ещё что-нибудь выкинешь — пойдёшь под трибунал! Ясно?

Анна Степановна судорожно пожала плечами.

Человек в бекеше понял её подавленное состояние, он слишком часто окунал людей в горе, чтобы не понимать их, поднялся с табуретки и сказал с ухмылкой:

— Пользуйся! А слова мои не забывай.

Спрятала она телеграмму на дно сундука, и никому о ней не говорила.

До председателя колхоза дошёл, конечно, шум вокруг учительницы, он оценил её молчание и на следующую весну дал ей семян и лошадь с сохой, чтобы она посадила картошку. Он же определил к ней на постой и эвакуированную женщину с зингеровской швейной машинкой. Мало-помалу Анна Степановна научилась шить платья-шестиклинки, кофточки, кое-какие ребячьи штаны, тем и жила после войны, когда постоялица уехала и оставила ей машинку.

В день смерти Сталина она рыдала как малое дитя, чуть ли ни в истерике билась, ей казалось, что само небо над ней дрогнуло, земля покачнулась, и весь мир поехал в тартарары. Достала телеграмму из укладки, целовала её, обливая слезами, а на следующий день выступила на траурном митинге в школе, потом на сельском сходе. Её повезли в район, она и там говорила о том, как великий вождь помог ей, забитой деревенской учительнице выжить.

После траурного митинга в райцентре к ней подошёл человек в бекеше и сказал, протянув мягкую пухлую руку:

— Молодец, Желтухина! Ты — человек правильных советских кровей!

Анна Степановна взглянула на бекешу, вспомнила зимний декабрьский вечер сорок второго года и поёжилась. Ей отчего-то стало зябко в натопленном здании районного клуба и захотелось в деревню, к ребятишкам.

В райцентре её заметили. Вскоре Желтухину выдвинули депутатом райсовета, а в школе — ребятни после войны попёрло — назначили завучем. Шить она бросила, много заседала, выступала на всех уровнях, разоблачая Берию и прочих деятелей, кто охмурял великого, но простодушного вождя.

В этой колготне пролетели два года, и в пятьдесят шестом Анну Степановну обдуло двумя сквозняками, от которых она как-то внутренне пожухла и сникла. Первым был двадцатый съезд. То, что она читала в газетах, слышала в разговорах, казалось ей сумасшедшим бредом, но никто не одёргивал болтунов, не хватал их за руки. Не в силах спорить с ниспровергателями Сталина, Желтухина замкнулась в себе, телеграмму спрятала подальше и перестала читать газеты.

Дочери не затрагивали больной для матери вопрос, они уже вовсю невестились, ходили на вечёрки, собирались в город и переписывали друг у друга в тетрадки всякие афоризмы: «Любовь это костёр. Если не подбрасывать в него палки, то он потухнет».

Валюшка был понастырнее. Ему мать рассказала всю историю с телеграммой без утайки. После этого сын сколотил рамочку и повесил портрет Сталина в горнице. Усатый добродушного вида человек с весёлой искрой в глазах смотрел на каждого, кто бы ни входил в дом. Валюшку особенно удивляло, что эти глаза находили его всюду, где бы он ни был в горнице. Он и в угол к печке вставал и к другому углу подходил, и всюду на него был обращён взгляд вождя.

Валюшка спросил об этом дядю Кузьму, соседа. Тот был серьёзного мыслительного склада мужик, то есть был себе на уме и постоянно нёс какую-нибудь околесицу, чтобы сбить собеседника с толку. И в этом случае Кузьма был верен себе.

— Ты подумай, Валюшка, — вождь! Этому нужно видеть там, там, там! А кому доверишься? Только сам. Поэтому и учатся они гипнозу, чтобы насквозь видеть и смотрят даже на портретах, что куда не беги, а он тебя всего видит — и наружность, и внутренность.

— А ты видел, дядь Кузьма, гипнотизёра?

— Брехать не буду, видел. Был у нас в полку такой. Потом его шлепнули. Так он такой гипноз показывал! Выкуривал целую пачку папирос, и дыма не было, а потом скидывал штаны, поворачивался к публике и весь папиросный дым выпускал одним залпом. А вот пулю не загипнотизировал, шлёпнули его, перед всем полком. На гастроли самовольно поехал, неделю не было, его прямо со сцены взяли. Трибунал и прочее.

Весной пятьдесят шестого Анна Степановна получила письмо. Адресовано ей, а откуда — не понять, какие-то буквы, цифры. Писал муж. Осторожно спрашивал, не забыла ли его, что он жив, пишет с крайнего и дальнего севера, просил не отвечать и обещал скоро быть.

Волнение, которое Анна Степановна испытала по прочтении письма, её подкосило, она заболела нервной горячкой, бредила, кричала, кидалась на стены, беспрестанно плакала. В больнице от неё отказались, но старухи помогли, травами отпоили свою учителку, которая истаяла ровно свеча.

Почему Костя не писал больше тринадцати лет, Желтухина не знала, но догадалась, что письмо это из лагеря. Сходила к соседке, попросила раскинуть карты. Под сердцем бубнового короля выпала любовь, торопливость к дому, а по бокам всё казённые дома да неприятности.

Желтухин приехал поздно осенью, уже картошку выкопали, пней легли на отаву, в лужицах мороз выпил всю воду. Как раз под первый снег на Покров приехал — худущий, кожа да кости, но в хромовом пальто, полный рот золотых зубов, на голове кепочка-восьмиклинка с малюсеньким козырьком, что пальцами трудно уцепить.

Собака его в дом не пустила, не знала хозяина, без него уже брали.

Вышла хозяйка на улицу, глядит, а у прясла Костя. Ноги подкосились, не помнит, как на шею бросилась, девчонки, Валюшка забегали вокруг, чемодан отцовский требушат с подарками.

Праздничный обед Анна Степановна накрыла в горнице. Муж вымыл руки, ополоснул, постучав зубами, рот и, склонившись, прошёл к столу. Было полутемно. Зажгли керосиновую лампу над столом. Костя огляделся по сторонам и вдруг его взгляд упал на портрет.

— А этот гад что тут делает? — сипло выдохнул он.

Все молчали, с испугом глядя на впавшего в бешенство отца. Желтухин сорвал портрет со стены, хрястнул им о подоконник и швырнул на пол. Валюшка очумело смотрел на отца, а тот сел на венский стул, заскрипевший под его тяжестью, налил себе полстакана водки, выпил залпом и сказал, глядя в стол:

— Для всеобщей ясности — я из-за этого гада десять лет на Колыме отмотал. Выброси его, Валька, в помойное ведро!

Желтухин пошёл в колхоз шоферить, но пить стал крепко, иногда вываливался, как куль, из «ЗИСа» возле дома. По пьянке он много говорил, всё о том, как в плен влетел на своей полуторке, как в концлагере загибался, как у бауэра вместе со свиньями спал. Доходя в рассказе до того часа, как его освободили наши войска, он деревенел и наливался тоскливой злобой.

— Я-то дурак думал, что меня домой отправят, а меня перед тройкой поставили. Четвертак впаяли — и ни одного вопроса. Просто уточнили фамилию — и четвертак. А я что? Армией командовал, фронтом? Я под Харьковым десять армий сдал да две под Керчью? Моё дело — баранку крутить! Такими, как я, путь танкам мостили. Мне хана, Валюшка! Дорогой товарищ Сталин — на кого ты нас оставил!

Он засыпал, где сидел, и Валюшка тащил его на кровать, снимал сапоги, раздевал, укрывал одеялом.

Трезвый Костя был молчалив, только раз вырвалось у него:

— Обокрали меня, сын, обокрали…

— Кто? — не понял Валюшка.

— Они у меня жизнь украли, испоганили её, — и мотнул головой по направлению к потолку.

На телеграмму Желтухин глянул с интересом, как на диковинку, плюнул под ноги и растёр плевок подошвой кирзового сапога.

— Ну прямо «Сказание о земле Сибирской»…

5

— Уже поздно, — сказал Зуев. — А потом, что мы у тебя будем делать?

— Как что? Пить чай. У меня есть новые записи.

Зуев облизал враз пересохшие губы, полез в карман за сигаретами и, отвернувшись от ветра, закурил. Галя тихо засмеялась и потянула его за рукав.

— Ты, наверно, думаешь, вот прилипла. А я давно к тебе, Родя, прилипла, только ты этого не знал. Ведь не знал?

— Не знал. Это так неожиданно.

— Тогда я правильно поступила, правильно?

— Не знаю, — растерянно произнёс Родион. — Это так неожиданно.

— Значит, Варвара Ильинична правду мне говорила: ребёнок ты, Родя, большой ребенок!

— Какой я ребёнок, — смутился Зуев. — У меня невеста была. Собирались пожениться. А тут такое со мной случилось.

— Неправда всё это. Она ещё до твоего ранения перестала тебе писать. Я всё знаю.

Зуев бросил окурок и обиженно произнёс:

— Всё-то ты знаешь. Ну я пойду?

Галя обхватила Зуева руками за шею и всем телом потянулась к нему. И Зуев обмяк, позволил себя поцеловать, а потом не отпустил её от себя сам. Они целовались долго и безостановочно. Проехавшая мимо машина окатила их светом фар, из неё раздался громкий смех, но они его не слышали, как и лая собачонки, которую оттащил от них хозяин. Зуев опамятовался первым.

— Что же теперь нам делать?

— Не надо ничего делать, — сказала Галя. — Я тебя не тороплю жениться на мне. Переезжай в город, поживём вместе, а там всё как-то решится.

— Я не против, только вот с работой как? Образования у меня гражданского нет, разве что в школу пойти, если возьмут.

— Не думай об этом, — Галя ласково погладила его по щеке. — У меня есть для тебя, вернее, для нас работа. Ты слышал о кооперативах?

— Читал в газете.

— Вот и мы создадим кооператив, — в её голосе зазвучали деловые нотки. — Ателье по пошиву модной одежды. Я уже кое-что сделала. Купила пять электрических швейных машинок, дефицит страшный! Присмотрела помещение в центре города, надо взять его в аренду. Клиентура у меня есть, пойдут и заказчики с улицы. Знаешь, как мне надоело прятаться? До последнего времени всё боялась, что придут и оштрафуют за незаконное индивидуальное предпринимательство.

— А я что буду делать?

— Как что? — засмеялась Галя. — Будешь директором, хозяином. Работы хватит. Не люблю я по чиновничьим инстанциям ходить, куда ни зайдёшь, обшарят всю взглядами… Вот ты и будешь ходить.

Зуев был так сильно ошарашен бурным натиском, что чуть не забыл спросить о самом главном.

— Послушай, Галя, мы говорим о таких серьёзных вещах, а как твой сын, что он скажет, увидев в доме чужого дядю?

— Он ещё мал, всего три года. А что, тебя он смущает?

— Если сказать честно, то да, — помедлив, ответил Зуев. — Мне нужно время, чтобы привыкнуть.

На глазах у Гали блеснули слёзы, вызвавшие у Зуева прилив нежности и жалости к молодой и по-своему несчастной женщине. Эти два чувства, соединённые вместе, способны обезволить любого мужчину, и Зуев, не замечая, что с ним происходит, обнял Галю и горячо прошептал:

— Не переживай, всё будет хорошо!

Пригородный поезд в райцентр уходил рано утром. Распростившись с Варварой Ильиничной, Зуев первым автобусом приехал на вокзал и успел вскочить в электричку, когда она уже тронулась с перрона. За ночь вагон выстыл, по оконному стеклу сочилась влага, в открытые двери из тамбура тянуло запахом креозота, которым были пропитаны шпалы. Вскоре вокзал остался позади. Зуев, откинувшись на спинку лавки, запахнул поплотнее куртку и закрыл глаза.

От бессонной ночи побаливала голова. Вчера, простившись с Галей, он вернулся в квартиру тети потрясённый случившимся и долго не мог уснуть, ворочался с боку на бок, а в голове калейдоскопом мелькало одно и то же: её лицо, освещенное светом уличного фонаря, подрагивающие губы и слезинки на щеках. И Зуев опять шептал ей на ухо: «Не переживай, всё будет хорошо!» И в электричке продолжалось то же самое, только он закрывал глаза, намереваясь если не заснуть, то хотя бы подремать.

Зуев за свою недолгую жизнь влюблялся, как ему казалось, дважды, и каждый раз ему не везло. В девятом классе он вдруг совсем неожиданно обнаружил, что его одноклассница Люба Кулишкина не такая, как остальные девчонки, потому, что в её присутствии Родиона стало бросать то в жар, то в холод, а если Люба заговаривала с ним, то он начинал краснеть и бледнеть и в ответ сконфуженно мямлил. Люба быстро почувствовала неравнодушное отношение к себе, и это ей нравилось. Она поделилась своим открытием с подружками, те стали над ним посмеиваться, он вспыхивал и говорил грубости. Люба между тем отдала предпочтение другому мальчику, у неё с ним, как тогда говорили, началась любовь, и Зуев перенёс такое сильное потрясение и разочарование, что несколько лет и не помышлял о знакомстве с какой-нибудь девушкой.

Учёба в военном училище почти не оставляла курсантам времени для личной жизни. Всё было подчинено уставу и внутреннему распорядку. Изредка по большим праздникам курсантов приглашали на танцевальные вечера в пединститут и медицинское училище. Они были желанными гостями — студентки часто находили среди курсантов своих будущих мужей, и спрос на военных был большой. На одном из таких вечеров обычно простаивавшего всё время у стены Зуева пригласила на белый танец стройная большеглазая студентка пединститута и не отошла от него, когда вальс закончился.

— Ты на пятом курсе? — спросила она.

— Да. А как ты узнала?

— Все девчонки в городе умеют считать курсантские нашивки. Между прочим, меня зовут Надя.

— Родион, — представился он и довольно ловко щёлкнул каблуками сапог, которыми очень гордился. Рота Зуева участвовала на параде в военном округе, и там все курсанты научились гладить утюгом голенища сапог, отчего они лаково блестели и были абсолютно гладкими.

Они станцевали несколько раз, увлеклись разговорами, и тут, как всегда неожиданно, раздалась команда: «Вторая рота на выход!»

В зале всё сразу смешалось: курсанты ринулись в гардероб, девушки поспешили за ними. Зуев, схватив шинель, поискал Надю глазами, но вокруг была такая толчея, что найти её он не смог. По дороге в училище Родион пожалел, что не спросил у девушки адрес.

Надя не исчезла, через несколько дней один из сослуживцев передал Зуеву от неё привет, сказав, что она подружка его невесты. Вместе с приветом он получил адрес и номер телефона.

Зуев позвонил, Надя обрадовалась его звонку, и в ближайшее воскресенье они пошли в кино. Ни в эту, ни в следующие встречи он не сделал ни одной попытки приблизиться к девушке на расстояние дыхания, и это ей нравилось. Надя, и это обнаружилось сразу, имела на Зуева серьёзные виды. Пригласила его домой, познакомила с родителями, которым будущий офицер понравился своей сдержанностью и предупредительным отношением к их дочери.

Надя училась на третьем курсе филологического факультета, а Родион должен был в этом году уехать, получив офицерское звание, к месту службы. Когда выяснилось, что ему предстоит ехать в Монголию, брезжившая невдалеке свадьба была отложена, хотя взаимные чувства у молодых людей были нешуточными.

Через год Зуев из Монголии был переведён в Афганистан, причём так спешно, что успел заехать к невесте всего на несколько дней. Вроде бы ничего в их отношениях не изменилось, расстались они в надежде, что через год состоится их свадьба, но длившаяся уже второй год любовь по переписке начала давать сбои. Зуев отвечал на каждое письмо Нади, а та стала отвечать ему реже, её письма становились суше, у будущего преподавателя русского языка исчезли из лексикона ласкательные прилагательные. Последнее письмо от Нади Зуев получил незадолго до ранения.

Он болезненно переживал случившееся, но довольно скоро успокоился, потому что в отношениях между ними главное место занимали не поступки, а слова, которые от частого употребления стираются, как подметки. К счастью, между ними не было интимной близости, которая, будучи недолгой, всегда оставляет чувство неудовлетворённости у мужчины и может заставить его выдумать любовь из ничего и нагромоздить столько глупостей, что ему придётся расплачиваться за это всю свою жизнь. Между Родионом и Надей были отношения, которые могли закончиться счастливым браком, но этого не случилось.

Галя разобралась в характере Зуева очень быстро и поняла, что привязать его к себе она может только тем, чем наградила её природа. Зуев, пожалуй, в первый раз в жизни по-настоящему целовался с женщиной, чувствуя, как вибрирует её молодое горячее тело, и сам вибрировал, будто на него упал оголённый электрический провод. Галины слёзы его потрясли, он решил, что должен спасти эту восхитительную в своём несчастье молодую женщину и, совсем не думая о последствиях, горячо прошептал жалкие слова: «Не переживай, всё будет хорошо!» И это были не просто слова, неизвестно, поверила ли им Галя, но сам Зуев верил сказанному без всяких сомнений и отступать от своего решения не собирался.

Электричка с частыми остановками довезла его до райцентра через четыре часа. Родион через здание вокзала вышел на привокзальную площадь, самое бойкое и людное место городка. Окинув её взглядом, он обратил внимание, что возле редакции собралась небольшая толпа, и к ней с крыльца обращается с речью местный антибюрократ и гроза райкома партии Смирнов, примечательная зигзагами своей судьбы личность, получивший в последнее время в райцентре громкую известность организацией сходок, митингов и выступлений в поддержку перестройки.

Смирнов был коренным местным жителем. В середине пятидесятых годов, после окончания школы, он пошёл по комсомольской линии, затем закончил областную партшколу и стал инструктором в райкоме партии, где отличался бескомпромиссностью в проведении партийной линии, но она в те годы колебалась от восторга перед Сталиным до его осуждения, от обострения классовой борьбы до умопомрачительного лозунга, что нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме.

После свержения Хрущёва пострадали очень многие чересчур рьяные его сторонники, и Смирнов был одним из них. Разделённые райкомы и обкомы партии объединили, и многих партаппаратчиков вывели из номенклатуры, отправив добывать себе пропитание общественно полезным трудом. Почти все они неплохо устроились, но только не Смирнов. Он проявил редкостную верность свергнутому Хрущёву, везде его славословил и превозносил, поэтому хлебного места ему не дали. Ему удалось устроиться егерем в военном охотничьем хозяйстве, но проработал там недолго: сцепился по своей привычке влезать во всё с пьяными полковниками, которые начали стрелять друг в друга. Среди них оказались раненые, но обвинили во всём Смирнова, который, разнимая буянов, выстрелил несколько раз из своего ружья вверх, за что получил два года заключения. Выйдя на свободу, Смирнов ничем себя не проявлял, жил тихо, но первая волна гласности вынесла его из уединения на поверхность, и он принялся уязвлять райцентровских бюрократов всех мастей и оттенков.

— Спокойно, граждане! Спокойно! — громко возвещал Смирнов, стоя на крыльце в окружении своих сподвижников. — Вчера на митинге была единогласно принята резолюция снять с работы редактора районной газеты Сухова за лживые статьи против нас, антибюрократов, и саботаж перестройки! Но редактор забаррикадировался, вот смотрите!

Смирнов несколько раз дёрнул дверь на себя и ударил её ногой.

— Заперся! — закричал Смирнов. — Теперь давайте все дружно: долой бюрократов!

Кричалку во весь голос повторили антибюрократы, затем начали кричать из толпы, каждый своё, и поднялся несусветный ор и свист.

В редакции газеты услышали шум на улице и запаниковали.

— Немедленно все уходите через заднюю дверь! — скомандовал Сухов. — Таисия Алексеевна. Заберите с собой печать редакции, книгу приказов и партвзносы!

— А вы? — спросил завотделом партийной жизни Серков. — Неужели останетесь?

— Я буду вызванивать кого-нибудь из руководителей. Немедленно уходите! Это же гангстеры!

Редактор принялся судорожными движениями крутить телефонный диск, затем долго слушал длинные гудки. Райком партии не отвечал, все были непонятно где. Сухов позвонил Кидяеву. Председатель райисполкома был на месте. Выслушав причитания редактора, он почему-то весёлым голосом посоветовал:

— А ты, Сухов, Буряку позвони. У него милиционеры, пусть подошлёт пару ребят. И вообще — держись!

Редактор тотчас набрал ноль два, вызовы шли долго, наконец, послышалось покашливание:

— Дежурный по райотделу лейтенант…

— Где майор Буряк? Это член бюро райкома партии, редактор газеты Сухов. Немедленно вышлите к редакции наряд милиции! Слышите грохот?.. Это дверь в редакцию антибюрократы ломают!

— Людей нет, все на выездах.

— Что же мне делать?

— А зачем вы от людей запираетесь? Откройте, поговорите с этими антибюрократами, узнайте, что им надо.

«Надо ж такому случиться: милиция и та уже не власть, а чёрт знает что!», подумал он и продолжил:

— Но здание редакции, документы, наконец, я — в опасности. Могут изломать, поджечь, избить.

