Николай Полотнянко

Минувшего лепет и шелест

Современный русский роман

Симбирские масоны

В саду витает прели сладкий запах,

Грот освещён,

И в нём вокруг стола

В передниках, перчатках, чёрных шляпах

Вершат масоны тайные дела.

Пустотами глазниц взирает череп.

Ногастый циркуль, молоток, свеча.

Испещрены символикою черен

И ножны ритуального меча.

А рядом гроб.

Но что в нём — неизвестно,

Возможно, обиталище мышей.

Таинственность в скупых словах и жестах

Была дворянам юным по душе.

Не ведали, ни во что играли,

К какой опасной близились черте.

Салонные мечты об идеале,

Пустая болтовня о доброте.

Без вольнодумства жить им было скучно,

Без умных книг Руссо и Кондорсе.

Хотя… за милу душу на конюшнях

Своих рабов они пороли все.

В передниках, перчатках, чёрных шляпах

Таинственный свершался ритуал.

Дворян симбирских просвещённый Запад,

Как нынче нас, новинками смущал.

Глава 1

Зима, как это не раз с ней бывало, и в этом году подзадержалась с приходом в Симбирскую губернию. В первую половину декабря погода металась из стороны в сторону: ночью схваченную морозом землю посыпала жёсткая снежная крупка, озерные и речные воды возле берегов обрастали ледяными закраинами, но вступал в свои права день, и солнце начинало по-весеннему бойко разрушать всё, что успела понастроить зима за ночь.

И лишь за две недели до наступления Рождественских праздников, выпали по-настоящему глубокие снега, ударили крепкие и звонкие морозы. И далеко окрест по промёрзшему воздуху был слышен переливчатый звон бубенцов ямщицкой тройки, которая, обгоняя хлебные и рыбные обозы, поспешала по Московскому тракту к заштатному построенному в своё время на засечной черте городку Тагаю, последней станции перед славным городом Симбирском.

Кони, взбодрённые заливистым свистом ямщика, на последнем кураже, предчувствуя близкий отдых и кормёжку, не без лихости вынесли возок на невысокий пригорок, к дому станционного смотрителя. Тотчас в окне проявилась его расплывчатая физиономия и сгинула за грязной занавеской. К тройке с хрипловатым брёхом кинулась рыжая хромая собака, местная приживалка, ямщик бросил ей корку хлеба, и она завиляла облезлым хвостом.

Войлочный полог кибитки откинулся, и на снег, усыпанный клочками сена, выскочил ухватистый господин в суконной николаевской шинели с пелериной и бобровым воротником. На голове у приезжего была белая фуражка с красным околышем, указывающая на его принадлежность к благородному сословию. К шинели и фуражке прилагались круглая физиономия с чёрными бакенбардами и твёрдым взглядом стального цвета глаз, а также вздёрнутый нос забияки в красно-синеватых прожилках.

— В лучшем виде доставили, — молвил ямщик, теребя овчинный треух. — Как договаривались, барин, самый полдень.

— Ты, каналья, нас чуть было не опрокинул!

— Так в том, ваше благородие, барском рыдване, что мы обходили, лошади какие? Пахотные, большой дороги не знают, вот и испугались нашей молодецкой гоньбы, звону да свисту! Возок тряхнуло чуток, но какая езда без тряски? Это ж не на плоту плыть — где колдобинка, где вся тебе яма, другой дороги здесь отродясь не бывало.

— Ладно, держи, свистун!

В шапку ямщика полетел серебряный гривенник, на водку.

— Покорно благодарен вашему сиятельству, — вякнул ямщик и кинул монетку в свою обросшую ржавчиной бороды пасть, где, понянчив денежку языком, ловко спрятал за щекой, намереваясь донести её в целости и сохранности до кабацкой стойки, чтобы согреть своё озябшее на морозе нутро казённой водкой.

Барин бойко взбежал на крыльцо, мощным рывком отодрал плотную дверь, стуча сапогами, вошёл в низкую комнату и, отыскав глазами божницу, перекрестился. Смотритель торопливо привстал со стула и наклоном головы приветствовал приезжего.

— По казённой надобности! До темна надо быть в Симбирске, — на стол полетела подорожная.

— Вы один изволите путешествовать?

— Нет-с, не один. Со мной находится благородная девица Варвара Ивановна Кравкова, следующая в Симбирский женский Спасский монастырь.

— Немного повремените, господин полицмейстер. Скоро прибудет свежая тройка.

Приезжий кашлянул, огляделся по сторонам и, выбрав на лавке место почище, сел, не касаясь закопчённой стены.

— Я, собственно, уже не полицмейстер. Я — сызранский городничий, — значительно промолвил он. — Еду представляться симбирскому губернатору его превосходительству Александру Михайловичу Загряжскому!

— Чаю не изволите?.. Мне на той неделе на радостях от близкого свидания с родительницей артиллерийский капитан презентовал свой походный чайный сервиз. Мне, говорит, больше не понадобится. Залягу в родовом имении, отслужил своё.

— Экое легкомыслие, — строго сказал городничий, — а ещё артиллерийский капитан. Мы тоже не одно имение имеем и под Москвой, и в Крыму, во фронте государю и отечеству служили. И сейчас вот служим. Без государевой службы благородному человеку никак нельзя. Долг, польза отечеству — вот первейшие качества дворянина!

— Точно так… Марфа, чаю! Не изволите выкушать?

— Минутку! Я сейчас приглашу попутчицу. Думаю, она озябла.

Сызранский городничий быстро вышел во двор и уже через несколько минут появился с благородной девицей Кравковой. Главным достоинством Варвары Ивановны была её цветущая молодость, но предстоящая разлука с мирской жизнью уже наложила тягостный отпечаток на её милое личико. Судя по всему, мысленно она уже переступила порог монашества и вступила в мир, где времени не существует. Впрочем, мужчин это, казалось, мало занимало. И городничий, и смотритель оказывали ей всяческие знаки внимания. Особенно старался тагайский смотритель: он самолично поспешил к самовару, выбрал самую красивую и чистую чашку для чая, наложил в вазочку клубничного варенья, застелил колени Варвары Ивановны чистым полотенцем. Но эта суета мало затронула будущую отшельницу, она была тиха и молчалива. Напротив, сызранский городничий, выпив горячего чаю, пришёл в возбуждённое состояние.

— Саранские именитые люди провожали меня с большим сожалением. И, правда, мной за короткий срок было сделано немало добрых дел. Представьте себе, город мог остаться без бани! Я спас, отстоял баню, когда вокруг неё полыхали семь домов, крытых соломой. Головёшки так и летели во все стороны, словом, Бородино случилось, а не пожар! Я поспел вовремя и приказал сломать дом, который ещё не горел, но был рядом с баней, можно сказать принёс его в жертву! Я не дал распространиться огню быстрым полётом водяных труб! О сей огненной баталии я написал своему пасынку князю Владимиру Фёдоровичу Одоевскому. Я его за родного сына почитаю! А князь высоко стоит, на вершине, можно сказать, государственного Олимпа! Шутка сказать — товарищ министра внутренних дел графа Блудова!

— Как же, знаем-с! — поддакнул смотритель. — На знаменитых подорожных видели руку князя Одоевского!

— Вот, вот… Всем Саранск хороший город, но полёта мало. Леса, мордва. Я вольные края люблю, чтобы Волга была, нивы на десятки вёрст, птицы хищные над степью. Присоветовал мне князь Сызрань. Город хлебный, рыбный. Опять же купцы-миллионщики жительство имеют. С ними благоразумному человеку есть о чём потолковать.

— А вы, осмелюсь спросить, большую запашку имеете?

— Судите сами, милейший: до тысячи десятин в подмосковном имении и ещё полтора столько в нижегородском. А вы? Тоже, небось, имеете пашенку рядом?

— Всего десять десятин. Батюшкино наследство.

— У меня хлеба в этом году отменные. Управляющий пишет, вот только письмо получил, почти сто пудов с десятины намолачивают.

— Вот счастье! А по всей России, сказывают недород.

— Хозяйствовать с умом надо! — сказал сызранский городничий и постучал пальцем по своему лбу, затем обратился к спутнице. — Варвара Ивановна, голубушка! Чай стынет, а вы не кушаете. Что вы там разглядываете?

Внимание благородной девицы Кравковой было приковано к засиженной мухами литографии на библейскую тему возвращения блудного сына. Кто знает, какие мысли вызвал у неё этот нравоучительный сюжет, возможно, она жалела о своём поспешном решении бежать в монастырь, вспоминала родителей, родную усадьбу, кто знает.

Её телохранитель — городничий хотел утешить беглянку, но всеобщее внимание привлёк шум во дворе. К смотрительскому дому подъехал рыдван, запряжённый парой крепких лошадей, за ним следовали трое крестьянских саней, запряжённых одноконь, нагруженные коробами, рогожными тюками, свёртками и картонками. На последних дровнях дымился самовар, а перед ним для сбережения сидел мужик в овчинном полушубке.

— Кто это? — спросил городничий.

— Господин Верёвкин с семейством. Они каждый год из усадьбы переезжают на городское жительство. Дочки на выданье.

Варвара Ивановна, услышав разговор, немного оживилась.

— Это наша дальняя родня.

— Ах, вот как! — возбудился городничий и подтолкнул смотрителя. — Зови в дом!

— Так идут уже сами.

— А мы к вам со своим чаем! — объявил господин Верёвкин, протискиваясь в лисьей шубе в комнату смотрителя.

— Милости просим! Разрешите представиться: отставной подпоручик Дмитрий Павлович Сеченов, сызранский городничий!

— Ну, а мы — симбирские Верёвкины… Ба! Варенька! — воскликнул отец семейства, увидев девицу Кравкову. — Ванька, тащи самовар! Петька, подай чайный погребец! Холодную телятину несите, пряники, сахар!

Девицы Верёвкины бросились Варваре Ивановне на шею. Начались расспросы, вздохи, восклицания.

— Как ты похорошела, Варенька!

— Обрати внимание, Маша, как она интересно бледна!

— Ах, оставьте меня! У меня сейчас решающий в жизни момент!

Восклицание Кравковой остановило вокруг неё суматоху, поднятую экзальтированными дальними родственницами. Отец пытался привлечь внимание всех к пышущему жаром самовару, калачам и ватрушкам, холодной говядине и утренним сливкам, но девицы и родительница вцепились в Варвару Ивановну мёртвой хваткой и требовали объяснения. Поупиравшись, она сдалась, тем более, что ей хотелось поделиться обуревающими её сомнениями с другими людьми — ошибка простительная в молодые годы.

— Я решила принять постриг в Спасском монастыре.

Это признание девицы Кравковой повергло её дальних родственников в изумление, они замолчали, но потом суматоха продолжилась с новым пылом. Сёстры и их родительница — горячие поклонницы сентиментальной прозы Карамзина, весьма модной тогда в провинциальной России, — горячо поддержали решение Варвары Ивановны, верным чутьём уловив, что в её намерении содержится роковой тайный подтекст вроде неразделённой и отвергнутой любви, запретных свиданий, а может чего-нибудь такого, о чём девицы любят шептаться втайне от родных.

Сёстры и родительница стрекотали вокруг несчастной Варвары Ивановны, пока Верёвкин, привычный управляться со своим норовистым семейством, не отодвинул всех в сторону и, приблизившись к девице Кравковой, не потребовал у неё ответа, а знают ли родители о её намерении затвориться от мира в монастыре? Варвара Ивановна отвечала, что не ведают.

Верёвкин отыскал взглядом станционного смотрителя и крепко схватил его за рукав. Испуганный чиновник онемел от страха и жестами переадресовал Верёвкина к сызранскому городничему.

— Отдаёте ли вы себе отчёт, милостивый государь, в пагубности совершённого вами проступка? Девица юна, глупа, в голове блажь пузырится, но вы, человек государственной службы, потворствуете, споспешествуете преступлению против власти родителя!

— Позвольте! — ощерился сызранский городничий. — Власть родителей я чту, но есть власть — высшая для всех смертных! Служить Господу или вытирать слюни с халата пьяного отца — что предпочтительнее?.. Варвара Ивановна решила посвятить себя Богу. Противиться этому нельзя!

— Да вы! Да я!.. Я губернатору доложу о мерзких проделках вашей милости! — затопал ногами Верёвкин.

Конфликт грозил перерасти в рукопашную схватку, но сызранский городничий держался стойко, сказывалась армейская закалка.

— Я готов дать удовлетворение! — дерзко заявил он. — Господин смотритель, прошу быть моим секундантом!

Чиновник проблеял что-то невнятное и отступил за девиц, которые с удовольствием начали раздувать вспыхнувшую искру нового скандала.

— Дуэль! Опомнитесь, папа!

— Молчать! — заорал Верёвкин и подчёркнуто вежливо обратился к сызранскому городничему. — Я остановлюсь в Симбирске в доме брата. Претензии адресуйте туда, начиная с завтрашнего утра.

— К вашим услугам! — щёлкнул каблуками отставной подпоручик, довольный счастливым выходом из щекотливого положения: завтра в это время он уже будет на пути в Сызрань.

Варвара Ивановна вышла следом за ним из смотрительской избы.

— Что надумали делать? — спросил её Сеченов. — Едете со мной или остаётесь?

— С вами. Всё решено.

Глава 2

«Литературный субботник», как именовали в светских и писательских кругах Петербурга еженедельные рауты, которые устраивал в своём двухэтажном флигеле в Мошковом переулке литератор и видный чиновник министерства внутренних дел князь Одоевский, начался, как обычно, после окончания представления в театре и завершился неторопливым расходом гостей уже далеко за полночь.

Владимир Фёдорович, сдерживая подкативший к горлу зевок, прощался с Иваном Андреевичем Крыловым, а маститый баснописец всея Руси неторопливо застёгивал водружённую лакеем на его мощную фигуру шубу и доверительно внушал князю, как он удовольствован проведённым в его доме вечером:

— Я, князь, не ожидал от тебя столь тонкой изобретательности. Признаться, даже был напуган слухами, которые витают в городе о твоём странном гостеприимстве, но ты меня разубедил, оказывается всё это враки…

Крылов покрыл крупную голову зимней шляпой и заоглядывался, ища свою спутницу в прогулках по городу — вырезанную из дуба трость, с которой он никогда не расставался.

— И что за такие слухи обо мне угнетают умы наших просвещённых современников? — улыбнулся Одоевский, заметив, что гость утратил нить своего повествования.

Иван Андреевич лукаво глянул на жену князя Ольгу Степановну и слегка причмокнул толстыми губами.

— С сегодняшнего вечера я враг всяким разговорам, которые смущают покой вашего семейства, ибо самым расчудесным образом убедился, что соус, коим был сдобрен поглощённый мной за ужином поросёнок, никак не мог быть приготовлен в химической реторте в секретной лаборатории, которую князь завёл на втором этаже своего флигеля. Болтают досужие языки, что ты изобретаешь там фантастические блюда и соусы, но такого поросёнка изобрести нельзя. Я это сразу прочувствовал и, кажется, знаю его родословную и даже чухонскую мызу, где он появился на свет и выпоен молоком. Позвольте, княгиня, поблагодарить за проявленную вами заботу о старике.

И, несмотря на свою тучность, Крылов легко наклонился и поцеловал руку молодой женщины. Ольга Степановна, которую из-за её смуглости называли креолкой, смутилась, и от этого похорошела.

Иван Андреевич, наконец, обрёл свою трость и вымолвил то, что от него весь вечер ожидал Одоевский:

— Прочёл твою прозаическую пьесу про Бетховена. Не хотел говорить при всех, чтобы не смутить тебя похвалой. Вещь вышла не просто удачной, нет, в ней, Владимир Фёдорович, есть нечто такое, что определит навсегда тебе место в нашей, ещё очень юной российской словесности.

Похвала маститого старца была нешуточной, Одоевский, смутившись, зарделся, как маков цвет, и смущённо пробормотал:

— Это всего лишь слабая проба пера…

— Вот и создай в духе твоего Бетховена, что-нибудь более значительное, — Крылов запахнулся воротником. — Мы, старики-писатели, своё образование получали в солдатских казармах, взять хотя бы Державина, Дмитриева или меня. Ваша поросль образована в лицее, университете, поездками к немецким профессорам, а я, грешный, живу своим умишком.

Провожая гостя за порог, Одоевский так и не понял, пошутил над ним Иван Андреевич или говорил правду. Верилось, что он не покривил душой, похвалу своему Бетховену Владимир Фёдорович слышал от разных людей, но как автор знал, что его произведение в некоторых местах слабовато, и другие, конечно, видели это, поэтому и приходил в волнение, когда кто-нибудь начинал его хвалить, а вдруг это подвох?..

Перед важными визитами и готовясь к «субботнику», Одоевский для успокоения нервов употреблял немного опиума, сегодня действие лекарства закончилось раньше обычного, и князь пребывал в излишне возбуждённом состоянии.

— Как ты считаешь, Оленька, Иван Андреевич был искренен со мной?

— Иначе не могло и быть! — воскликнула супруга. — Твой Бетховен всем нравится, даже графине Лаваль, а это дорогого стоит. На днях я была у неё и прочитала письмо, знаешь, откуда, из Сибири. Твой Бетховен известен уже там, и несчастные его хвалят.

Владимир Фёдорович несколько окреп духом, но заметил:

— Графиня меня хвалит, но сегодня она была явно недовольна.

— Она была шокирована несдержанностью китайского попа отца Иакинфа Бичурина.

— И была права, — поморщился Одоевский. — Но какой он китаец? Хотя окитаился, набрался пекинской демократии и ляпнул, что китайские мальчики лучше женщин.

Конечно, случай был досадный, и, поднимаясь на второй этаж в свой кабинет, который именовался «львиной пещерой», князь был смущён случившимся, но и только. При всём своём неоспоримом аристократизме Одоевский был не чужд демократизма и новых веяний века, что отразилось на людях, которых он пытался залучить на свои «субботники». Бичурин после своего длительного пребывания в пекинской дипломатической миссии был диковинкой, на него в петербургских салонах возникла мода, и на сегодняшний вечер к Одоевскому он явился, презрев приглашениями более значительных особ, чем малоизвестный литератор.

В кабинете было теплее, чем внизу и, провожая гостей, хозяин основательно продрог, поэтому, переступив порог, сразу потянулся и коснулся ладонью серебряного самовара, из которого княгиня сегодня потчевала посетителей, наливая чай в чашки собственноручно, что было ещё одной приметой демократизма в этом аристократическом семействе.

Одоевский налил чаю и подошёл к письменному бюро, с любопытством наблюдая, как на стене, чуть ли не до потолка отразилась его почти фантасмагорическая тень. Но иной она не могла быть, князь любил поиграть в Фауста, средневекового алхимика, и одевался дома соответственно: на голове — острый длинный и чёрный колпак, на плечах — длинный, до пят сюртук, ни дать, ни взять — астролог, а то и чародей.

Трудно сказать, одевался ли Одоевский подстать обстановке своего кабинета, но и она была подобрана с претензией убедить гостей, что здесь обитает и создаёт нетленные шедевры оригинальная и неповторимая личность. Кабинет и в самом деле отпечатывался в памяти людей, удостоенных чести его посетить, как странное, порой нелепое, собрание причудливых этажерок с множеством ящиков и углублений, необыкновенными столами со всевозможными склянками и химическими ретортами и даже черепами, с выразительным портретом Бетховена на стене — седоголового лупоглазого немца в красном галстуке, с недоумением взирающего на царивший в комнате беспорядок. Книги лежали повсюду — на столах, диванах, подоконниках, на полу, попадались среди них и действительно ценные экземпляры европейских мистиков и российских древностей.

В этом безмятежном беспорядке любили бывать почти все представители цвета тогдашнего петербургского общества: государственные сановники, дипломаты, археологи, артисты, писатели, журналисты, такие уникумы, как китайский поп Бичурин и светские красавицы, где бесспорно первой была Наталья Николаевна Пушкина, стройная, как пальма, на которую не рекомендовалось заглядываться тем, кто ещё не был знаком с африканским нравом первого поэта России.

«Снобы пеняют мне на мой демократизм, — размышлял князь, согреваясь чаем. — Но мне не надо притворяться аристократом. Мой род, пожалуй, наиболее древний в России, поэтому я без всякого умаления родовой чести могу быть демократом, а если быть безукоризненно точным — трудящимся аристократом, что уже и есть демократ».

Одоевский действительно был тружеником, и в этом качестве его высоко ценил министр Блудов, он являлся по сути дела главным творцом весьма либерального цензурного устава 1828 года, много занимался иноверцами, стал знатоком межконфессиональных отношений, много читал для умственного развития, но всепоглощающей его любовью была литература. К ней он относился более чем трепетно, тщательно обдумывая свои прозаические пьесы, по десятку раз переписывал страницы, с трудом решался на публикацию, а после ревниво прислушивался к мнениям людей, которых ценил и даже завидовал их таланту, но никогда в этом не признавался даже самому себе. И только иногда задавал себе вопрос, ответ на который был ему не нужен: «Пушкин бесспорно гений, но меня это почему-то не радует, хотя должно быть наоборот?». Нет, это была не зависть, а недоумение перед тем, что не укладывается в рамках обычного сознания. И Пушкин, понимая это, иногда позволял себе оценивать творчество князя весьма снисходительно, даже в присутствии малоизвестных ему людей. «Одоевский тоже пишет фантастические пьесы», — произносил поэт с неподражаемым сарказмом, и улыбался, показывая весь ряд своих прекрасных зубов.

Тягаться с Пушкиным было Одоевскому не по силам, но его неповторимый голос всё-таки был слышен в хоре российских литераторов. Но мало кто из окружения князя знал, что он замыслил нечто не слыханное, что могло поспорить с пушкинской прозой. Этим замыслом он поделился с Николаем Гоголем, и тот весьма одобрительно оценил задуманные князем «Дом сумасшедших» и «Жизнь и похождения Гомозейки», в создании которых отводилось не последнее место отчиму Одоевского — бывшему подпоручику Сеченову, который с помощью пасынка вступил на государственную службу и корреспондировал Владимиру Фёдоровичу о своих подвигах на полицмейстерской должности в Саранске.

Письма Сеченова для Одоевского — человека городского и кабинетного — были неиссякаемым источником знания провинциальной жизни, и давали писателю массу сведений, по большей части комичных и сатирических, которые ложились в тексты без всякой обработки, да и сам отчим смотрелся в переписке с пасынком фигурой, которая не могла не заинтересовать проницательного Гоголя, тот был в курсе творческих исканий Одоевского, и с удовольствием знакомился с «нравоописательными» посланиями саранского полицмейстера, вообразившего себя преобразователем российских порядков.

Глава 3

Павел Дмитриевич заботливо усадил девицу Кравкову в возок, укутал её ноги войлоком, уселся сам и крикнул ямщику, чтобы тот поторапливался. Ямщик засвистел, заулюлюкал, пугая собак, лошади всхрапнули, бубенчики зазвонили, зашаркали, возок заскрипел деревянным остовом, в отверстия потянуло струями морозного воздуха, и они понеслись по тракту к Симбирску.

Павел Дмитриевич всегда считал, что имеет полное основание быть недовольным своей судьбой. Всё бы могло быть иначе, не свяжись он с этой Одоевской. Княгиня?.. Дочь прапорщика, на что смотрел князь Фёдор Сергеевич, когда вёл её к алтарю — обычная просвирня, ей семечки лузгать на Арбате, а не княгиней величаться. Князь Фёдор пожил недолго, оставил сыну Владимиру и супруге полтыщи крепостных, три деревни, отягчённых долгами. Екатерина Алексеевна сынка сразу после смерти родителя спихнула в благородный пансион, так он там, бедный, и маялся до окончания университетского курса.

Как раз в эти годы Сеченова, подпоручика Одесского полка, с позором изгнали из армии за нечестную картёжную игру, к коей тот был весьма пристрастен. Бывшие товарищи порядочно отдубасили мошенника и вынесли общее решение: запретить Сеченову носить красу и гордость полка — усы с подусниками. Пришлось Павлу Дмитриевичу всю оставшуюся жизнь выполнять этот нелепый приговор. В Москве, где он по большей части обитал, был велик риск натолкнуться на бывшего сослуживца и получить оплеуху с последующим распубликованием своей биографии в новостях московских сплетниц. Вот и пришлось Сеченову допустить на своё лицо в виде растительности только бакенбарды, из-за которых его часто принимали за шведа, а то и того хуже — француза, о которых память в народе осталась самая неприятная и язвительная.

Вышел Сеченов из полка без денег, без усов, остался один путь — жениться на богатенькой вдовушке. На «ярмарке невест», в Москве, беспризорным Сеченов пробыл недолго. Его заприметила некая Зотова, которая взяла на себя добровольную обязанность устроить счастье Екатерине Алексеевне, весьма изнывавшей в своей усадьбе Дроково, мучаясь неясными томлениями и предчувствиями. Вскоре Павел Дмитриевич был ей представлен и по достоинству оценён. Он толково рассуждал о хозяйстве, горячо хвалил её собачек, цветочные клумбы, птичник, пчельник, ораву незваных гостей и приживалок.

Отставной подпоручик верно оценил обстановку: трёх дней ему хватило для решительной победы над прелестями Екатерины Алексеевны. Бывшая княгиня неосторожно пригласила ухажёра в свой будуар, чтобы показать журнал известного виршеплёта князя Шаликова и свои вышивки гладью; отставной подпоручик решил, что это сигнал к сдаче неприступной фортеции и действовал по-суворовски смело и решительно. Впоследствии, вспоминая медовый месяц, Сеченов плотоядно облизывался, как кот, обожравшийся сметаны. Екатерина Алексеевна была дамой в соку, а княжеский титул придавал замоскворецкой мещанке ароматическую пикантность недоступного для большинства смертных диковинного плода, который удалось только ему, Сеченову, попробовать.

Екатерина Алексеевна жаловалась своему благоприобретённому супругу, что в первом своём муже она имела верного друга, но знатная родня её не жаловала, подумаешь — Рюриковичи! А посмотреть на их породу, так все квёлые. Володенька родился тщедушненький, недоношенный, его завёртывали в горячую шкуру, снятую с только что убитого барана, штук тридцать баранов на лечение извели. Младенца купали в бульонных и винных, из белого вина, ваннах. Всё это Екатерина Алексеевна нашёптывала Сеченову под турецким балдахином в спальне, уверенная, что наконец-то обрела в его лице и счастье, и ощущение полноты жизни.

Весь медовый месяц жизнь в Дроково кипела ключом, молодые давали гостям парадные обеды, устраивали маскарады и представления живых картин, катания на лодках по Яузе с песенниками, и этого месяца Павлу Дмитриевичу вполне хватило, чтобы разобраться во всех хозяйственных делах и оценить окружение своей суженной. По здравому рассуждению, он решил, что весь этот каждодневный праздничный бедлам нужно прекратить, и это ему удалось сделать. Сеченов прогнал всех приживалок; дворовых прихлебателей — артистов живых картин, парикмахеров, официантов и прочих бездельников — отправил в деревню заниматься крестьянской работой. Он полновластно стал распоряжаться деньгами супруги, наследный князь, будущий замминистра внутренних дел Российской империи, величал его папенькой, и отказался от своих законных прав на имение Дроково. Лет через пять отчим уговорами и лестью побудил князя Владимира уступить ему право на другое имение, которое деятельный Павел Дмитриевич продал и за двадцать тысяч рублей купил поместье в Симферопольском уезде, и оформил его документально на своё имя как благоприобретённое.

С годами присущая Сеченову гордыня приобрела черты гротеска и фарса, он стал помышлять о государственном поприще и для начала требовал от пасынка исхлопотать ему у императора Николая I звание камер-юнкера. «Родилось пресильное желание быть камер-юнкером, — писал он князю в Петербург, — употреби все свои средства и тем самым сверши желаемое».

Неугомонному Павлу Дмитриевичу стало тесно в подмосковной деревне, он жаждал приблизиться к престолу, жить в столице, являться на балы, где бывает царская семья, претензии его нрава приобретали всё больший размах. Отставной подпоручик забыл, что он изгнан из полка, лишён усов, ограбил жену и добродушного и наивного князя, он видел себя придворным. Что дальше?.. Член Государственного совета, министр?.. Князь этого письма друзьям не показывал, это бы значило выставить самого себя на посмешище, но как литератор сделал открытие — вот он нередкий тип русской жизни! Так появились наброски о Модесте Гомозейке, о котором узнает Пушкин и будет поощрять Одоевского к продолжению жизнеописания ничтожного враля и прохвоста, обременённого нешуточными амбициями.

Молчаливый отказ князя в протекции при дворе уязвил Сеченова, он нарушил зарок и начал играть в карты, стал требовать у Екатерины Алексеевны духовную в свою пользу на усадьбу. Письма матери к сыну открывают новые грани неугомонного нрава Павла Дмитриевича. Бывшая княгиня, вкусившая некогда сладостный плод «светского тона», стала подвергаться физическим нападениям обожаемого супруга… «Начал меня кусать, искусал щёки, не знаю, как я сохранила нос. Умоляю, поддержи меня!»

Павел Дмитриевич этим нисколько не смущался, а наседал с требованием доставить ему место чиновника по особым поручениям при московском губернаторе. Когда это ему не удалось, то он стал метить в городничие и бесцеремонно навязывал этот проект несговорчивому пасынку. Наконец Сеченов получил место полицмейстера в Саранске, уездном городе Пензенской губернии.

Князь Одоевский получал безграмотные депеши отчима из Саранска и был премного ими доволен, но не как свойственник бузотёра — полицмейстера и государственный чиновник высокого ранга, а как литератор. Благодаря Сеченову он мог из петербургского кабинета наблюдать жизнь уездного городка во всех её проявлениях. Всё тщательно им собиралось, сортировалось, обдумывалось, чтобы потом войти в «Жизнь Гомозейки». К сожалению, эту книгу Одоевский не написал, но князь был знаком с Гоголем и посвящал его в похождения своего отчима. Невозможно утверждать, что Ноздрёв из «Мертвых душ» списан с Сеченова, подобных типов на Руси и сейчас хоть пруд пруди, но для писателя иногда важна пусть и случайная подсказка в каком направлении ему следует работать, и саранский полицмейстер вполне мог такой подсказкой быть. Очень уж он простодушен и откровенен в своих письмах, так бесконечно уверен в своей правоте, что ему никакой другой дороги не было, кроме как в литературное бессмертие.

Глава 4

В Саранске утомлённый беспокойной службой и тупостью обывателей, Павел Дмитриевич встретил родственную душу — помещика Метальникова. Случилось это на свадьбе у купца Ивана Паулкина, который женил сына и пригласил полицмейстера осчастливить своим присутствием это торжественное событие. Купец чтил установленные правила, приглашать явился с подарком — четырёхфунтовой головой сахара и большой жестяной коробкой китайского чая, любителем которого полицмейстер успел себя зарекомендовать среди купеческого круга, где ему приходилось по большей части вращаться.

За свадебным столом почётные места Сеченова и Метальникова оказались рядом. Полицмейстер довольно быстро присмотрелся к соседу и определил его как добропорядочную личность. Этой положительной оценке способствовало то, что помещик не гнался за модой, был одет в сюртук мышиного цвета из добротного русского сукна, нюхал табак, сморкался в огромный чёрный платок и тонким для объёмистого мужчины голосом осведомлялся:

— Я не обеспокоил вашу милость?

Во время перемены блюд, отягчённый половиной жареного поросёнка, Сеченов встал из-за стола и вышел в сад подышать свежим воздухом. Вскоре появился и Метальников, они отрекомендовались друг другу, помещик достал свою драгоценную коробочку с нюхательным табаком и предложил Сеченову.

— Не пользуюсь.

— А зря, зря… Государыня Екатерина Великая любила понюхать табачку и всё приговаривала, что очень это пользительно для нервов.

— У меня нервы крепкие, — сказал полицмейстер. — Крепче, чем у всех этих саранцев!

Метальников всплеснул руками и расхохотался.

— Что вы хохочете? Разве я сказал что-то смешное?

Помещик вытер платком наслезённые глаза и запротестовал:

— Нет, нет! Я не над вами смеюсь. Уж очень любопытно и верно вы назвали местных обывателей. Действительно — саранцы. На улицах в потёмках нет проходу от собак и спящих коров. Я вчера поехал к знакомому играть в карты. Вышел из коляски, запнулся и руками угодил в горячую навозную жижу. Представляете, какой из меня получился визитёр!

— Я это сразу попытался истребить. Запретил коровам спать на улицах. Проучил кое-кого легонько. Жалуются городничему, дескать, нет такого закона, чтобы коровам на улице не валяться, свиньям в лужах не елозить. Вот и совладай с ними!

— Народ здесь трудный, тугодумы. А навоз под обеденным столом — дело для них привычное.

— Ведь я не грубиян. Я подхожу к каждому культурно, обходительно — не понимают! Вот сейчас все печи запечатаны, так нет, снимают печати и топят, холодно, видите ли!

Они помолчали. Затем Метальников взял Сеченова за обе руки и проникновенно произнёс:

— Приятно познакомиться с таким мыслящим человеком как вы! А знаете что, дорогой Павел Дмитриевич, через два месяца в первое воскресенье декабря мы отмечаем день рождения моего сына Серёжи. Непременно приезжайте по зимнему первопутку. Я вас познакомлю со своим тестем Иваном Петровичем Кравковым, владельцем ардатовской Репьёвки. Широкой души человек! Уникальный мыслитель, англоман, сколок, можно сказать, с вельмож прежних времён. Род его весьма древний, пращур Ивана Петровича был одним из первых воевод Симбирска.

Сеченов был большим любителем погостевать в домах людей значительных и богатых, поэтому дал своё согласие, которое его ни к чему не обязывало. Обещать Павел Дмитриевич любил, но если бы в тот момент он знал, к чему приведёт случайное знакомство с Метальниковым, то бежал бы от него сломя голову.

Осень года была для Сеченова хлопотной. Сначала ждали губернатора Панчулидзева, самого великого в то время в России взяточника. Личного общения и соприкосновения с ним Павел Дмитриевич благополучно избежал, но был опалён ужасом, который, казалось, источала его властвующая особа. Не будь этой обездвиживающей всех двуногих ауры, Павел Дмитриевич не преминул бы напомнить о себе как о родственнике товарища министра внутренних дел и обратить внимание Панчулидзева, что он достоин большего, чем скромная должность полицмейстера, но удержался от соблазна, возможно, и зря, поскольку судьба уже намеревалась определить ему нешуточные препятствия в самые ближайшие месяцы его жизни.

После отъезда Панчулидзева, Сеченов написал несколько слёзных писем пасынку, умоляя и требуя предоставить ему место городничего, ибо полицмейстерство предполагало подчинение, а городничий, по его мнению, был облечён полной властью, и это позволило бы ему послужить обществу с большей отдачей. У него, сообщал он князю, появилось много идей по улучшению жизни обывателей, некоторые предполагаемые им нововведения описывал подробно, и эти письма весьма потешали Владимира Фёдоровича. И, несмотря на курьёзный характер отчима, он исхлопотал ему должность городничего в Сызрани в виду своих литературных планов, наверное, Одоевскому захотелось посмотреть, как себя проявит Павел Дмитриевич в должности главного администратора Российской империи.

Занятый своими хлопотами, Сеченов и думать забыл о приглашении Метальникова. Он упаковал свои вещи, нанёс прощальные визиты, получил от обывательского сообщества на память о своей скоротечной полицмейстерской службе фунтовый серебряный кувшин, выправил подорожные документы и деньги, тут явился мужик и передал ему письмо от случайного знакомого Метальникова, которое заключало в себе повторное приглашение на именины сына Серёжи. Сеченов глянул в окошко: во дворе стоял санный возок, запряжённый парой игреневых лошадок. Куда спешить, подумалось ему, заеду в Репьёвку, посмотрю, как живут и празднуют симбирские помещики.

Выехали рано утром и к вечеру добрались до ардатовской Репьёвки, довольно большой деревни, расположенной на пологой возвышенности. Внизу чернела в белых снегах незамёрзшая речка, а за ней стеной стоял густой и хмурый лес. Господский дом находился чуть в стороне от деревни на южной стороне склона, окружённый лиственными и хвойными деревьями. К нему вела узкая очищенная от завалов снега дорога, и, подъезжая, Сеченов увидел, что на крыльце стоит и машет руками Метальников. Они крепко, до хруста в спинных позвонках, обнялись и расцеловались.

— С приездом, любезный Павел Дмитриевич!

— Со встречей, драгоценный Модест Климентьевич!

Слуга подхватил баул и тюк с вещами, и Метальников повёл гостя по коридору в отведённые ему покои. Поселили Павла Дмитриевича в двух сообщающихся между собой комнатах, в одной была спальня с широкой кроватью, периной и двумя пуховыми подушками, другая представляла собой нечто вроде комнаты для отдыха. Здесь имелся шкаф с десятком книг, небольшой стол, комод, зеркало, умывальник и, наконец, большое покойное кресло для отдыха и раздумий, покрытое клетчатым шотландским пледом.

— Располагайтесь, Павел Дмитриевич! Сбор в зале на ужин объявляет колокол. А это Ванюша, мальчик для услуг.

Метальников вышел, и Сеченов послал Ваню за горячей водой, он вдруг обнаружил, что не брит, а отрекомендоваться у Кравковых он хотел столичным франтом. Сеченов открыл баул, развязал тюк, достал оттуда тёмно-вишнёвый фрак, спрыснул его изо рта водой и повесил отвешиваться. Затем он намылил щёки и приступил к бритью, удаляя растительность вокруг бакенбард. Щетина на верхней губе была суха и жестка, и каждый раз напоминала о полковом позоре. После бритья Павел Дмитриевич обильно облил себя кёльнской водой, которой пользовался в особо торжественных случаях. Оглядев себя ещё раз в зеркале, надел узкие штаны со штрипками, тонкую рубашку из голландского полотна с остроконечным воротничком, приладил к кадыку высокий атласный галстук на пружинах и, приказав слуге прибраться, сел в покойное кресло.

Где-то в глубине дома три раза ударил колокол. Сеченов надел фрак, сдул с рукава пёрышко и вышел в коридор. Навстречу ему спешил Метальников. Он подхватил Павла Дмитриевича под руку, провёл через анфиладу комнат, и они вступили в ярко освещённый зал с наборным полом, оббитыми штофными обоями стенами, на которых висели несколько портретов предков владельца Репьёвки.

Модест Климентьевич отрекомендовал Павла Дмитриевича как своего сердечного друга, выдающегося администратора и подмосковного землевладельца. Затем подвёл к хозяину, Ивану Петровичу Кравкову, старику лет шестидесяти с резкими чертами лица, которые на Руси встречаются у мыслителей провинциального масштаба и запойных пьяниц. Кравков был одет по старинке, в камзол сине-чёрного цвета, под которым топорщилось бесчисленными складками жабо и в жёлтые штаны. Старик изучающе посмотрел на гостя и приветливо произнёс:

— Мы живём просто, Павел Дмитриевич! Всё у нас русское, я раньше порядочно знал и по-французски, и по-английски, но, слава богу, забыл. Вот дочка Варвара Ивановна та по-французски чирикает, книжки почитывает, журналы новомодные. А это моя надежда, сын Дмитрий Иванович, корнет корпуса инженерных сообщений. Подойди, Митя!

К Павлу Дмитриевичу подошёл корнет и неожиданно резко спросил:

— В каком полку изволили служить?

— В Одесском пехотном, отставной подпоручик, — ответил Сеченов и внимательно посмотрел на молодого человека. Митя был высок ростом, широкогруд, но всё равно в нём чувствовалось какое-то нездоровье, он был излишне резок в движениях, беспрестанно сжимал пальцы в кулак, слегка выпуклые чёрные глаза вспыхивали лихорадочным блеском, стоило ему произнести или услышать в свой адрес самую незначительную фразу.

Иван Петрович встал со стула и подвёл Сеченова к юной девице, которая при их приближении потупилась и залилась румянцем.

— Дочь моя Варвара Ивановна! Вы с ней сами лучше познакомитесь, если интересуетесь французскими романами и этими стихоплётами, как его там… Шаликов, что ли!..

Павлу Дмитриевичу вспомнилось увлечение жены стихами московской знаменитости, и он поспешил ввернуть тут же приготовленное враньё.

— Я имею честь быть лично знакомым с князем Шаликовым ещё тогда, когда он начинал свой ныне известный «Дамский журнал». Князя вся Москва знает, это большой оригинал. Стоит ему появиться на Тверском бульваре со своей записной книжкой, а он сочиняет свои вирши на ходу, как за ним немедленно устремляется толпа народа. Но князь ничего вокруг себя не замечает, бормочет какие-то выхваченные им только сейчас у музы поэтические строки, то идёт быстрым шагом, то остановится, распахнёт книжку и на ней что-то запишет…

— Ах, как я люблю стихотворцев! — воскликнула Варвара Ивановна.

— Будет, егоза, будет! — остановил дочь Иван Петрович и указал на стоявший рядом с ней пустой стул. — Это ваше место, Павел Дмитриевич.

Старик не подумал представлять гостю остальных домочадцев: супругу, которая сидела в чепце с поджатыми губами, старшую дочь, жену Метальникова, молодого человека, явно недоучившегося семинариста, и старую приживалку.

День был постный, пятница, но в Репьёвке не блюли церковные запреты: на стол подали жареного гуся с яблоками, сыр, паштеты, куриный бульон и большой пирог с грибами. Покупных вин не было, угощались своими домашнего изготовления наливками, настойками и запеканками. На отдельном столе ждал своего часа готовый самовар.

За столом ничего значительного сказано не было за исключением яростной филиппики Ивана Петровича против Сперанского. При императоре Павле служивший в Семёновском полку прапорщиком Кравков был уволен по вздорному поводу со службы. По протекции графа Палена определился секретарём в Сенат, за десять лет выслужил чин надворного советника, но грянула печальной памяти административная реформа 1809 года, придуманная фаворитом императора Александра I графом Сперанским. От чиновников потребовали сдачи экзаменов по словесности, правоведению, истории отечественной и зарубежной, математике и физике. Получивший домашнее образование у сельского священника и беглого француза Кравков дважды попытался сдать экзамены в комиссии профессоров петербургского университета на выслуженный им чин статского советника, но был отсеян, после чего обиделся и уволился со службы.

Со времени требования реформы были ослаблены, но сдача экзаменов не отменена. Сеченов поступил на статскую службу с чином двенадцатого класса губернского секретаря, что соответствовало его армейскому званию подпоручика.

Следующий чин он думал получить, минуя экзамены, при помощи князя Одоевского, и в этом был твёрдо уверен.

Павел Дмитриевич заметил, что домочадцы выслушали речь Ивана Петровича, уткнувшись в тарелки, только на лице жующего гусиную ногу Мити блуждала развязная гримаса.

Сеченову стало понятно, что положение отца семейства не такое прочное, как могло показаться с первого взгляда, просто при госте из столицы все сдерживались и не вели себя обычным образом.

Отказавшись от чая, Кравков пригласил гостя в свой кабинет.

— Вот моё убежище! — сказал Иван Петрович, усаживая Сеченова в покойное кресло. — Вы, надеюсь, заметили, что за столом было одно притворство. Я обычно к ним не выхожу, но зять сегодня упросил меня ради вашего приезда. Модеста Климентьевича я люблю — простая душа. Об остальных судить не могу, они мои кровные. Впрочем, разберётесь сами. А пока призовём утешительницу!..

Кравков отпер ключом дверцу дубового шкафа и вынул оттуда серебряный поднос, на котором стоял штоф и две чарки.

— Я совсем не против образования, — сказал Иван Петрович, наполняя чарки. — Я против глупости! Приглядитесь к России: во всех сословиях, будь то аристократия или крепостные, едва ли найдётся одна сотая часть тех, кто обладает здравым умом. Остальные опутаны химерами, условностями, привычками, страстями и пороками.

— Истинно так, Иван Петрович! В Саранске я убедился, что обыватели не понимают своего блага. Я запретил коров на ночь оставлять на улице, не понимают!

— А вы думаете у меня в деревне порядок?.. То же самое, грязь, нечистоты, отсюда болезни, ранняя смерть. Приехав в Репьёвку, я обошёл все крестьянские дворы, и только в двух подворьях и избах было чисто. Вот считайте — из пятисот душ, только двое мужиков понимали, что жить чисто, значит быть здоровым. Долго рассказывать, как я боролся с грязью, даже порол, и это не помогло. И решил подвести под свои требования к чистоте несомненные доказательства. Купил микроскоп, собрал с десяток уважаемых стариков и дал им заглянуть в каплю навозной жижи, которую можно найти в каждой избе.

«Шевелится! Ох, страсти!..» — испугались старики, а я им объясняю, что это живая нечистота, которая, их ест самих. Вроде согласились, но тут же нашли причину жить по-прежнему. «Барин! А эти крохотульки божья тварь?..» «Конечно, — говорю, — всё живое на земле божьи твари». «Тогда их уничтожать грешно», — заявили старики. Вот и поспорь с ними…

— А что я увидел в Саранске?.. Царство непросвещённого разврата, пустоту высших устремлений, прозябание опустившихся личностей!

Иван Петрович уже опрокинул третью чарку, а Сеченов едва выпил половину начальной. Хозяин заметно захмелел.

— Всё живое стремится к уюту. Смысл жизни — прожить её уютно, но редко кому это удаётся. Мне уютно в моём кабинете беседовать с Павлом Дмитриевичем, мужику уютно в грязной избе ругаться с бабой, Диогену в бочке было уютно. Хочешь быть счастливым — организуй свой уют. Когда люди безуютны, то случаются революции.

Оставив заснувшего Ивана Петровича, Сеченов тихонько вышел в коридор, прикрыл дверь и пошёл к себе. Широкая кровать была разобрана. Павел Дмитриевич с облегчением освободился от фрака, который стал ему тесноват, щёлкнул пружинками, снимая галстук, и вдруг почувствовал, что в комнате кто-то есть. Он резко обернулся, и тут же его колени обвили нежные руки девицы Кравковой.

— Павел Дмитриевич, я знаю вы благородный человек! Моя жизнь в ваших руках! Я несчастна! Я страдаю! Моё спасение — уйти в монастырь!

— Успокойтесь, Варвара Ивановна! — перепугался Сеченов, — Что происходит?.. Разве я могу вам чем-то посодействовать?

Он помог девице встать с пола, усадил в кресло.

— Рассказывайте.

Варвара Ивановна промокнула слёзы платочком, вздохнула и таким жалобным взглядом посмотрела на Сеченова, что сердце бывшего саранского полицмейстера вмиг растаяло от сочувствия к несчастной девице.

— Я люблю князя Романа Асатиани, но мама и брат решительно против нашего брака. Два дня назад здесь произошла ужасная сцена. Митя побил князя, затем травил собаками… Вчера я получила от него записку, вот!

Она протянула Сеченову листок бумаги. Павел Дмитриевич подошёл поближе к свече.

Бесценная Варенька!

Стреляться с Дмитрием Ивановичем я не могу, потому что он твой родной брат. Но и мой позор невыносим, поэтому я уезжаю, сначала в Петербург, а затем, скорее всего, в Америку. Письмо пишу на почтовой станции, тройка уже меня ждёт. Желаю счастья!

Роман Асатиани.

Сеченов вернул записку девице Кравковой и в глубокой задумчивости начал мерить шагами комнату. «Блажит девица», — решил он, но вымолвил другое, поскольку в решительных ситуациях мысли начинали толпиться в его голове, как мухи над сахаром.

— Торопиться не следует. Утро вечера мудренее.

— Я знаю, вы благородный человек, не чета другим, которые всё толкуют о скоте и мужиках, а возвышенного не приемлют. Монастырь для меня не могила, а светлый путь к будущей жизни. Помогите мне, благородный Павел Дмитриевич!..

Утром он проснулся от яркого луча солнца, бившего ему прямо в глаза. На столике стоял накрытый льняным полотенцем завтрак, а рядом на стуле сидел Ваня, который, увидев, что гость проснулся, вскочил на ноги.

— Ну, Ванюша, рассказывай, что тебе приснилось?

— Двугривенный. Будто упал из рук на пол и покатился, покатился, потом в щёлку — нырк!

— Ага! Значит потерял. Ничего, мы его сейчас найдём. Подай-ка мне вон ту кожаную сумку, запомни — это портфель.

Получив двадцать копеек, Ваня, за неимением карманов, сунул его за щёку.

Сеченов пальцем поманил его к себе и спросил:

— Ты Варвару Ивановну любишь?

— Люблю. Она добрая барышня, не ругается. А молодой барин дерётся, таскает за волосы.

— А что у вас тут было недавно? Шум, драка.

Ваня приблизился к Сеченову и, жарко дыша, зашептал:

— Варвара Ивановна и князь Роман просили у барыни согласия на брак. Но барыня как закричит — поди прочь, голодранец! Тут и молодой барин подскочил, пнул жениха, потом ружьё схватил.

— Понятно. А что, барина так и не спросили?

— Его здесь не слушают. Он из кабинета месяцами не выходит.

Павел Дмитриевич убедился в правдивости слов Варвары Ивановны и проникся к ней жалостью. Мамаша и сынок предстали перед ним бессердечными людьми, погубившими счастье влюблённых. Хотя сам Сеченов постоянно совершал жестокие поступки, какой-то частью своего характера он был сентиментален, иногда позволял себе увлечься высокими порывами, благородными и чувствительными идеалами, всем тем, что пел стихами его мнимознакомый князь Шаликов на страницах своего «Дамского журнала». Конечно, усилием воли он бы мог стереть эти черты своей натуры, но ему нравилось выступать в роли утешителя и сострадателя чужому горю. В этом была тонкая, ведомая только ему острота и сладость, которые он тщательно хранил и лелеял, любуясь собой и своими поступками, хотя они бывали порой весьма рискованными.

— Ванюша, — сказал он. — Сходи к Варваре Ивановне и спроси, сможет ли она показать мне стихи князя Шаликова? Но, может быть, она ещё почивает?

— Нет, барышня с утра на ногах.

— Так ступай.

Сеченов быстро поднялся, умылся и оделся в то же, что и вчера. Вскоре появился посланец и сказал, что его ждут.

Варвара Ивановна встретила его на пороге, бледная и печальная, с евангелием в руке.

— Я вам помогу, — сказал Павел Дмитриевич, — хотя это может повредить моему положению сызранского городничего.

Кравкова схватила красную и волосатую руку «спасителя» и осыпала жаркими поцелуями, а Сеченов стал увещать её проверить своё решение, представить тяжесть монашествующих, скорбь родных. Он говорил, что их тайный отъезд вдвоём может вызвать злоязычные толки, что, возможно, родные от неё отрекутся и проклянут. Но беглянкой всё это было обдумано, взвешено и решено в пользу самозаточения в монастырь.

На дне рождения Павел Дмитриевич чувствовал себя как на иголках. Гости, несколько окрестных помещиков с жёнами, бурно веселились, стучали вилками, ножами, громко чавкали и звенели посудой. Сначала было вроде бы благопристойно: Варвара Ивановна спела романс по-французски, затем по-русски, Серёжа прочитал две басни дедушки Крылова, Дмитрий Иванович, аккомпанируя себе на клавесине, исполнил довольно приличным баском несколько гусарских баллад Дениса Давыдова. Однако коварное вино домашнего изготовления делало своё дело: появились песенники из деревни, плясуны, засипели дуделки, зарычали рожки, зачастили балалайки, и началась пляска с выкриками, свистом и визгом. Затем все повалили во двор, и пошло валяние в снегу, перестрелка снежками и катание с ледяной горки.

Павел Дмитриевич во всех этих бесовских безобразиях не участвовал, он был во власти ожидания и тревоги перед свершением героического поступка. К нему подошла Варвара Ивановна.

— Теперь вы понимаете, почему я желаю уйти в монастырь?

— Положитесь на меня, Варвара Ивановна, и уповайте на удачу. Ровно в полночь я буду ждать вас на дороге. А сейчас мне нужно собрать вещи. Ещё час, другой и все угомонятся. Настойки вашей матушки, кого хочешь с ног свалят. Кстати, есть ли у вас деньги? В монастыре благосклоннее относятся к тем, кто делает вклад.

— У меня есть тысяча рублей золотом, тётушкин подарок.

— Думаю, и половины этой суммы, будет достаточно, остальное удержите при себе.

Веселье продолжалось до позднего вечера, наконец, гости разошлись по комнатам, некоторые уехали, и в доме наступила тишина. Варвара Ивановна взяла узелок с самыми необходимыми вещами и окинула взглядом комнату, где прошли её детство и юность. Её взгляд остановился на «Дамском журнале», она вздохнула и вышла из дома.

Глава 5

Штаб-офицер Корпуса жандармов подполковник Эразм Иванович Стогов выбрал местом своей службы Симбирскую губернию по той причине, что в ней не проживали и не служили близкие ему люди. Это решение понравилось графу Бенкендорфу, тем более, что начинающий карьеру жандарм попросил у него наставления, как достигать цели, исполняя свои, порой щекотливые, обязанности и не погрешить при этом против нравственности. Граф не задержался с ответом и повторил Стогову сентенцию, которую в своё время получил сам от императора Николая Павловича, когда обратился к нему с точно таким же вопросом.

— Ваша обязанность, милостивый государь, заключается в том, чтобы утирать слёзы людей несчастных и предотвращать злоупотребления властных особ, и тем содействовать пребыванию общества в согласии. Постарайтесь, чтобы дворянство вас полюбило, и вы всего достигните.

— Ваше сиятельство, — Стогов робко глянул на всесильного шефа жандармов. — Общество играет в запрещённые правительством карты, должен ли я этому мешать?

— А вы любите играть? — остро глянул на Стогова граф.

— Я к картам равнодушен.

— Тогда я вам позволяю играть в банк до пяти рублей. Но вы не должны обыгрывать зелёную молодость и хранителей казённых сумм. И придерживайтесь утверждённой мною инструкции. Вы с ней ознакомились?

— Я, ваше сиятельство, знаю её наизусть, — почтительно доложил Стогов и выдержал недоуменно-насмешливый взгляд Бенкендорфа.

— Даже так? Хорошо-с! Тогда повторите последний абзац.

— Впрочем, нет возможности поименовать здесь все случаи и предметы, на кои вы должны обратить внимание, ни предначертать вам правила, какими вы во всех случаях должны руководствоваться; но я полагаюсь в том на вашу прозорливость, а более ещё на беспристрастие и благородное направление образа ваших мыслей, — с чувством доложил подполковник заключительную часть служебной инструкции, заметив, что шеф весьма благожелательно на него поглядывает.

— Вот и славно! — тепло вымолвил граф и протянул штаб-офицеру узкую ладонь. — Жду от вас точных и исчерпывающих донесений.

Путь от Петербурга до Симбирска не показался Эразму Ивановичу долгим и утомительным, потому что несколько месяцев назад он совершил гораздо более длительное путешествие из Иркутска до столицы империи, а до этого долго служил в Охотском крае и на Камчатке, где освоил все доступные способы передвижения, от собачьих упряжек до корабля, которым ему довелось как морскому офицеру успешно командовать.

Возвращение в Петербург поставило Стогова перед выбором, в каком направлении продолжать карьеру. Из всех служб только жандармская выгодно отличалась от прочих солидным денежным содержанием и давала возможность получить нравственное удовлетворение.

«Утирание слёз», провозглашенное самим императором, после разгрома дворянского бунта на Сенатской площади декларировалось им всерьёз, и жандармы первого набора отнюдь не были держимордами. Голубой мундир тогда носили многие образованные и порядочные люди, но со временем система сыска, в основе которой всегда лежат провокация, подгляд, подслух, превратила Корпус жандармов в заурядное сыскное ведомство. Стогов же пришёл в пору жандармского идеализма, когда штаб-офицеры, участливо вздыхая, утирали слёзы родственникам каторжан-декабристов, и только умница, по определению Пушкина, фон Фок, лишённый предрассудков, терпеливо плёл сеть из доносчиков, провокаторов и платных агентов, которой для начала опутывал светское общество обеих столиц Российской империи.

Стогов, несомненно, числил себя среди людей порядочных, но в жандармы он попал инициативно-явочным порядком, через барона Шиллинга, которому якобы случайно проговорился о своём желании сменить место службы. Но так ловко проговорился, что уже через день беседовал с генералом Дубельтом, и получил от него вожделенное приглашение определиться в жандармы.

Перед отъездом Эразму Ивановичу выплатили прогонные, столовые и квартирные деньги, а также жалование за полгода вперёд и, не простившись со старыми флотскими приятелями, для которых стал отрезанным ломтем, он отбыл к месту прохождения службы. Прибыв в Симбирск, Стогов был приятно удивлён, что в его распоряжении оказался добротный дом неподалеку от губернаторского дворца и других административных учреждений провинции.

Когда Стогов подъехал к своей резиденции было уже сумеречно, но канцелярия светилась двумя окнами, и скоро к кибитке, из которой выходил облачённый в доху из камчатских песцов подполковник, подбежал служивый человек и, мигом оценив, кто явился, возбуждённо-радостно возгласил:

— Мы уже вас, ваше высокоблагородие, заждались!

Стогов не ответил и только когда из кибитки был извлечён кожаный баул с деньгами и служебными документами обратил внимание на встречавшего его жандарма:

— Кто будешь таков?

— Старший канцелярист унтер-офицер Сироткин, ваше высокоблагородие!

— Ты что разорался, как боцман? Запомни: в моём присутствии изволь говорить внятно, но тихо.

— Так точно: внятно и тихо, — хрипнул Сироткин.

— Займись вещами и организуй баньку.

Полковник Маслов, предместник Стогова, выдрессировал свою команду, и всё по прибытию нового штаб-офицера сделалось скоро и словно само собой. Из дома выбежал второй канцелярист, и вещи мигом были перенесены на жилую половину дома, где Эразм Иванович подивился тому, что в нём не осталось следов от прежних жильцов: были освежены свежей охрой полы, а голубой краской — подоконники и рамы, на стены недавно наклеены свежие обои, в кабинете и зале — штофные, а в спальне — с пастухами и пастушками. Стогов порадовался чистоте и порядку и отнёс это на счёт Маслова, но ему мягко возразил Сироткин, который доложил, что обновление покоев произведено за счёт средств лица, пожелавшего остаться неизвестным, от него же поступили пять возов берёзовых дров, шесть кулей овса и три воза сена.

— Стало быть, некое лицо пожелало остаться неизвестным? — усмехнулся Стогов.

— Так точно, ваше высокоблагородие, — доложил Сироткин.

— Явилась артель, в один день всё сделали и скрылись без следа.

— Налицо взятка, — резюмировал Эразм Иванович. — Но кто взяткодатель и кто взяткополучатель? Остаётся надеяться, что загадочный меценат объявит о себе сам. Сейчас гораздо важнее знать, кто будет моим питателем?

— Авдей Филиппович, поди к барину! — позвал Сироткин, и на его зов скоро явился сухонький старичок, который весьма толково сумел изложить своё вечернее меню. Эразм Иванович взял повара за руку, поднес её к свече и, обнаружив, что под ногтями чисто, остался доволен.

— Показывай баню, — сказал он Сироткину. — Надеюсь, что и там так же чисто, как и здесь.

Проснувшись на следующее утро, Эразм Иванович, после недолгого размышления, решил не спешить с официальным представлением губернатору, о котором он перед отъездом навёл конфиденциальные справки у людей, знавших Загряжского по Преображенскому полку и совместной службе на гражданском поприще, и выяснил, что губернатор вполне возможно взяток не берёт. Зато безоглядно женолюбив, излишне разговорчив, легко впадает в панику и чрезмерно доверчив.

— Денёк — другой подождёт, — сказал Стогов в пустоту и, освободившись от простыней и одеяла, подошёл к двери:

— Умываться!

Приведя себя в порядок, Эразм Иванович позавтракал и отправился в служебный кабинет, что находился рядом с канцелярией, где уже бойко строчили гусиными перьями оба канцеляриста, которые, дружно поприветствовав начальника, опять уткнулись в казённые бумаги.

В кабинете было душно и, оставив дверь полуоткрытой, Стогов уселся на жёсткое кресло перед пустым столом, выдвинул один за другим ящики, ничего, кроме хлебных крошек и сургуча, не обнаружил, подошёл к шкафу, где на полке нашёл с десяток номеров «Полицейской газеты» за 1826 год, склянку чернил и моток бечёвки.

«Надо обзавестись портретом государя-императора», — подумал Стогов и позвал Сироткина.

— Для сохранности он помещён в чулан. Принести?

— Изволь, братец. И заруби на своём рябом носу, что в чулане портрету не место.

Появление поясного портрета самодержца придало кабинету вид государственного учреждения. Стогов устроился за столом, расположил принесённые Сироткиным письменные принадлежности в привычном для себя порядке, раскрыл прошнурованную книгу входящей и исходящей корреспонденции, но за окном вдруг стало шумно. Эразм Иванович хотел глянуть на улицу, но в коридоре раздался топот и на пороге возник жандармский поручик, который твёрдо отрапортовал:

— Жандармская команда в числе трёх унтер-офицеров и восемнадцати рядовых для представления его высокоблагородию господину штаб-офицеру Симбирского отделения Корпуса жандармов построена. Докладывает поручик Игонин.

— Скоры вы на ногу поручик, — довольно улыбнулся Стогов. — Посмотрим, кто у вас в строю.

Вдоль улицы в одну шеренгу на сытых вороных конях с подстриженными гривами и хвостами выстроились симбирские жандармы, все краснощёкие, усатые, и дружно «ели» глазами прибывшее из Петербурга начальство.

— Здорово, молодцы!

Жандармы грянули ответную здравницу, да так дружно и громко, что она донеслась до губернаторского дворца и возвестила его владетелю, что в Симбирск явился государев смотритель за всем, что происходит в симбирской губернии.

Стогов медленно шёл вдоль строя, осматривая своё войско. Жандармы смотрелись крепкими и здоровыми людьми, были экипированы в светло-синие шинели с красными клапанами и погонами и белыми пуговицами. Фуражные шапки тоже были светло-синими с такими же околышами. Сапоги короткие, с светло-синими отворотами. Весь конский убор был того же жандармского цвета, с красными выпушками. Пистолетные кобуры, ножны, палаша повторяли этот цвет и были украшены серебряными накладками.

— Благодарю за службу! — объявил Стогов и приложил руку к своей фуражке.

— Рады стараться, ваше высокоблагородие! — старательно ответили жандармы и, выполняя команду поручика Игонина, перестроились в колонну по двое и отправились на свои квартиры.

Эразм Иванович до обеда решил изучить дела, которые случались при Маслове, и пояснения ему давал старший канцелярист.

— И это всё? — удивился Стогов, перелистав тощую папку, которую положил перед ним Сироткин.

— Господин полковник не любил утруждать себя письменной работой, по правде сказать, больший интерес к делам имела его супруга. Она была так деятельна, что даже осматривала рекрутов.

— Чего же она в них искала? — недоуменно сказал Стогов.

— Авдотья Николаевна во всём находила только сплетни.

Эразм Иванович хмыкнул и похвалил себя за то, что до сего дня бог оберегает его от поспешной женитьбы. Затем встал из-за стола, подошёл к окну и, резко повернувшись, спросил:

— А кто в Симбирске сейчас самое значительное лицо, в смысле влияния?

— Разумеется, откупщик Бенардаки, — не задумываясь, доложил Сироткин. — Кстати, он просит разрешения представиться вам по случаю вашего вступления в должность.

— Он и Маслову представлялся?

— Нет, его жене, та была сладкоежкой, и господин Бенардаки отпускал ей по фунту конфектов в день.

— А что, этот Бенардаки, всем главным чиновникам платит? — лениво поинтересовался Стогов.

— Точно так.

— И по сколько?

— Вице-губернатору — двадцать тысяч ежегодно, прокурору — три тысячи, советникам — по две тысячи каждому и сверх того всем им отпускается даром из питейной конторы мёд, пиво, вино, ерофеич.

— А что, Загряжский, взятками так уж и брезгает?

— Он обыгрывает Дмитрия Егоровича в карты, по нескольку раз в год, тысяч на тридцать.

Стогов испытывающе глянул на старшего канцеляриста и расхохотался.

— Хитёр, иного не скажешь!

Сироткин, довольный тем, что угодил начальнику, захихикал.

— Так и быть, — решил подполковник. — Приму твоего откупщика, только скажи ему, чтобы он свои ассигнации мне не совал, а то получит взбучку.

— Что вы! — воскликнул Сироткин, уже закрывая за собой дверь кабинета. — Дмитрий Егорович большого ума человек и грубостей не позволяет.

Стогов уже кое-что слышал о Бенардаки от изобретателя электромагнитного телеграфа Павла Шиллинга, которого посетил с прощальным визитом перед отъездом в Симбирск. Барон с лёгкой усмешкой много повидавшего в жизни человека выслушал благодарности, которыми осыпал его Эразм Иванович, и промолвил:

— Деньги в нашей жизни значат многое, но зачастую всё решают не они, а связи, особенно на новом месте, где тебя никто не знает.

— Истинная правда, Павел Львович, — проникновенно произнёс Стогов. — Если бы судьба не свела меня с вами в Иркутске, то не видать бы мне штаб-офицерского места, которое теперь имею по вашей протекции.

— Не преувеличивайте моих заслуг, Эразм Иванович, — слегка порозовев от лестных слов, сказал Шиллинг. — Да, я уведомил Дубельта, что знаю превосходного моряка, который достоин носить мундир жандарма, но моей заслуги в вашем воспитании нет. Впрочем, вы невольно повторили мою мысль, что в России главное — это связи с нужными людьми. Скажите, вы знаете кого-нибудь в Симбирске?

— Я намеренно выбрал сей город, чтобы там не было моих родственников и сослуживцев.

— Похвальное решение, — одобрил барон. — Так вот в Симбирске держит свою ставку ещё молодой годами, но большого и зрелого ума человек — откупщик Бенардаки. В нашем министерстве финансов его очень хвалят. И вы зря усмехаетесь, я слышал от самого графа Канкрина, что этот Бенардаки — делец честного склада, то есть не разоряет казну при помощи сговора с такими же мошенниками, а делает дело за довольно низкий процент, без обсчёта и обвеса, как это повелось на Руси со времён Ивана Калиты.

Стогов ничего из памяти не терял, и сказанное ему бароном Шиллингом тотчас же вспомнил, когда старший канцелярист заговорил о местном откупщике.

«А ведь он явно не дурак, — подумал о Бенардаки подполковник, — если идёт ко мне прямо, без зигзагов и загогулин. Знает, что мимо меня он ничего сделать не сможет».

Дмитрий Егорович прибыл в щегольских лаковых санях, в которые был запряжён гнедой мерин. Откинув медвежью полость, Бенардаки легко выскочил из саней и прошёл на крыльцо, где его встретил младший канцелярист Жигалин и указал гостю дверь в зал, в котором у окна стоял штаб-офицер Стогов.

Испытующе взглядывая друг на друга, гость и хозяин обменялись приветствиями, и затем Эразм Иванович приглашающе указал на кожаный диван, на котором они и расположились. Дождавшись успокоения скрипучих пружин, жандарм решил не ходить вокруг да около, а попробовать откупщика на медовую наживку лести.

— Я, Дмитрий Егорович, положительно наслышан о вас в Петербурге. Оказывается, вы удовлетворили своей деятельностью графа Канкрина, а ему понравиться весьма трудно.

— Я имел аудиенцию у министра, — сказал, не моргнув, Бенардаки. — Он поручил мне сделать для казны закупки зерна. Если я чем и очаровал графа, так только тем, что согласился на цену меньшую, чем заявляли другие поставщики.

— Конечно, главное удовольствие для финансиста — это прибыль, — ласково согласился с гостем Эразм Иванович. — Но чем-то вы пришлись по душе и барону Шиллингу, он тоже вас рекомендовал как человека, на которого во всём можно положиться.

На этот раз Бенардаки посмотрел на Стогова с беспокойством, предположив, что явной лестью жандарм хочет привлечь его к негласному сотрудничеству.

— Барон, конечно, мне знаком, но не визуально, а по мнениям, которые мне доводилось слышать о нём от людей уважаемых и достойных.