— Пока я не вижу, — сказал дежурный лейтенант, — состава преступления.

— Я что — вам из морга должен следующий раз позвонить?! — возмутился редактор, но милиционер его не слышал. Он положил трубку и уставился в телевизор.

Зуева события возле редакции заинтересовали. Многих из тех, кто толпился перед крыльцом и на крыльце, он знал. Все они были мирными и тихими людьми, никогда не высовывались, а вот, поди ж ты, раскричались, растопорщились, как куры, на которых иногда нападает блажь стать перелётными птицами.

Смирнов опять стал колотить дверь редакции ногами.

— Ты ж все ноги отбил! — крикнул кто-то из толпы. — Лезь в окно!

Этот возглас услышал чутко прислушивающийся ко всему, что происходило на улице, редактор газеты и побледнел. Схватил трубку телефона и набрал номер райотдела милиции.

— Сейчас полезут в окно! — закричал он. — Высылайте наряд!

— Но ведь ещё не лезут, — резонно возразил дежурный. — Факта преступления нет, а митинговать можно, сейчас гласность. Вы поговорите с этими, как их, антибюрократами, что им нужно?

Сухов бросил трубку и схватился руками за голову. Бросил взгляд на шкаф, где за стеклом стояли тома полного собрания сочинений Ленина.

— А ведь он, — мелькнула в голове редактора мысль, — тоже боролся с бюрократами. Но я-то какой бюрократ? Я — партийный журналист, что им от меня надо?

Он подошёл к окну, раздвинул шторы. Его увидели, стали кричать, некоторые, а Сухов приметил несколько знакомых лиц, приветственно помахали ему рукой. Редактор ободрился, настежь распахнул окно, и к нему тотчас подбежал Смирнов.

— Ты что из окна на народ смотришь, как святой угодник с божницы? Открывай дверь, народ с тобой говорить хочет!

Сухов знал Смирнова как облупленного ещё с комсомола, вместе на танцы ходили, за одними девчонками ухлёстывали.

Затем, правда, их пути разошлись, но ведь встречались на улице, здоровались.

— Что ты ко мне привязался? — истерично крикнул Сухов. — Что тебе надо?

— Что мне надо? Это не мне надо, а народу. Вот резолюция митинга. Ты уволен! Сдавай ключи, печать итак далее по описи!

Сухов опешил, наглость Смирнова переходила все границы разумного.

— Кто же назначен редактором газеты? — спросил он, тщетно высматривая наряд милиции. Толпа притихла, дело разворачивалось на всём серьёзе.

— Решением митинга редактором назначен я! — отчеканил Смирнов и сунул в лицо Сухова резолюцию.

Зуеву происходящее решительно не понравилось. Он знал редактора газеты с детства, учился в школе, где тот несколько лет был директором. В его памяти он остался добрым и стеснительным человеком, смотревшим сквозь пальцы на проказы учеников.

— Я могу прочитать эту резолюцию? — спросил редактор.

— Читай, — разрешил Смирнов.

Сухов взял листок бумаги, на мгновенье исчез, появился в очках, прочитал резолюцию, разорвал её на мелкие клочки и швырнул их в лицо Смирнова.

Тот сначала замер, а потом взъярился и полез в окно.

Перестроечный энтузиазм райцентровских масс достиг апогея. Раздался хохот, гогот, свист, к Смирнову подскочили антибюрократы и стали помогать ему влезать в редакционное окно. Всеобщий гвалт усилился, из гостиницы, райисполкома на этот бедлам смотрели хохочущие люди, и только здание райкома партии было безмолвно, за его зашторенными окнами не было видно ни одного лица, не замечалось ни одного движения.

Оставшись один против антибюрократов, Сухов не дрогнул и проявил неожиданную стойкость: он стал отбиваться от захватчика, швыряя в него тем, что попалось под руку — тяжёлыми томами полного собрания сочинений Ленина. Окно было достаточно широким, книги пролетали мимо Смирнова или задевали его вскользь, наконец один книжный кирпич ударил ведущего антибюрократа райцентра точно в лоб, и он рухнул с подоконника на землю. Редактор издал победный клич, швырнул в поверженного врага ещё один увесистый том и захлопнул створки окна.

Это происшествие вызвало у зевак неудержимый хохот, мальчишки засвистели, заулюкали, и некому было вмешаться в явное нарушение общественного порядка, хотя неподалёку остановился милицейский «уазик», но из него никто не вышел.

6

Колпакову нездоровилось, но он пересилил хворь и, поднявшись с кровати, приблизился к божнице, прочёл «Отче наш» и сразу почувствовал себя легче, но на всякий случай смерил кровяное давление. Оно зашкаливало: вместо ста шестидесяти было двести, и, чтобы привести его в норму, Пётр Васильевич проглотил с водой таблетку адельфана и прилёг на кровать.

«Пора собираться в дорогу, — спокойно подумал он, прислушиваясь к постукиванию ходиков. — Вот и часы хрипят от старости, поскольку истерлись зубчики колесиков, а я уже сколько пережил ходиков этих? Железо изнашивается, пора и мне износиться».

В печном углу избы потрескивал, проседая, сруб, который сработал Колпаков своими руками из ядрёных сосновых брёвен. Он всё в избе сделал сам, только печь сложил печник. Она, родимая, тяжёлая, как танк, давила избу на одну сторону, пора было её заменить на голландку, а еду готовить на привозном газе, но Пётр Васильевич тревожить печь не стал и, хотя жил один, зимой топил дровами и спал на печи, согревая мороженые-перемороженные в нарымской ссылке и фронтовых окопах старые кости.

Сын и правнук до рассвета ушли на заболоченное озеро ловить в тине карасей, а Колпаков ещё вечером вырвал из ученической тетрадки несколько чистых листов и довольно скоро, хотя давно уже не писал, сотворил послание райпрокурору с требованием оставить Размахова в покое.

Незаметно для себя Пётр Васильевич задремал и опамятовался от стука в окно. Он открыл глаза, повернулся на бок и увидел, что в стекло постукивает клювом синичка. «Какая умница! — умилился старик. — Видно, знает, что мне залёживаться нельзя. Надо оббежать кое-кого с письмом, пока коров в стадо выгоняют».

Он, не присаживаясь к столу, выпил кружку простокваши и поспешил выйти из дома на улицу, где сразу же сошёлся со своими соседками. Старушки, узнав, что за Размахова взялись власти, расписались в письме, и Колпаков направился на громкое похлопывание пастушьего кнута посреди проезжей улицы, где каждое утро сходились хозяйки бурёнок и какое-то время кучковались, делясь друг с другом свежими новостями. Колпаков со своим письмом прокурору стал не просто свежей, но даже горячей новостью. Желающих поддержать Размахова нашлось до половины из тех, кто был на этой сходке, но старик ни перед кем не распинался, собрал два десятка каракулей и побежал уже по тем подворьям, где жили люди, в чьей поддержке он не сомневался.

Подворный обход замедлил сбор подписей, каждому подписанту надо было объяснить суть дела со всеми подробностями, некоторые норовили устроить чаепитие и проговорить на деревенскую злобу дня хоть всё утро. Поэтому обойдя с десяток домов, Колпаков изрядно измаялся и решил на время сделать перерыв и заодно проведать Размахова.

На новом месте, в вагончике, Сергей проспал всю ночь без просыпу, однако на заре стал зябнуть и ворочаться, потом вразнобой, но слышно стали взмыкивать коровы, захлопал кнутом и запокрикивал пастух, где-то совсем рядом врубил музыку какой-то хмелёвский меломан, пофыркивая и постреливая выхлопом, по проезжей улице пробежал трактор-колёсник, и Сергей с неохотой выпростался из одеяла, в которое был завёрнут с головой, опустил ноги в тапочки и, откинув на двери крючок, вышел из вагончика, прихватив с собой полотенце.

Утро было росным, зябко поеживаясь, он поспешил к родничку, и, пока добежал до него, омылся росой сверху и снизу: с кустов и деревьев она сыпалась крупным дождём, а ноги скоро стали мокрыми от влажной травы. Плеснув в лицо несколько пригоршней холодной воды, Сергей утёрся полотенцем и пошёл, весело поглядывая по сторонам, к храму. День обещал быть просторным и тёплым, небо мягко отсвечивало слабой голубизной, веял тёплый ветерок, доносивший из школьного сада запах спелых яблок и начинавших уже кое-где наливаться желтизной листьев.

Подойдя к вагончику, Сергей обрадовано вздрогнул, по жестяному карнизу разгуливал вчерашний знакомец — голубь, который, увидев хозяина, скоренько спрыгнул на распахнутую дверь и стал встопорщивать крылья.

— Заходи, гостем будешь, — сказал Сергей и, пройдя в вагончик, отломил от булки кусок и, размельчив его пальцами, бросил крошки на землю. Голубь на корм даже не посмотрел и, взмахивая крыльями, пошёл на взлёт, скоро он был уже на уровне купола храма, затем поднялся ещё выше и начал кувыркаться, вспыхивая белоснежной изнанкой крыльев.

Размахов засмотрелся на голубя и не заметил, как рядом с ним появился Колпаков, слегка раскрасневшийся и вспотевший от хлопот, которые он взвалил на себя по своей воле.

— Зря вы это затеяли, — сказал Сергей, глянув на листы бумаги. — Прокурор теперь с меня не слезет, и вряд ли мне дадут здесь работать.

— Скорее всего, ты прав, — вздохнул Пётр Васильевич. — Но сидеть сложа руки тоже негоже. Конечно, наш голос слабее мышиного писка, но его господь слышит и внимает скорее ему, чем тому, о чём орут сейчас на Москве.

— А там что? — вяло поинтересовался Размахов, едва ли до конца понимавший, что в этот час на кон поставлена судьба страны, но из Хмелёвки вся эта столичная заваруха виделась не трагедией тысячелетней державы, а банальной грызнёй за власть двух чокнутых партвожаков, посмотреть на которую, пользуясь хорошей погодой, вывалила на улицу миллионноголовая в любой момент готовая устроить бузу массовка.

— Что там? — переспросил Колпаков и продолжил: — Там — то же самое, что и во всей России. Вот, к примеру, в Ярославле приехавший американский сектант крестил в Волге разом несколько тысяч человек. Куда до него равноапостольному князю Владимиру, тот, наверно, во всём Киеве едва ли с тысячу человек наловил и силком побросал в Днепр. А ярославцы сами пошли креститься, скопом, а ведь среди них явно были такие, кто был крещён в младенчестве по нашему обычаю. Они кто теперь — православные или сектанты? Как им теперь быть?

— Конечно, это дураки, — сказал Размахов. — Но их оправдывает то, что дурость эта от прекраснодушия и безоглядного стремления к счастью. Они ведь побежали в Волгу не бога обрести, а заиметь счастье, которое им насулил американец в своей проповеди.

Они помолчали.

— Тебе когда надо явиться к следователю?

— Сразу после обеда, — Размахов наклонился и разжёг сложенный между кирпичей костерок. — Скоро чайку заварим, позавтракаем.

— Чаёвничай без меня, — сказал Колпаков. — А я пойду, гляну, сколько мои рыбаки карасей наловили.

Сергей присел возле костра на корточки, пошевелил куском проволоки щепки, и они сначала густо задымили, затем их охватило пламя и стало грызть дерево, обращая его в золу и пепел. На жарко заполыхавшую растопку он положил несколько толстых и сухих веток и уже скоро должен был попятиться: таким жаром пахнуло от костра, что стало больно глазам, и они налились мутной влагой.

«Какая беда, — подумал Размахов, — что люди лишены возможности вернуться в своё детство. Покидая его, мы уносим с собой не только доброе и хорошее, но и всё накопленное предками зло. И это определяет направление, в котором движется человечество. И у людей, кажется, уже нет возможности сойти с этого гибельного пути, зло неуничтожимо, даже если оно совершено одним человеком. Я вознамерился возместить зло, которое причинил мой отец здешним людям, покаяться перед ними восстановлением храма, но он нужен только немногим старухам и одному старику, а остальным всё до лампочки».

Сергей взял закопчённый чайник, оставленный ему строителями, сходил к роднику, набрал воды и, добавив в костёр дров, поставил его на кирпичи. Он решил сегодня не приступать к работе, а сначала выяснить, что хочет от него прокуратура.

Чтобы как-то скоротать время, Сергей принялся обихаживать свой «уазик»: вытащил из него коврики, смёл с пола пыль, вымыл стёкла, затем капот, крылья, дверцы, для чего пять раз ходил к роднику за водой. Между делом заварил чай и, отставив чайник в сторону, в угли костра бросил банку говяжьей тушёнки, чтобы позавтракать, а голубю, который почему-то не хотел его покидать, насыпал из бумажного кулька случайно найденные в вагончике семечки.

Едва он позавтракал, как к храму подъехал старенький «уазик», из которого вышел священник и некто в шляпе и при портфеле. Размахов решил не обозначать своё присутствие и спрятался за вагончик, но устроился там таким образом, что ему было всё слышно и видно.

— Вот, это и есть хмелёвская церковь, — сказал человек в шляпе. — Как видите, отец Николай, тут смотреть особо нечего. Признаться, я сам был удивлён, когда узнал, что какой-то энтузиаст взялся восстанавливать эти руины.

— Да, храм находится в удручающем состоянии, — согласился священник. — Но пройдёмте внутрь и поглядим, как там.

Сергей услышав, о чём толкуют незваные гости, приуныл: выходило, что его обложили со всех сторон и надо отбиваться не только от милиции и прокуратуры, но и от архитектора и попа. Появление священника смутило его особенно глубоко. «С ментами и следователями ещё можно спорить, — подумал он, — но что скажешь попу, если тот спросит, что я поделываю на его территории, в его угодьях?»

Архитектор, пользуясь возможностью покрасоваться своими познаниями перед столь диковинным собеседником, вслух вспоминал всё, что ему говорили о храмовом зодчестве профессора института, в который студенты мечтали стать творцами выдающихся архитектурных ансамблей, а получали вместе с дипломом направления в райисполкомы, чтобы томиться в кабинете, подписывать бумажки, глупеть, спиваться и стариться.

Отец Николай слушал его вполуха, он имел неплохой приход в пригороде областного центра с нескупыми прихожанами, и был послан епископом в Хмелёвку как первый подвернувшийся под руку иерей, дабы узнать, что за человек покушается на церковь, которая в числе других храмов недавно отошла от государства местной епархии. Совершенно неожиданно для отца Николая поездка оказалась нескучной. Его принял Кидяев, обворожил признанием, что он был всегда верующим человеком, и продемонстрировал городскому попу стоявшее на полке в книжном шкафу, рядом с тридцатитомником Ленина, Священное писание, которое всучил Тимофею Максимовичу приезжавший в райцентр баптистский проповедник.

Егозливое поведение главы района было для отца Николая не в диковинку, многие махровые атеисты вдруг воспылали любовью к попам, его удивило другое — человек, который по своему почину взялся восстанавливать храм, сие было неожиданно и странно, поскольку благотворитель был человеком городским и никак не связанным с Хмелёвкой. Священник высказал своё недоумение, но Тимофей Максимович не стал размазывать перед приезжим попом — человеком молодым и непредсказуемым — историю с закрытием церкви и то, что самовольщик Размахов является сыном ярого атеиста, бывшего уполномоченного облисполкома по делам религий.

— Вы его шугните, святой отец, — сказал Кидяев. — Да так шугните, чтобы дорогу сюда забыл. Храм ваш, и вы в нём хозяева, а не этот прощелыга.

Отец Николай смутился, и Кидяев его срочно перепоручил райархитектору, который сразу же повёз попа в Хмелёвку, чтобы осмотреть то, что осталось от храма.

— Конечно, — сказал архитектор, выходя вслед за священником на паперть, — эта церквушка не имеет даже районного значения как памятник зодчества, но для меня важно, что это — памятник культуры. И вы представляете, отец Николай, ко мне год назад явился кооператор за разрешением организовать в этом храме лесопилку. Я, конечно, не разрешил, но пылкий кавказец накатал на меня жалобу в газету «Известия», и началось! До сих пор эта газета числит меня в зажимщиках перестройки.

— Вы поступили как честный человек, а брань на вороту не виснет.

— Всё так, но меня вызывали на бюро райкома партии и объявили выговор. Это сейчас они куда-то подевались, а ещё месяц назад райком партии командовал всем и всеми.

— Надо бы встретиться с этим человеком, — сказал отец Николай. — Вот стоит вагончик, машина, это всё, наверное, его.

— Ваш приезд не остался незамеченным, — сказал архитектор. — Видите старушек? Они ведь идут сюда и, стало быть, ответят на все вопросы.

Приезд священника и в самом деле был замечен глазастыми хмелёвскими старухами, они мигом собрались у дома Анны Степановны и пошли к храму.

Размахов их пока не видел, но рядом с ним кто-то жарко задышал и негромко произнёс:

— Я гляжу, вы сели в засаду. Что случилось?

Размахов повернул голову. Рядом с ним на корточках сидел Зуев.

— А вы зачем сюда явились?

— Как зачем? — прошептал Зуев. — Буду помогать вам. Не прогоните?

— Меня самого сегодня отсюда турнут.

— Это по какому же праву?

— Тише, — сказал Размахов. — Послушайте, может, поймёте, что меня ждёт.

За десяток метров от паперти старухи остановились и, сбившись друг к другу, потупились. Отец Николай благожелательно на них поглядывал и ожидал, когда они осмелеют и подойдут, но архитектор их поторопил:

— Не стесняйтесь, гражданки, подходите, есть тема для разговора.

Анна Степановна первой подошла к священнику:

— Благословите, батюшка.

— Бог благословит, — кротко сказал отец Николай и осенил старую крестным знамением.

Через мгновенье к нему выстроилась очередь. Получив благословение, старухи отходили в сторону и скоро выстроились полукругом перед приезжими. Отец Николай вопросительно глянул на архитектора, тот его понял и строго спросил:

— Нам надо встретиться с гражданином, который самовольно вторгся на территорию объекта, принадлежащего православной церкви. Где нам его найти?

Старухи засмущались и запереглядывались, им явно не хотелось вступать в общение с представителем власти. Отец Николай это почувствовал и мягко произнёс:

— Я хотел с ним побеседовать и понять мотивы, подвигнувшие взяться за непосильный для одного человека труд.

— Он скоро явится, — сказала Анна Степановна. — А человек он хороший и смиренный.

— Да, да… — зашумели старухи. — Смиренный и уважительный…

Размахов резко поднялся с земли и стал охлопывать со штанин травяные соринки. Зуев встал следом за ним и сказал:

— Вот оно как начинает поворачиваться. Вы пойдёте к ним?

— Нет, — буркнул Сергей. — Меня вызывает прокуратура, и я еду в райцентр.

— Прокуратура, — удивился Зуев. — Да вы попали в спецрозыск!

— Не знаю, куда я попал, — скривился Размахов. — Но чувствую себя глупо.

— Я поеду с вами, — решил Зуев. — В прокуратуру надо идти вдвоём, чтобы был свидетель.

— Они могут и вас замести, не боитесь?

— Я своё отбоялся. Итак, вперёд, и с песней!

Они вышли из-за вагончика, шагая в ногу, и сев в машину покинули молчаливо глядевших на них старух, архитектора и священника прежде, чем те успели прийти в себя.

— Куда это они заторопились? — удивился отец Николай.

— Сергея Матвеевича в прокуратуру вызвали, повесткой, — объяснила Анна Степановна. — Пётр Васильевич как раз сегодня обходил нас с письмом, чтобы нашего строителя не судили, — она показала на спешащего к ним Колпакова, который сразу обратился к священнику:

— Вы, батюшка, Сергея Матвеевича строго не судите. Он явился к нам от чистого сердца и много успел сделать.

— Я что-то не заметил следов его работы, — скептически сказал архитектор.

— Это ты зазря так, молодой человек, говоришь! — обиделся Пётр Васильевич. — Здесь в человеческий рост мусору было, и он всё своими руками вывез вон на той тачке.

— Хорошо, не будем об этом, — сказал архитектор. — Довожу до вашего сведения, что храм в числе многих других решением облисполкома передан епархии.

— Слава тебе, господи! — перекрестился Колпаков. — Не чаял и дожить до этого дня. Только беда у нас, батюшка…

— Что такое? — живо откликнулся отец Николай.

— Размахова седни в прокуратуру вызвали. Он, наверно, сейчас туда умотал. Надо его выручать.

— Действительно надо, — сказал священник. — У вас как районного архитектора претензии к Размахову есть?

— Нет. Претензии к нему у прокурора как к самовольщику.

— Что ж, тогда надо ехать к нему, — решил отец Николай и пошёл к райисполкомовскому «уазику».

Старухи двинулись за ним следом и так жалобно глядели на священника, что тот взял на себя смелость успокоить их обещанием, которое хотя и не было одобрено архиереем, но неизбежно должно было исполниться в недалёком будущем.

— Через самое малое время на ваш приход будет поставлен священник…

Совершенно неожиданно к отцу Николаю кинулся Пётр Васильевич, потрясая листками бумаги.

— Вот старый дурень! Я же про заявление и подписи забыл!

Ведь его следователь мигом опутает, Сергей — парень простой, не битый, не мятый. Здесь на церкви от чистого сердца всё делал, наши старухи готовы были его на руках носить…

— Что за заявление? — спросил отец Николай. — В чём же его обвиняют? — ещё пуще заинтересовался священник. — Из-за церкви?

— Не имел, дескать, права здесь шевыряться, тут, мол, государственное имущество. Но сам видишь, батюшка, сколько здесь осталось государственной собственности. Стены да дыры. Я с вами.

— Садитесь, — недовольно буркнул архитектор. — Но обратно я вас не повезу.

Во время пути отец Николай решал непростую задачу. Размахов с первого взгляда показался ему порядочным человеком, его желание восстановить церковь заслуживало одобрения, но священника смущало другое: он опасался выйти за рамки той задачи, которую ему было поручено решить. Во всяком случае, епископ не поручал ему вмешиваться в мирские дела.

Глава четвёртая

1

Обычно уравновешенный и рассудительный Размахов, сев за руль, повёл себя по-мальчишески и так газанул, что из-под колёс «уазика» брызнули песок и камешки. Машина на полной скорости вырвалась на проезжую улицу и, распугивая кур и редких прохожих, промчалась мимо сельсовета, на крыльце которого стоял и покуривал первую после сытного обеда сигарету Романов. Председатель узнал в водителе Размахова и удовлетворённо хмыкнул: скандал вокруг храма вот-вот должен завершиться самым поучительным для всяких приезжих проходимцев образом. Пусть Москва и потеряла голову, но в глубинке советская власть ещё достаточно прочна, чтобы образумить любого, кто вздумает ей перечить и своевольничать. Романов сам был советской властью много лет, знал её изнутри и свято верил, что ей никогда не будет износу, как бы не шумела и не пенилась перестроечная шарашка — это всего лишь лёгкое взморщивание на поверхности огромного русского моря, которое испокон веков тяготеет к покою, черпая в нём долголетие и силу. Но стоит ему покачнуться и тем паче взыграть и накрениться, то не дай бог выплеснуться ему из своих берегов. Цельное в своём покое, оно подобно ртути может распасться на многие десятки миллионов шариков и разбежаться по лику земли, чтобы уже больше никогда не собраться воедино.

За околицей деревни Размахов наконец успокоился и повёл машину без спешки и ровно. Он чувствовал себя неловко перед Зуевым, который стал невольным свидетелем его нервного срыва, виновато на него глянул и включил радио. Послышалось звучание симфонического оркестра, в которое то и дело вторгалось фортепиано, то бурными и взрывными, то умиротворяющими и медленными пассажами.

— Я вас видел в городе, на встрече антибюрократов с межрегионалом Треплинским.

— Был такой грех, — усмехнулся Зуев. — Захотел глянуть своим одним глазом на московского писателя и демократа.

— Ну и как он вам показался? — сказал Размахов. — Я тоже был на этой встрече и, признаюсь, ничего не понял из того, что он говорил. А вот фронтовик, видимо, понял и стал душить писателя, как курёнка. Если бы не вы, то вряд ли бы москвич остался живым.

— Я не его пожалел, а ветерана, — Зуев полез в карман и достал удостоверение, вручённое ему главным антибюрократом области Отступниковым. — Вы видели, как я получал это?

— Видел, — усмехнулся Размахов. — Быстро же вы разочаровались в демократах.

— В гробу я их видел, как, впрочем, и таких коммунистов, как Кидяев и наш беглый первый секретарь райкома.

Зуев швырнул удостоверение в окно и озорно улыбнулся Размахову. Тот ему подмигнул и сказал:

— Мне нравится ваше жизнелюбие. Как её ни клянут, ничего лучше жизни у человека нет и быть не может.

— Я сегодня приехал в Хмелёвку, чтобы спрятаться от необходимости принимать решение, — признался Зуев. — Вчера пообещал хорошей женщине, что на ней женюсь, а сегодня замандражил. Дай, думаю, поеду в Хмелёвку, поработаю на храме, может и определюсь. А у вас такая заваруха!

Размахов по-доброму позавидовал Зуеву, тот стоял перед выбором, исход которого предугадать было совсем несложно. Сам Сергей тоже ещё не потерял надежды устроить свою жизнь, но ему это сделать было неизмеримо труднее, мешал возраст, грустный опыт прошлого, да и лень, он уже привык к одиночеству и почти захолостяковал.

— Женись, Зуев, — почувствовав симпатию к парню, он перешёл на «ты». — Это каждому мужику на роду написано. И ты — не будь дезертиром — женись.

В машине стало душновато, Размахов опустил со своей стороны стекло, пахнуло тёплым ветром, принёсшим с собой запах придорожной полыни и пыли. «Уазик» въехал в предместье райцентра со стороны древзавода, и по обе стороны дороги пошли штабеля берёзовых брёвен одной толщины, из них делали шпон, который отправляли в Финляндию для производства мебели.

— Где тут прокуратура? — притормозив на перекрёстке, поинтересовался Размахов.

— Езжай всё время прямо, вон к тому дому с зелёной крышей.

Размахов заглушил мотор чуть в стороне от казённого дома, поднял в дверце стекло и повернулся к Зуеву.

— Жди меня, если хочешь, но идти со мной тебе не стоит.

— Я побуду в коридоре, возле двери.

— Как хочешь, но тебя моё дело не касается.

Дверь следовательского кабинета была выкрашена светлосерой краской и захватана грязными руками. Сергей прислушался и уловил шёпот радио, передающего очередное постановление ГКЧП. Неподалёку хлопнула дверь, и, постучавшись, он перешагнул порог кабинета.

Следователь Глазков на приветствие не ответил, посмотрел на часы и сухо произнёс:

— Опаздываете, гражданин Размахов. Вот здесь в протоколе допроса распишитесь, что предупреждены об уголовной ответственности за дачу ложных показаний.

Подписываясь, Размахов краем глаза успел заметить, что следователь намеревается допрашивать его как подозреваемого. Председатель сельсовета Романов, как в воду глядел, предупреждая его об этом.

— Я, кажется, вызван сюда свидетелем, — сказал Сергей, ощутив всю зыбкость своего положения.

— На моей памяти, — холодно произнёс Глазков, — было несколько случаев, когда человек приходил в этот кабинет уверенным в своей невиновности, а отсюда его выводили в наручниках.

— Вы и мне приготовили такой же сюрприз? — спросил Размахов, успокаиваясь.

«Чего, собственно, мне бояться, — подумалось ему. — Ну, повыделывается следователь и отпустит».

— Я бы на вашем месте так не шутил, — сказал Глазков. — Вы, пока, привлекаетесь по двум статьям Уголовного кодекса, за самоуправство и за незаконное производство работ. По этим статьям предусматривается наказание в виде лишения свободы. Прошу вас иметь это в виду. Но вернёмся к протоколу. Ваши фамилия, имя отчество?

Допрос длился около часа. За это время Размахов рассказал о том, как он появился в Хмелёвке, что успел сделать в церкви.

— Я вас не понимаю, Размахов, — с нотками сочувствия в голосе произнёс Глазков. — Серьёзный человек с высшим образованием, уже далеко не юноша, и вдруг такое мальчишество. Это надо же! Приехать к нам и заняться таким безобразием. Откуда это у вас?

— Нет ничего странного, — решил наполовину открыться Сергей. — Я прочитал в газете, при каких обстоятельствах был закрыт этот храм, приехал в Хмелёвку, посмотрел, затем взял отпуск и принялся за работу.

Глазков погрузился в задумчивость, затем неожиданно ткнул в сторону Размахова пальцем.

— Вы православный?

— Как вам сказать, — смешался Сергей. — Скорее всего, православный.

— Может вы сектант? — насел Глазков. — Баптист или адвентист?

— Нет, что вы! — изумился Сергей. — Даже рядом с такой публикой не стоял. Но я русский, стало быть, православный.

Следователь кисло глянул на подозреваемого и откинулся на спинку кресла.

— Вас предупреждали о недопустимости проведения работ на объекте?

Не заметив подвоха, Размахов признался, что к нему приходил участковый и грозил штрафом.

— Вот мы и установили самое главное, — довольно сказал следователь и застрочил ручкой по бумаге. — Теперь в ваших действиях просматривается главное — умысел. То есть вы действовали не по незнанию, а умышленно. Так-то вот!

— Интересно девки пляшут! — невольно вырвалось у Размахова. — Вы что, намерены меня в тюрьму посадить?

— Это не я решаю, а суд, — самодовольно осклабился Глазков. — Да-да, суд! А пока подпишите протокол, на каждой странице. С моих слов записано верно и подпись.

— Прочитать можно?

— Прошу! Читайте внимательно, не спеша.

«Неужели всё, чем я жил последний месяц, уместилось в три странички? — подумал Размахов, перелистывая протокол. — Ведь здесь совсем не обо мне написано, это не я, а кто-то другой занял церковь и начал там самоуправничать. Нет, это не я».

— Я этого не подпишу, — сказал он. — Повторяю, я протокол подписывать не буду!

— Ошибаетесь, голубчик, подпишите, у меня отказчиков не бывает, — зловеще прошипел следователь. — Ведь мне недолго вас задержать, и эту ночь вы прокукуете в КПЗ. Вас такая перспектива устраивает?

Зуев стоял возле кабинета Глазкова и прислушивался к доносящимся оттуда голосам. В коридоре послышались шаги, и Родион отпрянул от двери.

— Что, допрашивает? — сказал Колпаков. — Видите, батюшка, допрашивают парня!

— Если вы не подпишите протокол, то я укажу, что вы от подписи отказались, — послышался из-за двери голос следователя. — Не осложняйте своего положения!

— Вы на меня наручники собираетесь надеть? — насмешливо спросил Размахов.

— Учитывая ваше поведение, такое может произойти уже через полчаса.

Мимо них по коридору провели мужика под конвоем двух милиционеров.

— Надо что-то делать! — воскликнул Зуев. — Вы, батюшка, за Размахова?

— Я скажу своё слово, — ответил священник.

— Тогда идём к прокурору! — решил Колпаков.

Прокурор Звягин был удивлен появлением в своём кабинете не на шутку взволнованных граждан, из которых он сразу выделил священника и догадался, что они явились по делу Размахова. Посетители застали его в тот момент, когда он переговорил по телефону с заместителем прокурора области и, выяснив, что в дело о хмелёвской церкви не следует вмешиваться, раздумывал, как лучше его похерить. «Власть предержащие начали ухаживать за попами, — сказал зампрокурора, — а твой Кидяев еле держится. Лучше быть от этой бодяги в стороне».

На видавшего виды Колпакова кабинет и его хозяин не произвели особого впечатления, он подошёл к столу и положил на него свои бумаги.

— Что это? — опасливо спросил Звягин.

— Заявление и подписи от граждан Хмелёвки в защиту вашего подследственного Размахова.

— Размахова, — задумчиво произнёс прокурор. — Да, что-то припоминаю. А где он сам?

— В кабинете у следователя Глазкова.

Звягин, водрузив на нос очки, прочитал заявление, просмотрел подписи и сказал:

— Что-то вас много собралось. Пожалуйста, выйдите в приёмную, кроме гражданина священника.

— Можно мне остаться? — спросил Зуев. — Вы ведь меня знаете.

Звягин поморщился: в этой компании, кроме попа, ещё и афганец, он здесь с какого боку?

— Я вас не приглашал, интервью не будет. Вы свободны.

Когда Зуев, покраснев от возмущения, вышел из кабинета вслед за Колпаковым. Звягин позвонил по телефону и сказал:

— Зайди ко мне.

В кабинет с протоколом допроса в руке вошёл Глазков. Прокурор быстро просмотрел его и хмыкнул:

— Вина Размахова несомненна, он признался во всём. Почему протокол не подписан?

— Отказался.

— Ну, это не имеет значения. Вот такова коллизия, — обратился к священнику Звягин. — Конечно, Размахов не причинил вреда, но сам факт самоуправства налицо.

— Если мне будет дозволено, — сказал отец Николай, — то я выскажу свою личную точку зрения. Мне кажется, что Размахов действовал под влиянием внезапно возникшего в нём благородного порыва. И это извиняет его проступок.

— А ты что скажешь, Глазков? — спросил Звягин и посмотрел на подчинённого тем особым взглядом, который был понятен следователю, потому что они, Глазков и Звягин, давно притёрлись друг к другу.

— Дело практически доказанное, но будет ли оно иметь судебную перспективу?

— Жители Хмелёвки выступили в защиту Размахова, — сказал священник. — Судебный процесс может вызвать толки, станут говорить о трениях между властью и церковью, а это нежелательно.

— Ситуация понятна, — сказал Звягин. — Решай, Глазков.

Следователь изобразил мучительное раздумье, вздохнул и произнёс:

— Что ж, ввиду открывшихся обстоятельств я подготовлю постановление о прекращении дела. Остальное от меня не зависит.

Прокурор задумчиво перелистал материалы по Размахову, отложил их в сторону и, обращаясь к отцу Николаю, сказал:

— Дело мы закрываем, но где гарантия, что он опять не полезет в церковь?

— Уверен, что этого не случится, — сказал священник. — Храм передан епархии. И в нашей власти решать, кого допускать туда, а кому — запрещать.

Зуев не стал топтаться возле прокурорского кабинета, прислушиваясь к тому, что происходит за оббитыми кожей дверями, а пошёл разыскивать Размахова. В коридоре его не было, на улице тоже, и Родион заглянул в кабинет следователя. Сергей сидел к нему спиной и на дверной скрип даже не шелохнулся.

— Ты как, в порядке?

— Пока жив, — сказал, вставая со стула, Размахов. — А вот что будет, не ведаю.

— Из Хмелёвки приехали тебе на выручку старик и поп, сейчас он толкует с прокурором. Ты можешь выйти на улицу?

— Я не на привязи, — усмехнулся Сергей. — И прокурорского решения могу дождаться и на свежем воздухе.

Вместе с ними на улицу вышел Колпаков и сунул на ходу под язык таблетку валидола. Его состояние не укрылось от Размахова.

— Присядьте, Пётр Васильевич, на лавку, отдышитесь. Я же просил, чтобы вы не хлопотали за меня, а вы не послушались.

— Ерунда, — сказал старик. — Такое со мной задень раз пять случается. Слушать врачей и таких доброхотов, как ты, так мне надо в гроб ложиться и вести себя в нём так тихо, что даже не вздрагивать.

На крыльце показалась сердитая крашеная тётка и строго вопросила:

— Кто здесь Размахов?

— Ну я, — чуть побледнев, сказал Сергей.

— Вас требует прокурор!

Звягин был сух, подчёркнуто вежлив и, объявляя своё резюме по делу, хмуро поглядывал на Размахова и постукивал концом карандаша по столу.

— На этот раз я ограничусь предостережением. При всякой попытке проникнуть на территорию храма, принадлежащего епархиальному управлению, вы будете немедленно привлечены к уголовной ответственности, без всякой скидки на любые смягчающие обстоятельства. Пока же следователь возьмёт с вас подписку, что вы предупреждены об ответственности, которая неотвратимо последует, если вы забудете, что вам сказано в этом кабинете.

Подписка у Глазкова была уже готова, Сергей, не читая, расписался на бумажке и, не прощаясь, вышел. Он чувствовал, что за время, проведённое здесь, его успели и оглядеть со всех сторон, и вывернуть наизнанку. И теперь ему не терпелось поскорее остаться одному, чтобы успокоиться и подумать о будущем. Он сбежал с крыльца, но его окликнул священник. Сергей остановился и настороженно на него глянул.

— Зря вы так поспешили и не услышали, что я сказал прокурору.

— Здесь любые слова бесполезны.

— Почему же? Слово это тоже дело. А сказал я, что епархия не будет возражать, если вы окажете помощь в восстановлении храма.

Размахов задумался, но ненадолго, ему показалось, что он догадался, что имел в виду священник.

— Теперь я понимаю, что схватившись сгоряча за неподъёмное для одного человека дело, поступил глупо и самонадеянно. Но у меня есть возможность исправить свою ошибку прямо здесь, в сию минуту.

Сергей достал из машины потёртый кожаный портфель, расстегнул его и вынул запечатанные банковской упаковкой две пачки десяток.

— Примите, батюшка, эти деньги на восстановление хмелёвского храма. Здесь две тысячи рублей, считайте их моим первым взносом.

Отец Николай был молод, и щекотливая ситуация, в которую он попал, его смутила и ввергла в соблазн протянуть за деньгами руку, но он быстро нашёлся:

— Благодарю вас за щедрость, но принять деньги я не могу.

Теперь настала очередь смутиться Размахову, и он робко произнёс:

— Но кому отдать деньги?

— На хмелёвский приход скоро будет назначен священник, ему и передадите своё пожертвование. Если не остынете, то можете стать ему деятельным помощником. Но для этого вам нужно переосмыслить очень многое. Стать христианином не так просто, как это может показаться.

Размахов никак не ответил на назидательные слова священника, сунул деньги в портфель и повернулся к Колпакову:

— Садитесь, Пётр Васильевич, или у вас есть здесь дела?

— Век бы их не видеть. До свиданья, батюшка. Вы уж там поторопите кого нужно, чтобы нам доброго попа прислали. Мы ему помогать будем, пока живы, как господь поволит.

Зуев проявлял явное нетерпение и, воспользовавшись тем, что Размахов открыл капот и стал проверять уровень масла, приблизился к нему и сказал:

— Надеюсь, увидимся в городе, — сказал Зуев. — На мою свадьбу придёшь?

— Что, решился? — улыбнулся Сергей. — Конечно, приду. Между прочим, я завтра возвращаюсь домой, могу и тебя прихватить в город.

— Было бы здорово! — обрадовался Родион. — Тогда я сейчас тоже поеду и покажу, где живу.

2

Расставшись с Зуевым возле его дома, Сергей выехал на выездную дорогу, где повёл «уазик» как можно бережнее, чтобы не беспокоить Петра Васильевича, который, закрыв глаза, казалось, крепко задремал на сидении. Спокойная езда не мешала Размахову вернуться к недавним событиям, он прокручивал их в памяти, но не мог в полной мере оценить. Нужно было время, чтобы успокоиться и всё осмыслить, а пока лезло на ум лишь то, что у Глазкова он вёл себя явно не лучшим образом, и сейчас ему было стыдно за свою глупость и излишнюю податливость.

«А ведь я трус, — с горечью подытожил Сергей. — Едва-едва устоял, а ведь чуть не подписал протокол. Если бы Глазкова не вызвал прокурор, то он меня дожал бы, ведь я уже потёк страхом перед арестом, наверно, мог бы лужу под собой сделать. Так вот и проверяет человек самого себя, и надо радоваться, что об этом знаю только я».

Здоровый человек не может долго мучить себя стыдом, и Размахов скоро нашёл себе оправдание, что поддался слабости лишь потому, что слишком горячо воспринял вызов к прокурору. Следователь, едва Сергей вошёл в кабинет, насел на него коршуном и заклевал вопросами, которые забивал в голову подозреваемого, как ржавые гвозди, и добился своего, подмял под себя Размахова, почти превратил его в ничто. Знать об этом было противно, и Размахов, заскрипев зубами, нечаянно газанул и потревожил Колпакова, который уже оклемался и ткнул пальцем в радиоприёмник.

— Включи свою гавотьку! Узнаем, как там в Москве.

Сергей покрутил ручку громкости, послышалась музыка, вполне серьёзная и даже патетическая, которая, не успев наскучить слушателям, внезапно оборвалась, радио задребезжало, и сухой голос диктора сообщил последние новости. Затем опять зазвучала музыка, Колпаков выключил приемник и матюгнулся.

— До танков дело дошло, мать их за ногу! Не думал, что доживу до такого. Я, парень, советский человек, хотя советская власть меня дважды до кровавых соплей приласкала сначала ссылкой в Нарым, а потом, уже после войны, лагерем. Но я не в обиде: лес рубят — щепки летят. По-другому с нашим народом нельзя, а в Москве и народа нет, там одни едоки.

— Как это нет — все восемь миллионов? — удивился Размахов. — И они, кажется, требуют счастливой жизни не только для себя, а для всей страны.

— Счастья для всех? — скривился Колпаков. — Этот миллион, что сейчас вышел на улицы, не народ, а обслуга столичного начальства, начиная от шофёров и кончая профессорами и академиками.

— Но зачем начальству бунтовать? — сказал Сергей. — У него всё есть.

— Всё есть у того, кто ворует, а попадётся, то получит срок. Надоело так начальству жить, и оно бьётся сейчас за полную для себя волю, чтобы жить вполне по-барски, и никто не смог бы на него пальцем указать, что он вор и мироед.

Размахов хотел было возразить старику, что тот сгущает краски, и если говорить, кто кому обслуга, то учителя и врачи скорее обслуга народа, чем начальства. Но его остановило то, что он сам лет десять тому, в кругу художников, писателей и другой весьма продвинутой в западном направлении публики тоже калякал о преимуществах демократии и иногда даже подумывал, что неплохо перенести шведское устройство жизни в страну «развитого социализма».