Эразм Иванович понял, что промахнулся, сославшись на Шиллинга, но не смутился.

— Хорошо, вы с бароном не знакомы, но не будете же вы отрицать, что в деле государственной важности вы всегда предельно честны и откровенны.

— Можете в этом на меня рассчитывать, но дела частных лиц меня не интересуют.

— А мы про них и не вспомним, — ласково улыбнулся Эразм Иванович. — Возьмём персоны верхнего порядка. Вчера, не успел я расписаться в книге приезжих на городской заставе, как мне начали жужжать о взятках, которыми вы опутали высших должностных лиц.

Бенардаки весело посмотрел на штаб-офицера и подмигнул, сначала правым, затем левым глазом.

— О взятках мне сказать нечего. Взятки предполагают выгоду, а я выгоду имею от торговых оборотов, но не от чиновников.

Стогов с интересом посмотрел на своего визави, он ещё ни разу не встречал человека, который бы давал взятки без всякой для себя выгоды. Но Россия велика, в ней всё от бога, а у того, как известно, всего много.

— Стало быть, вы даёте чиновникам суммы по своей прихоти?

— Я, Эразм Иванович, не извращенец, чтобы поступать таким образом. Вы согласны, что правительство чиновникам не доплачивает, взять хотя бы вас?

— О себе промолчу, — нехотя сказал Стогов. — Но у многих оклады действительно недостаточны.

— Об этом и я пекусь! — воодушевился Бенардаки. — Недостаток денег портит характер любого, не только русского, чиновника. Не доплати немцу, так и он злее нашего станет. Нервный чиновник — помеха всем делам, с ним дел никаких нельзя иметь. А привести его в добродушное умонастроение можно известной суммой. После этого он и на людей бедных и недостойных будет смотреть снисходительно и удовлетворит их по закону, то есть милостиво.

— По вашим словам выходит, что взятка не разрушает общество, а укрепляет? — удивился Стогов.

— Не взятка! Не взятка! — запротестовал Бенардаки. — Я оказываю воспомоществование тем, кого недооценивает правительство. И вы не догадываетесь, Эразм Иванович, сколько из них за то время, пока я живу в Симбирске, стали добрыми людьми.

— Это ещё кто такие? — подозрительно сощурился Стогов.

— У вас что тут, своя табель о рангах? И что в вашем понятии человек добрый?

— В любом деле есть свой ранжир, — веско сказал Бенардаки. — Место человеку определяет мнение о нём общества. Сказано, что по делам его, узнаете… Собственно, у нас существует понятие доброго человека. Это здесь тот, кто берёт большими кушами, но с разбором, то есть знает с кого и за какое дело взять, а если возьмёт, то непременно сделает, а если не сделает, то деньги вернёт и подскажет, кому дать и сколько. Этим он приобретает себе друзей в тех, кому он нужен, потому что на него во всём можно положиться.

— Кто же тогда дурной человек? — заинтересовался Стогов.

— Вы меня право, заинтриговали, тут, Дмитрий Егорович, целая философия золочения чиновничьих ручек проглядывает.

— Всё гораздо проще, Эразм Иванович, — усмехнулся Бенардаки. — Редко, но встречаются и паршивые овцы, те, кто берёт со всякого, что попадётся, который ничего не сделает и не умеет сделать. Такого называют дурным человеком. Их все знают и стараются обойти. Но как обойти губернатора, если он дурной человек? Я не о нашем милейшем Александре Михайловиче, он знает, что он дурной человек и взяток не берёт, чтобы не уронить своё реноме начальника губернии. Но ведь и до него на губернии бывали отчаянные мошенники.

— Тяжеленько Загряжскому себя блюсти на одно жалованье, — сказал Стогов и озорно всмотрелся в собеседника.

— Да, ему приходится непросто, — не дрогнув, ответствовал Бенардаки, ничем не выдав своего участия в картёжных баталиях с губернатором. — Но он как-то выкручивается.

— Интересно с вами беседовать, — сказал Стогов. — Я понял, что существуют дурные и добрые люди. Но существует, наверное, экземпляр взяточника, мне совершенно неизвестного?

— Это — прекрасный человек! — Дмитрий Егорович заулыбался, показав сахарные зубы. — Прекрасный человек здесь тот, который сам даёт взятки и сверх того поит шампанским.

— Кажется, я этого человека знаю! — весело сказал Стогов.

— На весь Симбирск есть всего один прекрасный человек, и это вы, Дмитрий Егорович!

— Я бы удивился, Эразм Иванович, если эта тайна была скрыта от штаб-офицера Корпуса жандармов, к коему я испытываю глубочайшее почтение. Позвольте мне надеяться, что я после этой встречи не утрачу своё звание?

— Что вы имеете в виду? — полюбопытствовал Стогов. — Уж не пытаетесь вы и меня осчастливить взяткой?

— Ни в коем случае! — воскликнул Бенардаки. — Вы при исполнении инструкции, начертанной государем, как я могу помыслить о неуважении к закону? У меня к вам всего лишь крохотная просьба, нет, не просьба, а одолжение, нет, я совсем потерялся…

— Говорите прямо, — поощрил откупщика Стогов.

— У меня по осени квартировал ротмистр одного из столичных полков. Как водится, задолжал мне и скрылся, оставив коня и записку, что бы я распорядился им по своему усмотрению. Не желаете взглянуть? Вам бы он пригодился.

— Подарков я не беру, — сухо сказал Стогов.

— Разве я вам что-нибудь предлагаю? — удивился Бенардаки.

— Конь очень хорош, и мне бы не хотелось, чтобы он попал к негодному человеку. Тем более цена его известна: ровно столько задолжал мне ротмистр.

Стогов ненадолго задумался, предложение откупщика было своевременным, Эразму Ивановичу хороший строевой конь был нужен, чтобы соответствовать статусу. В предложении откупщика были некоторые шероховатости, но жандарм тоже был не лыком шит и, поразмыслив, он глянул в окно и заметил:

— Сегодня уже поздно, на дворе смеркается.

— Отложим смотр коня на завтра, — предложил Бенардаки.

— А насчёт цены не беспокойтесь, лишнего я не возьму.

— В этом я не сомневаюсь, тем более, что вы прекрасный человек, — сказал Стогов и поднялся с дивана. — Будете писать расписку на получение от меня денег, так включите в неё, кроме стоимости коня, и расходы, понесённые вами на ремонт моих покоев, цену дров, словом всё, на что потратились.

Бенардаки попытался изобразить на лице недоумение, но не выдержал и рассмеялся:

— Вы, Эразм Иванович, проницательный человек и можете во всём на меня рассчитывать.

Конец дня Стогов посвятил разбору своего багажа и всему определил своё место: недавно пошитый жандармский мундир и сопутствующие ему головной убор, ремни, шнуры и кобура для пистолета нашли место в одном отделении дубового шкафа, штатская одежда для официальных присутствий, светских выходов и приёма гостей была определена в другое отделение. Обувь, сапоги повседневные, парадные, для паркетных полов дворянского собрания, была определена в чулан. Рубахи из голландского полотна, нижнее бельё и прочие мелочи поместились в пузатом комоде; форменная шинель, шуба на алеутских каланах, доха из камчатских песцов, оленьи унты, бобровая, песцовая и пыжиковая шапки, заведённые им в Восточной Сибири, нашли место на лосиных рогах в этом же чулане.

Сироткина такое поведение Стогова удивило, но Эразму Ивановичу, прошедшему выучку в кадетских классах русского флота, убираться за собой было привычным делом, этим он отличался от белоручек-дворян, которые не могли бы без посторонней помощи снять с себя штаны, чтобы завалиться на боковую.

— Надо определиться с прачкой, — сказал Эразм Иванович.

— Но вряд ли кто здесь умеет стирать бельё до снежной белизны?

— Имеется у нас одно на французский манер портняжное заведение. Его владелица мадам Мими явилась сюда вслед за Загряжским, и там стирают губернаторские рубахи.

— Договорись, Сироткин, с этой Мими, с непременным условием, чтобы моё бельё стирали от Загряжского отдельно.

— Будет сделано, — усмехнулся Сироткин. — Я подготовил для вас отчёт по секретным суммам, которые выплачены Иванам Иванычам.

— Сколько их у нас всего? — оживился Стогов, поскольку платное осведомительство составляло основу всеведения жандармского сыска.

— Трое, на большее денег не хватит, — сказал старший канцелярист, развернув перед подполковником самодельную папку из картона, в которой имелись три поместительных кармана, с написанными на них названиями уездных городов: Ардатов, Сызрань, Карсун.

Стогов вынул бумаги из среднего кармана и познакомился с жизнью и деятельностью внештатного охранителя российского государства Ивана Иваныча сызранского, а в действительности Ферапонта Герасимовича Белкина, уездного почтмейстера, составившего себе приработок на перлюстрации писем. За своё хлопотное занятие он получал пять рублей в месяц, а ещё и удовольствие, какое ни за какие деньги не купишь — копаться в чужих жизнях и ощущать свою исключительность от приобщения к державной силе, которая может любого человека низвести до положения ничтожества.

Иван Иванычи ардатовский и карсунский были чиновники уездных управ, досконально знавшие подноготную своих территорий и составлявшие месячные отчёты о совершённых тяжких преступлениях и о передвижениях лиц, занесённых в особый список как подлежащих неусыпному надзору, в основном из дворян, каким-то боком касавшихся событий 1825 года, а так же известных несдержанностью в высказываниях относительно властных особ и похвалой якобинских порядков.

Эразм Иванович относился к людишкам стукаческого толка с пониманием: школа жизни, которую он прошёл на дальневосточной окраине, отсутствие сколь-нибудь значительного наследства приучили его смотреть на всё, что происходит у него перед глазами с точки зрения получения вполне законной и честной выгоды для себя. Он не брал взяток, не мечтал о богатстве и предпочитал жить и растить свой капитал до определённой черты, чтобы купить имение, жениться и со временем зажить в своё удовольствие в кругу многочисленного семейства.

Глава 6

Губернатор Загряжский просыпался близко к полудню, вставал с кровати не сразу, любил понежиться под атласным одеялом на пуховой перине и повспоминать, что ему явилось во сне, а если ничего не привиделось, то сочинить новеллу для жены, большой любительницы толкований сновидений. Иногда ему действительно снились чудные сны, которые и смотреть было занимательно, а иногда мерещились такие дикие кошмары, которые могли сулить лишь Сибирь и каторгу, а не навороженное супругой желанное место министра внутренних дел Российской империи.

И лишь один сон повторялся Загряжскому с загадочной регулярностью на протяжении нескольких лет с тех пор, как он был назначен гражданским губернатором. И со временем Александр Михайлович уверовал, что его назначение в Симбирск произошло именно таким образом как это случилось во сне, и стал всем рассказывать именно эту версию своего возвышения.

14 декабря 1825 года — Сенатская площадь, взбунтовавшиеся полки, толпы народа, лихорадочная суета вокруг Зимнего дворца, бледный от волнения ещё не коронованный император Николай Павлович. О случившемся Загряжский узнал у дворника, сразу понял, что это его час и бросился, чтобы засвидетельствовать верноподданнические чувства. Государю требовались верные люди, и он, увидев капитана Преображенского полка, немедленно послал его к бунтовщикам с повелением сдаться. За день Загряжский совершил несколько подобных поездок, во время одной из них в него попал камень, слегка повредив ногу, и он извлёк из этой царапины милость царя, который его не забыл и как-то поручил брату Константину спросить, что капитан желает. Как раз этот эпизод сегодня опять приснился Загряжскому.

Он явился к великому князю, не зная причины вызова и с внутренним трепетом, поскольку Константин был известен в гвардии как самодур и придира.

— Так что ты хочешь за службу?

— Желаю быть губернатором! — выпалил Загряжский.

— А не много ли будет? — заметил великий князь.

— Для государя всё возможно.

— Это верно, возможно и учредить для тебя должность начальника тюленей на Камчатке.

Ничего этого, конечно, не было. Но сновидение было, как всегда, так правдоподобно, что Загряжский проснулся несколько раньше обычного от учащённого сердцебиения. Протёр глаза, дёрнул за сонетку, в соседней комнате тренькнул звонок. Вошёл камердинер, рослый малый, одетый по-господски, за ним появился лакей с горячей водой, тазом и полотенцем. Александр Михайлович с помощью камердинера умылся и сел к зеркалу. Пристально всмотрелся в своё отражение, провёл несколько раз щёткой по волосам и вздохнул, отмечая, что кудри заметно отступили к верхушке, поредели и подёрнулись на висках изморозью.

— Бриться будете?

— Джентльмен обязан это делать каждое утро.

Камердинер намылил ему подбородок и шею, поправил на кожаном ремне немецкую бритву и ловко выбрил своего господина, уверенно лавируя лезвием между бакенбардами, губами, носом и крохотными прыщиками. Затем последовало обтирание лица кёльнской водой, подзавивка горячими щипцами волос, выщипывание из ушей и ноздрей кустистой и жёсткой растительности. Окончательная доводка внешности Александра Михайловича до кондиции светского льва заключалась в тщательной отделке ногтей. Камердинер их почистил, подрезал, отлакировал и отступил на шаг, любуясь содеянным.

— Скажи-ка, Пьер, — произнёс Загряжский, потрепав по щеке своего любимца, — кто тот человек, кто может сделать императору больно, не рискуя при этом потерять голову?

Камердинер задумался и развёл руками.

— Зубодёр! — сказал губернатор и расхохотался. — А теперь ступай и кликни Ивана Васильевича.

Вошёл правитель канцелярии, самое доверенное лицо губернатора и почтительно поприветствовал своего патрона.

— Рассказывай, Иван Васильевич, что нового?

— Ночью сгорел дом мещанки Сорокиной на Лисиной улице. Из приезжих лиц значительных не имеется. Отставной прапорщик Козодавлев плюнул в бороду купца Угрюмова за купленное в его лавке намедни гнилое сукно. В Сенгилее отравление девицы Пушной уксусом из-за несчастной любви. Пожалуй, всё.

— А что жандармский штаб-офицер? Не собирается навестить губернатора?

— Как заехал в своё отделение, так и не выглядывал. Но к нему заглядывал господин Бенардаки. Жандарм торгует у него коня.

— Не ожидал, что Дмитрий Егорович так прижимист. Мог бы подарить.

— Может новый штаб-офицер враг взяток? — предположил Иван Васильевич.

— Это было бы ужасно для вице-губернатора. А как поживают наши либералы?

— Господа Тургенев и Аржевитенов изволили вчера в собрании непочтительно отозваться об особе губернатора.

— Да? Интересно. Ну, и как отозвались?

Правитель канцелярии замешкался с ответом.

— Я жду!

— Они вас называли ветрогоном.

— И только-то! Ладно, ступай.

Александр Михайлович обладал характером лёгким, незлобивым и потому на «ветрогона» не обиделся. Местные либералы Аржевитенов и Тургенев против него фрондировали, но писем в Петербург не слали, не ябедничали, и это губернатора устраивало. Загряжский был человеком широких взглядов, допускавших определённый либерализм, не в пример, скажем, пензенскому владыке Панчулидзеву. Это был вполне светский, ни к чему определённому не обязывавший либерализм, приобретённый им в эпоху просвещённого и благословенного Александра I, в годы войны с Наполеоном, в которой четырнадцатилетним юношей Загряжский участвовал полковым адъютантом.

Он с войсками побывал в Париже, посмотрел на тамошнюю вольготную жизнь, на систему гражданских взаимоотношений, на побеждённых французов, распевавших песни в обнимку с победителями, позавидовал их легкомыслию и умению превыше всего ценить комфорт и, можно сказать, заразился этими идеями, хотя другие вынесли из просвещённой Европы идеи революции и тираноборства, что и привело их, в конце концов, на Сенатскую площадь.

Загряжский принадлежал к древнему дворянскому роду, первые упоминания о котором восходили ко времени Дмитрия Донского. Он получил домашнее образование, свободно говорил по-французски и мастерски владел русской речью, но был малограмотен, читал редко, всерьёз ничем не интересовался. Писатель Иван Гончаров, работавший у него «подставным секретарём», заметил, что «у него в памяти, как у швеи в рабочем ящике, были лоскутки всяких знаний, и он быстро и искусно выбирал оттуда нужный в данную минуту клочок». Губернатор виртуозно владел устной речью, его рассказы напоминали тщательно отделанные загодя новеллы, которым он придавал видимость экспромта. Знал толк в живописи и в модной одежде, которую шил, живя в Симбирске, у петербургского портного, щеголял покроем и белизной белья, любил жить на широкую барскую ногу, и ухитрялся это делать на одно губернаторское содержание, впрочем, в этом были серьёзные сомнения.

Иван Васильевич ещё не успел дойти до двери, как губернатор его окликнул:

— Сегодня у нас вечер. Извести моих партнёров по висту.

Не одеваясь, в халате, Александр Михайлович пошёл на половину жены, в «мой сераль», как он изящно выражался даже в присутствии посторонних лиц.

— Как тебе спалось, Мари? — спросил Загряжский, целуя руку жены.

— Слава богу, покойно. А тебе, Алекс, наверно, не давали покоя твои одалиски?

— Ну что ты, дорогая. Представь, мне приснился великий князь Константин. Он хотел сослать меня на Камчатку!

— И кем?

— Начальником тюленей.

— Этот сон к переменам.

— Ты думаешь?.. Как Лиза?

— Здорова. Сегодня на вечере будет в новом платье.

Загряжский поцеловал жену на этот раз в блеклую и увядшую щёку и вышел. Упоминание об одалисках не было беспочвенным, супруга знала, что её Алекс шалопай и волокита, не проходивший мимо сколь-нибудь миловидного женского личика. В начале семейной жизни по этому поводу возникали между ними сцены, порой ужасные, но постепенно всё вошло в привычную колею: муж волочился за кем ни попадя, и если попадал в неловкую ситуацию, то верная Мари бросалась ему на помощь. Она так горячо уверяла всех, что муж ей верен, что это уже давно стало банальным столичным анекдотом.

Завтрак Загряжскому, как обычно, подали в рабочий кабинет. Он присел за обеденный столик, завязал на шее салфетку и отрезал кусочек ростбифа.

— Присоединяйтесь к завтраку, — произнёс он ежедневную ритуальную фразу, обращённую к стоявшему рядом Ивану Васильевичу.

— Покорно благодарю, ваше превосходительство! — также ритуально ответил правитель канцелярии, привычно возвысив своего патрона до генеральского классного чина.

Покончив с завтраком, Загряжский сел в кресло за рабочий стол и стал подписывать разные бумаги, совсем их не читая, лишь изредка спрашивал, если бумага была большой, о чём в ней идёт речь. Иван Васильевич объяснял и губернатор подписывал, не сомневаясь, что в этот момент он занят умственной и важной для судеб губернии деятельностью. В этот час беспокоить его не полагалось, о чём знали все, а тем, кто не ведал, объясняли жандарм при входе и камердинер, безотлучно околачивающийся в губернаторской приёмной. Загряжского вполне устраивало, что благодаря этому порядку, все были уверены, что губернатор не бьёт баклуши, а работает, следовательно, радеет об общественной пользе.

Наконец бумаги были подписаны, Иван Васильевич удалился в канцелярию, а Загряжский принял первого назначенного на этот день посетителя. Это был архитектор Михаил Петрович Коринфский, невзрачный сутулый человек в круглых очках, сильно тушующийся в присутствии сановных особ.

— Разрешите представиться, ваше превосходительство, — произнёс архитектор, — по случаю переезда в Казань к новой должности архитектора Казанского университета.

— И вы покидаете нас, дорогой Михаил Петрович! — воскликнул губернатор. — Ваш отъезд — большая для нас потеря. Садитесь, прошу вас, вот в это кресло, здесь покойнее. Ну-с, в каком положении вы оставляете наши дела?

Здесь надобно уведомить, что Загряжскому от его предшественников досталось незавершённое и многотрудное дело — строительство Троицкого собора, к возведению которого приступили 25 июня 1827 года в день рождения императора Николая I. Полгода назад были завершены все виды работ, кроме росписи стен, сводов, колонн, а также установки киотов и иконостаса. В этот же день была заведена Бархатная Книга, в которую заносились имена тех, кто своими пожертвованиями принимал участие в возведении храма. Среди имён жертвователей Загряжский отсутствовал, видимо, он полагал, что вполне достаточно было и того, что храм возводился во время его губернаторства.

— Моего наблюдения за строительством дальше не требуется. Всю необходимую документацию я передал по описи казначею комитета по строительству Льву Борисовичу Плотникову.

Александр Михайлович задумался, решая про себя какой-то важный вопрос, затем открыл ящик стола и достал несколько листов бумаги.

— Вы не находите, Михаил Петрович, что Симбирск, не говоря уже об его окраинах, каких-нибудь Тутях, даже в своей центральной парадной части выглядит непрезентабельно и по-провинциальному затрапезно?.. Хотелось бы его как-то разнообразить, украсить, что ли.

Коринфский был твёрдокаменным сторонником архитектуры классического стиля, мыслил коринфским и дорическим ордерами, колоннами, фризами, капителями и мог предложить только это. Однако у губернатора были свои идеи, и он рискнул поделиться ими со всероссийски известным зодчим. Как всякий начинающий автор, он испытывал неловкость и опасение, что его труд не будет должным образом оценен.

— Вот здесь я отразил некоторые свои идеи, — волнуясь, сказал Загряжский и протянул архитектору лист бумаги. — Как видите, это скамейка, а почему бы и нет?.. Начинать нужно с малого. Так вот, я предполагаю, что скамейка будет выполнена в металле и установлена на Венце, где открывается такой волшебный вид на Волгу. Это будет моим даром Симбирску, почином к улучшению жизни городских обывателей. Начальник полиции мне обещал, что от своего имени установит скамейку и металлический столб с фонарём. А вот тут табличка с именами жертвователей.

— Что же, проект достойный и понятный каждому обывателю. Мне самому не нравится, ваше превосходительство, что наши мещане всегда норовят залезть на скамейку с грязными ногами, лузгают семечки. Возможно, их остановит от непотребства ваше искусство, а достоинство проекта несомненно.

Александр Михайлович был польщён похвалой маститого зодчего. Он кликнул камердинера и приказал принести шампанского. Теперь был польщён и Михаил Петрович, в сановных покоях шампанским его угощали впервые, отношение к художникам в старые времена было презрительным, ибо ещё Пётр Великий повелел «незаконнорожденных записывать в художники».

Они освежились благородным напитком, Александр Михайлович почувствовал, что на него накатило вдохновение. И он обнажил перед архитектором тайное, что временами томило душу просвещённого администратора.

— Сейчас управители губерний стеснены в своих начинаниях, но, возможно, в будущем губернаторы получат большую свободу в решениях, у них появится возможность напрямую завязывать связи с заграницей, привлекать просвещённые идеи и капиталы. Например, Симбирску очень бы помогли связи с французским Лионом, где много шёлковых мануфактур, а у нас на Тутях, а название сей окраины происходит от тутового дерева, можно бы наладить выращивание шёлковичных червей, что вы на это скажите?

— Я — архитектор и мне трудно судить об этом, — сказал Михаил Петрович, а про себя заметил, что губернатора определённо заносит. — Да… скамейки железные, а на них долго не просидишь, вредно для почек.

Губернатор скис, он уже сожалел, что открыл перед архитектурным сухарём и плебеем свою восторженную душу. В свою очередь Коринфский был доволен тем, что удачно лягнул губернатора, от которого в своё время выслушал немало глупейших нотаций. Михаил Петрович сухо откланялся и вышел, а губернатор, сожалея о пустой трате, посмотрел на недопитую бутылку шампанского, приказал камердинеру плотно её закупорить и запереть под ключ. «А то ведь вылакает, шельма, — подумал Александр Михайлович. А Коринфский — сволочь, плебей, ему не доступны высокие движения души. И я тоже хорош, нашёл перед кем метать бисер». Но потаённая идея, сгоряча высказанная Александром Михайловичем архитектору — сухарю, продолжала ещё его беспокоить. Загряжский был мечтателем, он любил вообразить, что вдруг нежданно откуда-нибудь на него свалится миллион рублей золотом, или государь выделит ему пенсию, или ему в его имении вдруг откроются алмазные россыпи. Что ж так было и пребудет всегда: одни мечтают о богатстве, другие — о революции, романтичный девятнадцатый век ещё не оржавил душу людей сухим практицизмом и скепсисом.

Глава 7

Эразм Иванович ничего в своей жизни наобум не делал, и прежде, чем совершить какой-нибудь поступок, тщательно обдумывал последствия, взвешивал все за и против, и только когда шансы были равновесны, решался доверить судьбу случаю, если уж нельзя было совсем отказаться от принятия решения.

Первый визит к губернатору должен был прояснить многое. И вполне могло оказаться, что Загряжский вовсе не такой уж легкомысленный и пустой человек, каким его повсеместно рекомендовала молва. И тогда возникшая по дороге в Симбирск в голове Стогова задумка получить заветные полковничьи эполеты могла в одночасье рухнуть, и впереди его ждало многолетнее унылое прозябание в захолустной провинции, а за это трудно ждать от начальства желаемого повышения по службе.

Собираясь в губернаторский дворец, Стогов уже вёл мысленный диалог с Загряжским, то есть репетировал фразы, позы, придумывал фигуры речи позаковыристей, словом, устроил репетиционный прогон будущего рандеву с губернатором, пока его увлекательное занятие осторожным постукиванием в дверь прервал унтер-офицер жандармской команды, дежуривший при особе штаб-офицера Симбирской губернии.

— Господин подполковник! Явился от Бенардаки приказчик и привёл коня.

— Пусть ждёт, я скоро выйду, — сказал Стогов и продолжил одевание. Эразм Иванович был морским офицером, и флотская форма существенно отличалась от парадного жандармского одеяния, в котором ему предстояло сделать визит к начальнику губернии. Он долго не мог справиться со шпорами, но на помощь пришёл Сироткин и помог прикрепить колючие побрякушки к задникам сапог, а с палашом, вместо кортика, Стогов справился сам. Затем он водрузил на фуражную шапку посеребренную каску с орлом и султаном из конских волос, посмотрел в зеркало и с грустью подумал, что величественная форма жандарма любого дурака сделает на вид такой значительной личностью, что человек в штатском будет выглядеть перед ним ничтожеством, даже если он сам Иммануил Кант.

С визитом следовало отправляться верхом на коне. В жандармской команде за штаб-офицером числился вороной мерин, который сейчас стоял возле коновязи, но явленный приказчиком Бенардаки «орловец», осёдланный, в прекрасной светло-синей сбруе, согласно сочетавшейся с гнедой мастью коня, мгновенно покорил сердце Эразма Ивановича, он шагнул к приказчику и вдруг вспомнил, что этот конь — взятка откупщика, и на какое-то время замешкался.

— Извольте, ваше высокоблагородие, получить купчую, — прогнулся приказчик. — А это расписка бывшего хозяина о долге господину Бенардаки.

Стогов мельком заглянул в бумагу — семьдесят шесть рублей. Одна сбруя тянула на гораздо большую сумму, но купчая в корне меняла смысл происходящего, теперь это был уже не наглый посул, то бишь взятка, а торговая сделка, коих в том же Симбирске свершается за день бесчисленное множество.

Подполковник смело сунул сапог в стремя, взлетел на коня, взял в руку поводья и буркнул:

— Пусть Дмитрий Егорович зайдёт ко мне подписать бумаги и получить расчёт.

Губернаторский дворец, как именовали симбиряне двухэтажное здание на краю Соборной площади, дворцом можно было назвать только с натяжкой. Это был большой дом с балконом, у некоторых симбирских дворян деревенские усадьбы были побольше, но это была резиденция начальника губернии, а столь высокопоставленная особа иначе, как во дворце, обитать не могла. Поэтому людская молва, склонная к преувеличениям, так и нарекла обиталище статского советника Загряжского, которому верный камердинер тотчас донёс, что внизу, позвякивая шпорами, разоблачается штаб-офицер Симбирской губернии.

Александр Михайлович быстро разложил на столе бумаги, взял свежее гусиное перо и сделал на лице значительную мину человека, занятого умственным трудом. Прошла минута, другая, губернатор уже устал изображать занятого человека, как дверь распахнулась и камердинер, не переступая порога, важно возгласил:

— Штаб-офицер Корпуса жандармов подполковник Эразм Иванович Стогов.

Загряжский поднялся с кресла, вышел из-за стола и, сияя приветливой улыбкой, встретил Стогова посередине комнаты.

Они обменялись почтительным рукопожатием, и губернатор увлёк гостя к низкому столику, где усадил на банкетку, а сам устроился с противоположной стороны на стуле и слегка отодвинул в сторону вазу с цветами.

— Мой предместник завёл при дворе прекрасную оранжерею. Раньше я был к цветам равнодушен, но сейчас уверился, что розы способствуют вдохновению. Из Петербурга порой поступают столь путаные вопросы, что разобраться с ними можно только в порыве вдохновения, разумеется, не поэтического, а канцелярского…

Александр Михайлович тонко улыбнулся, призывая собеседника продолжить начатую им тему об иге петербургского казённого канцеляризма, довлеющего над мыслящими на современный лад губернаторами, но жандарм не подхватил брошенную ему ниточку и сухо произнёс:

— Должен вас предупредить, господин губернатор, что в Симбирск на днях явится ревизия по рекрутскому присутствию.

— Меня сие не касается, — довольно легкомысленно объявил Загряжский. — В рекрутском присутствии президентом вицегубернатор, но он, кажется, ещё ни разу от ревизий не пострадал. А вы к нам откуда перевелись служить?

— Я был по морскому ведомству, но судьба позволила определиться в жандармы. А служил я в Охотске и на Камчатке, в Иркутском адмиралтействе, общим счётом пятнадцать лет службы на окраинах империи.

Загряжский, услышав про Камчатку, чуть не вскочил со стула, поражённый совпадением со своим ночным сном: ему снилось, что его могут отправить начальником тюленей на Камчатку, и жандарм явился оттуда: к чему бы это?

— Скажите, Эразм Иванович, на Камчатке тюлени есть? — слегка дрогнувшим голосом вопросил губернатор.

— Беспременно есть, но ещё больше их на островах. Будучи командиром корабля, я наблюдал их громадные скопления, как и моржей и котиков.

— И кто же начальствует над этим множеством живности? — робко поинтересовался Загряжский.

— Пока они бесхозные, чем пользуются добытчики других стран, что промышляют в наших водах, когда им похочется.

«А ведь сон в руку, — содрогнувшись, подумал Александр Михайлович. — Как бы меня не турнули на Камчатку. Правда, там тройное жалованье, но скука, не приведи, господи! Может, и этого камчадала прислали жандармом в Симбирск, чтобы он присмотрелся, гожусь ли я быть начальником над тюленями?»

— Позвольте полюбопытствовать, господин подполковник, — немного окрепнув духом, сказал Загряжский. — В чём ваша служба будет состоять в губернии?

— Его императорское величество соизволил определить задачи штаб-офицера. В общих чертах — это противодействие всему противозаконному в обществе, вскрытие фактов, мешающих действию государственного управления, наблюдение за течением общественной мысли, и, разумеется, всемерная поддержка авторитета губернаторской власти на местах, а также искоренение взяток.

— Тяжёленькая вам, Эразм Иванович, выпала ноша, — сочувственно промолвил Загряжский, — особенно в части взяток. Я их не беру, и признаюсь, не потому, что не люблю деньги — укажите мне того, кто к ним равнодушен?.. Но вы ни за что не догадаетесь, почему я не беру взяток.

Стогов сделал вид, что задумался над словами губернатора, а на самом деле был доволен таким направлением разговора: Загряжский хочет перед ним заголиться, показать случайному человеку изгибы своего нрава — пусть его тешится, жандарму слушать треп значительного лица всегда в прибыток, авось услышанное где-нибудь и сгодится.

— Никак не могу понять, Александр Михайлович, почему вы равнодушны к взяткам, — развёл руками Стогов и подпустил в беседу романтического флёру. — Может быть, причина кроется в какой-нибудь роковой клятве?

Загряжский весело рассмеялся смехом открытого человека, которому нечего таить от чужих людей, он был готов без всяких расспросов вывалить из себя всё, что только думает и чувствует.

— Причина моей стойкости к взяткам кроется в моей лени. Взятку за так не дают, надо что-то за неё делать. А я так этого не хочу, Эразм Иванович! Не хочу поступить противозаконно, потому что, если, не дай бог, всё откроется, то возникнет уже громадное беспокойство: кому-то нужно будет давать взятку, да не одну, а эту закидушку с крючками лучше не трогать — зацепит одной удой и не выпустит, пока не разденет догола, не выжмет досуха.

— Я поражён глубиной вашего ума! — поощрил Стогов губернатора.

— Вся беда, — вновь завёлся Загряжский, — что взятки берут хорошие люди от мошенников. Если бы брали хорошие люди от хороших людей, то взятка стала бы двигателем общественного прогресса.

— Как это так? — слегка опешил жандарм.

— Очень просто, — сказал Загряжский. — Хороший человек не будет давать взятку для плохого дела, другой хороший человек не возьмёт взятку, если она содействует плохому, в результате выигрывает всё общество, а это и есть прогресс и нравственное совершенство.

«Эк, его как заносит!» — восхитился жандарм, но виду не подал и вполне серьёзно предложил:

— Столь важные государственные мысли недурно было бы оформить в виде проекта и подать оный на рассмотрение в правительствующий сенат.

— Не понуждайте меня к столь серьёзным занятиям, — не согласился Загряжский. — Когда-нибудь общество поймёт, что взятка жизненно необходима совсем не в том виде, в котором она существует сейчас. Россия в этом смысле должна цивилизоваться, и по части взяток у неё большое будущее.

— Может быть вы, Александр Михайлович, более передовой администратор, чем пензенский Панчулидзев, но пока закон против взяток, я как штаб-офицер должен им противостоять как антиобщественному и безнравственному деянию.

— Вы думаете, что общество взятками возмущено? — осклабился Загряжский. — Не скрою, что до своего появления в Симбирске я считал, что дворянство, можно сказать — сливки общества, — возмущены взяточничеством. Так вот. Мой предместник Жмакин был прожжённым мошенником и взяточником, но симбирские дворяне им были довольны, и это не враки. Прошлым летом на свадьбе у Бестужева собрались до двухсот дворян, разговор зашёл о Жмакине. И ни одного голоса против. Все двести, как в английском парламенте, проголосовали, что лучшего губернатора, чем Жмакин, они в России не знают.

— Других дворян, чем эти, у нас, Александр Михайлович, нет, — вздохнул Стогов. — Скажите, а как обстоит дело с картёжниками? В Петербурге весьма обеспокоены, что проигрываются состояния, большие казённые суммы. Мне указано графом Бенкендорфом не допускать подобного в Симбирске.

Когда Стогов заговорил о карточных играх, то губернатору стало заметно не по себе: он сконфузился, охваченный догадкой, что жандарм проведал о его встречах с откупщиком за картёжным столом и нацелился разоблачить Загряжского в том, что тот падок на дармовщинку. Однако жандарм заявил совершенно неожиданно:

— Я буду содействовать усилиям вашего превосходительства в соблюдении законов.

— Я рад, что вы искренне намерены мне способствовать, — обрадовался Загряжский. — Что вам потребуется для того, чтобы поправить мои отношения с дворянами: они против меня фрондируют?

— Ваше ко мне уважение и соблюдение тайны относительно того, что я буду сообщать.

— Это так немного, — почти восторженно вымолвил губернатор, — что я не только даю вам честное слово, но и считаю своей обязанностью всё исполнить!

— В таком случае мне приятно будет подать вам руку дружбы, — торжественно провозгласил Стогов. И взаимные обязательства были скреплены крепким рукопожатием.

Дежуривший в губернаторском доме жандарм отвязал от коновязи коня, штаб-офицер вполне уверенно сел в седло и неторопливо отправился к своему дому. Морская служба приучила его соображать быстро и трезво, и Эразм Иванович визитом к губернатору остался доволен. Можно сказать, начинали оправдываться его тайные чаяния, которые он лелеял, направляясь в Симбирск. Первое знакомство с начальником губернии дало Стогову основание предположить, что Загряжский сидит на своём месте некрепко, и не имеет настоящей поддержки ни в Петербурге, ни в губернии. К тому же, он несусветный болтун и егоза, такого можно будет легко подтолкнуть к совершению какой-нибудь громкой глупости.

На казённой половине дома усердно скрипели перьями канцеляристы, дежурный унтер-офицер приглядывал за поломойкой, чтобы та тщательно вымывала грязь из углов кабинета начальника, и в то же время подбрасывал поленья в голландки, кои топками выходили в коридор. Увидев Стогова, баба заторопилась шлёпать мокрой тряпкой по полу, но Эразм Иванович посоветовал ей не торопиться, а сам прошёл в свои покои, где снял с головы каску и бережно поставил её на тумбочку, затем освободился от верхней одежды и шпор, испил с тёплым калачом большую чашку сливок, поднесённую Авдеем Филиппычем, и, промокнув губы салфеткой, прошёл в свой кабинет, где сел за стол, оглядел конверт, полученный от сызранского Ивана Иваныча, и отложил его в сторону.

После посещения губернатора следовало отписаться в Петербург, сообщить о своём вступлении в обязанности штаб-офицера губернии и резюмировать впечатления от визита к губернатору. Важно было не обмишулиться с первым донесением: Дубельт предложил выбрать ему любую письменную форму для отчётности, и, поразмыслив, Эразм Иванович решил облекать свои сообщения в письма, дабы избежать сухости в языке изложения и придавать набившим оскомину фактам повсеместного безобразия доверительность и даже игривость. Стогов по своему опыту знал, если начальник закончит чтение документа с лёгкой улыбкой, то можно быть уверенным, что автор уже заслужил его благосклонность, от которой не так уж и далеко до реальной награды.

Бумагу, которая лежала у него на столе, Эразм Иванович посчитал слишком тёмной и грубой для первого сообщения в Петербург, но в шкафу у него имелся некоторый запасец китайской бумаги, вывезенной им из Иркутска, матовой белизны, с водяным знаком иероглифа, символизирующим почтение к сильным мира сего. Стогов встал из-за стола и встретился взглядом с ухмылкой дежурного унтер-офицера.

— Что у тебя? — поморщился подполковник.

— Явились две барыни. Просят принять.

— Кто такие? По какому делу? И перестань ухмыляться!

— Виноват, ваше высокоблагородие, — унтер-офицер приблизился к столу. — Пришли сёстры министра Дмитриева. Просят принять.

Стогов вопросительно глянул на явившегося вместе с унтер-офицером старшего канцеляриста.

— Капризные будут особы, ваше высокоблагородие, — доложил Сироткин. — Ихний брат Иван Иванович Дмитриев, известный поэт и баснописец, был министром юстиции, а это его сёстры. Возомнили себя тоже особами второго класса, если брат — действительный тайный советник. Никому не кланяются, исчванились вконец, губернатора обозвали петербургской мелочью…

— Как хоть их зовут? — перебил его Стогов. — Раз пришли, придётся принять.

— Имён их никто не знает, говорят, что Дмитриевы, одна — Покровская, другая — Московская, по улицам, где они и состарились барышнями в своих домах.

— Пусть войдут, а вы сгиньте!

Столь высоко мнящих о себе барынь Эразм Иванович принял с обвораживающей вежливостью. Но сёстры министра её не заметили и, усевшись на предложенные им стулья, потребовали отрешить от должности помощника полицмейстера Филиппини, который уже давно стакнулся с симбирскими жуликами, смотрит сквозь пальцы на творимые ими бесчинства и с каждого украденного у честного обывателя рубля имеет полтинник прибыли.

— Ваши обвинения, сударыни, пока голословны, — вклинился в их трескотню Стогов. — Для столь громкого обвинения нужно предъявить доказательства.

— Какие ещё доказательства? — всплеснула руками Дмитриева-Покровская. — У меня воры повалили забор и весь снег под окнами истоптали.

— А у меня окно выдавили и тоже снег весь истоптали вокруг дома! — поддержала сестру Дмитриева-Московская. — Сосед видел, как от меня через забор сиганул громадный человек в бекеше.

— Тогда скажите, что у вас украдено? — улучив паузу, сказал Стогов.

Сёстры переглянулись, на какое-то мгновение замешкались и враз заговорили:

— Откуда нам зимой знать, что пропало? Вот летом будем перебирать укладки, кража и обнаружится. А теперь как понять? У нас столько всего накоплено, лишь бы сберечь. Вот и братец наш министр Иван Иванович в письмах наказывает, чтобы мы в случае чего били в набат властям. А кто нынче власти?.. Наш батюшка Иван Гаврилович сызранским воеводой был, на четвёрке рысаков езживал. Разбойники мимо нашего Богородского с поклонами проходили.

— Вы в полицию обращались? — чуть повысил голос Эразм Иванович, которому надоела бабья болтовня. — На случай воровства есть пристав части, где вы живёте.

— Сейчас в полиции служат те, кто сам шастает по ночам в чужих домовладениях, — презрительно вымолвила Дмитриева-Покровская. — Кто этот Филиппини? Откуда он взялся? Сейчас берут на службу в полицию явных чужестранцев. А зачем они явились к нам? Ясно, чтобы нажиться на нашей простоте.

— Мы доверяем только жандармам, — призналась Дмитриева-Московская. — Защитите нас, господин штаб-офицер, от посягательств злоумышленников.

— Я переговорю на этот счёт с полицмейстером Орловским, — пообещал Стогов. — Говорят, что он отменный сыщик.

— Как бы ни так! — воскликнули сёстры. — Всем ведомо, что воры обитают в овраге, где течёт Симбирка, хотели бы их извести, так пожгли бы их пристанище, но полицмейстеру нет до этого дела. Одна у нас надежда, это вы — господин Стогов…

— Я не знаю, как вам помочь, — развёл руками подполковник. — Но я не забуду вашей беды.

— Дайте нам на день вашего унтера Сироткина! — в один голос воскликнули сёстры. — Он пусть посидит в сенях и злоумышленника схватит.

Стогов ухватился за открывшуюся ему возможность избавиться от старых барынь и кликнул старшего канцеляриста. Дмитриевы были удовлетворены обещанием Сироткина избавить их от незваных гостей и удалились.

— Ты действительно можешь им помочь? — недоверчиво произнёс Стогов.

— Конечно, смогу. Я, господин подполковник, знаю, кто шастает по ночам к племянницам Дмитриевых. Скажу, чтобы поутихли на время. Пора им думать о свадьбах.

Глава 8

Оба окна губернаторского кабинета выходили на парадную сторону дворца, и Загряжский не отказал себе в любопытстве посмотреть, как жандарм Стогов отбудет восвояси в своё логово, чтобы плести там паутину, в первую очередь, для начальника губернии, ведь никто из губернаторов не верил в то, что штаб-офицеры изобретены для их счастья и покоя, а не для подгляда и подслуха. Высшая власть в России всегда глядела на своё ближайшее окружение как на готовых преступников. И череда цареубийств и государственных переворотов только подтверждала, что в своих немеркнущих подозрениях она была провидчески права.

Жандарм не потешил Загряжского падением с коня, и хотя уселся в седле как сноп на заборе, но совладал с поводьями и стременами. И губернаторский взгляд обратился к созерцанию летнего Троицкого собора, который тёмной громадой возвышался на Соборной площади среди куч мусора, ям, кладей кирпича, брёвен, горбылей и плах, предназначенных для выполнения работ внутри храма. День был серый, тусклый и предрекал столь привычную скуку, что Александр Михайлович невольно зевнул. Но вдруг откуда-то на площадь налетела туча горластых ворон и закружила вокруг тускло сияющих позолотой куполов храма, галдя изо всех сил, то собираясь в один ком и заслоняя кресты куполов, то рассыпаясь по всей просторной площади, пока вдруг внезапно не исчезла, словно провалилась с Венца в волжское подгорье.

«Это явно не ангельское войско», — хмыкнул Загряжский, бывший в душе сторонником вольтерьянцев, появившихся в России вслед за голоногими танцорками балета и женоподобной мужской модой. Восемнадцатый век на Западе был безбожным, что не могло не сказаться на русских дворянах, жадно взирающих на европейских учителей. Загряжский не избежал французского скепсиса к религии предков, которым вполне заразился в Париже, но не стал отпетым атеистом, его лёгкий характер позволял ему якшаться и с масонами, и с постной физиономией внимать проповедям преосвященного Анатолия. Губернатора опять потянуло на зевоту, но естественный позыв скучающего человека опять был прерван шумом, на этот раз не воронья, а визгом и лаем двух сворок борзых, которые выкатились перед окнами дворца, вместе с дюжиной всадников на крупных лошадях, одетых к выезду на охоту, с медными рожками и арапниками, готовых к набегу на заснеженные поля за симбирскими пригородами.

Александр Михайлович отшатнулся от окна, чтобы не быть замеченным проезжающей ватагой: от здешних разбалованных дворян можно всегда ожидать неприятности, даже начальнику губернии. И сейчас, гарцуя под окнами губернатора, они злили собак хлопками арапников, свистели и нагло обшаривали глазами окна жилых комнат, особенно вызывающе щерился предводитель этой шайки молодой князь Дадьян, высланный из Петербурга в Симбирск за громкую дуэль. Загряжский имел все основания обходить этого опасного человека стороной. Князь всё явственнее и настойчивее ухаживал за старшей дочерью губернского предводителя дворянства князя Баратаева, которой небезуспешно строил куры и главный симбирский ветрогон и греховодник, с опаской наблюдавший из своего окна за соперником. Князь был в бурке и выглядел кровожадным азиатом, посверкивая серебряными газырями на черкеске и серебряным поясом, на котором болтался огромный кинжал и пороховница. Под стать предводителю были и другие любители псовой охоты, на каждом было навешано столько оружия, будто они собрались промышлять разбоем на большой дороге, а не гоняться за зайцами и лисами, которые в этом году так расплодились, что их можно было видеть на окраинных улицах города.

— Явился по вашему вызову полицмейстер Орловский, — сообщил камердинер, прервав предпринятую от нечего делать губернатором ревизию окрестностей дворца. Александр Михайлович встряхнулся и вернулся за стол к исполнению обязанностей начальника губернии.

Поседевший на службе правопорядку Орловский пережил уже несколько губернаторов и своё полицейское счастье обрёл в Загряжском, который не был способен к разносам, диким выходкам и рукоприкладству, что было не в редкость при прежних начальниках губернии. Александр Михайлович был доволен распорядительностью полицейского, которую тот проявлял при поездках губернатора по уездам, в организации встреч с крестьянами. Их, по правде говоря, Загряжский побаивался, как неких чужестранцев, кои хотя и разговаривали с ним на одном языке, но бороды, лапти, армяки делали их отличным от дворян народом, с которым судьба приговорила существовать в наказание, не известно за что, благородному сословию.

— Рад тебя лицезреть, Игнатий Мартынович, — произнёс с французским проносом Загряжский, разглядывая обильно потевшего с похмелья полицмейстера. — А сейчас ответствуй, майор: для чего заведена полиция?

Орловский предпочёл не отвечать на чересчур понятный вопрос, справедливо предполагая, что в нём кроется какая-нибудь заковырка.

— Молчишь? Значит, знаешь свою вину, — укоризненно произнёс губернатор.

— Никак нет, ваше превосходительство! — отвердел взглядом майор.

— А ведь врёшь, — скривился Загряжский. — Сейчас, поди, гадаешь, кто донёс губернатору, что бронза, украденная у полковника Шуинга, давно разыскана, и теперь ему нужно позолотить пятью полуимпериалами твою лапищу, чтобы получить своё имущество? Я скажу, от кого мне сие известно — от самого полковника!

— Я, ваше превосходительство, не имею к этой бронзе никакого касательства, — прохрипел Орловский и утёр широкой ладонью потное лицо. — Это капитан Филиппини безобразничает. Стакнулся с ворами: те воруют, он якобы находит покражу и начинает вымогать от потерпевшего деньги. Этим сейчас многие в полиции заражены. Прямо чума какая-то!

— А ты, Игнатий Мартынович, стало быть, чист? — усмехнулся Загряжский.

— Я прослужил в полиции тридцать лет, — бодро заявил майор. — И я не без греха. Но нынешняя молодёжь приходит в полицию только хапать и хапать!

Загряжский был доверчив и снисходителен к подчинённым, и честное признание старого полицейского взяточника его растрогало. Он взял недопитую бутылку шампанского и наполнил им большой бокал, дождался пенной усадки и долил с краями.

— Испей, Игнатий Мартынович! Наш полковой лекарь научил меня, чем лечить похмельную голову. А ты, поди, уже к ерофеичу приложился?

— Пригубил-с рюмку очищенной, — признался полицмейстер, осторожно снимая с подноса наполненный всклень бокал с шампанским.

Александр Михайлович, дабы не видеть воочию нарушения порядка государственной службы, отвернулся к окну и вернулся в исходное положение, когда хрусталь бокала соприкоснулся с серебром подноса.

— Кажется, мне надо собрать вас всех вместе — Филиппини, тебя и полковника Шуинга, — строго сказал губернатор. — Надо, в конце концов, решить это дело.

— Не извольте беспокоиться, ваше превосходительство. Я немедленно приму меры, чтобы полковник был полностью удовлетворён. С тем и прошу вашего разрешения откланяться.

— Разве мы обо всём вспомнили? — удивился Загряжский. — Как дело с розыском шубы, украденной из гостиницы у проезжающего по казённой надобности в Самару сенатора Похвистнева? У меня где-то тут на столе его письмо со страшными угрозами, кстати, в твой, Игнатий Мартынович, адрес. Так как с шубой?

— Отыскали, ваше превосходительство. Но она оказалась в состоянии, в котором её нельзя возвратить владельцу.

— Это как? — заинтересовался губернатор. — Воры её загрязнили, попортили?

— Хуже: они её искромсали на куски, годные только на воротники. Из шубы получилось почти три десятка бобровых воротников. Я написал господину сенатору отношение, чтобы он решил, как распорядиться с этим добром.

— Да ты уже, поди, распорядился, — улыбнулся Загряжский. — Предполагаю, что высшие чины симбирской полиции скоро обретут на свои шинели воротники из бобров.

— Не буду лгать, — смиренно сказал полицмейстер. — У некоторых глаза поначалу разгорелись, но скоро погасли: шуба оказалась траченой во многих местах молью.

— Ну, а как поживает самый надёжный друг нашей полиции атаман Безрукий? — сказал Загряжский. — И как ему только удаётся разбойничать на большой дороге почти двадцать лет?

— Безрукий из старого воровского рода, его знает всё воровское дно, а спрятаться даже в полуверсте от губернаторского дворца — дело нехитрое.

— Это где же?

— Вся слобода в овраге, где течёт Симбирка, насквозь соединена ходами и выходами. Безрукому достаточно сигануть за забор, как его не найти и тысяче полицейских. Обыватели стонут от овражного ворья, но есть только один выход покончить с ворами.

— Какой выход? — заинтересовался губернатор.

— Сжечь дотла все притоны один за другим.

— Упаси тебя, Игнатий Мартынович, говорить это кому-нибудь ещё, — испугался Загряжский. — Исправники мне доносят, что в губернии народ всё чаще винит в пожарах полицию. Ступай, голубчик, разберись с бронзой полковника Шуинга, а про овражные притоны никому не говори.

Александр Михайлович выпроводил полицмейстера не только потому, что тот стал поглядывать в сторону недопитой бутылки шампанского, его влекла к себе встреча с тем, что составляло подлинный смысл его существования. Он вышел из кабинета и через толпу просителей, не замечая никого, направился по коридору в оранжерею, которая вплотную примыкала к губернаторскому дворцу.

Уже вступила в свои права зима, а здесь благоухали розы и другие цветы, зеленели апельсиновые и лимонные деревья, поспевали редкого вида перцы, ждали своей очереди отправиться на губернаторскую кухню свежий лук, редис, сельдерей, пастернак и много другой огородной мелочи. Хозяином этого роскошного оазиса был садовник Степан, крепостной человек Загряжского, выучившийся своему ремеслу у самых настоящих голландцев в Петербурге, и, по совместительству, безропотно выполнявший щекотливые поручения своего барина. Степан жил при оранжерее, у него была отдельная просторная комната, которую он содержал в большой чистоте. Комната имела два выхода: один вёл в оазис, другой — в сторону волжского берега, зимой всегда безлюдного, к тому же этот вход был укрыт от любопытных глаз густыми посадками деревьев и кустарников, и пользовался им один Загряжский и его таинственные посетительницы. Садовник увидел господина и глухо произнёс:

— Пришли-с. Ждут…

Александр Михайлович взял срезанную Степаном красную розу и, ощущая прилив возбуждения, вошёл в комнату. Помещение затеняли тяжёлые шторы, но один лучик солнца освещал полуобнажённую грудь молодой женщины, призывно раскинувшейся на диванных подушках.

— Ах, Алекс, — томно произнесла она, — я так тебя заждалась!

— Что поделаешь, — нервно хихикнул Александр Михайлович, — губернаторские хлопоты.

Он снял с себя фрак, жилет, галстук, расстегнул ворот рубашки, упал на диван и жадно сгрёб одалиску в охапку.

— О Мими! — простонал губернатор.

Мими ловко выскользнула из его объятий, и, поправляя волосы, показала розовый язычок.

— Потерпи, Алекс. Сначала мы выпьем, затем я спою тебе песенку, которую сейчас распевает весь Петербург. А остальное потом.

Александр Михайлович знал Мими с прошлого года. В Симбирске она появилась через протекцию знатного старого барина, который вывез одалиску из суетной Москвы, чтобы она скрасила умелой нежностью его угасающие дни. Через несколько месяцев симбирский селадон обрёл вечный покой на Покровском кладбище, успев обеспечить даме сердца безбедное будущее, купив ей дом и назначив денежное содержание с условием, чтобы Мими один раз в месяц посещала его могилу с букетом цветов. Своим завещанием покойный барин закрепостил Мими на все дни её жизни: ей было уже около тридцати лет, искать счастье в другом месте было уже поздно и, поразмыслив, одалиска открыла ателье модной одежды, в которой богатые симбиряне уже давно нуждались.

Обыватели ожидали, что Мими превратит своё ателье в дом свиданий, но этого не случилось. Получив самостоятельность, она уже не нуждалась в покровителе и по своему выбору положила взгляд на холостяка Бенардаки, но хитрый грек ловко переадресовал Мими на Загряжского, которому рекомендовал модистку во время очередного крупного проигрыша в карты. Скоро известная особа была приглашена к губернатору для встречи в приватной обстановке и Загряжский имел возможность удостовериться в её ненавязчивой общительности.

— Ты выполнила мой заказ? — живо поинтересовался Загряжский.

— А ты, Алекс, шалунишка! — ласково сказала Мими. — Скажи, зачем тебе старушечий наряд? Ужели на бал-маскарад? Тогда мысль нарядиться старухой меня удивляет. Ты ведь офицер гвардии, тебе бы подошёл рыцарский доспех, меч, щит. Хотя в старухе тебя вряд ли кто узнает.

— Ты принесла одежду?

— Принесла, конечно, — слегка надула она губки. — Но ты меня не угощаешь.

— Прости, Мими, я совсем с утра закрутился.

После шампанского Мими взяла гитару.

— Бедная моя подруга! Ты находишься на попечении этого ужасного Степана, который бьёт по нежным и певучим струнам обросшими ржавой шерстью кулаками, выколачивая из тебя «комаринского мужика».

Мими настроила гитару и нежно замурлыкала:

Папироска, друг мой тайный,

Как тебя мне не любить?..

Не по прихоти случайной

Стали все тебя курить.

Огонёчек твой витает

За движением руки.

Вот и полночь наступает,

Наши губы так близки!..

Мими отбросила в сторону гитару и страстно поцеловала сомлевшего от ожидания губернатора.

После бури наступило затишье. Александр Михайлович считал трещины на потолке, Мими курила воспетую ею папироску.

— Ты, Алекс, ничего не рассказываешь о себе, — капризно сказала она. — Я хочу знать, как ты живёшь. Наши встречи случайны, но, право, ты мне дорог.

— Я это высоко ценю, дорогая, — живо откликнулся Загряжский. — Однако у меня столько обязанностей, что я не волен собой распоряжаться.

— А вот и неправда, — буркнула Мими. — Мне многое о тебе известно, о чём ты и не догадываешься. Например, я знаю для чего тебе старушечий наряд.

— Ах, да! — спохватился Загряжский. — И где он? Надо его примерить.

— Возьми в кресле и одевайся.

Загряжский распаковал свёрток и разложил на спинках кресел широкую чёрную юбку, чёрную накидку, чёрные перчатки и большую кашемировую с кистями чёрную шаль.

— Помоги мне, — сказал он, окунаясь с головой в юбку. — Где тут застёжка?

Мими помогла ему с помощью двух медных булавок закрепить юбку под мышками, запаковала своего Алекса в накидку и помогла справиться с шалью.

— Ну, как я смотрюсь? — озабоченно сказал Загряжский.

— Ты сейчас, Алекс — вылитая дуэнья из испанской жизни, — хихикнула Мими. — Может ты затеял постановку спектакля?

— Конечно, спектакля, — радостно согласился Загряжский.

— Но надо маскарад проверить на Степане.

— Как бы он не перепугался, — сказала Мими и занялась приведением в порядок своего туалета.

Тем временем Загряжский подошёл к зеркалу, оглядел себя со всех сторон и, приоткрыв дверь, выглянул из комнаты. Степан был занят подрезкой роз и стоял спиной к своему барину. Загряжский скрылся за мандариновым деревом, затем медленно пошёл по дорожке. Степан обернулся на звуки шагов, ожидая увидеть своего барина, но к нему приближалась старуха — вся в чёрном, показавшаяся ему привидением.

— Свят! Свят! — задрожал он частой дрожью и бросился бежать взадпятки. Загряжский взмахнул руками, которые растопорщили полы накидки, как крылья. Это произвело на Степана убийственное впечатление. Он взбежал по приставленной к стене лестнице почти до потолка и завизжал:

— Спасите! Убивают!

— Что орёшь, дурак? — Загряжский сбросил с головы кашемировый платок.

— Барин? — поразился Степан.

— Кто ж ещё может здесь быть? Срежь три розы и упакуй в коробку.

Загряжский вернулся к Мими, которая всё видела и очень веселилась, уверовав, что старушечий наряд Загряжскому нужен для домашнего спектакля.

Глава 9

Пока губернатор предавался интимным шалостям, ловкий камердинер раскассировал просителей: одного направил в канцелярию к Ивану Васильевичу, другому посоветовал обратиться к прокурору, третьего отрядил в судебную палату, четвёртому рекомендовал искать удовлетворения жалобы у полицмейстера, словом всем указал пути и тропинки, ведущие туда, где обитает непреложная правда и справедливость.

— Никого уже нет? — удивился Загряжский, оглядывая пустую приёмную.

— Все просители удовлетворены, — улыбнулся губернаторский Фигаро.

До наступления ранних сумерек Александр Михайлович просматривал бумаги, поступившие из министерства внутренних дел, зевал, пил чай, смотрел в окно на ворон и галок. Камердинер зажёг свечи, пришёл истопник и бухнул вязанкой дров об пол в коридоре, забредшая из жилых покоев кошка, любимица дочери, просунула мордочку в приоткрытую дверь и мяукнула. Александр Михайлович посадил её на колени, и она замурлыкала. Хорошо жилось губернаторам два века назад, покойно, уютно, хотя они, конечно, на этот счёт имели совсем другое мнение, и сразу бы предъявили реестр обязательных дел, которые губернатор был обязан разрешать ежедневно. От их простого перечисления у непривычного к администрированию человека пошла бы кругом голова, если всё выполнять, как это прописано законом. Однако у Загряжского была своя метода: он предпочитал не утруждать себя изучением бумаг: что ему давались Иваном Васильевичем, то и подписывал, зная, что его не обойдут благодарностью, и своё он получит. На этот счёт Загряжский был великий стратег, он никогда непосредственно не ввязывался в сомнительные предприятия, а впрягал в эти дела Ивана Васильевича, а там, где вмешательство требовалось весомое, то и вице-губернатора.

Губернаторская ловкость в получении взяток лучше всех была известна откупщику Бенардаки, он наловчился проигрывать Загряжскому в карты, и уже решил, что нашёл к нему верную дорожку, но когда потребовалось разрешение на сплав хлеба расшивами в Астрахань, Александр Михайлович ловко уклонился и посоветовал откупщику обратиться к своему заму. Вице-губернатор запросил за услугу на треть больше обычного. Бенардаки нехотя заплатил, но вскоре догадался, что эта переплаченная треть пошла первому лицу губернии.

Конечно, взяточничество — очень увлекательное занятие, но Загряжский занимался им по необходимости, чтобы сводить концы с концами, ибо был беден, а губернаторские расходы были велики. Как раз сегодня ему нужно было срочно встретиться с откупщиком за картами, которые были запрещены, но только не в губернаторском дворце, в котором почти каждую неделю устраивались танцевальные вечера, служившие своеобразным прикрытием для встреч заинтересованных друг в друге людей.

Александр Михайлович направился на половину супруги и застал жену и дочь почти готовыми к выходу. Они были одеты согласно моде своего времени в белые платья, снабжённые рядами воланов, под которыми при движении шуршали по несколько накрахмаленных юбок. Стройность талии обозначал туго затянутый корсет, плечи были обнажены, на ногах, которые тщательно скрывались от мужчин, были надеты шёлковые чулки и башмачки без каблуков, шляпки представляли собой нечто вроде корзиночек с завязанным возле горла бантами из широких цветных лент.

Лиза стала появляться в обществе взрослых совсем недавно, и каждый вечер наполнял её душу трепетным ожиданием чего-то необычного, хотя ничего радикального на губернаторских вечерах произойти не могло. Собирались все свои: вицегубернатор, высокий плешивый старик с глуховатой супругой, прокурор, председатель удельной конторы, председатель судебной палаты, помещики, составлявшие партию губернатора, откупщик Бенардаки и неизменный Иван Васильевич. Гости привозили с собой дочерей, которых была пора выводить в свет. Кавалеров для танцев извлекали из батальона, расквартированного в городе, зазывали приезжих молодых дворян. Однажды участь подневольного танцора пришлось вкусить Ивану Александровичу Гончарову, за которым близко к полуночи явился от губернатора жандарм в стальной каске с конским хвостом с приглашением на вечер.

Александр Михайлович пристрастным взглядом родителя оглядел дочь и с удовлетворением отметил, что она очень хороша. И впрямь Лиза была улучшенной копией отца, от которого ей достались чёрные кудрявые волосы, живые и выразительные глаза и здоровый румянец на пухлых щёчках.

— Нет, ты только посмотри, Мари! — восхитился Загряжский. — В какую красотулечку превратилась наша дочурка!

— Молодое — молодеет, старое — старится.

— Ну, мы ещё, хоть куда! — бодро сказал Александр Михайлович, отводя глаза в сторону.

— Мне, Алекс, необходимо пять тысяч рублей. Наш поставщик едет в Петербург, а Лиза совсем не одета.

Финансовое состояние Загряжского было плачевным, и каждый раз, когда возникала потребность в деньгах, ему приходилось искать выходы. Старая тётушка, с которой так любил беседовать Александр Пушкин, была ещё жива, бодра и деятельна, и на скорое наследство рассчитывать не приходилось.

— Хорошо, я дам тебе эту сумму, — сказал Александр Михайлович. — Может быть даже сегодня.

Вечера происходили в большом парадном зале с большим количеством зеркал на стенах, в которых так любили отражаться танцоры. Дубовый наборный пол, высокий потолок с лепниной, люстра на пятьдесят свечей, старинные картины в позолоченных рамах, тяжёлые бордовые шторы, бронзовые подсвечники — всё это придавало залу торжественность обиталища для существ высоко стоящих над остальными смертными. Не свита, а обстановка делает короля, например в Георгиевском зале любая плюгавая личность выглядит персоной. Нечто похожее ощущали и несколько новоприглашённых гостей, помещиков, которые сидели в своих деревнях годами, наконец, выбрались в город, показать своих дочерей, и тут же губернатор залучил их в гости, чтобы очаровать и привлечь на свою сторону против тургеневско-аржевитеновской оппозиции.

Александр Михайлович из новичков выделил сызранского помещика Волобуева, владельца несметных табунов лошадей, отар овец и пятидесяти тысяч десятин первобытной степи. Волобуев лет десять не появлялся в губернском городе, жил себе в усадьбе степным бирюком, но супруга понудила его переехать на зиму в Симбирск в надежде, что их семнадцатилетней дочери подыщется среди многочисленных молодых дворян подходящая партия.

— Что ж, пусть объявят начало танцев, — сказал Загряжский. — А мы, старики, потешимся вистом. Не желаете? — спросил он Волобуева.

— С удовольствием, ваше превосходительство!

Они прошли в угол зала, где за столиком сидели откупщик Бенардаки и его племянник, будущий финансовый воротила. Бенардаки и Волобуев были знакомы, откупщик вёл с ним крупные дела: закупал скот и лошадей, помогал в устройстве суконной мануфактуры.

— А я не знал, Флегонт Максимович, — сказал Бенардаки, — что ты покинул свои края.

— Нужда, братец, нужда. Супруга и дочери — это такая сила, что супротив неё не устоять.

— Вот и думаю, хорошо, что я холостяк, — Бенардаки начал сдавать карты. — Ни забот, не расходов.

Волобуев вздохнул и погрузился в игру. Все были сосредоточены, все старались обрести удачу, но везло только Загряжскому. За какой-то час с небольшим он выиграл обещанные супруге деньги и именно у откупщика, который изо всех сил изображал душевные переживания из-за проигрыша.

— Хорошо, что я деньги с собой не ношу, — сказал Бенардаки и кивнул на племянника. — Вот мой кассир.

Загряжский элегантно взял деньги и, подойдя, к жене шепнул ей на ухо:

— Деньги для Лизы имеются.

Музыка смолкла, топот и шарканье прекратились, вспотевшие кавалеры проводили и сдали своих раскрасневшихся от прыжков и кружений юных дам под присмотр родителям, и тут в зал проникли посторонние звуки, явно не вязавшиеся с благопристойностью праздничного мероприятия. «Не пущу!» — раздался крик откуда-то с лестницы, а вслед за ним: «Умоляю!»

Иван Васильевич кинулся к двери, гости стали недоумённо переглядываться друг с другом, кто-то из помещиков громко чихнул, этот звук, резкий как выстрел, перепугал моську, которую держала на коленях супруга вице-губернатора, собачонка взвизгнула, упала на пол и мохнатым визжащим клубом покатилась под ноги шарахающихся от неё в сторону встревоженных гостей.

В зале появился Иван Васильевич и, подойдя к губернатору, что-то горячо зашептал ему на ухо. Загряжский выслушал правителя канцелярии, кивнул и, обратившись к гостям, весело произнёс:

— Прошу меня извинить. Небольшое недоразумение. Господин Кислицын, молодёжь скучает!

Пианист ударил по клавишам, Александр Михайлович, выйдя в коридор, погрозил кулаком стоявшему навытяжку жандарму и направился в свой кабинет. За ним почти вплотную следовал Иван Васильевич.

В приёмной Загряжский остановился, посмотрел в зеркало, поправил воротник рубахи, стряхнул с рукава пёрышко и открыл дверь. Посреди кабинета стояла молодая и миловидная особа в дорожной одежде, которая, увидев губернатора, упала перед ним на колени.

— Ваше превосходительство! — воскликнула она дрожащим голосом. — Умоляю о сочувствии. Помогите мне. Я несчастна!

Загряжский подошёл к молодой особе и помог ей подняться на ноги. На мгновение они оказались лицом к лицу, и он смог почувствовать её прерывистое дыхание, глаза девицы были наполнены слезами, губы дрожали.

— Успокойтесь, сударыня. Присядьте в это кресло. Так. Хорошо.

Он достал из кармана искрящийся снежной белизной платок и вложил ей в руку.

— А теперь рассказывайте, кто вы такая, откуда?

Девица промокнула платком слёзы и горько вздохнула.