Сейчас Сергей об этом уже не мечтал, но в словах Колпакова была та правда, что советскую интеллигенцию власть образовала, а накормить забыла. Сам Размахов после института получал всего сто двадцать рубликов, а дядя Вася с четырьмя классами — в два раза больше и таких, как Сергей, считал «вшивой интеллигенцией».

— Что же теперь будет? — уже который раз за последние два дня неизвестно кого вопросил Сергей.

— Что будет? — сказал, вздохнув, Колпаков. — А то же, что и всегда. Самые наглые и бездушные дадут народишку пошуметь, а потом загонят в стойла с телевизорами и кинутся грабить и растаскивать народное добро: кто машину прихватит, кто — трактор, кто — весь колхоз-совхоз, а кому-то автозавода покажется мало, прикарманит республику, у нас ведь их много…

Размахову такая перспектива казалась невероятной, он верил, что есть ещё сила и справедливость, которые не допустят, чтобы в стране началось безурядье и грабёж, и все в конце концов образумятся, устыдятся того, что натворили, и возьмутся склеивать разбитые в суматохе перестройки отеческие горшки. Народ винить в том, что он в демократическом кураже выхлестал в своей избе окошки и разложил посреди пола костёр — затруднительно, ведь он был не в себе от спешащего к нему со всех ног счастья, которое якобы избавит его от постылой жизни с её беспросветным трудом, болезнями и ужасом исчезновения в любое мгновение во тьме, у коей нет ни дна, ни покрышки.

— А ты, парень, что теперь надумал делать?

— Я вам, Пётр Васильевич, оставлю свой адрес. Как только сюда попа пришлют, вы мне сообщите, и я привезу деньги — гораздо больше, чем у меня с собой.

— Хороший ты человек, — после некоторого молчания сказал Колпаков. — Я ведь с твоим отцом сталкивался, когда он приезжал церковь закрывать. И после из виду не выпускал. Когда услышал твою фамилию, то сразу всё понял. Ты совсем другой, чем твой батя. Тот был волчара, я те дам! Молчу, молчу… И ты не обижайся ни на меня, ни на своего отца. Твой вот недавно помер, а я ещё телепаюсь, но мы оба из прошлого, и тебе должно быть равно — живые мы или мёртвые.

— Порой я и сам не пойму, как погляжу на то, что творится, жив я или нет меня, — сказал Размахов. — Похоже, и всех, кто сейчас, ополоумев, бегает по Москве, можно вычеркнуть из живых: так рьяно проклинать своё прошлое может лишь тот, у кого нет будущего.

Они выехали на взгорок, и перед ними открылся согревающий душу вид на просторное ещё недавно покрытое спелой пшеницей поле, которое сейчас было пустым, но не безжизненным: на одном его краю два «Кировца», двигаясь бок о бок, оставляли за собой широкую чёрную полосу вспаханной земли, на другом краю, ближнем к Хмелёвке, бродило стадо пёстрых коров. Смешанный лес, с одной стороны отгораживающий поле от оврага, во многих местах, где были осины, проржавел и поредел, и это напомнило Размахову, что прошмыгнуло мимо ещё одно лето его жизни, в которое он вступил с надеждой совершить, может быть, своё самое главное дело, и вынужден теперь признать, что этому не суждено сбыться.

В том, что случилось, кроме себя самого, Сергей никого не винил, ещё несколько дней назад он начал подозревать, что взялся за неподъёмное для одного человека дело, и за ним никого не было, кроме его тени, одного немощного старика и нескольких старух. Все хмелёвские на него поглядывали как на приезжего дурачка, городского придурка, который свалился им на голову и затеял невесть что, непонятно с какой целью. Суета Размахова вокруг руин храма казалась им, занятым крестьянским трудом, блажью и придурью городского чужака и вызывала у местных жителей опасения, что здесь не все так чисто и просто и приезжии ищет для себя какую-то выгоду, от которой пострадает вся Хмелёвка.

— Ты когда уезжать собрался? — сказал Пётр Васильевич, когда они уже въехали в деревню.

— Наверно, завтра.

— Слушай, сделай милость, захвати моих, сына и правнука, в город. Заодно я им и тебе картохи по мешку снаряжу, луку, ещё кое-чего. Договорились?

— Без проблем, — сказал Сергей.

Колпаков вышел из машины и, прищурясь, глянул на Сергея, мол, что не выходишь?

— Я забыл дверь на вагончике запереть, — сказал Размахов. — Подъеду попозже.

Выехав из переулка, он повернул к храму, но ему преградил дорогу Федька Кукуев, который выскочил из кустов и стал кричать и размахивать руками.

— Что случилось? — Сергей высунулся из машины. — Опять танки?

Дурак в ответ понёс околесицу, несколько раз подпрыгнул на месте и побежал по тропке к храму.

«Вот оно что! — понял Сергей. — Что-то случилось там».

Виновником беспокойства оказался уже знакомый Размахову мужик. Он выволок из вагончика уже не первый мешок цемента и приноравливался уложить его на свою двухколёсную тачку. Сергей быстро подошёл к ней и увидел, что гвозди, два топора, лопаты уже находятся там.

— Неси мешок назад, — строго, но спокойно сказал Сергей. — Я ведь тебе сказал, что я всё купил у строителей.

— А они где взяли? — огрызнулся мужик. — В колхозе стащили. Так что — заткнись, пока до председателя не дошло.

— Отнеси мешок в вагончик! — вспыхнул Сергей. — А то!..

— Да пошёл ты! — завёлся мужик и, приподняв нагруженную тачку, попытался стронуть её с места, но Сергей крепко схватил его за ворот рубахи и отшвырнул в сторону, затем опрокинул тачку, вывалил всё, что в ней было, и столкнул её вниз в овраг. Мужик попытался пойти на обидчика с кулаками, но Сергей одним толчком отправил его вдогонку за тачкой.

Свидетелем потасовки стал Федька, она его развеселила, и он, похохатывая, помчался по деревне, оповещать всех встречных о случившемся. Федьку давно никто не слушал, и стычка возле храма осталась незамеченной, но Размахов почувствовал себя скверно. «Нашёл, об кого руки марать! — корил он себя, сидя на брёвнышке возле вагончика. — Всё равно ведь растащат. Надо бы уехать домой, да обещал Колпакову довезти до города его родню».

Сергей вспомнил о голубе и заоглядывался по сторонам. Его крылатый приятель, словно догадался, что его высматривают и, слетев с крыши храма, сел рядом с ним и забормотал, расхаживая взад-вперёд по брёвнышку. На ласковое гульканье голубь откликнулся и, взмахнув крыльями, сел Сергею на плечо, и тот умилился этой голубиной лаской.

«Если до утра не улетит, то возьму домой, — решил он. — Найду ему пару и поселю на балконе».

Он снял голубя с плеча, легонько подбросил вверх, посмотрел вслед и принялся за работу. Вываленные из тачки мешки с цементом сложил под вагончиком, чтобы их не промочило дождём, лопаты, ящик с гвоздями и топоры унёс в храм и спрятал за лестничной дверью, авось, тут останутся целыми, ведь после отъезда Размахова сегодняшний вор кинется ломать двери вагончика, а сюда заглянуть не догадается.

В день своего первого приезда Размахов, бродя среди куч мусора, поднял кирпич, на одной стороне которого была выдавлена фамилия владельца завода. Находка ему понравилась, и он о ней не забыл: принёс из машины целлофановый пакет, положил в него кирпич и подумал, что этот раритет можно будет использовать как подставку под горячую посуду, получится простенько и со вкусом.

Водой из ведра Сергей сполоснул руки, охлопал со штанов и рубахи пыль и медленно прошёлся по погосту. «Обихоженные могилы, — подумалось ему, — укажут тем, кто станет восстанавливать храм, на погребения, которые необходимо будет привести в порядок… Надо будет и мне на девять дней съездить на могилу к отцу, заеду туда завтра, по пути домой».

Колпаков ждал Сергея, сидя на лавочке возле ворот своего дома, который был ещё крепок и построен хозяином с расчётом не на одно поколение наследников. Двор был от крыльца наполовину заасфальтирован, а на другую половину до коровника, птичника и свинарника покрыт плотно утрамбованным слоем песка и мелкой гальки, над которым был сооружен навес, как и над переходами от крыльца к бане, белому амбару, погребу и дровянику.

— В избе душно и от мух спасу нет, — сказал Пётр Васильевич. — Посидим под яблонями, в этом году они уродились чудо как хороши, особенно папирка!

За домом находилось дощатое сооружение, которое можно было назвать летней кухней, где имелись небольшая газовая плита, старенький холодильник и кухонная утварь. Колпаков был большим любителем устраивать навесы, то же он сделал и здесь, над большим столом и двумя почерневшими от времени скамейками.

Николай Петрович, сын хозяина, выглядел молодо, хотя ему было уже за пятьдесят, носил шкиперскую бороду, золотые очки, и Размахов не ошибся, посчитав его за интеллигента, что тот сразу и подтвердил, умело раскурив пенковую трубку. На Сергея он глянул мельком и без всякого интереса. Тот это заметил и слегка осерчал, потому что недолюбливал тех, кто корчит из себя невесть что, а сам пуст как барабан.

— Это мой старший, — сказал Колпаков. — Учёный, я те дам! Кандидатскую написал, что бога нет.

— Моя диссертация не об этом, — снисходительно сообщил Николай Петрович. — Она против того, чтобы сравнивать веру с научным знанием как способом постижения бытия. Современная техника, создание новейших технологий и многое другое — всем этим мы обязаны научному знанию, религия толкует о каком-то непостижимом человеческому разуму существе, от которого современному человечеству нет никакой видимой пользы.

— Как, Алёшка, готовы караси? — крикнул Колпаков мальчику лет десяти, который приглядывал за шкварчавшей на плите огромной сковородкой. — Ты, Сергей Матвеевич, понял, что сказал мой учёный сын?

— Как же, понял и ничуть не удивлён, — сказал Размахов, усаживаясь на указанное ему за столом место. — Он верит в демократию, многопартийность и гласность. Я не ошибся?

— Нисколько, — остро глянул на гостя Николай Петрович. — Сегодня Россия получила беспроигрышный шанс стать свободной.

Пётр Васильевич уже позванивал вилкой о бутылку, привлекая к себе внимание.

— Сейчас, где только двое соберутся, так сразу разговор о политике. А между тем караси стынут и сохнут.

— Что-то мне второй день везёт на выпивку, — сказал, поднимая стаканчик, Сергей. — Вчера Анна Степановна потчевала, сегодня у вас в гостях.

Сметана отбила от карасей неприятный привкус обитателей донной тины, они были безупречно вкусны с лучком и укропом, которым была присыпана и разваристая картошка. Сергей проголодался и усердно приналёг на закусь, особенно на карасей, и скоро перед ним образовалась значительная горка рыбных костей. Он виновато глянул на Колпакова.

— Сгреби их в чашку, — улыбнулся Пётр Васильевич. — Человек стоит твёрдо на двух ногах, прими и вторую стопочку.

Поколебавшись, Размахов последовал этому совету, но закусил не рыбой, а салом и картошкой. Николай Петрович съел всего лишь одного карасика и сидел, покуривая свою трубку и иногда поглядывая на Сергея, который от водки расхорохорился и отвечал ему тем же, но помалкивал и угощался крупным и сладким крыжовником.

— А что, Анна Степановна тебе телеграмму показывала? — сказал Колпаков.

— Честно говоря, я был ею поражен. Сорок второй год, немцы на Волге и такое получить от самого Сталина. Невероятно!

— Я эту телеграмму видел, когда в школе учился, — оживился Николай Петрович. — Пропаганда, типичная пропаганда!

— А вот в этом, Николай, хотя ты и учёный, я с тобой не соглашусь, — возразил Пётр Васильевич. — Пропаганда — это голимое враньё, а Анне продукты привезли, обувку и одёвку для ребятишек. Она о своей телеграмме Сталину молчала до его смерти, уже после народ узнал обо всём.

— Всё равно, это пропаганда, — покраснев, заявил Николай Петрович. — Ну, выжили её ребятишки, а кем стали? Валюшка раз пять в тюрьме сидел, да так в ней и умер. Дочери мать бросили…

— Это уже другой сказ, — перебил сына Колпаков. — Я от Сталина претерпел по полной. Не скрою, желал ему худа. Но сейчас я на него совсем по-другому смотрю и понимаю, что окромя того пути, каким он шёл, другой дороги не было. После него генсеки пошли — один плюгавей другого, им ли править Россией? Мишутка Меченый со своей бабой совладать не может, она вместо него всем рулит, а это даже в доме беда, а что говорить, если такое в государстве?

Николай Петрович, выслушав отца с усмешкой, которую умело прятал в бороде и прикрывал трубкой, утвердительно произнёс:

— Вы, Сергей Матвеевич, конечно, согласны с моим родителем.

— Дался всем на язык этот Сталин! — почти рассердился Размахов. — Почти полвека, как он умер, а его всё грызут и грызут. Зачем? Так называемые разоблачения диктатора стали ядом, которым отравлено уже не одно поколение. Я в своё время тоже переболел этим и понял, что страна, где люди идут в будущее с головой, обращённой в прошлое, обречена на самоистребление. Народ чувствует эту угрозу, и поэтому, чем громче и лживее разоблачают Сталина, тем крепче он за него держится и возвеличивает и тем спасает себя самого.

Николай Петрович был опытным спорщиком и знал, что отца и Размахова он не переспорит, потому что они имеют о Сталине своё собственное, а не вычитанное в перестроечных изданиях мнение, но Сергей его заинтересовал как редкий экземпляр самородного консерватора.

— Стало быть, вы противник перемен? Разве вас не убеждает даже то, что сейчас происходит в Москве?

— Очень даже убеждает, но только не в том, что вам хочется, — с горечью вымолвил Размахов. — Мне всю жизнь вдалбливали в башку, что существует некий коллективный разум масс, но последние события демонстрируют коллективную дурь советского народа. Вы, Николай Петрович, член партии?

Прямой вопрос учёному не понравился, он заёрзал на скамейке и нервно пробормотал:

— В общем, да. Я — коммунист, но какое отношение это имеет к предмету нашей дискуссии?

— Самое непосредственное. Я, конечно, неправ: народ может быть ослабевшим, обманутым, но только не дураком. Он руководствуется не разумом, а инстинктами, которые посильнее марксизма-ленинизма. Народ — это живой организм, вроде дождевых червей, которые когда им тепло и сыро, бессчётно плодятся, когда же студёно, впадают в спячку, а то и гибнут. Но кроме этих двух крайних состояний существуют болезни, и любой народ порой заболевает как телесно, так и духовно. Так вот сейчас в стране около двадцати миллионов коммунистов, они ведь тоже народ, даже самая его, как утверждал Ленин, передовая часть, увы, давно насквозь прогнившая, готовая отречься от идеалов коммунизма и переступить через присягу, которую давал каждый, вступая в партию. Двадцать миллионов предателей, двадцать миллионов поврежденных изменой душ — это такая уйма заразы, гнили, такая бездна безнравственности, что в неё может ухнуть вся Россия… На днях я слушал демократический бред известного межрегионала Треплинского, который призывал всех, в первую очередь русских, покаяться за семьдесят четыре года советской власти. Я не против, пусть, кто хочет, тот кается, но если говорить серьёзно, то грех предательства покаянием не снимается…

— Крепко он тебя уел, Николай! — воскликнул Пётр Васильевич. — В самую точку. Я помню, как ты возмущался, что тебя мурыжат и не принимают в партию, потому что райком недобрал работяг. Нет, ты должен помнить, — продолжал напирать отец, — как я тебе говорил: не наступай в это дерьмо, так ты не послушал, влез-таки в партию. А нынче где она? Наш первый секретарь дёру дал, Горбачёв, слышно, тоже сбежал. Слава богу, тебе, сын, есть где голову прислонить. Дом ещё крепкий, на твою жизнь хватит.

Николай Петрович вскинулся, хотел что-то сказать, но только махнул рукой и, взяв со стола нож, подошёл к подсолнуху и срезал ему голову.

— Вот это правильно, — одобрил Пётр Васильевич. — Тебе, Николай, только и остаётся, как сидеть на завалинке и плеваться семечками. Может, и поймёшь, в чём твоя беда.

— Ив чём же она, — вспыхнул Николай Петрович.

— Ты, Николай, и подобные тебе умники отбились от своего народа, как овцы от стада, и рады всякому встречному, даже волку.

— Извини, папа, но в тебе говорит пренебрежение мужика к высшему образованию.

— Это у тебя — высшее образование? — насмешливо глянул на сына Колпаков. — Ив чём оно выше моего — крестьянского, ссыльного и фронтового?.. Ты много книжек прочитал, не спорю. Но нашёл литы в них правду?.. Вижу, не нашёл и никто не найдёт, пусть он будет хоть сам Ленин.

— А как же так называемая ленинская правда? — счёл возможным заметить Размахов.

— Вот-вот! — обрадовался поддержке гостя Николай Петрович. — Значит, и ленинской правды не было?

— Сказать такое, значит, признать, что нет правды у народа, — нахмурился Пётр Васильевич. — В семнадцатом она наружу и выперла, но никто, кроме Ленина, на неё не откликнулся.

— И что же это за правда? — усмехнулся Николай Петрович. — Земля, мир?..

— Божеская справедливость. Она для народа главнее всего.

Николай Петрович стал, посвистывая, снаряжать табаком свою трубочку.

— Ленин и божеская справедливость? Это какое-то недоразумение. Послушать, папа, тебя, так Ленин выше самого бога.

— Для мужика они наравне до сей поры были. Скоро многие от Ильича отрекутся. Однако его правда никуда не денется, потому что Россия уже вторую тысячу лет на ней стоит.

— Опять правда! — горячо воскликнул Николай Петрович. — Была одна божеская правда, теперь о какой правде ты говоришь?

— Как, о какой? — спокойно сказал отец. — О своей правде, о мужицкой, крестьянской. Она одинаковая и с божеской, и с ленинской. Тебе, Николай, я вижу, это непонятно и чуждо. Но, кажись, у тебя будет возможность во всём этом разобраться, и очень скоро.

— Мне и сейчас всё понятно, — буркнул Николай Петрович.

— Станет понятно, когда поживёшь с народом. Новой власти твой марксизм-атеизм не нужен. На пенсию в городе не прожить, вот и переезжай ко мне. Припашем к огороду ещё соток десять и будем картошкой заниматься, можно и кролей держать. И поймёшь, что жить в деревне проще и легче, чем бултыхаться в городе.

3

Размахов покинул дом Колпакова поздно вечером, когда уже вокруг лампы, включённой над столом, толпился качающийся столб слетевшихся на свет мотыльков, а вокруг стало непроглядно темно и от огорода потянуло росной сыростью. После третьей стопки водки, которую хозяин обязал выпить гостя на дорожку, чтобы не спотыкаться, старик разоткровенничался и ударился в воспоминания, которые подкреплял показом жёлтых фотографий. Сергей слушал его и удивлялся жизнестойкости этого человека, выжившего и в нарымской ссылке, и на фронте, и в каторжном лагере, но не утратившего способности радоваться жизни и сохранившего, несмотря ни на что, вполне лояльное отношение к советской власти.

— Как я могу её обгавкивать, когда за неё воевал? — удивился Пётр Васильевич, когда сын напомнил ему о репрессиях. — Я при ней родился, стал жить, женился, тебя и твоих сестёр родил, до правнуков при ней дожил, и что же — теперь должен от неё отказаться? Может, я, сын, и поглупел от ветхости, но сердца ещё не лишился. Понимай как хочешь: твоя правда, что власть меня гнала и гнобила, но тем и запала мне в душу, с ней и уйду отсель, а там — как господь рассудит.

Николай Петрович вспыхнул, но с отцом спорить не стал, взял своего внука за руку и ушёл спать. Размахов почувствовал себя неловко и поднялся из-за стола.

— Я машину у вас оставлю, а утром приду.

— Вот и хорошо, — согласился хозяин. — За неё не беспокойся, я цепь удлиню, и кобель к ней никого не подпустит.

Выйдя с освещенного электричеством двора за ворота, Сергей попал в непроглядную темь и, сделав несколько шагов, остановился, немного постоял, зажмурившись, и, открыв глаза, ощутил, что над ним колеблется свет. Он запрокинул голову и восхитился: свободное от облаков тёмно-серое небо пульсировало множеством звёзд, которые то сгущались до белесого тумана Млечного пути, то соединялись друг с другом в загадочные узоры. Сергей уже давно не оказывался один на один с величайшим из чудес природы и ощутил, как вдруг вострепетала его душа, оживлённая своим родством со всей звёздной Вселенной, в которой ей предстоит пребывать после окончания земного пути бесконечную вечность. Вглядываясь в небо, он чувствовал, что оно — вовсе не безжизненная огненноледяная пустыня, а нечто живое и внимающее биению его сердца и восторженно-трепетным всплескам души. И чем пристальнее Сергей вглядывался в скопления звёзд, тем явственнее ощущал на себе ответный взгляд, от которого в сердце вспыхивало зовущее невесть куда беспокойство. Он безотчётно сделал шаг вперёд и попал ногой во что-то мягкое и ещё тёплое. Размахов понял, что это такое, и расхохотался, и рядом с ним зашевелилось и стало подниматься с земли нечто тяжело вздыхающее и громоздкое. «Корова!» — понял он. Бурёнка, задев его жёстким боком, прошла мимо, ударив по руке грязным хвостом.

Похохатывая, он забрёл в мокрую от росы траву на обочине, очистил полуботинки от коровьего шевяка и направился по тропинке через кусты к храму, чей тёмный силуэт был хорошо виден на фоне звёздного неба. Вокруг было тихо и пусто, и Сергей слышал только свои шаги, он уже был в десяти шагах от вагончика, как что-то упало на землю, затем послышался топот убегающего человека. Размахов озорно засвистел ему вслед, но кто это был, не заметил и выбросил этот случай из головы. У вагончика мог шастать кто угодно, скорее всего, тот, кому было любопытно в нём пошариться и разжиться мешком цемента, топором или лопатой.

Встав на приступку, Размахов оглядел замок и убедился, что он цел, отомкнул и распахнул дверь, чтобы проветрить вагончик. Знакомое ему брёвнышко лежало на месте, Сергей присел на него и прислушался к звукам позднего вечера. Где-то неподалёку раздавался шум отдвижка грузовой машины, который становился всё слышнее, внезапно сначала по стене храма, а потом и по вагончику полоснули ярким белым светом автомобильные фары. Тяжелогружёный «газон» медленно протащился мимо, завернул в проулок, надрывно подвывая, стал подниматься на взгорок, его фары качнулись кверху и двумя снопами света скользнули по крышам домов, вершинам деревьев и погасли.

Вино никогда не веселило Сергея, и от трёх стопок он впал в задумчивость, а потом и загрустил. Несколько последних дней были для него нелёгкими и, хотя он по характеру был спокойным и уравновешенным, неудача с храмом и особенно смерть отца отложились на сердце двумя болезненными зарубками. «Как-то не так я живу, — думал Сергей, — совсем не так как все нормальные люди. Сколько себя помню, всё что-то ищу, надеюсь, что кто-то явится и объяснит мне, в чём смысл моей жизни, в чём моё счастье. Но никто не явился, и может быть, нет на свете у человека ни смысла жизни, ни счастья, а так — унылая колготня и пустяшное беспокойство духа».

Мимо него, прошумев крыльями, пролетела ночная птица, и Сергей, вспомнив о голубе, подумал, что завтра нужно будет о нём не забыть и, если дастся в руки, то взять его с собой в город.

Внезапно неподалёку раздались голоса и смех, это закончился в колхозном доме культуры киносеанс и зрители, выйдя на улицу, делились впечатлениями о фильме и прощались друг с другом до утра. Их появление Размахов воспринял как укор себе: эти люди были довольны всем, что ни давала им жизнь, они просто жили, как живёт всё живое, подчиняясь здравому смыслу, который народом почитается как четвёртая ипостась православного бога. К несчастью для себя, Размахов был склонен усложнять жизнь и по всякому, порой даже ничтожному, поводу заглядывал себе в душу, тормошил её, не ведая, что она сама в случае необходимости, очнётся от дрёмы и нашепчет ему верные слова.

Сергей посмотрел на наручные часы, которые уже начали отмеривать новые сутки, поднялся и, зайдя в вагончик, закрыл за собой на задвижку оббитую железом дверь. Наощупь нашёл лежак, сел на него, снял обувь, ослабил ремень на поясе и прилёг, вытянувшись во весь рост, на жёсткую подстилку, примостившись головой на скомканную куртку. В вагончике чувствовалось лёгкое движение горячего воздуха, днём солнце крепко нагрело железную крышу, и сейчас она источала приятное тепло, которое убаюкивало Сергея и навевало обволакивающую усталое тело истому, постепенно переходящую в дремоту.

Незаметно для себя он провалился, как в яму, в беспокойный и мутный сон, который был схож с приступом горячки. Сергей ворочался с боку на бок, иногда поднимал голову и вновь ронял её на скомканную куртку, ему было жарко и душно в закрытом наглухо вагончике, где не было ни одного продуха, но проснуться и открыть дверь он не мог, потому что не имел сил перебороть тяжкий морок сонного беспамятства, пока его не встряхнул крепкий удар в железную крышу обрушившейся от сильного порыва ветра толстой ветки осокоря.

Размахов вскинулся с лежака, наощупь, по стенке, подошёл к двери, распахнул её настежь и жадно задышал, остужая нутро холодным сырым воздухом. Ветер дул сильными порывами и, откликаясь на них, деревья возле храма и в школьном саду начинали шуметь, роняя пожухшую листву и ослабевшие ветви. Сергей переступил порог вагончика и сбросил с крыши обломок осокоря, почувствовав, что его приятно освежило дождевой пылью, которая вскоре перешла в мелкий и частый дождик. Не закрыв дверь, он вернулся в вагончик, лёг на подстилку и скоро уснул под перестук капель на железной крыше.

Дождь длился недолго. Порывы ветра, который к утру ещё более усилился, разметали дождевые тучи, небо очистилось и начало мало-помалу светлеть. Однако на земле было ещё темно, хотя уже приближалось время первых петухов, и пустынно, пока где-то не взбрехнула спросонья собака, учуявшая человека, который осторожной воровской поступью, прячась за деревьями и кустами, пересёк сквер возле сельсовета, перебежал дорогу и направился к храму. «Погоди! — зло нашёптывал он. — Я тебе сделаю козью морду!»

Возле вагончика человек остановился, прислушался, огляделся и, подобрав доску, подпёр ей дверь, за которой находился Размахов. «Погоди! — прошипел злодей. — Я тебе дам прикурить».

И он стал поливать дверь и стенку вагончика бензином из трёхлитровой банки, которой так размахался, что она выскользнула из рук и вдребезги разбилась о верхнюю приступку лестницы. Неудача ошеломила поджигателя, он заторопился, сунул руку в куртку за спичками, но коробок запутался в мешковине кармана, наконец, злоумышленник вырвал его наружу, выхватил несколько спичек, зажёг их и швырнул к двери. Через мгновение более половины вагончика охватило пламенем, которое затрепетало, поднялось огненным столбом и отразилось в окнах изб, обращённых в сторону храма.

Чутко спавшая Анна Степановна увидела пожар и, не одеваясь, в одной ночной рубахе, простоволосая, кинулась через улицу к Колпакову.

— Горим! Храм горит! — завопила она, стуча в окошко.

Старик распахнул створки.

— Чему там гореть? Кирпичам? — старик на мгновенье задумался и переполошился. — Это вагончик горит! Николай! С Сергеем беда! А ты, Степановна, беги к фершалке, пусть поторопится на пожар. Господи! Какая беда!

Кое-как одевшись, отец и сын Колпаковы выскочили из дома и поспешили к храму, на мгновенье задержавшись возле пожарного щита близ сельсовета. Николай снял с него багор, Пётр Васильевич — топор, но поспеть за сыном не смог, тот оказался раньше всех возле обгоревшего вагончика, отбил от двери обугленную доску, заглянул внутрь и увидел лежавшего на полу возле выхода Размахова. Николай Петрович отшвырнул в сторону багор, подхватил Сергея на руки, отнёс его в сторону, положил на землю и беспомощно оглянулся по сторонам. Где-то невдалеке слышался хрип и кашель задохнувшегося от спешной ходьбы отца, а возле паперти стоял Федька Кукуев с ведром воды в руке.

— Пить, — разомкнул покрытые волдырями ожогов губы Сергей.

Николай Петрович вскочил на ноги, в несколько шагов достиг Федьку, вырвал у него из рук ведро и вернулся к Размахову. Кружки под рукой не было, и доцент стал тонкой струйкой лить воду в разомкнутые губы пострадавшего.

— Как он? Дышит? — задыхаясь, прохрипел Пётр Васильевич. — Осторожнее, чтобы не захлебнулся.

Николай Петрович отстранил ведро, и Размахов тотчас захрипел и задёргался, затем простёр руки вверх и, едва шевеля обгоревшими до мяса пальцами, выдохнул:

— Пить…

— Дай ему воды, только немного, — сказал Пётр Васильевич. — А я побегу к Романову, пора и власти на ноги подымать. Знать бы только, кто это сотворил!

— Может, Федька? — предположил Николай Петрович.

— Он на такое не способен. Но подсказать может. Он, хоть и дурак, но глазастый.

Пётр Васильевич поспешил к дому председателя сельсовета и по пути встретил Анну Степановну.

— Худо, шабёрка, — махнул рукой старик. — Обгорел Сергей крепко. А где фершалка?

— Мужа поднимает, чтобы завёл и подогнал к храму «санитарку».

— Что же она к пострадавшему не торопится? — возмутился Колпаков.

— Как не торопится, вон она!

Колпаков недовольно буркнул и прошёл мимо фельдшерицы, не ответив на её приветствие. Уже заметно развиднелось, и деревня была занята утренними хлопотами. Романов в глубоких галошах на босу ногу выгнал с подворья корову с нетелью и закрывал за ними ворота.

— Беда, председатель! — кинулся к нему старик. — Городского в вагончике кто-то поджёг, и он обгорел почти до смерти.

— Калистратовна! — сказал Романов проходившей мимо соседке. — Прихвати и моих коровёнок в стадо.

— Надо участкового звать, — вздохнул Пётр Васильевич. — Костька Хоботов хоть и глуп, но, глядишь, что-нибудь раскопает.

Совет был дельным, и Романову он понравился тем, что ответственность за «ЧП» можно было переложить на милицию, собственно, это и было её прямым делом — расследовать преступление.

— Куда участкового слать? — спросил Романов.

— К храму, рядом с ним всё и случилось.

— Так я и знал, что добром эта затея с церковью не кончится, — сказал председатель. — Теперь точно корреспонденты, как мухи на падаль, налетят. Свои-то ещё ладно, но могут из Москвы явиться, как же — несознательные колхозники устроили теракт против демократии.

— А ты, часом, ничего не напутал, Романов? — засомневался Пётр Васильевич. — Какой теракт? Против какой демократии?

— Той самой, которая из Москвы попёрла по всему Союзу, — скривился председатель. — Пойду звонить. Только бы этот Хоботов был дома.

О пожаре возле храма вскоре стало известно многим жителям Хмелёвки, и, когда Колпаков подошёл к обгоревшему вагончику, вокруг него толпились люди, Размахов лежал на простыне, фельдшерица срезала с него обгоревшие лохмотья рубахи и брюк, и выглядел он ужасно: особенно сильно пострадали от огня руки, плечи, шея и грудь. Кожа на этих местах была красно-чёрной от ожогов, и фельдшерица там, где было можно, накладывала сухие повязки, а большие участки повреждений закрывала кусками белой ткани.

— Как он? — спросил Колпаков у сына.

— Пока жив, ему сделали какой-то укол.

К храму подъехал «уазик» с красным крестом на боку, из него вышли шофёр и участковый. Хоботов был одет по всей форме, с пистолетом и сумкой через плечо и смотрелся очень серьёзно. Явный поджог с покушением на жизнь человека, которое вполне могло закончиться смертью потерпевшего, было преступлением такого рода, с коим участковый столкнулся впервые, но он не растерялся и приступил к осмотру того, что осталось от вагончика, и сразу же наткнулся на осколки стеклянной банки, которые захрустели под его яловыми сапогами. Хоботов нагнулся, взял осколок, обнюхал его со всех сторон и радостно произнёс:

— Это же бензин!

Это сообщение было встречено молчанием, и только Федька Кукуев что-то залопотал и дёрнулся из рук матери, но та не дала ему двинуться с места.

Тем временем фельдшерица оказала пострадавшему первую помощь и велела мужу принести носилки. Николай Петрович, Хоботов и шофёр взялись за края простыни, на которой лежал Размахов, и положили его на носилки. Это потревожило Сергея, и он очнулся.

— Пить.

Фельдшерица поднесла к его губам бутылку с водой.

— Несите в машину.

Шофёр и Николай Петрович подняли носилки и направились к «уазику», а впереди их пролетел соскользнувший с вершины храма голубь, который сел на ветку осокоря и встопорщил крылья. Из всех, кто был свидетелем этого происшествия, только старик Колпаков воспринял его как знак свыше и истолковал близко к истине:

— Не своя беда парню досталась. На этом месте должен быть его отец. Но кто знает: может господь спас его погубленную грехами родителя душу через огненное крещение?

Никто не обратил внимания на бормотание старика, все во все глаза глядели, как носилки с пострадавшим грузят в машину, и только участковый не выпускал из виду Федьку Кукуева. Мать тянула дурака за руку домой, а он упирался и не хотел уходить. Отмахнувшись рукой от ядовитого выхлопа отъехавшей «санитарки», участковый поспешил к Федьке.

— Говори, что видел?

— Ничего он не знает! — запротестовала мать. — А если и видел, кто поджёг вагончик, то какая ему вера, он ведь убогий. Ищи, Костя, свидетелей в другом месте.

— Пусть он намекнёт только, кого видел, — не унимался участковый. — А показания с него я снимать не стану.

— Никого он не видел! — отрезала мать и потащила упирающегося сына прочь.

Хоботов удалению свидетеля не воспрепятствовал, он озаботился по другому поводу: трупа на месте преступления не имелось, и случившееся было делом не следственной бригады, а участкового, и нужно было произвести необходимые розыскные действия — осмотр места преступления, сбор вещественных доказательств, допрос свидетелей.

— Пойдём, Николай, пока нас не записали в очевидцы, — сказал Пётр Васильевич. — Костя ведь дурак, но при нагане и, стало быть, имеет власть.

Доцент послушно последовал за отцом, он был до глубины души потрясён тем, что случилось с Размаховым. Не прошло и восьми часов, как тот ушёл из их дома, здоровый и весёлый, не ведая, что судьба уже приготовила для него страшную беду. «Он ведь ужасно мучился, — ощутив, как его пробрал озноб, подумал Николай Петрович. — О чём он в этот момент думал? Или человек ничего не чувствует, кроме ужаса, когда начинает гореть заживо?»

И доцента осенила очень простая, но обидная мысль, что философия, которой он посвятил всю свою жизнь, добился успехов в научной карьере, написал несколько монографий, не даёт ответа на вопрос — за что человеку явно ни в чём не виновному, без всякой на то причины приходится испытывать адскую боль и смертельный ужас?

4

Зуев, приняв какое-нибудь решение, сразу же загорался желанием выполнить его как можно скорее. Так было и с женитьбой. После недолгого разговора с Размаховым все его сомнения враз улетучились, и Родион скоропалительно уверовал, что без памяти влюблён в молодую соседку своей тётки и был готов жениться на ней немедленно, поэтому в свой дом он влетел как на крыльях, расцеловал мать, отдал ей городские подарки, вытащил из-под кровати чемодан и принялся укладывать в него брюки, рубашки и прочие мелочи, чтобы было во что переодеться в первое время на новом месте жительства.

— Ты куда это, Родя, засобирался, — всполошилась мать. — Только приехал и опять куда-то наладился.

Эти слова несколько остудили Зуева. Он бросил галстук на кровать и задумался, как сообщить матери, что женится, чтобы это не стало для неё болезненным потрясением. Она, конечно, иногда заговаривала с ним о женитьбе, но это были беспредметные и нравоучительные беседы, в глубине души мать страшилась, что сын женится, ведь это в первую очередь означало для неё невосполнимую утрату, потому что невесть откуда являлась посторонняя женщина и предъявляла на её дитя права собственности.

— Что же ты молчком собираешься? — сказала мать, и в её голосе послышалась слёзная обида.

— Пока говорить нечего, — Зуев обнял её за плечи. — Тётя Варя приглашает переехать к ней жить. Ты ведь понимаешь, что здесь мне работу не найти.

— Всё равно ты всего не договариваешь, — сказала мать. — И с чего это Варвара так раздобрилась? Берёт тебя к себе, а раньше об этом не заговаривала.

— Наверно, хочет мне помочь, — стараясь не глядеть в глаза матери, сказал Родион. — Она всегда меня привечала.

Ложь во имя душевного спокойствия матери далась ему без особых затруднений, хотя он не способен был даже на малейшую неправду. Но сейчас вот соврал и не поперхнулся, чтобы уехать завтра без материнских слёз и обиды, что сын покидает её из-за вспыхнувшей привязанности к малознакомой женщине.

Вечер Зуев провёл за сборами в дорогу, но мыслями был уже в городе и понемногу уже начинал трепетать от одного только воспоминания о том, что было минувшей ночью. Завтра ему предстояло пойти в отношениях с Галей до крайней точки, и это пугало, потому, что у Зуева не было никакого опыта интимной близости с женщиной, кроме одного случая в училище, когда его курс был на полевом выходе в учебном центре.

Жили они в палатках, и однажды в душную ночь Зуева толкнул сосед:

— Иди, Родька, за столовую, там такая чувиха…

— Кто? Зачем? — спохватился Зуев с подушки, хлопая спросонья глазами.

— Поторопись! Ребята уже собираются по второму разу идти. Давай и ты приобщись. Она в кустиках за кухней.

Не соображая, что делает, Родион, подталкиваемый приятелем, выбрался из палатки и потрусил в заданном направлении. Навстречу ему попался командир отделения, который одобрительно хлопнул его по плечу и указал на проход между двух кустов, где что-то заметно пошевеливалось. Зуев приблизился и увидел раздвинутые белые ноги и между ними то, к чему сразу прилип взглядом.

Женщина хрипловато хохотнула и, зацепив ступнёй его ногу, потянула к себе. Родион уронил расстёгнутые штаны на сапоги, упал на мягкое облепившее его со всех сторон тело и через мгновенье излил свой огонь в липкую мокроту, после чего испытал такой острый приступ отвращения, в первую очередь к себе, что его чуть не стошнило. Он на четвереньках спятился с женщины, подхватил спадавшие на каждом шаге штаны и помчался к своей палатке.

Наутро он с содроганием вспомнил о ночном приключении и похолодел от страха, что подхватил какую-нибудь заразу, но довольно скоро успокоился и даже с интересом посмотрел на рябую мордатую бабу, которая на двухколёсной тележке везла от кухни бочку с помоями в сторону деревни, а за ней, перемигиваясь, шли двое солдат из хозобслуги учебного центра.

Курсантская жизнь жёсткой муштрой выбила из головы Зуева память об амурном приключении, затем у него началась нешуточная любовь путём коротких свиданий и взаимной переписки с невестой, которая тянулась два года, и за всё это время он не имел случая убедиться в своей мужской состоятельности на деле. После ранения Родион стал ещё более одинок, и встреча с Галей стала для него потрясением, и сейчас он ни о чём другом не мог и думать, только об её обжигающих поцелуях и трепещущих прикосновениях стосковавшийся по ласке молодой женщины.

Чтобы успокоиться, Родион принялся колоть дрова и махал колуном до темноты, пока не стемнело, а потом включил во дворе свет и переносил все поленья в сарай, крепко устал, но добился главного — уснул, как только головой прикоснулся к подушке, спал без сновидений и встретил утро в радостном настроении.

По привычке он включил радио: заваруха в Москве ещё не закончилась, но успех уже был на стороне Ельцина, из столицы начали выводить войска, и москвичи бурно ликовали по случаю уже близкой победы демократии.

— Какой день уже баклуши бьют, — сказала мать, подавая сыну стопку выглаженных рубах и нижнего белья. — Если всем по среднему заработок закрывать, так никаких денег не хватит. Деревня хлеб убирает, чтобы кормить этих дармоедов, а они всё ходят да кричат, а что им надо, я никак в толк не возьму.

— Что тут не понятно? — Родион выключил радио. — Требуют каждый для себя счастья и свободы.

— Как этого можно требовать? — удивилась мать. — Разве свобода и счастье тоже дефицит, который можно заиметь только по блату из-под прилавка? Я думаю, это начальство воду мутит. Как бы войны не было.

Зуев воткнул в розетку вилку электробритвы. «Войны, конечно, не будет, — мысленно ответил он матери, — но резня вполне может случиться, и как бы из Союза не получился Афганистан».

Он попрыскал на себя из пульверизатора одеколоном, растёр ладонями щёки, подбородок и шею и только после этого почувствовал, что окончательно проснулся. Сборы были недолгими и, выпив кружку молока с хлебом, Родион подхватил чемодан, торопливо поцеловал мать и вышел на улицу. Его беспокоило, что Размахов до сих пор не приехал, и он решил пойти на автостанцию, чтобы отправиться в город на рейсовом автобусе.

Пройдя по переулку, он вышел на проезжую улицу и увидел «уазик», который притормаживал, чтобы свернуть в сторону его дома. Зуев поднял руку, машина остановилась, и из неё высунулся Колпаков.