— Дворянская дочь ардатовского дворянина Варвара Ивановна Кравкова. Я имею сильное желание поступить в Спасский женский монастырь, но (девица заплакала) мне препятствуют…

Заявление Кравковой весьма удивило Загряжского: молодые девицы дворянского звания в монастырь поступали крайне редко, разве что по крайней бедности или сильному религиозному чувству. Данный случай не подходил под эти причины, и Александр Михайлович решил, что здесь он имеет дело с роковой и неразделённой любовью и сильно заинтересовался. Женолюб и сластник, он был холодно расчётлив в связях с женщинами и, получив своё, смотрел на ту, которой клялся пять минут назад в любви, как на остриженную овцу.

— Кто же вам мешает исполнить столь богоугодное намерение?

— Матушка и братец Дмитрий.

— А что ваш отец?

— Ему безразлично. Он живёт и ни во что не вмешивается.

— Вы прибыли в Симбирск одна?

— Меня сопровождает Павел Дмитриевич Сеченов, сызранский городничий.

— Сызранский городничий?

Губернатор впал в недоумение, но потом вспомнил, что где-то в бумагах он видел предписание графа Блудова о назначении нового сызранского городничего. Созрело решение и относительно Варвары Ивановны.

— Если ваше желание твёрдо, и вы его повторите завтра, то я обещаю свою поддержку, но решающее значение имеет слово высокопреосвященного Анатолия. Постарайтесь ему понравиться так же, как вы очаровали меня.

Он взял Варвару Ивановну за руку.

— Как вы озябли, милая. До скорой встречи… Иван Васильевич, проводите Варвару Ивановну!

Правитель канцелярии, бережно поддерживая девицу под локоток, свёл её с лестницы мимо остолбеневшего жандарма и любопытствующей челяди, вывел на улицу и сдал на руки Сеченову.

— Рекомендую вам остановиться в номерах Караваевой, — посоветовал Иван Иванович, — там недорого и чисто. Это на Большой Саратовской, совсем рядом от нас.

Ямщик, которого Сеченов уговорил заехать к губернатору, получив свой заветный двугривенный, кроме того, что был ему обещан в начале пути, повёз беглецов к месту ночлега.

Глава 10

Оглядевшись в Симбирске, Стогов скоро понял, что попал в весёлый и гостеприимный город, который по вечерам становился многолюдным и шумным от балов, обедов, танцевальных вечеров и гуляний простонародья в святочные дни. В свияжском подгорье, что ни вечер, случались кулачные бои между приказными и кузнецами, хлебопеками и горшечниками. Молодецкая потеха была запрещена законом, но на бои полиция смотрела снисходительно. Стогов тоже не стал вмешиваться в любимое охочими до мордобоя людьми занятие, справедливо полагая, что открытые схватки идут на пользу нравственности народа, а русская пехота, считающаяся лучшей в мире, своим бесстрашием и выносливостью в значительной степени обязана привычке к кулачной забаве.

Эразм Иванович учёл ошибку своего предшественника полковника Маслова — встревать во все дела, и несколько дней придерживался выжидательной тактики: сделал необходимый визит губернатору и посиживал в своём кабинете, прислушиваясь, что о нём говорят в обществе. Но пока о новом штаб-офицере говорили мало, в основном о том, что он холост. Дворяне приглядывались, принюхивались к нему с большой опаской и даже страхом, который поразил ещё недавно беззаботную помещичью Россию после событий 14 декабря 1925 года.

Стогов посиживал в своем кабинете и дождался-таки первого визитёра. К нему приехал Борис Петрович Бестужев, отставной лейтенант флота, с приглашением на бал. Эразм Иванович заставил старика себя упрашивать ровно столько, чтобы его согласие не выглядело слишком радостным. В свою очередь он обаял старика похвалами в адрес моряков времён Екатерины Великой, когда русскому флоту были доступны все моря вокруг Европы, а сейчас всё в запустении и разрухе, Балтийская эскадра барахтается в Маркизовой луже, а турки держат флаг по всему Чёрному морю. Старый моряк от таких слов весьма расчувствовался и, вернувшись в свой дом, начал агитацию в пользу Стогова, уверяя всех, что штаб-офицер — дворянин самой высокой чести, а то, что он моряк, сразу увеличивало его достоинство, по крайней мере, вдвое.

В Симбирске балы начинались много раньше, чем в Петербурге, где они открывались после представления в театре. Стогова об этом уведомил уже третий за сегодняшний день визитёр, офицер гвардии, пребывающий в годовом отпуске, который даже не подумал присесть на предложенный ему жестом руки кабинетный стул. После его ухода Эразм Иванович плотно поужинал и стал одеваться к выходу. Морская служба, коей он отдал лучшие годы своей жизни, не располагала к весёлому времяпрепровождению, на Камчатке балов не давали, но в Морском корпусе воспитанники получали твёрдые основы бального этикета. И облачившись в мундир, подполковник, подыгрывая себе на губах, сделал несколько па мазурки, затем несколько вальсовых движений, но в дверь сунулся жандарм и доложил, что сани поданы.

Крупно вызвездило. На Большой Саратовской, где ждали гостей, возле усадьбы горели костры, чтобы осветить крыльцо, и для обогрева кучеров. Стогов отпустил доставившего его к дому Бестужева жандарма и велел приехать за собой через три часа. «Этого времени, — решил Эразм Иванович, — мне будет вполне достаточно, чтобы сделать первую разведку и не наскучить новым знакомым. Жандарм, если он хочет добиться успеха, должен выглядеть всезнающим и загадочным».

В просторной прихожей хозяйский лакей ловко помог Стогову освободиться от шинели, и на вытянутых руках донёс её к вешалке, где водрузил на свободный крючок, рядом с шинелью генерала статской службы, а фуражку жандарма бережно положил на полку, вплотную к генеральскому бобру.

Стогов поднялся на несколько ступенек, повернулся к входу в зал и попал в объятия хозяина, который весьма по-свойски и во весь голос возгласил собранию, кто осчастливил его дом своим присутствием. Эразм Иванович сделал общий полупоклон всем присутствующим и, направляемый Бестужевым, остановился возле представительного своей наружностью князя Баратаева.

— Михаил Петрович уже четвёртый срок как губернский предводитель дворянства.

— Благородное собрание, кое я имею честь представлять, счастливо приветствовать высочайше назначенного в Симбирск штаб-офицера Корпуса жандармов.

Стогов, щёлкнув каблуками, пожал предводительскую руку с некоторой холодностью, поскольку при отбытии в Симбирск познакомился с секретным досье на князя, до недавнего времени числившегося масоном и возглавлявшем ложу «Ключ к добродетели».

— Выбирайте занятие себе по вкусу, — добродушно произнёс Бестужев, когда они покинули председателя уголовной палаты Племянникова. — Вы холосты, и поразглядывайте наших невест. Скоро будет музыка, немного погодя обед, затем собственно бал…

— Вы не сказали про карты, — лукаво заметил Стогов. — Или здесь не играют?

— Только коммерческие игры, — признался Бестужев. — Желаете взглянуть?

В конце зала была обширная ниша, нечто вроде грота, где возле двух столов сидели дамы.

— Кажется, Борис Петрович, ты догадался, что нам недостает одного партнёра, — сказала очень строгая с виду дама, и окинула Стогова оценивающим взглядом.

— Это, Марья Алексеевна, наш новый присланный государем жандарм, — довольно бесцеремонно сообщила поблекшая, но сияющая драгоценными каменьями особа. — Он назначен вместо этого подкаблучника полковника Маслова.

За столами прошелестели шепотки, некоторые особы, не в силу невоспитанности, а от того, что были подслеповаты, принялись лорнировать Эразма Ивановича, который повёл себя очень умно тем, что принял позу светского завсегдатая бальных ристалищ, изящно поклонился и бойко прощебетал по-французски о счастье, кое он испытывает находясь в столь во всех отношениях благородной компании.

— Вы, сударь, ловко толкуете по-французски, — сказала Мария Алексеевна. — От сего делаю заключение, что вы неженаты?

— Служил на Камчатке, — пригорюнился Стогов. — Все двенадцать лет. В Петербурге, можно сказать, среди высоких людей потерялся. Попросился в провинцию. Здесь нравы чище, дворянство самородное, а не приказное, как в столице.

После столь многозначительных слов все обратили свои взгляды на Марью Алексеевну, которая должна была дать оценку Стогову, и прозвучало неслыханное: она пригласила жандарма за свой стол:

— Вы, господин Стогов, в простенькие игры не балуетесь?

— Почту за непременное удовольствие, — витиевато произнёс Эразм Иванович и, откинув фалды мундира, присел на краешек стула.

— Ну-с, и какая вам дама по нраву обликом? — строго вопросила Марья Алексеевна, сдавая карту. — Блондинка? Шатенка? Или брюнетка?

— За красотой внешней я не гонюсь, — скромно произнёс Стогов. — Но жена должна быть не лишена приятности. Красота человека не на лице, а в его сердце. Но этого сразу не разглядишь. Торопиться в выборе супруги никогда не надо.

Играли в бостон, в длинную и покойную игру, и Стогов успешно вписался в компанию старых приятельниц, родственных друг другу в близких и неблизких коленах дворянок, которые своими неспешными манерами, житейской прозорливостью, а также деревенской простотой, завистью и любовью к сплетням олицетворяли собой всё лучшее и не очень, что было присуще женской половине благородного сословия Симбирской губернии. Эразм Иванович за полчаса разыгранной талии много в чём просветился из жизни губернского города. Имена губернатора («пустого фата и волокиты»), его жены («несчастной, но вздорной гордячки») и других известных лиц упоминались почти каждые полминуты, и Стогов впитывал, как губка, слухи, домыслы, сплетни, которые витали между картёжницами, и был на верху административного блаженства от того, что ему с первого захода удалось сделать то, что никогда бы не сумел этот растяпа полковник Маслов, которого бы и на порог сюда не пустили из-за его жены, известной своими амбициями и ядовитым характером.

Эразм Иванович был так доволен собой, что чуть не проглядел свой неизбежный выигрыш, а этого нельзя было допустить. Его партнёрши в предчувствии катастрофы тоже поутихли, но Стогов быстро нашёлся: неловко потянулся над столом и стёр написанный мелком ремиз. Это поступок выручил Марию Алексеевну, но Эразм Иванович стал извиняться и выражать готовность услужить дамам, и они, в свою очередь, принялись уверять партнера, что ничего страшного не произошло. В результате, все остались премного довольны друг другом, и продолжили развлекаться, пока удары гонга не призвали гостей на ужин, который был выдающимся от явленных на столе блюд из стерляди, паюсной икры и прочих даров волжской природы, которые были приготовлены и по-французски, и по-русски, на всякий вкус, а он у симбирских дворян был отменным и весьма привередливым.

Стогова усадили на достойном месте, рядом с губернским прокурором и комиссариатским полковником, который смотрел на штаб-офицера с обожанием, как на вешнее солнышко. После большой рюмки очищенной Шуинг довольно внятно произнёс:

— Слава господу, к нам назначен штаб-офицер, на которого можно положиться во всякой беде.

Неожиданная реплика седого вояки вызвала любопытствующие взгляды ужинающих дворян, и Шуинг счёл нужным объясниться:

— Как известно, у меня была украдена старинная бронза. Я уже отчаялся её обрести. Однако господину штаб-офицеру это удалось сразу, как он только обратил на это дело внимание. Я восхищён вашей распорядительностью, господин штаб-офицер!

Эразм Иванович с большой выдержкой встретил эту совершенно неожиданную для него похвалу, поскольку не видел Шуинга и, конечно, не ведал о постигшем его несчастье. Но все гости сочли, что полковник вернул своё добро благодаря штаб-офицеру.

История с бронзой была широко известна, а тут такая новость, и все зашушукались, передавая её друг другу от генеральской части стола до его загиба за деревянную колонну, где сидел отставной поручик Сажин и, презирая разносолы, налегал на очищенную. Когда до него донеслась весть о подвиге штаб-офицера, он истолковал её в любезном для себя смысле и, поднявшись из-за стола, срывающимся на хрип фальцетом прокукарекал:

— Виват жандарму!..

Сажин был племянником хозяину, его знали как человека, с удовольствием играющего в хмельном виде роль забавника, и встретили реплику одобрительным позваниванием хрусталя, одновременно приглядываясь к Стогову, как он проглотил дурашливый выкрик симбирского шалопая, но Эразм Иванович добродушно улыбался и даже самый дотошный физиономист не смог бы найти на его лице признаков недовольства.

Окончание ужина обозначили музыкальные аккорды, и молодёжь стала подниматься из-за стола: начиналась самая увлекательная часть вечера, собственно бал, где молодые, не жалея ног, скакали, топали и кружились, а особы, обременённые узами брака, или бросались за ними вслед, или присоединялись к тем, кто находил себе удовольствие смотреть на «племя молодое и незнакомое» и не обидно брюзжать, что в их годы всё было лучше и привлекательнее.

Об этом со вкусом рассуждала Марья Алексеевна, к которой после ужина вновь присоединился Стогов:

— В наши годы балы были редкостью, от силы два-три раза в год барышни имели возможность показать свои наряды, которые были много проще, но элегантнее теперешних. И танцы были скромнее. Помнится, в Москве на балу у графа Шереметева я танцевала длинный польский, по-нынешнему полонез. Право, это был воистину королевский танец, больше похожий на дефилирование, во время которого барышни являли свою грациозность, а кавалеры — осанку. А это что?.. Говорят, какой-то вальс из Германии явился на наши головы. По мне, так он не лучше «камаринского мужика», только там выламываются вприсядку, а здесь, облапив друг дружку, ходят и кружатся на прямых ногах.

— Это так, — поддакнул Стогов. — Но боюсь, к нам скоро явятся такие танцы, что вальс покажется забавой.

— Что это вы такое пророчите, Эразм Иванович? — забеспокоилась Марья Алексеевна. — Ужели может быть хуже этой немецкой пляски?

— К нам в Петропавловск-на-Камчатке заходят корабли из Америки и Англии. Приходилось их принимать, устраивать застолье с музыкой. Янки — большие любители танцев, и они танцуют этот вальс так, что страшно вымолвить.

— Это ж как? Не жалей, Эразм Иванович, старуху, говори!

— Что вы такое на себя наговариваете, Марья Алексеевна! Вы — дама в цветущем возрасте. А танцуют янки так, что тем, у кого слабое сердце, лучше отойти в сторону…

Дамский кружок замер в ожидании и Стогов вымолвил:

— Они танцуют впритирку друг с другом.

Дамы на мгновение оторопели, словно жандарм сказал что-то сверхгадкое и непристойное, но скоро у некоторых в глазах засверкали искорки смеха. Однако приговор сказанному был суровым:

— Всему свету известно, что янки — это мужланы, от них ничего приличного нет и не будет, — поставила точку в приговоре пляшущим впритирку с партнёршами распутным американцам Марья Алексеевна.

Затем разговор перекинулся на танцующую публику, и за полчаса Стогов узнал очень много о симбирских дворянах, разумеется, всё положительное, даже хвалебное, но главное для жандарма было в том, что он быстро разобрался в настрое, которое имело благородное общество к губернатору. Эразм Иванович выяснил, что центром кристаллизации недовольства начальником губернии были Аржевитинов и Тургенев. Первый пользовался колоссальным авторитетом как герой-инвалид войны 1812 года, а второй принадлежал к семейству Тургеневых, где все были масонами, и к ним с почтением прислушивалась падкая на вольнодумство молодёжь.

Стогов не мог уйти с бала, не познакомившись с этими выдающимися людьми, и заоглядывался по сторонам, призывая кого-нибудь, кто помог бы ему освободиться от ненужного ему общества Марьи Алексеевны и её свиты кумушек. Искать выручку Эразму Ивановичу долго не пришлось, к нему довольно робко и, вместе с тем, целеустремленно приблизился молодой человек самого простодушного вида, небрежно одетый, но явно небедный, так как на среднем пальце правой руки отсверкивал крупный бриллиант стоимостью в десятки тысяч рублей, вправленный в массивный золотой перстень.

Отрекомендовавшись Мотовиловым, молодой человек увлёк Стогова в пустую комнату, примыкавшую к залу, где кружилась в танце молодёжь, и забормотал о таких вещах, что штаб-офицеру пришлось пару раз встряхнуться, чтобы понять смысл услышанного.

— Имею честь быть совестным судьёй Симбирского уезда, — доверительно сообщил молодой человек. — Имею желание довести через вас, как доверенное лицо власти, о пророчестве великого старца Серафима, который в четверток на Светлую Пасху в прошлом году объявил, что порча России началась с якобинства и масонства, которые отнюдь не выведены разоблачением декабристского заговора и запрещением злоучения масонства в 1822 году…

— Вы имеете на руках неопровержимые факты? — вполне официально произнёс Стогов. — Или это ваши предположения и домыслы?

— Фактов сколько угодно! — Мотовилов с сожалеющим видом окинул взглядом жандарма. — Недавний бунт в Царстве Польском — это не факт? Провидение старца Серафима гораздо надёжнее всех фактов. Но разве не видно повсеместное в Европе и Америке отступление от святой вселенской веры Христовой, организованное из змеиных гнездилищ масонских лож: Нью-Йоркской, Калькутской и тысяч мелких лож по всему свету, всемирно возглавляемых клубом Юнион в Париже…

— А что, в Симбирске есть ложа? — небрежно поинтересовался Стогов.

— Как ей не быть! — горячо воскликнул Мотовилов и указал взглядом на князя Баратаева. — После выхода в двадцать шестом году из казанского университета, я в том же году остался круглым сиротой. И скоро согреть моё сиротство явился Баратаев, предложивший присоединиться к симбирским масонам.

— И что же вас остановило? — поинтересовался Стогов, искавший скорейшей возможности прекратить опасный разговор, который мог быть подслушан и истолкован обывателями во вред жандарму.

— Я ещё в своём раннем детстве слышал, как отец говорил матушке: «Береги Колю от масонов, если меня не станет! Именем моим закажи ему не ходить в их богоборное общество — погубит оно Россию! Оно есть истинное антихристианство».

— Вы это объявили князю Баратаеву? — Стогов решил оставить свои опасения и ковать железо, пока горячо. — И сейчас утверждаете, что всё это происходило в двадцать шестом году?

— Как на духу, — подтвердил Мотовилов. — У меня после знакомства в университете с книгой о масонах были видения, предсказавшие мне мою судьбу, что я должен идти против масонства и всего с ним тождественного и в противление Господу Богу имеющегося.

Стогов никогда не встречал столь пылкого в своих убеждениях человека и разглядывал Мотовилова с интересом натуралиста, которому в руки попался невиданный им экземпляр двуногой особи, пытающейся противостоять силе, способной опрокинуть всё человечество в адскую пропасть.

«А ведь он опасен не менее вольтерьянца своим неумным правдолюбием и выпадами против человека, коего благородное сословие всей губернии уже четыре раза избирало своим предводителем».

— Князь поклялся, что мне теперь никогда и ни в чём не будет успеха, — сказал Мотовилов. — Но я этого не страшусь. И прошу вас, господин штаб-офицер, довести до сведения императора то, что объявил великий старец Серафим в четверток на Святую Пасху тридцать второго года.

— Это разговор без последствий не останется, но я бы просил вас, господин Мотовилов, не повторять то, что сейчас говорили, в обществе.

До окончания бала было ещё далеко, и Стогов, решив поблагодарить хозяина за гостеприимство, нашёл Бестужева в бильярдной, где Бестужев сражался со своим постоянным соперником Аржевитиновым. Эразм Иванович решил не мешать окончанию партии и присел на диван. Бестужев был длиннорук и мог дотянуться на зелёном столе до любого нужного ему места без всяких затруднений. Его сопернику было труднее: он подпрыгивал вокруг стола на деревяшке, обтянутой тонкой кожей и прикреплённой чуть ниже колена к правой ноге.

Скоро Аржевитинов с треском вогнал победный шар в лузу и сказал слегка обескураженному Бестужеву:

— Ты часом не ведаешь, Борис Петрович, на что нужны жандармы? В двенадцатом году мы французов выдворили без всяких жандармов. А теперь выходит, что без них и шагу ступить нельзя.

Поняв, что вопрос адресован ему, Стогов не смутился бесцеремонностью заслуженного ветерана и тонко улыбнулся:

— Государство — живой организм, и со временем в нём что-то да ветшает, начинает прихварывать…

— И чем же больна Россия? — задиристо воскликнул Аржевитинов.

— А той же хворью, что и при Годунове. К несчастью, благородное сословие у нас падко на всякую западную заразу. Франкмасонство стало чем-то вроде зубной боли.

— А вы, стало быть, зубной врач? — усмехнулся Аржевитинов.

— Вроде этого, — усмехнулся Стогов. — Чего только не сделаешь ради общественного спокойствия: приходится и наговором лечить и щипцами. Вот у вас нет согласия с губернатором, так на то будет ваше и Тургенева желание, то я организую перемирие.

Аржевитинов, стуча деревяшкой, приблизился к Стогову, внимательно всмотрелся в него и протянул руку:

— Можно попробовать. Сдаётся мне, что вы человек строгих правил и не шутите.

Глава 11

Зимой Симбирск, по сравнению с летним временем, заметно оживлялся, становился настоящим «дворянским гнездом» или городом-дворянином, как с явной долей бахвальства называли его здешние обыватели, задирая, по вполне понятной причине, носы перед Самарой, где гнездилось купечество, или Саратовом, где дворянство было помельче, чем симбирское — родовитое и столбовое.

До Москвы было далеко, и губернское барство съезжалось в город из своих поместий, чтобы весело провести рождественские праздники, просватать дочерей и женить сыновей, повеселиться на балах, поиграть в карты и вволю посплетничать. Что греха таить, сплетни успешно заменяли собой отсутствие губернской газеты, они молниеносно разносились из одного конца города в другой, поскольку Симбирск, как в те годы, так и сейчас, обладает фантастической сверхпроводимостью для сплетен, слухов и всяких досужих вымыслов. Чихнёт Иван Васильевич в своём доме на Ново-Казанской улице, а в другом конце города в громадном особняке в Винновской роще барыня Кроткова сразу же сообщит мужу, что Иван Васильевич крепко захворал и приходил священник соборовать его и исповедать. Поразительная сверхпроводимость Симбирска не давала скучать обывателям, каждый из них, просыпаясь поутру, сразу же узнавал от кухарки, молочницы или прохожего человека, окликнув его через форточку: «Что новенького?», о похоронах сгоревшего на работе чиновника питейного акциза, о краже из будки стражника мешка нюхательного табака, продажей которого промышлял служивый, о досрочных родах у молодой вдовы, которая всегда числилась в неродихах, семимесячного младенца. Всё это возникало, обсасывалось и передавалось далее в определённые центры, где пустые и вздорные пересуды и факты генерировались и пускались в обращение двумя-тремя конкретными лицами, из которых главнейшей была коллежская регистраторша Караваева.

В те годы в Симбирске наискосок от усадьбы, где родился великий русский писатель Гончаров, находился большой двухэтажный дом, сгоревший впоследствии во время пожара 1864 года. Владелицей домовладения, приспособленного под гостиничные номера, была Анна Петровна Караваева, особа в городе широко известная и авторитетная. К ней и направил Иван Васильевич свалившихся на его голову хлопотных гостей — Кравкову и Сеченова. Ямщик хорошо знал это место и мигом домчал их к широкому подъезду, над которым помаргивал, качаясь на ветру, масляный фонарь. Павел Дмитриевич помог Варваре Ивановне выбраться из кибитки, вынул вещи, и они поднялись на крыльцо.

На входе их встретил мужик в валенках и овчинной безрукавке.

— Чего изволите? — прохрипел он, вставая со стула.

— Нам бы надобно хозяйку, — ответил Павел Дмитриевич, окидывая взглядом переднюю и принюхиваясь, потому что по запаху можно сразу определить, какого пошиба это заведение. Чуткие ноздри Сеченова уловили запах лука и жареной рыбы, которые сочились из тускло освещённого коридора.

— Пройдёмте в залу, — прохрипел мужик и провёл гостей в большую и чистую комнату.

Павел Дмитриевич, усадив Кравкову на мягкий диван, осмотрелся. Кроме дивана, на котором расположилась Варвара Ивановна, в зале было ещё кресло, а в углу образ владычицы, перед ним лампада, аналой, на полу вытертый коврик, а напротив — деревянная скамья со спинкой, из так называемых твёрдых диванов. Сеченов подошёл к образу, поправил лампадку и три раза перекрестился. Это действие вывело Варвару Ивановну из состояния тупого равнодушия, в котором она находилась после своего выхода из губернаторского дома. Она, издав какой-то странный звук, вскочила с дивана, упала перед иконой на колени и начала истово молиться.

Сеченов из-за уважения к религиозному чувству своей подопечной, которое охватило её столь непосредственно и искренне, направился было в коридор, но в комнате кто-то зашёлся в курецком кашле, а затем охрипшим фальцетом вопросил:

— Кого это ещё черти принесли? Только вошёл в сон, где мне явилась такая смачная молдаванка, как меня выкинули обратно противным поросячьим повизгиванием. Вот сейчас поднимусь и вздую, кто бы это ни был!

За диваном послышалась возня, в ответ на которую обиженный руганью незнакомца Сеченов взял подсвечник и осветил тёмный угол. Варвара Ивановна легко вспорхнула с пола и живо спряталась за широкую спину своего покровителя.

Грубияном оказался господин, обеими руками крепко державшийся, чтобы не опрокинуться, за спинку дивана и очумело лупавший красными с перепоя глазами на приезжих.

— Милостивый государь! — свистящим шёпотом вопросил Сеченов. — Что вы такое себе позволяете?

— Это вы что себе позволяете? — господин покачнулся, но быстро обрёл равновесие и стал выбираться из-за дивана. — Я после обеда на бестужевском балу явился засвидетельствовать своё почтение разлюбезной Анне Петровне, а её где-то, пардон, черти носят.

Господин, а это был Сажин, приблизился к Сеченову и уставился на него немигающим взглядом.

— Мы, кажется, знакомы. Вы не служили в Одесском пехотном?

— Кто такая Анна Петровна? Хозяйка номеров?

Сбитый с толку встречными вопросами Сажин замотал хмельной головой и упал на диван.

— Анна Петровна — это моя муза! Впрочем, какова она, я могу и пропеть:

Разгульна, светла и любовна,

Душа веселится моя;

Да здравствует Анна Петровна,

И ножка, и ручка ея!

Ланиты её молодые

И девственный бархат грудей;

Блаженней избранников рая

Гусар, полюбившийся ей…

Сажин не смог закончить своего вокала и вновь предался похрапыванию, а Сеченов почувствовал, что кто-то потянул его за рукав. Он обернулся и встретился с томным взглядом приятной особы весьма пышных форм. Павел Дмитриевич последовал за ней в коридор, забыв о пьяном поручике.

— Вы хозяйка? Анна Петровна?

— К вашим услугам…

— Сеченов, Павел Дмитриевич. Нам нужно два номера, разумеется, раздельных.

Они обсудили условия, и Анна Петровна отвела жильцов в предназначенные им комнаты. На верхнем этаже всё было чище и лучше. Если внизу попахивало дёгтем от сапог, то здесь это не ощущалось. Коридор имел приятный и весёлый вид, по обе его стороны были окна, на подоконниках стояли цветы: герани, бальзамины, красный лопушок, ванька мокрый и аспарагус. Пол в коридоре блестел свежей охрой, видимо его каждый день мыли горячей водой с мылом. Пол был накрыт широкой джутовой дорожкой с цветною каймой.

В своём номере Павел Дмитриевич обнаружил кровать, стол, два стула, комод и умывальник. В углу висел образ мученика Пантелеймона с лампадкой. Сеченов открыл комод и стал раскладывать свои вещи. Затем разделся, облачился в халат и пошёл к Варваре Ивановне. Его передвижение не ускользнуло от бдительной Анны Петровны, наблюдавшей за всем, что происходит в коридоре при помощи зеркала, укреплённого на полуоткрытой двери комнаты, которая служила конторкой. Караваева в мягких войлочных тапочках подошла к номеру Кравковой и приникла к скважине. Зорким глазом она увидела, что гости собираются ужинать, на столе лежала нарезанная ветчина, сыр и стояла бутылка из тёмного стекла. Через какое-то время её терпение было вознаграждено. Сеченов пожелал узнать, как было дело у губернатора.

— Его превосходительство очень добр, — сказала Варвара Ивановна. — Он обещал поговорить с высокопреосвященным Анатолием по моему делу. Ах, Павел Дмитриевич! Завтра я увижу свой монастырь!

— Я бы посоветовал вам, Варвара Ивановна, обдумать свой шаг. Вспомните, что вы молоды, — сказал, вставая со стула Сеченов. — Монастырь как стоит, так и будет стоять, а жизнь человеческая идёт. Впрочем, не поймите так, что я вас отговариваю.

— Ах, знать бы как там мои родные, — вдруг загрустила Кравкова. — Конечно, они меня осуждают, но, что мне оставалось делать. Испытав столь роковое чувство, успокоение своей душе я могу обрести только в монастырской обители.

— И всё-таки ещё раз обдумайте свой шаг, — сказал Сеченов. — Имея такое приданое, вы можете себе обрести и мирское счастье.

— Ах, не искушайте меня, Павел Дмитриевич, — жалко вымолвила Кравкова и, обратясь к образу, зашептала молитву.

Подобрав юбку, Анна Петровна бросилась в свой закуток. Она пришла в страшное возбуждение и, запершись, принялась раскладывать увиденное и услышанное по полочкам. Усиленная работа мысли привела её к непреложному выводу, что вокруг приезжей парочки скоро завяжутся нешуточные дела с участием первых лиц губернии. В последнее время авторитет Караваевой, как самой сноровистой всезнайки, пошатнулся, а тут привалила удача: дело, завязанное с духовными и гражданскими властями, тайным появлением Сеченова и Кравковой, неясной связью между ними, это обещало перспективное следствие, которое Анна Петровна всегда проводила скрупулёзно и глубоко.

Обычно Караваева любила утром понежиться на перине, пышной и мягкой, как сама хозяйка, отобранной пёрышко к пёрышку от хохлатых гусынь, которых держал её духовный отец Василий, но на следующий день она вскочила с постели рано утром и, не обращая внимания на приставания насчёт гривенника на опохмелку со стороны истопника, бросилась на Ново-Казанскую улицу, где в собственном доме проживал губернаторский Иван Васильевич, твёрдо зная, что тот не спит, а занимается колкой обязательной дюжины чурбачков — прописанное ему доктором средство от головокружения, одновременно с пиявками. Так и было: Иван Васильевич во дворе махал колуном, разваливая берёзовые комли. Увидев Караваеву, он не удивился, вытер со лба пот и положил колун на чурбак. Караваева тут же поведала правителю канцелярии о своих постояльцах, присовокупив к рассказу свои предположения.

— Интересно, интересно, — задумчиво сказал Иван Васильевич. — Спасибо, Анна Ивановна. Надеюсь, вы понимаете, что это всё нужно держать в секрете. Дело может вылиться в большую неприятность.

— Я никому не говорила и не скажу. Кроме вас, — пообещала Караваева и подумала: «Как бы ни так!»

— Приглядывайте за ними. Сдаётся мне, что скоро эта парочка не даст скучать ни губернатору, ни его жене.

Караваева восприняла последние слова Ивана Васильевича как награду за новость, он направлял свою доносчицу на след, который неминуемо должен в этом деле возникнуть: Кравкова была смазлива, а Загряжский не пропускал мимо себя ни одной юбки, чтобы не попытаться под неё заглянуть.

Пока хозяйка отсутствовала, добившийся опохмелки истопник затопил печи, но забыл открыть в одной из них задвижку, коридор наполнился дымом и потревоженные жильцы плавали в нём, как караси в тине. Истопник был немедленно уволен, коридор проветрен, печи протоплены по второму разу, жильцам предложили чай, и в виде извинений от хозяйки, сахар, чего обычно не делалось.

Павел Дмитриевич, вопреки своему обыкновению человека крайне любопытного, не отозвался ни одним движением на суматоху в коридоре, он лежал на кровати и обдумывал свой визит к губернатору, которому должен был представиться как вновь назначенный городничий. Сеченов продумывал, что бы ему сказать такое на аудиенции, как выделиться в лучшую сторону перед губернатором, потому что начальство судит о подчинённых по первому впечатлению, каким городничий покажется губернатору, таким он и будет в его мнении во всё время пребывания у власти. Павел Дмитриевич выдумывал разные позиции, которые он может занять во время представления губернатору, например, высказать своё мнение о наведении чистоты улиц, о противопожарных мерах, о запрещении разгульного шатания молодёжи по вечерам. На этот счёт у него были идеи, возникшие ещё в Саранске и не воплощённые в жизнь по тупости местных обывателей.

Потревожила Сеченова ключница, принесшая чай с хозяйским сахаром. Чай он любил пить горячим и, чтобы не пропадать добру, пришлось подняться, достать каменные баранки и, перекрестившись на образ, приступить к утреннему священнодействию чаепития. Павел Дмитриевич чай пил из блюдца, налив в него оживляющую влагу, он несколько раз дул на неё, потом откусывал крепкими зубами кусочек сахара и шумно втягивал порцию чая в себя. Одновременно с употреблением бодрящего напитка мысли его стали приходить в более строгий порядок, самым разумным для себя он окончательно определил на аудиенции держаться строго, достойно и ничего лишнего не говорить.

Ожидаемая встреча, увы, не состоялась. Сеченов допивал свой чай, а по Большой Саратовской улице, свернув на неё с Дворцовой мчался Дмитрий Кравков. Бросившись в погоню за сестрой и коварным обольстителем, он всю ночь спешил на перекладных в Симбирск и, прибыв туда, кинулся к губернатору, учинил в швейцарской страшный шум, но ничего не добился и, по подсказке дежурившего там жандарма, кинулся в караваевские номера.

Когда Дмитрий Кравков ворвался в номер Павла Дмитриевича, тот порядком струхнул, но присутствия духа не потерял, вспомнив о своём официальном статусе сызранского городничего.

— Вы негодяй! — страшно закричал молодой Кравков. — Вы подло злоупотребили нашим доверием, прикинувшись честным человеком и дворянином!

С этими словами он бросил на пол снятую с руки овчинную рукавицу.

— Это что, вызов? — презрительно спросил Сеченов. — Вы забываетесь, молодой человек! Я — сызранский городничий, лицо официальное, государственное. Немедленно извинитесь и бегите из города, пока вас не упекли по моему представлению на гауптвахту!

— Вы, сударь, негодяй и подлец! — в исступлении заверещал Кравков.

— А вы — мальчишка и молокосос! — взревел Сеченов. — Вас за ваши вздорные выдумки нужно ставить на горох и сечь крапивой!

— Я… Я… Я вас пристрелю, как собаку! — Кравков сунул руку под бекешу, вытащил пистолет и направил его на Павла Дмитриевича.

Сеченов был пехотным офицером и боялся только пощёчин, но никак не оружия. Он смело шагнул в сторону противника, раздался выстрел, пуля пролетела мимо, разбила стекло, и его обломки посыпались на ошарашенных прохожих. Павел Дмитриевич крепко схватил Кравкова за руку и отобрал оружие.

— Сопляк!

И крепкими тумаками стал вышибать его из комнаты.

Скандал в комнате Сеченова моментально донёсся до ушей Анны Петровны. Она выскочила в коридор и столкнулась с перепуганной ключницей, уже вооружённой бельевой скалкой, по лестнице на второй этаж взбежал дежуривший внизу человек, и они втроём поспешили к номеру Сеченова, дверь которого с треском отворилась и под ноги гостиничной команды и любопытствующих жильцов кубарем вывалился Кравков, а следом вылетели пистолет и овчинная рукавица.

— Какой ужас! — воскликнула Анна Петровна, и было непонятно, чего в её голосе больше — ужаса или восторга. Её взгляд чётко примечал следы и детали происшествия, всё это понадобится, чтобы украсить свою версию произошедшего узорами достоверности и фактов. А пока она очень хладнокровно произнесла:

— Фёдор! Помоги молодому барину спуститься вниз.

Человек исполнил приказание хозяйки, она ещё раз оглядела поле боя и указала на овчинную рукавицу.

— А с ней что делать?..

— Возьмите себе, — сказал Павел Дмитриевич, приглаживая растрёпанные в схватке бакенбарды. — Она ему больше не понадобится.

Анна Петровна движением глаз отправила ключницу подальше и внимательно посмотрела на Сеченова. Тот, чувствуя, что она хочет с ним поговорить, пригласил её к себе.

— Ужасный для моего заведения конфуз, — скорбно произнесла Анна Петровна. — У нас подобного ещё не бывало.

— Как я могу сгладить причинённый вам урон? — спросил Павел Дмитриевич. — Впрочем, ничего не поломано, не разбито. Отвечать должен этот буян Кравков, я здесь пострадавшая сторона.

— Но он пришёл к вам, — резонно заметила Анна Петровна. — Я должна знать всё. Считайте, что это все претензии к вам. Выстрел слышали многие, и этого не скроешь. Придётся отвечать на вопросы… Нет, с полицмейстером у меня прекрасные отношения, но общество не преминет заинтересоваться, и в ваших интересах, чтобы я создала о вас благоприятное впечатление.

И Сеченов рассказал ей всё, начиная со знакомства с Метальниковым, кончая прибытием в Симбирск.

— Это же чувствительный роман! — восторженно воскликнула Анна Петровна. — Как жаль, что наш земляк Карамзин ушёл из жизни, он бы мог всё это запечатлеть. Его сочинение «Бедная Лиза» было моей настольной книгой, когда я воспитывалась в пансионе. А вы благородный человек, Павел Дмитриевич! Решиться на такое сможет далеко не каждый.

— Как бы мой героизм не вышел мне боком, — хмуро сказал Сеченов. — Мне нужно сегодня быть у губернатора, а тут этот буян, выстрел.

— Успокойтесь, Павел Дмитриевич! — загадочно произнесла Анна Петровна. — Я на вашей стороне. И вы скоро убедитесь, что моё мнение в этом городе кое-что значит.

Глава 12

Первым на выстрел, прозвучавший в номерах Караваевой, явился полицмейстер майор Орловский, который в этот час прогуливался по Большой Саратовской в щегольских санках, опробуя в оглоблях башкирского мерина, подаренного его полицмейстерскому высокоблагородию купцом Синебрюховым в зачёт тех милостей, кои неизбежно последуют от майора на уже близкой Сборной ярмарке, где полицмейстер всегда был одним из главных распорядителей.

Игнатий Мартынович, сдерживая ретивого коня, проехал мимо Воскресенского собора, миновал Московскую улицу и обратил внимание на людей, которые, размахивая руками, галдели под окнами гостиницы. Опытным взором бывалого полицейского он окинул дом и сразу увидел, что на втором этаже выбито стекло, и кто-то изнутри пытается заткнуть дыру подушкой. Орловский решил это дело расследовать и направил коня в открытые ворота двора гостиницы, остановился возле крыльца, кинул вожжи выскочившему из сеней дворнику и строго вопросил:

— Кто учинил буйство?

— Не могу знать! — отчеканил кутузовский ветеран. — Только-с ворвался молодой офицер и сцепился с постояльцем. И почти сразу — бах!.. А следом этот офицер кубарем вниз покатился, подхватился и выбежал на улицу.

— Анна Петровна у себя?

— Была наверху.

Игнатий Мартынович знал дорогу в хозяйкину каморку, поскольку бывал в ней много раз по делам приватного свойства и, быстро поднявшись по лестнице, проследовал по коридору до полуоткрытой двери, за которой Караваева облачалась в лисий салоп, чтобы срочно бежать в губернаторский дворец к Ивану Васильевичу.

— Ах! — воскликнула Анна Петровна, увидев полицмейстера. — Вы уже здесь!

— Я и должен быть раньше всех на месте преступления! — важно заявил Орловский. — Объясните, что тут случилось?

— Пока и мне ничего неизвестно, — извернулась Караваева. — Но, кажется, это из-за девицы Кравковой, которая вечор бросилась в ноги губернатору, чтобы он помог ей определиться в Спасский женский монастырь. Я спешу во дворец, ведь там ничего не знают.

— Мои сани к вашим услугам, — предложил Орловский, вмиг понявший, что ему выпадает случай отличиться перед губернским начальством скорейшим раскрытием явно преступного происшествия.

Между тем слух о выстреле в номерах Караваевой с быстротой молнии облетел весь город. То там, то здесь были видны сбившиеся в кучки обыватели, взволнованные произошедшим событием, то там, то здесь на Большой Саратовской съезжались друг к другу санки, запряжённые лошадьми, и совершающие утренний моцион представители благородного сословия, старые и молодые, взахлёб обсуждали случившееся. В город будто ворвалась свежая струя воздуха и взбодрила всех, все стали деятельны, все ринулись оповестить своих знакомых, а эти знакомые оповещали своих знакомых, а те своих, известие захватило весь город и никого не оставило равнодушным. Правда, говорили разное: одни непреложно утверждали, что в номере застрелился гвардейский офицер, проигравший в карты казённые деньги, другие были уверены, что случилось нападение чеченцев, с которыми в это время вели изнурительную войну, третьи не сомневались, что был убит и ограблен богатый купец-прасол, занимающийся перегоном и продажей скота. Однако ничего из этого не подтвердилось. Гвардейский офицер князь Дадьян преспокойно вышел из номеров, уселся в санки и поехал к предводителю дворянства князю Баратаеву, за дочкой которого он бескомпромиссно ухаживал; в записях полицейской книги приезжающих, которую вели при въезде в город, лиц кавказской национальности обнаружено не было; а прасол тоже оказался ни причем: он преспокойно вышел из трактира, где выпил десять чашек чаю с солёными крендельками и отправился в гости к сызранскому помещику Волобуеву, у которого всегда покупал большие партии скота.

Появление из номеров Караваевой и Орловского вызвало живейший интерес публики, обыватели мигом окружили сани полицмейстера и со всех сторон посыпались вопросы.

— Анна Петровна, голубушка, за что вас взяли?

— Игнатий Мартынович, кого застрелили?

— А правда, что вчера в номера инкогнито въехал флигель-адъютант, расследующий злоупотребления рекрутского присутствия?

Башкирский мерин, оседая на круп, всхрапывая, таращился лиловыми глазами на беспокойно гомонивших людей, но полицмейстер крепко удерживал его вожжами и нетерпеливо покрикивал:

— Дорогу, господа! Дорогу!

Наконец саням освободили путь, и седоки мигом домчались до губернаторского дворца. Иван Васильевич, отстранив полицмейстера, завёл Анну Петровну в свой кабинет, где дотошно всё у неё выспросил и запретил ей кому-нибудь ещё говорить о происшествии.

— Особенно Орловскому не говорите, он мигом побежит с этим к жандарму, который только за тем и послан, чтобы сделать дурно губернатору. Или лучше вот что сделаем. Я вас проведу в покои, и вы побудете там с губернаторшей. Она о вас уже как-то спрашивала.

— Ей я могу рассказать о происшествии?

— Ни под каким видом! — запретил Иван Васильевич. — У вас всегда есть короб новостей со стороны, которая противодействует его превосходительству. Вот и вывалите их Марье Андреевне, чтобы она их перебрала.

Иван Васильевич проводил Караваеву в покои губернаторши, а сам отправился с докладом к Загряжскому.

— Ай, ай! — сказал Александр Михайлович и строго посмотрел на правителя канцелярии. — А этот Сеченов оказался большой шельмой! Доставить его немедленно ко мне! А с девицы Кравковой следует взять её собственноручное объяснение.

Иван Васильевич отправился в номера, где провёл доверительную беседу с Варварой Ивановной, умело обо всём её выспросил, можно сказать, процедил через сито, вычислил остаток, затем постучал в дверь Сеченова в сопровождении подчинённого подполковника Стогова. Павел Дмитриевич отпер дверь и обомлел: перед ним стоял саженого роста жандарм в блестящей каске, над которой колебалась сутана из чёрного конского волоса.

— Немедленно пожалуйте к губернатору, господин Сеченов! — жёстко произнёс Иван Васильевич.

Сызранский городничий сразу вспотел и ощутил в животе предательские спазмы, которые заставили его опуститься на кровать. Иван Васильевич расценил его поведение как симулянтское, кивнул жандарму, тот крепко ухватил Сеченова под руку и потащил по лестнице вниз.

Хотя была середина дня — святое для симбирских обывателей время сытного обеда и отхода к послеобеденному сну — около номеров по-прежнему было людно. Однако все сразу притихли, когда из ворот показались сначала важно шествующий начальник канцелярии губернатора, затем Сеченов в полузастёгнутой шинели и сбившейся набок фуражке, поддерживаемый мощной рукой жандарма.

— Что, Иван Васильевич, масона поймали? — угодливым тенором осведомились из толпы.

— Нет, это не масон, — уверенно сказал кто-то. — Это карточный промышленник по ярмаркам. Я его, кажись, видел на прошлогодней Сборной, как он обчистил кавалерийского ремонтера, ажно на пятнадцать тыщ.

— А ну пошёл из-под ног! — оттолкнул в сторону от саней крутившегося на обочине молодого приказчика Иван Васильевич.

Следом за ним в сани погрузились Сеченов и жандарм.

— Гони!

Разъездной губернаторский кучер пустил пару гнедых крупной рысью, а сзади кто-то жалостливо воскликнул:

— Вот так нашего брата и упекают в Сибирь!

Почти каждый в толпе примерил к себе участь Сеченова, озяб от испуга и поспешил домой, чтобы согреться чаем и забыть навсегда то, чему он только что был свидетелем.

Загряжский с любопытством рассматривал стоявшего перед ним навытяжку нового сызранского городничего.

— Вы что, язык проглотили, любезный? — осведомился губернатор.

— Никак нет! Имею честь представиться вашему превосходительству по случаю назначения на должность сызранского городничего.

— Нечего говорить, хорош градоначальник! Вы и в Сызрани намерены умыкать девиц из почтенных семейств?

Павел Дмитриевич подавленно молчал.

— Ума не приложу, что с вами делать, — продолжал губернатор. — Эта стрельба, эта девица… Эхо от вашего скандала уже катится к Петербургу. Вот что, напишите объяснение на моё имя, я свяжусь с министром внутренних дел. А пока я вас, до решения министра, отставляю от должности сызранского городничего. Ступайте! Ступайте! Передайте девице Кравковой, чтобы она предоставила объяснительную записку мне лично.

Сеченов брёл по улице, и его самочувствие было ужасным. Он негодовал на всё — на Метальникова, заманившего его в Репьёвку, на Варвару Ивановну, пустую и взбалмошную девицу, на ямщика, согласившегося подъехать в полночь к усадьбе Кравковых, на сопляка корнета, устроившего пальбу в номерах, всё это по воле случая так гладко соединилось, так прочно сцепилось между собой, что увлекло его в пропасть. И сколько ему лететь до самого дна, не ведал никто.

Мимо на больших резных санях, застелённых коврами, проехала весёлая компания. Вдруг сани остановились, из них вылез господин и, пьяно пошатываясь, направился к Павлу Дмитриевичу.

— Сеченов, ты! Не узнаёшь?..

Павел Дмитриевич с негодованием узнал в пьяном вчерашнего забулдыгу поручика Сажина.

— Не имею счастья быть знакомым.

— Да брось ты, Сеченов! Будет притворяться. Помнишь, Бердичев? Дамочки там — одна сласть!

— Не имею чести вас знать, милостивый государь!

— Так ты не ты? Интересно.

— Я — сызранский городничий. Посторонитесь!

— Да?.. А где твои усы? Дай припомнить, какая-то мерзкая история была с усами. Да, о чём это я? Бандерша Зося. Нет, где твои усы, проказник?

— Вы пьяны сударь! Извольте посторониться!

— Я пьян. Не позволю! Сызранский городничий! В морду его, в морду!

Приятели оттащили своего собутыльника от Павла Дмитриевича. «Что за денёк! — подумал он. — Мало горя с этой Кравковой, так и Сажин откуда-то выскочил. — Одно хорошо, что пьян — завтра забудет».

Огорчённый познанием истины, что ни одно доброе дело не остаётся безнаказанным, Сеченов надвинул на глаза фуражку, поднял воротник шинели и, избегая смотреть по сторонам, чтобы не встретить чужого взгляда, поспешил в номера Караваевой.

Он поднялся на свой этаж и натолкнулся на Анну Петровну, которая его явно поджидала.

— Ах, Павел Дмитриевич! — воскликнула она. — Я всё знаю. Не отчаивайтесь, ещё не всё так безнадёжно. Кроме губернатора, есть ещё общественное мнение, и его повернуть в вашу сторону вполне по силам!

— Что ещё за общественное мнение? — проворчал Павел Дмитриевич. — Здесь губернатор общественное мнение. Отчитал меня и поделом. Я, конечно, не сожалею о своём шаге. Все согласятся, что я поступил благородно, но от этого мне нет никакой пользы. Я отставлен от службы. На Варвару Ивановну тоже возводят подозрение. Скоро Петербург будет знать об этом. Шутка сказать — министр граф Блудов!

— Не скажите, Павел Дмитриевич! — загорячилась Караваева. — Вода камень точит. Допустим, сегодня губернатор вас изуродовал, но завтра, послезавтра, через неделю к нему начнут поступать мнения достойных особ нашего города, от которых он не сможет отмахнуться. К примеру, у меня сегодня приватный вечер, будут все свои. Не соблаговолите вы, Павел Дмитриевич, осчастливить нас своим присутствием?

Предложение пришлось кстати, Сеченову представилась перспектива долгого зимнего вечера в пустом номере, неизбежные мысли и душевные переживания о том, что случилось, и он принял приглашение Караваевой в надежде, что если не будет от этого пользы, то вреда тоже не предвидится, а развеяться в его теперешнем состоянии было просто необходимо.

Полицмейстер Орловский самонадеянно ждал, что Иван Васильевич предоставит ему Караваеву для дотошного допроса, но проходили минута за минутой, а в кабинете начальника канцелярии стало совсем тихо, и тогда Игнатий Мартынович нерешительно толкнул дверь и кашлянул, предупреждая о своём присутствии хозяина, но ответа так и не дождался. Кабинет был пуст и, осерчав, майор громко затопал по ступеням в прихожую, где обратился к дежурному жандарму:

— Караваева дворец покинула?

— Никак нет, — небрежно ответил жандарм. — Как зашли так и не выходили.

Орловскому стало ясно, что Иван Васильевич провёл его, как обыкновенного будочника, ни в грош не поставив его заслуги на полицмейстерском поприще, и тут же решил сделать ответный ход. Выйдя на улицу, он принял из рук служителя вожжи и, бодро запрыгнув в сани, покатил по Дворцовой к резиденции подполковника Стогова.

Эразм Иванович посиживал в своём кабинете, с утра он сочинил письмо с отчётом о состоянии дворянских умов, исходя из того, что ему удалось выведать на бале. Закончив писать, он на листе бумаги стал рисовать схему родственных связей самых знатнейших фамилий губернии, используя в качестве источника сведения Сироткина, который, прослужив в уездном суде перед поступлением в жандармы больше пятнадцати лет, знал всё и всех.

Их целеустремленную работу, которую они до обеда едва ли выполнили на четверть, прервало появление полицмейстера, просунувшего хмурую физиономию в кабинет.

Эразм Иванович обладал счастливой способностью не подавать вида, что кем-то недоволен, но появление Орловского могло обернуться получением важной новости, поэтому он срочно отправил своего помощника к его обязанностям, а сам, добродушно улыбаясь, приветствовал майора.

— Что невесел, Игнат Мартынович? Опять покрали что-нибудь симбирские воришки?

— Случилось, но не из тех дел, которые имеют прямое касательство к полиции, — мрачно сказал Орловский. — В номерах Караваевой приезжий корнет стрелял в сызранского городничего, но по счастью не попал. Налицо покушение на должностное лицо. Решайте, господин штаб-офицер, кому расследовать этот случай. Явного потерпевшего нет, поэтому полиция здесь не нужна. А круг прав жандармов мне неизвестен.

Новость пришлась Стогову по вкусу: своим живым умом он сразу понял, что это выеденного яйца не стоит, но даёт ему возможность либеральным расследованием и примирением противников завоевать доверие благородного сообщества дворян губернии, которое ему крепко пригодится в осуществлении своих далеко идущих планов продвижения по службе.

Глава 13

Анна Петровна жила во флигеле, занимала его весь целиком, то есть четыре комнаты, одна из которых была большой с высокими стенами и считалась парадным залом, где и происходили собрания заединщиков Караваевой, её клевретов и пособников. Собственно, это был штаб, в котором верховодила хозяйка номеров, и решения, принимаемые здесь, имели немалое влияние на губернскую политику. Своё влияние Анна Петровна осуществляла через приближенных к ней особ, которые состояли в родстве с самыми видными чиновниками губернии и имели на них несомненное влияние. Кроме того, все они имели обширные боковые связи через своячениц, деверей, золовок, крёстных отцов и матерей — это была мощная корневая система, опутавшая всю симбирскую почву. Конечно, питали эти корни отнюдь не сладкие плоды, порой на них вырастали ядовитые колючки, и горе, и плач были тому, кого они задевали и царапали.

В салоне Караваевой каждый имел своё место. В кресле помещался востроглазый, похожий на общипанного воробья, бывший член судебной палаты Василий Дермидонтович Клочков — юридический мозг штаба, тонкий знаток всяческих судебных заковырок. На диване расположились три дамы степенного возраста — Агафья Сергеевна, Ксения Порфирьевна и Васса Егоровна. Первая была сестрой губернского прокурора, вторая — вдовой полицмейстера и свояченицей товарища управляющего удельной палаты Белокопытова, третья дама олицетворяла собой купеческий капитал — очень богатая вдова купца первой гильдии Кувшинникова. На отдельном кресле сидела Мария Фёдоровна, сестра игуменьи женского Спасского монастыря. Сама Анна Петровна исполняла роль дирижёра вечера. Она генерировала идеи и направляла разговоры в нужное русло.

Кто бы сказал, что здесь собрались самые выдающиеся сплетницы Симбирска, тот бы нанёс им смертельное оскорбление. Они, по их убеждению, собирались из побуждений самого высшего порядка. Кто, скажите, сейчас обсуждает вопросы нравственности, справедливости, сострадания? Да никто. Всё идёт своим чередом, жизнь течёт, как отравленная река, и никому нет до этого дела. Сейчас и двух человек не сыщешь, кто обсуждал бы животрепещущие болевые темы, а тогда неравнодушных людей было предостаточно.

По правде говоря, кружок Анны Петровны последний год влачил жалкое существование из-за отсутствия живого конкретного дела. Давно были перемыты косточки всем городским обывателям, давно изучена подноготная каждого заметного лица, на заседаниях штаба царили заметное уныние и застой мысли. И вдруг, как удар грома, выстрел в номерах среди бела дня, внезапно открывшиеся обстоятельства появления в Симбирске Кравковой и Сеченова, вынесение решения их вопросов на губернаторский и даже столичный уровень — всё это сразу дало могучий импульс сообществу самых любознательных людей города, возвратило их к деятельной жизни.

Заседание штаба по планированию операции, имеющей целью спасение доброго имени Варвары Ивановны и Павла Дмитриевича, началось с доклада Анны Петровны. Из первых слов стало ясно, что своим стратегическим мышлением она не уступает Кутузову. Во вступительной части она яркими сочными мазками испытанного оратора обрисовала историю вопроса. Трогательно, в духе прозы раннего Карамзина, докладчица развернула перед сообщниками картину тягостного детства Варвары Ивановны, которая не имела тепла от родителей, росла в прозябании, как падчерица, терпела брань обнаглевших слуг и постоянные пакости от родного брата Мити. Сказав про это, Анна Петровна вспомнила о выстреле в номерах и тут же сделала в своё повествование вставку вранья: дескать, Митя всегда был большим озорником и любил палить из ружья над головой сестры, отчего та сделалась глуховата. Преследования были столь ужасны, что с ранних лет Варвара Ивановна обратилась к богу, моля о его заступничестве. И заступник явился в лице князя Романа Асатиани, пылкого романтически настроенного юноши, и сердца соединились. Но явились и грозные препятствия: мать и брат были против и смертельно возненавидели князя, а рохля отец не пришёл на помощь дочери, поскольку удалился от всех в вольтерьянство и масонство. Князю было отказано, он, вопия и стеная, бежал, куда глаза глядят, и Варвара Ивановна решила посвятить себя богу. Узнав об этом, жестоковыйные мать и брат учредили над ней строгий надзор, но провидение не оставило бедняжку и послало на помощь страдалице Павла Дмитриевича, который помог ей бежать из постылого дома, отрясти прах его со своих ног, достичь града Симбирска и постучаться в двери духовной обители.

Основная часть доклада была посвящена сегодняшнему состоянию дела Кравковой и Сеченова. Перед беглецами, когда они уже думали, что им ничего не грозит, явился младший Кравков, учинил скандал, чуть не застрелил Сеченова, а потом по злостному совету злопыхателей подал прошение в уездный суд на спасителя Варвары Ивановны, благородного Павла Дмитриевича. Но это был лишь первый удар грома, второй последовал в губернаторском доме, где Загряжский всячески «изуродовал» Сеченова и отставил его, до решения министра, от должности сызранского городничего.

Заключительная часть доклада состояла в основном из перлов самой высокопарной патетики. Справедливость — вот к чему призывало и что жаждало сердце Анны Петровны. Справедливость, если не суда, то общественного мнения, которое само по себе и есть высший суд — вот к чему взывала покрывшаяся потом и красными пятнами Анна Петровна. И внимательно и даже с неподдельным сердечным волнением выслушав Караваеву, все с ней горячо согласились. Юридический старичок Клочков заявил, что в действиях Сеченова нет состава преступления, и перечислил с десяток статей права, начиная с кодекса Юстиниана; Агафья Сергеевна как сестра жены губернского прокурора, подтвердила достоверность юридических изысканий старичка Клочкова; Вассу Егоровну, женщину полную и рослую, до слёз тронула романтическая связь, живо напомнившая ей неразделённую любовь к коллежскому регистратору Зябликову, которого её братья, завернув в рогожу, сплавили вниз по Волге на барже, где тот и сгинул навсегда; строго державшаяся Мария Фёдоровна, сестра игуменьи, промолвила, что всё в руках божьих, а он не попустит свершиться несправедливости; Ксения Порфирьевна, дама чрезвычайно рассудительная, обратила внимание присутствующих на то, что Анна Петровна оказалась на высоте положения, радикально вмешалась в ситуацию, всё разузнала и разложила по полочкам. Караваева от похвалы зарделась ещё пуще и приказала подавать чай.

Заметим, что ни кем не было сказано ни одного слова, что нужно что-то предпринять, куда-то обратиться с просьбой, походатайствовать, нет, механизм дальнейших действий включался сам по себе. Собравшиеся дамы и старичок доклад восприняли как руководство к действию, им уже не терпелось поскорее покинуть Анну Петровну и поспешить в знакомые дома, чтобы оповестить всех о деталях потрясшего дремотный Симбирск скандала и мнениях о случившемся непонятно каких авторитетных особ, разумеется, в защиту Кравковой и Сеченова как несомненно пострадавших. Их удерживал не обещанный чай, не варенье из крыжовника, которым был славен стол Анны Петровны: с минуты на минуту должен был явиться главный фигурант скандального происшествия.

Чтобы не вмешивать Сеченова в свою внутреннюю политику, Анна Петровна пригласила его на час позже, чем всех остальных, чтобы провести в его пользу разъяснительную работу. Павел Дмитриевич явился одновременно с чаем, поданным одноглазой кухаркой, и произвёл на гостей самый положительный эффект своим внешним видом человека из столицы. На нём был уже известный фрак, малиновый жилет и ослепительно белая рубашка, а также строгие темно-синие штаны со штрипками, напущенные на мягкие полусапожки. Он с ловкостью и допустимой развязанностью вошёл в незнакомое собрание, юридическому старичку ввернул своё, апробированное на других, мнение о реформе Сперанского и варварских экзаменах на классный чин; Агафье Сергеевне, которая болезненно чихнула, посоветовал приложить тёртую редьку к затылку; Ксении Порфирьевне по роговице глаз предсказал будущее счастье; с Вассой Егоровной они посетовали на то, что рубль теряет золотое содержание и на него сейчас трудно купить треть того, что до войны с Бонапартом; Марии Фёдоровне рассказал о своём посещении Саровской пустыни; словом, на всех произвёл самое положительное впечатление.

Чай был выпит, ревизия Сеченову была произведена благоприятным для него образом, и Анна Петровна вынесла загадочное резюме:

— Павла Дмитриевича нужно представить Андрею Ильичу.

— А кто это, Андрей Ильич? — спросил Сеченов, предполагая в нём личность высокого полёта.

— Так вы ничего не знаете об Андрее Ильиче! — поразилась Мария Фёдоровна.

И все враз зашумели, затараторили, пытаясь объяснить, кто такой Андрей Ильич, но стоит ли слушать бабью болтовню, когда речь идёт, пожалуй, о самом загадочном обитателе Симбирска за три с половиной века его стояния на Волге, поэтому лучше обратиться к фактам.

На протяжении многих лет, до конца 1841 года, на улицах Симбирска можно было наблюдать странного своим обличием и поведением человека. Он в любое время года ходил в одной длинной рубахе и босиком, ничего не говорил, кроме имени своей матери — «мама Анна», питался подаянием, но не просил его, как нищие, его люди одаривали сами, жил в хижине. Передвигался этот человек только быстрым шагом или бегом из одного конца города в другой, часто останавливался и часами стоял на одном месте, покачиваясь из стороны в сторону подобно маятнику и твердя ему одному понятное: «бум, бум, бум», при этом подолгу смотрел на какой-нибудь предмет, будь то дерево, забор или дом. Звали этого человека не от мира сего Андреем Ильичом Огородниковым. Со временем он стал главной достопримечательностью Симбирска, верующие люди, а тогда таковых было большинство (поскольку нигилисты в России ещё не завелись), почитали его как юродивого бога ради. Юродство в России всегда имело высокий религиозный смысл, на юродивого и народ, и высшие сословия, и царь смотрели как на оракула, глаголющего откровение, их нравственный авторитет был столь велик, что пред ним склонялся даже Иван Грозный, подтверждение чему можно найти у Карамзина. После Петра I юродство стало выветриваться из религиозной жизни православных. В Симбирске же ещё долго сохранялись старые религиозные традиции, и людская молва определила Андрея Огородникова, после свершения им точных предсказаний относительно конкретных лиц, как юродивого или блаженного. Но значение юродивого не ограничивалось прорицаниями, сам вид его: бесприютный образ жизни, тяготы и страдания, которые он переносил на глазах всего мира, незлобивость и кротость перед лицом обидчиков, готовность отдать голодному всё, что у него есть, всё это понималось людьми как воплощённый в реальности религиозный идеал, следовать которому они, грешники, не могут в силу жизненных условий. Поэтому общество смотрело на юродивого как на своего заступника перед лицом Бога.

Со временем Андрей Блаженный — как его стали называть симбиряне — стал известен и в России, особенно после Отечественной войны 1812 года, которая воспламенила религиозную настроенность и чувства всех сословий русского народа. О нём знал затворник Серафим Саровский, который говорил приходившим к нему за благословением симбирянам: «Зачем это ко мне, убогому, вы трудитесь приходить, — у вас есть лучше меня, Андрей ваш, Ильич…» Это признание святого старца возвышало Андрея Ильича во мнении народа как праведника, покровительствующего Симбирску. «Пока Андрюшка блаженный жив, не будет у нас пожаров», — говорили жители города. И, действительно, Казань выгорела почти дотла, а в Симбирске, пока был жив праведник, пожаров совсем не было. Андрей Блаженный стал эмблемой Симбирска, и многие, после его смерти, считали, что изображение праведника следует поместить в герб города, вместо столба. Но этого, к сожалению, до сих пор не случилось. И сейчас присмотришься к гербу и чудится, что, вместо короны, возлежит на столбе в засаленном халате Илья Ильич Обломов.

Между тем заседание штаба продолжалось.

— Андрей Ильич удивительно проницателен, — с благоговейным восторгом сообщала Агафья Сергеевна. — Госпожа фон Руммель мне рассказывала, что прибегает однажды в их дом Андрей Ильич, никогда до этого здесь не бывавший, и начинает из всех углов выметать сор. Все семейные тут же сказали, что из этого дома им придётся выехать. И что же? Совершенно неожиданно, месяца через два после этого, дедушка подарил матери прекрасный каменный дом на Большой улице, куда и переехали…

— Наши купцы за особенное счастье считают, — веско произнесла Васса Егоровна, — когда, пробегая мимо лавок, наш праведник возьмёт что-нибудь в подарок. Как правило, это вознаграждается успешной торговлей и прибылью.

— А вот недавний случай, — оживлённо заговорила Ксения Порфирьевна, — он до сих пор у всех на слуху. Забежал Андрей Ильич к одной мещанке в дом на кухню, схватил кипящий горшок со щами, бросил его на пол и скрылся. Хозяйка, убирая черепки, нашла огромного паука, который мог бы отравить через щи всё семейство.

— Наш праведник осенён божиим благоволением, — торжественно вымолвила сестра игуменьи. — Судите сами, он берёт голыми руками из печи чугунные горшки, не раз обливался кипятком и без последствий. Нередко целые ночи стоит в снеговых сугробах босым. Необходимо, чтобы наш Андрей Ильич подал Павлу Дмитриевичу какой-нибудь ясно понятный знак. Но стоит ли идти к нему, вот я что сейчас подумала? Будет много лучше, если Андрей Ильич сам обратит внимание на господина Сеченова. Наш город мал, их пути неизбежно пересекутся.

— А что, если ваш праведник не обратит на меня внимание? — засомневался Павел Дмитриевич. — Как тогда это понимать?

— А понимайте просто, — ответил за всех юридический старичок Клочков. — Если он пройдёт мимо вас равнодушно, значит, вы не нуждаетесь ни в его осуждении, ни в заступничестве. Словом, живите себе дальше.

Глава 14

Подполковник Стогов имел приобретённую ещё во времена корабельной службы похвальную привычку планировать каждый новый день с вечера. И сегодня после завтрака он уже намеревался вызвать дежурного унтер-офицера, чтобы послать его за нарушителем спокойствия губернского города якобы сызранским городничим Сеченовым, но принесли почту, и перед штаб-офицером очутилась целая куча писем.

— Семьдесят три штуки, — объявил радостным голосом почтальон. — Распишитесь, ваше высокоблагородие.

Тряхнув рыжим чубом из-под чёрного с орлом кивера, почтовый молодец резво удалился, а Эразм Иванович несколько минут с недоумением разглядывал груду грязно-серых конвертов, наконец, взял один и повернул к свету. Красивым писарским почерком на нём было начертано:

«Его высокопревосходительному сиятельству главному жандармскому офицеру губернии господину Стогову…»

«Что за чушь!» — подивился Эразм Иванович и просмотрел с десяток писем: все они были адресованы ему.

— Сироткин! — воззвал он к себе старшего канцеляриста. — Изволь, братец, объяснить, что сие значит?

— Это, господин подполковник, означает, что в казённой палате опять уволили писарей, — спокойно доложил главный знаток симбирской действительности. — Вот они и сели на торге и пишут крестьянам прошения.

Стогов вскрыл конверт, вынул из него листок бумаги, пробежал глазами несколько строк и воззрился на своего помощника.

— Это ведь совершенная чушь!

— Так точно, господин подполковник, — подтвердил Сироткин. — Что им крестьяне по своей простоте и темноте наговорят, то писаря и запишут, лишь бы деньги взять за само письмо и отправку.

— Почему пишут мне, а не в суд, не губернатору? Кто им рассказал, что в губернии есть штаб-офицер?

— Мужики живут слухами. С чего-то взяли, что вы теперь и есть тот человек, какой послан царём защитить крестьян от барской неправды.

— Этого ещё только не хватало! — вспыхнул Стогов. — Тебе эти писаря ведомы?

— Как не ведомы? Они, как запьют, так из суда переходят жить на торг.

— Так вели срочно унтер-офицеру команды тотчас доставить их ко мне, — велел Стогов. — Я пропишу этим писателям ижицу!