— Беда, начальник! Сергея Матвеевича подожгли в вагончике, и он сильно обгорел. Садись в машину, и поедем в больницу.

— Как же такое случилось? Кто поджигатель? — взволнованно воскликнул Родион.

— Участковый копает, но и без него ясно, кто, — сказал Колпаков. — Федька Кукуев указал на одного, но как докажешь? Дурака в свидетели суд не примет.

— А вы, стало быть, на его машине? — сказал Зуев, открывая дверцу.

— На его. Вечор оставил у моего дома. Сейчас не знаю, как от неё избавиться.

Использовать размаховский «уазик», чтобы съездить в больницу, предложил Николай Петрович. Отец с ним согласился, ему не хотелось держать на своём дворе чужое имущество, и было решено, что сын отгонит машину в город и поставит на стоянке до выздоровления хозяина. Теперь, когда они встретили Зуева, часть забот можно было переложить на него, но Родион был Колпаковым недоволен и счёл нужным заметить:

— Командиром взвода я был, а вот в начальники попасть не сподобился.

— Не обижайся, — сказал Колпаков. — Я ведь по привычке: как в своё время научили недобрые люди, так иногда и сорвётся с языка, когда не знаешь, как обратиться к человеку.

— Меня зовут Родион. А что, Сергей сильно обгорел?

— Вроде, что так, — вздохнул Пётр Васильевич. — Но врачи скажут.

Больница находилась на краю райцентра и состояла из нескольких зданий, огороженных забором из бетонных плит, между больничными корпусами имелись асфальтированные дорожки, достаточно широкие, чтобы по ним могла проехать машина.

— Это не наша «санитарка»? — указал Николай Петрович на «уазик» возле кирпичного здания.

— Она, — подтвердил Колпаков. — Я думаю, что Сергея здесь не оставят, а повезут в город, в ожоговый центр.

Они приехали как раз вовремя: из широких дверей показалась каталка, на которой лежал Размахов, накрытый простынёю, рядом с ним шёл врач и хмелёвская медсестра.

— Как он? — сказал Зуев. — Сильно обгорел?

Врач, не ответив, осмотрел кабину «санитарки» и помог шофёру погрузить пострадавшего в машину.

— Его не осматривали, чтобы не травмировать, — сказала медсестра. — Сделали уколы, чтобы не случилось шока до приезда в ожоговый.

— И ты, Катя, его повезешь? — спросил Колпаков.

— Пока он мой больной. Хорошо ещё, что врач с нами будет, ему надо в облздрав.

Зуев напряжённо вглядывался в тряпичный кокон, внутри которого находился Размахов, и может быть, лучше других понимал, в каком ужасном состоянии находится Сергей. В кабульском госпитале он видел обожжённых напалмом, горевших в подбитых бронетранспортёрах и танках людей и был свидетелем их смертных мук, зачастую переходивших в агонию, почти неизбежно заканчивающуюся смертью, которая являлась как спасение от невыносимых страданий.

— Мы должны проводить его до областной больницы, — сказал он, обращаясь к Николаю Петровичу.

— Согласен, но куда я потом дену машину. У неё на дверцах нет ни одного замка.

— Во двор моей тётушки, — сказал Зуев. — У неё есть гараж, а свой «Москвич» она отдала сыну.

— Вот и хорошо! — обрадовался Пётр Васильевич. — Поезжайте, а меня высадите возле автостанции.

Пока они разговаривали, «санитарка» выехала за больничную ограду, но Николай настиг её сразу за райцентром и поехал следом.

— Будем вести себя смирно, — сказал он. — Надеюсь, гаишники не будут останавливать машину, которая сопровождает санитарку.

— Вы рискуете правами, — сказал, поняв опасения доцента Зуев. — Нов угоне вас вряд ли заподозрят.

До города, а затем и до областной больницы они доехали без происшествий. В приёмном покое Размахова оформили после небольшой заминки. При нём не оказалось документов, но Зуев быстро обшарил машину и в бардачке нашёл деньги и паспорт, который, записав все необходимые данные, ему вернули.

— Вот и решилась проблема с гаражом, — сказал он. — Поедем по его адресу.

— Это совсем недалеко, — заглянув в паспорт, сказал Николай Петрович. — Почти в центре. Я этот дом знаю.

Доцент давно не водил машину, и дорога его утомила. В квартиру Размахова он подниматься не стал, и Родион, взойдя по широкой лестнице некогда элитного дома, преодолел смущение и нажал кнопку дверного замка.

— Вам кого? — сказал парень, в котором Зуев тотчас углядел размаховские черты.

— Это квартира Размахова?

— Да его, — сказал парень и, повернувшись, крикнул. — Вера Петровна! Тут папу спрашивают.

— Он в отъезде, — сказала, выходя в прихожую, седовласая статная женщина. — Вы с его работы?

— Нет, — смутился Зуев. — Я из Хмелёвки, где Сергей Матвеевич восстанавливал церковь.

— Какую церковь? — удивлённо всплеснула руками Вера Петровна. — Да вы входите, вот сюда, на кухню. Не разувайтесь, здесь не прибрано. Каждый день новости. Позавчера Олег приехал, удивил меня, теперь вот вы. Значит, Серёжа — какой молодец — восстанавливает церковь? Или что-то не так? Почему вы на меня так странно смотрите?

Приносить в чужой дом чёрную весть всегда трудно, Родион собрался с силами и тихо вымолвил:

— Сегодня ночью загорелся вагончик, где он жил. И Сергей Матвеевич сильно пострадал. Сейчас он находится в ожоговом центре областной больницы.

Вера Петровна опустилась на стул и безутешно разрыдалась.

— Какое несчастье! Только отца схоронил, пеним такая беда!

Со двора донёсся автомобильный сигнал.

— Мы приехали на его машине. У него гараж есть?

— Во дворе, — сказала Вера Петровна и указала на ключ, висевший на гвоздике возле двери. — Его гараж справа. Олежек, проводи, и сразу возвращайтесь. А я пока позвоню в больницу.

Николай Петрович загнал «уазик» в гараж и, простившись, удалился. Зуев ещё раз осмотрел салон машины и в кармане за сиденьем обнаружил ещё одну пачку десятирублёвок. Олег за ним не подглядывал, он уселся за руль и примерялся к педалям и рычагу коробки скоростей.

— Пойдём, парень, — сказал Зуев. — Бабушка из окна нас выглядывает.

— Это соседка, — сказал Олег. — Нос ней можно дружить.

Зуев пристально взглянул на него. «Странный парень, — подумал он. — Отец при смерти, а его это вроде и не колышет».

Зайдя на кухню, Родион повесил на гвоздик ключ от гаража, выложил на стол паспорт Размахова и все, какие нашёл, деньги.

— Наверно, хотел потратить на церковь, — сказал он. — Но теперь они ему самому нужны. Да и парню на что-то жить надо.

— Сергей мне деньги оставил, — сказала Вера Петровна. — А эти я запру в комод. Может такое случится, что ему придётся к московским докторам ехать, а те денежки любят.

Она поставила на стол чайные чашки, варенье в блюдце и печенье.

— А вы сами как знаете Серёжу? — спросила Вера Петровна, когда Зуев основательно приложился к чаю. — У вас в городе есть где остановиться?

— У меня здесь живёт родная тётя, — ион посмотрел на Олега. — В этой квартире кроме хозяина кто-нибудь прописан?

— Я поняла, что вы хотели сказать, — оживилась Вера Петровна. — Завтра же займусь его пропиской.

— Моя тётя долгое время была начальником паспортного стола, — сказал Зуев. — Если надо помочь, то я оставлю её номер телефона.

— Большое спасибо, — она взялась рукой за чайник. — Налить ещё?

— Не надо, — отказался Родион. — Мне надо идти. Завтра я с утра пойду в больницу, а после позвоню вам.

— Ах ты, господи! — спохватилась Вера Петровна. — Совсем дырявою стала память. Мне сказали, что врач освободится через пятнадцать минут, а я и забыла.

Она вышла в коридор к телефону и скоро вернулась, явно огорчённая тем, что узнала.

— Состояние стабильно тяжёлое. Пока никаких посещений и продуктовых передач.

На этот раз серьёзность положения, в котором находился отец, стала доходить и до сына.

— Что с ним? Он выздоровеет?

— Будем надеяться на лучшее, — тихо промолвила Вера Петровна. — А я завтра в церковь пойду, кроме как там, искать помощи простому человеку сейчас негде.

5

Во время пожара Размахов испытал и перенёс ни с чем не сравнимые боль и ужас. Их не облегчило даже временное беспамятство, он всё видел и всё чувствовал. Однако его мучения только начались. Видимый огонь на нём затушили, но ему всё казалось, что он продолжает гореть — это пылало нестерпимой болью повреждённое пламенем тело, гортань перехватила неодолимая сухость, язык одеревенел, глаза невозможно было даже приоткрыть, поскольку кожа на верхней части лица пострадала особенно сильно и веки прикипели к глазницам.

Невыносимая боль временами полностью затмевала его сознание, и когда доцент вытащил его из вагончика, он провалился в кромешную тьму, за которой начинается человеческое небытие, но организм изо всех сил сопротивлялся уничтожению. К счастью, на помощь успела медсестра и сделала несколько спасительных уколов, после чего ощущение огненной боли притупилось, и она на какое-то время стала восприниматься как болезненный жар, у него почти до сорока градусов поднялась температура, и неповреждённые части тела покрылись потом. В полубессознательном состоянии его привезли в районную больницу, где укрепили уколами и, не осматривая, срочно отправили в областной ожоговый центр.

Под влиянием обезболивающих лекарств Размахов впал в сумеречное состояние, в котором пробыл до тех пор, пока не очнулся в операционной, где начали снимать повязки. И Сергей опять погрузился в пучину невыносимой боли, потому что каждую повязку, хотя их и смачивали тёплой водой, приходилось снимать вместе с кожей и мясом, и он несколько раз терял сознание, но за ним приглядывали и поддерживали жизненный тонус своевременно введёнными лекарственными препаратами. Сняв повязки, переменили простыню и стали протирать обширные, а кое-где и глубокие, ожоги салфетками, смоченными раствором аммиака. Потом всё осушили свежими салфетками, обработали и наложили марлевые повязки. Ему стало чуть легче, но он не догадывался, что эти болезненные процедуры ему предстоит терпеть каждый день.

К концу первой недели чувствовать себя лучше Размахов не стал. Он лишь кое-как притерпелся к страданиям, которые скоро отяготились часто повторяющимися кошмарными сновидениями о том, что ему пришлось пережить в ту страшную огненную ночь.

В них он видел себя рядом с вагончиком, снова явственно слышал, как мимо храма проезжает тяжело нагруженный «газон», который поднялся по переулку на взгорок, осветил вокруг фарами и пропал из виду. Скоро раздались голоса возле клуба, из которого выходили после киносеанса люди, он услышал над собой шум крыльев и понял, что это пролетел его голубь, затем почувствовал духоту вагончика и, особенно остро то, как железная крыша источает накопленный за день жар. Размахов открыл дверь и освежил своё нутро прохладным сырым воздухом. Шёл мелкий и частый дождик, Сергей лёг на лежак и скоро окунулся в сон, который действительно ему привиделся в ту огненную ночь.

Ему снилось, что он идёт к своему храму, который сияет белоснежной отделкой стен, голубыми рамами окон, зеленью крыши и золотом возглавного креста, поднимается на паперть, и дедушка Колпаков отворяет перед ним двери. И Сергей, неуверенно осенив себя крестным знамением, переступает порог и видит, что внутри храм совсем не обустроен и находится в запустении и разрухе. И только остатки росписи на стене и сохранившийся купол напоминают о том, что когда-то здесь люди славили господа и чаяли от него вечной жизни.

Сергей делает несколько шагов по каменному полу, и его вниманием завладевает столп света, который падает из окна в сторону алтаря на то место, где когда-то находился престол, и над самым святым в храме местом кружит и кувыркается, вспыхивая радужным оперением, голубь. Размахова охватывает восторг, он простирает руки, ожидая, что голубь подлетит к нему, присядет на плечо и заворкует. Но неожиданно голубь взрывается как световая граната и превращается в огненный шар, который обрушивается на Размахова обжигающей темнотой и беспамятством.

Через два дня, очнувшись от кошмарного сна, Сергей вдруг вспомнил, что горел не в храме, а в вагончике. Сомнения всё-таки оставались, и он через медсестру вызвал лечащего врача.

— Что тут у нас? Я вижу, что вы совсем молодцом.

— Где я обгорел? — задыхаясь, прохрипел Размахов.

— Разве это имеет какое-нибудь значение?..

— Имеет…

— В истории болезни об этом не сказано. Постарайтесь забыть то, что с вами случилось. Вам предстоит непростое и длительное лечение, поэтому сосредоточьте всю свою волю на своём выздоровлении.

Через неделю Размахов несколько окреп, даже начал разговаривать, и врач разрешил допускать к нему посетителей.

Вера Петровна и Олег пришли к нему первыми.

— Лежи, Серёжа, и помалкивай! — встревожилась соседка, когда он дёрнулся, чтобы обнять сына. — Нам врач строго-настрого наказал, чтобы ты говорил как можно меньше, поэтому помолчи.

— Как вы там? — медленно произнёс Сергей, и у него на глаза навернулись слёзы.

— У нас всё нормально, — сказала соседка, выкладывая на тумбочку свёртки с продуктами. — Я вычитала, что пострадавшие от огня должны усиленно питаться, поэтому принесла тебе то, что посытнее: грудинку, курочку в духовке приготовила, сметану. Сейчас я тебя покормлю.

От мясного Сергей отказался, попросил сметану, съел в охотку почти стакан и запил соком.

— Худо, Олежка, что отец у тебя стал калекой. А тебя ведь ещё учить надо. В школу записался? Иди в ту, где английский язык.

— Я прописался, — сказал сын, доставая из кармана паспорт. — А в школу пойду завтра.

— Как там, в милиции, — не тормозили прописку?

— У нас город не режимный, — сказала Вера Петровна. — Прописка свободная, была бы жилплощадь.

— Вот и хорошо, что прописался, — помолчав, вымолвил Сергей. — Если со мной вконец станет худо, то будешь с квартирой.

— Не думай о плохом…

— Погоди, Вера Петровна. Дай успеть сыну сказать… Слушай, Олег, надейся во всём только на себя и никогда не совершай того, что противно твоей совести… К счастью, деньги у тебя на какое-то время есть, должно хватить года на два.

— Твою машину и деньги вернул твой знакомый, Родион. Он сегодня хотел к тебе прийти, но врач сказал, что хватит одного посетителя в день. Юра Уваров звонил, он тоже скоро у тебя будет.

Последних слов Размахов уже не слышал, он опять погрузился в свой огненный сон, которых в действительности было два, и они переплетались друг с другом, и от этого ещё больше запутывали Сергея. Но когда ему одно и то же приснилось несколько раз подряд, он уверовал, что горел именно в церкви. И произошло это не случайно.

«Я уснул в вагончике, — думал Размахов. — Помню, проснулся от духоты, открыл дверь и снова уснул. И тут произошло необъяснимое: каким-то образом, может, даже в лунатическом состоянии я пришёл в храм, и там всё это и произошло. Скорее всего, во время грозы в церковь влетела шаровая молния, в ней-то, пока она не взорвалась, я и узрел своего голубя».

После сна ему стало чуть-чуть легче, и, слегка повернув голову то в одну сторону, то в другую, он увидел только стену и широкое окно, в котором раскачивались ветки тополя. Его шевеление заметил сосед по койке и спросил:

— Что, к тебе вчера сын приходил?

— Он. А ты ходячий?

— Не только ходячий, ной, страсть какой, побегучий, — рассмеялся сосед. — Я здесь уже в седьмой раз лежу, сейчас вот к пластической операции готовлюсь.

— Если здесь есть зеркало, то дай мне в него поглядеться.

— Зеркала здесь нет, но я своё прихватил, — сказал сосед. — А что смотреть, ты же весь упакован в бинты и простыню.

После небольшой паузы, скрипнули кроватные пружины, послышалось шарканье, и в глаза Размахова брызнул отражённый луч солнца.

— Поднеси поближе, — попросил он.

В зеркале отразились забинтованное лицо, руки и глаза, которые Сергей не признал за свои и, лишь моргнув, понял, что они принадлежат ему, но в них не было не искорки жизни. «Я выгляжу как смертный приговор, — определил без всякой жалости к самому себе, Размахов. — Собственно, я сейчас нахожусь на грани между живым и неживым».

— Как, красавчик, нагляделся?

Сергей не ответил, и сосед, шаркнув тапочками по полу, заскрипел кроватными пружинами.

— Ты, мужик, не стесняйся, если что надо, то говори. Я ведь в твоём положении полгода отвалялся. И ты не мякни. Даст бог, поправишься.

Сергей не ответил, ему невыносимо, до горючих слёз, стало жаль себя, поскольку на пороге смерти любой человек в силу инстинкта самосохранения больше всего страшится расставания с собой, ведь, умирая, он, в первую очередь, теряет самого себя, а уже затем — родных и близких. Уходящему из круга живых в его последние минуты ни до кого нет дела, всё его внимание обращено на самого себя, потому что ему предстоит совершить самый главный поступок своей жизни — принять таинство смертного преображения, пройти к будущей жизни через полосу огненной тьмы, которая очищает душу от всего земного.

Всем людям не избежать этого испытания, но у каждого оно случается по-своему. Для Размахова очищение огнём началось в полном сознании, он понимал всё, что с ним происходит, но до конца ещё не догадался, кто погрузил его в огненную купель, чтобы очистить душу от скверны, после чего он станет достоин посмертного счастья единения с Богом.

Слёзы затмили Сергею глаза, он шевельнулся, хотел поднять руку к лицу, но смог только сбить со стула возле кровати пустую кружечку. Сосед поднял её, глянул на Размахова и вздохнул:

— Зря казнишь себя. То, что должно было случиться, уже случилось. Радуйся тому, что жив. Погоди, я сейчас промокну тебе глаза салфеткой.

Слова участия приободрила Размахова, и он попытался пошутить:

— Вот, не было счастья, так несчастье помогло: промыл глаза плачем и стал нормально видеть.

— Слёз стесняться не надо, я тоже плакал, даже выл, когда меня привезли сюда.

— Где тебе не повезло?

Сосед поморщился и громким шёпотом сообщил:

— Пошёл в кладовку со свечкой за спиртом и уронил огонь в полную трёхлитровую банку. Хотел свояка попотчевать, а ему пришлось спасать хозяина и тушить пожар.

Даже короткий разговор утомил Размахова, и он погрузился в полудрёму, в которой слышал всё, что происходит вокруг. Скоро к соседу пришла жена и забрала его на прогулку в больничный сад. Санитарка распахнула окна палаты и, шлёпая мокрой тряпкой, протирала пол и ворчала на больных, которые были для неё неряхами и грубиянами. Возле тумбочки санитарка обнаружила пустую баночку из-под сметаны и прочитала Сергею нотацию, на что он отреагировал лёгкой улыбкой и замечанием, что у неё очень приятный голос. Санитарка опешила и, не зная, как отреагировать на сомнительную похвалу, шлёпнула мокрую тряпку на пол и принялась протирать проход, задевая своей внушительной кормой койку.

Вечером дежурная санитарка торопливо покормила Сергея рисовой кашей, но он не насытился и удивился своему аппетиту. Обычно больные едят мало и неохотно, а на него напал жор, и он окликнул соседа:

— Помоги, брат, поесть.

— Не проблема. Сейчас организуем застолье. Моя Люба помидоры принесла, а у тебя что? Так, курочка, как раз к помидорам. Не худо бы к такой закуси соточку, но это не про нас. Я как хлебнул горящего спирта, так и зарёкся.

Курица и помидоры пришлись Размахову по вкусу. Он, не торопясь, съел грудку, большой мясистый помидор, подождал, когда сосед дожует куриную ногу, и поинтересовался:

— Стало быть, ты с пьянкой завязал?

— Не было счастья, так несчастье помогло. Ведь до этой беды меня жена и грызла, и ласкала, чтобы я пить бросил, всё без толку. Нашему брату, чтобы избавиться от дурной привычки, надо обязательно получить чем-нибудь тяжёлым по бестолковке, чтобы в ней колесики завертелись в правильном направлении. А ты крепко бухал?

Но Размахова в палате не было, насытившись, он опять погрузился в свои огненные сновидения, скрипя зубами и вздрагивая, переживал всё, что с ним случилось, и очнулся уже вечером, когда в палате включили свет, и она наполнялась торопливым лиственным шумом, который, волна за волной, накатывался из полуоткрытого окна. Где-то совсем рядом была жизнь, и выпавший из неё почти целиком Сергей остро затосковал о том, что вряд ли удастся дожить до первого снега, погрузиться в его молодящую тело и душу свежесть, попробовать на вкус, в конце концов, слепить голыми руками снежок и запустить им в дверь гаража во дворе своего дома.