Эразм Иванович был уравновешенным человеком и редко вскипал негодованием, однако сегодняшний случай явно его задел, и он, встав из-за стола, прошёлся взад-вперёд по кабинету, чтобы обрести спокойствие. «Надо будет сообщить об этом случае Дубельту. Хотя наш народ тёмен и туп, но в нём, как во всякой стихии, будь то вода, никогда нет полной тишины. Что-то в народе всегда движется, толкается, вскипает, пузырится, и нам, жандармам, надо отслеживать любое народное шевеление. Придумали, что я, губернский пуп земли, но ведь народ и плюгавого Емельку Пугачёва назначил царём. Наш народ — баран, от него можно всегда дождаться какой-нибудь дури: думаешь, что он смирен, а он как раз и начнёт лягаться. И эти письма — не искорки ли от пугачёвского кострища?»

Стогов стал распечатывать и просматривать письма, набросал вокруг стола ворох мятой бумаги, но не нашёл ничего противного власти — всё нытьё и скулёж на худую жизнь. А так ли русскому мужику худо? Во многих деревнях бар не видят годами, живут своим миром. О голоде и слыхом не слыхивали, одеваются в холсты да овчину. Попробовали бы как рабы в Америке нагишом пожить, хотя, правда, там жара, но пекло русскому человеку только в бане годится. В Америке в ходу плети, кандалы, цепи, а у нас крестьянин в синем кафтане и красном кушаке, да красной рубахе, всегда в праздник в сапогах ходит, приплясывая, иной раз смотрится справнее городского мещанина.

Дверь скрипнула, штаб-офицер вскинул голову и увидел широкого в груди мужика, чьи глаза посвёркивали из-под косматых бровей раскалёнными углями. Стогов был смел, а тут невольно потянулся к ящику стола, где всегда держал заряженный пистолет, но на полпути задержал подрагивающую руку. Мужик бухнулся на колени и возопил:

— Ваше высокоблагородие, защитите и спасите!

Эразм Иванович понял, что это никакой не злодей, а проситель, и окреп духом.

— Кто смог тебя, такого медведя, обидеть?

— Моему сыну лоб забрили обманом.

Стогов насторожился: опять беззаконие в рекрутском присутствии, и с этим надо было покончить без промедления.

— Где твой сын сейчас?

— Там где лбы рекрутам забривают.

Эразм Иванович крикнул унтер-офицеру, чтобы тот немедленно подготовился к выезду, а сам начал одеваться по всей форме.

— Рассказывай, как на духу, коротко и ясно. Да встань ты с колен, хватит елозить по полу.

— Мой барин Кротков продал моего среднего сына Васятку здешнему барину Рушкову полгода назад. Продал и продал — барской воле не перечь. Но последнюю неделю меня баба начала поедом есть: чую, говорит сердцем, что с Васяткой неладно, поезжай в город, проведай. Я поупирался; да пришлось ехать, и как раз ко времени. Перехватил сына, спрашиваю, как живёшь? Говорит: худо мне, тятька, новый барин дал мне вольную втайне от меня, а сам меня продал в рекруты за племянника Синебрюхова.

— Остановись! — сказал Стогов, направляясь к выходу. — По пути в присутствие доскажешь. Но знай, борода, что если хоть в слове налгал, запорю до смерти!

— Как можно, — попытался упасть на колени мужик, но Стогов его удержал и подтолкнул к двери.

Подъезжая к рекрутскому присутствию, Эразм Иванович уже полностью постиг комбинацию, которую ежегодно разыгрывал господин Рушко. Он при случае задёшево покупал человека и, как следует, составлял купчую крепость. При первом же рекрутском наборе запродавал этого человека какому-нибудь состоятельному мещанину, желавшему нанять за себя рекрута. Перед этим Рушко писал своему рабу вольную (отпускное свидетельство), но обречённый на рекрутство человек об этом не знал и навсегда исчезал в пучине солдатчины.

Появление штаб-офицера в рекрутском присутствии её членов крепко смутило и озадачило. Президент присутствия попытался хорохориться, но Эразм Иванович внятно, и не моргнув, сказал, что располагает секретной инструкцией, позволяющей ему вмешиваться во все сомнительные дела губернских чиновников. Затем он понудил президента вызвать для допроса рекрута Васятку. Тот скоро явился с обритой наполовину спереди головой, увидел отца, разрыдался и бросился ему на шею. Стогов кивнул своему унтер-офицеру и тот оттащил рекрута от родителя.

— По закону всякого наёмщика следует спрашивать, добровольно ли он нанялся в рекруты. Вот и ты скажи, как на духу, Васятка: по своей ли воле идёшь в рекруты за племянника купца Синебрюхова?

— На то была барская воля, — помявшись, сказал Васятка. — Он велел…

— У членов присутствия вопросы к рекруту будут? — сказал Стогов. — А где господин Рушко?

— Только тут был, но ушёл.

— Я желаю остаться с членами рекрутского присутствия наедине, — объявил Стогов.

Бывшие в помещении канцеляристы, рекруты и мужики вышли в коридор.

— У меня нет полномочий изменить явно неправедное решение рекрутского присутствия, но я обязан доложить о сём деле в Петербург. Моя почта уходит завтра утром. Надеюсь, господа, что вам хватит времени, чтобы вернуться к повторному рассмотрению дела о фальшивом рекруте.

Когда за штаб-офицером закрылась дверь, члены присутствия переглянулись, и кто-то вымолвил:

— Какое счастье, что нам достался спокойный штаб-офицер. Полковник Маслов грыз бы нас до ночи.

— Господа, та собака, которая не лает, всегда больно кусается, — сказал член присутствия почтмейстер Лазаревич. — Давайте поскорее удовлетворим пожелание жандарма и вернём без последствия рекрута его хозяину.

— Но Синебрюхов ему деньги заплатил.

— Пусть они с этим сами разбираются. А рекрутское присутствие здесь ни причём, ведь так?

После совершения доброго дела Эразм Иванович пришёл в благодушное настроение, но продлилось оно только до возвращения в свой кабинет. В нём находились Аржевитинов и Тургенев.

— Ради бога, простите господа! — изобразил на своём лице нечаянную радость Стогов. — Я был на срочном выезде в рекрутском присутствии. — Не желаете табаку? Я сам не курю, но для гостей держу самый настоящий вирджинский.

Однако гости были явно недовольны: Аржевитинов, поскрипывая деревяшкой ноги, кисло поглядывал мимо хозяина, а на аскетического покроя лице Тургенева застыла брюзгливая гримаса. Стогов в нужное время умел прикидываться сиротинкой, но сегодня его пассы не сняли напряжения, и тогда Эразм Иванович подошёл к своему столу и, опершись руками на спинку стула, сухо сказал:

— Я вас слушаю, господа.

— Мы думали, что вы человек с характером, и пошли на примирение с ветрогоном, — неожиданно звонко провозгласил Тургенев. — А вы нас втравили в историю.

— Что вы имеете в виду?

— Как что? — забасил Аржевитинов и негодующе топнул своей деревянной ногой. — Мы сейчас от этого, с позволения сказать, начальника губернии. Меня, заслуженного человека, этот мальчишка стал учить порядочности. Да-с! Именно, порядочности. И всё по вашей подначке идти с ним на мировую. Нет! Теперь полнейший афронт нашему ветрогону и греховоднику!

— Ради бога! — взмолился Эразм Иванович. — Объясните мне, что между вами случилось?

— Извольте! — Тургенев приблизился к столу, опёрся на него руками и оказался лицом к лицу с жандармом. — Ветрогон усадил нас в кабинете и сказал: «Господа, между нами есть неприятности, но вы и я имеем к этому обоюдные причины; полагаю, как благородные люди, мы не обязаны давать об этом кому бы то ни было отчёта, но, к удивлению моему, вы малодушно стакнулись с жандармом! Ха-ха-ха, да знаете ли вы, кто этот жандарм? Он по просьбе моей прислан сюда для моих услуг! Вот вы кому доверились. Господа, я не отнимаю у вас права иметь ко мне неудовольствие, но будьте же благородны, действуйте сами, без жалкого жандарма».

Выслушивая монолог Тургенева, уже достаточно повидавший виды Стогов чувствовал себя кадетом младших классов, пойманным на какой-то отвратительной шалости, за которую полагались розги. Одновременно в нём закипал холодный и расчётливый гнев на губернатора, который по своему ветрогонству так его унизил в глазах достойных и уважаемых людей благородного общества.

Сдерживая волнение, Стогов повинился в своей близорукости и признался, что хотел согласия и единодушия общества с властью и, если унизился, то с доброй целью.

— Я жалею, что обеспокоил искренне уважаемых мною людей, и в другой раз не ошибусь, — сказал Эразм Иванович. — И я вполне согласен с вашим выводом, что губернатор — подлец! Я сейчас же иду к нему и так досажу этому прохвосту, что мало не покажется. Но сначала к этому визиту я должен подготовиться.

Оставшись один, Эразм Иванович взял лист китайской бумаги и, потрудившись около часа, соорудил весьма ядовитое для симбирского губернатора донесение шефу жандармов графу Бенкендорфу, где описал отношение благородного общества к Загряжскому, его ветреность, пустозвонство и неуёмное женолюбие.

Тем временем Загряжский и не подозревал, что над его кудрявой и легкомысленной головой начинают сгущаться тучи, и когда камердинер доложил о приходе Стогова, велел привести его в гостиную, где он с женой и её двумя приживалками играл «в дурачка».

— Берите, Эразм Иванович, карты, — пригласил Загряжский жандарма и сразу же прикусил язык: Стогов одарил губернатора таким тяжёлым взглядом, что у того засосало под ложечкой.

— Вы по своей несдержанности огласили существующий между нами секрет и плохо отозвались о жандармах, — объявил Стогов и достал из кожаного портфеля письмо. — Это моё донесение его высокопревосходительству графу Бенкендорфу. Конверт открыт, извольте ознакомиться с его содержанием.

Почувствовав, что они здесь лишние, приживалки покинули гостиную. Загряжский вынул из конверта письмо и углубился в чтение.

— Ах, Алекс! — воскликнула жалким голосом Марья Андреевна. — Когда ты оставишь свои шалости?.. Дорогой Эразм Иванович, пожалейте наше семейство, не отправляйте письмо!

— Губернатор должен знать, что у меня нет огорода, куда он может бросать камень. А вот у него таких огородов много. А камни, чтобы бросить, найдутся.

Загряжский, прочитав жандармское донесение, побледнел и дрожливым голосом произнёс:

— Это непорядочно! Вы так писать не имеете права.

— Что ты такое говоришь, Алекс! — испуганно выдохнула Марья Андреевна. — Эразм Иванович, вы же видите, у него жар, нервный припадок. Вы своим письмом его убьёте…

Стогов изобразил на своём лице мучительное раздумье, выдержал паузу и положил письмо обратно в портфель.

— Только ради вас, дорогая Марья Андреевна. Вы так любите своего легкомысленного супруга, что я решаюсь на утайку происшествия. Но в случае повторения подобного, оно будет присовокуплено к другому донесению, которое я без всяких снисхождений отправлю в Петербург.

Загряжский сразу же повеселел, расправил плечи, и во взгляде, который он бросил на штаб-офицера, тот уловил нечто такое, что заставило его пожалеть о скоропалительном прощении симбирского ветрогона. Но дело было сделано и, отказавшись от приглашения на ужин, Эразм Иванович поспешил вернуться на службу, где его ждали запертые в «холодную» писатели дурацких прошений.

За хлопотами Стогов забыл об обеде, но повар его уже поджидал с готовым борщом и рыбным блюдом столь пикантного аромата, что у проголодавшегося штаб-офицера защекотало нёбо и он, сглотнув сладкую слюну, спросил:

— Чем ты меня намерен сегодня потчевать?

— Пришёл первый рыбный обоз с уральских ловель. Везли в Москву, но и вам, ваше высокоблагородие, кое-что вкусненькое с возу упало.

— Что ж, я, признаться, проголодался.

— Тогда извольте начать с малороссийского борща.

Вкусная и сытная трапеза благотворно повлияла на нервное самочувствие Эразма Ивановича. Холостяцкая жизнь научила его ценить маленькие удовольствия, и, в первую очередь, беречь своё хорошее самочувствие, потому что оно является основным залогом здоровья. И Стогов был отходчив и рассудителен, на дело «писателей» он после обеда посмотрел совсем другими глазами, чем утром.

— Веди грамотеев, — велел он унтер-офицеру и развернул лежавшее сверху груды конвертов письмо.

В коридоре затопали сапогами, распахнулась дверь и перед штаб-офицером предстали два молодца почти саженого роста, годные во фланг в любой полк императорской гвардии. Эразм Иванович присмотрелся к их лицам, вроде трезвы, смотрят настороженно, но не напуганы.

— Отвечайте — это ваша работа? — Стогов указал на груду писем.

— Мы, это наша рука, — ответили «писатели» разом.

— Пусть отвечает один, — сказал Стогов. — Вот, хотя бы ты, но сначала обзовись.

— Федот Карнаухов.

— Почему вы загружаете штаб-офицера губернии совершеннейшей ерундой?

— Мы пишем со слов просителя, — пустился в объяснения Карнаухов. — А то, что глупости, так это у нас народ такой, что, к примеру, мне кажется ерундой, то для мужика очень важно. Потому и пишем, что говорят.

— Вы какого звания?

— Уволены по несправедливости из казённой палаты.

— И за какие грехи, за чарочку?

«Писатели» переглянулись один раз, другой и пришли, видимо, к обоюдному согласию: сказать правду.

— Среди канцеляристов не бывает ни одного трезвенника…

— А вот врёшь! — перебил его Стогов. — Мой Сироткин не пьёт.

— Какой он канцелярист? Он — жандарм.

«Вот шельма! — мысленно усмехнулся Эразм Иванович. — Но ведь прав, Сироткин в первую очередь жандарм».

— Ну-с, братец, продолжай.

— Мы обносили взятым у просителей начальника стола. Вот он на нас и взъелся.

— Сколько берёте за прошение?

— От пятидесяти копеек и выше.

— Господа писатели! Я нахожу ваше искусство вредным и советую заняться другим промыслом, — важно объявил штаб-офицер.

— Но мы на другое не способны, — заныли «писатели», выбирая на полу место почище, чтобы упасть на колени. — Другому нас не учили.

— Тогда мне придется стать вашим учителем. Поступим так. Я сделаю запрос, как с вами поступить, но чтобы ни одного дурацкого прошения на моём столе не было. В противном случае будете сидеть в холодной до тех пор, пока не явится решение из Петербурга. Ну как, вняли тому, что я сказал?

— Как не вняли, но нет такого закона, чтобы нам не писать, — вякнул Федот. — Как нам жить без писания?

— Идите служить, — строго сказал Эразм Иванович. — До ответа из Петербурга разрешаю писать по два прошения в день, но не глупых, а по настоящему делу.

Глава 15

Поздним утром следующего дня Варвара Ивановна постучалась в номер Сеченова и спросила, не изволит ли Павел Дмитриевич сопровождать её к губернатору.

— Эх, Варвара Ивановна, — сказал Сеченов, открыв дверь, — сегодня все симбирские сороки на заборах только тем и заняты, что про нас стрекочут. Увольте меня от своей просьбы. И вообще нам нужно разъединиться. Болтовни много.

— Так вы меня покидаете, Павел Дмитриевич?

— Это необходимый шаг. Но вы, я думаю, не останетесь без присмотра. В вашем деле не обойдётся без влиятельных попечителей.

— Что же, благодарю вас за всё, что вы для меня сделали, Павел Дмитриевич, — промолвила смиренно Кравкова, как и подобает будущей инокине.

Затем она вернулась в свой номер, оделась и вышла на улицу. День был солнечный и яркий, за ночь навалило много снега, который похрустывал под ногами прохожих. Колокольным звоном ударили соборные часы, спугнув с кровли храма крикливых ворон. Варвара Ивановна шла по Московской улице, не оглядывалась по сторонам, погружённая в свои мысли. Предстоящая встреча с губернатором её сильно волновала, поскольку это было для неё необычно. Воспитанная в провинциальной Репьёвке, она совсем не знала жизни и, кроме исправника Фёдора Кузьмича, наезжавшего к Кравковым снимать пробу с настоек, наливок и запеканок, никого из значительных лиц не видела, тем более губернатора, который ей, по внушённому родительницей чувству верноподданности, казался существом высшего порядка, средоточием разящих молний и спасительных милостей. Варвара Ивановна сильно надеялась на последнее, то есть на милость, резонно предполагая, что её решение затвориться в монастыре выше всякого осуждения, и в глубине души любовалась своим поступком.

Свой первый визит к губернатору она нанесла как бы в горячечном бреду. Аудиенция была скоротечна, девица толком и осмотреться не успела, как оказалась снова на улице рядом с Павлом Дмитриевичем. В номере она попыталась привести в порядок свои впечатления, но, увы, ничего не вспомнила, кроме нескольких жалких слов, вымолвленных ею, которые ничего не значили и не объясняли. И сейчас, направляясь к Загряжскому, Варвара Ивановна горячо затверживала то, что она намеревалась сказать, чтобы губернатор проникся к ней снисхождением и сочувствием. Но ей так гадко напортил братец Митя, учинивший вчерашний переполох. Всплыл факт бегства в сообществе с мужчиной, и её богоугодный поступок приобрёл неприятный скандальный оттенок.

Варвара Ивановна свернула с Московской на Дворянскую улицу, стала переходить её, как вдруг увидела перед собой оскаленную конскую морду, и ноги её подкосились. Из щёгольских санок выскочил румянощёкий господин в мерлушковой бекеше и едва успел подхватить ослабевшую от испуга девицу. Это был Сажин.

— Ба! — вскричал он, дохнув на Кравкову тягчайшим перегаром. — На ловца и зверь бежит! Наша симбирская знаменитость! Знаете ли вы, сударыня, что о вас говорят во всех домах города? Вы у нас прямо Жанна д’ Арк! Мне показали вас издали, но, клянусь честью, вблизи вы ещё более прекрасны!

Варвара высвободилась из рук Сажина и попыталась уйти, но он её удержал.

— Это, знаете, вполне в духе французских романов! Я в своё время почитывал их, когда служил в Одесском пехотном полку, а мы стояли в Бердичеве. Знаете, премилый, шикарный городок, там такие, знаете… впрочем, ну их к чёрту! Да!.. А где шельмец Сеченов? Я, кажется, вчера его встретил. Да. Впрочем, он отпирался и твердил, что он не Сеченов, а городничий. Я в затруднении. Хотя усов, да, усов нет! Наши офицеры за картёжное рукоблудие запретили ему усы!

— Оставьте меня, — пролепетала Варвара Ивановна, — я направляюсь к губернатору.

— К губернатору? Великолепно! Это наш брат, офицер! Он вас не выдаст, спасёт от монастырской кельи. И что за дурь вы, право, удумали! Нет, в Бердичеве девицы гораздо просвещённее во всех вопросах. Хорошо — к губернатору! Садитесь в санки, я вас мигом домчу!

— Нет! Нет! — решительно запротестовала Варвара Ивановна. — Мне не к спеху.

— Тогда поедем к Андрею Алексеевичу Сизову, у него три сестры вашего возраста, такие премилые, правда, помешались на стихах князя Шаликова. Плюньте на губернатора, между нами говоря, он порядочный ветрогон. Забудьте келью! У Сизовых вас встретят прекрасно!.. Опять нет? Тогда прощайте и скажите мерзавцу Сеченову, или как там его, что я его ещё встречу и не спущу.

Уличное происшествие смутило Варвару Ивановну, но вскоре она успокоилась. Перед парадным крыльцом губернаторского дома перекрестилась и вошла в швейцарскую, где ей помогли снять верхнюю одежду, кликнули камердинера, и тот по широкой лестнице провёл её второй этаж, а затем в кабинет Загряжского.

Надо сказать, что Александр Михайлович с нетерпением ожидал появления Кравковой. Её история его заинтересовала, затронула романтические струны души, которые начинали звучать, когда он видел хорошенькое личико, чувствовал, что перед ним порывистое неопределившееся создание. Это были охотничьи угодья, в которых он любил порезвиться. Его увлекала игра, расстановка западней и ловушек, он любил, как охотник, высвистывать свою жертву, наблюдать, как она постепенно шаг за шагом приближается к нему в смятении и покорности…

Но Загряжский решил сначала покончить с кляузной стороной вопроса.

— Вы знаете, что ваш брат написал прошение в уездный суд? — спросил Загряжский.

— Я слышала об этом, — пролепетала она.

— От кого слышали?.. Впрочем, не отвечайте, я и так догадываюсь — от Сеченова. Кстати, где вы познакомились с этим господином? Что вас связывает? Соблаговолите объясниться, чтобы пресечь всякие слухи. Голубушка, вы не знаете, что такое Симбирск, а я, поверьте, знаю. Наши благородные дворяне ужасные сплетники, и упаси вас бог, попасть в эти жернова. Да, что это у вас? Объяснение. Так давайте его.

Кравкова протянула губернатору лист бумаги. Он взял его и, подойдя к окну, стал читать.

От желающей вступить в Спасский монастырь из дворян девицы Варвары Ивановны дочери Кравковой.

На требование Вашего Превосходительства имею честь объяснить, что моё непреодолимое желание было вступить в монастырь с того самого дня, как я узнала решительный отказ, сделанный моими родителями сватавшемуся за меня князь Роману Петровичу Асатиани, к которому я питала чувства самой страстной любви. Сия причина и жестокость побудили меня положить на себя клятву переменить образ жизни и посвятить себя Богу…

Загряжский внимательно посмотрел на Кравкову, не находя в ней той своенравности и решительности, которые прочитывались в объяснении.

— А что, этот князь беден?

— У него всего пятьдесят душ.

— Да, негусто. Но вернёмся к Сеченову. Я не могу понять, чем он возбудил ваше доверие? Познакомились на именинах, перекинулись парой слов, и вы его просите помочь? Неосмотрительно.

— Я сразу поняла, что Павел Дмитриевич — благородный человек, чуткое сердце. Он много пострадал. Не вините его.

— Благородный человек. А на меня он произвёл впечатление неблагоприятное. Я, конечно, знаю о его высоком покровителе, но очень уж он смахивает на прожжённого мошенника, этакого вкрадчивого плута.

— Я могу сказать о Павле Дмитриевиче только хорошее.

— Ладно, оставим Сеченова, тем более, что ему больше нет никакого резона мешаться в вашу жизнь. Я удовлетворён вашим объяснением, но исполнение вашего желания поступить в монастырь не в моём праве. Не знаю, оцените вы это или нет, но сегодня я был у высокопреосвященного Анатолия и говорил о вашем деле. Знаете, церковь не любит торопиться, особенно в таком случае, как с вами. Вам, конечно, мало что известно, но выходка вашего брата привлекла внимание общества, сейчас об этом судят и рядят во всех домах города.

— Что же мне делать? — пролепетала девица.

— А не желаете ли вы, Варвара Ивановна, — шутливо сказал Загряжский, — чтобы я учредил над вами свою опёку?.. Вам нужна защита от злопыхателей, нужно время, чтобы успокоиться от треволнений, наконец, просто иметь возможность для отдыха. И, знаете, это не моё предложение, а моей жены Марьи Андреевны, поэтому ответ вы дадите ей.

По существу, сказанное Загряжским, было первым шагом в осуществлении очередного амурного плана, который зародился вчера, когда жена неосторожно заговорила о Кравковой и Сеченове, подначенная прибывшей в её дом прямо от Караваевой своей приятельницей Агафьей Сергеевной. Сестра губернского прокурора отчаянно выступила в защиту справедливости, в первую очередь досталось тем, кто, по её мнению, распространяет про беглецов грязные слухи (это были явные враги губернатора), потом в самом выгодном свете представила положение Кравковой, и на глазах у Марьи Андреевны выступили слёзы. Загряжский любил слушать сплетни и просидел у жены до того момента, пока Агафья Сергеевна не распрощалась с хозяевами.

— Ах, Алекс! — вздохнула жена. — Агафья Сергеевна — прекрасный собеседник, но почему она пользуется такими ужасными духами. У меня голова болит.

— У меня, признаться тоже, но от её болтовни.

— Но ведь ты говорил, что в некоторых случаях она незаменима.

— Я и сейчас не отрицаю, что её болтовня нравится симбирянам. Она моя сторонница, Мари. Вхожа во все дома.

— Алекс, я хочу, чтобы ты помог этой бедняжке Кравковой. Её история меня расчувствовала.

— Не могу, даже если бы захотел. Это дело духовных лиц. Но уступаю: завтра съезжу к высокопреосвященному Анатолию. Но вряд ли он будет торопиться. Церковь осторожна с теми, вокруг кого нелестный шум.

— И всё равно Кравкову жаль. Но можно помочь ей другим образом. Она остановилась в этих ужасных номерах. Ты помнишь, как мы ночевали в Казани по дороге в Симбирск. Ужасные тараканы с усами. Брр!.. А что, если до поступления в монастырь, Кракова поживёт у нас? Гостевые комнаты свободны. Она развлечёт меня и Лизу.

Предложение жены сразу понравилось Александру Михайловичу, но он вида не подал и строго заметил:

— Я согласен. Но не стоит эту беглянку близко знакомить с Лизой. Знаешь, дурной пример заразителен. А я, как губернатор и отец семейства, не могу одобрить поведение Кравковой.

— Ах, оставь это! Лучше будь повнимательнее к Кравковой при встрече. И передай моё приглашение.

— Хорошо, моя милая.

Загряжский нежно поцеловал руку жены и чрезвычайно довольный вышел из комнаты. Александр Михайлович был опытным искусителем женских сердец, но Симбирск — не Петербург, и его умение сердцееда в провинции, где девы патриархально строги и следуют воле родителей, почти не на ком было испробовать. Поэтому Кравкова в этом смысле его сильно заинтересовала ещё во время встречи, когда она вывалилась из ямщицкой кибитки на губернаторский раут. Загряжский определил беглянку как девицу взбалмошную, с переменчивым настроением, такие легко меняют пристрастия: сегодня они мечтают о замужестве, завтра — об иноческой келье. Конечно, с ними опасно связываться, но Загряжский надеялся, что опыт в интимных делах поможет ему действовать в верном направлении.

Глава 16

Многолюдный только на двух-трёх улицах Симбирск вечером будто вымирал: редко где проскрипит подошвами прохожий, проедут, направляясь в гости, поселившиеся на зиму в губернском городе дворяне, пробежит, подхватывая от стужи, то одну ногу, то другую бродячая собака, и снова воцаряется тишина морозного вечера, которую нарушают разве что компании подгулявших молодцов, пролетающих на санях, запряжённых разгорячёнными от бега лошадьми, с гамом, свистом, а то и разудалой песней.

Самой громкой компанией удальцов была та, в которой атаманствовал отставной поручик Сажин, состоявший в родстве со многими знатными семействами губернии, и сам владелец пятисот крестьянских душ, иногда большой мот, но чаще жмот, предпочитавший приблизить к себе какого-нибудь выпорхнувшего с немалыми деньгами из родительского гнезда молодого дворянчика и со вкусом обучить его пить водку и шампанское, делать из рома жжёнку, образовать по части женщин в известном доме на Нижне-Чебоксарской улице, а когда деньги будут истрачены, снабдить банкрота сторублёвой ассигнацией и отправить к родителям охотиться в девичьей.

Сажин последнее время скучал, от скуки отправился на бал к Бестужеву, от скуки стал шалить в номерах Караваевой, проспался у своего приятеля Сизова, поутру поехал прогуляться по Большой Саратовской и возле номеров Караваевой увидел молодого человека, который выскочил из сеней заведения нараспашку с пистолетом в руке. Определив в нём офицера, Сажин поспешил незнакомцу на выручку:

— Падай в сани! — горячо воскликнул он и, поднявшись на ноги, озорно свистнул и погнал лошадь прочь от людной улицы.

Погони за ними не было, и Сажин присмотрелся к своей добыче. Это был, судя по мундиру, корнет Инженерного корпуса, совсем молодашка, но по мутному взгляду, Сажин понял, что тот не трезв.

— Позвольте отрекомендоваться — поручик Мишель Сажин. А вы каким образом попали в номера? Приезжий?

— Корнет Кравков, можно просто Митя. Я сам не знаю, зачем упал в ваши сани. Где мой пистолет?

— У вас в ногах, — ухмыльнулся Сажин. — Вы кого-то убили? Кого?.. Ах, да! Что я спрашиваю, это, конечно, был соперник. Тогда вам нужно укрытие. У вас оно есть?

— Конечно, нет, — сказал огорошенный натиском Сажина молодой человек. — Я выстрелил в подлеца, но, кажется, мимо.

— Но вы не уверены, а вдруг попали, — предположил Сажин. — Тогда вам надо на время спрятаться, чтобы узнать достоверные результаты вашей стычки с соперником.

— Он мне не соперник, — поморщился Митя. — Но я его точно убью, а потом убегу на Кавказ.

— Что ж, мысль понятная, — сказал Сажин. — Убить соперника и убежать к чеченам, это им понравится: поступок, достойный настоящего джигита.

Тем временем они уже достигли Свияжского подгорья, где была усадьба приятеля Сажина отставного ротмистра Сизова, который с тремя сёстрами проживал в просторном доме, рядом с которым был флигель и ещё несколько бревенчатых построек хозяйственного предназначения.

— Предлагаю, корнет, руку дружбы, — несколько высокопарно произнёс Сажин, любивший при случае принимать позу романтического героя. — В сем замке проживает ротмистр Сизов, и здесь вы будете в полной безопасности.

— Право, я не знаю, — нерешительно сказал Митя. — У меня нет намерения стеснить незнакомого человека.

— У него просторно. Выходите из саней. Не будем морозить дворника, который уже распахнул перед нами ворота. Ба! Да уже и сам хозяин на крыльце.

Сизов был лёгким в общении человеком и сошёлся с Митей после двух-трёх слов, повёл его в дом, познакомил с сёстрами, которые сразу взяли корнета в кольцо и стали его расспрашивать о петербургских новостях, но тот лишь краснел и глуповато улыбался, пока его не выручил Сажин, прекрасно понимавший, что Кравкову нужно сейчас не милое девичье общество, а чарка ерофеича с солёным огурцом и ржаным ломтем.

Вместе с хозяином они ушли на мужскую половину дома и очутились в комнате, где крепко пахло табаком, на кровати лежала бурка, на стенах висели несколько ружей в простой и дорогой отделке, холодное оружие, на столе стояла початая бутылка, несколько чарок, половина солёного арбуза, огурцы и глиняный жбан с квасом.

Ерофеич всех ещё теснее сблизил, и Митя многословно и очень красочно поведал своим новым друзьям о причине, заставившей его срочно примчаться в Симбирск.

— Сеченову надо набить морду, — мрачно заявил Сизов. — И никаких с ним дуэлей. В морду и только в морду! А затем дать здоровенный пинок под зад!

— Это счастье от него не уйдёт, — сказал Сажин. — Однако сначала надо выручить девицу. Если попадёт к монашкам, хоть на день, назад они её не отдадут. Что тебе наказывали родители?

— Для отца уже никто из детей не существует, а маман дала мне наказ возвратить Вареньку домой.

На какое-то время в комнате воцарилась тишина, затем ротмистр скрипнул стулом, подошёл к окну, некоторое время дышал в него горячим перегаром, вытаял во льду кружок стекла, поглядел на небо и сообщил:

— По всему к вечеру закружит метель. А она, говорят, всегда на руку конокрадам. Не горюй, корнет! Выкрадем сегодня твою Вареньку из номеров, а после пусть ищут ветра в поле.

Сажин отставил рюмку, резко поднялся и заходил по комнате, запросто поглядывая на хозяина.

— Нет, тебя невозможно, Сизов, обогнать мыслью! Я только-только начал догадываться, как помочь Кравкову, а ты взял и выдал, что я хотел сказать.

— Не горюй, Миша! У тебя лучше получится выдумать, как нам это дело исполнить. Правда, ты по батюшке не Илларионович, а Петрович, но по выдумке, можно сказать, почти Кутузов.

— Сначала надо спросить корнета, как он относится к похищению сестры, — заметил Сажин. — Думаю, что он согласится. На Кавказе, куда он намерен бежать, наскучив барской жизнью, похищения девушек в обычае у всех племён. Толкуют, что у русских с азиатами общая судьба: тогда почему не начать перенимать их привычки. Решай, Кравков, а мы с ротмистром, ну прямо горим желанием совершить подвиг.

Корнет вскочил со стула, шумно выдохнул и протянул руку Сажину:

— Я согласен!

К ним приблизился ротмистр и, полуобняв своих сообщников за плечи, прошептал:

— Это дело сугубо тайное. До набега на номера Караваевой никто не должен покидать моей усадьбы.

— За исключением меня, — спохватился Сажин. — Я должен быть у тётушки, у неё сегодня день ангела. Я отлучусь. Но не более, чем на час.

— Ты уже сейчас пьян, — заметил Сизов. — Но ладно, езжай. Я и без тебя обойдусь.

— Я друзей не подвожу, — сказал Сажин. — Но тётушкино наследство тоже не пустяк.

Хотя Сизов и определил Сажина в стратеги будущей операции, но зная, что тот может и не вернуться, решил всё делать сам. Здесь надобно сказать, что Сизов был, если так можно выразиться, из городских помещиков. Его пятьдесят десятин пахотной земли и шесть десятин заливного луга на Свияге находились сразу за городом и возделывались крепостными людьми, коих у него насчитывалось сорок две мужские души, включая сюда всех, от мала до велика.

Проводив гостя в отведённую ему комнату, ротмистр кликнул дворника, что-то нашептал ему на ухо и сел пить чай со сливками, коими любил себя баловать близко к полудню, за два часа до настоящего обеда. Сизов был счастливым человеком, поскольку знал своё место в жизни, не мечтал, не заносился в желаниях, и уже имел на примете небедную вдову — дворяночку, с которой непрочь был вступить в супружеские отношения, но его беспокоила судьба сестёр. Им обеспечить счастье он был не в силах, можно было только надеяться на случай, но он, как известно, выпадает гораздо чаще богатым, чем бедным.

С Сажиным он подружился, не имея в виду женить его на какой-нибудь из сестёр, поручик был богат, но в мужья не годился, поскольку крепко дружил с Бахусом, к тому же ветрен и непоседлив, имел семь пятниц на неделе и много раз признавался, что не сменяет звание холостяка ни на какие семейные коврижки. Успел бросить свой оценивающий взгляд озабоченный ротмистр и на Кравкова, но и на того надежды было мало: корнет был богат, и уже полтыщи лет как русский дворянин, а Сизов хоть и мало уступал ему родословием, но достатком не мог с ним сравниться. «Хотя чем чёрт не шутит, — размышлял он, покуривая пенковую трубку, — надо будет присмотреться к нему посерьёзнее».

Выкурив трубку, Сизов пошёл к сёстрам, посидел рядом с ними, послушал девичье щебетание, в котором нашёл приятное душегрейное безмыслие родных существ, которых он должен сберегать всю оставшуюся жизнь.

«Чёрт бы взял наши сословные различия! — вдруг подумал дворянин в девятом поколении. — От них дворянской бедноте и счастья нет. На старшую заглядывается сын купца Андреева, но, и он и я знаем, что свадьбе не бывать».

Ротмистр не зря вспомнил об Андрееве, у которого среди прочих промышленных заведений имелась самая большая мельница на Свияге. Там Сизов молол своё зерно, а его мужики делали и сбывали купцу рогожи для хлебных кулей, а одна семья держала четыре больших лодки и сплавляла в них по Свияге до Казани муку тончайшего помола, которая была знаменита между татарами, как самая лучшая для выделки лапши и любимой ими сладкой стряпни.

За сплавщиками Сизов и послал дворника, определив им в умысле похищения Кравковой главную роль похитителей. Это были два брата-близнеца, силачи и кулачные бойцы, равным которым в Свияжском подгорье не было. Сизов им благоволил, но и подчинил себе так, что они по слову барина были готовы идти в огонь и воду.

Накинув на плечи бекешу, ротмистр вышел к ним на крыльцо: братья поклонились, сняв шапки, в пояс и, тряхнув пшеничными кудерушками, весело посмотрели на барина, думая, что тот их хочет выставить на спор как кулачных бойцов, однако ошиблись.

— Вы мне нужны оба, когда совсем стемнеет. Явитесь к мосту, в сани заложите игреневого мерина. Понятно!

— Чего ж тут не понять. Явимся.

— Возьмите с собой большой рогожный куль, из тех, что помягче. А теперь ступайте. И никому ни слова.

Измученный погоней за сестрой, Митя Кравков не спал почти двое суток, и, добравшись до кровати, ещё не коснулся головой подушки, как окунулся в тяжёлый и мутный сон, так и барахтался в нём до наступления темноты, когда на усадьбе началось обычное для этого времени суток шевеление: истопник принялся топить печи, слуги, спавшие по запечьям и на лавках, наконец-то продрали от послеобеденного сна глаза и принялись чесать бока, охать от полученного удовольствия и рассказывать, что кому приснилось.

Митя окончательно расстался со сном, когда возле его комнаты раздались шепотки и тихий девичий смех, затем дверь приоткрылась, и в зыбком свете коридорной свечи обозначился стройный силуэт, увенчанный кудрявой головой. Это видение поразило юного корнета до немоты, ведь он, несмотря на свою природную взбалмошность, был совершенно не образован по части амурничанья, но дарованные природой позывы заставили его потянуться навстречу девице, отчего кровать заскрипела, дверь захлопнулась, и в коридоре послышались удаляющиеся шаги.

Сизов и Сажин были уже на ногах, покуривая трубки, и одетые так, будто собрались в поле на охоту: на голове мерлушковые шапки с короткими козырьками, бекеши, перепоясанные в талии широким ремнём, тёплые суконные штаны, заправленные в высокие сапоги.

— Корнету с нами делать нечего, он своей суетой может испортить всё дело, — сказал Сажин.

— Ему и места в санях не будет, — рассудил Сизов. — Когда мы получим девицу, то она будет трепыхаться и, не ровен час, столкнёт кого-нибудь из нас под ноги погони.

— Что и погоня будет? — поежился Сажин. — Это нам бы ни к чему.

— Она и мне не нужна, — ротмистр подошёл к окошку. — Но мы не на Кавказе, а в городе, пропажа девицы откроется сразу, но я придумал, как погоню сбить с толку. К тому же на дворе уже крепкая позёмка, она и заметёт наши следы.

Кравков заплутал в потёмках дома, и в кабинет хозяина его привела кухонная баба. Корнет выжидательно посмотрел на Сажина.

— Вы уже готовы? Что, пора в путь?

Мишель взглядом переадресовал вопрос хозяину.

— Мы решили, корнет, что справимся в этом деле без тебя, — бодро объявил ротмистр. — Тебе нужно быть в стороне от этого дела. Мой человек сейчас определит тебя на постой к моей тётушке, что живёт на Солдатской улице. Это далеко от номеров Караваевой и ты будешь от этого дела в стороне.

— Что будет с Варей?

— Мы её привезем сюда и сдадим на попечение моих сестёр, все приличия будут соблюдены, а я сразу отправлюсь в дворянское собрание, прихватив с собой Сажина.

Кравков на мгновенье задумался, затем вынул кошелёк.

— Сколько на это дело надо денег?

— Мы думаем обойтись ста — ста пятьюдесятью рублями.

— Извольте, господа, — заторопился Кравков. — Вот вам двести рублей. Когда я увижу сестру?

— Думаю, что завтра, — повеселевшим голосом сказал Сажин. — Скорее всего, мы привезём её к вам.

Кучер Сизова был уже готов в дорогу, Кравков оделся и, обменявшись рукопожатиями с хозяином и Сажиным, отправился на новую квартиру. В кармане у него лежала записка ротмистра к родственнице, и на прощание младшая из сестёр, зачем-то выбежавшая в коридор, наградила его жарким испуганным взглядом, который навсегда впечатался в возбуждённую память корнета.

— Не пора ли и нам в путь? — сказал Сажин, разглаживая мятые ассигнации о край стола. — Не понимаю, почему некоторые люди так небрежно относятся к деньгам, мнут их, комкают, обливают чаем, молоком и, конечно, вином.

— Может сказать комнатной девке, чтобы согрела утюг? — усмехнулся ротмистр.

— Какой смысл греть утюг, когда в руке только две бумажки? — расхохотался Сажин. — Это Бенардаки, наверно, орудует утюгом, отглаживая мятые мужицкие рубли, у него их каждый день прибывает на многие тысячи.

— Между тем, нам действительно пора, — сказал, отойдя от окна, ротмистр. — На улице уже самая настоящая метель.

Приятели утеплились широкими шарфами, которыми закрыли нижнюю половину лица, и погрузились в сани Сажина. Ротмистр взял в руки вожжи и направил лошадь в открытые дворником ворота. К счастью, метель была не ледяной, а мягкой, снег несло по открытому пространству Свияги, он моментально облепил путников, впереди коня почти ничего не было видно, но ротмистр родился в подгорье и мог здесь ходить с завязанными глазами. Вскоре показался мигающий огонёк, это был масляный фонарь на городском конце моста и, проехав с тридцать саженей, они встретились со щегольскими купеческими санками, возле которых стояли ожидавшие барина парни.

Сизов в энергичных выражениях объяснил своим людям, что они должны сделать, и потребовал повторить сказанное. Убедившись, что группа захвата свою задачу выучила назубок, он отпустил её вперёд, а сам с Сажиным направился следом. В центральную часть города они въезжать не стали, остановившись на Ярмарочной площади, совершенно пустой и имевшей несколько въездов и выездов на городские улицы. Ротмистр остановил коня на заветренной стороне громадного амбара и предложил Сажину погреться дымком. Они раскурили трубочки и, прижавшись для тепла друг к другу боками, стали вслушиваться и всматриваться в напичканную летящими хлопьями снега вечернюю темноту.

Приятели едва успели докурить до половины, как снег вокруг саней закрутился особенно буйно и кто-то отчётливо произнёс:

— Слышь, Трошка, куревом тянет? Щупай вокруг глазами и руками, авось, что-нибудь и нащупаем.

Бывалый ротмистр не стал дожидаться, пока эти явно разбойного покроя людишки приблизятся к саням. Выхватив из-под полы бекеши пистолет, он закричал громовым голосом: «Стоять!» и выстрелил в темноту. И крик, и выстрел были заглушены воем метели, но незваные гости поняли, что здесь им не рады, и сгинули без следа в снежной замяти.

— Наши-то не пройдут мимо? — спросил Сажин, которому уже надоело сидеть в санях: двести рублей в кармане настойчиво звали его в буфет дворянского собрания.

— Скоро будут, — уверенно сказал Сизов. — Давай, Мишель, выйдем из саней и разомнём ноги, чтобы резвей убегать от погони.

— Завидую твоему веселью, — хохотнул Сажин. — А я вот волнуюсь.

— Отчего?

— Не потерять бы двести рублей, если придётся бежать…

— Погоди, — остановил приятеля Сизов. — Вроде конь всхрапнул?

Метель на Большой Саратовской была не столь сильной, как в подгорье, улица была почти пуста, и братья подъехали к номерам Караваевой, почти никого не встретив. Привязав вожжи к коновязи, они поднялись на крыльцо, миновали сени и открыли дверь прихожей. Сторож в овчинной безрукавке лениво глянул в сторону гостей, и тут же был крепко, до костного хруста, ухвачен за руки.

— Показывай, где барышня Кравкова, из-за которой тут была пальба!

Сторож мотнул головой в сторону лестницы и повёл налётчиков на второй этаж. Вокруг было пусто: Анна Петровна была в гостях с агитацией в пользу Сеченова, а Павел Дмитриевич, наскучив одиночеством, предпринял прогулку по заснеженным улицам и сейчас стоял возле губернаторского дворца и злобно глядел в окна, за которыми веселились гости и откуда доносились звуки скрипки.

Дверь в номер Кравковой, не имевшей привычки пользоваться щеколдой, была не заперта. Варвара Ивановна сидела за столом и смотрела в заснеженное окно. На сторожа и братьев она взглянула без страха, но с недоумением.

— Барышня Кравкова?

— Да это я, а кто будете вы?

— Нам велено доставить вас в другое место.

— В какое? — Кравкова поднялась со стула. — Я никуда не пойду.

— Доставай куль, Ванька! — велел тот, кто был рядом с девицей, и не успела Варвара Ивановна пикнуть, поскольку от страха у неё пропал голос, как оказалась в рогожном куле, который тут же подхватили налётчики и, оттолкнув сторожа, побежали на выход. Навстречу им поднимался по лестнице помещик Волобуев, вернувшийся из гостей от Бенардаки. Парни столкнули его вниз, но сызранский помещик стал звать на помощь:

— Грабят! Грабят!..

Крики разбудили население номеров, игравшие в карты приезжие офицеры выскочили на зов о помощи с оружием в руках. С улицы, весь в снегу, явился только что приехавший из деревни известный симбирский буян полковник Дробышев, который сразу придал гостиничной неразберихе характер следствия:

— Что украли, у кого? — вопросил полковник, вытряхивая из усов и бакенбард намёрзшие льдинки.

Ответом ему было недоуменное переглядывание и молчание. Наконец сторож ожил от страха и задышливо проскрипел:

— Украли девицу Кравкову.

От оцепенения, вызванного этим известием, первым избавился полковник Дробышев, который кинулся во двор к своей тройке. За ним выбежал в расстёгнутой шинели с пистолетом в руке один из квартировавших в номерах офицеров.

— Я с вами!

В этот миг в воротах показался Сеченов, и Дробышев преградил ему путь:

— Куда поскакали выехавшие отсюда люди?

— В сторону Ярмарочной площади, — ответил смущённый полковничьим натиском Сеченов. — Но в чём дело?

Но Дробышев уже был в санях и ткнул кулаком кучера, а запрыгнувший следом за ним офицер прокричал:

— Украли девицу из соседнего с вами номера!

Погоня скрылась в вихревых плесках непроглядной метели, и Павел Дмитриевич наконец-то постиг смысл разыгравшейся во время его отсутствия трагедии: неизвестными злодеями была похищена Варвара Ивановна. Завтра же об этом станет известно губернатору, через две недели графу Блудову, что для Сеченова почти неизбежно должно закончиться, если не ссылкой или тюрьмой, то крушением служебной карьеры.

Враз ослабевший Павел Дмитриевич едва-едва сумел подняться на крыльцо, обтёр лицо снегом, чтобы взбодриться, и вошёл в номера. Он опасался, что на него сейчас накинутся с вопросами, но обитатели номеров были заняты тем, что выдвигали самые разные предположения, кто совершил налёт. Говорили, что похищение юной симбирянки совершил какой-нибудь её тайный воздыхатель и, конечно, по взаимной договорённости сторон. Наиболее опытные в российской действительности предлагали допросить с пристрастием сторожа, предполагая в нём соучастника преступления. Кое-кто уже побывал в номере Кравковой и обнаружил, что её лисий с большим воротником салоп похитителями не забран, она, возможно, спрятана ими в самой гостинице или в домах поблизости.

— Ба! — воскликнул кто-то из самых догадливых. — Через дорогу Воскресенский собор, и похищенная девица сейчас там стоит под венцом.

Последняя мысль пришлась по нраву жившим в номерах офицерам, приятель которых с полковником пустился догонять похитителей. И они поспешили в собор, чтобы проверить наиболее пикантную версию происшествия.

Павел Дмитриевич, не задерживаясь, прошёл на второй этаж, где заглянул в комнату Кравковой. Действительно салоп девицы висел на вешалке, иначе не могло и быть. Варвару Ивановну в самом деле украли, но не разбойники и не чеченцы, о которых завтра заговорит весь Симбирск, а это было делом рук её взбалмошного братца Мити. В этой мысли Сеченов уверился сразу, но она его не обрадовала, ведь если девица перейдёт на сторону брата, то роль Павла Дмитриевича во всей этой истории может перемениться самым радикальным образом, и молва вполне может обвинить его, что он покусился на семейные устои, а то и заподозрить в попытке совращения дворянской дочери. Мнение обывателей самое страшное, что только можно было вообразить — уголовное судилище, лишение прав состояния и каторга в какой-нибудь сибирской крепости.

То холодея, то сгорая от ужаса, Павел Дмитриевич запёрся в своём номере, вынул из саквояжа пистолет и огненные припасы, зарядил оружие, всхлипнул и поднёс дуло к виску.

Ротмистр угадал: через мгновенье перед ними появились сани, и рослый парень бросил куль на ноги Сажина.

— Вас видели? — сказал Сизов.

— Только сторож, но он пьян. Погони вроде нет.

— Всё равно постойте здесь, и если она будет, то уведёте её в сторону оврага, пусть там девку ищут! — энергично сказал ротмистр и обратился к Сажину. — Как она?

— Дышит, но она в одном платье. Эти балбесы привезли её раздетой.

— Тогда гони! — велел Сизов, запрыгивая в сани. — В куле не замёрзнет, но я ещё укрою её своей бекешей.

Под гору конь пошёл вмах, и скоро похитители со своей добычей были дома, Сажин быстро занёс куль в дом и положил возле печки на пол. Извлечённая на свет Варвара Ивановна недоуменно оглядывалась по сторонам и подрагивала от озноба.

— Великодушно простите нас, сударыня, за причинённые вам неудобства, — галантно произнёс Сизов и щёлкнул каблуками. — Вы в моём доме, и здесь всё к вашим услугам.

— Кто вы такой? — дрожа, вопросила Варвара Ивановна.

— Ротмистр Сизов. А это мой приятель поручик Сажин, он объяснит, почему вы оказались в моём доме.

— Всё очень просто, — улыбаясь, сказал поручик. — Вы оказались добычей проходимца и мерзавца. Ваш брат Митя обратился к нам за помощью, и вот вы оказались здесь.

— А где он сам? — заоглядывалась Варвара Ивановна.

— Мы позаботились, чтобы он остался в стороне от этого щекотливого дела. Завтра он будет здесь, — доложил ротмистр. — Но меня, признаться, удивляет, что вы не радуетесь своему освобождению.

— Я поехала с Павлом Дмитриевичем по своей охоте, и он вовсе не мерзавец, а относился ко мне хорошо.

— Сейчас не время говорить об этом, тем более с незнакомыми людьми, — сказал Сизов. — Мы исполнили то, что просил ваш брат, и не хотим знать ничего, что больше этого. Прошу, сударыня, пройти к моим сёстрам. С ними вам будет удобнее и веселее.

Ротмистр, галантно поддерживая Варвару Ивановну за локоток, проводил её на женскую половину, представил сёстрам, для которых появление девицы одного с ними возраста стало настоящим подарком. Они закружились, защебетали вокруг гостьи, мигом устроили чаепитие возле самовара и с замиранием сердца, а порой, обливаясь слезами, выслушали её историю любви к князю Асатиани и жестоких и бессердечных родственниках, воспрепятствовавших соединению любящих сердец.

Чуть позже выяснилось, что Варвара Ивановна — страстная поклонница творений князя Шаликова и в девичьей полились, сопровождаемые вздохами, заламыванием рук и прочими причудами, стенания плюгавого статью и духом стихотворца, от которого, а вовсе не от Пушкина, была без ума женская половина дворянской России.

Глава 17

Полковник Дробышев был завзятым лошадником, и в запряжке у него были добрые кони, не раз выносившие хозяина из беды, в которую он неоднократно попадал, разъезжая по ярмаркам, где вёл крупную игру в карты. Многие опустошенные полковником помещики подозревали его в мошенничестве, даже пытались бить, но, заграбастав выигрыш, Дробышев на своей знаменитой тройке вовремя уходил от грозившей ему опасности.

Борзые кони, казалось бы, должны были настигнуть похитителей, но вьюга застилала преследователям очи, и Дробышев, толкнув кучера в спину, крикнул:

— Стой! Надо послушать…

Крутящиеся столбы снега, шурша, проносились мимо саней, в которых, напряжённо всматриваясь и вслушиваясь во взбаламученную мглу, сидели охотники за похитителями Кравковой, и их терпение было вознаграждено: совсем недалеко с визгом заржал конь и заскрипели ворота, и Дробышев завопил: «Держи вора!»

Кони рванули к большой избе, полковник, выскочив из саней, кинулся к воротам, ударил со всего разбега плечом в створы, но они даже не шелохнулись.

— А ведь они здесь! — радостно сообщил офицер. — Вот свежий санный след уходит в подворотню.

Дробышев присел на корточки, уверился, что офицер говорит правду, затем вынул из саней саженый дрючок, которым отбивался не раз от воров на просторных симбирских дорогах и, подойдя к дому, со всего размаха ударил по закрытым ставням. Створки разлетелись щепками, но звона разбитого оконного стекла никто не услышал.

— Это точно, воровской притон! — вскричал полковник. — Ставни повешены на сруб, будто это окна. Ломай ворота! Приготовить оружие!

Ворота штурмовали вдвоём, но они стояли неколебимо, пока Дробышев своим дрючком не сокрушил одну доску, в пробоине мелькнул свет и старушечий голос стал урезонивать взломщиков.

— Что ломитесь? Кольца в калитке не видите. Я воротца не запираю, здесь как был проходной двор, так и остался.

Дробышев остолбенело молчал, но офицер оказался догадливее: потянул за кольцо, и калитка легко открылась.

— Не томите, а то я озябла, — прошамкала бабка. — Дом пустой. Что ищите?

— Сюда сейчас заезжали сани? — строго сказал Дробышев. — Где ты их прячешь?

— Откуда я знаю? Я глуха, барин, как печка. Может, кто и заезжал. Иной раз выйду во двор, там полно людей, а кто такие, не ведаю. Что дадут за постой, то и беру.

Но полковник, не слушая хозяйку, смотрел себе под ноги, затем хмыкнул, вырвал у неё из рук фонарь и пошёл по санному следу к высокому глухому забору.

— И как я сразу не понял, что это действительно проходной двор! — вскричал Дробышев. — Вот и ворота. Провели нас, поручик, как придурков. Ясно, что это воровской притон, вернее вход в него. Тут по оврагу, где течёт Симбирка, в избах, норах и прочих схронах можно спрятать целый полк, и никто его не отыщет. Держи, бабка, свою плошку! А тем, кто сейчас заезжал, передай, что на этот раз они сцепились с полковником Дробышевым, и спуску им от меня не будет.

Кучер повернул тройку в сторону Большой Саратовской, и вскоре она остановилась у номеров Караваевой. Здесь по-прежнему в коридоре было людно, постояльцы на все лады обсуждали происшествие, появление Дробышева оживило уже начавшую стихать дискуссию.

— Вы удивитесь, господа! — громогласно объявил полковник. — Похищение девицы явно не дело рук благородного человека.

— А кто же злодей? — враз спросили несколько постояльцев гостиницы.

— Ясное дело, что это сделали кавказские азиаты, те же чечены, — мрачно произнес сызранский помещик Волобуев. — Вот и доигрались с ними. Недавно, как его, да, виршеплёта Пушкина стишки отобрал у дочери, так в них эти конокрады возвеличены до небес. На кой чёрт России Кавказ? Говорят, что грузины православные, но моего деда в Тифлисе ни за что среди белого дня зарезали.

Волобуевскую версию захотелось поддержать многим, но этому решительно воспрепятствовал Дробышев.

— Кавказцы здесь ни при чём, — решительно заявил полковник. — Мы с поручиком взломали притон, воровскую избу у начала спуска в овраг, и удостоверились, что похитители там были за несколько минут перед нами, но смогли уйти, благодаря вторым воротам. Девицу надо искать в воровской слободке в овраге.

— Зачем же её украли? — растерянно вопросил Сеченов, появившийся на пороге своего номера.

— Как зачем? — удивился наивности постояльца Волобуев. — Потребуют с родителей выкуп. А пока посадят на цепь в яме и будут кормить объедками.

— Надо, господа, что-то предпринять! — воскликнул Павел Дмитриевич. — Знает ли об этом полицмейстер?

— Начальник нашей полицейской части Филиппини живёт в соседнем доме, — сообщил кто-то из коридорных слуг. — Позвать?

Сеченов понемногу пришёл в себя и осознал всю двусмысленность и шаткость своего положения: начни он суетиться, могут подумать, что хлопотливостью хочет отвести от себя подозрения, но нельзя было и вовсе удалиться, могут вообразить, что он ударился в бега. Но Павел Дмитриевич был достаточно увёртлив, чтобы отвести на время подозрения от себя.

— Где этот каналья сторож, коему полагается беречь постояльцев? — воинственно распушив бакенбарды, осведомился отставленный сызранский городничий. — И где мадам Караваева? Если она застряла в гостях, то пусть кто-нибудь из слуг её отыщет и объявит о случившейся беде.

Это предложение получило поддержку у присутствующих. За Караваевой был послан коридорный слуга. Сторожа, который спал на диване, растолкали, поставили на ноги и, чтобы он не осел на пол, прислонили к коридорной стене. На него сразу и налетел ястребом, лютый спросонья, полицейский капитан Филиппини.

Получив крепкую затрещину, сторож вообразил, что он всё ещё находится на плацу Семёновского полка, в коем отслужил четверть века и, выпучив глаза, рявкнул:

— Рад стараться, ваше высокоблагородие!

— Ты что, скотина, меня не узнаешь? — рассвирепел Филиппини и врезал сторожу ещё одного леща.

— Никак нет, ваше благородие, узнаю: вы полицейский капитан.

— Докладывай, что ты видел, только не лги, — предупредил Филиппини. — Розги для тебя всегда готовы.

— Налетели два молодых мужика, меня лишили памяти, а девицу сунули в куль и унесли.

Филиппини вывел сторожа к свету и повторил вопрос, но услышал точно такой же ответ.

— Это были мужики? Какие мужики?

— Наши симбиряне, одного зовут Иваном, а другого не знаю.

К полицейскому офицеру приблизился полковник Дробышев и обстоятельно рассказал про свою погоню.

— Это уже кое-что! Изба с двумя воротами мне ведома, она проходной двор для всяких воров и бродяг.

— Надо учинить там, не медля, повальный обыск! — потребовал полковник. — На кону жизнь дворянки.

— К сожалению, сие невозможно, — развёл руками Филиппини. — Чтобы перетряхнуть воровскую слободку, надо собрать всех городских полицейских, а в оцепление поставить роту из гарнизонного батальона. Этим заниматься ночью нельзя. Утром я доложу о происшествии полицмейстеру Орловскому, и, думаю, после решения всех вопросов в полдень начнём ворошить воровские притоны. У кого есть сообщить по этому делу что-нибудь важное, прошу остаться, остальным предлагаю разойтись по номерам. Перепелятников!

— Я! — отозвался полицейский.

— Запри сторожа в какой-нибудь чулан. А сам займи его место в прихожей. Всех, которые входят и выходят, записывай.

Постояльцы начали расходиться по своим номерам, Павел Дмитриевич хотел было тоже удалиться к себе, но возле двери решительно развернулся и подошёл к капитану.

— Имеете что-либо сказать?

— Девица Кравкова в Симбирск приехала со мной для поступления в Спасский женский монастырь. В некотором смысле я за неё ответственен, но кто бы мог подумать, что совершится столь ужасное злодейство.

— Вы были в своём номере, когда совершалось похищение?

— К сожалению, нет. Я совершал в это время вечернюю прогулку.

— В метель? — Филиппини остро глянул на Сеченова. — Хорошо. Составьте к утру письменное объяснение о вчерашнем вечере, и тогда мы продолжим беседу.

Павел Дмитриевич долго не мог заснуть, к неустойчивости его положения как недопущенного к должности градоначальника, добавилось явно промелькнувшее в глазах и тоне разговора полицейского капитана подозрение в похищении девицы Кравковой.

— Чёрт меня дёрнул с ней связаться, — отчётливо проговорил, ни к кому не адресуясь, Сеченов, и тотчас в дверь осторожно постучали.

— Павел Дмитриевич, вы не спите? — это была сгоравшая от нетерпения погрузиться в разыгравшийся в её номерах скандал Караваева. — Я шокирована! И прошу ваших объяснений.

Сеченов возжёг свечку и открыл дверь хозяйке, которая пылала любопытством и немедленно приступила к допросу, во время которого несколько раз испытующе взглядывала на своего постояльца, от чего тот ёжился, предполагая, что и Караваева видит в нём похитителя. Не выдержав, он спросил напрямик:

— Надеюсь, вы не предполагаете во мне коновода этой гадкой затеи?

— Беда в том, что вас никто не видел гуляющим по городу, кроме бродячих собак.

— Моя беда в том, — чуть не всхлипнул Павел Дмитриевич, — что у меня доброе и отзывчивое сердце. Потому и пострадал не единожды от чёрствых людей. Но господь всё видит, и перед ним я чист!

Сеченов перекрестился на образ в правом углу комнаты и, достав из кармана большой платок, бурно высморкался.

— Возможно, от этого случая ваши дела улучшатся, — попыталась его успокоить Анна Петровна. — Пропажа Кравковой, решившей определиться в монахини, не пройдёт мимо нашего архиерея преосвященного Анатолия. Он обратит внимание губернатора, что это дело надо тщательно расследовать, потому что некоторые господа могут начать говорить, что Кравкову, дабы она не раздумала, уже закрыли в секретной келье монастыря, и назад ей ходу уже нет.

— Какая же мне от всего этого выгода? — недоуменно глянул на хозяйку Павел Дмитриевич.

— Что ни на есть прямая: Кравкову будут искать днём и ночью, а когда найдут, окажется, что вы честный человек, а в Симбирске это мнение дорогого стоит.

— Найдут ли? — засомневался Сеченов. — Полковник Дробышев видел, что воры пропали в овражной слободе. А я слышал, что там живут страшные головорезы.

— Всё это враки, — авторитетно заявила Караваева. — Полковник — известный буян и враль. Рассудите, зачем овражной босоте Кравкова?.. Смешно даже думать об этом. Скорее это проделки самой беглянки. Что, если она говорила вам неправду, а имела целью добраться до Симбирска для встречи с каким-нибудь офицером? А может она решила разбить чью-то семью. Вы, мужчины, склонны судить о женщинах по лучшим из нас, и легко ошибаетесь.

— Но Варвара Ивановна и губернатору призналась, что имеет сильное желание поступить в монастырь, — напомнил Сеченов.

— Вы не можете себе даже представить, как женщины коварны, даже лучшие подруги. Я, как и вы, не раз обжигалась на своей доброте и доверчивости. И вся причина — зависть. Вы даже представить себе не можете, сколько людей в городе сейчас вам завидуют?

— Завидуют! — поразился Павел Дмитриевич. — Да я бы сейчас с радостью поменялся своим несчастьем с любым.

— Многие вам завидуют, потому что они не в силах по своей слабости характера совершить то, что совершили вы. Поэтому у вас и образовалось столь много недоброжелателей.

— У меня о них заботы нет, — сказал Сеченов. — Поскорее бы объявилась Кравкова, чтобы я очистился от подозрений. Страшно подумать, что случится, если весь этот бред будет оформлен губернатором в донесение и дойдёт до графа Блудова!

Караваева уже вызнала всё, что ей было нужно, и отправилась с прокурорским обходом по своим владениям. Утомлённые переполохом постояльцы отошли ко сну, коридорный слуга был трезв и чистил мелом медный подсвечник. Анна Петровна спустилась на первый этаж, где преподнесла полицейскому большую чарку очищенной, завякавшему в чулане сторожу было велено молчать. Выйдя в сени, Караваева отомкнула щеколду и выглянула во двор. Метель угомонилась, и крупно вызвездило, узкий серпик народившейся луны был почти незаметен среди светил, сияющих как лампады, с веток рябины возле крыльца осыпались под своей тяжестью мягкие хлопья снега.

Но в Симбирске спали не все, были и полуночники. Из дворянского собрания вышли Сажин и Сизов, поглядели друг на друга и расхохотались.

— Тем ты и дорог мне, Мишель, что у тебя лёгкая на козыри рука, — сказал ротмистр. — Я уж было простился с деньгами, которыми наградил нас корнет, но удача тебя не покинула. Ты сейчас куда?

— Туда, — махнул в неопределённом направлении рукой Сажин. — Дойду своими ногами. До встречи.

Поручик и в самом деле ещё не решил, куда направить свои нетрезвые ноги: к Бестужеву или весёлой вдовице, всё это находилось неподалеку, и он не спешил, охваченный очарованием звёздного неба, которое не только сияло, но и звучало в хмельной голове подгулявшего Сажина умиротворяющей музыкой. Он подхватил упавший с карниза комок снега, отёр им разгорячённое лицо и замер, привлечённый звуками торопливых шагов. Скоро из-за угла вышла и поспешила к губернаторскому дворцу стройная дама, и в голове поручика зазвучал охотничий рожок. Он убыстрил шаги и вскоре смог рассмотреть незнакомку. Она была одета в салоп и покрыта расписной в больших маках шалью.

«Наверняка губернаторская служанка», — решил Сажин и, ускорив шаги, схватил незнакомку за руку.

— Симбирск — опасный город, — сказал поручик. — Не далее, как несколько часов тому, украли девицу. Позвольте мне быть вашим сторожем, милая барышня.

Незнакомка замедлила шаги и повернула голову, но лицо её было закрыто вуалью, и тут она заперхала и закашлялась совсем как старуха.

— Мне, барин, провожатые не нужны, — прошамкала бабка. — Шёл бы ты своей дорогой, а то кликну жандарма, дворец-то рядом.

Превращение стройной незнакомки в старуху было столь быстрым и неожиданным, что Сажин на какое-то время оторопел. И этого оказалось достаточно, чтобы она вошла в калитку, которая вела в оранжерею, где своим ключом открыла двери, обернулась и рассмеялась дребезжащим смешком, в котором поручик явно уловил нотки издевательства над своей персоной. Но Сажин не оскорбился, а почувствовал себя весело, от того, что освободился от наваждения.

«Правду говорят, что сзади молодуха, а спереди старуха!» — подумал он и звонко расхохотался. Этого смеха оказалось достаточно, чтобы с дерева, возле которого стоял Сажин, осыпался снег и запорошил его с головы до ног.

Глава 18

Выйдя из дома и сев в сани, чтобы ехать на утренний доклад к губернатору, полицмейстер велел кучеру не спешить, поскольку, выслушав сумбурное сообщение Филиппини о пропаже Кравковой, не смог решить, какую версию случившегося объявить Загряжскому. Но одно он знал твёрдо из своего полицейского опыта: ни в коем случае не спешить, авось, дело самым благоприятным образом разрешится само собой, а ему надо только знать ход событий и умело их направить в нужную сторону. И всё-таки Орловский был крепко смущён и озадачен, ибо своим нюхом старого сыскного служаки чуял, что дело скверно пахнет, а измазать какой-нибудь гадостью свой послужной список полицмейстер не хотел, поскольку надеялся на щедрые наградные и почётную отставку, которую он испросил у министра внутренних дел, и сейчас его прошение находилось на высочайшем утверждении.

Орловский подъехал к губернаторской резиденции, подошёл к двери парадного крыльца, и тут его осенила догадка: «Попрошу-ка у ветрогона совета, он любит мешаться в чужие дела, а разыскать украденную девицу, намеревавшуюся поступить в монастырь — это как раз и нужно такому бездельнику». Найденная нечаянно возможность легко выйти из щекотливого положения ощутимо улучшила настроение Игнатия Мартыновича, в приёмной он оглядел себя в зеркало и через плечо бросил камердинеру:

— Доложи, братец.

— Входите без доклада. Его превосходительство уже несколько раз о вас справлялся.

— Что, недоволен? — напрягся Орловский. — По какому случаю?

— Про это вы знаете лучше меня, — бросил камердинер, открывая двери. — Господин полицмейстер!

Своего объявления при входе в кабинет он никак не ожидал, и это говорило о том, что губернатор им крайне недоволен и высказывал своё недовольство при слугах и даже посторонних лицах.

— А вот и наш разлюбезный Игнатий Мартынович! — откидываясь на спинку кресла, пропел Загряжский. — Как же это, разлюбезный вы наш столп правопорядка, допустили, что в Симбирске стали воровать дворянских девиц? Почему вы не доложили мне сразу, как это случилось, а предпочли спрятаться за подушками и спать без задних ног, когда надо было поднимать полицию, перекрывать выходы из города и обыскивать усадьбу за усадьбой в поисках несчастной Кравковой? Что прикажите докладывать в Петербург?.. Нет, вы не сверлите взглядом паркет, а садитесь на моё место и пишите, как было дело, министру внутренних дел. Затем я дам вам самую резвую тройку и отправлю в столицу объясняться за своё разгильдяйство!

— Филиппини доложил мне только утром, — вякнул Орловский.

— Пусть так! — радостно воскликнул губернатор. — Значит, вы уже распорядились перекрыть городские заставы и сюда явились доложить план своих действий.

— Никак нет! — голос полицмейстера слегка отвердел. — Без вашей помощи я не совладаю с этим делом. Прошу ваше превосходительство руководить следствием, имея меня в качестве исполнителя. Дело это тонкое, даже деликатное, и как бы мои охламоны не наломали дров. Но под вашим приглядом такого не случится, вы укажите полиции пределы, через которые она не будет иметь права переступать.

Загряжский задумался. Он был доволен тем, что нагнал на полицмейстера страху, и тот расписался перед ним в своей беспомощности. Теперь предстояло распорядиться действиями полиции, высказать руководящие идеи, а в этом у Александра Михайловича никогда не было недостатка.

— Что доложил Филиппини?

— Извольте ознакомиться? — полицмейстер вынул из-за обшлага шинели и протянул губернатору рапорт полицейского пристава.

Загряжский углубился в созерцание бисерного почерка Филиппини, который начинал полицейскую службу писцом на Одесской таможне, кое-где при прочтении похмыкивал и, не дочитав до конца, заявил:

— О чём, господин Орловский, вы думаете? Филиппини же ясно пишет, что полковник Дробышев видел, как сани с похищенной Кравковой пропали в овраге, где живут воровские люди. Надо перетряхнуть овражную слободку вверх дном и отыскать саму девицу или следы её присутствия. В любом случае нужно с пристрастием допросить главных заводил воровского промысла.

— Полицейскими я распоряжусь, но надо взять солдат из батальона, чтобы полностью оцепить овраг, — доложил Орловский.

— За этим дело не станет: солдаты будут, я сейчас же приглашу командира батальона, — сказал Загряжский. — Начнём штурм притонов в двенадцать часов дня. У нас в распоряжении на подготовку больше двух часов. Встречайте меня на Ярмарочной площади.

Полицмейстер повернулся и сделал несколько шагов к двери, но Загряжский его окликнул:

— Наша полиция насквозь разложилась: вчера будочник на Солдатской улице был пьян в стельку, рассыпал свой табак, будка открыта настежь, алебарда ржавая, в первой полицейской части полицейские не обходили участки с проверкой, а играли в шашки на щелчки; конюшня нараспашку, кони не поены. И, думаю, так везде. Но я нашёл средства, как узнавать правду о своих подчинённых, и теперь у меня вы будете все как на ладони. Намотайте, майор, это на ус, и внушите полиции, что она мной взята на просвет.

Загряжский выдал полицмейстеру то, что у него с утра вертелось на языке. Он уже доложил Марье Андреевне, что нарядившись старухой, обошёл центральную часть города и был никем не опознан и даже не заподозрен. Жену его вояж привёл в совершенный восторг, она сразу усмотрела в своём благоверном героя, презревшего условности административной этики, в чём-то даже рискующего своим благополучием для того, чтобы узнать действительное состояние доверенного ему города и внезапными разоблачениями держать полицию в постоянном напряжении.

Полицмейстер на последние слова Загряжского не обратил внимания и не увидел в его осведомленности опасности для себя. Чтобы говорить подобное, необязательно следить за будочником и полицейской частью, достаточно увидеть повседневную жизнь полиции один раз, чтобы иметь право судить о её бездеятельности, хотя она охраняет граждан уже тем, что существует, и при желании её можно натравить на всякого, когда это станет власти угодно.

Выйдя из губернаторского дворца, Орловский оценивающе взглянул на небо, оно было светло-голубого цвета, ярко сияло солнце, вчерашняя метель давно угомонилась, и вдоль по улице выставила, словно на продажу, сияющие алмазными брызгами молодые сугробы. Пригожее утро оживило воробьишек, они шумно ссорились из-за парного шевяка, выпавшего из-под хвоста полицмейстерского мерина, пока наиболее бойкий не завладел правом выклевать из ещё тёплого окатыша наиболее лакомые зёрнышки и комочки.

Игнатий Мартынович знал, что губернская политика состоит в сохранении равновесия между различными партиями, и умело балансировал над схватками, которые возникали между губернатором и фрондирующими ему дворянами, уже много лет. Это был старый воробей, всегда умело выклевывающий из клубка губернских противоречий свою долю питательных зёрнышек и комочков. Посему он счёл необходимым уведомить о пропаже Кравковой жандармского штаб-офицера, и предстал перед ним, имея на своей бритой физиономии выражение почтительнейшего внимания к губернскому «государеву оку».

Эразм Иванович был сама любезность, но встал из-за стола, приблизился и пожал полицмейстеру руку.

— Наслышан о пропаже несчастной Кравковой. И не сомневаюсь, что вы её найдёте уже сегодня.

— Всенеприменнейшим образом, господин подполковник, — осклабился Орловский. — Как не разыскать, когда во главе следствия вознамерился встать сам губернатор. Уж он-то раскрутит все колёсики, освободит все пружинки нашей полицейской машины, проведя облаву в овраге.

— Надо же и ему отличиться, — тонко улыбнулся Стогов. — Я буду присутствовать при сём для недопущения особы губернатора в опасные места и для того, чтобы составить рапорт о подвигах Загряжского, которые он неизбежно совершит при освобождении девицы Кравковой. На какой час объявлен штурм овражной крепости?

— На двенадцать часов. Рекомендую, Эразм Иванович, одеться соответствующим образом: там нечисто, да и на голову может свалиться какая-нибудь гадость, воры на пакости большие выдумщики.

— Воспользуюсь вашим советом. У меня осталась от флотской службы непромокаемая накидка, ею и закроюсь. Но я славы не ищу и посмотрю на всё со стороны.

Известие, что губернатор намеревается взять приступом овражную слободу развеселило Эразма Ивановича, и он подивился, сколько в Загряжском юношеской фантазии. «Кажется, он вообразил себя средневековым рыцарем, которому предстоит спасти дочь своего сюзерена из сарацинского плена. С таким начальником губернии не соскучишься, а ведь я выбрал себе Симбирск случайно. В Пензе губернатор Панчулидзев совсем заклевал своего штаб-офицера, а с Загряжским, если не обращать внимание на его глупости, служить можно».

О похищении Кравковой штаб-офицер узнал рано утром от дежурного жандарма, который передал ему записку Сиротина, где тот уведомлял о происшествии в номерах Караваевой и начале предпринятого им расследования. Рвение старшего канцеляриста было похвальным стремлением жандарма обойти полицию в розыске исчезнувшей девицы, и теперь Стогов ждал своего ретивого подчинённого с докладом. Однако вместо него явился Мотовилов, весьма возбуждённый с горящими глазами и заговорил так тихо, что Эразм Иванович крайне удивился таинственности:

— Говорите, господин Мотовилов, полным голосом, а не шепчите. Я пока понял одно, что вы знаете о похищении.

— Поэтому и пришёл к вам с оглядкой и не повышаю голоса, чтобы сказанное мною не достигло чужих ушей.

— Здесь все свои, но будь по-вашему.

Стогов встал из-за стола, подошёл к двери и велел жандарму, чтобы тот никого не пускал к кабинету.

— Вы довольны? — обратился он к посетителю. — Тогда я вас слушаю.

Мотовилов присел на краешек стула и, помолчав, произнёс:

— Они уже больше десяти лет как находятся от нас по ту сторону закона, но ведут себя в России как хозяева.

— Кто это такие? — удивился Стогов. — Если это столь отвратительные для вас масоны, яростную филиппику супротив коих я имел возможность выслушать на балу у Бестужева, то каким образом они связаны с похищением девицы, коя бежала из родительского дома?

— Она решилась на великий поступок, — затрепетав, сказал Мотовилов. — Мы должны радоваться, что среди благородного сословия нашлась особа, решившая себя посвятить иноческому подвигу.

— Я не против, чтобы девица Кравкова изнуряла себя постом и молитвой, но согласитесь, господин Мотовилов, что в этом деле нет никакого масонского следа.

— Разве змея оставляет зримые следы?.. Но её укусы — и есть подтверждение, что она здесь только что проползла.

Христос избрал к подвигу Кравкову, а нашим масонам — это нож острый. Потому они решили её выкрасть и обвинить в сговоре с похитителями, чтобы отвратить от монастыря.

— У меня на столе лист бумаги, — сказал Стогов, присматриваясь к Мотовилову, который сильно возбудился и говорил во весь голос. — Чьё имя я должен написать в качестве подозреваемого в содеянном?

— Пишите: Баратаев. Он — главный масон в Симбирске, о чём я имел честь вас известить на балу. Наши масоны проводят свои богопротивные мистерии каждый раз в новом месте, чтобы их не застали с поличным. На своих сборищах они назначают себе в жертвы людей, которые им мешают. Я уже есть в этом списке. Завтра в нём будете и вы.

— А меня за что внесут в этот окаянный список? — деланно удивляясь, сказал Стогов.

— Вы уверены, что среди ваших жандармов нет масонов? Не удивлюсь, если о моём к вам визите будет сегодня же известно Баратаеву, а от него Аржевитинову, Тургеневу, графу Толстому и прочим врагам Христова имени. А насчёт Кравковой узнайте у Баратаева. Может он сейчас держит Кравкову в своём гроте, где хранит гроб, молоток, меч, циркуль и другие масонские инструменты для сатанинских мистерий?

Мотовилова явно занесло в своих предположениях, и Стогову стало скучно, он сделал вид, что глубоко задумался и затем со значением произнёс:

— Вы мне наговорили столь много разного, господин Мотовилов, что я должен разобраться в услышанном. К сожалению, у меня нет времени продолжить беседу, я должен отлучиться по делам.

— Могу ли я надеяться, что мои предостережения будут услышаны?

— Без сомнения, — сказал Стогов. — А вы, наверно, отправляетесь к старцу Серафиму?

— Прямо сейчас, как только выйду отсюда. Не желаете ли, чтобы я спросил о чём-нибудь преподобного от вашего имени?

Штаб-офицер с удивлением посмотрел на Мотовилова и сухо произнёс:

— Я соизмеряю свои служебные действия с секретной инструкцией графа Бенкендорфа. Скажите старцу, что я склоняюсь перед его подвижничеством.

Несмотря на показную строгость в разговоре с полицмейстером, в глубине души Загряжский был рад переполоху вокруг пропажи девицы Кравковой, потому что его бестолково подвижной натуре претила симбирская застойная жизнь, и все подчас нелепые и шокирующие высказывания и поступки губернатора объяснялись во многом вспышками его беспокойного нрава, придавленного условностями служебного долга. Александру Михайловичу временами хотелось пошалить, но как это сделать под недреманным оком жандармского штаб-офицера и полупрезрительным прищуром Аржевитинова и Тургенева он не знал, и пикантное происшествие, переполошившее весь город, наконец-то, дало ему возможность порезвиться в своё удовольствие, как мальчишке.

Вслед за полицмейстером во дворец явилась толпа дворян во главе с полковником Дробышевым и передала требование дворянского собрания ввести в городе чрезвычайное положение и провести повальные обыски в овражной слободке, а лучше поджечь её со всех сторон, обитателей выселить в кирпичные сараи за Северным выгоном. Из дворян было срочно составлено ополчение численностью до тридцати особ, кои прогуливались под окнами дворца, пока полковник беседовал с губернатором.

Накинув шинель на плечи, Загряжский сошёл вниз и объявил ополченцам благодарность за их гражданское мужество, но попросил разойтись по домам, уверив, что наличных полицейских сил достаточно, чтобы перетряхнуть воровские притоны и справиться с любым, кто начнёт устраивать помехи отправлению розыскных действий, и участь овражной слободки будет решена, но без поджогов, а добровольным переселением.

Это решение губернатора было встречено одобрительными криками, потому что многие дворяне записались в ополчение из-за куража и вовсе не торопились посещать завшивленные и загаженные нечистотами развалюхи даже ради спасения Кравковой. Они нестройной толпой отправились в трактир с биллиардной на Большой Саратовской, чтобы погонять шары, махнуть по чарке-другой очищенной и покрасоваться перед теми, кто не был рядом с ними у губернаторского дворца.

Жаркое общение с депутацией дворян внушило Загряжскому, что он наконец-то принят в их круг и посвящён в звание неформального предводителя — мысль совершенно вздорная и ничем не обоснованная, но весьма обрадовавшая губернатора, и он, призвав Пьера, принялся одеваться для выхода. Экипировавшись должным образом, Загряжский вышел к саням, где его встретил жандармский штаб-офицер.

— Если у вас ко мне дело, то отложите его на потом, — сказал губернатор. — Я сейчас занят.

— Ваше сегодняшнее занятие как раз меня и волнует, — объявил штаб-офицер. — По долгу службы я должен запрещать вам производить действия, которые влекут опасность лично для вас.

— Можно подумать, что я вам подчинюсь! — вскликнул Загряжский. — Я не кланялся пулям французов, и меня не испугает шайка негодяев в воровском притоне.

— В таком случае, как вам будет угодно, — едва сдержав ухмылку, сказал Стогов. — Но прошу вас соблюдать осторожность: наши воры тем и отличаются от французов, что не соблюдают рыцарских правил.

Губернатор и штаб-офицер прибыли к оврагу к самому началу облавы: полицмейстер выслушал сообщение командира солдатской роты, что служивые плотным кольцом окружили слободку, и теперь наставлял Филиппини:

— Буде попадется кто-нибудь из старых знакомцев, дави его до признания, где спрятана девица и кто стоит за похищением.

— Не сомневайтесь, Игнатий Мартынович! Я их тут всех наизнанку выверну, если не скажут, где Кравкова.

— И приглядывай за губернатором, чтобы он не вляпался во что-нибудь непотребное. Он уже сейчас не стоит на месте, рвётся, дурачок, показать себя там, во что и полицейские не торопятся влезать.

Загряжский, и впрямь, не дождавшись, когда кучер остановит коней, выпрыгнул из саней и напрямки по снегу брёл к полицейским офицерам. Стогов выбрал торный путь и следовал за своим подопечным.

— Не пора ли трубить атаку? — задорно провозгласил губернатор, выбравшись на утоптанный снег. — Прошу дать мне направление, в котором мы последуем со штаб-офицером.

— Трущобные притоны страшно загажены, ваше превосходительство, — доложил Орловский. — Даже полиция заходит туда только в крайнем случае. В моих санях имеется самовар с кипятком, чай и сладости. Извольте побаловаться чайком, а Филиппини обещает за полчаса вывернуть слободку наизнанку и найти девицу.

— Так точно, ваше превосходительство! — подтвердил капитан. — Не извольте беспокоиться, если Кравкова здесь, то я её непременно найду.

— Я ехал сюда не за тем, чтобы чаи распивать, — отмахнулся Загряжский. — Показывайте, господин Филиппини, дорогу. Я пойду сразу за вами, а спину мне прикроет штаб-офицер. Впрочем, я могу пойти и впереди, если нет желающих.

— Как же нет! — испугался Филиппини. — Следуйте за мной, ваше превосходительство, только почаще взглядывайте себе под ноги.

Они стояли на краю оврага, откуда к слободке была протоптана в снегу широкая тропа, которая круто шла вниз между чахлых берёз и редкого кустарника, за ветки которого и приходилось придерживаться прохожим, чтобы устоять на ногах. Однако в конце пути Филиппини и Загряжский не удержались и, присев, соскользнули вниз по ледяному насту. Капитан помог губернатору встать на ноги и принялся обхлопывать с его одежды снег.

— Из чего же они построили свои лачуги? — сказал Загряжский, разглядывая жилища гулящих людишек.

— Из всего, что только нашлось. Но они своей жизнью довольны.

С дальней стороны слободки послышался собачий лай и громкие крики: там облава уже началась. Это подстегнуло Филиппини и он, позвав жестом четырёх сопровождавших его нижних чинов полиции, поспешил к крытой соломой лачуге, вход в которую преграждал плетень, навитый на колья из прутьев ивняка. Через какой-то миг преграда была разрушена, бросившуюся к нему собачонку полицейский наградил мощным пинком, и облава ворвалась в жилище.

Загряжский поспешил следом за полицейскими и окунулся в застоявшуюся вонь, от которой у него перехватило дыханье. Пока он приходил в себя, полицейские обшарили притон и вытащили из чулана замурзанного мужичонку, который не мог связать и двух слов, и на вопросы о Кравковой отвечал нечленораздельным взмыкиванием.

— Оставили нам дурака, а сами укрылись в дальних избах! — догадался Филиппини и повёл свою ватагу к следующему домовладению, которое было гораздо мощнее первого и состояло из нескольких изб, соединённых между собою длинными закрытыми со всех сторон переходами. За углом что-то рухнуло, полицейские кинулись на шум, но вернулись с пустыми руками и доложили, что ничего явного ими не обнаружено. Филиппини взошёл на крыльцо и открыл дверь в сени. Загряжский пошёл за ним, но был задержан Стоговым:

— Я не советую вам заходить в притон. Это может быть очень опасно для человека, не знающего воровские ловушки.

— Пустое! — отмахнулся Загряжский. — Приключение нам не повредит, а то и вспомнить будет нечего.

В избе было темно, полицейский, что шёл впереди, освещал себе путь фонарём, но вокруг губернатора было непроглядно. Он запнулся о порог, покачнулся и почувствовал, как его кто-то схватил за ворот шинели и поволок прочь. Загряжский онемел от ужаса и не смог даже крикнуть, как крепко ткнулся лбом в стену, высек сноп искр, которые посыпались из его глаз в непроницаемую темноту, и тут же ему в зубы сунули железный ковш и леденящий душу голос повелел:

— Пей до дна!

Питьё крепко воняло хмельным, было похоже на сусло и каждый глоток обжигал горло, но хуже всего была ошеломившая Загряжского мысль, что он пьёт отраву и не может от неё отстраниться: его крепко держали и спереди и сзади, наконец, ковш был опустошён и губернатора повлекли по переходу из этой избы в другую, затем в третью, и там затолкали в холодную каморку и, звякнув щеколдой, закрыли дверь. Александр Михайлович проморгался и почувствовал, что всё вокруг приобретает мертвенно-бледный оттенок, он повернул голову и ужаснулся — на него таращилась жуткая круглая рожа с горящими глазами, козлиной бородкой и острыми рожками. Появление страшилища совпало с опьянением от браги, настоянной на табаке, которую силком заставили его выпить, и Загряжский, издав пронзительный вопль, опустился на ледяную скамейку с отверстием, из которого пронзительно дуло сквозняком.

Пропажа губернатора выяснилась не сразу, а когда полицейские догадались открыть в избе ставни на окнах.

— Ваше превосходительство! Где вы? — негромко позвал Филиппини.

Ответом ему было недоуменное шушуканье полицейских и сухой смешок штаб-офицера:

— Это и должно было неизбежно произойти! Но зачем ворам понадобился губернатор? Уж не затем ли, чтобы соединить его с Кравковой? Господин Филиппини, эта изба определённо соединена с другими. Но сначала осмотрите подпол, а я пойду вперёд.

Эразм Иванович вооружился зажжённым фонарём и в чулане отыскал низкую дверцу, открыв которую, быстро перешёл в другую избу, где нашёл много людей самого убогого вида.

— Это наши нищие, — сказал догнавший жандарма капитан Филиппини. — Здесь они имеют приют, чтобы согреться и разделить подаяние.

— Часть, из которого, они жертвуют на нужды полиции, — усмехнулся Стогов.

Филиппини предпочёл не заметить жандармского острословия и озабоченно возгласил:

— Где Порфирий Кузьмич? Что-то я его не вижу.

Нищие зашептались, и вперёд выдвинулась замотанная в овчинные и тряпочные ремки старуха.

— Где ж ему быть? Чай, в своей светёлке чаи гоняет.

Порфирий Кузьмич уже знал о приходе незваных гостей и тотчас высунулся из своего укрытия.

— Милости прошу, ваши высокоблагородия, в мою палатку, — кланяясь, заговорил он. — А ну, кыш в сторону! Дайте пройти благородным людям.

Светёлка оказалась просторной светлой комнатой со стенами, обклеенными обоями лазоревого цвета, в святом углу висели несколько образов с небедными окладами, на столе, застланном чистой скатертью, стояли самовар и два чайных прибора, но вниманием Стогова сразу завладела поразительной красоты молодка, которая с приятной улыбкой поклонилась гостям и произнесла певучим с завораживающей хрипотцой голосом:

— Прошу почаевничать! Мы с Порфирием Кузьмичём завсегда гостям рады.

— Погоди, Мокрида, нам зенки своей приятностью застить, — сказал Филиппини. — Мы явились не в вашем рванье рыться, а за благородной девицей, коя была похищена вчера из номеров Караваевой.

Это заявление произвело на хозяйку совершенно неожиданное для гостей впечатление: её лицо вмиг побагровело, исказилось гримасой ненависти, и она, вцепившись в Порфирия Кузьмича, принялась его трясти, награждая хлёсткими затрещинами.

— Ах ты, кот шалобродный! Мало купеческой дочери, так теперь подавай тебе столбовую дворянку! Берите его, господа хорошие, забивайте в кандалы, гоните в Сибирь! Глаза бы мои на него, проклятого, не глядели!

— Помолчи, Мокрида! — вырвавшись из женских рук, крикнул Порфирий Кузьмич. — Знать не знаю про дворянскую девицу! И тебе, господин Филиппини, наш промысел известен. Мы — нищие, конечно, некоторые из моей орды могут прихватить то, что плохо лежит, но умыкать девиц — не в нашем обычае. Мне это известно с малых лет, когда я с моим дедом сидел на паперти Воскресенского собора.

— Значит, это люди Безрукого сотворили? — вцепился в Порфирия Кузьмича полицейский капитан. — Говори, что знаешь, не сходя с места. Тогда, так и быть, упрошу губернатора не поджигать твои избы, как он намерился сделать.

Атаман нищих знал, как нужно разговаривать с властью, и бухнулся на колени, и тотчас все нищие запричитали, захныкали, заподвывали, чем скоро добились, что Стогов выбежал из избы на улицу и за ним последовали полицейские. Вытье нищей братии было слышно и здесь, но уже не так навязчиво, и Эразм Иванович обрёл способность к здравому размышлению.

— Нам, капитан, надо забыть про Кравкову, коей здесь, конечно, нет и не было, и заняться поисками Загряжского. Не дай бог, он свалился в какую-нибудь яму с заострёнными кольями. Тогда нам точно не сдобровать. За губернатора нас, в лучшем случае, разжалуют, а могут и сослать на Камчатку. Я, правда, там служил, а вот вам придётся худо.

Не в пример Стогову, Филиппини чувствовал себя прекрасно: его полицейскую душу приятно согревали две сторублевые ассигнации, которые сунул ему в руку Порфирий Кузьмич. Не беспокоился он и о судьбе губернатора, потому что был знаком с повадками Безрукого, любившего подшутить над начальством: то исправника напоит до безумия и впряжёт в тройку вместо коренника, то первого встречного мужика напоит шампанским, то выкинет ещё что-нибудь, о чём станет известно на всю симбирскую округу. И в этот раз ребята Безрукого подшутили над Загряжским, приняв его за обыкновенного чиновника, и Филиппини собирался сказать Стогову об этом, но его опередило появление Загряжского, который вышел враскоряку на крыльцо соседней избы, и от обилия света щурился и нелепо разводил руками, словно собирался сигануть вниз головой в сугроб.

— Поддержите его! — велел Стогов и поспешил за полицейскими к губернатору, который раздумал нырять с крыльца и замурлыкал фривольную песенку, услышанную им на днях от Мими: «Папироска, друг мой тайный, как тебя мне не любить?.. Не по прихоти случайной стали все тебя курить…»

— Губернатор совсем нехорош, — сказал Стогов. — Господин Филиппини, возьмите крепких полицейских и доставьте его наверх к саням. Укройте Загряжского в них, чтобы его не видели прохожие и оправьте домой.

— Будем считать, что в сражении за девицу Кравкову появилась первая жертва, — сказал капитан.

— Вряд ли обойдётся только Загряжским, — сказал штаб-офицер вполне серьёзно. — Враг силён и коварен. Я вижу, и у полицейских глаза засверкали хмельной сытостью. Вот и задействуйте их в переноске губернатора.

С оставшимися у него полицейскими Эразм Иванович обошёл несколько домов, но не обнаружил в них никаких признаков пропавшей девицы. К такому же результату пришёл и полицмейстер, перетряхнувший свою половину слободки, и теперь косо посматривавший на полковника Дробышева, который со своими людьми также не нашёл Кравкову. Он был своей неудачей сконфужен, но хорохорился и предлагал всем дворянам угоститься за его счёт обедом, а затем пройтись по слободке ещё раз с более тщательным обыском.

Орловский решительно запротестовал против нового набега на завшивленные трущобы, но идею обеда одобрил, высказав при этом мысль, от которой не отказался бы сам Монтень, что на сытое брюхо в голову всегда приходят здравые мысли, и сообща они скорее решат, где надо искать взбаламутившую весь город девицу.

Стогов не вступал в рассуждения и только прислушивался к чужим мнениям. Ни на какой обед он не собирался идти, а вот от своего бы не отказался, поэтому с любопытством глядел на спешащего к нему старшего канцеляриста жандармского отделения.

— Ваше высокоблагородие, — прошептал на ухо штаб-офицеру Сироткин. — Новая беда: пропали племянницы бывшего министра юстиции и пиита тайного советника Ивана Ивановича Дмитриева.

— Как пропали? — поразился Стогов. — А эти-то куда подевались?

— По словам тёток — похищены лихими людьми. А что до совпадения с пропажей Кравковой, как вам давно известно, беда одна не ходит, а только вдвоём с несчастьем.

— Господа! — громко произнёс Стогов. — В городе обнаружена пропажа ещё двух благородных девиц. Это — племянницы министра Дмитриева.

Дворяне были поражены известием и тупо смотрели на штаб-жандарма, ожидая, что он скажет ещё.

— К сожалению, господа, трактирный обед отменяется. Прошу вас разойтись по домам и ждать дальнейшего развития событий. Вы можете понадобиться для проведения обысков и проверок уже по всему Симбирску.

Глава 19

— Как губернатора донесли до саней? — поинтересовался Стогов, поднимаясь за Сироткиным по овражному склону.

— Когда его в сани запихивали, изволил что-то напевать, — с усмешкой доложил старший канцелярист. — Стало быть, весел был. Видно, овражные люди его знатно угостили…

— Хватит о губернаторе, говори о главном, — прервал подчинённого штаб-офицер. — Моё поручение выполнено?

— По-другому и не могло быть, — самодовольно доложил Сироткин. — Искомый корнет задержан и сейчас отдыхает после обеда, которым его угостил повар.

«Сироткин — это сущий клад для меня, но баловать его ни в коем случае нельзя», — подумал Стогов.

— Невелика задача найти в Симбирске человека, но ты с этим прокопошился до обеда. Где Кравков отыскался?

— Дрыхнул без задних ног в доме надворной советницы Сизовой. А задержался я по той причине, что корнет впал в истерику, плакал, никак не мог найти свою одежду, пришлось помогать.

— Он может слаб на голову, если так воспринял твой приход?

— Никак нет, ваше высокоблагородие, — почтительно продолжил доклад Сироткин. — Кравков понял приход к нему жандарма как обвинение в противоправительственном умысле и принялся клясться, что чист помыслами перед государем и отечеством.

— Выходит, он неженка, — удовлетворённо хмыкнул Стогов. — Ты его, Сироткин, поначалу настращай и лишь потом — веди в мой кабинет.

О пропаже Кравковой жандармскому штаб-офицеру стало известно рано утром, и он, поразмыслив, решил провести собственное расследование, хотя это было делом полиции.

Эразм Иванович сразу понял, что этот случай позволит обратить на него внимание петербургских начальствующих особ, которые с удовольствием читали только те доклады, в коих было что-нибудь необычное и пикантное. Бегство Кравковой в монастырь, и её пропажа на пороге монашеской обители, несомненно, могли позабавить Дубельта и Бенкендорфа, и через них стать обсуждаемой новостью великосветских салонов столицы.

— Стало быть, корнет упёрся и не выдаёт место, где прячется его сестрица?

— Я поопасался на него крепко нажимать, — сказал Сироткин. — Кравков был вне себя от страха, и когда я его спросил про сестру, он забился в истерике.

При въезде на Большую Саратовскую им повстречался ехавший в лёгких беговых санках губернский предводитель дворянства князь Баратаев, который придержал своего коня, лёгким наклоном головы поприветствовал Стогова и осведомился:

— Вы тоже восприняли симбирский обычай прогуливаться перед обедом?

— Я сейчас вместе с губернатором гулял по овражным притонам.

— Ах, да! — встряхнулся князь. — И как? Девица спасена?

— За этим дело не станет, — Стогов внимательно посмотрел на Баратаева. — Что вы обо всём этом думаете, князь?

— Только одно: зимой в Симбирске никогда не бывает скучно. Я побывал в нескольких домах и везде заняты только одним — написанием писем своим родственникам. Скоро Кравкова станет известна всей России.

«Всё это так, но мне это громкое дело не даёт ничего существенного, — подумал Стогов, выходя из саней перед крыльцом своей резиденции. — А вот сегодняшний случай с Загряжским можно будет записать на его счёт, как явный служебный промах. И свидетели этому есть. Конечно, и это мелочь, но когда таких мелочей будет куча, то она накроет нашего ветрогона с головой, и ему из-под неё не выбраться».

От мысли, что он повёл со дня своего приезда в Симбирск правильную игру, и счёт в ней явно растёт в его пользу, Стогов расправил плечи и, пройдя в свой кабинет, стал ожидать появления корнета, которого стращал всякими карами опытный в следственных делах Сироткин. Дежурный унтер-офицер принёс Стогову стакан горячего и сладкого чаю с баранками и доложил, что к штаб-офицеру явился с визитом полковник граф Толстой.

— Проси! — велел Стогов и, отодвинув чай, разложил на столе несколько непрочитанных писем. С Толстым Эразм Иванович успел познакомиться день назад в дворянском собрании, и встретил его с улыбкой, думая, что граф зашёл к нему просто так, отметиться визитом вежливости. Но полковник его сразу удивил восклицанием, произнесённым весьма приятельским тоном.

— Наслышан о геройском поведении нашего доблестного губернатора. Побывать в опасном деле и выйти из него не только живым и здоровым, но в зюзю пьяным, на такое способен только Загряжский. Я только что из собрания, так там молодёжь во главе с князем Дадьяном сочиняют нашему герою приветственный адрес, конечно, в стихах, с соответственными рисунками. Представляете, полковник, дело уже идёт к тому, чтобы наградить губернатора учреждённым в одном экземпляре орденом «Святого Ебукентия!» То-то смеху будет! Нет, конечно, Москва — это столица, но и в Симбирске зимой бывает отменно весело…

— Граф! — строго произнёс Стогов и пошелестел бумажками на столе. — Секретная инструкция предписывает жандармскому штаб-офицеру препятствовать всякому умалению губернаторского звания. Загряжский — не частное лицо, а чиновная особа, поставленная на Симбирскую губернию именным повелением его величества. Следственно, все акции против губернатора должны пресекаться в зародыше.

— Эразм Иванович, — осклабился граф. — Компания молодых дворян просто резвится от избытка глупости, присущей их юному возрасту.

— Они — офицеры, и должны отличать пресное от кислого. Сообщите князю Дадьяну моё официальное мнение. Я не хочу лично во всё вмешиваться, чтобы не навредить молодым людям. Однако пусть остерегутся, иначе я буду вынужден сообщить об их шалостях в Петербург. Благодарю вас, граф, за услугу, которую вы мне оказали своим сообщением о готовящемся безобразии.

Похвала жандарма пришлась Толстому не по вкусу: он не имел ввиду доносить на молодёжь, а просто поделился со Стоговым горячей новостью, но оказался чуть ли не в доносчиках.

— Дорогой Эразм Иванович! А я ведь пришёл к вам с просьбой: удивите симбирское общество своим великодушием! — с напускным веселием сказал граф.

— Рад бы это сделать, — в тон гостю подхватил Стогов. — Но не имею понятия, где находится адресат моего великодушия?

— Это даже не один, а два адресата, — полковник Толстой заговорщицки подмигнул штаб-офицеру. — Это ротмистры Нефедьев и Матюнин.

— И что за подвиги имеются у этих молодцов? — улыбнулся Стогов, уже начиная догадываться о том, что собирается сообщить ему Толстой.

— Кажется, вы уже познакомились со всеми достопримечательными личностями города и знаете Покровскую и Московскую, сестёр министра и стихотворца Ивана Дмитриева?

— Знаю, но только отчасти, — сказал Стогов. — Но какое отношение к этим милым старушкам имеют наши бравые гусары?

— Вот тут-то, Эразм Иванович, и завязана главная интрига, — доверительно сообщил граф Толстой. — У тёток есть две племянницы, девицы небедные, которые давно рвутся замуж, но одинокие тётки затеяли соблазнить их своим наследством с тем условием, чтобы они не выходили замуж. Наши ротмистры усмотрели в этом неправоту девицам и принялись прохаживаться, один по Московской, другой по Покровской улицам. Затем стали видеться в окнах, перемигиваться, обмениваться записками, словом, как в красивых романах. Всё решил недавний маскарад у Бестужева, где вы, кажется, присутствовали. Гусары объяснились, девочки согласились, чтобы их увезли под венец без спроса. Нефедьев и Матюнин обратились ко мне, чтобы я ходатайствовал перед вами о благоприятном завершении задуманного ими мероприятия.

— Эта затея мне кажется более приличной, чем сочинение пасквиля на губернатора, — после некоторой паузы, благожелательно произнёс Эразм Иванович. — Но чем я могу посодействовать?

— Гусары с невестами сейчас катят на тройках по Сызранскому тракту. Сестрам только что об этом стало известно от слуг, которых отъезд гусар избавил от страха перед ними, и они уже обо всём известили своих барынь. Старушки скоро явятся просить защиты у вас, господин штаб-офицер. Вот и защитите обыкновенное человеческое счастье: и гусары, и девицы уповают на ваше молчаливое содействие.

Эразм Иванович не стал спешить с ответом, но мысленно раскинул перед собой затейливый пасьянс из задействованных в свадебной интриге фигур. Ни одна из них не представляла для Стогова реального интереса, он мог бы легко пожертвовать каждой, или всеми вместе без всякого ущерба для своего служебного положения. Но сама суть интриги была для штаб-офицера несомненно выгодна. Он мог поспособствовать молодым, и этим приобрести в глазах симбирян, падких на душещипательные интриги, репутацию справедливого и отзывчивого человека, что высоко ценилось в благородном обществе как некий идеал, о котором много говорили, но мало кто ему следовал в своей повседневной жизни.

Граф Толстой успел изложить свою просьбу как раз вовремя: неожиданно за дверью кабинета стало шумно: забасил дежурный унтер-офицер, разноголосо зазвучали женские голоса, затем в дверь просунулся Сироткин и доложил, что явились сёстры министра Дмитриева.

— Мне пора, — заторопился Толстой. — Что обещать обществу, кое ожидает вашего слова в благородном собрании?

— Пусть пьют за здоровье молодых. А сейчас, граф, покиньте кабинет через другую дверь, чтобы не столкнуться с жалобщицами.

Сироткин ещё на несколько мгновений попридержал двери, пока Толстой не вышел в соседнюю комнату, затем отступил в сторону и в кабинет друг за дружкой, как две гусыни, враскачку вошли Дмитриевы, Покровская и Московская, и принялись в один голос слезливо жалобиться на гусар, похитивших племянниц.

— Сироткин! — страшным голосом вскричал штаб-офицер. — Немедля подними по тревоге жандармскую команду и пошли жандармов в погоню за гусарами по Казанскому тракту. Приказываю ротмистров задержать и сопроводить сюда для расследования их проступка.

Унтер-офицер был понятливым служакой и учинил, раздавая приказы, во всём отделении такую суматоху, что Дмитриевы уверовали в скорое спасение своих племянниц и стали благодарно посматривать на штаб-офицера, такого решительного и строгого, каким в их старомодном понятии и должен быть блюститель законности и порядка.

— Прошу вас сударыни пребывать в полной уверенности, что с ваших племянниц не упадёт ни один волос. К сожалению, я не могу остаться с вами. Я должен лично возглавить жандармскую команду для погони за преступниками.

Дмитриевы удалились в полной уверенности, что их племянницы будут освобождены благородным жандармом из загребущих рук алчных гусар. Эразм Иванович, стоя на крыльце, помахал им рукой вслед и, вернувшись в кабинет, велел дежурному унтер-офицеру привести на допрос содержащегося в «холодной» инженерного корнета Кравкова.

«С глупыми старухами я, кажется, развязался, — подумал Стогов. — Теперь надо покончить с делом Кравковой и спровадить из Симбирска её взбалмошного братца».

Несколько часов одиночного пребывания в комнате, которая вовсе не была холодной, поскольку обогревалась голландкой, привели корнета в крайнюю растерянность. Он то сидел на скамье, которая была единственным предметом мебели в этом казённом помещении, то расхаживал из угла в угол, то уныло пялился в окно на угол конюшни, и в его голове роились самые ужасные предположения о своём будущем. С помощью Сироткина он крепко уверовал, что за участие в похищении сестры его немедленно закуют в кандалы, отправят в Петербург и там осудят на многолетнее пребывание в одиночке Алексеевского равелина Петропавловской крепости. Каждый раз, когда корнет представлял себя погребённым заживо на многие годы в каменный мешок, он оглашал своё узилище скорбным всхлипом, орошал лицо слёзной влагой и прижимался воспалённым лбом к холодному оконному стеклу, чтобы остудить чересчур разыгравшееся воображение. «Нет, надо бежать на Кавказ! — взбудоражено бредил Митя. — Гордые и свободолюбивые горцы примут меня в свою семью, но сначала я убью мерзавца Сеченова. Убью, как собаку!»

Стогов, взглянув на распухшее от слёз лицо корнета, сразу понял, что тот готов к покаянию, мягко пригласил его присесть, и, следуя наставлению Бенкендорфа, не пожалел своего накрахмаленного из голландского батиста носового платка, чтобы утереть Кравкову слёзы раскаяния.

— Ваш платок уже нечист. Возьмите мой, и не стесняйтесь: жандармы обеспечены ими за казённый счёт в полной мере.

— Извините, господин штаб-офицер, — промямлил Митя, громко сморкаясь в жандармский подарок. — У меня голова идёт кругом от всего, что со мной случилось. Меня подняли с кровати, приволокли сюда, затем унтер-офицер насел на меня и заклевал угрозами сгноить заживо в крепости.

— Он действовал согласно секретной инструкции, — мягко произнёс Эразм Иванович. — Чтобы вы осознали пагубность содеянного вами проступка.

— Я ничего плохого не совершил, — всхлипнув, жалко вякнул Кравков.

— Позвольте вам указать, корнет, — всё так же мягко продолжил Стогов. — Вы вместе с неизвестными лицами похитили свою сестру. С какой целью? Кто ваши сообщники? Где и каким образом вы стакнулись с разбойниками из овражной слободки?

— Никакие они не разбойники, — всхлипнул корнет. — Это достойные люди — поручик Сажин и ротмистр Сизов.

На какое-то время допрос пришлось прервать: в кабинет просунулся Сироткин в полной походной форме и, стукнув каблуками, доложил, что жандармская команда для задержания ротмистров Матюнина и Нефедьева готова к выполнению задания.

— Прогуляйся, Сироткин, — добродушно улыбнулся Стогов.

— Но чужому счастью не мешай.

Эразм Иванович отпустил своего помощника, подошёл к окну и проводил взглядом конных жандармов, которые отправились совсем в другую сторону, чем та, куда уже скрылись лихие свадебные тройки.

— Как же мне с вами поступить, корнет? — повернулся Эразм Иванович к Кравкову. — Ваша вина в этом деле неоспорима, но если вы готовы её загладить и проявите при этом похвальное рвение, то я готов предоставить эту последнюю возможность очиститься без суда.

— Что я должен сделать? — ожил Кравков, по-собачьи преданно глядя на жандарма.

— Дежурный! — позвал Стогов и велел унтер-офицеру доставить корнета в дом, где спрятана девица Кравкова, изъять её из-под опеки ротмистра Сизова и водворить в номера Караваевой, откуда она была похищена.

— Значит, я свободен? — с надеждой спросил корнет.

— С одним условием: чтобы завтра и духу вашего в Симбирске не было. В другой раз разговор будет совсем другим, — мрачно произнёс Эразм Иванович. — И держитесь, юноша, в стороне от таких господ, как Сизов и Сажин.

Глава 20

На девичью половину дома Сизова, утонувшего в снегах, особенно обильно выпавших в Свияжском подгорье минувшей ночью, зимнее солнце заглянуло близко к полудню, когда трём сестрицам уже наскучило нежиться, перебирая сновидения, в постелях, и они стали перекликаться друг с другом, пересмеиваться, и разбудили свою гостью. Варвара Ивановна выпростала из-под простынки личико, проморгалась и страшно огорчилась тем, что на дворе белый день, а она ещё не сотворила утреннюю молитву. В спальной рубашке девица кинулась к образам, опустилась на колени и принялась вполголоса воздавать хвалу Господу и каяться за совершённые ею прегрешения.

Девицы Сизовы на своих кроватях поутихли и с изумлением поглядывали на Кравкову, которую из-за вчерашней вокруг неё суматохи, никак не считали молитвенницей и постицей. Гостья вызывала у них восторг совершенно другим — решением из-за несчастной любви запереть себя в монастыре, где и можно будет предаваться молитвам, но не сейчас, когда вокруг от солнца так пронзительно светло, а из кухни так призывно пахнет жареной гусятиной и луком.

Но, кроме этого здесь витал дух вольтерьянства, каким он с благословения императрицы Екатерины Александровны, распространился по России, и во многих дворянских усадьбах не выветрился даже после поучительного французского нашествия, когда благородное сословие, поражённое заразой безверия, легкомысленно кидалось в объятия приезжих и доморощенных масонов. Воспитанные крепостными няньками, обученные кое-как русскому языку священником приходской церкви, французскому — пленным мусью, девицы Сизовы не были приобщены к религиозной жизни, и вместо «Молитвослова» знали вирши князя Шаликова, выученные наизусть из книжки «Последняя жертва музы», и по утрам следовали нетленному завету стихотворца: «Цевницу милую мою снимаю со стены — пою», то бишь читали, перебивая друг друга, вслух творения московской знаменитости.

Едва Варвара Ивановна закончила молитву, как в обширную девичью вошла молодая дородная девка с большим сливочником и налила каждой барыне по кружке свежих сливок, которые они, не жеманясь, выпили и приступили к утреннему туалету. Он был незамысловат и состоял, в основном, из разглядывания себя в зеркальце, ужимок и подсчёта выскочивших на лице и шее прыщиков, которые тут же крестообразно придавливались до крови ногтем указательного пальца. Эта работа была кропотливой и на какое-то время разговоры прекратились, и было слышно лишь усердное посапывание увлечённых действиями девиц.

Варвара Ивановна впервые лицезрела подобное и, ужасно смутившись, отвернулась к окну, в котором, покачиваясь на ветке, вертел головой взъерошенный воробышек, поблескивая при этом влажными бусинками глаз. Кравкова, не в пример дворовым ребятишкам, называвшим эту бойкую птичку обидным прозвищем, любила её за то, что она не покидала своего гнезда, когда лютовала зима, и оживляла унылые окрестности своим мельтешением и чириканьем.

Расчесав головы и обрядившись в сарафаны из недорогой крашенины, девицы, не забыв и гостью, переместились в зал, где было тесно от дедовской дубовой мебели, и разместились вокруг круглого стола, застланного тяжёлой плюшевой скатертью. Девицы Сизовы вознамерились показать Варваре Ивановне свои альбомы и устроили небольшой спор, чей альбом гостья будет разглядывать первым, но он сразу же прекратился, потому что Кравкова, сама страстная охотница до подобного рода увлечений, раскрыла лежавший ближе к ней рукодельный бумажный ларец, украшенный по сафьяновой обложке изображением пылающего сердца, креста, якоря и роем крылатых амурчиков.

— Это мой! — радостно выдохнула девица, сидевшая напротив гостьи. — Он беднее сестрицыных, я завела его всего год назад.

Страницы альбома были украшены изображениями всё тех же амурчиков и исписаны вихляющимися строфами всё того же виршеплёта князя Шаликова и анонимных авторов, чьи творения были Варваре Ивановне знакомы за исключением одного, и она, задержав на нём внимание, прочла вслух прерывающимся от волнения голосом:

Давно б душа моя увяла,

И охладела в сердце кровь,

Когда б меня не подкрепляла

Надежда, Вера и Любовь.

— Как мило! — воскликнула Кравкова.

— Вам понравилось? Чудесно! Это про нас!

Гостья вопросительно глянула на сестриц, и хозяйка альбома ответила за всех:

— Нас так и зовут: Надежда, Вера и Любовь. А вирши написал Мишель Сажин, и очень складно.

Варвара Ивановна взяла из альбома высохший кленовый лист, цветок ромашки, полюбовалась ими, перевернула ещё одну страницу и обнаружила две пряди волос.

— Это сестрицыны, мы обменялись друг с другом на память, — сказала хозяйка альбома.

— А вот эти вирши я не встречала, — рассмеялась Кравкова.

— «Люблю я лук, люблю я квас, но пуще всех люблю я вас!»

— Это для меня кузен Ванечка сочинил, — покраснев, сказала девица. — Может, и вы что-нибудь напишите?

Но Варвара Ивановна, хотя и казалась увлечённой, всеми мыслями была далека от альбомного времяпрепровождения, её нервы были напряжены и, услышав в коридоре строгий голос, принадлежащий незнакомой барыне, она затрепетала, догадавшись, что это напрямую относится к ней, хотя спрашивали хозяина:

— А что, мой племянник всё ещё дрыхнет после вчерашних подвигов?

— Это наша тётя Глафира Аркадьевна! — всполошились девицы и стали прятать альбомы. — Она страсть как строга с нами!

Сёстры Сизовы поспешили в коридор и вскоре оттуда донеслись радостные восклицания и поцелуйные почмокивания.

— Вы что, ещё только из постелей повылезали? — укоряла тётка племянниц. — Так и всех женихов проморгаете. А где гостья? Ведите, показывайте…

Варвара Ивановна справилась с волнением и приветствовала Глафиру Аркадьевну лёгким приседанием и наклоном головы.

— А ну-ка, попрыгуньи, оставьте нас одних, — сказала тётка.

— И не суйте носы в дверь, а то прищемлю. А ты, милочка, меня не бойся, но так как по твоей милости и твоего братца я попала в глупое положение, то изволь быть со мной откровенной.

— Я, право, не ведаю, чем я и Митя перед вами провинились?

— Это уже всему Симбирску известно, но, видно, до Свияжского подгорья весть ещё не дошла. Тогда изволь выслушать, что два часа тому назад ко мне в дом явился жандарм и увёз твоего брата.

— Куда его увезли? — жалобно воскликнула Варвара Ивановна.

— Как куда? — всплеснула руками Глафира Аркадьевна. — Куда дурачков дворян возят? На гаупвахту, а оттуда через Петербург в Сибирь. А как государю с дворянами ослушниками поступать? Мужика можно выпороть и вернуть к сохе, а дворянина бить запрещает закон, а вот каторга — пожалуйста! Туда и братца твоего отправят, но может он на Кавказ поедет. Я слышала его крики о Кавказе.

Варвара Ивановна была потрясена Митиным несчастьем и во всём винила только себя, но помалкивала, хотя Глафира Аркадьевна на неё выжидательно поглядывала и, не выдержав, спросила напрямки:

— Я сюда, милочка, не лясы точить явилась, а узнать от тебя истинную правду. Весь город только тем и занят, что тебя разыскивают. Полиция и солдаты лачуги в овраге переворачивают вверх дном, а наша дорогая покража жива — здоровехонька у моего племянника. Что, это он тебя украл из номеров?

— Я не видела, как меня сюда привезли и кто.

— Достаточно того, что ты нашлась в этом доме. Вот сейчас я задам хозяину за его баловство, как послушниц из монастыря таскать.

— Я ещё не послушница, — пролепетала Варвара Ивановна, но Глафира Аркадьевна её не слушала, она отправилась, расточая угрозы, на мужскую половину, где разбуженный явившимся Сажиным, умывался снегом из ушата и радовался, что и новый день будет веселее вчерашнего хозяин усадьбы.

— Я и не подозревал, что ротмистры Матюнин и Нефедьев окажутся бесшабашными храбрецами, — лениво говорил Сажин, алчно поглядывая на то, как лакей наполняет чарки очищенной водкой.

— Конечно, в Симбирске это невидаль — увезти невесту, потому что здесь никогда ни гусары, ни уланы не стояли на квартирах, — сказал Сизов, отдавая полотенце слуге. — В Житомире, помнится, наши молодцы одним махом увезли пять невест. Шум поднялся, дело дошло до верхов, но кончилось тем, что его величество осчастливил каждую пару нехилой суммой, заметь, в золоте.

— Я не эту храбрость имел в виду, — Сажин ухватил чарку и выплеснул в рот. — Согласись, Андрей, что невесты не очень-то и молоды, а назвать их пригожими язык не повернётся.

— За триста душ любая из них мне показалась бы красавицей, — хохотнул Сизов. — Свадьба — это всего лишь два — три дня позора, зато какая жизнь впереди! Молодцы, гусары!

Глафира Аркадьевна постояла возле двери и, войдя в комнату, холодно осведомилась:

— Разве, Андрей, ты ещё что-нибудь натворил, кроме увоза монастырской послушницы?

— Ба! Дорогая моя тётушка! — не смутившись, Сизов обнял Глафиру Аркадьевну и начал кружиться с ней по комнате. — Вот возьму и увезу из чьего-нибудь дома богатую невесту, что ты на это скажешь?

— Пусти, Андрей! — тётка высвободилась из рук племянника. — Тебе не похохатывать надо, а готовиться к приходу жандармов.

— Что-нибудь с Кравковой? — догадался Сажин.

— Прислали вы мне переночевщика, а он явно преступник!

— Какая ерунда! — отмахнулся Сизов. — Корнет спасал сестру, как было не посодействовать благородному поступку?

— Ужо вздуют вас, шалопаев, за благородство! Весь город переполошили, губернатор с жандармами и полицией сейчас обыскивают лачуги в овраге, а полгорода стоят наверху и любуются. Эта шутка вам так просто не обойдётся, — подытожила Глафира Аркадьевна. — Ехали бы вы вдвоём в мою карсунскую деревню, пока не уляжется суматоха.

Сизов и Сажин перемигнулись, и ротмистр, пригорюнясь, промолвил:

— Безденежные мы, тётушка. Готовы угодить тебе и уехать, но в деревне явятся к нам гости, а у нас и копейки нет. Пожалуй хоть рублей пятьсот…

— Ишь чего захотел — пять сотенных! — вскинулась было Глафира Аркадьевна, но тут же помягчела. — Хорошо. Дам тебе двести, но с отдачей. Сейчас напишу записку бурмистру, а ты собирайся в дорогу, и чтобы вас духу в городе не было.

Озабоченность тётки благополучием племянника, совпала с его желанием после венчания Нефедьева и Матюнина уехать в Самару. Симбирск ему надоел, здесь всегда задолго до события известно, что произойдёт. Сизов любил пошалить, но в меру, и вовсе не хотел приобрести репутацию человека, способного в любой миг переступить через приличия. Через месяц все шалости забудутся, а за это время можно будет развеяться в Самаре, где есть перед кем пощёлкать каблуками и блеснуть красноречием. От скуки можно будет прихватить с собой и Сажина, но не неволить: Сизов обладал счастливой способностью никогда не скучать, даже в одиночестве.

— Поторапливайся, Андрюша, — сказала Глафира Аркадьевна, подавая записку. — Погляди там, как коров запускают на отёл. Скажи, что за каждого палого телёнка дюжину плетей отмеряю скотникам. Езжай и никуда не заглядывай, прямиком через Свиягу и на Карсунский тракт.

— Ты со мной? — спросил Сизов, поглядев на одевшего шинель Сажина, который только что отправил в рот чарку очищенной на посошок и похрустывал солёным огурчиком.

— Если Глафира Аркадьевна позволит, — щёлкнул каблуками поручик, — я провожу её до Большой Саратовской. — У меня что-то рука зазудилась, надо будет шары погонять в биллиардной.

— Ступай за мной и не отставай, — сказала обрадованная тем, что разлучает собутыльников, Глафира Аркадьевна. — Счастливого пути, Андрюша. Я за твоими сестричками пригляжу, чтобы не забаловали.

Варвара Ивановна видела, как хозяин дома собирается его покинуть и забеспокоилась. Сизов уже надевал шинель, когда она подошла к нему и дрожащим голосом осведомилась:

— Вы уезжаете, но что будет со мной? Долго вы меня будете удерживать?

Ротмистр весело на неё глянул и обратился к Сажину:

— Решай, Мишель, как вернуть девицу в первобытное состояние.

— Я за него решу, — вмешалась Глафира Аркадьевна. — Собирайся, милочка, и мы тебя доставим в номера.

— А ну-ка, попрыгуньи, найдите гостье что-нибудь из верхней одежды, — велел Сизов сестрицам. — Сюда она явилась в рогожном куле, но на то была ночь, а сейчас день, дайте ей шубейку.

Девицы Сизовы вновь вокруг неё заволновались, заохали, отчаянно завидуя выпавшему на долю Кравковой приключению, не захотели её отпускать с пустыми руками, и одарили малиновым вареньем, куском ветчины, свежими сметаной и творогом, жбаном с мочёными яблоками — всё это было уложено в большую корзину, поставлено в сани и рядом с ней поместилась Варвара Ивановна, чьё личико горело от жарких поцелуев, на которые не поскупились девицы, прощаясь со своей гостьей.

Пара бойких лошадей легко вынесла сани на Симбирскую гору к Вознесенскому собору, возле которого после обедни было людно. Вдруг Кравкова громко ойкнула и, спрыгнув на дорогу, подбежала к саням, в которых сидели жандармский унтер-офицер и корнет инженерного корпуса.

— Митя! — обливаясь слезами, вскричала Варвара Ивановна. — Я одна во всём виновата!.. Куда тебя везут? В тюрьму?

Брат с сестрой обнялись и заплакали. Возле них мигом собралась толпа, люди, не зная, что случилось, по привычке сочувственно вздыхали, некоторые спрашивали жандармского унтер-офицера, тот сначала отмалчивался, затем нехотя разомкнул замок бороды:

— Пустое. С жиру бесятся. Ужо штаб-офицер им ум-то вправит на место.

Глафире Аркадьевне надоело быть причастной к уличному беспорядку, причиной которому стала ехавшая в её санях девица.

— Мишель! — строго сказала она. — Поставь корзину на снег. А ты, Ермолайка, хватит на пустое глазами лупать, вези нас поскорее домой!

Тем временем встретившиеся после разлуки Кравковы успокоились и, глядя на это, толпа стала разбредаться по сторонам.

— Надо идти в гостиницу, — сказала Варвара Ивановна и, не забыв про подарки, попросила брата забрать сиротливо стоявшую посредине улицы корзину.

Дальше крыльца гостиницы Митя не пошёл.

— Я не хочу встречаться с твоим попутчиком, — покраснев, сказал он. — Прощай, Варенька, я пойду в другие номера, заночую и первой тройкой уеду на Кавказ.

— Значит, ты не оставил эту затею? — расстроилась до слёз Варвара Ивановна.

Митя торопливо поцеловал сестру, сбежал с крыльца и скрылся за углом дома.

К Варваре Ивановне подошёл жандармский унтер-офицер.

— Пойдёмте, барышня, — сказал он и взял в руку корзину. — Мне велено вас устроить на прежнем месте.

Глава 21

Варвара Ивановна вошла в гостиницу, испытывая смущение от ожидания, что её начнут беспокоить вопросами обитатели номеров, но они были уже захвачены свежей новостью о романтическом похищении перезрелых девиц Дмитриевых лихими гусарами Матюниным и Нефедьевым. Об этом говорил весь Симбирск, чему сильно поспособствовали родные тётки беглянок, объехавшие все дома благородных горожан в поисках утешения от постигнувшего их несчастья. Одних унижение гордячек, кичившихся близким родством с министром и поэтом Иваном Дмитриевым, весьма обрадовало, других позабавило, но все были довольны тем, что несчастье постигло не их дом, и находили большое удовольствие в лицемерных соболезнованиях старым девам, чьи планы не выдавать племянниц замуж были в один миг разрушены лихим наскоком амурных гусар.

Унтер-офицер, выполнив приказ, оставил Кравкову одну. Она опустилась на стул и пригорюнилась, но ненадолго: в дверь постучали и в комнату, перекрестившись, вошла монахиня Соломония.

— Рада твоему вызволению, сестрица, — приветливо сказала она. — Бог помог тебе опростаться от злодеев по молитвам всех сестёр нашей обители. Матушка-игуменья посылает тебе благословение и надеется в самое ближайшее время с тобой встретиться.

— Я готова приклонить перед ней колена хоть сейчас! — пылко воскликнула Варвара Ивановна. — Испытания последнего дня ещё более убедили меня поступить в монастырь.

— Этому как раз и мешает выказываемое тобой нетерпение, — сказала, зорко вглядываясь в благородную девицу, Соломония. — В обитель поступают по зрелому размышлению, пройдя через испытание послушничеством.

— Моё желание посвятить себя богу, столь сильно, что я выдержу всё, что мне будет противостоять.

— Твои чувства похвальны, но для всего нужно время. Поживи пока вне монастыря. Думаю, матушка-игуменья скоро захочет с тобой встретиться.

После ухода Соломонии Варвара Ивановна опустилась на колени перед образом Спасителя и принялась жарко молиться, временами остужая свой горячий лоб прикосновениями к холодному полу, по которому из двери к окну ощутимо сквозило. Но благородная девица не обращала на это неудобство никакого внимания: она искренне верила, что способна переносить монастырские строгости, и, в конце концов, обрести спасение своей мятущейся в потёмках бытия ничем не опороченной душе.

Её моление было страстным и продолжительным: несколько раз за её спиной приоткрывалась дверь и тут же закрывалась, это хозяйка номеров Караваева желала побеседовать с постоялицей, но не решалась прервать богоугодное дело, пока, наконец, не вытерпела и, открыв двери, крикнула коридорному слуге:

— Петрушка! Подай мой самовар и захвати ежевичное варенье с крендельками!

Варвара Ивановна поднялась с пола и вопросительно глянула на хозяйку.

— Ба! — чуть не вскричала Анна Петровна. — Значит вы, милочка, даже не догадываетесь о моём участии в вашем деле. Я, можно сказать, все последние сутки не присела, обошла дома всех значительных лиц, и везде, заметьте себе это, убеждала, что ваше исчезновение никак не связано с переменой желания поступить в Спасский женский монастырь. Не скрою, некоторые весьма неодобрительно отнеслись к дурацкому поступку вашего братца. Он поступил низко, оскорбив почтенного Павла Дмитриевича, но я всем так и говорила, что его извиняет молодость, горячность и, простите, свойственная нашей молодёжи черта по любому поводу впадать в крайности. И что ваш брат? Ваше исчезновение его рук дело?

— Митя здесь ни при чём, — дрожащим голосом сказала Кравкова. — Я не знаю людей, которые меня увезли из номеров.

— Но вы же появились здесь с братом? — возразила Караваева и обратилась к старику, который устанавливал небольшой серебряный самовар на стол. — Ты, Петрушка, видел молодого барина?

— Как же, видел, — прошамкал слуга.

— И я его видела, но мельком, — сказала Кравкова. — Он здесь проездом на Кавказ.

— Что у государя взрослее его офицеров не нашлось, раз он посылает на войну мальчишку? — удивилась Караваева, разливая чай по чашкам. — Угощайтесь, варенье моего приготовления, кто ни пробовал, все хвалят. И оттого получилось удачным, что сам Андрей Ильич, наш блаженный, забежал на кухню, помешал варенье в тазу и убежал. Хорошо, что при этом свидетельница была, Васса Егоровна, а то бы не поверили, расскажи я кому, про такое счастье. Угощайтесь, и кренделёк берите.

— А как Павел Дмитриевич? — сказала Кравкова и осторожно взяла в руку чашку чая. — Я так сожалею, что стала для него причиной служебных неприятностей.

— И не говорите, — вздохнула Анна Петровна. — Наш губернатор не по доброму отнёсся к благородному поступку Сеченова. Но я довела до сведения преосвященного Анатолия всю правду по этому делу, и он благожелательно меня выслушал. А его мнение значит очень многое. Жаль только, что начали сплетничать, но сейчас всем симбирским кумушкам не до сызранского городничего: сбежали племянницы министра Дмитриева с голоштанными гусарами, и сейчас все глаза и уши направлены в их сторону. А для вас у меня верное известие от человека, близкого к губернатору, что его супруга намерена предложить вам поселиться в её покоях. Тогда у вас и появится возможность помочь Павлу Дмитриевичу, который так испереживался, что потерял аппетит.

Последнее замечание хозяйки гостиницы вряд ли соответствовало истине, потому что с первого дня Павел Дмитриевич был окружён заботой, почти материнской. Анна Петровна сразу взяла в привычку сама доставлять ему в номер чай по утрам, озаботилась об его гардеробе, осмотрела одежду и пришила к халату пуговицы и, осмелев, подарила своему протеже ненадёванные голубые штаны и две рубашки, оставшиеся после покойного мужа. Она пила с Сеченовым чай по вечерам, и часто задумывалась и вздыхала, словно о чём-то глубоко сожалела. Ей явно не хватало мужского сочувствия, кровь чуть не закипала в её истомившемся теле, не находя выхода, и перед сном Анна Петровна для успокоения делала себе примочки к вискам и на затылок из протёртой редьки.

Сеченов, казалось, не замечал столь явных знаков внимания, он степенно поглощал хозяйкин чай и сахар, не ограничивая себя в их количестве, потел, соглашался со всем, что говорила Караваева, и никак не отвечал на её очевидное внимание к себе. Павел Дмитриевич был так глубоко обижен совершённой над ним губернатором вопиющей несправедливостью, что даже не упрекал себя за поспешное вмешательство в судьбу Кравковой. Сейчас все его помыслы были устремлены к одному: как выпутаться из щекотливой ситуации самому без посторонней помощи, ибо, князь Одоевский явно не горел желанием помогать своему отчиму.

Мучимый неопределённостью своего положения, Павел Дмитриевич сегодня рано покинул гостиницу, в которой из-за исчезновения Кравковой ему не было покоя от любопытствующих взглядов и шепотков. Он вместе с другими побывал на краю оврага и стал свидетелем геройского поведения губернатора, которого в стельку пьяного на руках подняли наверх и увезли в его резиденцию. Затем Сеченов зашёл в кабак и согрелся чаркой очищенной, которую закусил пышным расстегаем, и весь оставшийся день посвятил бесцельному блужданию по городу и стоянию на Венце, откуда на много вёрст было видно Заволжье. Несколько раз Сеченов заходил в выстроенный каменный собор, пока неосвящённый, смотрел на его величественные колонны и громадный купол. Губернаторский дворец по сравнению с ним казался овражной лачужкой. Площадь вокруг собора была ещё не прибрана, везде высились припорошенные снегом кучи строительного мусора и большие ямы. Работы шли внутри храма, Сеченов, заглянув туда, видел строительные леса и художников, которые на немыслимой высоте расписывали стены и верхнюю часть собора, населяя его фигурами, ликами святых, библейскими сюжетами и надписями на старославянском языке.

Уже поздно вечером, подняв воротник шинели, чтобы не привлекать к себе внимания, он приблизился к губернаторскому дому и смотрел на освещённые окна, за которыми было всегда весело: играла музыка, у коновязи стояли покрытые попонами лошади, пылал костёр, вокруг которого толпились кучера. Сеченовский мучитель, губернатор, беззаботно предавался утехам, и Павел Дмитриевич совсем не по-христиански желал ему споткнуться на лестнице и сломать ногу.

Он решил обойти дворец со стороны оранжереи и заметил, как из неприметной двери выпорхнула стройная женщина и, закрыв лицо воротником верхней одежды, скрылась за углом. Павел Дмитриевич подошёл ближе, но дверь отворилась и оттуда высунулись рыжебородая мужицкая харя и, не обращая внимания на вполне господский вид Сеченова, хрипло пролаяла: «Куда прёшь, шалопут!» Павел Дмитриевич страшно перетрусил и, промычав что-то невразумительное, по женским следам бросился за угол.

В тот раз Павел Дмитриевич понял, что после наступления темноты по Симбирску опасно разгуливать: отбежав от губернаторского дома, он попал в окружение большемордых и голохвостых собак, которые не лаяли и не рычали, а, сверкая глазами и скаля зубы, медленно приближались к Сеченову с довольно явными намерениями. С ужасом он понял, что это были гончие псы, волкодавы, которых используют, предварительно вытрубив и подняв зверя с лёжки, в загонах. Бывало, неумелые охотники, бросившись вслед за гончими в чащу, и сами пропадали бесследно. Павел Дмитриевич совсем было простился с жизнью, как из-за угла показалась водовозка и мужик, за которым волочился длинный кнут. Водовоз не оробел, а, не раздумывая, хлестанул собак кнутом и засвистел, как Соловей-разбойник. Псы бросились врассыпную.

— Что, барин, сомлели? На меня тоже лезли. Я вот вооружился. — И мужик взмахнул кнутом.

— Откуда они взялись? — спросил Сеченов, отряхиваясь от снега.

— Из Саратова.

— Откуда? — не понял Павел Дмитриевич.

— Саратовский барин, граф Рощупкин, выехал на охоту ещё осенью. Сначала гонял зверя в своей губернии, потом в нашей, так и дошёл до Симбирска. А псы его — у него их штук сто. Слышно, граф поиздержался, собак кормить нечем, вот их и выпускают со двора, чтобы с голоду не выли.

— Но они охотятся на людей! — возмутился Сеченов. — Куда полиция смотрит!

— Полиция смотрит, да не видит. Граф-то приятель губернатора.

— Ну, ты, братец, поезжай, а я рядом пойду.

На Большой Саратовской Павел Дмитриевич почувствовал себя увереннее — шумел кабак, были видны прохожие, некоторые обыватели выехали на прогулку в санях. Добравшись до номеров, он, не раздеваясь, лёг на постель: защемило в левой стороне груди, стало трудно дышать. Нужно было идти к Караваевой, она его утром приглашала на свой журфикс, но он решил, что не пойдёт, а если что, скажется больным, большой неправды в этом не будет. Павлу Дмитриевичу порядком надоели вечерние посиделки в кругу одних и тех же лиц. Он заранее знал, что скажет каждый из гостей, и толку от этих разговоров не было никакого. Во всяком случае, для него.

Ночь он провёл ужасно, несколько раз просыпался в холодном липком поту, и только засыпал, как ему опять начали сниться гончие псы, которые, оскалившись, теснят его, обдавая горячим и смрадным дыханием. Из пастей льётся тягучая слюна, глаза собак сверкают, как раскалённые угли, он натягивает на голову воротник шинели и оседает на снег. Просмотрев три или четыре ужасных сюжета, Павел Дмитриевич поднялся с кровати, облачился в халат и сел писать письмо пасынку.

Он, как обычно горячо и невпопад, сообщал Владимиру Фёдоровичу, что находится под вопросом решения своей судьбы «высшим начальством» и решил покинуть «проклятый город Симбирск» и отправиться на время в Никольское, чтобы «соблюсти интересы семейства». О Кравковых он написал, что это «семейство распутное, пьяное и буйное, понимающее лишь золото, дом их сосредоточие распутства и гнусного разврата, пьянства и нахальства до такой степени доходившего, что кавалеры сего семейства позволяли себе ходить полунагими и врать с плеча по имени… И посреди этого разврата девушка — образованная, милая, ценительница поэзии самого высокого полёта князя Шаликова, с чувством высокой добродетели, — которой он счёл за правду помочь».