Постоянно пребывающее в огне сердце Размахова заподрагивало. Он заскрипел зубами и беззвучно заплакал, и скоро его глазницы наполнились слезами, которые он кое-как сумел промокнуть полотенцем, но не досуха, и свет уличного фонаря дробился в его глазах, рассыпаясь на множество искр, которые можно было принять за снег, и это видение Сергея заворожило и успокоило.

6

Расставшись с Верой Петровной, Зуев сел на трамвай и всю дорогу до тётушкиного дома размышлял, куда ему идти — к ней или к Галине. Выйдя на остановке, он, не торопясь, дошёл до знакомого подъезда, постоял и скорым шагом двинулся туда, где его ждало угощение «горячими пирожками», а их, судя по её нетерпеливому нраву, у молодой женщины было приготовлено для Родиона в избытке.

Побывавшему не раз в опасных переделках боевому офицеру оказалось непросто преодолеть шесть лестничных маршей до нужной квартиры. Перед Галиным этажом поставил чемодан на площадку, поднялся на несколько ступенек, выглянул на лестничный марш и тотчас поспешил обратно, потому, что где-то наверху хлопнула дверь, и кто-то дробно застучал каблуками по бетонным ступенькам. Это была школьница, которая, потряхивая большими белыми бантами, пробежала, на ходу поздоровавшись, мимо Зуева, а он, поняв, что глупо торчать перед дверью, взялся за ручку чемодана.

Смотрового глазка на двери не было, но Галя распахнула дверь без задержки, и по её радостно засиявшему лицу он понял, что она счастлива его видеть.

— Вот, приехал…

— Заходи, Родя, — защебетала Галя. — Я тебя сегодня с утра в окно выглядываю, но занялась стряпнёй и проглядела.

— Может, я потом зайду, — нерешительно произнёс Зуев. — Где сынишка?

— Я одна-одинёшенька! — засмеялась Галя и потянула его за рукав. — Сын в садике.

В прихожей, когда за ним захлопнулась входная дверь, Родион почувствовал себя увереннее и, поставив чемодан на пол, шагнул вперёд, они обнялись, и Галя, отступая шаг за шагом, повлекла его в спальню, где Зуев, торопливо раздевшись, испробовал впервые в жизни «пирожок» с начинкой сладчайшего восторга, который только дан человеку природой.

— Ты, Родя, сегодня пришёл ко мне сам не свой, — сказала Галя. — Может, что случилось?

— Хороший человек в беду попал, — и Зуев рассказал ей про Размахова. — Почему так жизнь несправедливо устроена: хорошие люди мучаются, а негодяи живут припеваючи?

— Ах, Родя! В жизни всё рядом — и хорошее, и плохое. Я смотрю только на её светлую сторону, а что там, в тени, меня ни капельки не интересует. Конечно, жаль твоего друга, но своей тоской ты ему не поможешь. Может, ему лекарства будут нужны, так у меня блат в аптечном управлении.

— Он сильно обгорел, — мрачно сказал Зуев. — Я видел таких в Афгане, долго они не живут, но мучаются, не приведи господи!

Галя была не склонна говорить об этом и увлекла Родиона приготовлением к праздничному обеду, которым решила отметить его вселение в квартиру. Зуев вызвался сходить в магазин и получил в руки список всего, что нужно купить, и вместе с ним увесистый кошелёк.

— У меня деньги есть.

— Вот и хорошо, что есть, — сказала Галя. — Они тебе пригодятся, а это расходные на прожитие. Там же талоны на масло и колбасу.

Она придирчиво его оглядела и подвела к зеркалу.

— Пиджак никуда не годится, а брюки пока сойдут за первый сорт.

— Что ты затеяла? — удивился Зуев.

— Погоди, — она достала из шкафа пиджак яркого малинового цвета. — Это тебе.

— Мне? — поразился Зуев. — Но он, как это сказать, не мужской расцветки.

— А вот и неправда, очень даже мужской пиджак, как сейчас стали говорить — для крутых ребят.

— Ты где его взяла?

— Как где? Ты что, забыл, что я модистка? Я первый такой пиджак сшила для Подростка.

— Для какого ещё подростка? — не понял Зуев.

— Один из самых крутых в городе. Сейчас, Родя, время пришло для таких, как они. А чем ты их хуже? Офицер, афганец. В этом пиджаке тебе всюду будет дорога, так что обнови его, не медля.

Зуев облачился в малиновый пиджак, глянул в зеркало и остался доволен: Галя на глазок угадала его размер, и пиджак сидел на нём, как влитой, и его цвет уже не показался ему таким крикливо-вызывающим, как с первого взгляда.

Прихватив пару пустых авосек, Родион спустился вниз, вышел на улицу и направился в магазин путём, сторонним от тётушкиных окон. Ему не хотелось попадаться ей на глаза, чтобы не отвечать на прямые вопросы, которые бывший начальник паспортного стола умела ставить так остро, что они Родиона вгоняли в краску своей откровенностью. Но это у неё получалось не от испорченности милицейской службой, а от привычки говорить всегда правду.

Продуктовый магазин был Зуеву знаком, будучи в гостях у тётушки, он здесь неоднократно бывал, и обычно в нём имелись товары и покупатели. Но, войдя в торговый зал, он поразился пустым прилавкам и малолюдству. Не было даже водки, одни ряды консервов, овощных и рыбных, молочные пакеты и бутылки, макаронные изделия, грязная бочка с постным маслом, дешёвые сигареты и хлебобулочные изделия — всё это Родион охватил одним взглядом и, вздохнув, развернул записку с Галиным заказом. В нём значился один продукт, который можно купить свободно — поваренная соль в серых килограммовых пачках.

В молочном отделе по талонам он приобрёл восемьсот граммов масла, в мясном — кило двести «Докторской» и отправился в овощной павильон. За картошкой была очередь, и Зуев встал за мужиком, который явно страдал с похмелья: краснел и потел, источая вокруг себя такое похмельное амбре, что все от него отворачивались.

— Мне десять килограммов и, будьте добры, помельче.

Продавщица сыпанула в грязный лоток из ящика картошку, бухнула её на весы.

— Девушка, я просил, чтобы помельче, — недовольно пробрюзжал мужик.

— Не хотите— не берите! — озлилась баба. — Кто следующий?

— Вот же у вас мелочь стоит, полный ящик.

— Это отбраковка.

— Вот и взвесьте её мне.

Очередники возмущённо зашумели, раздалось несколько негодующих возгласов.

— Обратно не приму! — заявила продавщица и насыпала мужику картофельной мелочи большую продуктовую сумку.

В ответ он победно огляделся по сторонам и радостно выпалил, глядя на Зуева:

— Учись, парень, жить! Теперь моя, когда очистит эту мелочь, хренушки отправит меня в другой раз за картошкой. Замучается чистить!

В очереди зашумели, кто-то обозвал мужика жестокой скотиной, но он, всё так же победно поглядывая по сторонам, подмигнул Сергею и понёс картошку домой.

— Тебе тоже мелкой? — спросила продавщица.

— Нет, мне покрупнее, — сказал Зуев. — Я сам чищу.

За час, который он отсутствовал, Галя успела накрыть стол, переодеться, позвать на торжество гостью, и когда Зуев появился в квартире, тётушка его обняла и расцеловала.

— Надо же, решился! А мы с Галей думали, если ты сегодня не явишься, составить группу захвата и взять тебя в твоём райцентре штурмом. Что это ты купил? Картошку? Молодец, Родя, не слушай тех дураков, которые палец о палец не ударят, чтобы помочь жене по дому.

— В продуктовом— шаром покати, — сообщил Зуев. — Но талоны я отоварил.

— Я их не всегда использую, — сказала Галя. — Меня пока клиенты уважают.

Зуев посмотрел на стол и сглотнул слюну: такого угощения ему не то чтобы пробовать, видеть не приходилось.

— Любовь да совет! — провозгласила Варвара Ильинична, чокаясь с молодыми. — Живите и не слушайте тех, кто стонет, что жить плохо. А когда в России было всем хорошо? Мы не Голландия, где людей поштучно, как гладиолусы, выращивают. У нас в народе сорняков полно, им то это не по нраву, то другое. А вы живите для себя и, бог даст, для своих детей. Горько!

Тётушка долго засиживаться не стала, попробовала всего помаленьку из того, что было на столе, и покинула молодых, прихватив после Галиных уговоров ассорти из тех блюд, за которые особенно усердно хвалила хозяйку. Зуев проводил её до дверей подъезда, вернулся в квартиру и, выпив рюмку водки и закусив, выразительно глянул в сторону спальни. Галя в ответ улыбнулась так призывно и многообещающе, что Зуев, без лишних слов, подхватил её на руки и, жадно целуя, устремился к кровати.

Следующий день они начали с того, чем закончили вечер, затем позавтракали, и Зуев, помявшись, сказал:

— Как бы я от такой жизни не разбаловался. Пойду в отдел по трудоустройству.

— Что они тебе предложат — сто рэ. Берись за кооператив.

— Я в этом деле господин дерево.

— Можно подумать, что все кооператоры умники! Надо арендовать помещение. Лучше в центре. Сходи к своим афганцам, они и чернобыльцы сейчас в городе многим крутят. Где-то у афганцев есть своя организация, вот туда и сходи. Под лежачий камень вода не потечёт.

Галя отвела сына в детсад, вернулась и показала Зуеву все документы, которые собрала, чтобы создать кооператив: вырезки из газет и журналов с правовыми актами, всякие справки, образцы заявлений в надзирающие органы. Родион за пару часов со всем познакомился и понял, что одному с этим не справиться, нужна помощь. Галя вновь напомнила ему про афганское братство.

О нём мог знать танкист Нечаев, с которым Зуев познакомился в госпитале. Поколебавшись, он нашёл в записной книжке номер телефона соратника по «Антибюрократическому центру». Нечаев был дома, и они быстро столковались, где и во сколько им встретиться.

Галя не выпустила Родиона из квартиры без придирчивого осмотра. К малиновому пиджаку она подобрала фиолетовую рубашку, а на шею Зуева, весьма его этим смутив, возложила золотую цепочку с золотым, с финифтью, крестом. Он хотел запротестовать, но, взглянув на себя в зеркало, промолчал: что-то в новом облике ему пришлось по душе. Родион, несмотря на боевое прошлое, ещё не избавился от мальчишества, и, когда ему представилась возможность вообразить себя киношным героем, он за неё ухватился.

К башне с городскими часами Зуев подкатил на такси. Нечаев уже был на месте встречи и, увидев Родиона, удивился:

— Тебя и не узнать! Прикидывался тихоней, а теперь возьми тебя за рупь двадцать, с золотой цепью и в крутом прикиде.

— Ерунда! — отмахнулся Зуев. — Потолковать бы надо. Где тут можно приземлиться?

— Это запросто, — сказал Нечаев. — Мой комбат — хозяин кафе, оно за углом.

В заведении его хорошо знали и обслужили без задержки. На столике появились небольшие рюмки для коньяка, лимон, кофе.

— Мы с тобой не виделись всего ничего, — сказал Нечаев. — Но что случилось? Ты сейчас совсем не похож на бывшего старлея, которого я затащил на лекции московского демократа.

— Честно говоря, я антибюрократов выбросил из головы. А ты всё с ними тусуешься?

— Что же тебя заставило сменить убеждения? — не отступал Нечаев. — Сейчас, после подавления путча, антибюрократы могут в области и городе сделать почти всё. Отступников открывает в облисполкоме двери ногой. Мудосарова раскрутила свою газету.

— Пусть тешатся, — Зуев понизил голос. — Я сменил не убеждения, а образ жизни.

— Не понял, это как?

— Женился! — провозгласил Зуев и подозвал официантку. — Подайте бутылку шампанского.

— Погоди, я позову комбата.

Свидание с афганцами слегка затянулось. Но выпито было совсем немного. Зуев не забыл, зачем сюда явился, и, приглядевшись к комбату, выложил свою просьбу насчёт аренды помещения. Майор тут же провёл Родиона в свой кабинет, вызвонил чиновника горисполкома, который занимался нежилыми помещениями, и быстро с ним столковался о приёме на следующий день Зуева по вопросу аренды. Родион поинтересовался, сколько это будет стоить? Оказалось, что полкуска, то есть пятьсот целковых, цена, по уверению бывалого комбата, вполне божеская, потому что с нового года всё будет многократно дороже.

Зуев никогда не давал взяток и вошёл в горисполком с большой опаской, как шпион на встречу с представителем центра. Нужный ему кабинет находился на втором этаже, он взглянул на часы: до встречи с чиновником осталось две минуты, и заторопился. Других просителей у кабинета не было, Зуев уже хотел постучать в дверь, но она отворилась, и хозяин кабинета протянул руку:

— Если вы ко мне, то давайте паспорт. Другие документы потом.

Внимательно рассмотрев фотографию на документе и сличив её со слегка растерянной физиономией Зуева, чиновник пригласил его в кабинет.

— Вы знакомы с условиями получения аренды?

— Так точно, — по-военному чётко ответил Зуев.

— Давайте их сюда.

Чиновник заглянул в конверт с деньгами и сунул в ящик стола.

— А теперь, Родион Игнатьевич, порешаем ваши вопросы…

Из трёх предложенных вариантов Зуев, вместе с Галей, выбрал помещение, которое находилось практически в центре. На согласование всех вопросов ушло ещё две недели, и каждый день был заполнен суетой с оформлением бумаг, поездками то к пожарникам, то в горгаз, то в электросети, то в санэпидстанцию, без своих колес Родион вряд ли управился бы, но «жигулёнок» шестой модели был на отличном ходу и обеспечил первопроходцу капитализма необходимую мобильность.

Зуев был крепко занят своими делами, даже поездку к матери с молодой женой отложил на неопределённый срок, пока не уладит все дела с открытием кооператива. Он и Вере Петровне позвонил лишь потому, что Галя вдруг поинтересовалась здоровьем Размахова.

— Ему стало полегче, новее ещё очень плох, — сказала соседка. — Его готовят к операции.

— Он обо мне не вспоминал? — спросил Зуев. — Может, какие лекарства надо достать.

— Серёжа мало чем интересуется. Но посетителей к нему уже пускают. А про лекарство надо узнать у лечащего врача, мне он ничего не говорил.

Зуев положил трубку на телефон и посмотрел на Галю.

— Завтра поедем на пару дней к моей маме, — сказал он. — А после возвращения съездим к Сергею.

— Я чувствую, что тебя в больницу не тянет.

— Ты права, — помедлив, сказал Зуев. — Я в Афгане всяких «двухсотых» насмотрелся, а Размахов, если и ждёт кого-нибудь, то, конечно, не меня.

На следующее утро Зуев проснулся в дурном настроении, осторожно, чтобы не потревожить жену, поднялся с кровати и прошёл на кухню. Кофе его взбодрил, но душевное спокойствие не вернул, и он, подойдя к окну, посмотрел на свою «шестёрку», припаркованную возле подъезда, взял авоську, положил в неё кусок колбасы, лимон, шоколадку, стараясь не шуметь, открыл входную дверь и покинул квартиру.

Новый аккумулятор помог завестись движку сразу, Родион дал ему поработать вхолостую и стал протирать запотевшие стёкла. Хлопнула входная дверь, он обернулся и увидел жену, которая, прикрыв наготу плащом, выскочила из квартиры следом за ним.

— Ты куда?

— В больницу к Размахову. А ты что подумала? — сказал Зуев. — Испугалась, что убегу?

— Мне стало страшно. Проснулась, а тебя нет, — жалко улыбнулась Галя.

«Она меня любит», — самодовольно подумал Зуев, наблюдая в зеркало заднего вида, как жена машет рукой ему вслед. Две недели семейной жизни пролетели для него одним махом, и Галя ни в чём не обманула его в своих обещаниях. Она всегда и во всём, особенно перед незнакомыми людьми, подчёркивала, что её муж — голова затеянного кооперативного предприятия, а она — всего лишь помощница и советчица, и такой семейный расклад Зуева вполне устраивал.

Было ранее утро, но Родион, ставший за несколько дней пробивным и настойчивым, не сомневался, что в палату пройдёт без всяких затруднений. Его малиновый пиджак и поблескивающее на шее золото ослепили больничную обслугу, и только на этаже, где размещался ожоговый центр, дежурная медсестра слабо вякнула: «Вы куда?» Но тотчас сникла в своей наполовину стеклянной будке.

После подъёма прошло уже около часа, и в палате санитарка помогала беспомощным больным промыть глаза и облегчиться. Размахов, лёжа на двух подушках, имел под собой судно, и санитарка, стоя возле кровати, требовательно на него поглядывала.

— Ты уж поднатужься, милок, поднатужься. Тебе уж два дня, как надо облегчиться. Сейчас твоя Вера Петровна позвонит, и что я ей скажу?.. А ты что, к нему?

— Если это Размахов, то к нему, — сказал Родион и, перехватив взгляд пострадавшего, тотчас его узнал.

— Вынесешь «утку», когда облегчится, — велела санитарка. — Вымой её как следует и поставь под кровать.

— Она уже полная! — воскликнул Зуев. — Или ты нюх потеряла?.. Вот тебе два рубля, и мы квиты.

Санитарка ловко, одним движением, вытянула из-под Размахова судно и, держа его на вытянутых руках, вынесла из палаты.

Зуев положил два рубля на тумбочку и наклонился к Размахову.

— Сергей…

— Не ожидал меня увидеть таким?

Зуев пододвинул стул к койке и присел.

— Что врачи говорят?

— Ничего хорошего не обещают, — слабым голосом произнёс Размахов. — К операции готовят.

— Когда операция?

— Завтра. Ты возьми в тумбочке виноград и дай мне. Что-то сушит горло… А ты изменился, хотя, может, этот пиджак тебя переменил.

— Я женился, — сказал Зуев. — Помнишь, я об этом говорил.

— Нет, не помню, но поздравляю. Свадьба была?

— Через месяца три, ближе к Новому году гульнём. И ты к этому времени поправишься. Были бы кости, а мясо нарастёт.

— Вряд ли, — прошептал Размахов. — Впрочем, всё на волоске.

— Может, тебе лекарство какое нужно? — заговорил Зуев, чтобы ободрить Размахова. — У моей Гали связи в аптекоуправлении. В конце концов пусть тебя отправят в Москву. Сейчас медицина добилась многого — сердце пересаживают, недавно кому-то кисть руки пришили. Сейчас наука уже близка к тому, чтобы удлинить жизнь человека вдвое, до ста пятидесяти лет…

Зуева остановили хлюпающие звуки, которые стал издавать Размахов. Родион наклонился к нему и по глазам понял, что тот смеётся.

— Это здорово, что человек будет жить вдвое дольше, только как жить? — Сергей глянул на Зуева. — Заменят ему сердце, почки, даже голову, но кто ему другую душу даст, кроме бога?.. Над душой доктора не властны, они даже уверены, что её нет вовсе.

Размахов заворочался на скрипучей кровати, издавая звуки, которые можно было принять и за смешки, и за всхлипывания.

Родион поднялся со стула и озабоченно наклонился над ним.

— Тебе что-нибудь надо?

— Мне уже ничего не надо, — сказал Сергей. — Этой ночью я понял, что со мной происходит и через что мне предстоит пройти.

— Может, не будем о грустном? — весело сказал Зуев. — Я на все сто уверен в твоём выздоровлении.

Из-под марлевой повязки, покрывающей почти всё лицо Размахова, опять послышались булькающие звуки.

— Этой ночью я понял, что нахожусь за порогом жизни, в том самом промежутке, который отделяет её от смерти. Ты знаешь, что такое смерть?

— Я о ней никогда не думал и не хочу думать, — пробормотал Зуев. — Даже в Афгане не думал о ней.

— Я знаю, что моё преображение началось не так, как у других людей это происходит— после смерти, — хрипло выдохнул Размахов. — Ведь я не просто обгорел, а наполовину освободился от кожаных одежд; врачи возле меня хлопочут, но они не в силах возродить мою плоть, которая мешает высвободиться из неё душе. Ты бы им сказал, чтобы они не мучили меня, оставили в покое…

— Я этого не слышал, Сергей, — сказал Зуев. — А ты этого не говорил. Ты просто обязан выздороветь.

Размахов часто задышал и закрыл глаза. Родион подвинулся к нему и поднёс к растрескавшимся губам виноградинку.

— В человеке с часа его рождения что-то да умирает, — сказал Размахов. — Но он живёт до тех пор, пока его душа не покинет тело. А её на привязь не посадишь, придёт срок и улетучится.

Закончить разговор им не дала старшая медсестра, которая властно скомандовала, чтобы посторонние покинули помещение. Начинался утренний обход больных лечащими врачами, и Зуев, облегчённо вздохнув, простился с Размаховым и торопливо покинул больничную палату. Слова, сказанные Сергеем, разбередили его собственную душу, и она откликнулась на чужое горе слёзным постаныванием о своей неизбежной участи — пострадать за грехи, которые человек совершает, не думая о последствиях. Но думал об этом недолго, до первого перекрёстка, где чихало, пыхтело и тарахтело скопище машин, готовых ринуться на главную улицу города.