Но эти письма отчима уже не казались князю Одоевскому забавными. Он охладел к своему литературному герою Гомозейке, да и сам Сеченов ему порядком поднадоел смехотворными претензиями на государственную должность. В этом и следующих письмах отчим не унимался. Сызрань, писал он, уже ему не подходит, он настаивал на назначении в Вышний Волочок или Рыбинск. В конце концов, князь перестал отвечать на послания Сеченова, ему смертельно надоел сомнительный родственник, его фатовской гонор бывшего пехотного офицера.

Сеченов закончил письмо, когда в окно номера уже светило солнце. Он вышел в коридор и спросил хозяйку. Её не оказалось. Тогда он потребовал у ключницы расчёт за прожитое, расплатился, сказал, что он уезжает из Симбирска в свою деревню, будет обратно через месяца два, и отправился на почтовую станцию.

Скоропалительный отъезд Павла Дмитриевича вызвал новые толки среди симбирян. Предположений было немного, почти все, за исключением кружка Караваевой, решили, что Сеченов сбежал, а наиболее впечатлительные из обывателей утверждали, что он перед отъездом сумел занять у откупщика Бенардаки десять тысяч рублей золотом, и никому это не показалось странным. Спрашивали об этом у самого Бенардаки, хитрый грек от ответа на вопрос уходил, выдумка ему почему-то понравилась, и разоблачать Сеченова он не захотел.

Глава 22

Хмельное табачно-бражное пойло, коим губернатора насильно опоили подручные атамана Безрукого в овражной слободке, выветрилось из него лишь на следующий день, который он встретил в комнате свиданий дворцовой оранжереи. Проморгавшись, Александр Михайлович почувствовал во рту и на зубах мерзкую накипь. «Будто эскадрон гусар заночевал» — подумал бывший кавалерист и увидел перед собой большую чашу с прозрачной жидкостью, которую держал в руках Степан.

— Испей, барин! Враз полегчает…

Загряжский припал пересохшими губами к прохладному краю посудины и, сделав несколько глотков, скоро почувствовал, что у него заметно прояснилось в голове, уменьшилась дрожь в разбитом теле и стало легче дышать. Он жадно допил огуречный рассол и заоглядывался.

— Как я сюда попал? — сказал Александр Михайлович. — Я помню, как спустился в овраг, зашёл в лачугу и с той поры память отшибло.

— С такой дури, что твоя милость изволили выблевать в помойный жбан, и умереть было недолго: брага на табаке, — доложил Степан. — Хорошо, что у капитана Филиппини достало ума не втаскивать твоё превосходительство во дворец на глазах у народа, через парадный вход. Подвёз сюда, а тут уж я взял тебя на своё попечение.

— Я в долгу не останусь, — приветливо глянул на крепостного раба Загряжский. — Меня здесь никто не видел?

— Одна Марья Андреевна, да ещё эта, что здесь бывает, прибегала затемно, но я не дал ей засидеться, отправил восвояси.

— Больше никого не было?

— Ходил тут один приезжий барин вокруг за около, — поразмыслив, доложил Степан. — Я справился у жандарма: кто таков? Это, говорит, отставленный от службы городничий, а вот фамилию не упомнил.

«Что искал вокруг меня Сеченов? — догадавшись, кто рыскал возле дворца, подумал Александр Михайлович, и тут же вспомнил про Кравкову. — Надо идти к себе, узнать новости от Ивана Васильевича».

— Ещё рассола налить? — спросил Степан. — Или очищенной чарку. Но лучше всего, говорят, помогает с похмелья ерофеич.

— Это лекарство для мужиков, — отмахнулся Загряжский, заправляя рубаху в штаны. — Где моя обувь?

— Я сапоги вымыл, — сказал Степан и, встав на колени, стал обувать своего барина.

Перед выходом из комнаты Загряжский заглянул в зеркало и скривился: он был явно не свеж — на щеках щетина, нечёсан и краснолиц. Стараясь не попадаться никому на глаза, губернатор прошёл на жилую половину, где его встретил камердинер Пьер, привычный к внезапным ночным отлучкам хозяина и приготовивший горячую воду и поместительную ванну для омовения губернаторских чресел. Но в первую очередь последовало отпаривание лица горячим полотенцем, затем тщательное бритьё.

— Что Марья Андреевна? — поинтересовался Загряжский, с отвращением освобождаясь от пропотевшего насквозь бражным потом нижнего белья.

— Почивают-с, — ответил Пьер и ловко поддержал хозяина, шагнувшего в ванну. — Как вода? Может добавить кипяточку?

— Только немного. И подай мне турецкое мыло. Я пропотел насквозь каким-то собачьим потом.

Камердинер ополоснул барина горячей водой из медного кувшина, затем, намылив мочалку, принялся растирать его холёное и крепкое тело, пока оно, сполоснутое в трёх водах: горячей, тёплой и ключевой, не стало поскрипывать, как накрахмаленный коленкор, атласно-розовой кожей. Загряжский, вытершись сначала грубым, затем мягким полотенцем, облачился в нижнее бельё из французской бязи, потом натянул узкие панталоны со штрипками, надел рубаху, жилет, сюртук и, конечно, повязал на стоячий воротник галстук. И сразу же к нему с раскалёнными щипцами в одной руке и с гребнем в другой приступил Пьер и соорудил из кудрей нечто похожее на парусную оснастку фрегата, когда тот покидает родную гавань на глазах восхищённой публики.

— Этим ты мне и дорог, лентяй, — сказал Загряжский, оценив в зеркале мастерство своего Фигаро.

— Кто ждёт приема?

— Откупщик, ваше превосходительство, — доложил камердинер. — И, конечно, Иван Васильевич.

— Зови последнего. А Бенардаки подай, чтобы не скучал, какую-нибудь книжку. Того же Пушкина. Он, кажется, к нему неровно дышит.

Губернатор прошёл через жилые комнаты в свой кабинет, мельком глянул на бумаги, лежавшие на столе, отодвинул их в сторону и обратился к секретарю:

— Итак, Иван Васильевич, что стряслось за последнее время в Симбирской губернии.

— Годовые отчёты городов и уездов поступают, сделаны экстракты по Карсуну, Ардатову, Сенгилею, как вы распорядились. Каждый — по сто страниц, взята самая суть, то есть арифметика: там убыло, здесь прибыло, сумма, разница, доход, расход — и всё сразу видно.

— Знаю я эти отчётные экстракты, — отмахнулся Загряжский. — От них у меня оскомина. Разве у тебя нет какой-нибудь вкусненькой новости?

— Как нет: Кравкова нашлась.

— Где же она была? Кто её похитил? — заинтересованно воззрился на чиновника Загряжский.

— Весь этот бедлам затеял её братец корнет. А ему помогли Сажин и Сизов, организовавшие кражу девицы из гостиницы.

Загряжский покраснел и нахмурился: вчера он так нелепо себя повёл, что дал повод своим врагам над собой потешаться.

— Вот оно значит как, — тихо сказал губернатор. — Зря я поспешил объявить тревогу.

— Позвольте заметить, ваше превосходительство, что вы распорядились и действовали с большой обоснованностью и пользой, — важно промолвил Иван Васильевич. — Решительные действия полицейской и воинской силы напугали злоумышленников, и они освободили Кравкову, не причинив ей никакого урона.

— Это ты мне говоришь так, чтобы я оставил их явную вину без последствий? — зорко глянул Александр Михайлович на чиновника. — Или Бестужев ходатайствует за своего шалопая племянника?

— Вчера эти ребята опять отличились, — усмехнулся Иван Васильевич. — Помогли ротмистрам Нефедьеву и Матюнину увезти под венец племянниц министра Дмитриева.

— Вот так новость! — воскликнул, вмиг повеселев, Загряжский. — Молодцы гусары! А что тётки?

— Бросились к штаб-офицеру. Тот поднял по тревоге жандармскую команду в погоню. Пока девиц не нашли, но вроде все ищут.

Губернатор в раздумье прошёлся по кабинету, встал напротив окна и резко обернулся к чиновнику.

— Пригласи ко мне Стогова с отчётом по этому делу. А сейчас зови откупщика.

Александр Михайлович часто совершал нелепые, порой даже недостойные поступки, но окончательно падшим человеком его назвать было трудно. Скорее он был подвержен злому мальчишеству, которое ещё не выветрилось из него, и в то же время не приобрело характер законченного порока. Он всегда находился в колеблющемся состоянии между хорошим и плохим деянием и совершал поступки чаще всего по нашёптыванию бесёнка, который никак не хотел отпускать свою жертву и мало-помалу толкал её в сторону, противоположную пути к спасению души. От уныния и пугающих размышлений о смерти Загряжского отвлекала природная игривость нрава, он жил одним днём и, если удавалось перелистнуть его без труда, то отходил ко сну в радостном состоянии, и встречал новое утро с полной уверенностью, что проживёт его в своё полное удовольствие.

Вчерашний случай в овражной слободке ненадолго смутил Загряжского, но Иван Васильевич как великий знаток губернаторского сердца сумел быстро и умело обратить пренеприятное происшествие в обыкновенный провинциальный анекдот, которые в бесчисленном множестве, подобно хлопьям сажи, витают над всеми губернскими городами России. И Александр Михайлович из своего кабинета уже видел вчерашнее похождение как забавный промах, случившийся с другим, отдалённо смахивающий на него человеком, поэтому встретил Бенардаки с радушной улыбкой и в полный уверенности в собственной непогрешимости.

— Что Дмитрий Егорович, — поднялся он навстречу откупщика. — Не скучно было со стихами дожидаться нашей встречи.

— Как можно! — воскликнул Бенардаки. — Пушкин — истинный русский гений. Из его «Евгения Онегина» становится понятной вся Россия.

— Даже так? — небрежно произнёс Загряжский. — Тогда я продешевил, возвращая ему пятую главу романа.

— Она была у вас? Каким образом? — поразился Бенардаки.

— Самым обыкновенным, — хохотнул Загряжский. — Через карты… Да вы присаживайтесь, господин Бенардаки, в ногах правды нет. А тот случай обыкновенный. Наш поэт продулся в «фараон», кстати, дело было в Москве, лет семь-восемь тому. У него было с собой не больше тысячи. А что такое тысяча в «фараоне»? Если не повезёт, то фук — и нету! Быстрее, чем в печке, сгорит. Я в тот вечер был в ударе, карта шла, вокруг меня сугроб из сотенных, шампанское… Я всех, кто был, в тот вечер обыграл. А нашего поэта это задело: «Ставлю главу, только что оценена у Смирдина по двадцать пять рублей за строчку!» Я потом посчитал — в главе больше пятисот строк — сумма несусветная! Сошлись на тысяче. Метнули карту, и бац — я в выигрыше!

— И как он рассчитался? — сказал Бенардаки.

— На следующий вечер, — засмеялся Загряжский. — Пушкин был в ударе, а меня удача покинула. Всё проиграл, а, уходя, взял у Александра Сергеевича пятьсот рублей в долг.

Откупщик взглянул на губернатора, и на его губах мелькнула усмешка, которую остроглазый Загряжский не преминул заметить.

— Вы правильно меня поняли, господин Бенардаки, что я этот долг не вернул и не верну, поскольку некоторые долги я не возвращаю, о чём вам прекрасно известно. Надеюсь, вы на меня не в обиде?

— Как можно, ваше превосходительство! — проникновенно произнёс Бенардаки. — Я почитаю за честь иногда составить вам компанию за игорным столом.

— Относительно Пушкина, — сказал Загряжский. — С недавних пор он стал мне очень далёким, но всё-таки родственником, через свою жену, которая сейчас одна из первых красавиц Петербурга. Но я свой долг не забыл, и, при случае, возмещу его самым приличным образом. Теперь я хочу знать, с каким делом вы обеспокоились навестить губернатора?

Александр Михайлович вернулся за стол на своё место, подвинул к себе бумаги и стал серьёзен.

— Я, ваше превосходительство, пришёл ходатаем по делу, о котором сейчас говорят во всем городе.

— Ну-с, и о ком чешут языки? Надеюсь, не обо мне? — Загряжский нервно хихикнул. — Тогда это для меня не новость. Аржевитинов и Тургенев почему-то сочли, что я прислан сюда императором, чтобы быть причиной для их брюзжаний.

— Случай весёлый, — сказал Бенардаки, — даже гусарский…

— Можете не продолжать, — прервал Загряжский. — Я обо всём знаю. Но не пойму, зачем вы хотите в этом поучаствовать, в чём ваш интерес?

— Я, как человек холостой, но надеющийся обрести своё семейное счастье в скором будущем, по-доброму завидую нашим гусарам, вернее той лихости, с коей добились исполнения задуманного, и прошу вашего соизволения сделать им по свадебному подарку.

— Поражаюсь вашему уму, Дмитрий Егорович! — восхитился Загряжский. — Нет, вы непременно будете богатейшим человеком в России. И не поглядывайте на меня с недоумением. Лучше скажите, что намерены подарить?

— По тысяче рублей каждому. Или по полторы.

— Тысячу хватит! — решительно заявил Загряжский. — Не стоит баловать наше благородное сословие.

— Но я не всем по тысяче намерен преподнести, а Нефедьеву и Матюнину — напомнил Бенардаки.

— Я хорошо понял ваше намерение, — смеясь глазами, сказал губернатор. — Наши дворяне, узнав о вашем благородном жесте, будут готовы носить вас на руках, забыв, что цены на хлеб в трёх губерниях держите вы, и, стало быть, их достаток.

Однако откупщика было трудно смутить, и он невозмутимо достал из кармана большой платок, шумно высморкался, привёл себя в порядок и, поднявшись со стула, сказал:

— Благодарю вас, ваше превосходительство, за благожелательный ответ. Так и быть я дам гусарам за их подвиг по тысяче рублей.

— Вы удивительной души человек! — воскликнул Загряжский. — Нет, я вас так не отпущу. Извольте следовать за мной.

Он предупредил камердинера, чтобы тот попросил Стогова подождать в приёмной и повёл Бенардаки по коридору к лестнице, которая вела в оранжерею. Откупщик был здесь впервые и хвалил всё, что попадалось ему на глаза.

— Ближе к весне здесь будет воистину роскошно, — небрежно сказал Загряжский. — Но и сейчас есть на что посмотреть.

Бенардаки был жителем южных широт, и поэтому мог вполне справедливо оценить явленное ему собрание декоративных тропических растений, среди которых выделялись своими размерами несколько пальм, фикусов и кактусов, кое-где небрежно опутанные побегами бегоний. На отделённых друг от друга грядах произрастали примулы, хризантемы, гортензии, лилии, гиацинты и тюльпаны.

— Вот это, — указал Загряжский, — очень редкое китайское тюльпановое дерево. Но нам надо заглянуть в розарий. Там, кажется, расцвели белые розы. Как раз к случаю, — он хихикнул. — Будем считать, что тётки соблюли невинность своих племянниц, поэтому, Дмитрий Егорович, преподнесите новобрачным от лица, пожелавшего остаться неизвестным, белые розы. Можете завернуть их в подарочные ассигнации, но в этом не настаиваю. В деньгах вы понимаете толк без подсказок.

Бенардаки пропустил плоскую шутку губернатора мимо ушей, и поинтересовался историей губернаторской оранжереи. Александр Михайлович враз оживился:

— Во время пугачёвского бунта в Симбирске находилась ставка главнокомандующего Панина. Сам граф разместился в доме Пустынникова, где была небольшая теплица, в которой зимой выращивали к столу разную зелень. Панин привык жить как вельможа, ему в Симбирск из Франции живьём устриц доставляли: государыня в нём крепко нуждалась и не глядела в сторону его безумных трат. У него был в Симбирске свой оркестр, театр, три камердинера, три личных повара… Но как-то он огляделся вокруг себя и понял, что ему не хватает зимнего сада, чтобы предаваться чревоугодию под пальмой в окружении порхающих диковинных бабочек. Вот так и началось то, чем владеют нынче симбирские губернаторы. Каждый из нас добавляет в оранжерею своё: я увлечён розами.

Загряжский взял из жбана, который держал перед ним садовник Степан, белую, как только что выпавший снег, розу и пришёл в умиление:

— Знаете, Дмитрий Егорович, срезанная с куста роза всякий раз напоминает мне невесту после первой брачной ночи — те же нега и растерянность, от того, что произошло. Вот и несколько капелек росной влаги на лепестках, но может быть это слёзы радости?

Александр Михайлович придирчиво оглядел все бутоны.

— Сколько их тут?

— Четырнадцать, как велено, — прохрипел Степан.

— Заверни их так, чтобы не помялись и не замёрзли.

— Не надо! — запротестовал Бенардаки. — Пусть постоят в жбане с водой, а я пришлю за ними человека с утеплённым ящиком, он их упакует и заберёт. А вам, ваше превосходительство, я обязуюсь выписать для оранжереи что-нибудь такое фруктово-цветочное, чего на Волге никогда не было.

— Буду помнить, что вы обещаете, — сказал Загряжский. — Однако мне пора вернуться в кабинет: ко мне по вызову должен явиться Стогов. Кстати, как он вам кажется?

— Милейший человек! — воскликнул Бенардаки.

— У вас все милейшие — нахмурился Загряжский. — Наш штаб-офицер из тех, кто тянется тебя поцеловать, а норовит откусить ухо.

Загряжский нередко давал справедливую оценку человеку, но практических выводов для себя не делал, и с опасными людьми вёл себя безалаберно, говорил лишнее, словом, выглядел в их глазах простаком, которого легко провести в любом деле. Однако это было не так: Александр Михайлович почти всегда видел, что его собираются водить за нос, но находил в этом для себя одному только ему ведомую пикантную остроту от сознания того, что может в любой миг осадить зарвавшегося умника. Но в отношениях со штаб-офицером он был в заведомо проигрышном положении, потому что обычно губернатора пытались провести, чтобы получить денежную выгоду. А у Стогова был план непременно погубить Загряжскому карьеру, то есть явить начальника губернии перед глазами императора в столь неприглядном виде, чтобы тот без раздумий подписал решение о губернаторской отставке.

Штаб-офицер заставил себя ждать и явился во дворец, когда Загряжский уже собирался пройти к обеденному столу, куда его настойчиво зазывала супруга. К этому времени изобретательный на затейливые пустяки Александр Михайлович успел придумать, как построить разговор со Стоговым, и встретил его с весьма недовольным видом.

— Вы мне объявили, что прибыли сюда, чтобы способствовать губернаторской власти, разве не так?

— Вы правильно объяснили моё положение в губернии, — согласился штаб-офицер. — Но что из этого следует?

— Вчера вы не сумели меня защитить от нападения разбойников! — закипятился для виду Загряжский. — Я чуть не лишился жизни, а здоровья мне точно убавила та отрава, которую меня насильно заставили проглотить в каком-то грязном нужнике.

— Случай, конечно, неприятный, но вполне житейский, — спокойно ответствовал Стогов. — То, что вы называете отравой, есть обыкновенная брага, настоянная, для крепости, на самосаде. Я нашёл тот жбан, из которого вас опоили, и бочку, где это хмельное варилось. Полицейские не отказались испробовать отраву, и были довольны и живы.

— Какое мне до этого дело? — резонно заметил Загряжский.

— Однако вы напишете в рапорте Бенкендорфу совсем не то, что было на самом деле.

— В третьем отделении принято писать по команде письма, — заметил Стогов. — Но вчерашний случай, вряд ли, заинтересует моё петербургское начальство, поэтому можете не волноваться: если кто и будет знать о конфузии с вами, то не от меня. Да и похищения никакого не было, обычная семейная история. Кстати, и сопроводитель Кравковой доложил мне, что собирается съездить по делам в Нижегородскую и Московскую губернии. Может ему это запретить?

— Нет, не надо, — торопливо произнёс Загряжский. — Пусть едет на все четыре стороны, раньше лета ждать от графа Блудова решения его дела нельзя. Петербургская улита долго едет, когда-то будет. А теперь я прошу вас со мной отобедать.

Глава 23

Варваре Ивановне не дала залежаться в кровати хозяйка номеров, и тому была веская причина: вчера она имела встречу с Иваном Васильевичем, который уведомил её, что губернаторша горит желанием устроить кандидатку в отшельницы на жительство в свои апартаменты, чтобы иметь при себе столь знаменитую особу. Анне Петровне это чрезвычайно не понравилось, она была готова вспыхнуть, но чиновник губернатора строго погрозил ей пальцем.

— Не препятствуйте желанию сильных мира сего, чтобы не пострадать безвинно.

— Посмотрим, что у неё выйдет от того, что она потакает похотливым желаниям своего супруга, — не удержалась и проворчала Караваева, которая с уходом Кравковой лишалась столь выгодного для своей славы городской всезнайки неусыпного попечения за скандально известной постоялицей.

— Я могу явиться за ней и с жандармом, — заметил Иван Васильевич. — Не мешайте, Анна Петровна, спокойному течению жизни. К тому же, Сеченов от вас не уйдёт. А уж его звать на жительство во дворец не станут. Вот прогуляется по Нижегородской губернии и явится в Симбирск. В утешение от потери Кравковой могу вам шепнуть, что архиепископ Анатолий весьма одобрительно отозвался о несостоявшемся сызранском городничем в присутствии самых значительных лиц губернии. Он назвал Сеченова невинно пострадавшим при исполнении богоугодного дела.

— А разве не об этом я твержу всем встречным и поперечным! — вспыхнула Караваева. — Дай-то бог помощи Павлу Дмитриевичу обрести желанную должность, а Кравкову я отправлю, думаю, эта девица не пропадёт, а если её опять украдут, то пусть не от меня, а от губернаторши.

Анна Петровна распорядилась, чтобы большую кружку наполнили сливками, положили рядом свежую баранку и доставили в номер Кравковой, в дверь которого она так энергично постучала, что переполошила постоялицу, представшую перед хозяйкой в мятой спальной рубашке и босиком.

— Собирайтесь, милочка, — поторопила она Кравкову. — Скоро уже полдень, а вас ждёт не дождётся губернаторша. Вот вам баранка со сливками, это придаст вам силы дойти до губернаторского дворца, а там уж повар готовит не как я, по-русски, а всё на французский манер.

— Вы меня выселяете? — испугалась Кравкова.

— Что за глупости! — всплеснула руками Караваева. — Говорю вам, что сама губернаторша предлагает поселиться на её половине дворца. Вам в своей Репьевке и не снилось такое счастье — жить рядом с губернаторской семьёй.

— Ах, как же я соберусь? — воскликнула Варвара Ивановна. — Я не причёсана, мои платья измяты, обувь не вычищена.

— Что за беда, — утешала её Караваева. — Пейте сливки, и я отведу вас к себе. Там вас умоют, причешут, завьют локоны, а здесь тем временем соберут ваши вещи, и не беспокойтесь — всё будет цело, до последней иголки.

Через пару часов Кравкова покинула гостиницу и в сопровождении слуги, который нёс вещи, стала подниматься по Московской улице к губернаторскому дворцу. Было послеобеденное время, и симбирские обыватели, отягчив свои желудки, предавались покою, поэтому выход девицы был отмечен лишь полицейским, который проводил её взглядом, в котором не прочитывалась ничего, кроме ленивой скуки, и, оглядевшись по сторонам, достал пенковую трубку и, прикурив, с наслаждением затянулся табачным дымом.

На улице, взволнованная сборами к выходу, Варвара Ивановна мало-помалу пришла в себя и, поразмыслив, успокоилась, вполне резонно предположив, что если богу угодно ввести её в свою обитель через губернаторский дворец, то сопротивляться этому не только бессмысленно, но и опасно. «Пусть всё идёт своим чередом, — подумала девица. — Моё решение неизменно, но мои испытания на пути к монашеству едва-едва начались. И вчера Соломония говорила мне об этом».

Спасский женский монастырь находился всего в нескольких десятках саженей от губернаторского дворца, и, поравнявшись с его каменным забором, Кравкова невольно остановилась и, встав на цыпочки, попыталась заглянуть на монастырский двор. Но всхрапывания коня и скрип саней её остановили, она обернулась и столкнулась взглядом с хмельным Сажиным, который дыхнул на неё оставшимся от вчерашней попойки перегаром.

— Куда же вы спешите, сударыня? Ужели переезжаете от Кравковой к Загряжскому? — поручик делано рассердился и скрипнул зубами.

— Дайте мне пройти, — пролепетала благородная девица.

— Пройти? — поручик стал серьёзен. — Нет, чёрт возьми! Я уже второй раз вас здесь встречаю. Может вы — моя судьба? Как ты думаешь, Сизов?

— На сегодня у нас судьба — продолжение гусарской двойной свадьбы, — хохотнул ротмистр. — Второй раз увозить девицу лишено смысла, разве что жениться на ней.

— А что? — задумчиво произнёс Сажин и упал на колени в снег. — Я так и сделаю, прямо сейчас. Дорогая Варвара Ивановна, предлагаю вам руку и сердце!

— Как вам, сударь, не стыдно! — воскликнула благородная девица и омочила свои пушистые ресницы слезами. Её негодование было таким искренним, что Сажин, встав с колен, повторил своё предложение руки и сердца, конечно, не из-за того, что был неравнодушен к Кравковой, а из-за врождённого упрямства картёжного игрока, поставившего в азарте проигрыша на то, что ему ещё не принадлежит.

— Ах, оставьте меня! — вскричала Кравкова и быстро пошла к подъезду губернаторского дворца, где, позёвывая, прогуливался дежурный жандарм. Он уже знал о её приглашении и перепоручил гостью камердинеру губернатора, который привёл Варвару Ивановну в жилые покои. Хозяйка дворца была занята, за это время Кравкова сумела с помощью горничной устроиться в отведённой для неё комнате, разложить вещи, поправить причёску, поразглядывать из окна занесённое снегами Заволжье. Она даже заскучала, но тут её пригласили к губернаторше, устроившей по случаю приобретения Кравковой небольшое чаепитие для самого близкого круга доверенных лиц, который состоял из двух приживалок, вдовы почтмейстера, дочери Лизы и полного молодого человека, недавно окончившего университетский курс и служившего секретарём у Загряжского по настоянию своих родных лишь для того, чтобы приобрести навыки для поступления в один из столичных департаментов.

— Что же вы остановились на пороге? — жеманясь, произнесла Загряжская, обращаясь к Кравковой, которая, войдя в залитую солнцем столовую, замешкалась и жалко улыбалась, глядя на присутствующих. — Проходите. Ваше место за столом будет рядом с Лизочкой.

Гостья сделала несколько неуверенных шажков к указанному ей стулу.

— Да вы дикарка, — удивилась губернаторша. — И совсем не такая, как вас представляет молва. Правду я говорю, Константин Сергеевич? — обратилась она к молодому чиновнику. — Многие в городе склонны признавать нашу гостью опасной особой.

— Я такого не слышал, но вполне допускаю, что у нас такие разговоры возможны.

— Во всем виновато её похищение, — сказала губернаторша.

— Но я постараюсь, чтобы эти разговоры утихли. Вы будете жить не в номерах, где не редкость безобразия, а в самом почтенном семействе, которое есть в Симбирске. Само ваше пребывание возле меня станет гарантией вашей добропорядочности и заткнёт рты всем городским сплетникам.

Какое-то время все за столом уделяли внимание чаепитию, но любопытство переполняло Лизу, и она, то и дело, бросала на гостью жаркие взгляды, пока мать не заметила:

— Лизочка, ты смущаешь Варвару Ивановну. Или тебе не терпится её о чём-то спросить?

Гостья поставила чашку на стол и улыбнулась юной Загряжской.

— Правда ли, что мой папа освободил вас из рук разбойников?

Все за столом напряглись, дочь губернатора пребывала в неведении относительно отцовских подвигов в овражной слободке. Варвара Ивановна замедлилась с ответом, но она была девицей понятливой и сообразительной, и ответ у неё получился приемлемым для всех присутствующих.

— Твой отец вёл себя как настоящий герой.

Лиза расцвела от счастья, Мария Андреевна была тоже довольна находчивостью гостьи, и с этого момента Варвара Ивановна, можно сказать, вошла в дом Загряжских на правах близкого человека.

Мария Андреевна страдала от одиночества в симбирском светском обществе, которое состояло из отборных фамилий, славных в истории России, но дворянство не то, чтобы открыто пренебрегало посещением вечеров, которые устраивались в губернаторском дворце, но и не спешило сближаться, что повергло губернаторшу сначала в недоумение, а затем и в обиду. Круг светского общения Загряжских состоял, в основном, из чиновников и приезжавших из глухомани на зиму дворян, которые не утратили уважения к губернаторской власти.

Сам Загряжский чрезвычайно дорожил своим губернаторским званием, ставил его очень высоко над всеми другими, и его очень задевало, что в обществе отзываются о губернаторах дурно, называют взяточниками и тупицами. Причину этой вопиющей несправедливости Александр Михайлович находил в небрежном отношении к губернаторам со стороны правительства. Губернатор имел значительные полномочия, но об истинной его деятельности на ниве соблюдения законности и просвещения общество знало очень мало. Из столицы Россия виделась как огромная на десять тысяч вёрст в длину сказочная скатерть-самобранка, где всё появлялось само собой: продукты питания, изделия промышленности, огромные толпы рекрутов, Суворовы и Кутузовы, Ломоносовы и Пугачёвы. А ведь всё это разнообразие возникало не само по себе, как результат усилий начальников губерний, и Александр Михайлович считал, что губернаторов столица игнорирует, недооценивает и, после недолгих раздумий, решил исправить это упущение.

У него в крепостном владении был художник, выучившийся мастерству в Италии, который приносил своему барину до тысячи рублей оброка ежегодно. Загряжский призвал его в Симбирск, дал ему список имён губернаторов, правивших до него, и набросок портрета своего предместника Андрея Фёдоровича Жмакина. На вопрос художника, с кого писать головы ещё восьми губернаторов, Загряжский ответил, что не худо бы присмотреться к бюстам римских императоров и заключил, что всем властителям присуще не только духовное, но и внешнее сходство. Художник написал портрет Загряжского, уехал в Петербург, а через год оттуда прибыла повозка с живописными портретами. Загряжский осмотрел их и остался доволен. Один губернатор был похож на Суллу, другой на Нерона, третий на Веспасиана и так далее. Каждый портрет был заключен в раму с золочёным багетом. Загряжский развесил эти шедевры в особой комнате, с непременным уведомлением на каждом, что он изготовлен его личным попечением.

Симбирское общество было приглашено к осмотру, и все были в восторге, хвалили губернатора за патриотический вклад и внимание к своим предтечам. Аржевитенов и Тургенев поначалу недовольно куксились, но всё-таки сквозь зубы были вынуждены признать, что губернатор сделал большое дело. Скоро узнали о портретной галерее и в соседних губерниях. Пензенский Панчулидзев попытался замахнуться на скульптурные бюсты в мраморе, но, узнав об их стоимости, пожадничал, — да что с него, известного взяточника и скупердяя, взять. А вот саратовский губернатор завёл не меньшую, чем у соседей, портретную галерею. О поступке Загряжского стало известно в Петербурге, и он был благосклонно оценён. Как и всегда в России, не обошлось и без перекосов. Ставропольский губернатор поставил памятник из мрамора себе любимому перед губернаторским дворцом, и ему был сделан всего лишь мягкий выговор, потому что немирные кавказцы сочли истукана ещё одним доказательством могущества «белого» царя русских.

Через несколько дней после переселения Варвары Ивановны в гостевые покои губернаторского дома, Загряжский, приводя в исполнение свой план, полностью им отработанный и отрепетированный, предложил Кравковой познакомить её со своими владениями. Произошло это в присутствии Марьи Андреевны, сказавшей, что интересного в доме мало, разве что оранжерея, которой она не занимается, галерея портретов, и картины, принадлежавшие их семье. Лиза с категоричностью, свойственной молодости, высказалась, что портреты ужасны, на них сплошь изображены напыщенные старики в измятых костюмах, почти все с красными носами и мутными глазами. Это выпад дочери Александр Михайлович пропустил мимо ушей и, заявив, что он забирает Варвару Ивановну, поднялся с кресла. Кравкова последовала за ним.

Войдя в портретную усыпальницу симбирских губернаторов, Варвара Ивановна была ошеломлена, и великолепием зала, и золочёными рамами и напольными часами, похожими на узкий шкаф, которые при их появлении стали громко отбивать время. Александр Михайлович, нежно подталкивая смущённую гостью, подвёл её к бронзовой табличке в начале портретной экспозиции и обратил внимание, что гравировка по бронзе исполнена старым письмом, полууставом, которым пользовались при царе Алексее Михайловиче. Предоставив ей дальше возможность осматривать портреты самой, он отошёл к окну и, красиво опершись на подоконник, сам принялся рассматривать Варвару Ивановну, которая после отдыха выглядела гораздо привлекательнее, чем по приезду в Симбирск. Загряжский с удовольствием отметил, что у Варвары Ивановны тонкая и гибкая талия, лебединая шейка и притягательные ямочки на локтях.

Как и полагал Загряжский, Варвара Ивановна была ослеплена величием портретной галереи, но это было лишь началом его плана. Александр Михайлович захотел еще, и поразить ардатовскую дворяночку собственным величием и открыть некоторые изгибы своего сердца. Поэтому, когда Варвара Ивановна подошла к последнему портрету и увидела художественное отражение своего покровителя, он легко проскользнул к ней по навощённому паркету и остановился рядом.

— Как вы находите, Варвара Ивановна, портретное сходство удалось?

— Очень! Я не думала, что вы так на себя похожи!

Александр Михайлович не обратил внимания на нелепую оценку, прозвучавшую из уст деревенской простушки, и пристально глядя в глаза, стал «поражать» её, как и задумывал.

— Я кажусь вам, Варвара Ивановна, недоступным, и это так. Я недоступен для многих, кто желал бы ко мне приблизиться из соображения корысти. Воля государя воздвигла меня на сей пьедестал губернатора, вручила ключи от благополучия огромного края и более полумиллиона его жителей. Мне подвластно очень многое, я могу угодного мне человека возвысить, а неугодного низринуть. Знаешь ли ты, друг мой Варенька (я надеюсь, ты разрешишь мне так тебя называть), что власть выхолаживает сердце, честолюбие, гордыня — это медоточивый яд, и я бегу от всего этого. Большая власть — это ещё большее одиночество человека, которому она принадлежит. Я открываю тебе эту тайну потому, что вижу перед собой создание хрупкое, безобидное и способное на сочувствие, такое же одинокое, как и я. Не удивляйтесь, Варенька! Да, я одинок, хотя вокруг меня всегда мельтешат, но кто?..

Загряжский отвернулся к окну, скрестил, по-байроновски, на груди руки и склонил голову. Варвара Ивановна сделала несколько прерывистых движений и взволнованно пролепетала:

— Александр Михайлович! Мне, право, так вас жаль…

Поцеловав ей руку, губернатор вышел из зала, спустился по лестнице и быстрыми шагами направился в оранжерею. Там его ждала Мими, которая приятно удивилась тому, что Загряжский был в этот раз более мужчиной, чем несколько дней назад.

Встречи наедине с Варенькой продолжились. Каждый раз для этого случая Александр Михайлович заготавливал и заучивал наизусть целую новеллу, которую читал Кравковой, принимая соответствующую позу. Он говорил о человеческой неблагодарности, об искуплении греха и самом грехе, о своём желании украсить Симбирск скамейками, о роковой разнице между мужчиной и женщиной, наконец, о природе любви, для чего пять раз перечитал диалог Платона «Пир». Иной раз он доводил разговор до опасной черты, но благоразумно останавливался и, покинув взволнованную Варвару Ивановну, устремлялся в оранжерею к весёлой Мими.

Девицу Кравкову эти разговоры затрагивали чрезвычайно болезненно, она осунулась, похудела. Она никак не могла взять в толк чего добивается от неё Загряжский и, вернувшись в свою комнату, падала, обливаясь слезами в постель и, выплакавшись, обращалась к молитвам.

Глава 24

Сеченов вернулся в Симбирск с большой неохотой, как арестант в тюремную камеру после прогулки. Он находился в подавленном состоянии, потому что им были недовольны: и пасынок князь Владимир Одоевский, родня которого оспаривала расчёты по долгам, и оставленная супруга, подозревавшая Павла Дмитриевича в коварных изменах со ставшей ей уже известной девицей Кравковой, на которую якобы он тратил большие суммы, собранные с доверенных ему в управление имений. Ещё больше нервировало несостоявшегося сызранского городничего молчание министра графа Блудова, для которого личность отставного подпоручика Одесского полка представляла собой столь ничтожную величину, что её можно было отбросить в небытие как ничтожную погрешность, коя неизбежна во время работы гигантских административных маховиков и колёс административной машины управления Российской Империи.

Возвращение в Симбирск для Павла Дмитриевича означало, что его снова будет утеснять враждебное окружение, которое слегка подзабыло о его существовании, но теперь с новой силой примется облаивать и покусывать несчастного подпоручика, которому на роду было написано страдать за проявленную им доброту и участие к случайным людям. Поэтому Сеченов на этот раз ехал в губернский город, не вступая в разговоры ни в ямских избах со смотрителями, ни с попутчиками, чтобы не дать случаю повод ввергнуть себя в какую-нибудь неприятность, которая могла отягчить его и так непростое общественное положение.

Он ожидал увидеть в губернском городе обычное запустение на улицах, но в нём было шумно и людно: началась ежегодная Сборная ярмарка. По улицам бродили толпы приезжих, обширная площадь на Большой Саратовской кипела народом, все номера были заняты, в том числе, и тот, где до отъезда жил Павел Дмитриевич. Караваева была вся в ярмарочных хлопотах, но встретила его с распростёртыми объятьями.

— Вы не представляете, Павел Дмитриевич, как я вам рада! — защебетала она. — Все вокруг твердят одно: убежал! убежал! Вот такие людишки! Но я была уверена, что это не так. Я всегда им говорила, что дворянин и офицер не может так низко поступить! А тут ещё эти десять тысяч золотом!

— Какие десять тысяч? — изумился Сеченов.

— Да те, что вы якобы взяли у Бенардаки!

— Да я знать не знаю никакого Бенардаки!

— Я так всем и говорила, что это вздорная выдумка, чтобы очернить вас в глазах губернатора. Но вы с дороги, пройдёмте ко мне, я напою вас чаем.

Известие о том, что в городе пущена о нём очередная грязная сплетня, поразило Павла Дмитриевича до крайних изгибов души. Он чрезвычайно оскорбился этим и решил непременно выяснить автора. Круг людей, кого он мог обидеть в Симбирске был узок, поэтому очень скоро Сеченов пришёл к заключению, что сплетню про него могли пустить или Сажин, с того станется, или помещик Верёвкин, с которым у него случилась перепалка в Тагае, на почтовой станции. Как к справочнику, он обратился к Караваевой и узнал, что Сажин отпадает: вскоре после масленицы он уехал вместе с Сизовым в Самару и доходили слухи, что они весьма удачно потрошат охочих до картёжных баталий богатых степных помещиков. Оставался Верёвкин, и Павел Дмитриевич решил непременно с ним расквитаться. Но пока нужно было определяться с местожительством. Всё решила Анна Петровна, предложив ему поселиться к своему племяннику, чиновнику акцизного ведомства, имевшему свой дом в конце Панской улицы близ Покровского монастыря.

Караваева была так любезна, что решилась проводить Павла Дмитриевича к своему родственнику. Во дворе им встретился стройный рыжеусый молодец в короткой шинели, на голове у него была чёрная каска с гербом, с левого бока — красивая полусабля на перевязи, а с правой стороны висела большая чёрная сумка через плечо.

— Вы господин Сеченов? — спросил молодец и протянул Павлу Дмитриевичу письмо. — Распишитесь в получении корреспонденции.

Анна Петровна очень заинтересовалась письмом, но Сеченов не дал ей даже взглянуть на него, сунул пакет за пазуху, и они пошли на Панскую улицу. Письмо было от пасынка, и Павел Дмитриевич в последнее время стал так осторожен, что перестал упоминать имя князя Одоевского, хотя совсем недавно козырял им на каждом шагу. И для того, чтобы отвлечь внимание Караваевой от письма, он игриво спросил:

— А вы, любезная Анна Петровна, будете навещать меня в доме племянника?

Караваева растерялась: слова, которые, не признаваясь себе в этом, она ждала, прозвучали.

— Надеюсь, и вы не забудете нас, Павел Дмитриевич?

— Конечно, любезная Анна Петровна! Да, знаете, почтальон напомнил мне стишки одного петербургского шалопая. Случайно я их запомнил:

Скачет форменно одет

Вестник радости и бед.

Сумка чёрная на нём,

Кивер с бронзовым орлом,

Сумка с виду хоть мала —

Много в ней добра и зла.

Часто рядом там лежит

И банкротство и кредит…

— Очаровательные стишки! — воскликнула Анна Петровна и горячей щекой прижалась к рукаву сеченовской шинели.

Племянник находился в полном подчинении Караваевой, и Павлу Дмитриевичу выделили большую и светлую комнату с окнами в сад. После ухода Анны Петровны, он сел к столу и распечатал письмо.

«До меня дошли слухи, почтеннейший Павел Дмитриевич, что вы в Симбирске для своей защиты употребляете моё имя, рассказываете о моём небывалом влиянии в Министерстве, что чрез меня вы получили место и пр. пр. Вы не можете себе представить, до какой степени эти слухи меня огорчили; а когда они дойдут до Министра, тогда произведут самое невыгодное и для меня, и для вас действие, такое самохвальство с моей стороны, воспользовавшись его благосклонностью к моим работам, есть такое для меня унижение, которого бы я ввек не желал испытать. Я предвидел это пред вступление вашим в службу. Я знал, как понимают это всегда в провинциях; я тысячу раз толковал вам на письме и на словах, что я решительно не имею никакого влияния в Министерстве и никогда не захочу иметь его, ибо это не моё дело, что моё дело это работать, работать и только, что благосклонность Министра ко мне есть благосклонность начальника к чиновнику усердно трудящемуся, а совсем не та благосклонность, какую понимают в провинциях, где не понимают другой службы, кроме интриг и происков; что если б я захотел когда-нибудь решиться на какие-либо происки, то они не произвели бы никакого действия на моего начальника; и что, следовательно, вам никогда не должно надеяться на моё представительство и заступничество как по характеру моего начальника, так и по собственному характеру. Вы пренебрегли моими советами и поставили меня в самое мучительное положение. Я не смею глаз показать Министру теперь уж; вообразите себе, что будет тогда, когда он будет иметь всё право назвать меня самохвалом; сколь приятно мне будет это состояние, разыгрывать пред моим начальником ролю лицемера, который во зло употребляет его снисхождение, торгует им; и кому же — мне? Мне, человеку, который осмеливается громко смеяться над интриганами и пройдохами и во всеуслышание презирать их? Нет! Ввек я не думал дойти до такой степени унижения. — Вы знаете, Павел Дмитриевич, что я не богат, не имею сильных родных, — имею одно: моё чистое, честное, незазорное имя, которое я ни от кого не получил, но приобрел сам и беспрестанным следованием за собою и разными пожертвованиями. Как вам известно — всё мне вздор, и имение, и места, кроме моего имени. — Именем Бога, пощадите его, моё единое сокровище, уважайте его и не бросайте его людям, которых один язык будет уже для меня осквернением. Не удивитесь, если вслед за сим письмом получите от меня уведомление, что я подал в отставку. Вы знаете мои правила: я не смогу служить более с начальником, которого лишусь доверенности. — Мы не поняли с вами друг друга, почтеннейший Павел Дмитриевич. Повторяю вам мой совет, действовать в вашем деле просто, не напрашиваться в Сызрань, не ссориться с губернатором. Одна правота вашего дела, и прямость ваших поступков может спасти вас.

Растолкуйте мне ради Бога, какую выгоду имеют Кравковы преследовать вас, я этого понять не могу. Вы пишите мне о том, о чём нечего писать, а о нужном умалчиваете».

Сеченов с трудом дочитал письмо до конца и презрительно бросил его в сторону: «Вон мы какие! В каждом слове упрёк, а я ли не пекусь о его благополучии?» Он раскрыл кожаный саквояж и вынул из него перевязанный тесёмкой толстенный пук ассигнаций, собранных им с княжеских крестьян.

— Думал его сиятельство порадовать, а теперь — дудки! — произнёс Сеченов и спрятал деньги в саквояж. — Пятнадцать тыщ мне и самому пригодятся.

Он тщательно подбрил бакенбарды, надел шинель, новую фуражку с красным околышем и вышел на улицу. Свежо пахло мартовским снегом, под подошвами весело хрустели льдинки, дышалось легко и свободно. На Большой Саратовской Павел Дмитриевич сразу окунулся в толпу, которая стремилась на ярмарочную площадь. Сеченов не спешил, рассматривал дома, прохожих, строго поглядывал на солдат местного батальона кантонистов, в киверах и серых шинелях, которые резко бросали правую руку к виску, увидев красный околыш. Сеченов отдавал честь, придирчиво вглядываясь по форме ли одет служивый, нет ли каких нарушений в одежде. Военная косточка в нём была ещё жива, сейчас был бы майором, а то и полковником, если бы не дурацкий случай с картами.

Перейдя Московскую улицу, он остановился и посмотрел на вывеску парикмахерской, которая была в своём роде шедевром: на ней были изображены банки с пиявками и нарядная дама, опирающаяся рукой на отлёте на длинную трость, и рядом с ней молодой человек, который пускает из её локтевой ямки фонтанирующую кровь. Сеченов потрогал волосы на затылке и, решив, что стричься рано, пошёл дальше. Через несколько шагов взгляд его упёрся в турка, курящего кальян, затем в негра в поясе из цветных перьев с большой сигарой в ослепительно белых зубах. Ясно — табачная лавка. А дальше — «Гробы с принадлежностями». Одна вывеска его озадачила: «Здесь вообще воспрещается».

Павел Дмитриевич был человеком чувствительным и любил шарманку, поэтому, услышав её звуки, поспешил насладиться музыкой и зрелищем. Растолкав толпу мужиков и мальчишек, он вплотную приблизился к шарманщику. Это был разбитной малый с ловко подвешенным языком. Показывая рукой на шарманку, он кричал: «Вот на этой площадке танцуют люди и лошадки! А вот это Петрушка, ребятам и взрослым игрушка!»

Эта шутейная декламация сопровождалась действиями кукольных приказчика и чертей. Сеченов просмотрел ещё сказку про то, как «поп Макарий ехал на кобыле карей», бросил в чашку пятачок и пошёл дальше. Отмахнулся от приказчика, который, выскочив из лавки, закричал: «Пожалуйте к нам! Товар самый английский!»

Но вот и сама ярмарка. Сеченов бывал на Макарьевской ярмарке, пожалуй, самой большой в России, но и Сборная ярмарка была после неё третьей. Всё открытое пространство от Большой Саратовской до реки Симбирки было уставлено торговыми лавками, лабазами, ларьками, которых было несколько сотен, между ними ходили, торговались, покупали и продавали многие тысячи людей, местных и приезжих, и население Симбирска в ярмарочные дни увеличивалось вдвое.

Сеченов не собирался что-либо покупать, но азарт купли-продажи был ему не чужд, и, переходя из одного ряда в другой, он приценивался, а иногда смотрел, как торгуются другие. Сначала он обошёл ярмарочный гостиный двор, где, по словам опрошенного Сеченовым служителя, было четыреста тридцать шесть номеров лавок, торговавших практически всем, что производилось в России, от гагачьего пуха с островов Карского моря, употребляемого пожилыми барынями для набивки набрюшников, до бивня единорога-нарвала из Русской Америки. Это, конечно, была экзотика, доступная немногим богачам.

Вдоволь насмотревшись на редкости, Павел Дмитриевич перешёл в ряд, где торговали тканями, в основном, русского производства: шерстяными, полотняными, хлопчатобумажными, и тут же немного в стороне иностранными. Бойкий приказчик деревянным аршином отмеривал какому-то господину английское сукно, натягивая его как можно туже, чтобы выиграть у покупателя лишний вершок. Сеченов краем уха подслушал цену, она была не для его кармана. Заинтересовала его лавка с часами, где было всё — от простых мещанских ходиков с высовывающейся кукушкой до швейцарских брегетов, часов-брелоков и перстней с вделанными в них крохотными часиками. Несколько лавок торговали колониальными товарами: ананасами, грейпфрутами, апельсинами, бананами, жгучим кайенским перцем, индийским и цейлонским чаем, тростниковым сахаром в кусках, лавровым листом, гвоздикой, корицей и десятками видов других продуктов из южной Азии и Африки. Множество лавок было с пушным товаром. Перед прилавками висели шкуры белого и бурого медведей, росомах, волков, на самих прилавках и стеллажах возлежали песцы, чёрнобурки, бобры, выхухоли, колонки и горностаи; для людей ниже среднего достатка имелись во множестве кошачьи шкурки. Мимо табачных лавок Павел Дмитриевич прошёл, не останавливаясь: он не курил. А там было много того, что влекло к ним курильщиков: гаванские сигары, египетские пахитоски, турецкий табак, украинский табак и погарская махорка. Много лавок было с украшениями. Сеченов любовался блеском бриллиантов и других драгоценных камней, облечённых в золотые и серебряные оправы, колец, подвесок, медальонов и браслетов. Глядя на игру света, он решился и купил для Анны Петровны позолоченный браслет.

Человек так устроен, что ему важно решиться на первый шаг, а потом всё становится легче и проще. Войдя в обувные ряды, Павел Дмитриевич перестал чувствовать себя зрителем, он стал по-настоящему прицениваться к нужным ему летним полусапогам, щупал их, мял, определяя носкость кожи, растягивал швы на прочность, стучал сгибом пальца по подошве и по звуку выяснял: не из гнилой ли кожи изготовлена подмётка. Пересмотрел до полусотни пар, наконец, выбрал и купил кромского производства отличные полусапоги, и почувствовал себя неимоверно усталым от людской толкотни, изобилия впечатлений и шума.

Он вышел из гостиного двора и определил, что сумел посмотреть едва ли одну пятую часть ярмарки. Из складов шла оптовая торговля всем тем, что предлагали лавки гостиного двора, с множества возов и наспех сколоченных открытых рядов торговали хлебом, щепным товаром, рогожами, валяной обувью, мясом, рыбой, салом, свечами, колоколами из Самары и валдайскими колокольчиками. Деньги, скопленные симбирянами за год, оборачивались на Сборной в нужные бытовые вещи, и все покупки приурочивались к ярмарке, основному источнику городских доходов.

Держа в руке покупку, Сеченов вышел из гостиного двора на Большую Саратовскую. Полусапоги, чтобы дольше носились, следовало по русскому обычаю обмыть, и он завернул в биллиардную, где было людно и шумно от нетрезвых разговоров и стука шаров. Павел Дмитриевич протиснулся к стойке, выпил стакан хересу, закусил лесным орехом и встретился взглядом с Верёвкиным, тагайским обидчиком. Какое-то время они со взаимной ненавистью смотрели друг на друга, затем Верёвкин отвернулся, и Сеченов вышел из заведения. Бросать вызов обидчику в тесноте, среди пьяных людей, по мнению Павла Дмитриевича, было бы неблагородно, общество бы этого не поняло, а подставляться под пересуды самому было бы нерасчётливо. Какие мысли были у Верёвкина на этот счёт, мы не знаем, хотя трудно представить симбирского помещика в роли дуэлянта. Ему ближе размышления о ценах на пшеницу, зуботычины мужикам, озорство в девичьих комнатах собственного дома.

Глава 25

Между тем небо покрылось тучами и начал идти зимний дождик. Дорога, деревья, дома, заборы — всё вокруг начало покрываться наледью. Лошадь, вёзшая беговые санки, вдруг заскользила на всех четырёх копытах и осела на круп. Тут и Сеченов поскользнулся, не упал, но резко прогнулся назад, и в спине что-то больно хрустнуло. Покупка упала на мокрый снег, поднимая её, Павел Дмитриевич с трудом нагнулся и выпрямился. Дальше он пошёл, одной рукой осторожно придерживаясь за заборы, ощущая в спине огненную боль.

Недалеко от дома племянника Караваевой он увидел странную фигуру. Человек был одет в жалкое рубище, с непокрытой головой, бос и стоял в рыхлом мокром снегу по щиколотки. Нечёсаная голова была запрокинута вверх, он что-то искал взглядом в низких чёрно-серых тучах, то судорожно взмахивая руками, то прижимая их к груди. Это был Андрей Ильич. Итак, встреча состоялась, и Павел Дмитриевич дёрнулся, чтобы увильнуть от юродивого, но его обожгла боль в спине, и он, чтобы не упасть, повис на заборе. Андрей Ильич был увлечён созерцанием небес, казалось, не обращал на окружающие его предметы никакого внимания, и Сеченов понадеялся, что юродивый его не заметит. Но этого не случилось: высоко поднимая коленки, Андрей Ильич подбежал к нему, вытащил из висящей на животе холщовой сумки калач, протянул Павлу Дмитриевичу, а другой рукой стукнул его по спине. Затем блаженный отпрыгнул от него, положил ладони рук на свои плечи и прокричал: «Мама Анна! Мама Анна!»

Сеченов сделал несколько шагов и почувствовал, что резкая боль в спине и пояснице исчезла. Он резко повернулся вокруг себя — и не почувствовал боли. Андрей Ильич опять стоял на своём месте в мокром снегу и что-то, ведомое только ему, отыскивал взглядом в небе. Павел Дмитриевич невольно подумал: «Свят человек Андрей Ильич!»

Не заходя в дом, он отдал открывшему дверь слуге покупку и поспешил к Караваевой. Предсказание блаженного требовало немедленного объяснения, и Сеченов надеялся найти его у Анны Петровны, часто общавшейся с Андреем Ильичём и находящейся, по её убеждению, под его покровительством. В гостиной были все свои. Дамы рассматривали покупки Анны Петровны и хвалили их на все лады. Юридический старичок помалкивал в кресле. Сеченов подошёл к нему и, присев на диван, спросил о своём деле в земском суде. Он уже предлагал юридическому старичку для подмазывания судебной машины, пятьсот рублей, но тот сказал, что такому благородному человеку не стоит этого делать, он со своей стороны переговорил с первым лицом уездного суда, и тот объявил, что соль дела Сеченова состоит в общественном мнении. Склонится оно в пользу Павла Дмитриевича, и он будет немедленно оправдан. «Ждать надо», — молвил судейский.

Но вот подали чай, все разместились за круглым столом, накрытым кружевной скатертью, испили по первой чашке, кто с сахаром, кто с вареньем, и Павел Дмитриевич доложил о встрече с Андреем Ильичом.

— И сразу боль прошла?

— А как он вас ударил, кулаком или ладошкой?

— Калач какой был, ржаной или ситный?

— А в сумке у Андрея Ильича ещё что-нибудь было?

Сеченов обстоятельно ответил на все вопросы, и его объявили счастливцем, потому что каждый, получивший подарок из рук Андрея Ильича, пусть даже самый мелкий, неожиданно для себя приобретал что-нибудь значительное, деньги или имущество. Относительно чудесного излечения Сеченова караваевское сообщество пришло к заключению, что это ещё одно проявление целительной силы симбирского блаженного. Некоторое затруднение вызвало толкование жестов Андрея Ильича, но после дебатов все сошлись в одном: ладони на плечах означали получение классного чина.

— Непременно полковником будете, — заявила Караваева.

— Я состою в гражданской службе, — засомневался обрадованный разгадкой предсказания Сеченов.

— Тогда станьте действительным статским советником, а это то же, что и генерал! — убеждённо сказала Анна Петровна. — Закончится ваше дело, и высоко взлетите.

— Да, да, генерал, — закивал юридический старичок.

И действительно, через неделю дело Сеченова стало меняться в благоприятную для него сторону. Из ардатовской Репьёвки донеслись до Симбирска верные известия: в семье Кравковых произошёл новый грандиозный скандал. Взбалмошный Дмитрий Иванович всё-таки сбежал из дома на Кавказ воевать с чеченцами простым солдатом. Странно, что ничего благородного в этом поступке молодого Кравкова симбирское общество не нашло. Но это была только прелюдия скандала. Жена Кравкова объявила, что уходит от мужа и оставшуюся жизнь посвятит сыну и дочери. О философском затворнике Репьёвки Иване Кравкове ничего не было известно. Особую пикантность скандалу придавало то, что мать написала обо всех безобразиях в доме дочери, кандидатке в монахини женского Спасского монастыря. Письмо это, не без помощи почтмейстера Лазаревича, ходило в Симбирске по рукам, его читали во всех гостиных, и при этом непременно всплывало имя Сеченова, как явно пострадавшего из-за своего благородного порыва. Многие даже почувствовали угрызения совести оттого, что «изуродовали» Павла Дмитриевича. В кружке Тургенева и Аржевитенова решено было преподнести презент невинному страдальцу с чувствительной гравировочной надписью: «От благородного собрания дворян Симбирской губернии». Всё это, конечно, задумывалось в пику губернатору-ветрогону, от которого Сеченов премного потерпел. Прослышав о затейке оппозиции, Александр Михайлович послал Павлу Дмитриевичу любезное приглашение явиться к нему в любое время. Сеченов посетил губернатора и нашёл его в самом благоприятном расположении духа.

— Любезный Павел Дмитриевич, — сказал Загряжский. — Вашего дела я решить не могу, оно находится у графа Блудова, но позвольте выразить вам самое искреннее сочувствие и сожаления, что я сгоряча не распознал в вас благородного человека. Вот вам моя рука.

Сеченов пожал вялую губернаторскую руку, сказал, что рад был бы служить под началом его превосходительства и с гордо поднятой головой удалился. Известие об этом событии мигом распространилось по Симбирску. Презент Сеченову от дворянства отменился сам собой, решили ограничиться дюжиной шампанского в буфете благородного собрания, что и было вскоре исполнено. Павел Дмитриевич прибыл на раут в новом фраке брусничного цвета и ослепительно белых штанах, напомаженный и завитой, поскрипывая новыми полусапогами. Его встречали очень радушно, хлопнули пробки, зазвенели бокалы, предводитель симбирского дворянства князь Баратаев произнёс энергичный спич, в котором воздал должное благородству и терпению Павла Дмитриевича.

В это самое время торжества Сеченова в дверях буфета появился Верёвкин и остолбенел: благороднейшие люди губернии, столпы дворянства чествовали его врага, от которого он в своих мыслях находился на расстоянии дуэльного выстрела. Верёвкин немедленно стушевался, поспешил к семье и на следующий день отбыл, от греха подальше, в своё поместье.

Но сильнее всего симбирян поразило посещение высокопреосвященным Анатолием дома племянника Караваевой. Архиепископ приехал в богатой коляске, поставленной на полозья. Хотя о его приезде никто не был предупреждён, из окрестных домов мигом сбежались обыватели. Архипастырь благословил народ и прошёл в дом, где все переполошились, забегали, и Павел Дмитриевич никак не мог попасть в рукава сюртука из-за сильного смятения чувств. Его преосвященство выкушал предложенную ему чашку чая, съел две ложечки крыжовникового варенья и наедине о чём-то побеседовал с Павлом Дмитриевичем.

Анна Петровна опоздала на это событие и очень горевала. Павел Дмитриевич сказал, что приглашён архиепископом на монастырский ужин, — честь, оказанная в Симбирске очень немногим. Положение Сеченова в городе чрезвычайно укрепилось, и вот-вот должно было произойти разрешение его затянувшегося дела.

Возвращение в Симбирск отставного подпоручика Сеченова не прошло мимо жандармского штаб-офицера, который каждое утро получал от полицмейстера список прибывших в город и убывших из него лиц благородного сословия, обязанных регистрироваться на городских заставах для того, чтобы начальствующие в городе лица не пропустили появление важных особ, даже если они находятся в губернии проездом. Эразм Иванович пробежал взглядом лист, никого, кому бы он должен отдать визит первым, в списке не было, но фамилию опального городничего подчеркнул тонко заточенным карандашом и вызвал дежурного унтер-офицера.

— Найди, где этот господин остановился и доставь его ко мне.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие, — хрипнул жандарм. — Каким способом прикажите доставить?

— Просто извести, что я желаю его видеть.

Из Петербурга было всего одно письмо, предупреждавшее, что в обращении появились фальшивые ассигнации. Стогов внимательно прочитал его, отложил в сторону и повернул голову к окну, привлечённый неожиданным шумом: это с крыши дома съехал подтаявший пласт снега и упал на рябину, и теперь она, покачивая ветками, отряхивалась и уронила последнюю гроздь почти чёрных ягод к своему подножию.

Зима была на исходе, она пролетела для Эразма Ивановича незаметно — на одном дыхании, он с утра до вечера был занят сыскной суетой, про которую не забывал, даже сидя за картами в накуренной комнате, или кружась в вальсе с хорошенькой вдовушкой — всегда был настороже, и ни одно слово не проходило мимо его ушей. За полгода службы он удостоверился, что полагаться во всём на платных и добровольных агентов нельзя, все их сведения нужно перепроверять, чтобы не поставить себя в глупое положение. Ещё в одном убедился Стогов, что в жизни большое значение имеет случай: он может погубить человека, но может и возвысить. Казалось бы, что можно отыскать в Симбирске, касающееся непосредственно шефа жандармов? Ан нет! Во время облавы на похитителей девицы Кравковой при обыске одной из лачуг был найден седельный пистолет, что само по себе уже немалая ценность, но ещё большую ценность представляла золотая надпись на пистолетном стволе: «Бенкендорф».

Когда его доставили штаб-офицеру, то он едва сумел скрыть от подчинённых охватившую его радость. Быстро выпроводив их из кабинета, Эразм Иванович тщательно исследовал пистолет и нашёл, что он прекрасно сохранился, как и золотая гравированная пластинка. Решение, как поступить с находкой, чтобы она принесла ему пользу, пришло к Стогову сразу. Он написал короткое, но ёмкое письмо Бенкендорфу о найденном пистолете, со скупым уведомлением, что оружие было им лично отобрано у разбойника, когда тот намеревался в него выстрелить. Этот абзац в письме доставил Эразму Ивановичу некоторые затруднения, но жандармы тем и отличались от полицейских, что в них брали людей творческого склада, собственно так было и будет всегда: все спецслужбы более половины наград от правительства получают за красивое враньё, а не за действительные успехи.

Во вчерашней почте наконец-то пришел ответ от шефа жандармов. Письмо графа было небольшим, но задушевным, и там содержалась такая радостная для Стогова ключевая фраза: «Я в вас не ошибся, вы показали себя с самой лучшей стороны…» Далее Бенкендорф уведомлял, что пистолет им был утрачен, когда он шёл в кавалерийскую атаку под Лейпцигом, и это оружие штаб-офицер может оставить себе в память и награду за личную храбрость, проявленную им при задержании опасного преступника.

Эразм Иванович, полюбовавшись пистолетом, положил его в ящик письменного стола как ещё одну исписанную страницу своей служебной биографии. Историю с овражной слободкой можно было считать отыгранной до конца. И она пока ни насколько не приблизила Эразма Ивановича к главному замыслу — громкому смещению с должности губернатора. Загряжский, доставленный из оврага в непотребном виде в губернаторскую резиденцию, нисколько не потерял от этого в глазах симбирских обывателей. Его не только не осуждали, но даже нашлись, и в немалом числе, сочувствующие ветрогону дворяне. Князь Баратаев побывал у Загряжского с визитом сочувствия и нравственной поддержки, а предводитель дворянства, к тому же видный масон, пострадавший от царского произвола, был, пожалуй, главной фигурой «дворянского гнезда», коим был Симбирск в первой половине девятнадцатого века.

В паутине жандармского сыска, которую штаб-офицер простёр над губернским городом, немалая часть липучек и присосок была нацелена и на предводителя дворянства. Стогов нисколько не сомневался, что Баратаев за те годы, что прошли с его сидения в Петропавловской крепости, окреп духом и принялся за старое, уже тайным образом совершает масонские камлания в каком-нибудь подземном уединении с кучкой своих приспешников. Эразм Иванович поручил Сироткину поближе сойтись со слугами и выспросить у них о тайной жизни Баратаева. Но они все в один голос твердили, что их барин истово исповедует веру Христову, а из подозрительного случалось только то, что на усадьбе и близ неё стала появляться по-господски одетая старуха, и один раз попадья видела, как она удалилась вместе со старшей княжной в каменный грот, который добрые христиане обходили стороной из-за происходивших там в прежние годы масонских беснований, от которых всех предостерёг баратаевский батюшка отец Никодим.

«Надо будет князя прощупать насквозь и найти его масонские причиндалы, какие у этой публики приняты: молоток, циркуль, меч, — решил штаб-офицер. — Про эту старуху я, кажется, уже слышал от пьяного Сажина, он, хоть и был под шафе, но вроде не лгал. Надо будет, когда стает снег и высохнет грязь, выставить возле грота засаду. Бывших масонов не бывает, как и бывших моряков и жандармов. Князь, наверняка, не оставил масонские игрища. В этом уверен и Мотовилов. Он точно не лгал, когда говорил о том, как Баратаев его запугивал и загонял в свою ложу силком, под страхом преследования».

Эразм Иванович в своём секретном блокноте пометил, что нужно будет сделать по разработке масонского следа, в первую очередь личными расспросами расположенных к штаб-офицеру дворян, потому что Стогов не гнушался оказывать им услуги во всяких щекотливых, но безопасных для государства и общества проступках.

В кабинет заглянул штаб-офицер и доложил, что отставной подпоручик Сеченов доставлен согласно приказу его высокоблагородия господина подполковника.

— Где ты его нашёл?

— На улице. Ротозейничал на петрушек. Он, господин штаб-офицер страшно напугался. И сейчас пьёт воду.

— Как перестанет трястись, так и заводи.

Эразм Иванович был убеждённым противником того, чтобы общество боялось жандармов. Но события 14 декабря 1925 года потрясли всю Россию, и теперь за каждым жандармом дворянину любого чина и состояния всегда виделась виселица с болтающейся на ней намыленной верёвкой. Политика «утирания слёз», озвученная Николаем Павловичем, не развеяла опасений, и по своему опыту Эразм Иванович знал, что стоит ему опустить руку в карман, чтобы вынуть платок для «утирания слёз», как его собеседника начинала бить трясучка от страха, что жандарм вместо платка вынет удавку. Такого поворота событий и опасался Сеченов, когда на непослушных ногах вошёл в кабинет жандармского штаб-офицера.

— Долгонько же вы, господин Сеченов, манкировали своими должностными обязанностями городничего, — насупив для пущей важности брови, строго произнёс штаб-офицер.

— Но вы же знали, что я был занят разбором дел порученных к моему управлению имений, — пролепетал, вытягиваясь в струнку, отставной подпоручик.

— Всё так, — небрежно сказал Эразм Иванович. — Но вы срочно понадобились губернатору, а у него нет ковра-самолёта, чтобы доставить вас из нижегородской деревни, нет и голубиной почты.

— Покорнейше прошу меня извинить, ваше высокоблагородие, — вякнул Павел Дмитриевич. — Я готов с рвением исполнить всякую доверенную мне службу.

— А куда же вам деваться, — снисходительно произнёс Стогов. — Губернатору пришло решение графа Блудова о вашем назначении на должность.

Сеченов задрожал от нахлынувших на него радостных чувств, но глядел на штаб-офицера выжидательно, поскольку не знал, на какое место его определили.

— Почему-то Загряжский не хочет вас видеть, и поручил это дело мне, — задумчиво сказал Стогов. — Может Кравкова, которая сейчас живёт в губернаторской семье, вас нелестно представила губернатору.

— Не хочу знать никаких взбалмошных девиц! — разволновался Сеченов. — Впредь мне наука. Правду говорят, что хочешь заиметь несчастье, сделай кому-нибудь доброе дело.

— Вы что, готовы отказаться от христианской добродетели? — удивился Стогов. — Хотя какое мне до этого дело. Получите предписание о назначении городничим уездного города Буинска.

— Меня же поставили на Сызрань, — слабо вздохнул Сеченов.

— Не надо было мешаться в чужую жизнь, господин Сеченов. Советую вам ехать в Буинск без всякой задержки.

Глава 26

Писатели — плохие чиновники, но это ни в коей мере нельзя было отнести к князю Владимиру Одоевскому, который не только не манкировал служебными обязанностями, но представлял невиданный в России экземпляр трудящегося аристократа, пытавшегося, где только можно, внести в исполняемую им работу свойственные ему основательность, рассудительность и настоящий русский толк (насколько это было возможно) в ход немецкой бюрократической машины, устроенной для управления Россией ещё Петром Великим.

Не в пример большинству высших чиновников, князь на службу не только не опаздывал, но приходил в свой кабинет одновременно с рядовыми сотрудниками и первым делом ощупывал изразцы голландской печки: хорошо ли та натоплена. Владимир Фёдорович ввиду тщедушности здоровья предпочитал тепло холоду, и, согрев руки, брался за просмотр почтовой и министерской корреспонденции, выбирая из груды конвертов письма, адресованные лично ему.

В этот день пришли сразу два письма от Сеченова, и князь отдёрнул от них руку, затем всё-таки взял, положил на край стола, и принялся просматривать и читать служебные бумаги, и увлёкся ими. Один запрос, из министерства иностранных дел, требовал немедленного ответа, Владимир Фёдорович набросал черновик оного, затем дёрнул за шнур и велел явившемуся секретарю подобрать справки о религиозных предпочтениях жителей зауральской окраины, а сам принялся листать подшивку министерских решений по конфессиональным претензиям инородцев.

За этим занятием он забыл про сеченовские письма, пока министерский служитель не поставил рядом с ними поднос с чаем и мелкими сладкими баранками. Появление чая пришлось кстати, князь сделал осторожный, но полный глоток, и пришёл в благодушное настроение, которому подвержен почти каждый россиянин, испивший этого китайского напитка, что позволило ему свободно, даже с некоторой насмешкой, распечатать замазюканный на почтовых станциях конверт, откуда выпал свёрнутый вчетверо лист бумаги.

«Любезный друг и князь Владимир Фёдорович и многоуважаемая княгиня Ольга Степановна!

Не есть ли верное доказательство вашего равнодушия ко мне, как длительное молчание в ответ на мои письма про то, каким несправедливым гонением я был подвергнут за моё человеколюбие и помощь, оказанную дочери распутных родителей, коя возымела пресильное желание посвятить себя Богу? Вы, князь, молчали и знать меня не хотели, и поделом мне за мою к вам глупую верность и службу по управлению имением, кое теперь почти очищено от долгов, а вам послан обоз со всякими съестными припасами: мясом, рыбой, яйцами, грибами, мукой, мёдом — всего и не перечислить; от вас я не надеюсь получить и спасибо, но вот явилась ко мне правда и не угадаете от кого. Ладно, не буду, ваши сиятельства, вас томить — от здешнего жандармского милейшего штаб-офицера господина Стогова; он объявил мне, что я допущен в должность городничего уездного города Буинска. Конечно, в этом решении я вижу вопиющую несправедливость, и отношу её целиком на ваш счёт, родственник мой Владимир Фёдорович! Извольте исправиться переводом меня на должность городничего Сызрани или Самары, или подумайте, как мне получить камер-юнкера, ибо я, по своему глубокому знанию подноготной российской действительности, мог быть весьма полезен государственным мужам своими советами…»

Последняя фраза заставила Одоевского хохотать, но в его смехе не было веселья и удовольствия, которые он получал от отчима в прошлом году, когда читал, иногда вместе с Гоголем, его безграмотные писульки из Саранска. «Надо будет всё-таки узнать из надёжного источника, как обстоят дела в Симбирске», — подумал князь, и хорошее настроение его покинуло.

Одоевский распечатал другой конверт, и обнаружил в нём расчёт по долгам, который произвёл от его имени с должниками Сеченов, всего на пятнадцать тысяч семьсот рублей, а также сообщение о скором увеличении дохода с имения до двадцати пяти тысяч рублей.

Не проверяя правильность сумм, Владимир Фёдорович отбросил письмо в сторону и горько вздохнул: ему из-за матери, вздумавшей обзавестись сердечным другом, приходится терпеть выверты и кульбиты отставного пехотного подпоручика, которому в министерстве вряд ли бы доверили отворять перед князем двери. И ведь ничего не поделаешь — родственник! Весть о происшествии с сызранским городничим за какие-то две недели долетела из Симбирска в столицу, и все светские салоны расценили её как острую приправу, призванную поперчить пустые сплетни, коими пробавлялись на своих сходках в гостиных насельники роскошных дворцов, выстроенных на заболоченных берегах невского устья. Всё это, конечно, подавалось не без лёгкой насмешки над причудами судьбы, связывая благородное имя князя Одоевского с отставным подпоручиком Сеченовым, которого все признали за коварного соблазнителя благородной девицы Кравковой, и встречали Владимира Фёдоровича сочувственными взглядами, как невинно потерпевшего от шалостей судьбы.

Усилием воли князь заставил себя продолжить работу, но нет-нет, да взглядывал на край стола, где лежали прочитанные письма, которые раньше его потешали и были очень к месту в задуманной Владимиром Фёдоровичем литературной пьесе о похождениях бахвала и враля Гомозейки, прототипом которого вполне мог бы стать отчим. Однако пока Сеченов блажил, будучи полицмейстером в Саранске, он князю был понятен. Но его угораздило попасть в историю с Кравковой, и этим он стал писателю неинтересен, как и всякий враль, который начинает повсюду кричать о своей неподкупной честности.

В три часа пополудни Владимир Фёдорович закончил работу, убрал бумаги со стола, а письма отчима спрятал в потёртый кожаный портфель, чтобы захватить с собой, и вечером в домашнем кабинете перечитать ещё раз и решить, как на них реагировать — молчанием или ответом.

В высоком и гулком коридоре министерства шаги звучали подобно ударам метронома, и Одоевский воспринимал это как один из признаков величия имперской власти, простиравшейся отсюда на всю азиатскую и европейскую Россию, и сама принадлежность к ней не могла не тешить сознание аристократа, имевшего восьмивековую родословную. Мраморная лестница с искусно вырезанными из розового мрамора перилами, античными бюстами, каменными чашами и барельефами на стенах, и таким же плафоном на потолке были скорее предназначена для шествия римских жрецов, но по ней рысью из своих кабинетов промчалась писарская челядь. И Одоевский недовольно поморщился: эти «тараканьи бега» лишили дворец придуманного им очарования, которым писательское воображение его наделило по своевольной творческой прихоти.

Старый, из преображенских солдат, швейцар Парамоныч, снял перед его сиятельством полукартуз-полушапку с лакированным козырьком и пожелал князю счастливого пути.

Возле министерства стояли несколько экипажей, но Владимир Фёдорович, хотя и имел собственный выезд, предпочитал ходить пешком, что было ещё одним из принципов «трудящегося аристократа», под личиной которого он скрывал нежное и сверхчувствительное сердце рафинированного интеллигента, вынужденного добывать себе средства умственным трудом. Но мало кто ещё, кроме проницательного Пушкина, догадывался об этом. Светская молва в пеших прогулках князя усматривала снобизм ненашенской пробы, скорее всего, взятый от английских аристократов, где, по слухам, всё большее значение стали приобретать спортивные состязания, и какое-нибудь перебрасывание мяча через сетку, или забивание его ногой в ворота стали модой, подчинившей себе всё английское дворянство. Одоевский не отвергал и не признавал подобные увлечения, но в глубине души чувствовал горделивое удовлетворение от того, что ему удаётся жить по-своему, без оглядки на чужие мнения.

Суровое казарменное детство в университетском пансионе приучили князя к пунктуальности, и домой он являлся всегда точно к тому времени, когда Ольга Степановна, сверившись с часами, распоряжалась накрывать на стол. Владимир Фёдорович вошёл в столовую, поцеловал жену, сел к столу, и она серебряным половником наполнила тарелку прозрачным супом с фрикадельками, и поставила её перед мужем. Ольге Степановне нравилось исполнять обязанности заботливой и почтительной жены, и она предпочитала помалкивать, если Владимир Фёдорович не начинал разговора. Сегодня он был заметно чем-то удручён и рассеян, и жена его не беспокоила, шёпотом отдавала необходимые указания лакею и только изредка взглядывала на своего любимого Володеньку, пытаясь угадать, что могло смутить её уравновешенного супруга.

Откушав, князь сам разрешил её сомнения, потому что супруги не скрывали друг от друга содержание полученных ими писем. Увидев корреспонденцию, Ольга Степановна вздохнула и успокаивающе коснулась руки мужа.

— Опять явился господин Сеченов со своими дурацкими амбициями?

— Я не в силах понять и тем более объяснить, что ему надо.

Возьми и почитай сама.

Ольга Степановна глянула на нечистые бумаги и брезгливо поморщилась.

— Что, его дело по отстранению от должности не решено?

— Граф Блудов отдал решение этого вопроса на усмотрение губернатора, — сказал князь. — Загряжский определил нашего родственника городничим уездного городка, но тому это кажется слишком незначительным местом, чтобы он мог бы развернуться во всю ширь своей фантазии.

— Слава Богу, что его хоть так успокоили, а то в свете он не перестаёт быть пикантной новостью, и любого, кто о ней не слышал, тотчас в неё посвящают, присовокупляя к этому, что мы его родственники. Слушатели удивляются: какое тут родство? А ему начинают толковать о браке моей вдовой свекрови с отставным подпоручиком.

— Ах, Оленька! — вздохнул Владимир Фёдорович. — Чует моё сердце, что в Симбирске у Сеченова не всё ладно. Как бы он не выкинул чего-нибудь такого, что могло задеть и нас.

— Что, он не в себе? — вздрогнула княгиня. — Я видела его давно, но навсегда запомнила то и дело вспыхивающую сумасшедшинку в его белых глазах.

— Не знаю, как сказать, но Сеченов опять требует, чтобы я начал хлопотать об его камер-юнкерстве.

— Не переживай, дорогой, — Ольга Степановна обняла пригорюнившегося супруга. — Мы что-нибудь придумаем.

— Что тут придумать? — покачал головой князь. — Симбирск — не ближний свет, но надо как-то узнать, не по слухам, а из первых рук, что с Сеченовым и с той девицей, которую он вздумал спасать от родителей. Но довериться в столь щекотливом деле некому.

— Если ты хочешь узнать о симбирских делах, так для этого есть просто великолепная оказия: скоро в Поволжье и Оренбург едет по делам хорошо известный тебе человек.

— И кто это такой? — оживился князь.

— Вчера ко мне на минутку заезжала показаться в новой собольей накидке Натали Пушкина. Мы с ней мило побеседовали, и она обмолвилась, что её Александр намерен ехать за сбором материалов по Пугачёвскому бунту и непременно будет в Симбирске в конце лета или в начале осени.

Владимир Фёдорович задумался: его отношения с первым поэтом России были непростыми, Александр Сергеевич с теплотой и участием интересовался его творчеством, однако иногда в его тоне Одоевскому чудилось слегка насмешливое отношение Пушкина к пиесам, которые сам автор считал своими удачами. Князя, всерьёз считавшего, что шедевры рождаются из пламени и света где-то на небесах, а не произрастают из житейской суеты, коробило то, что Пушкин много внимания уделял литературным гонорарам и рядился с издателями со страстью бывалого барышника.

— Я, Оленька, не знаю, как к нему подойти, — робко произнёс князь. — Не хотелось бы получить отказ, дело-то наше, семейное.

Ольга Степановна была много находчивее своего мужа.

— Напиши ему записку. Он твою просьбу услышит без встречи с тобой. Я при случае передам записку ему лично, когда поеду с визитом к Натали. Не забудет о тебе — хорошо, не выполнит просьбу — тоже не худо, можно сделать вид, что ничего и не было.

Записка была передана Ольгой Степановной адресату, прошло больше месяца, и в министерство к Одоевскому явился Пушкин.

— Извини, князь, что без предупреждения. У всех поэтов память девичья, и я не исключение: помню, что княгиня передавала мне записку с твоей просьбой, касающейся моей поездки в Симбирск, а вот в чём твоё дело, прости, запамятовал. А завтра я уже еду в Москву.

Одоевский смущённо, запыхающимся голосом, поведал проницательно взирающему на него поэту о сеченовской истории. Вопреки опасливым оживаниям Владимира Фёдоровича тот даже не усмехнулся и вполне серьёзно сказал:

— Больнее всего нас жалят близкие люди, особенно если мы их допускаем к себе, не думая о последствиях. Я непременно буду в Симбирске, остановлюсь скорее всего у губернатора и по-родственному попрошу его не угнетать твоего отчима излишними придирками… Однако я тороплюсь, ещё не собрался в дорогу. Я обязательно напишу тебе, князь, скорее всего из своего Болдино, куда заеду отругать мошенника-старосту и взять, какие есть, деньги.

Глава 27

Начало весны в Симбирске — не самое лучшее время года: горы снега, скопившиеся на улицах и усадьбах, начинают таять, хорошо унавоженная земля горы, на которой расположен город, быстро раскисает, и немощёные улицы превращаются в туго перемешанную ногами людей и животных, а также тележными колёсами непролазную грязь. Через неё вдоль заборов в спешном порядке чинятся старые, а кое-где настилаются новые дощатые переходы, по которым как-то пробираются люди — кто на службу, кто на бесцельное сидение в лавках, потому что покупатели предпочитают в такую распутицу не выходить из дому и доедают зимние запасы. В эти дни Симбирск будто впадает в оцепенение — на улицах безлюдно, вся жизнь перемещается во внутрь домовладений, все живут ожиданием настоящего тепла, которое, чуть помедлив, неизбежно является вслед за ледоходом на Волге.

Но вот заканчивается весенняя распутица, и все зимовавшие в губернской столице помещики, вместе с семействами и многочисленной прислугой, начинают разъезжаться по своим усадьбам, чтобы строгим хозяйским взглядом оглядеть, как идут полевые работы, каковы виды на урожай, и в состоянии ли он восстановить барское благосостояние, которое весьма расшатала зимняя гулевая жизнь в Симбирске. Служивые на городских заставах только успевали записывать отъезжающих: не успел пройти обоз с Бестужевым, как подъехали коляска, рыдван и десяток телег с домочадцами и вещами полковника Толстого, который чуть отстал от своих, потому что отдавал прощальный визит штаб-офицеру Стогову, с коим сдружился после нашумевшего «бегства» племянниц Дмитриевых.

Эразма Ивановича визит полковника не удивил: за последние дни почти каждый отъезжающий в свою усадьбу помещик счёл своим долгом навестить Стогова и выразить ему своё уважение, на что в ответ жандарм довольно покашливал и говорил:

— Полно меня хвалить! Блюсти интересы благородного сословия — мой прямой служебный долг. И я польщён, что отборное симбирское благородное сословие удостоило меня чести быть принятым в его именитый круг.

После обмена любезностями каждый визитёр приглашал штаб-офицера посетить его усадьбу в удобное для гостя время, обещая ему, кто — невиданную уху, кто — царскую охоту с ловчими птицами, кто — пир с баядерками и катанием по Волге с оркестром роговой музыки и разудалыми песнями. Эразм Иванович всем обещал быть, но в его намерениях отдых полностью отсутствовал: лето сулило ему беспокойную жизнь, поскольку нужно было приглядывать за настроением крестьян, которые из государственных переводились в удельные, то есть становились принадлежащими царствующему дому Романовых, что ухудшало их теперешнее положение, а, учитывая, «угольки» Пугачёвщины, бушевавшей в Симбирском крае пятьдесят лет назад, здесь могло проявиться народное возмущение, которое неизбежно стало бы лихом для всего благородного сословия.

Исходя из этих опасений и руководствуясь на этот счёт секретной инструкцией шефа жандармов графа Бенкендорфа, Эразм Иванович почти всё лето провёл в разъездах по губернии, которая по своим размерам была вполне сопоставима по площади с некоторыми европейскими государствами, ко всему приглядывался и прислушивался и не только с тем, чтобы выявить первые ростки народного возмущения, но и проводил смотр невестам, потому что ему пришла самая пора жениться и заводить семью.

Минувшую зиму, бывая на балах и просто в гостях, Эразм Иванович не забывал подыскивать себе подходящую невесту, и скоро сделал вывод, что здесь их столько, что хоть лопатой греби, и не абы каких, а большей частью весьма пригожих личиками, и принялся составлять список девиц, за коими он мог получить не менее ста крепостных душ в приданое. После поездок по губерниям, у Стогова к концу лета составился список из более ста пятидесяти фамилий, которые он мечтал осенью тщательно просмотреть, выбраковывать из него тех, кто имеет изъяны в родне, а к остальным невестам присмотреться по второму разу, по третьему, чтобы прийти к окончательному решению до Рождества.

Будучи занятым всё лето столь животрепещущим делом, Эразм Иванович не упускал из виду и губернатора, которого давно решил принести в жертву ради своего возвышения по службе, и через своего верного старшего канцеляриста Сироткина знал, что Загряжский продолжает вести жизнь светского ветрогона и мота, но в чём-то явном, за что его можно было бы уцепить, не замечен. Однако в городе нет-нет да и стали поговаривать, что время от времени по улицам бродит странная, явно не здешняя, старуха. Более просвещённые обыватели считали эти слухи бреднями, но они не пропадали и, вернувшись в Симбирск, штаб-офицер, решил, не откладывая в долгий ящик, это дело расследовать, тем более его нюх жандармской ищейки доносил ему, что следы загадочной старухи надо искать в губернаторском дворце.

На другой день после возвращения, Эразм Иванович устроил жандармской команде смотр, где строго, даже придирчиво проверил экипировку жандармов, заставил их, к восторгу ребятни и к удовольствию прохожих, совершить несколько строевых эволюций, затем отпустил всех к месту дислокации, а сам в парадной форме, в коей проводил смотр, в седле поехал к губернаторскому дворцу.

Загряжский через своего верного Ивана Васильевича знал о водворении штаб-офицера на место своей постоянной службы, но не ожидал его увидеть у себя, и, разобрав почту, был занят тем, что разглядывал заинтриговавший его конверт с письмом, адресованным Александру Сергеевичу Пушкину, первому поэту России, с которым его с некоторых пор стали связывать родственные отношения.

Первым порывом скорого на всякие глупости Загряжского было вскрыть корреспонденцию, но конверт был сделан из столь крепкой и плотной бумаги, что Александр Михайлович его не смог разорвать и, покраснев, посмотрел на секретаря.

— Вот говорят, что в России, за что ни возьмись, всё гнило, — сказал Загряжский. — А этот конверт я на твоих глазах попробовал на разрыв и только пальцы ожёг о бумагу. Они что на толчёном песке её замешивают? Ну, чисто наждак!

— Это точно, ваше превосходительство, — подтвердил секретарь. — На этой бумаге гусиные перья истираются впятеро скорее, чем на вощённой.

— То-то я и гляжу, что расходы на канцелярию каждый год растут и растут, — усмехнулся губернатор. — Сделай, Иван Васильевич, милость не говори мне про всякую мелочь. Бумага, что бумага? Ты меня скоро заставишь о чернилах голову ломать, как сократить их непомерный расход. Ступай и кликни ко мне Пьера.

Выпроводив чиновника, Загряжский взял конверт, оглядел его со всех сторон, понюхал и скривился: от бумаги попахивало чем-то потно-кислым, будто из Петербурга до Симбирска его везли завёрнутым в мужицкие онучи. Александр Михайлович отодвинул письмо на край стола и вдруг его осенило: Наталья Николаевна прислала мужу весточку в Симбирск лишь только потому, что тот скоро будет здесь.

— Пьер, ты знаешь, кто такой господин Пушкин? — лукаво воззрился на камердинера Загряжский.

— Никак нет, ваше превосходительство, такого не припомню.

— Это не важно, знаешь ты его или нет, но он будет к нам в гости. Большая комната для гостей у нас в порядке?

— Месяц тому в ней генерал ночевал, не жаловался.

— Вот и приготовь её для господина Пушкина: чистое бельё и прочее, а также положи на столик стопку белой бумаги, перо и чернильницу. Я и не знал Пьер, что ты туп в словесности, как мужицкий лапоть.

Впервые за много лет камердинер не нашёлся, что сказать своему господину.

— Господин Пушкин — первейший поэт России. Возьми в библиотеке книгу с его виршами и выучи хотя бы десяток строк, чтобы я не краснел, когда Александр Сергеевич поймёт, что я держу близ себя такого болвана. Да ты никак, братец, осерчал? Ну-ка говори, чем я тебя больно царапнул?

Пьер шмыгнул носом и, глядя в пол, пробурчал:

— Пусть господин Пушкин и великий поэт, но и я в своём деле мастер. Вы об этом, барин, знаете лучше всех, иначе бы не подпускали к себе стричь, брить и прибирать голову.

Загряжский звонко расхохотался и краем глаза увидел, что из особой двери, ведущей в личные апартаменты, в кабинет вышла его супруга.

— Представляешь, милочка! — воскликнул Александр Михайлович. — Пьер считает, что его мастерство брадобрея ничем не хуже поэзии, и ставит себя по мастерству никак не ниже самого Пушкина.

— Ты его сам избаловал, Александр, — небрежно сказала супруга. — Вот он и сочиняет невесть что. Он уже и со мной разговаривает нехотя и сквозь зубы. И всё от того, что ты его величаешь Пьером, а он — Петрушка, и быть ему таким до конца его дней.

— Слышишь? — строго сказал Загряжский и погрозил своему любимцу пальцем. — Ещё раз не угодишь барыне и пойдёшь вниз к Степану, чтобы он освежил твою голову полусотней розг. А теперь ступай в библиотеку и учи вирши Пушкина.

— Но причём здесь Александр Сергеевич? — сказала губернаторша, нежно взглянув на угодившего ей взбучкой камердинеру супруга.

— Сегодня явилось на его имя письмо, — улыбнулся Загряжский. — Это может означать только одно, что вслед за ним в Симбирск явится и сам поэт. Я уже велел Пьеру приготовить для него большую комнату. Ты меня не слушаешь?

— Ах, Алекс! — всплеснула ручками губернаторша. — Договорим о Пушкине не сейчас. Мне надо идти, к тебе явился этот несносный жандарм Стогов. И, кажется, он обратил внимание на Кравкову и любезничает с ней.

— В самом деле? — оживлённо воскликнул Загряжский. — У штаб-офицера губа не дура. За Кравковой имеется богатое приданное, а у Стогова одно жалование.

— Что ты говоришь такое, Алекс, — укоризненно вымолвила, уже стоя в дверях, губернаторша. — Кравкова готовится вступить в монастырь…

— Знаю я вашего брата, — небрежно обронил Загряжский. — На дню семь пятниц у каждой.

Но губернаторша уже удалилась, она так всегда поступала, когда на Алекса находила блажь учить её уму разуму. Многие порицали Марью Андреевну, что она потакает ветрогонству мужа, изо всех сил его защищает, когда он очередной раз вляпывается в какую-нибудь дурную историю, но такой уж у неё был характер, а это, как утверждает опыт, всегда судьба человека, а её нужно принимать безропотно и безотказно.

Мысленно Загряжский решил никому не говорить о близком приезде Пушкина, но едва Стогов, позванивая позолоченными шпорами, вошёл в кабинет, как губернатор продемонстрировал ему письмо жены поэта и объявил о своём с ним родстве.

— Пути господни неисповедимы, — сказал штаб-офицер. — Считайте, что вам повезло иметь в родстве столь знаменитого человека.

— Пока я не вижу для себя в этом никакой выгоды, — засомневался Загряжский. — Поэты — во всех смыслах ненадёжный народ.

— Находиться рядом с Пушкиным, — сказал Стогов, — значит получить для себя частичку той славы, которая не покидает поэта во все времена. Но может быть вам не интересно, что вас будут вспоминать и через двести лет, поскольку вы были рядом с великим человеком.

— Какое заблуждение, — усмехнулся Загряжский. — После смерти его сразу забудут, как уже не помнят Державина. А мне мой отец всё темечко продолбил, заставлял знать наизусть «Фелицу», что писана про Екатерину Великую. Кто сейчас её знает?.. Разве что старики, которые являются на выборы предводителя дворянства в мундирах екатерининского кроя. Да, кстати… вы, Эразм Иванович, кажетесь таким серьёзным и неприступным, но только что так мило щебетали с девицей Кравковой, что моя жена обратила на это внимание.

Штаб-офицер кисло взглянул на губернатора и звякнул позолоченной шпорой.

— Я спросил Кракову, скоро ли она переселится из губернаторских покоев в монастырь, на что она ответила, что живёт в келье и ходит сюда по приглашению губернаторши. Разве это щебетание?

— Ну вот, вы уже и осерчали, Эразм Иванович! — развёл руки в сторону Загряжский. — Если желаете, я вам поведаю об одной своей глупости.

— Рассказывайте, но только одну глупость, не больше.

Внезапно лицо Загряжского покрылось красными пятнами, он вскочил на ноги и заявил с отчаянной решимостью:

— Вы меня оскорбили!

— Чем? Разве первый раз вы пытаетесь мне рассказать про свои глупости?

— Ах, так? Я прошу удовлетворения! Я не позволю себя оскорблять! Я вызываю вас на дуэль!

Стогова такой поворот событий слегка взволновал, но не удивил, он был испытан пятнадцатилетней морской службой на Дальнем Востоке и видывал такие виды, что Загряжскому даже не снились.

— Я бы с большим удовольствие с вами сразился, но я, видите ли, моряк, а пока существует русский флот ни одной дуэли в нём не было, мы презирали этот способ удовлетворения, однако я принимаю ваш вызов. И хочу предупредить, что по сухопутному дуэльному кодексу вызываемый избирает оружие, я изберу шпагу, потому что я первый боец. А теперь разойдёмся. Я жду вашего секунданта с вполне официальным визитом.

После этого весьма озадачившего Загряжского заявления штаб-офицер щёлкнул каблуками и, позванивая шпорами, вышел из кабинета. По пути домой он встретил ехавшего в коляске графа Толстого и предложил ему быть секундантом.

— Я, конечно, не верю, чтоветрогон решился на дуэль, однако, по надобности, окажите мне услугу.

— Можете быть во мне уверены! — твёрдо заявил полковник. — Всегда к вашим услугам.

Толстой не обещал Стогову держать всё это происшествие в тайне, и скоро о предстоящей дуэли узнало всё благородное сословие Симбирска, правда, в эти дни ещё не столь многочисленное, каким оно становилось зимой. Все, конечно, были на стороне жандарма, и многие всерьёз желали, чтобы он проткнул ветрогона шпагой. Здесь не любили губернаторов, а какие они были — плохие или хорошие, — не имело значения: в Симбирске общественное мнение приговаривало начальника губернии к порицанию ещё до того, как император его назначал на эту должность.

Большинство симбирян восприняли дуэльную историю между двумя главными лицами административного управления губернией как забавный казус, но и в Симбирске имелись умные головы, и они предрекали скорое падение губернатора. Впрочем, были и скептики, кто утверждал, что будет отозван Стогов, но эти голоса скоро умолкли: блаженный Андрей Ильич всё решил в пользу жандарма, явившись к нему в кабинет с калачом в руке, который прихватил в ближайшей лавке.

Дежурный унтер-офицер не воспрепятствовал этой встрече и, войдя в кабинет, юродивый бросил калач смущённому Эразму Ивановичу и, указав на образ Спасителя, явственно произнёс: «Бог», что с ним случалось очень редко. Происшествие стало предметом горячего обсуждения женской части благородного сословия, и это означало, что авторитет Стогова вознёсся на небывалую высоту. Однако жандарм мало обращал на это внимания, Эразм Иванович всем своим нутром чувствовал приближение решающих событий, и, сосредоточившись на сборе сведений о губернаторе, подключил к этому делу всего одного человека. Это был Сироткин, остальные жандармы и сочувствующие Третьему отделению обыватели узнавали, что им велено, не ведая, на что будет использована их работа.

Стогов так увлёкся плетением сетей вокруг губернатора, что, когда тот вдруг неожиданно вошёл в его кабинет, даже слегка растерялся. Но Загряжский сразу развеял его опасения:

— Я хочу разрешить то недоразумение, которое случилось между нами позавчера, — сказал Александр Михайлович весьма непринужденно. — Я каюсь в своей несдержанности. Если вам угодно меня извинить, то вот моя рука.

— Хорошенькое недоразумение, — проворчал Стогов, пожимая вялую ладонь губернатора. — Ведь я мог проткнуть вас насквозь шпагой, как это сделал с медведем неподалёку от Охотска. А что вы пришли? Написали бы записку, я ведь понимал, что вы погорячились, ваше превосходительство…

Назвав Загряжского «превосходительством», Стогов уколол своего визитёра, и дал ему понять, что ничего не забыл и не простил. Однако губернатор не постиг иезуитского выпада жандарма и отбыл в полной уверенности, что инцидент исчерпан, и о нём не стоит помнить дальше порога.

Стогов на этот счёт был другого мнения и взялся за осаду губернатора ещё плотнее. И скоро к нему пришёл успех, о котором доложил старший канцелярист Сироткин:

— Мой человечек, ваше высокоблагородие, сошёлся на любви к «ерофеичу» с губернаторским садовником Степаном и сделал у того обыск в комнате при оранжереи. Надо сказать, что она обставлена по-господски: трюмо, ширмы, на окнах гардины с павлинами…

— Говори дело, Сироткин! — перебил унтер-офицера Стогов.

— Мой человечек нашёл в шкафу женскую одежду — полный гардероб.

— И что ты думаешь по этому поводу?

— Не хочется думать плохо, — помедлив, доложил Сироткин, — но люди нормального образа жизни в одежду другого пола обычно не наряжаются.

— Даже так, — заметил Стогов. — Дай своему человечку три рубля и пусть он с оранжереи глаз не спускает.

Глава 28

Направляясь в поездку для сбора исторических материалов к написанию «Истории Пугачёва», Александр Сергеевич Пушкин сумел выправить себе столь убедительную для станционных смотрителей подорожную, что они, как только дочитывались до слов «по Высочайшему повелению», так сразу начинали суетиться, чтобы поскорее избавиться от опасного путешественника. И Александр Сергеевич на этот раз ехал со скоростью особ, имеющих генеральство, и был этим премного доволен.

На последней станции перед Симбирском смотритель только заглянул в подорожную и сразу же кинулся к окну, высунулся из него наружу по пояс и заорал:

— Где там Федька? Пусть заводит четверню в коляску! — и, убедившись, что криком делу не поможешь, выбежал из избы, и скоро до Александра Сергеевича, который спасаясь от злых осенних мух, вышел из жарко натопленной смотрительской, донеслось из-за угла похрапывание коней и позвякивание сбруи, в которую их обряжали свободные от езды ямщики, помогая своему товарищу.

Стоял золотой осенний день, лёгкий ветерок доносил из смотрительского сада запах палой листвы и яблок, и Александр Сергеевич пребывал в умиротворённом состоянии, которое человек испытывает, находясь наедине с самим собой, и воспринимает его как редкую и случайно выпавшую ему награду за терпение, с коим он переносит тяготы жизни. В такие мгновения отдыхает и набирается сил не человек, но его душа, поскольку всё вокруг — бездонное бледно-голубое небо, жёлтозолотое сияние дня, журавлиные всхлипы под облаками — воспринимается душой как мановения врачующих её божественных сил.

Но в жизни всё рядом, и, всхрапывая, из-за угла избы показались запряжённые четвернёй кони, и дорожная коляска, похлопывая дверцей, остановилась возле крыльца, и Пушкин, не оглядываясь, в неё поместился, и экипаж, сделав полукруг по двору, через покосившиеся ворота направился к почтовому тракту. Какое-то время Александр Сергеевич разглядывал окрестности, но скоро утомился от их однообразия и, устроившись поудобнее, попытался, если не уснуть, то покачаться на сладко успокаивающих волнах дремоты.

В начале осени дни стали заметно короче, но были ещё достаточно продолжительны, чтобы ехать по десять часов подряд, останавливаясь только для замены лошадей, поэтому к Симбирску поэт подъехал к вечеру второго дня по выезду из Казани. В лучах уходящего солнца вспыхивали золочёные главы храмов, но когда Александр Сергеевич въехал в гору, то очарование городом сразу развеялось: вокруг были ямы и кладки сырого и обожжённого кирпича, глухие заборы, из-за которых на экипаж свирепо лаяли большеголовые гладкошерстные псы, лужи с гниющей водой; после первой из них Пушкин высунул голову из коляски и крикнул:

— Поглядывай там, чтобы колеса не переломать!

— Гляжу в оба! — крикнул в ответ ямщик. — Этим ямам уже по десятку лет. Кони их наощупь знают!

Ближе к дворянской части города дорога на улице стала ровнее, и скоро экипаж уже въезжал в обширный двор гостиницы госпожи Караваевой. Александр Сергеевич вышел на дощатый настил перед крыльцом и сказал склонившемуся перед ним гостиничному слуге:

— Хозяйка у себя?

— Сейчас выйдет. Она нас видит в окно.

Пушкин посмотрел на окна первого этаж, но ничего не увидел, однако Анна Петровна не замедлила явиться перед гостем и подарить ему свою приветственную улыбку.

— Мне нужен недорогой, но пристойный номер. Надеюсь, вы не скупитесь на персидский порошок?

— У нас чисто, — поджав губы, сказала Караваева. — Будете довольны. Как вас записать?

— Александр Сергеевич Пушкин. Из Петербурга, по казённой надобности.

— Прошу вас, господин Пушкин, в номер. Мы здесь живём, можно сказать, по-домашнему.

— Да, здесь очень мило, — сказал Александр Сергеевич, едва уклонившись от столкновения с явно нетрезвым офицером, который спускался со второго этажа по лестнице.

— У нас здесь останавливаются люди смирные, сейчас треть нумеров пустые, но скоро выборы губернского предводителя, тогда наш Симбирск будет походить на ярмарку. Вот и ваш номер.

Пушкин вошёл в помещение, принюхался и одобрительно кашлянул: хозяйка его не обманула, ощутимо пахло персидским порошком, которым морили клопов. Открыв саквояж, он предъявил хозяйке свою подорожную, она прочитала её и осталась довольной, но не надолго. Александр Сергеевич имел привычку иногда постукивать пальцами по столу, Анна Петровна взглянула на руки гостя и была поражена величиной ногтей.

«Батюшки! — испуганно мелькнуло в голове Караваевой. — Только что капитан Филиппини предупреждал меня о скором набеге картёжных мошенников на Симбирск, а этот как раз похож на шулера. Капитан говорил, что все они с длинными ногтями, чтобы метить карточки, а у этого — настоящие когти».

Караваева устремилась в свою служебную коморку, где записала имя приезжего в тетрадь, и на отдельной карточке, которую сунула за лиф платья. Капитан Филиппини был дома. Выслушав хозяйку гостиницы, он достал служебные бумаги, сверился с ними и, не найдя фамилии приезжего среди лиц, разыскиваемых полицией, попросил Анну Петровну описать его внешний вид, что она сделала с большим энтузиазмом и таким бурным многословием, что утомила полицейского пристава, и тот поспешил выпроводить её вон. Но забыть про Пушкина ему не дал его сын — приехавший в отпуск армейский прапорщик. Он лежал на диване в соседней комнате и всё прекрасно слышал.

— О ком вы так бурно сейчас беседовали? — поинтересовался он, войдя к отцу.

Александр Иванович подал ему карточку с именем приезжего.

— Не может быть! — воскликнул, сверкая глазами, прапорщик. — Да вы знаете, папа, кто это такой?

— Пока не знаю, — хладнокровно ответил пристав, — вполне возможно, что ярмарочный шулер.

— Как можно не знать Пушкина! — вспыхнул младший Филиппини. — Это же лучший поэт России.

— Это ты, что ли, назначил его лучшим для всей России? — скептически хмыкнул отец.

— Почему я? — смешался сын. — Все, кого я знаю в своём полку, отдают Пушкину первенство среди современных поэтов.

— Мало ли что вы постановили, — сказал Филиппини. — В России решить, кто лучший, кто худший, может только царь. Я, Саша, не какой-то пенёк замшелый и понимаю, что такое поэт. Может Пушкин и лучший, но ведь царь об этом не сказал. А вот Державину государыня Екатерина Алексеевна пожаловала табакерку с бриллиантами и несколько тысяч золотых червонцев. Гаврила Романович был сановник державного размаха, а приезжий Пушкин описан Караваевой как плюгавец с бакенбардами и шулерскими ногтями. И не торопись с этим господином обниматься, как бы он тебя не оцарапал.

На следующий день рано утром капитан Филиппини, встретив возле своей части совершавшего объезд города майора Орловского, доложил ему о прибытии в город некого подозрительного господина Пушкина.

— Какое для меня счастье, что он явился! — обрадовался полицмейстер. — Губернатор меня чуть ли не каждый день о нём спрашивает. И где он остановился?

— У Караваевой.

— Поеду во дворец. Может наш воевода сегодня не залежался в постели. Надо его обрадовать хорошей новостью.

Между тем Загряжский провёл беспокойную ночь. Вчера, после недельного перерыва он решился возобновить свои прогулки по городу. На это его подвигла записка, полученная им от некой особы, которую он донельзя заинтриговал знаками внимания: посылкой цветов, книг, наконец, записок от некоего инкогнито, который якобы находится почти при смерти от неразделённой любви. И вот неприступная крепость дрогнула, о чём свидетельствовала надушенная записка. Нет, особа не соглашалась на свидание, но ждала его появления в условленном месте и просила обозначить своё появление тремя световыми вспышками напротив усадьбы, откуда она будет за инкогнито подсматривать.

Промаявшись в сомнениях весь день, Александр Михайлович, наконец, решился, и, переодевшись старухой, в сумерках выскользнул из оранжереи за калитку и, крадучись, вышел на волжский берег, по краю обрыва вышел к тому месту, откуда собирался повернуть к месту встречи, как вдруг почувствовал, что за ним кто-то наблюдает. Он крутнулся по сторонам, и его обуял страх, мелькнула догадка, что все его знаки внимания молодой особе попадают не к ней, а к тем же Аржевитенову и Тургеневу, и они приготовились его захватить и предъявить губернатора благородному сословию как ветрогона, переодевшегося старухой.

В панике Загряжский ломанулся через кусты акации и помчался во дворец. Ему повезло, его никто не видел, он, оттолкнув Степана, забежал в комнату, спешно сбросил с себя одежду и в изнеможении упал на кровать. Наверх он не поднимался, ночевал на ложе, более приспособленном к другому времяпрепровождению, чем сон.

Известие, что Пушкин уже в городе, отвлекло губернатора от вчерашнего происшествия. Он поспешил к жене, сообщил о приезде Александра Сергеевича и поднял на ноги прислугу, чтобы она навела порядок и чистоту в коридоре верхнего этажа и в портретной галерее, а также послал человека на помощь Степану в оранжерею, которую он и хотел показать гостю как человеку, сведущему в искусстве. Было всего девять утра, и Загряжский после беспокойной ночи выглядел помятым, поэтому полностью отдал себя в руки Пьера, который за какой-то час сотворил из губернатора светского льва, каковым тот и предстал перед Пушкиным, который, сияя белозубой улыбкой, вошёл к нему в кабинет.

Они пожали друг другу руки, затем Пушкин отступил на шаг и восхищенно вымолвил:

— У нас в Петербурге почему-то считают, что в Симбирске по улицам разгуливают медведи, но разве это может быть в губернии, где губернатор уже с утра смотрится лондонским денди?

— В России всего много, — легко хохотнул Загряжский. — Есть и денди, и медведи, но другого такого поэта как вы, Александр Сергеевич, нет. Пушкин один, и этим сказано всё.

— Полно меня хвалить, Александр Михайлович, — улыбнулся Пушкин. — Не спорю, что я один такой, но разве есть в России ещё один такой же Загряжский?

— Конечно, нет, — хозяин подмигнул гостю. — Меня здесь за глаза называют ветрогоном за моё лёгкое отношение к жизни. Но разве она нуждается, чтобы о ней задумывались?

В ответ на столь глубокомысленное заявление Пушкин только развёл руками и вспыхнул белозубой улыбкой.

— Ах, да! — спохватился Загряжский. — Где же оно?.. Вот, пожалуйста, письмо от вашей прекрасной супруги.

Александр Сергеевич обрадовано схватил конверт, взглянул на адрес и направился к окну.

— Располагайтесь в моём кабинете, как вам заблагорассудится, — сказал Загряжский. — А я тем временем отлучусь по делам.

Александр Михайлович вышел в коридор, заглянул в комнату, где под началом Ивана Васильевича поскрипывали перьями чиновники личной канцелярии губернатора, затем направился на половину жены, где пробыл не менее получаса, наблюдая, как жена озабоченно перебирает наряды и никак не может решить, в каком из них предстать перед столичной знаменитостью. Затем, решив, что гость уже справился с прочтением письма, Александр Михайлович направился в свой кабинет и нашёл Пушкина в приёмной комнате, занятого разглядыванием из окна почти готового к открытию собора.

— Мне вспомнилось, что Симбирск — родина Карамзина, — сказал он. — Память о первом историке государства Российского должна быть увековечена. И это не только моё мнение. Два месяца назад государь позволил начать сбор средств на возведение памятника. И в Петербурге только на одном обеде было собрано, кажется, более четырёх тысяч рублей. Симбирскому дворянству надо просить государя, чтобы памятник Карамзину был поставлен на его родине.

— За этим дело не станет. Я слышал, что этим делом занялись три брата Языковы, один из них, кажется, поэт.

— Я сегодня еду к нему, в деревню, — сказал Пушкин. — До неё, говорят, не более, чем сорок вёрст.

— Мы надеемся, что вы не уедете, не отобедав с нами?

— Как можно отправляться в дорогу на пустой желудок! — засмеялся Пушкин. — А пока, с вашего позволения, я пройдусь по тем местам, что видели Пугачёва.

Будучи в Казани, Александр Сергеевич объехал места, связанные с кровавыми безумствами пугачёвской вольницы: Адмиралтейскую слободу, пущенную на огненный распыл башкирами Салавата Юлаева, городскую крепость, единственное, что осталось невредимым в буре пламени, дотла уничтожившим почти всю Казань, Арское поле, на которое, подкалывая пиками, согнали жителей, поставили их на карачки, и мужицкий царь с коня вопрошал, любят ли его ограбленные и бездомные люди? Ответ был громким и утвердительным, Пугачёв призывно махнул рукой, и народу выкатили несколько громадных бочек с вином, а утром гренадёры подполковника Михельсона взяли пьяные толпы без разбору в штыки, и началась такая резня, что трупы запрудили речку Казанку, и она вышла из берегов.

По дороге в Симбирск эта ужасная картина не раз ему представлялась как живая, и всё существо поэта обжигала скорбная мысль, что судьба человека, а то и всего народа, может зависеть от игры случая. Откуда взялся этот Пугачёв, занюханный казачишка, который никак не мог своим умишком прийти к решению объявить себя самодержцем всея Руси? Определённо его кто-то направлял, и этот вопрос занимал в своё время генерала Павла Потёмкина, который толковал по душам со вздёрнутым на дыбу мужицким царём, и вынес из этой беседы твёрдое убеждение, что в Емельке нет ничего людского, а душа его насквозь прокопчена подлым духом ненавистника всего дворянского сословия.

В Симбирске Пугачёва содержали в подвале дома Пустынникова, перед которым стоял Александр Сергеевич, разглядывая почерневшие кирпичные стены, тяжёлые железные ворота, из которых дворник выметал опавшие с деревьев листья. Увидев Пушкина, он обнажил голову, поклонился и опять взялся за метлу.

— Скажи, старинушка, не здесь ли держали Пугачёва?

— Здесь, — подтвердил дворник. — В подвале его держали на двух цепях.

— Укажи, если ведаешь, где? А я тебе полтину пожалую, — сказал Александр Сергеевич.

— Было бы что показывать, а там что? Мётлы, доски, бочки… Ужели, чтобы на это смотреть и полтины не жалко?

— Я на хлам глазеть не буду. Веди!

Подвальная камора, куда вошёл Пушкин, была довольно обширной и занимала примерно четвёртую часть от всего подвала. Дворник запалил смольё, Александр Сергеевич огляделся, но ничего интересного для себя не заметил.

— Не туда глядишь, барин, — сказал старик. — Подними-ка голову. Видишь кольцо в потолке? Вот, сказывают, на нём и вздёрнули Емельяна Ивановича, когда пытали.

Пушкин поднял голову и в мечущемся из стороны в сторону пламени от смолья увидел большое железное кольцо, намертво вделанное в кирпичную кладку. Через него палачи просовывали цепи, чтобы приподнять узника над полом, сорвать с его плеч рубаху и после заданного вопроса, не дожидаясь ответа, ожечь размашистым ударом сыромятного кнута.

Александр Сергеевич резко повернулся и поспешил выйти на свет. Дворник, не отставая, шёл следом. Возле ворот Пушкин остановился и отдал старику деньги.

— Я бы всё тебе показал, барин, только ничего больше не осталось от Емельяна Ивановича, лишь одно кольцо, да людская память.

От дома Пустынникова к губернаторскому дворцу Пушкин пошёл по кромке крутого берега Волги, который был заметно обустроен: аллея между лип и вязов посыпана песком, имелось четыре фонарных столба и несколько скамеек, все свежевыкрашенные, каждая с дарственной надписью. Александр Сергеевич отвернулся от памятников человеческой глупости и тщеславию, и сразу о них забыл, поражённый величественным простором Заволжья. «Это уже не Европа, — подумал поэт. — В Европе такого простора нет и быть не может. Это — Азия, прародина всех европейских народов. Здесь, на Волге, находится рубеж между лесом и степью, и Грозный Иоанн, покорив Волгу от Верха до Низа, соединил в России две цивилизации — европейскую и азиатскую».

В губернаторском дворце гостя ждали к обеду. За столом никого из посторонних не было, только хозяин с хозяйкой, их дочь и Александр Сергеевич, который с заметным аппетитом угощался всем, что ему подавали, всё нахваливал: и обед, и убранство губернаторского дворца, и сопатую собачонку, которая крутилась возле его ног, ожидая подачку. Разговор за обедом шёл о петербургских знакомых. Загряжские на симбирском губернаторстве успели изрядно соскучиться по суетной столичной жизни, и Александр Сергеевич был весел, много шутил, но не забывал и о том, что ему надо ехать в Языково, поэтому его приятно удивила забота Загряжского о его нуждах: в назначенное время тройка стояла у крыльца, и поэт отправился в усадьбу Языковых.

Путешествие в тёплую сухую погоду по ровной дороге среди позолоченных сентябрём дубрав, берёзовых рощ и осинников было не утомительным, и в едва начавших брезжить сумерках Александр Сергеевич подкатил по аллее усадебного парка к большому двухэтажному дому, под высокое каменное крыльцо с семью дорическими колоннами. С обеих сторон к дому примыкали флигели, в которых размещались комнаты для гостей и различные службы.

К Пушкину вышел слуга, поклонился и вопросительно на него посмотрел. Александр Сергеевич не успел отрекомендоваться, как на крыльцо вышел один из хозяев — Пётр Михайлович Языков. Он не был знаком с поэтом, но по портретам сразу узнал гостя и, ничем не проявив своих чувств, пригласил его пройти в дом.

— К сожалению, братья в отъезде, — сухо произнёс хозяин. — Но я искренне рад вашему приезду и готов вам услужить моим гостеприимством.

— Когда ждёте Николая Михайловича?

— Обещался быть через неделю. Ужин где-то через час.

Пушкин осмотрел предложенную ему комнату и остался доволен. Из обширного окна открывался просторный вид на поля и перелески, рядом с домом был пруд, на берегу стояла дощатая купальня, к бревенчатым мосткам была привязана лодка.

«Просторно здесь Языкову, — с невольной завистью вздохнул Пушкин. — Я такую волю только и знал, что в Михайловском… А братец у него суховат, и взгляд, как у цензора, придирчивый».

Пётр Михайлович был смущён неожиданным приездом именитого поэта и чувствовал себя не в своей тарелке. Он действительно был суховат в общении с людьми, с трудом шёл на сближение, но сердце имел доброе, а его напускная строгость была всего лишь прикрытием врождённой стеснительности.

«Чем мне его занять? О чём с ним говорить? — с тревогой думал Пётр Михайлович. — Ладно, покажу ему свою коллекцию минералов, но будет ли она ему интересна? В моём собрании нет ни одного драгоценного камня, а поэтов, конечно, привлекает лишь то, что блестит, что вкусно пахнет, сладко поёт, от них поэт заводит в себе поэтическую пружину и начинает петь, как механический соловей, пока не закончится его завод».

Пушкин приехал в Языково не только из-за желания навестить Языкова, но имел также уверенность, что здесь он познакомится с рукописью академика Рычкова о пугачёвском бунте. Кроме того, большой интерес для исследователя крестьянского восстания представляла история семьи Языковых. Прадед Петра Михайловича отличался жестоким отношением к своим рабам. Когда бунт огненными всполохами растёкся по Симбирскому уезду, предка сегодняшних владельцев усадьбы сожгли заживо взбунтовавшиеся крестьяне. Александра Сергеевича эта трагедия весьма волновала, потому, что казалась нереальной, и после ужина, когда гость и хозяин переместились в библиотеку, он умело направил разговор в сторону интересующей темы.

— Согласитесь, Пётр Михайлович, что полвека назад отношения между слугами и господами были душевными, в определённой степени даже — родственными.

— Вряд ли они сильно изменились с тех пор, — глядя на полено, догорающее в камине, хмуро вымолвил хозяин. — Ненависть к барину у мужика не со вчерашнего дня появилась. Её начало в потёмках истории. Гляньте на полено, оно почернело, почти не горит, но обдует его сквозняком и пламени тесно станет в камине. Чем не бунт?..

— Всё-таки наш народ изначально добр, — мягко сказал Пушкин.

— Я про эти начала ничего не ведаю, а вот концы у нас все кровавые. Добр говорите?.. Неверно, не добр, но временами на него накатывает добродушие. К моему прадеду слуги тоже зла не имели. Говорили, мол, прости нас, барин, что мы тебя сейчас в огонь кинем. Но это не мы, это мир так решил. Так и сожгли живьём со слезами на глазах. После этого я не знаю, что и подумать о народе. И сейчас мужик глядит на барина волком. Он ведь справедливо считает нас захребетниками, а землю — своей.

— Всему виной указ о вольности дворянства, — сказал Пушкин. — Крестьяне решили, что волю несчастный царь Пётр Фёдорович объявил и для них, но дворянство это скрыло от народа. Теперь дворянин может не служить, рассуждает мужик, тогда по какому праву он владеет мной и землёй? Надо было вместе с дворянством поволить крестьянству, только как? Я разговаривал со Сперанским, но он будущее счастье России видит в торжестве закона как единственного мерила социальной справедливости.

Было видно, что флегматичного Петра Михайловича разговор стал задевать за живое. Он даже слегка раскраснелся от охватившего волнения и, подойдя к шкафу с книгами, взял тетрадь в сафьяновом переплёте.

— Для меня приятная неожиданность встретить в вас, Александр Сергеевич, столь глубокое и верное понимание существа государственного устройства России. Объявляю вам, что я — замшелый ретроград и не верю ни в прогресс, ни в революцию, я верю только в Спасителя, и до его пришествия всё дворянство от однодворца до царя должны быть заняты тем, чтобы сохранить Россию, не дать ей рухнуть в пучину бунта, сберечь народ в его единстве, потому что разобщённый народ не сможет сохранить свою душу в первозданной чистоте и свежести, скорее всего он её потеряет, и ему будет не с чем предстать на Страшном суде.

Александр Сергеевич внимал хозяину с большой заинтересованностью, ожидая, что он скажет, как своим умом обустроить Россию, или, поплутав среди родных овинов, невольно устремит свой взор на просвещённый Запад, и там сразу же отыщет пример для подражания.

— Осмелюсь предположить, уважаемый Пётр Михайлович, что в сей тетради заключён ваш прожект относительно разумного сохранения государственных устоев России?

— Скорее это плоды случайных и незрелых мыслей, — слегка вспотев от возбуждения, сказал хозяин. — Здесь нет какой-то системы, просто мои догадки, как построить отношения между дворянством и крестьянами на справедливых основаниях.

— Любопытно, весьма любопытно! — оживился Пушкин. — Не сомневаюсь, что вам это удалось сделать не так тёмно и заумно, как у английского политэконома Адама Смита. Я, признаться, прочитал у него всего пару страниц и впал в такую спячку, что очнулся от неё на другой день к обеду.

Для того, чтобы приступить к изложению своих изысканий, Петру Михайловичу понадобилось некоторое время. Он прошёлся по библиотеке, остановился возле окна, в котором догорал закат и, повернувшись к гостю, скрестил руки на груди, что Пушкину показалось наигранным байроническим жестом.

— Хотя Россия совсем недавно одержала решительную военную победу над объединёнными силами Европы, и дворянство показало себя лучшим образом, я убеждён, что его историческая миссия близка к завершению. После указа 1763 года о вольности дворянства, наше владение землей и крестьянами потеряло всякие основания. Раньше мы платили за права дворянства ратной или штатской службой. Получив вольность, дворянство, превратившись, в своём большинстве, в нахлебников, потеряло моральное право владеть поместьями.

Собственно Пугачёвщина с того и началась, что народ поверил слуху о вольности, которая дана ему наравне с дворянством. И моего деда сожгли по народному правосознанию как одного из тех, кто украл крестьянскую волю.

— Наша история так ужасна своими кровавыми неистовствами, что порою начинаешь задумываться, а имеет ли она какой-нибудь разумный смысл?

— Смысл история имеет тогда, когда это смысл верхнего правящего слоя людей. И если он ими теряется, то история превращается в бессмыслицу. Россия потеряла правду и совесть, и без них ей не жить. Раньше хранителем нравственных начал был патриарх, а сейчас всё сосредоточено в царе. Ему я отправил, уже год назад, свои размышления о России.

— И что из этого вышло?

— Не знаю, — пожал плечами Пётр Михайлович. — Если я ещё здесь, значит, ничего противоправительственного в моих писаниях нет, а на глупости не отвечают.

— Как-то не верится, что вы способны занять внимание государя чепухой, — сказал Пушкин. — Говорите, что вы такое писали, и, возможно, я найду способ довести это до сведения его величества.

— Моя мысль состоит в том, что неравенство можно сгладить, если всех крестьян перевести в разряд государственных.

— Вы замахиваетесь на святое, на крепостные души, — покачал головой Пушкин. — Без них нет и дворянина. Но продолжайте, продолжайте.

— Государство собирает с крестьян подати и обеспечивает дворянам определённые выплаты, исходя из имевшихся у него душ до какого-то срока, пока дворянин не определится, каким способом он сможет зарабатывать на жизнь.

— Да вы, Пётр Михайлович, опаснее Робеспьера! — рассмеялся Пушкин. — Где же наши дворяне будут работать? Многие из них ни к чему не способны.

— Уверен, откроется много вакансий, — убеждённо произнёс Языков. — Во-первых, это управление — административное, хозяйственное, полицейское, территориями от одной-двух деревень до волости, уезда, губернии, вплоть до генерал-губернаторства. Молодых дворян надо заставить учиться агрономической науке, чтобы в каждой волости был толковый агроном; медицине, чтобы в каждой волости были врач и больница. Все налоги пойдут в одно место, в государственную казну, уверен в распоряжении правительства денег будет столько, что можно будет строить дороги, мануфактуры, вместо бурлаков пустить по Волге паровые баржи. Конечно, французские фабриканты роскоши обнищают без русского мотовства, но Россия будет от этого только в выигрыше тем, что ни один пахотный крестьянин не сможет упрекнуть дворянина, что тот расселся на его шее.

— А как поступить с такой прекрасной усадьбой, как ваша? — задумчиво произнёс Пушкин, весьма удивлённый тем, что встретил в Симбирской губернии столь радикального вольнодумца.

— Все усадьбы надо оставить их владельцам, и землю, что останется от повышения размеров крестьянского надела до пределов, когда его сможет обрабатывать одна семья. Лишённые дармовых работников помещики будут вынуждены вести хозяйство, арендуя крестьян на срок за договорную плату. Спросите, где взять деньги? В ссудном банке, который учредит правительство. Конечно, не всё пойдёт гладко, кто-то и воспротивится переменам, но за то, чтобы в России, хотя бы на сто лет воцарилась справедливость, дворянам надо кое в чём себя утеснить.

— Можете записать меня в свои сторонники, но таких найдётся не более тысячи на всю Россию, — сказал Пушкин. — В ваших рассуждениях я не вижу царя. А для успеха вашего предприятия важно знать, согласится ли император Николай Павлович стать мужицким царём?

— Вот как вы переворачиваете, — сказал Языков. — России нужен не дворянский, не мужицкий, а народный царь. Трудящиеся дворяне — это тоже народ и ничто не мешает им быть умственной аристократией народа.

В комнату вошёл слуга, положил в камин три дубовых полена и стал зажигать одну за другой свечи. За окном где-то в парке ухнул филин. Александр Сергеевич зябко поёжился.

— Кажется, Пётр Михайлович, я знаю, почему государь не откликнулся на ваш проект. Вы можете не беспокоиться: я уверен, что он всё, предложенное вами, одобряет, но делать ничего не будет.

— По какой же причине?

— Во-первых, ваш план обустройства не примет дворянство, а оно много сильнее царя, когда дело дойдёт до его разорения. Во-вторых, любая, даже самая продуманная, попытка пошевелить Россию обернётся бунтом, по сравнению с которым Пугачёвщина покажется шалостью.

— Как же мне распорядиться с этим? — Языков взял со стола сафьяновую тетрадь.

— В столь щепетильном деле я вам не подсказчик, — вздохнул Пушкин. — Оставьте в библиотеке, для своего оправдания потомкам. Мы не вольны распоряжаться своей судьбой, и судьба России решится сама, будем верить, по Божьему промыслу.

— Благодарю, что помогли мне разобраться в себе, — тихо произнёс Языков и бросил тетрадь в наполненный пламенем камин. Огонь мгновенно объял сухие листы бумаги и кожу обложки и начал их скручивать и корёжить, обращая в пепел.

Глава 29

Языковы жили просторно, службы и комнаты для слуг были устроены так, чтобы они не создавали помех хозяевам и гостям. Во всём двухэтажном с высокими на первом этаже просторными окнами доме стояла торжественная тишина, как будто он был не только жильём, а чем-то вроде музея: навощённые паркетные полы, наличие почти в каждой комнате колонн и полуколонн, прямых родственников дорических столбов, что подпирали фасад дома, мраморные камины, лепнина потолков на античные сюжеты — всё это могли ввести зрителя в заблуждение относительно того в какой части России находятся столь выдающиеся чертоги. Это вполне могли быть и Петербург, и Москва, и кичащийся своим первородством Ярославль, но никак не мордовско-чувашская окраина коренной России.

По сквозному коридору первого этажа неслышно прохаживался лакей и время от времени останавливался возле дверей гостевой комнаты, чтобы прислушаться и по зову изнутри подать тёплую воду для умывания, мыло и мягкое полотенце, но до его слуха доносилось еле слышное шелестение страниц. Александр Сергеевич медленно перелистывал «летопись» академика Рычкова, свидетеля осады бунтовщиками Оренбурга. Наконец искомая страница нашлась и взгляду поэта открылась трагедия отца, потерявшего в русском междоусобье сына. Острым ногтём мизинца он пометил взволновавшее его место в книге, где рассказывалось о свидании осиротевшего отца с лжецарём в подвале дома Пустынникова. Впоследствии он записал для памяти:

«…Увидя Рычкова, он (Пугачёв) сказал ему: добро пожаловать, и пригласил его с ним отобедать. Из чего, говорит Рычков, я познал его подлый дух и, помолчав немного, стал ему говорить, как он мог отважиться на такие злодейства. Пугачёв отвечал: виноват перед богом и государыней, но буду стараться все мои вины заслужить. Пугачёв спросил у него, кто он таков. Говоря ему о своём сыне, убитом в сражении против сообщников Пугачёва, Рычков не мог удержаться от слёз. Пугачёв, глядя на несчастного отца, сам заплакал».

Александр Сергеевич невольно представил себе эту встречу, и глаза его тоже увлажнились слезами. «Сцена, достойная пера Шекспира, — подумал он. — Но кому я в ней сочувствую, или гляжу на неё со стороны, или мне жалко себя, поскольку на месте Рычкова мог вполне оказаться и я, живи я в то время? Конечно, мне жалко Рычкова, но разве Пугачёв не достоин моего сочувствия?.. О подлом пугачёвском духе я изрядно наслышан, но народная правда не может быть подлой, а Пугачёв — это материализация народной правды, и бесчинства, сотворённые им во время бунта, не должны заслонять главный смысл пугачёвщины: неодолимое влечение народа к справедливости, которой в России нет, и, бог знает, когда она будет».

Не дождавшись зова, в комнату осторожно заглянул слуга.

— Пора, барин, к столу пожаловать, а вы ещё не умывались.

Совершив утренний туалет, Александр Сергеевич, прошёл в столовую, где его ожидали Языков и Бенардаки, которого хозяин представил гостю.

— Это опора дворянского благосостояния, господин Бенардаки. С тех пор, как он обосновался в наших краях, у меня нет забот, как с выгодой избавиться от продажного хлеба, — сказал Языков и с улыбкой добавил. — Дмитрий Егорович почему-то в этом году явился раньше договорённого между нами дня, и что-то такое содержит в своём портфеле.

Пушкин был удивлён молодостью откупщика, про которого уже слышал от Загряжского, что он грек, активный участник освободительной борьбы против османского ига, эмигрировал в Россию, дослужился до поручика, вышел в отставку, занимался коммерцией в Таганроге, Астрахани, и теперь взял в свои руки всю хлебную торговлю Среднего Поволжья.

— У меня неотложные дела в Пензе, — заметно смущаясь, сказал Бенардаки. — Но я решил сделать крюк, чтобы засвидетельствовать почтение лучшему поэту России.

Пушкина никогда не хвалили по утрам, а теперь, когда он стал женатым человеком, то с трудом, но притерпелся к утренним упрёкам жены за выходки, недостойные семейного человека, которые с ним иногда случались. Он весело посмотрел на Бенардаки и протянул ему руку.

— Рад познакомиться. Признаюсь, что впервые встречаю откупщика, который хвалит меня за мои вирши, да ещё и до завтрака!

— Дмитрий Егорович, как только появился в губернии, так всех удивил своей щедростью, — сказал Языков. — Он взял у нескольких помещиков хлеб с обещанием заплатить по договорённой цене, а заплатил на полтора рубля больше.

— Да вы, оказывается, благотворитель, — промолвил Александр Сергеевич тоном, в котором можно было услышать насмешку, но Бенардаки не обратил на это внимание. Он щёлкнул застежкой портфеля и вынул из него книгу, которую поэт сразу узнал: это было только что выпущенное Смирдиным полное издание «Евгения Онегина».

— Ах, оставьте! Не хочу видеть моего романа после того, как я побывал в лапах у Смирдина. Я никогда, даже в самых диких фантазиях, не мог себе предположить, что мой полный Онегин, уже известный всей России, как щеголь, явится в столь неопрятном виде. Что не говорите, но книга издана крайне небрежно. Кстати, за сколько вы её приобрели?

— Ваша поэзия, Александр Сергеевич, дороже любых денег, — проникновенно вымолвил Бенардаки.

— Так уж и любых? — усмехнулся Пушкин. — Всё куплю, сказало злато. Так сколько же?

— Тринадцать рублей ассигнациями.

— Тринадцать? — поразился Пушкин. — Это ведь чёртова дюжина! А ведь я предупреждал Смирдина, чтобы он ставил условия книгопродавцам, не продавать за тринадцать. В Петербурге, в Казани торгуют за двенадцать. У кого вы её приобрели? Я немедленно отправлюсь к нему и надаю пощёчин мерзавцу!

— Её привёз из Москвы мой приказчик, — сказал Бенардаки.

— В отчёте расходов он указал стоимость книги — тринадцать рублей.

— Каков мошенник! — с явным облегчением воскликнул Пушкин. — Десять дней назад в московских лавках она стоила двенадцать. Передайте своему приказчику, что я огорчён его проступком, хотя как торгаш торгаша его понимаю. Вы удивлены господа тем, что я сказал? К несчастью, я не граф Строганов, чтобы служить из благотворительности. Я — обременённый многочисленным и прожорливым семейством помещик самой средней руки и вынужден с отвращением и жадностью брать деньги за своё вдохновение, хотя готов служить своему отечеству даром, и не из-за бескорыстия, а потому, что убеждён: деньги очень скоро сделают литературу вшивым рынком, где будет не протолкнуться от набежавших со всех сторон торговцев залежалыми словами.

— А я приказчика за вашу книгу наградил пятью рублями, — сказал Бенардаки. — Так рад был её увидеть, а теперь ещё более счастлив, что вижу вас. Конечно, издание можно было сделать побогаче, но ваш роман бесценен, и я прошу вас оставить своё имя на титульном листе как память о сегодняшнем дне.

Перо и чернильница были спрошены догадливым Бенардаки у хозяина заранее, и Пушкин, не скрывая, что ему приятно это делать, подписал книгу поклоннику своего таланта. За столом ничего о литературе не говорили. Языков и откупщик после завтрака собрались ехать на мельницу, которую Бенардаки хотел посмотреть, чтобы решить, возможно ли расширить на ней производство муки до объёмов, которые могли бы сулить существенную выгоду.

После завтрака Александр Сергеевич вернулся в гостевую комнату и некоторое время стоял возле распахнутого для проветривания окна, вдыхая запахи осеннего парка, уже наполовину утратившего листву, которая под порывами ветра вспархивала над землёй и тут же падала вниз, и только один сумел взлететь выше липы, с которой упал, и, набирая высоту, растаял в небе.

Убрав со стола рычковскую «Летопись», Пушкин положил перед собой письмо жены, перечитал его, пометив места, которые нуждались в немедленном ответе, и потянулся пером к чернильнице.

«Пишу тебе из деревни поэта Языкова, к которому заехал и не нашёл дома… Меня очень беспокоят твои обстоятельства, денег у тебя слишком мало. Того и гляди сделаешь новые долги, не расплатясь со старыми. Я путешествую, кажется, с пользой, но ещё не на месте и ничего не написал. И сплю и вижу приехать в Болдино и там запереться…»

В Симбирск Пушкин выехал после обеда, который был подан на два часа раньше, чем обычно, из-за гостя, которому нужно было вернуться в Симбирск, покончить там со всеми делами и выехать в Оренбург. Бенардаки уже оставил Языково, и гостя проводил Пётр Михайлович. Они вместе и доехали до Московского тракта, где обменялись прощальным рукопожатием. Языков пересел в свою коляску и некоторое время смотрел Пушкину вслед, удивляясь беспокойному образу жизни поэта, который, не взирая на близкую распутицу, торопится в Оренбург, якобы по крайней необходимости. Но что он там может найти для «Истории Пугачёва»? Какого-нибудь выжившего из ума старика, который расскажет ему расхожую байку?.. Несколько полусгнивших прясел от Яицкой крепости?.. Такой образ жизни казался Петру Михайловичу пустой тратой времени. Но не только этот изъян нашёл Языков в поэте. «У него ни о чём нет определённого устоявшегося мнения, — подумал он. — Это мешает ему, подобно Гёте, стать канцлером, хотя по уму и пониманию жизни Пушкин вполне соответствует высшей государственной должности».

И Пётр Языков был по-своему прав. Ему, выпускнику Петербургского горного кадетского корпуса, которому были ведомы неколебимые азы житейской мудрости, трудно было понять, что Пушкин подчинялся лишь самому себе и то, что многие воображали в Пушкине как нестойкость в убеждениях, лишь подчёркивало высоту, с которой он взирал на «мышью беготню» человеческой жизни.

Дорога в Симбирск была лёгкой: отъевшись на дармовом языковском овсе, кони бодро отмеривали версту за верстой, и довольно скоро довезли коляску к Свияге и, миновав мост, доставили на Симбирскую гору. Встретивший гостя Загряжский распорядился подать чай, позвал жену, и та явилась в сопровождении приживалок и девицы в тёмном платье и тёмном платке, которые весьма выгодно подчёркивали интересную бледность худощавого лица и трогательно беззащитное выражение глаз. Это была благородная девица Варвара Ивановна Кравкова. Александру Сергеевичу уже после первой чашки чая стал ясен расклад взаимоотношений в треугольнике, автором которого был Загряжский, чью ветрогонскую натуру Пушкин раскусил в первую же минуту знакомства, бывшего несколько лет назад.