7

С приездом Олега жизнь Веры Петровны приобрела осмысленную полноту. Она приняла его как родного внука и стала относиться к нему со всей теплотой и заботливостью, чего тому всегда не хватало в своей семье, где мать уделяла всё внимание детям от второго мужа и к первенцу относилась с прохладцей, которую тот не мог не заметить. Во всяком случае, она его не избаловала, и, приехав к отцу, Олег вёл себя скромно, не пялился в телевизор, а принялся изучать устройство автомобиля, надеясь со временем оседлать отцовский «уазик».

Сегодня, после школы, он опять засел в гараже, и Вере Петровне пришлось, открыв окно, звать его к столу.

— Олежек! — громко взывала она. — Пора в больницу, а ты ещё не обедал!

На первый зов он не откликнулся и лишь после третьего захлопнул книжку с описанием устройства автомобиля и показался на глаза хлопотливой соседке, которая, призывно махнув ему рукой, принялась накрывать на стол: поставила тарелку куриного супа с лапшой, гречневую кашу с котлетой, кружку компота и сдобную булочку.

Вере Петровне нравилось глядеть, с каким аппетитом Олег поглощает приготовленные ею кушанья, в этом она видела одобрение своей работе, и другой похвалы ей было не надо.

— Завтра отца будут оперировать, — сказала она. — Я с утра уже в церкви побывала. А ты, Олежек, не молчи возле него. Сейчас ему твоё тёплое слово нужнее лекарства.

— Я хочу сказать, но как посмотрю на него, на ожоги и раны и молчу, чтобы не заплакать.

— Плакать не надо, — сказала Вера Петровна. — Твои слёзы его напугают, он может подумать, что тебе плохо живётся.

— Мне здесь хорошо, — вздохнул Олег. — И в школе понравилось, только с английским беда.

— Вот об этом не говори, — испуганно произнесла Вера Петровна. — Однако нам пора, пока на трамвае доедем до больницы, и тихий час кончится.

Поднявшись на этаж, где размещался ожоговый центр, Вера Петровна отправила Олега в палату к отцу, а сама робко вошла во врачебный кабинет. Ставший хорошо знакомым лечащий врач оторвал взгляд от лежавших перед ним бумаг и приветливо улыбнулся.

— Как там с операцией? Не опасно?

— Палец занозить — и то опасно, — сказал врач. — Конечно, ваш больной — тяжёлый, но это обычная плановая операция. Постарайтесь его не беспокоить и не утомляйте, ему нужно набраться сил.

— Вы уж, доктор, постарайтесь, — промямлила Вера Петровна, неловко пытаясь засунуть в выдвинутый наполовину ящик стола завёрнутую в газету бутылку коньяка.

— Не надо, зачем вы так, — слабо запротестовал врач.

— Примите как благодарность, — прошептала Вера Петровна и торопливо покинула кабинет.

Она была женщиной слабонервной, и вручение подарка вызвало у неё усиленное сердцебиение, от которого удалось избавиться не сразу, и в палату Вера Петровна вошла побледневшей.

— Как себя чувствуешь? — прикоснувшись губами к щеке Сергея, сказала она. — Завтра похолодает, а это тебе облегчение. Этим летом жара измучила всех: и здоровых, и хворых.

Сергея напоминание о погоде обеспокоило, и он спросил:

— Как у тебя, Олежек, с верхней одеждой и зимней обувью?

— Зимнего у него ничего нет, — сказала Вера Петровна. — Но он парень рослый и ему подойдут твои новые сапоги, дублёнка, свитера, куртка, а костюм для школы, рубашки, туфли мы с ним купим.

— Как в школе?

— Нормально, — сказал Олег. — Я, папа, хочу «уазик» освоить. Ты не против?

— Осваивай, только не разбирай. Я лет в десять, пока отец был в командировке, пытался отремонтировать будильник. Разобрал, а собрать его и часовой мастер не смог. Ты, Олежка, вряд ли сам в машине разберёшься, но её ещё и водить надо уметь. В автошколе время от времени объявляют набор на курсы шофёров. Туда принимают только после восемнадцати лет, но машину можешь считать своей.

Размахов к увлечению сына отнёсся благожелательно, каждый приход Олега в больницу действовал на него благотворно, он выходил из полубреда, в котором находился почти всегда, и мог вести разговор.

Сын чувствовал себя рядом с изувеченным отцом неуютно, смущался, отвечал на его вопросы словно нехотя, и было заметно, что он тяготится пребыванием в больничной палате. Размахов хорошо понимал, что это происходит не от душевной чёрствости Олега, а ни что иное как не защитная реакция молодого и здорового организма на присутствие рядом больного и страдающего человека.

— На следующее лето, Вера Петровна, у тебя для поездок на дачу, к сожалению, не будет своего персонального водителя, — сказал Размахов. — А если серьёзно, то ты, Олег, решай, куда пойдёшь учиться. Бог отправил человека трудиться не в наказание, а чтобы он совершенствовал свою душу, и это происходит только через работу.

— Я в политехнический пойду, — сказал Олег. — Там учат на программистов.

Сергею решение сына понравилось тем, что тот не просто бесцельно взирает вокруг, но примеривается к жизни, пытается нащупать тот шесток, на который ему определено взлететь его судьбой. Одновременно он жалостливо подумал о себе, и у него были когда-то мечты, но пока готовился взлететь, топорщил крылья, время безвозвратно утекло, а тут ещё так некстати на него обрушилось несчастье. Сергей замолчал, его опять повлекло в сумеречное состояние, в глазах заполыхали багрово-сизые языки пламени, и он погрузился в беспокойный лихорадочный сон, который нёс его по отсвечивающей жаркими всполохами близкого пожара бескрайней реке памяти, из глубины которой вставали видения как прошлой, так и будущей жизни.

Вера Петровна и Олег покинули палату, Сергей этого не заметил и пришёл в себя только вечером, когда к нему пришёл Уваров, который посещал его каждые два дня. Обычно весёлый, на этот раз он явился хмурым и озабоченным какой-то ведомой только ему одному думой.

— Ну, как там? — сказал Размахов. — Судя по твоему похоронному виду, великого борца с привилегиями Ельцина наконец-то короновали?

— До этого дело ещё не дошло, но он уже где-то рядом с троном верховного правителя России, или того обломка, который останется от развала Советского Союза.

Размахов тяжко вздохнул, заворочался и попросил воды.

— Хочешь квасу? — предложил Уваров. — Мама только что сцедила.

Сергей согласно хмыкнул и облизал сухие губы.

— Ядрёный квасок, — сказал он, отстраняясь от опустошённой кружки. — Настоящий. Сейчас мало в жизни того, что можно назвать настоящим, то есть природным и коренным. Пожалуй, человек сейчас в состоянии подделать всё, кроме смерти.

— Но жизнь ведь самая настоящая, — не согласился Уваров. — Человек обладает свободой воли, имеет право выбирать, как ему жить — во грехе или праведности.

— Ты, Уваров, так и не освободился от либеральных заморочек, — после некоторого молчания скептически произнёс Размахов. — Какая может быть свобода выбора там, где всё фальшь и враньё, начиная от выродка Горбачёва, заканчивая моим лечащим врачом, который в общем-то нормальный мужик, но врёт, что я вот-вот оденусь в новую кожу и доживу до пенсионного возраста.

Уваров встал со стула, прошёлся несколько раз возле кровати, затем огляделся по сторонам и достал из кармана стограммовую бутылочку коньяка.

— Ты не против?

— Должен же я хоть раз нарушить режим, — сказал Размахов. — Сядь спиной к двери, чтобы вовремя ликвидировать следы преступления.

Уваров опорожнил бутылочку в кружку, наклонился над Сергеем и помог ему выпить. От шоколада Размахов отказался.

— Не надо портить сладостью ощущения жизни, которое присутствует в настоящем коньяке.

— Вот видишь, — улыбнулся Уваров, — в жизни не всё фальшь, есть и настоящие вещи.

— Этой ночью со мной всё будет по-настоящему… Может, помнишь, у Твардовского: «Я погиб и не знаю: наш ли Ржев, наконец?..» Вот и у меня та же боль: я уйду и не узнаю, что будет с Россией?

— Этого никто не знает, — сказал Уваров. — Советская власть, судя по всему, приказала долго жить, государство вот-вот рухнет в тартарары вместе с идеями всемирного братства и мирового коммунизма. А взамен ничего нет. И не будет. Вот смотри: в семнадцатом году были царь, дворянство, интеллигенция, буржуазия, служители культа, пролетарии и крестьянство. Сейчас ничего этого нет в помине, а есть нечто усреднённое — советский человек, завтра это будет уже бывший советский человек, у которого на уме только одно: удовлетворить свой аппетит как можно быстрее. Миллион москвичей во время путча на демонстрациях — это рабы аппетита, и нет такой идеи, которая могла бы их образумить и очеловечить.

— Зря ты так на москвичей, — сказал Размахов. — Или ты на народ в обиде?

— Ах, Серёжа! Если бы ты знал, как я любил, как боготворил наш народ, а он — баран, да баран! Так называемый путч показал это во всей полноте.

— Стало быть, вчера ты любил народ, а сегодня — нет, — попытался поднять голову с подушки Размахов. — В своё время меня тоже мучили эти вопросы. А ведь на них ответили до нас: «У кого нет народа, у того нет и Бога!» Это и про большевиков сказано, и про тех выродков, что сегодня раскалывают державу на части, и про нас с тобой, Юра.

— Что ты имеешь в виду?

— А то, что все мы, кто с высшим образованием, способны скорее полюбить чужое, чем своё, да ещё этим бахвалимся…

Размахов часто задышал, покрылся крупными каплями пота и, Уваров, взяв полотенце, начал им размахивать, затем утёр лицо друга.

— Одышка, — прошептал Размахов. — Знобит что-то.

— Может, позвать врача, — предложил Уваров. — У тебя же завтра операция, надо его предупредить, что ты простудился.

— Операции не будет. Времени у меня для неё нет. Да не таращься на меня, я в своём уме. Всему своё время…

Размахов проснулся далеко за полночью. Больница жила своей жизнью: кого-то везли на срочную операцию, кого-то — с операции, в коридоре ставили раскладушки и укладывали тех, кому не хватало места в палатах, кто-то стонал и метался в бреду, возле медпоста сестрички обсуждали новые модели обуви, а над кирпичным пристроем к больнице из трубы вился дымок. В котельной возле открытой топки стоял кочегар и бросал в неё отходы операционного производства. За эту работу ему не платили, он выполнял её за кружку спирта, которым скрашивал свою скучную кочегарскую жизнь. Опьянев, он выползал из дымного подвала на улицу и начинал петь: «Выйду на улицу, гляну на село: девки смеются, и мне весело!..» Пенье кочегара было похоже на вой, больные жаловались, что их беспокоят, и главный врач неоднократно предупреждал ночного солиста, но уволить его не мог, потому что на эту работу никто не шёл.

До сегодняшней ночи Размахов воспринимал соло кочегара с раздражением, но сейчас им не возмутился и понял, что тот не озорует, но изливает тоску своей закопчёной пьянством души по богу в разудалой песне, потому что не ведает ни одной молитвы. Где-то хлопнула рама, и чей-то строгий голос велел полуночнику заткнуть глотку, и за окном воцарилась тишина.

Прекратилась беготня в коридоре, но Размахов больше не пытался уснуть, он вдруг почувствовал, что на него, не мигая, кто-то смотрит в упор. Сергей осторожно повернул голову к окну, и ему сразу бросился в глаза тонкий ослепительно белый месяц, который плыл сквозь гонимые ветром тучи, как утлый чёлн по бурному морю. «Он ведь спешит за мной, — подумал Сергей, зачарованно глядя на его торопливое движение. — И я должен радоваться, что отправлюсь в бесконечность много раньше других, коим ещё предстоит дождаться очереди на своё посмертное счастье».

Кончина Размахова произошла для окружающих его больных и медперсонала незаметно. Утром санитарка подошла к его кровати, поставила на тумбочку чашку с тёплой водой, обмакнула в неё тампон, чтобы протереть глаза больному, и, вскрикнув, кинулась из палаты. Сначала прибежал один врач, затем другой…

— Отмучился! — сказал сосед по койке. — Ушёл и никого не потревожил.

Старшая медсестра известила Веру Петровну о смерти Сергея. Соседка от потрясения потеряла дар речи, и пока на кухню не пришёл Олег, привлечённый запахом сгоревшего лука, так и стояла возле газовой плиты с вытаращенными глазами.

Он снял с конфорки сковородку, отставил в сторону и открыл форточку.

— Что с вами? Почему вы плачете? Что случилось?

— Беда к нам пришла, — прошептала, глотая слёзы, Вера Петровна. — Нет больше твоего отца и моего Серёженьки… Позвонили из больницы… Скончался. Что теперь делать будем?

И она безутешно зарыдала.

Олег слишком мало знал отца, ещё не сжился с ним, и известие о его смерти воспринял, не утратив рассудка. Он нашёл в записной книжке телефонный номер Уварова и сообщил ему о несчастье.

Вера Петровна проплакалась и с жалостью поглядывала на Олега.

— Что же теперь с тобой делать, сиротиночка ты моя? Так и не удалось тебе пожить с отцом, придётся обратно ехать к матери.

— Нечего мне там делать! — твёрдо сказал Олег. — Я для матери почти чужой и всегда лишний. А мне с вами хорошо. Будем жить, как до этого жили.

Веру Петровну слова юноши растрогали до слёз, на этот раз радостных. Она тоже не хотела расставаться с Олегом, потому что не представляла себе жизнь в одиночестве без того, чтобы не заботиться о ком-нибудь и не хлопотать вокруг него с утра до ночи.

Скоро приехал Уваров, он был бледен, но внутренне собран и сразу взялся за телефон: позвонил на авиазавод, чтобы профсоюз оказал помощь деньгами, затем озадачил Зуева похоронными заботами. Надо было кому-то на следующий день забирать покойника из морга. Уваров взял это тягостное дело на себя, и когда гроб был доставлен в квартиру, приглашённые из церкви старушки начали отчитывать умершего. Двери в квартире не закрывали, проститься с Сергеем пришли соседи, приехала с авиазавода женщина, профорг цеха, где он работал, и отдала Вере Петровне конверт с деньгами.

— Сергея надо похоронить в отцовской могиле, — предложил Уваров.

— Так и сделаем, — согласилась с ним Вера Петровна. — Мне и Олегу удобнее будет к ним ходить.

Катафалк прибыл вовремя, несколько парней взяли гроб на полотенца и вынесли во двор. На кладбище поехали всего несколько человек. Возле могилы Зуев посмотрел на Уварова:

— Может, скажешь несколько слов? Прекрасный был человек…

— О чём говорить? Что для него наши слова?

Гроб опустили в могилу, засыпали песчаной землей, поправили дубовый крест и отправились домой, на поминальный обед. Отойдя от могилы на несколько шагов, Олег обернулся и разрыдался до истерики. Уваров и Зуев взяли его под руки и кое-как усадили в автобус. Бывалый шофёр, смекнув, что парня можно вывести из припадка только мужским способом, сунул ему в руку почти полный стакан водки:

— Помяни, легче станет!

Олег, морщась и стуча зубами о край стакана, опорожнил его досуха, стёр с лица чистым платком слёзы и попросил сигарету.

Уваров подал ему пачку и щёлкнул зажигалкой.

Поминальный обед делали в кафе рядом с домом. Зуев и Уваров не засиделись за столом, помянули друга, вышли в сквер, где присели на скамейку. За два дня они успели приглядеться друг к другу и почти подружились.

— Я почти ничего не знаю о том, чем Сергей занимался в деревне, — сказал Уваров. — Вроде, восстанавливал храм, потом эта трагедия…

— У него непременно всё бы получилось, если бы не эта беда. И вот что скажу: мне заниматься этим делом некогда, а ты мужик пробивной. — Зуев пристально посмотрел на Уварова. — Давай хоть чем-нибудь поможем восстановить храм в Хмелёвке. Это же его дело, пусть оно станет нашим.

На Руси много раздаётся прекраснодушных обещаний, но этот разговор не остался без последствий. Прошло несколько месяцев, и после Нового года жизнь Уварова круто переменилась. Он наконец-то понял правоту Размахова, что русское общество, как, впрочем, и все другие объединения по национальному признаку, бестолково по своей сути. Его прозрению способствовало ито, что «Гамаюн» стал местом склок и разборок на темы, далёкие от тех, которые были заявлены при его создании. Но Уваров был от природы деятельным человеком и не мог долго пребывать в одиночестве. Поразмыслив, он повернулся к православию, стал посещать церковные службы, сблизился со священнослужителями и, получив благословение епископа, создал фонд возрождения храма во имя преподобного Сергия Радонежского в селе Хмелёвка.

Зуев был в курсе уваровского проекта, он даже стал одним из соучредителей фонда, вовлёк в него зажиточных кооператоров из «афганцев», и уже к маю фонд располагал суммой, достаточной, чтобы приступить к капитальному ремонту храма. Уваров и Зуев поехали в Хмелёвку, где их весьма благожелательно встретил отец Владимир, успевший за короткое время обосноваться в своём приходе. Он жил у Колпакова и сумел себя поставить в отношениях с председателем колхоза и председателем сельсовета как новая пришедшая всерьёз и надолго духовная власть, чему два закоренелых атеиста безропотно подчинились, и возле храма и внутри его копошилась бригада колхозных строителей-ремонтников.

Дела шли ни шатко ни валко, мужики не торопились утром начать работу, а после обеда спешили её закончить. Уварова и Зуева они приняли за какое-то областное начальство и сначала помалкивали, но быстро разобрались, что к чему, и стали требовать улучшения условий труда, спецодежду, но в основном жаловались на низкий заработок.

— Креста на вас нет, а стыда — и подавно! — прикрикнул на них Колпаков, который, не глядя на свою неизлечимую хворь, потащился сопровождать приезжих. — Разбаловал вас батюшка, привыкли на повремёнке баклуши бить, но не всё коту масленица. Теперь будете вкалывать сдельно: как поработаете, так и полопаете!

Мнение бывалого старика получило поддержку не только у Зуева, Уварова и священника, но и у строителей. Составили договор, где определили объём работы и сумму оплаты, и дело стало спориться. Зуев уехал в город, а Уваров и отец Владимир в четыре глаза приглядывали за строителями, чтобы те исправно выполняли свою работу.

На ремонт помещения храма, по прикидке Уварова, тех денег, что имелись в фонде, было достаточно, но предстояли значительные траты на внутреннее убранство и на колокола. Второй раз идти по кооператорам Уваров не решился и, собравшись с духом, явился к самому председателю облисполкома Фролу Гордеевичу, благо, что охраны вокруг него пока ещё не было, секретарша куда-то из приёмной выбежала, и Уваров, осмелев, сунулся в самый высокий кабинет области.

— Ну и чего ты застрял в дверях? — проворчал хозяин, отставляя в сторону стакан чая в подстаканнике. — Заходи, раз явился, только излагай дело ясно и коротко.

Уваров с некоторой дрожью в голосе изложил свою просьбу, присовокупив к ней пожелание:

— Хорошо бы всё сделать к восьмому октября, ко дню совершения памяти по преподобному и богоносному Сергию Радонежскому.

— Денег у меня нет, — помолчав, сказал Фрол Гордеевич. — Да они тебе и ни к чему: пока довезёшь их до завода, наполовину обесценятся. Получишь «уазик» с завода и обменяешь его на колокольный звон. Может, он поможет нам пережить это безвременье, раз другого ничего не осталось.

Через два дня Уваров получил новёхонький, с конвейера, «уазик», оформил на него документы, оставил машину в гараже Размахова и уехал на Урал. Назад он вернулся с утверждённым и подписанным директором завода договором на совершение сделки, а через два месяца в Хмелёвку прибыла машина с одним большим и тремя малыми колоколами. К этому времени ремонт храма, в основном, был завершён, стены внутри и снаружи побелены, крыша, где залатана, где перекрыта и покрашена краской-серебрянкой, окна застеклены, и со стороны храм смотрелся весело и призывно, приглашая каждого, кто только на него ни взглянет, войти в него и очистить свою душу искренним покаянием.

Колокола поднимали за неделю до дня памяти преподобного и богоносного Сергия Радонежского. Поглядеть на это событие собралась вся деревня, из города приехали Зуев, Олег, Вера Петровна. Уваров прибыл отдельно со звонарём соборной церкви, тот и распоряжался подъёмом колоколов. Работа заняла несколько часов, но люди не расходились. Наконец были подняты все колокола, из храма вышли рабочие, помогавшие звонарю, ещё несколько минут продолжалось молчание. Потом раздался мягкий, но мощный голос большого колокола, который подхватили малые колокола, и люди обнажили головы, и многие стали осенять себя спасительным крестным знамением.

1991–2011 гг.

© Полотнянко Н. А.,2014

Примечания

1

Виктория Коваленко. «Литературный Ульяновск», 2008, № 2, с. 106.

Content

Николай Полотнянко
Счастлив посмертно

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Примечания