За столом блистательный греховодник на жену даже не взглядывал, о госте едва помнил, вился вокруг Варвары Ивановны, которая смущалась, краснела, и от этого смотрелась ещё краше.

«Экий пострел! — дивился Пушкин. — Как бы эта резвость не вышла ему боком».

В столовую заглянул Иван Васильевич и обратился к губернатору по неотложному делу. Воспользовавшись случаем, Александр Сергеевич бросил быстрый взгляд на Кравкову и сказал:

— Вы, кажется, поступаете в здешний женский монастырь?

Варвара Ивановна потупилась и тихо вымолвила:

— Пока я там только живу.

— А что ваш пособник в бегстве от родителей, Сеченов?

— Я о нём ничего не знаю.

Загряжский был не только глазаст, но имел и отличный слух.

— О ком это вы говорите? Ах, Сеченов! Определён городничим в Буинск. Он, кажется, отчим князя Одоевского? Передайте ему, при случае, что его родственник — большая шельма. Но меня он не проведёт.

— Господин Сеченов поступил как порядочный человек, — пискнула Варвара Ивановна.

— Знаем мы этих порядочных, — хохотнул Загряжский и подмигнул Пушкину. — Но ваше мнение я возьму в расчёт, если только господин Сеченов не привезёт мне, на этот раз из Буинска, ещё одну благородную девицу, чтобы устроить её под начала высокопреосвященного Анатолия.

— Я рад видеть, что общество в Симбирске и губернатор умеют жить весело и со вкусом, — сказал Пушкин. — Однако мне надо готовиться в дорогу. Сегодня в ночь я намерен отправиться в Оренбург.

Загряжские посетовали, что пребывание Пушкина в Симбирске было столь недолгим, и уговаривали поэта обязательно к ним заехать на обратном пути. Прощаясь, Александр Сергеевич не обошёл благородную девицу Кравкову, которая в ответ жалко улыбнулась и ничего не сказала.

Коляска и всё, что было при ней, сохранились на подворье гостиницы Караваевой самым лучшим образом. По просьбе постояльца, которого она на этот раз встретила без всяких подозрений, Анна Петровна послала слугу на почтовую станцию, чтобы к гостинице подали лошадей. Тем временем Пушкин поднялся к себе в номер, забрал оставленные вещи, затем подошёл к окну, в котором сияла полная луна. «Даст бог, по сухому пути и лунной дороге к утру буду в Усолье. Только бы ветер не нагнал дождливую погоду».

Во дворе ямщик заканчивал запрягать лошадей. Ему помогал гостиничный слуга, который фонарём осветил Пушкину внутренность коляски, куда тот поместил свой саквояж, погребец с дорожной посудой, сахаром и чаем, затем обосновался сам и остался доволен.

— Что, барин, пора?

— Трогай, — сказал Пушкин.

Кони легко вынесли коляску со двора, город ещё не отошёл ко сну, окна особняков на Большой Саратовской были освещены, но скоро главная улица закончилась, в предместье было темно, и только возле кабака вокруг костра под балалайку плясали нетрезвые люди. Пушкин приучил себя в дороге коротать время в дремотном состоянии, между явью и сном. И, выехав за городскую заставу, укутался пледом и смежил глаза, предвкушая, что ему привидится Натали.

Однако забыться ему не удалось: коляска остановилась, раздалось фырканье лошадей и удивлённый голос ямщика:

— А тебе что не спится?

Пушкин выглянул из коляски и увидел зайца, который стоял, пошевеливая ушами, столбиком посреди большака и, казалась, не собирался с него уходить. Ямщик взмахнул бичом, свистнул, и серый, совершив громадный прыжок, преодолел обочину и помчался по луговой отаве в сторону зарослей кустарника.

Александр Сергеевич к дурным приметам относился с недоверчивостью, но не исключал того, что некоторые из них сбываются, и когда ему на пути попадался поп, то старался обойти его стороной, но зайца не обежишь. «Жаль, что я не борзая собака, — с лёгкой насмешкой к себе подумал он, — а то бы непременно его затравил».

Случай с зайцем не помешал ему задремать, а затем и заснуть, и только на третьей станции его разбудила ругань ямщицкого старосты, который стыдил пьяного ямщика.

— На что ты такой годен? Ты ведь на облучке не усидишь! Ступай отсель, пока я тебя кнутом не опоясал!

«Вот оно! — сквозь расступающуюся дрёму пришло на ум Пушкину. — Не напрасно этот проклятый заяц явился мне на пути».

— Что там стряслось?

— Сейчас ямщик будет, барин, вот только армяк подпояшет.

— Давай его сюда! — потребовал Пушкин и, приглядевшись к ямщику, рассердился. — Да он слепой!

— Ну и что, ему не впервой ямщичить, справится с одним оком.

— Ты что, мою подорожную не видел? — вскричал Пушкин. — Я по высочайшему повелению!

— Не изволь гневаться, барин, — испугался староста. — Кажись, мой сын подошёл. Садись, Антипка, вот тебе мой кнут.

Счастливого пути, барин!

Коляска ходко двинулась по большаку, Александр Сергеевич успокоился и опять погрузился в сон. Очнулся он от того, что кто-то дыхнул на него смрадом. Почти в упор на него воззрилась мужицкая рожа с горящими, как угли глазами. Пушкин повернул голову в другую сторону, оттуда на него таращилась ещё одна разбойничья харя, и кто-то в несколько голосов уговаривали друг друга:

— А ну, робя, навались… Счас мы всё сладим…

Нащупав рукоятку пистолета, Пушкин почувствовал себя увереннее, и это помогло ему сообразить, что его коляску, помогая лошадям, толкает в гору ватага мужиков.

«А ведь я принял их за разбойников, — с облегчением подумал он, чувствуя вину перед людьми, за которую он никогда не сможет перед ними покаяться».

На рассвете Пушкин вернулся в Симбирск и через день уехал в Оренбург по другой дороге. На обратном пути он заехал в Языково, затем прибыл в Болдино, откуда написал князю Одоевскому письмо, в котором был ответ на просьбу князя:

«Теперь донесу Вашему сиятельству, что, будучи в Симбирске, видел я скромную отшельницу, о которой мы с Вами говорили перед моим отъездом. Недурна. Кажется, губернатор гораздо усерднее покровительствует ей, нежели губернаторша. Вот и всё, что я мог заметить. Дело её, кажется, кончено».

Глава 30

В начале декабря, когда ударили морозы, выпали снега и отшумели первые метели, наконец-то встала Волга, и град Симбирск, как и год тому, наполнился дворянами, но гораздо в большем числе, потому что скоро должны были состояться выборы губернского предводителя. А на них являлись более трёхсот помещиков со всех уездов, которые организовывались в партии, поддерживающие кандидатов громкой за них агитацией на улицах, в трактирах, но главным образом в буфете благородного собрания, где порой проходили такие жаркие словесные перепалки, что спорщиков отправляли просвежиться прогулкой.

В эти дни чиновники губернского правления, обычно важно шествующие на службу и с оной, старались как можно быстрее прошмыгнуть по улице, чтобы ненароком не столкнуться с компаниями буянов, которыми управляли известные своей дерзостью полковник Дробышев, поручик Сажин и ротмистр Сизов. Эти господа в своих выходках доходили до таких крайностей, что проникали за ограду Спасского женского монастыря и пугали насельниц пением виршей разгульного гусара Дениса Давыдова, весьма щекотливого свойства:

Кто знает нашу богомолку,

Тот с ней узнал наедине,

Что взор плутовки втихомолку

Поёт акафист сатане!..

Хотя имя «скромной отшельницы» Кравковой при этом не упоминалось, но многие были склонны считать, что разгульные серенады адресовались послушнице, которая в своей келье их отлично слышала и, обливаясь краской стыда, смиренно опускалась на колена, чтобы искать утешение своей мятущейся душе в слёзных молитвах. О нарушении покоя обители доносили высокопреосвященству Анатолию, который повелел, невзирая на мороз, заложить пролом в ограде кирпичом и поправить ворота, а для пущей строгости завести сторожевого пса и на ночь спускать его с привязи.

Монастырь был совсем рядом с губернаторским двором и, выйдя из оранжереи за охапкой дров, садовник Степан завистливо прислушался к жеребячьему хохоту молодых господ возле ограды обители, затем, глядя на звёзды, справил малую нужду, отряхнулся, взял с десяток поленьев и направился к двери оранжереи. Возле крыльца он оглянулся, привлечённый скрипом снега, пригляделся, и ему показалось, что кто-то из-за ограды за ним подсматривает, но никого не увидел.

Скоро должен был прийти барин, и чтобы ему угодить, Степан положил в печь на тлеющие угли бересту, лучину, дунул, и на разгоревшееся пламя разместил поленья, закрыл дверцу и потянулся к кружке с горячим сладким чаем, до которого был большой охотник.

— Алекс! — прохрипел попугай и защёлкал клювом о металлические прутья клетки. — Алекс!

— Что заголосил? — Степан брызнул на птицу чаем.

— Дурак! Дурак!.. — завопил попугай. — Алекс!..

— Дался тебе этот Алекс, — проворчал Степан, набрасывая на клетку чёрный с красными розами платок. — Знать, недаром твоя хозяйка Мими принесла тебя в подарок моему барину, чтобы ты за ним подглядывал. А тебе и сказать нечего. Мой барин-пострел, если и шалобродничает, то на стороне, иначе на что ему бабский наряд?

Степан снял с вешалки салоп, прикинул его к своим плечам, поразглядывал и вернул на место.

— Видел я разные господские причуды, но о таких даже не слыхивал.

Степан подошёл к печке, открыл дверцу, подкинул пару поленьев, затем подошёл к кушетке, взял гитару и тут же выронил её из рук: в комнату торопливо вбежал Загряжский:

— Помоги одеться, Степан! Еле развязался с делами: ты не представляешь, как я всем нужен вдруг стал, когда мне некогда. Что копаешься?

— Я, барин, никак не могу ухватить пуговицу, — проворчал Степан. — У меня от земляной работы пальцы заскорузли. Тут женские пальчики нужны, чтобы застёгивать такие крохотульки.

Александр Михайлович облачился в салоп и стал заглядывать за кушетку.

— А где платок? — начал уже сердиться он.

— Как где? Перед глазами твоей милости, закрыл птицу, чтобы не орала почём зря.

Загряжский сдёрнул платок с клетки, покрыл им голову и направился к выходу.

— То ли ты собрался делать, барин? — укоризненно заговорил Степан. — Это в Петербурхе мешкарады всем ведомы, от царя до простонародья, а в Симбирске мешкарадиться не умеют и как-нибудь намнут тебе бока. Оставь эту затею. Скоро твоя барынька явится, будет тебе с ней час поиграться.

— Молчи, дурак! — обернувшись, сказал Загряжский. — Как явится Мими, так подай ей чай, конфеты, да сам не жри! И скажи ей, что я скоро буду.

— Алекс! Алекс! — прохрипел попугай. — Дурак! Дурак!

— Ты вели барыньке, чтобы она меня не щипала, — сказал Степан. — Чуть что не по ней, так, ровно гусыня, шипит и норовит щипнуть.

— Что расплакался? — рассердился Загряжский. — Забыл, как я тебя посылал в полицейскую часть на выучку розгами?

Напоминание о недавней порке, коей Степан был удостоен за то, что в пьяном виде обрушил кадку с кактусом, вокруг которого каждый день ходил губернатор, ожидая, когда из мясистого и колючего стебля вырвется нежный цветок, заставило мужика вздрогнуть и согнуть спину в рабьем поклоне. Когда же за барином закрылась дверь, Степан показал ей кулак, подошёл к гитаре, сгрёб её в охапку и повалился с ней на кушетку, чтобы приняться извлекать из струн звуки «Комаринского мужика», и, лёжа, дёргать ногами, изображая пляску. Попугаю эта забава крепко не понравилась, он принялся раскачиваться на жердочке из стороны в сторону и дико верещать. Вконец разошедшийся Степан соскочил с кушетки и пошёл в пляс, колотя пальцами по струнам и азартно выкрикивая: «Эх! Эх! Эх!», как вдруг кто-то сзади крепко ухватил его за кудлатую макушку. От неожиданности он выронил гитару и враскорячку сел на пол.

— Бедная моя гитара! — в ужасе вскричала Мими.

— Не изволь, барыня, беспокоиться, — прохрипел Степан, подавая гостье гитару. — Струмент целёхонек.

— Я пожалуюсь Алексу на твою грубость, когда он спустится из кабинета сюда.

— Долго ждать придётся, — помолчав, сказал садовник. — Они-с ушли, только что, и, думаю, ближе полночи не явятся.

Известие, что её Алекс, не предупредив, куда-то ушёл, привело одалиску в смятение. Прижав ладони к лицу, чтобы скрыть брызнувшие из глаз слёзы, она отвернулась к окну. Плечи её подрагивали. Степану стало жалко обманутую Мими, и он пробурчал:

— Вполне может и раньше прийти. Ты, барыня располагайся, я сейчас чай подам, конфекты.

— Куда же Алекс направился? — промокнув личико платком, сказала Мими. — Говори, Степан, всю правду, и забудь, что я на тебя сердилась. За правду я тебе дам на водку.

— Правду… Кто её знает — правду? — Мужик алчно уставился на блеснувший в узкой женской ладони серебряный полтинник. — Не хочу я за правду расплачиваться поротой спиной.

— Я никому не скажу, Степанушка, — стала ластиться Мими.

— Вот тебе ещё полтинник, говори.

Поворчав, что только из жалости к Мими он скажет всю правду, Степан сгрёб деньги, кинул их за пазуху и зашептал:

— Ушёл он проветривать на себе женское платье, а куда, то мне не ведомо.

— Как это проветривать?

— Ну, переоделся в старуху и куда-то улизнул. И уже не в первый раз.

Мими опечалилась, но от угощения не отказалась, молча, выпила чаю и, выпроводив Степана, улеглась на кушетке. Ветреное поведение Алекса её огорчило, но не настолько, чтобы она стала делать глупости, однако, как всякая отвергнутая женщина, она горела желанием разузнать, кто её счастливая соперница, и, конечно, ей сразу вспомнились упорно циркулирующие слухи, что губернатор запал на старшую дочку князя Баратаева, и та якобы отвечает ему взаимностью, тем более предосудительной, что её руки добивается блистательный опальный гвардеец князь Дадьян.

Сопоставив известные ей факты, Мими сообразила, в каком направлении ушёл её ненаглядный Алекс, и была удивлена его беспечности: кружение вокруг усадьбы Баратаева, да ещё в женском одеянии, скорее всего, выйдет ему боком, а если он столкнётся с князем Дадьяном, то страшно даже вообразить, во что это может вылиться.

«Может быть, беда поможет Алексу понять, что от добра, добра не ищут, — вдруг подумала Мими, глядя в сторону окна.

— Но я должна не забывать и о себе».

Тем временем Степан не стал откладывать посещение кабака на завтра и, спустив четвертак на водку, вернулся к оранжерее, потоптался на крыльце, затем, прихватив охапку дров, вернулся к дверям, но они уже были распахнуты настежь. «Явился побродун», — подумал мужик, освобождаясь от поленьев. И в этот миг где-то вблизи раздалась энергичная ругань явно казарменного происхождения, и воротца ограды вокруг оранжереи затряслись от частых и крепких ударов. «Свят! Свят!» — пробормотал, осеняя себя крестным знамением, испуганный мужик, запирая входную дверь на все засовы.

Дверь в комнату была распахнута, и по ней разлетались предметы женской одежды, которую судорожно рывками стаскивал с себя губернатор.

— Стёпка! — крикнул он. — Растопырь мои штаны, я в них запрыгну. Подготовь к одеванию фрак!

Между тем удары в дверь прекратились, но только губернатор запрыгнул в штаны и нацелился попасть руками в рукава фрака, как от частых ударов задрожала оконная рама, и раздался неистовый вопль.

— Зарежу! Зарежу мерзавца!

У Загряжского подкосились от страха ноги, и он вместе с Мими, которая не отходила от своего возлюбленного, повалился на кушетку. Степан уже оправился от испуга и, схватив ружьё, пытался всучить его барину:

— Оно заряжено, барин! Пали по супостату!

Вид оружия отрезвил губернатора, он вспомнил о своей должности, встав с кушетки, принялся приводить себя в порядок, делая это нарочито неторопливо, не забывая того, что происходит под окнами. А там уже собрались несколько человек. К ним присоединились из дворцовой передней — дежурный жандарм, швейцар и камердинер Пьер.

— Не смей хватать меня за руки, жандармская морда!

— Извольте прийти в чувство, господин хороший, и не лайтесь: я при исполнении и в случае явного бунта, согласно секретной инструкции, обязан применить оружие.

Бунтовщик тоже был не один, ему ассистировал поручик Сажин.

— Идёмте князь, ветрогон забился под бабью юбку, и сегодня тебе его оттуда не выдернуть. Оставим это дело на завтра.

Губернатор с явным облегчением вздохнул, посчитав, что угроза миновала, но раздался крепкий удар, и одно из стёкол внутренней рамы рухнуло на пол и разлетелось вдребезги. За окном послышались сдавленные крики, возня, но скоро эти звуки стали удаляться, пока не стихли совсем.

— Я иду к себе, — сказал Загряжский, направляясь к двери, но был остановлен голосом, прозвучавшим из полуразбитого окна:

— Александр Михайлович! Ау!.. Именем закона извольте открыть двери штаб-офицеру Симбирской губернии!

Загряжский выскочил из комнаты, крикнув на прощанье:

— Меня здесь не было!

Мими толкнула опешившего Степана:

— Иди, открой двери жандарму, но не спеши, займи его болтовней, а я тем временем спрячу женскую одежду.

Садовник опасливо глянул в сторону окна, затем приподнялся на цыпочки и, отодвинув занавеску, прохрипел:

— Что людей полошишь? Откуда мне знать, жандарм ты или разбойник?

— Поговори там у меня! — всерьёз осерчал Эразм Иванович.

— Как я открою скоро, когда у меня опорки куда-то завалились.

— Иди босым!

— Иду! — прокричал Степан. — И ты иди, чтобы тебе не ждать на холоде.

Мими уже растолкала женскую одежду по углам комнаты и, подтолкнув Степана к двери, расстегнула несколько пуговиц на платье и, слегка растрепав причёску, опустилась на кушетку с гитарой в руках.

Лицезрение губернаторской одалиски в комнате, где хозяйничал мужик, было для Стогова неожиданностью, от которой он заметно подрастерялся.

— Входите, господин офицер, присаживайтесь, — сладенько промолвила Мими. — Степанушка, подай гостю чаю и конфет.

От подобного обращения Стогов пришёл в замешательство.

— Позвольте, мадам, определить свой статус в этом помещении. Кто вы по отношению к находящемуся здесь крепостному человеку господина Загряжского?

— Считайте, что это мой каприз, — лениво произнесла одалиска. — Вас он шокирует?

— Да нет, почему? — кисло поморщился Стогов. — Но что вы нашли в этой образине?

— А вы не знаете, что ищет женщина в мужчине, — игриво потянулась Мими. — Она ищет нежности. И не делайте удивлённые глаза — именно нежности.

Штаб-офицер прошёлся по комнате, заглянул под стол, под кушетку, охлопал ладони и сурово глянул на Степана:

— А ну брысь отсель!

Мими перемена в настроении жандарма насторожила, и чтобы скрыть свою взволнованность, она стала перебирать аккорды, но Стогов перехватил гриф гитары.

— Хватит умничать! Добро бы этим занимались только дворяне, но и мещане туда же! Мадам Мими… А в паспорте у тебя прописано другое: каширская мещанка Мария Игрунова. Или не так?

— Ах, оставьте меня в покое! — вскричала Мими. — Зачем вы меня мучаете?

— У меня и мыслей нет тебя мучить, — поморщился Стогов. — Ответь всего на один вопрос: кто только что был в этой комнате?

— Только я и Степанушка, — объявила одалиска, выдержав насмешливый взгляд жандарма. — Разве мои чувства к нему так уж и смешны?

— Почему же, конечно, нет, потому что всё это враньё! — веско сказал Стогов. — И только за это я могу тебя, милочка, направить по этапу с ближайшей партией арестантов к месту выдачи тебе паспорта.

Этот приговор надломил силы бедной Мими. Нет, она не выдала своего Алекса, но включила последнюю степень защиты: опрокинулась с плачем на кушетку и завыла, и запричитала. Стогов попытался было её образумить, но, в конце концов, махнул рукой и удалился восвояси.

Степан, прятавшийся в тропических зарослях, кое-что слышал из допроса Мими и был поражён, что она объявила его своим любовником, но не возмутился этим, а даже почувствовал в своём очерствевшем сердце лёгкое сладостное трепетание, как после принятия чарки очищенной. У него слегка закружилась голова и, увидев, как Стогов покинул комнату, он немного выждал и покинул своё убежище.

Мими пустилась плакать сначала понарошку, но вскоре разревелась всерьёз и надолго, вороша душу несладкими воспоминаниями обид, которых она перетерпела за свою безмужнюю жизнь не только предостаточно, но даже с избытком. Они теперь и отливались слезами, такими горькими и искренними, что рядом с ней сначала затосковал, а затем стал всхлипывать Степан.

— Ах, ты несчастненькая, — поглаживая Мими по голове, бормотал мужик. — Нетути тебе счастье с барином. Ему ты — живая игрушка, надоест и выбросит. Шла бы ты, болезная, к своему отцу с матерью, они бы тебя, голубку, приветили, приласкали, обогрели.

Причитания мужика возымели неожиданные последствия: Мими оттолкнула Степана, соскочила с кушетки, подбежала к зеркалу и, поправляя причёску, зло проговорила:

— Дурак! Какие отец с матерью? Нет их у меня, и не было, где же я их сейчас найду? А ты мне корявыми пальцами всю кожу на лбу обкорябал!

И, не оглядываясь, девица выбежала из комнаты. Постояв, Степан подошёл к входной двери, выглянул, плюнул в сторону калитки и, позевывая, отправился на боковую.

Глава 31

Князь Дадьян не провёл в благородном собрании и получаса. Отвергнув заманчивое предложение Мишеля Сажина закатиться с шампанским в весёлый дом на Солдатской улице и предаться кутежу, оскорблённый жених крикнул извозчика и велел ему ехать в пригородную деревню Баратаевку, где находилось имение его будущего тестя князя Баратаева. Отставной гвардеец ещё не остыл от бешенства, в которое, как в кипяток, окунул его граф Толстой, рассказавший об оскорбительном слухе про наречённую невесту князя Оленьку Баратаеву, которая якобы позволила себе завести нежную переписку с ветрогоном губернатором, и (о, ужас!) принимала его предложения о свиданиях, на кои Загряжский являлся переодетым старухой. Дадьян, услышав такое, потерял дар речи, но граф не удержался и поведал ему последнюю новость: оказывается Оленька была у Загряжского в оранжерее, где у того штаб разврата, переодетой в мужскую одежду. Это сообщение доконало ревнивого, как мавр, князя, казалось, что он спятил: схватил саблю и стал рубить стулья и так размахался, что граф Толстой был принужден спрятаться от свирепого кавказца под стол.

Только через час Дадьян вновь обрел способность к принятию решения, и оно было простым и ясным — набить губернатору морду! Князь помчался к губернаторскому дворцу, по пути встретил возле женского монастыря толпу благородных буянов, которые хотели привлечь его к осаде обители, но Дадьян так свирепо на всех глянул, что удальцы прикусили языки, и только поручик Сажин понял, куда князь направляется учинить скандал и. поразмыслив, кинулся следом, чтобы видеть все подробности своими глазами. Ему удалось уговорить взбешённого князя не бить окна в оранжерее и увести его в благородное собрание, где закосевший Дадьян поведал о своём несчастье, вновь разогрел себя до белого каления и кинулся разбираться с будущим тестем, поскольку официальное сватовство уже состоялось.

Князь Михаил Петрович о мчавшейся на него, со стороны губернского города, грозе не ведал ни сном, ни духом. Он сидел за столом в своём кабинете, где было много книг, гипсовые маски Вольтера, Руссо, Дидро и прочих французских энциклопедистов, несколько картин с видами милой сердцу хозяина Грузии, дорогое оружие на стенах, на полу шкура матёрого медведя, которого князь собственноручно добыл в сурских дебрях. На столе перед ним лежала почерневшая от времени монета, которую, вооружившись увеличительным стеклом Михаил Петрович разглядывал со всех сторон, испытывая радостное возбуждение охотника, напавшего на горячий след зверя.

Симбирское дворянство гордилось своим предводителем, и он был действительно во многом выдающейся личностью, резко выделявшимся на провинциальном ландшафте России. Ни Пенза, ни Саратов, ни кичащаяся своим университетом Казань не имели в своих благородных собраниях члена Французской академии, куда был избран в 1818 году Баратаев за фундаментальное исследование «Нумизматические факты грузинского царства». Имел многократный предводитель и заслуги перед силами, которые неистовый Служка Серафимов Николай Мотовилов, относил к сатанинским, был приобщён к самым высшим степеням масонства, за что его держали в Петропавловской крепости в одной камере с Александром Грибоедовым. И в Симбирск, как сообщает достоверный свидетель, он «воротился весь синий, даже почернел: его, слышно, подвергли там секретно телесному наказанию…» Но от подозрений не освободили, и с тех пор сердечным другом князя стал полицейский капитан Филиппини, предупредивший заглавного масона Симбирской ложи «Ключ к добродетели» о повальном обыске и неизбежном аресте. Вдвоём они сожгли протоколы заседаний, а весь масонский инструментарий (циркуль, молоток и прочие причиндалы) утопили в пруду, где они пролежали два года, пока гонения на «вольных каменщиков» поутихли, и Баратаев выволок из пруда гроб с утопленными мистическими предметами, высушил их, и стал проводить масонские ритуалы для круга избранных, которые в любом деле держались друг друга мёртвой хваткой.

О тайной жизни Баратаева известно было немногим, а в миру его репутация была образцовой: ветеран Отечественной войны 1812 года, безукоризненно честен, имел очень скромный достаток, но умел обходиться тем, что есть, чадолюбив, многодетен, и старшая Оленька была его любимицей, которую он, скрепя сердце, согласился выдать за князя Дадьяна, потому что первая дочь своим замужеством открывала путь к семейному счастью своим сёстрам. Тем не надо уже будет блюсти порядок старшинства и выходить замуж в порядке возрастной очередности. Согласившись на брак Оли, Баратаев считал, что она уже почти отрезанный ломоть, но совершенно неожиданно к нему в кабинет ворвался, пылая горем и гневом обманутый жених.

— Князь! Я всегда считал вас первым по честности среди дворян губернии! Но после того, что мне стало известно, я вынужден решительным образом изменить своё мнение!

— Что вам такого стало известно? — привстал со стула Баратаев.

— Ваша честность была порукой честности вашей дочери, но у меня на руках факты, которые свидетельствуют, что она даже сейчас имеет интрижку с мужчиной, чьё имя вам хорошо известно.

— Кто это? — прошептал побелевшими губами, схватившись за сердце, несчастный Михаил Петрович.

— Загряжский!

— Господи, что за чушь! — воздел руки князь. — Оленька на танцевальных вечерах во дворце ни разу не танцевала.

— И тем ни менее, князь, она завела с ним интрижку. Они, позор говорить, встречались переодетыми: он — в старуху, она — в мужчину.

— И есть тому свидетели?

— Весь город, — горько молвил жених. — Загряжский сам хвалился графу Толстому. Его свидетельства вам достаточно?

Потрясённый отец опустился на стул и обхватил ладонями голову.

— Это всё выдумки Загряжского, он болтун и трус. Я, обещаю вам, князь, что приму все меры, чтобы обида, нанесённая моей семье, была удовлетворена.

— Делайте, что знаете, но помолвку я отменяю. И, клянусь честью, я разобью Загряжскому рожу, — мрачно подытожил Дадьян и склонил голову в знак расставания. — Счастливо оставаться.

— Прошу, вас, — сказал Баратаев, — не говорите ни о чём Оленьке. Пожалейте её…

Дадьян в ответ сверкнул глазами и, круто повернувшись, покинул кабинет.

Баратаев потянулся к секретеру, открыл его, достал небольшой графинчик с коньяком и, наполнив рюмку, торопливо, как горькое лекарство, опорожнил её, затем повторил эту процедуру два раза.

Коньяк семилетней выдержки помог Михаилу Петровичу справиться с обрушившимся на него потрясением, и скоро к нему вернулось здравомыслие.

«Конечно, всё это чушь собачья, но всё это случилось явно к лучшему для Оленьки: князь хоть и владетельного дома, да набитый дурак, и его трепотня — достаточный повод расторгнуть помолвку. Мне этот случай — тоже в помощь: я всё никак не решусь, что ответить графу Канкрину, который по братской солидарности задумал извлечь меня из бедности, назначив помощником наместника Кавказа по финансовым делам. А сейчас у меня есть причина отказаться от предводительства, принять денежную должность и стать действительным статским советником. Служба даст возможность обеспечить моих девочек приданым».

Не забыл Баратаев и о Загряжском, ветрогона следовало проучить, да так, чтобы он, вспоминая Симбирск, всегда вздрагивал и озирался. Для этого князь пригласил к себе нескольких самых авторитетных дворян и, кратко обрисовав ситуацию, просил поддержать просьбу о защите, с которой он решил обратиться ко всему симбирскому дворянству в день открытия благородного собрания. Поддержка князю была обещана, с тем гости и разошлись, а Баратаев запершись в кабинете, принялся сочинять речь, в которой были и описание его заслуг в войне против французов, и почти двадцатилетняя бескорыстная служба на общественном поприще предводителем дворянства, коей он подорвал своё состояние, и теперь просит не избирать на новый срок, поскольку с нынешним губернатором он не хочет иметь дела по причинам, которые ведомы всему городу.

Князь был неслабым оратором, но на письме мысли подчинялись ему кое-как, поэтому он извёл немало бумаги, прежде чем сумел составить удовлетворившее его выступление, которое тотчас в черновике попало в руки благонамеренного человека, служившего в доме учителем, и тот из-за сочувствия к жандармам отнёс его унтер-офицеру Сироткину. Бумага с каракулями Баратаева попала к штаб-офицеру уже в отглаженном утюгом виде, и тот стал её вычитывать, спотыкаясь на каждом слове, и потратил на это мешкотное занятие никак не меньше часа, но остался премного доволен тем, что узнал.

Для штаб-офицера наступила долгожданная минута торжества: наконец-то губернатор был у него на крючке, и всё потому, что любил сплетни, вникал в семейные дрязги, хотел показать себя всеведущим, а симбирское дворянство состояло из нескольких враждующих между собой партий, между которыми часто возникали споры. Загряжский, по недомыслию, пытался брать на себя роль арбитра, но это привело к тому, что все стали им очень недовольны, и он нажил себе много влиятельных врагов. К тому же губернатор был неутомимый сластник, бабник и пофигист. Не смущаясь, что его собеседником является жандарм, он говорил:

— Успеть в интрижке и не рассказать об этом, это всё равно, что иметь Андреевскую звезду и носить её спрятанную в кармане.

Часто, когда Стогов находился у губернатора, тому приносили бумаги на подпись. Загряжский подписывал их, не читая. Коварный жандарм добродушно спросил: как это можно, не прочитав, ставить подпись?

— Пробовал читать все бумаги, — легкомысленно ответил Загряжский, — совершенно ничего не понял и пришёл к выводу, что читаю я бумаги или нет — результат один, так лучше подписывать не читая.

Стогов и эту глупую выходку губернатора принял к сведению. Постепенно у него скопилось на Загряжского увесистое досье, но только столкновение с дворянством давало повод для смещения губернатора.

— Сироткин! — крикнул Эразм Иванович. — Одевайся по форме, мы отправляемся с визитом к князю Баратаеву, но сначала навестим губернатора. Надо поинтересоваться его самочувствием.

Сани, запряженные парой строевых коней, всегда были у крыльца, и когда Стогов вышел из дверей, унтер-офицер тут же развернулся в сторону губернаторского дворца и взял в руки вожжи.

— Побудь внизу, — велел Стогов, не раздеваясь, бойко вбежал на второй этаж и, не задерживаясь, вошёл в кабинет губернатора, над головой которого, щёлкая ножницами, колдовал Пьер.

— Брысь отсюда! — строго приказал штаб-офицер и сел, опершись на саблю, в кресло губернатора.

— Что вы себе позволяете? — попытался надуть щеки Загряжский.

— Это я у вас уполномочен секретной инструкцией спросить: как вы позволили унизить губернаторское звание?

— Это — слова! — вскричал Загряжский. — У вас против меня ничего нет. Я не беру взяток, я…

— Советую вам помолчать, — перебил начальника губернии жандарм. — Слушайте, что я вам скажу. На днях открытие благородного собрания, но вы туда не пойдёте.

— Как так? Вы не можете этого запретить, — пролепетал Загряжский.

— Я, следуя секретной инструкции, могу вам запретить всё, что противоречит интересам государственной власти. Предводитель намерен просить защиты своей чести у всего симбирского дворянства от нанесённого вами неслыханного оскорбления.

— Я ничего не пойму, — пролепетал Загряжский. — Я князя не оскорблял.

— Бросьте притворяться киской! — поморщился Стогов. — Вы разнесли по всему городу сплетню, где оболгали дочь предводителя, которая, кстати, невеста князя Дадьяна. В своём заявлении Баратаев напоминает и о других глупостях вашего превосходительства: как вы изуродовали благородного сызранского градоначальника Сеченова, о поборах, учинённых вами самовольно на установку скамеек с памятными табличками на Венце, на которых простудились несколько старух лучших фамилий губернии. Благородное собрание дворян Симбирской губернии вполне может исключить вас из своего состава — случай неслыханный, но вполне в отношении вас возможный.

— Что же делать! — впал в панику губернатор. — Эразм Иванович, спасите, защитите…

Эта просьба была штаб-офицеру необходима, чтобы реализовать уже давно разработанный им план мероприятий по свержению губернатора. Однако он не торопился протянуть руку помощи раздавленному ветрогону, а заставил его умолять, чуть ли, не на коленах.

— Пишите расписку, что вы будете сидеть во дворце и без моего разрешения не сделаете даже шага.

— Торжественно обещаю! — поклялся Загряжский. — Но вы на всякий случай поставьте ещё одного жандарма для моей охраны.

— А это ещё зачем? — сказал Стогов, пряча расписку губернатора в карман мундира.

— Я знаю, что князь Дадьян — коварный азиат, он может ворваться сюда с кинжалом. Я держу в ящике стола заряженные пистолеты, но успею ли я их оттуда вынуть?

— Хорошо, — изобразив мучительное раздумье, решил штаб-офицер. — Я велю начальнику жандармской команды усилить охрану дворца. Но и вы не высовывайте из него даже носа!

Весьма довольный тем, что ему удалось вселить в губернатора страх, Стогов, любуясь погожим зимним днём, быстро доехал до Баратаевки, где был встречен на крыльце дома дворецким, одетым в ливрею, украшенную вышитым золотыми нитками гербом, в коих жандарм тщетно пытался найти масонские знаки, ведь это был герб природных грузинских князей Бараташвили.

Предводитель сделал вид, что удивлён столь ранним визитом:

— Чему я обязан таким внезапным посещением?

— Вы, князь, намерены говорить речь и жаловаться дворянству на Загряжского? — напрямик спросил штаб-офицер.

— Кто вам это сказал? — вспыхнул Баратаев. — Какое вам до этого дело?

— Вы напрасно вибрируете, князь, — спокойно продолжал Стогов. — Вчера в этом кабинете вы читали свою речь нескольким помещикам, а что мне есть дело, так я, не имея нужды защищать того, кого вы метко именуете ветрогоном, обязан не допустить публичное оскорбление губернатора как высшую власть в губернии, поставленную императором.

— Вы не знаете всех обстоятельств!

— Знаю, даже более, чем вы.

— Вы молоды, вы не отец и не можете чувствовать моего оскорбления!

— Напрасно вы так думаете, князь, — с чувством сожаления произнёс Стогов. — Я честный и благородный человек и могу не только чувствовать ваше оскорбление, но и глубоко проникаюсь горестью отца.

— Если так, то вы не должны вступаться за мерзавца!

И тут Эразм Иванович произнёс блестящую речь, о которой на склоне лет вспоминал с восхищением. Ещё бы! Это был его звёздный час в самом прямом смысле этого выражения: его мечты о взлете карьеры обретали зримые черты.

— Если вы не откажетесь от своего намерения, то я, на основании данной мне государем инструкции, арестую вас, и до решения государя вы не выйдете из этого кабинета. Подумайте, князь, куда вы ведёте всё дворянство? Оно, в порыве первых чувств, сделает преступление против начальника губернии, чего император ни оставить, ни оправдать не может, а вы будете главным виновником. Ваше оскорбление разнесётся по всей России, тогда как я знаю истинно, что это пустое хвастовство ветрогона и бабника. Это дело следует окончить в тишине.

— Но оскорбление не может быть поправлено, — встрепенулся, задумавшийся под словами Стогова, князь. — Жених от дочери отказался.

— Знаю всё подробно и знаю, что всё может быть поправлено. И вы, князь, и ваша дочь получат удовлетворение.

— Молодой человек! — князь гордо поднял седую голову. — Не много ли вы на себя берёте? Помните: вы ответите перед оскорблённым отцом!

— Я приму вину на себя, если все не будут удовлетворены. Вам остаётся довериться мне, но я хочу иметь ручательство, что речи не будет.

— Какое вам нужно удостоверение?

И жандармский штаб-офицер получил от Баратаева коротенькую записочку, где тот обязывался против Загряжского не говорить. Он присовокупил её к обязательству, полученному от губернатора, и довольно улыбнулся: теперь у него на руках были документальные свидетельства, которые не дадут главным участникам скандала отказаться от своих слов. Дворяне, хотя и любили потолковать о чести, чаще следовали в своих поступках своей выгоде, и в этом ничем не отличались от прочих податных людишек.

Начало интриги было положено, и все концы держал Эразм Иванович. Сейчас нужно было совершить ход с козыря — оным являлся граф Бенкендорф, и, вернувшись в свой кабинет, штаб-офицер приступил к составлению письма шефу жандармов. Закончив работу, он запечатал бумагу в непромокаемый конверт и отправился к почтмейстеру Лазаревичу, где потребовал у того книгу приказов, в которой своей властью задержал до особого распоряжения движение любой корреспонденции. В этот день почта отправила всего лишь одно письмо, и его отправителем был штаб-офицер Симбирской губернии.

Глава 32

Пока Стогов брал объяснения и обязательства с Загряжского и Баратаева, в благородном собрании случилась сходка решительно настроенных по большей части молодых дворян, которые, прослышав об оскорблении предводителя, стали составлять против губернатора заговор. И уже к вечеру того же дня в него вошли до полусотни буянов, собравшихся возле буфета с горячительными напитками на первом этаже дома Пустынникова.

— Жестокое оскорбление нанесено всему благородному собранию губернии! — мрачно возглашал после каждой опорожненной чарки с очищенной полковник Дробышев, атаман этого опасного сборища, который был уже наполовину сед, но предпочитал кружиться в попойках с молодёжью, чем со своей ровней.

— Надо послать Загряжскому картель, — предложил поручик Сажин. — Я буду драться с ним первым. Если мне не будет удачи, то с ветрогоном сойдётся Сизов. Надо составить список желающих принять участие в дуэли.

— Я согласен, — сказал и подкрутил ус ротмистр. — Но за мной очереди не будет: я проткну клеветника, как цыпленка.

По вздохам и движению тех, кто толпились вокруг заводил этой сомнительной затеи, можно было догадаться, что охотников сразиться на поединке было среди блюстителей дворянской чести совсем немного.

— Позвольте, — подал голос проходивший мимо и остановившийся послушать, о чём идёт речь, полковник Толстой. — Может быть, вы об этом не знаете, но я от имени князя Дадьяна объявляю о его решительном намерении набить губернатору рожу при первой же с ним встрече.

Все одобрительно зашумели, радуясь, что достойный выход из ситуации нашёлся, однако столь явное благоразумие не понравилось Сажину, и он привлёк к себе внимание тем, что встал на стул и поднял руку.

— Кажется, мы приняли единогласное решение наказать оскорбителя?

— Было такое, — сказал, осушив ладонью мокрые от водки усы, полковник Дробышев. — Говори своё предложение, поручик.

— Пусть жених набьёт рожу губернатору, это его право. Но дворянство должно наказать его от своего имени, поскольку ветрогон переступил через самое святое, что только есть у дворянина — его честь…

— Говори прямо, что предлагаешь, — подтолкнул приятеля Сизов.

— Когда губернатор явится открыть благородное собрание, то его надо схватить, оголить и выпороть.

Какое-то время все молчали, уставившись на Сажина, который, казалось, тоже оторопел от только что произнесённых слов, но всё решил Дробышев. Он, отставив чарку, вышел на свободное место и объявил:

— Я — за предложение поручика!

Вслед за ним все сразу же заголосили, что они будут рады поучаствовать в порке губернатора и потребовали от буфетчика шампанского, чтобы спрыснуть успешное начало задуманного предприятия. Однако были и практические головы, которые предложили выбрать четверых дворян, кои губернатора схватят за руки и за ноги, ещё двух, которые лишат ветрогона штанов, и один экзекутор.

— Я против, чтобы порол губернатора кто-то один, — сказал мало кому известный помещик Теплов. — Так на экзекутора падёт вся вина, и он может вполне попасть под суд. Нужно проучить оскорбителя так, как мои мужики прошлым летом наказали конокрада: набежали на вора толпой и затоптали насмерть. А там, где виновны все, там судить некого.

— Но мы не имеем намерения затоптать губернатора.

— Тогда будем пороть его по очереди, — сказал Теплов. — Надо посчитать всех, кто будет в этом деле участвовать, и разделить на число розг, которые ещё собранием не определены.

— Больше ста он не выдюжит, — сказал Дробышев.

— Господа! — опять взобрался на стул Сажин. — У нас не должно быть в мыслях, чтобы пороть Загряжского как мужика. Мы его схватим, оголим, и я ударю его розгой всего только раз. Это будет вполне достаточно, чтобы мы почувствовали себя удовлетворёнными, но оскорбитель будет носить след всего лишь одного удара всю оставшуюся жизнь, и никогда не забудет, за что был наказан.

Сажин явно пошёл на самопожертвование тем, что взял на себя всю ответственность за порку сановного лица, которую правительство вполне может почесть за надругательство над властью и сурово покарать, если не всех, то непосредственного исполнителя. Но поручик был во хмелю, и никакой опасности не видел, ему захотелось стать первым в кураже, и остальные с большой готовностью уступили ему эту сомнительную участь.

Конечно, это затея была безобразной выходкой людей, находящихся в беспривязном от своих семей состоянии, выборы предводителя всегда были поводом дворянству собраться вместе и погулять. Бывало молодёжь и безобразничала, и всё это в допустимых рамках, но затея выпороть губернатора и прогреметь этим не только на всю Россию, но и Европу, на какое-то время пришлась по сердцу симбирским дворянам всех возрастов, и в этом было, наверно проявление такого чисто русского явления как бунт на коленях благородного сословия, униженного казнью людей своего круга 14 декабря 1925 года.

Стогов с большим интересом выслушал сообщения Сироткина о сходке молодых дворян в благородном собрании, но не обеспокоился: чтобы еще сильнее испугать губернатора ему было на руку разрастание скандала, и он велел унтер-офицеру заняться тем, чтобы намерение дворян выпороть Загряжского, достигло губернаторского дворца как можно скорее.

Сам штаб-офицер, согласно заранее составленному им плану действий, отправился с визитом к Дадьяну. Князь был яркой личностью, из-за какой-то дуэльной истории покинувший один из лучших гвардейских полков. Он заехал по пути домой к полковому товарищу графу Толстому в Симбирск и задержался более чем на полтора года из-за внезапно вспыхнувшей в горячем кавказце любовной страсти к Оленьке Баратаевой.

Князь был во многих отношениях колоритной фигурой: брюнет, хорошего среднего роста, стройный, одевался всегда в чёрное, говорил сквозь зубы, стригся под гребёнку почти наголо, носил воротнички «а ля инфант», как на портретах Байрона, курил трубку и пользовался стеком. Лорд, да и только!

Жил он как на бивуаке, хотя в деньгах не нуждался. В карты не играл, но много проматывал на дружеские пирушки, зачастую шумные, и не вызывавшие одобрение властей и старшего поколения благородного сословия, с завистью смотревшего на проказы молодёжи. Князь заинтересовал Стогова, поскольку жандарма интересует всё что движется. Штаб-офицер подметил, что Дадьян — как будто он не княжеского, а собачьего рода, — ненавидит кошек, и как-то, якобы случайно, подвёл его к котёнку. Князь побледнел как мел и, извинившись, ушёл из дома, в котором это случилось. А Стогову эта шутка показалась настолько удачной, что он любил о ней рассказывать и очень при этом веселился.

Князь вышел к жандарму в роскошном бухарском халате, с трубкой в зубах, и лениво процедил:

— Чему я обязан, что вы пожаловали ко мне?

— Князь, прежде всего здравствуйте и позвольте сесть; мне нужно переговорить с вами, — ласково сказал Эразм Иванович, весьма удивленный тем, что обстановка слишком проста: во всю комнату один стол, около него такая же голая скамейка, точно в бедной школе:

— Вы, князь, огорчены и очень раздражены из-за глупой лжи, дошедшей до вас. Но всё это не стоит выеденного яйца.

Хозяин засопел, сжал чубук так, что у него хрустнули пальцы, и стал подвигаться по лавке к Стогову. Тот спокойно посоветовал ему не придвигаться так близко, а то неудобно говорить. Князь в ответ сквозь зубы процедил:

— Желал бы я знать, какое вы имеете право мешаться в чужие дела?

Эразм Иванович рассмеялся и легонько похлопал собеседника по коленке:

— Жандармы для того и учреждены, чтобы мешаться в чужие дела. Вы сердитесь, князь, а, узнав мои намерения, не отвергнете моего участия.

— Я не имею нужды ни в чьём участии! — вспыхнул Дадьян. — И всё это касается только меня.

— Вы, князь, намерены разбить рожу Загряжского публично?

— Ну, что же вам за дело?

— До рожи Загряжского мне совершенно нет дела, но подлая рожа Загряжского принадлежит губернатору, вот это и меняет дело. Моя обязанность устранять всякое публичное оскорбление власти, поставленной государем; я пришёл доложить вам: пока Загряжский является губернатором, вы не можете выполнить своего намерения.

— Кто может остановить меня? — свирепея, произнёс Дадьян.

— Я пришёл за тем, чтобы запретить вам замахиваться на государственную власть, — веско сказал штаб-офицер. — Прошу вас дать мне слово, что пока Загряжский является губернатором не оскорблять его ни словом, ни делом.

— Что же мне помешает? — продолжал кобениться князь.

— Тогда я вас немедленно арестую! — заявил Стогов.

Князь закатил истерику: начал кричать что-то бессвязное, хватался за кинжал, сломал чубук, наконец, устал и затих.

— Прошу вас выслушать меня без раздражения, — спокойно произнёс Стогов. — Прежде всего, скажу вам, что вы будете счастливы.

— Каким образом? — князь уже принял байроническую позу и слова цедил через зубы. — Вы же не цыганка, а жандармский офицер. Я отвергаю ваше участие в моём деле. Я вам не верю и вижу, что вы ничего не знаете.

— Эх, почтенный мой князь, какой же я был бы жандарм, если б не знал всего.

— Можете вы мне сказать, что вам известно? — насторожился Дадьян.

— Очень охотно: малодушный хвастун Загряжский считал гордостью для себя похвастать интригой с прекрасной и уважаемой девушкой перед графом Толстым. Последний, как вполне благородный и честный человек, счёл долгом предупредить вас. Тут правы и Толстой, и вы, князь. Презренно и подло виноват негодяй Загряжский. Я рад возможности удовлетворить вас честным моим словом, что негодяй Загряжский солгал: ничего подобного не было.

— Как вы можете знать и ручаться? — недоверчиво произнёс Дадьян.

— Князь, ещё раз повторю: я жандарм!

— Но позвольте, вы сами дворянин и вполне можете оказаться в моём положении, поэтому спрашиваю вас: имею ли я право наказать негодяя?

— Вашего права я не отвергал и не отвергаю, но согласитесь, какое же вам удовлетворение в мордобитии? Меня бы не удовлетворила подобная месть. Нужно ударить мерзавца больнее, — поучающе сказал Стогов.

— Чего же я могу желать или что сделать, по-вашему?

— Вы мне задали вопрос, а я спрошу вас: какого вы хотите удовлетворения? — вкрадчиво вопросил жандарм.

— Ну, а если б я потребовал, чтобы мерзавец сознался, что он солгал?

— Только-то, князь? — удивился Стогов.

— Мне и этого будет довольно!

— Нет, князь, я не того хочу, — торжественно провозгласил Эразм Иванович. — Я обещаю вам, что он должен при вас написать, что он подло солгал и что если сболтнёт хоть одно слово, то без претензий, где бы ни было, дозволит вам разбить свою рожу.

— Будто вы можете это сделать? — недоверчиво скривился Дадьян.

— Даю вам слово, но и вы дайте мне честное слово, что, пока он является губернатором, вы не оскорбите его, — сказал Стогов, чувствуя, что он победил.

— Слово даю, но помните, в случае неудовлетворения меня, моя ненависть обратится на вас! — высокопарно объявил князь.

— Согласен, но пока всё это — строжайший секрет! — протягивая руку, объявил Стогов. — Сидите дома и ждите, пока я не приеду, и не скажу, что Загряжский готов поклясться при свидетелях, что всё солгал и нахвастал. А сейчас дайте мне маленькую записочку, что пока он будет губернатором, вы не оскорбите его.

«Проклятый азиат! — подумал Стогов, унося с собой записку князя. — Чуть слово не так, хватается за кинжал».

Для Стогова наступила вожделенная минута торжества. Он опять поехал к Загряжскому, застал его в полном смятении чувств, в домашнем халате и страдающего сильной головной болью. Эразм Иванович не обратил внимания на мнимый недуг губернатора (в России все начальствующие прикидываются больными, когда разоблачают их проделки) и принялся стращать губернатора с таким жандармским вдохновением, что тот несколько раз был на грани самого настоящего обморока.

— Эразм Иванович! — всхлипывал Загряжский. — Что делать? Я знаю, что у этого кавказского дикаря всегда кинжал наготове. Вы не поверите, но мне уже чудится, что он крадётся ко мне со спины.

— Скажите, Александр Михайлович, — поинтересовался Стогов. — С чего вас тянет совершать несуразные поступки?

— Страдаю от лёгкости своего нрава. Я сам за собой замечаю, что всё, о чём подумаю, спешу без задержки обнародовать. Вы ведь знаете, я не способен злиться, держать слово, хранить секрет, и это случается от моего врождённого легкомыслия.

Стогов считал, что они беседуют тет-а-тет, но это оказалось не так: в губернаторской спальне находилась Марья Андреевна. Она показалась из-за бархатной ширмы и уставилась наслезёнными глазами на Эразма Ивановича.

— Спасите его! — воззвала она к штаб-офицеру. — Спасите меня, нашу дочурку! Алекс — шалопай, но у него доброе сердце…

И она сделала попытку припасть к ногам жандарма, но тот её умело пресёк и, усадив губернаторшу на софу, подал безукоризненно белый платок.

— Я вам помогу, но вы должны не позже завтрашнего утра прислать мне объяснительную записку, где укажите, что признаетесь в содеянной клевете. Так я помогу вам против Баратаева.

— Но останется азиат! — задрожав, вскрикнул Загряжский.

Стогов решил не жалеть губернатора, потому что не верил его слезливому раскаянью, и, подойдя к двери, обернулся:

— Вам нужно бояться не только князя Дадьяна…

— Кого же ещё? — вытаращился губернатор на штаб-офицера.

— Благородного собрания. По верным известиям дворяне постановили выпороть вас розгами.

— Что? — обомлел Загряжский. — Меня. розгами.

Стогов не стал дожидаться, пока он впадёт в истерику, и покинул губернаторские покои.

Глава 33

Утро следующего дня Эразм Иванович встретил с чувством воодушевления, как полководец, имеющий решающий перевес в силах перед деморализованным противником. Его победа над Загряжским была неизбежной, можно даже сказать, она уже достигнута, и штаб-офицеру осталось только принять капитуляцию губернатора и воплотить её в реальное торжество, то есть зафиксировать успех во мнении шефа жандармов Бенкендорфа документальными свидетельствами. Стогов имел уже три собственноручных расписки от главных участников умело срежиссированного им фарса, оставалось получить решающий документ от Загряжского о клевете на благородную девицу, который тот даст князю Дадьяну, чтобы послать эти уничтожающие губернатора улики вместе с сопроводительным письмом в Петербург.

Приведя себя в порядок и вкусно позавтракав, Стогов пришёл в свой кабинет и, сев за стол, взглядом стратега оглядел диспозицию сил, задействованных в скандале, и пришёл к решению, что от наиболее шумных и непредсказуемых фигур, в разыгранной им партии, пришла пора избавляться, поэтому велел Сироткину привести к нему поручика Сажина как одного из заглавных заговорщиков покушения на белые телеса губернатора вымоченными в уксусе розгами. Его соратникам, полковнику Дробышеву и ротмистру Сизову, штаб-офицер послал официальное предостережение о недопустимости антиобщественных действий в благородном собрании, и неотвратимом наказании, которое последует, если возмутители спокойствия не одумаются и не угомонятся. И от этих лиц Стогов приказал взять расписки в получении ими официального предостережения, и приобщить их к документам расследования.

Отдав приказания, Эразм Иванович принялся просматривать донесения, суммированные Сироткиным в многочисленную справку, останавливая внимание только на тех сообщениях, где появлялись имена лиц, задействованных им в многоходовке против губернатора. Баратаев сидел в своей усадьбе, но даже из неё он сумел взбаламутить дворян тем, что решительно отказывался баллотироваться предводителем на новый четырёхлетний срок. Агент, приставленный к Дадьяну, доносил, что князь озаботился своим гардеробом: штаны, фрак, шинель были слугой тщательно вычищены от пыли, две рубашки с байроническими воротниками выстираны и накрахмалены. «Наш гордый беркут чистит перья и готовится к встрече с ветрогоном», — ухмыльнулся жандарм. Из губернаторского дворца доносили, что Загряжский весь вечер хныкал. Но супруге удалось его утихомирить, и на ужин, чего раньше не было, они потребовали шампанского, и до утра уединились в супружеской спальне. «Давно бы так, — усмехнулся жандарм. — Надо не забывать свои обязанности, а не шариться возле Кравковой, от неё мчаться к Мими, а после переодеваться старухой и в сумерках кружить по городу, пугая обывателей».

Закончив знакомиться с донесениями агентов, Стогов вызвал дежурного унтер-офицера:

— Сходи к буфетчику и организуй водочки, буженинки, грибочков, — сказал Стогов. — Чарку принеси одну.

Эразм Иванович спрятал справку с секретными донесениями в ящик, окованный железными полосами, подошёл к окну и некоторое время разглядывал дворян, приехавших на выборы, которые фланировали по главной городской улице, чинно раскланиваясь друг с другом, прогуливались в экипажах на полозьях, толпились возле биллиардной, которая стала на время клубом для дворян, где они могли и хотели тратить доставшиеся им от крестьян дармовые деньги на дорогие питьё, еду и тыканье палкой костяных шаров на зелёном сукне.

«Большинство из них не понимает, что им повезло родиться с золотой ложкой во рту и жить, не сомневаясь в завтрашнем дне, — подумал Стогов. — Деньги они берут от мужиков. Я, дворянин хорошего рода, но бедняк, должен служить, защищая их безделье от появления нового Пугачёва, но они не только не радуются своему счастью, а наоборот всегда готовы составить против государя заговор, сбежать в Англию, как братья Тургеневы, и брюзжать оттуда на российские порядки. Но и те, кто остаётся в России, и служат, зачастую вредят государю не меньше, чем декабристы. Один Загряжский чего стоит: за своё губернаторство он совершил столько глупостей, столько наврал, стольких людей обидел, что после него не разобраться никакой ревизии, будь она составлена даже из десяти сенаторов».

Старшему канцеляристу пришлось изрядно потрудиться, чтобы выполнить приказ штаб-офицера: поручик Сажин, которого он отыскал в номерах Караваевой, был тяжёл после вчерашней попойки, учинённой заговорщиками, после того, как они твёрдо поставили высечь губернатора и распределили все роли в заговоре. Сажин был чрезвычайно горд, что ему определили быть экзекутором и кичился своей смелостью перед собутыльниками, большинство из которых уже придумывали причину, чтобы не участвовать в столь явно противоправном деле.

Шампанское крепко вскружило голову поручика, и он с трудом соображал, что от него требует жандарм, пока тот, не стал яростно тереть ему ладонями уши. Когда Сажину стало невмоготу терпеть над собой насилие, он вырвался и схватил унтер-офицера за лацканы шинели:

— Что надо, болван?

— Извольте, господин Сажин, одеться и немедленно прибыть к его высокоблагородию штаб-офицеру Стогову! — вырвался Сироткин из дрожащих рук поручика.

От этих слов главный заговорщик мгновенно протрезвел, в мозгу жалящими высверками замелькало: Петропавловская крепость, суд, конвойный жандарм, сибирская каторга…

Воспользовавшись замешательством, поручик Сироткин накинул ему на шею, как хомут, рубаху, подал на постель штаны, а к босым ногам — сапоги.

— Зачем меня требует штаб-офицер? — сказал, застёгивая дрожащими пальцами пуговицы, Сажин.

— Не могу знать! — стал валять ваньку унтер-офицер. — Приказано доставить живым или мёртвым.

Поручик сел в жандармские сани в неприглядном для офицера виде: фуражка набекрень, шинель не застёгнута, и присутствие рядом с ним жандарма всеми гуляющими по Большой Саратовской дворянами было понято как арест одного из главных участников заговора против губернатора. Многие, кто вчера участвовали в сходке возле буфета в благородном собрании, поспешили уехать из города, сказавшись больными, но некоторые решили нанести губернатору визит, с тем и являлись во дворец, но дежурные жандармы хмуро им отвечали: «Не принимает!»

Эразм Иванович не ответил на приветствие поручика, выдержал многозначительную паузу, и только затем соболезнующим тоном произнёс:

— Зря вы, господин Сажин, шубу с собой не прихватили. Я совсем недавно из Сибири, и знаю, что тамошние морозы не чета здешним.

В кабинет вошёл дежурный унтер-офицер с подносом, и поставил его, по знаку начальника, на стол.

— Ступай! — приказал Стогов. — Да скажи там, чтобы Сироткин был готов отправить задержанного по назначению.

Эти слова произвели на Сажина нужное впечатление, он стал застёгивать шинель на все пуговицы, затем попытался встать прямо и охрабреть:

— Господин подполковник! Объяснитесь: по какому поводу вы меня задержали?

— За повод не задерживают, а то, что вы вчера возглавили заговор, направленный на порывание основ государственной власти, заставляет меня произвести дознание и по его результатам определить ваш статус. Итак, вы собирались подвергнуть губернатора порке? Сколотили для этого заговор? Кто участники? Вот вам бумага, садитесь и пишите!

Обвинения потрясли Сажина, он привык шалопайствовать в Симбирске без оглядки на снисходительно взирающие на проказника губернские власти. И вдруг жандарм указал ему на его ответственность. Мишель чуть не разрыдался, но опомнился и, скрипнув зубами, чётко произнес:

— Виноват, господин штаб-офицер! Не соразмерил свою шалость с последствиями. Готов загладить свою вину!

— А я не готов вас отпустить на все четыре стороны, — скривился Стогов. — Я обязан донести о случившемся по команде, поскольку здесь противогосударственное дело весьма щекотливого свойства. Разбирать его, чтобы не получилось огласки, суд не будет. Всё пойдет на высочайшее усмотрение, и без наказания вы не останетесь.

— Меня замуруют инкогнито в каземат? — еле слышно вымолвил Сажин.

— Вряд ли, — после многозначительного молчания изрёк штаб-офицер. — Скорее всего, вы будете наказаны секретно.

— Это как?

— Вы не знаете, как был наказан князь Баратаев?.. Розгами, то есть тем самым, что вы приготовили для Загряжского.

Сажин покачнулся, но устоял на ногах.

— Что с вами голубчик? — заботливо поинтересовался Стогов.

— Голова кружится.

— Понимаю, понимаю, — рассмеялся Эразм Иванович. — Шампанское даёт ужасное похмелье. Я это предполагал и приготовил для вас лекарство.

Стогов снял с подноса салфетку и, наполнив чарку очищенной подал её поручику.

— Садитесь, голубчик в моё кресло, вот вам бумага, вот письменные приборы, и пишите, пишите подробно, что натворили. Кайтесь и, возможно, вам удастся избежать секретного наказания.

Эразм Иванович одобряюще похлопал поручика по плечу, надел шинель и вышел из кабинета.

— Как там князь Дадьян? — обратился он к Сироткину.

— Ходит по квартире, как тигр в клетке, — доложил унтер-офицер.

— Как бы он не кинулся на губернатора, — сказал Стогов. — Приглядывай за этим дикарем. Если схватится за кинжал, не зевай.

— Я его вмиг успокою, — показывая сжатый кулак, сказал унтер-офицер.

— Жди меня возле его квартиры, а я навещу Загряжского.

Эразм Иванович застал губернатора в постели и начал стращать его диким кавказцем. Через полчаса Загряжский впал в панику и был согласен понести со своей стороны некоторые жертвы, чтобы удовлетворить князя.

— Вы должны написать под диктовку князя письмо и вручить ему лично, — твёрдо заявил Стогов. — На другие условия он не согласен.

— Эразм Иванович, дружок, но я боюсь, что он во время диктовки пырнёт меня кинжалом, — залепетал губернатор. — А потом, он может начать диктовать противоправное, как тогда? Может он возьмёт моего коня? Кавказцы падки на породистых скакунов, а мой наполовину араб.

— Вряд ли он согласится на ваше предложение, — покачал головой Стогов. — Он жаждет вашей крови, в крайнем случае, того, чтобы вы признали себя плохим человеком.

— Боже мой! — воскликнул Загряжский. — Что за порядки в нашей России! Кто таков этот Дадьян? Говорят князь, да у них там в каждом ауле по пять князей голоштанных.

— Успокойтесь ваше превосходительство, — сказал Стогов.

— Что такое расписка? Три минуты волнения, а потом вы будете себя чувствовать свободным от всего, что нагрешили.

— Добро, — наконец сдался Загряжский. — Ведите этого дикаря, только я перед ним не встану и приму лёжа.

— Как вам угодно, — с облегчением сказал Стогов и покинул губернаторскую спальню, намереваясь ехать за Дадьяном, но камердинер Пьер поспешил доложить жандарму, что князь поднимается на второй этаж.

Дадьян, хоть и отказался от невесты, но выглядел как жених, и был одет в идеально подогнанный по его поджарой фигуре модный фрак.

— Надеюсь, условия нашего соглашения не будут нарушены? — процедил он сквозь зубы.

— Только одно вас может не устроить, но этому причина вы сами.

— Объясните в чём? — остановившись, завибрировал князь.

— Вы так напугали губернатора, что он захворал и ему доктор прописал постельный режим, — ухмыльнулся Стогов.

— Хорошо, в этом я ему уступаю, но ни в чём другом.

Загряжский пребывал в лежачем положении, но к постели заботливым Пьером уже был придвинут столик с бумагой и письменным прибором. Оскорблённый князь, завидев губернатора, вспыхнул и двинулся к нему, но штаб-офицер встал между ними.

— Ваше превосходительство, князь желает продиктовать письмо. Угодно ли вам его написать?

— Прошу, диктуйте, — сказал Загряжский, обмакивая перо в чернильницу.

Дадьян, скрестив руки на груди, принял привычную байроническую позу и стал цедить сквозь зубы:

«Милостивый государь! Дошедшие до вас слова, сказанные мной о княжне Баратаевой, совершенно ложные и, если я сказал, то утверждаю клятвой, что я солгал. Клятвою утверждаю, что ничего подобного не было, и везде, и всегда готов подтвердить это. Если же я осмелюсь повторить мою ложь, или без особого уважения произнести имя княжны, то даю право князю Дадьяну везде и во всякое время бить меня по лицу, как бесчестного человека.

Подписываюсь собственноручно и добровольно Загряжский».

«Престранное дело, — подумал Стогов, с сугубым вниманием наблюдавший эту отвратительную сцену. — Загряжский почему-то развеселился, да и Дадьян чуть не подмигивает мне, но оба ничуть не догадываются, что пляшут под мою дудку».

Князь Дадьян, вычитав на два раза письмо, положил его в карман и, совершив полупоклон, удалился. Загряжский откинулся на подушки и принялся хохотать, изредка вскрикивая:

— Князь — дурак! Совершенный дурак!

Губернаторша во время заключения соглашения находилась в соседней комнате, всё слышала и в полной мере разделяла радость супруга. Они бросились друг другу в объятья, пока Загряжский не спохватился:

— Своим спасением, милочка, мы обязаны Эразму Ивановичу!

И супруги принялись возвеличивать своего благодетеля и осыпать похвалами, от которых штаб-офицер стал жмуриться, как отлично пообедавший кот на мартовском солнышке.

— Бесценный Эразм Иванович! — воскликнул губернатор. — Я хочу вам написать письмо с благодарностью за спасение нашего семейного счастья!

Эта вспышка вдохновения заставила штаб-офицера поспешить откланяться и покинуть осчастливленных им Загряжских. Врут те, кто утверждает, что у жандармов нет сердца. Эразм Иванович радовался недолго: то, что происходило на его глазах в последние два дня, укрепило Стогова в уверенности, что человек, как бы он ни выглядел прилично снаружи, таит внутри себя столько разнообразной мерзости, что трудно не впасть, зная об этом, в уныние и ужаснуться участи рода человеческого.

Дежурившие в вестибюле жандармские унтер-офицеры встали во фрунт, увидев своего старшего начальника:

— Здравия желаем, ваше высокоблагородие!

Приветствие жандармов мигом вернуло штаб-офицера, задумавшегося о суетности бытия, на грешную землю. Он приложил руку к козырьку каски и вышел на крыльцо, где перед ним согнулись в поклоне просители.

«Не нами это началось, не нами и закончится», — подумал Стогов.

— Трогай, Сироткин!

В своём кабинете штаб-офицер засел за составление многостраничного письма шефу жандармов графу Бенкендорфу. Он делал отчёт о последних событиях в Симбирске, ничуть не затушёвывая их комичности, но опираясь на достоверные факты, мимо которых нельзя было пройти, не приняв их к сведению. К письму Стогов в качестве приложений добавил оригиналы расписок, полученных им от Баратаева, Дадьяна и Загряжского, а также копию скандального письма, выданного губернатором Дадьяну.

Над составлением отчёта Эразм Иванович трудился до полуночи. Утром он перечитал всё на два раза, и отвёз пакет почтмейстеру Лазаревичу, который по указанию штаб-офицера возобновил приём почтовой корреспонденции без всяких ограничений.

Глава 34

Прошли две недели, страсти, кипевшие вокруг губернатора, казалось, улеглись, и благородные обыватели, избрав своим предводителем генерала Бестужева, стали готовиться к балу, которым счастливый избранник вознамерился потешить симбирское барство за оказанную ему честь стать первым дворянином губернии. В сторону губернаторского дворца благородное сословие, если и взглядывало, то с насмешкой, но там уже всё шло своим чередом. Загряжский вернулся в привычное для себя легкомысленное состояние, всё чаще смеялся, шутил, и в один из дней вдруг почувствовал такое непреодолимое желание предаться шалостям, что не утерпел и, насвистывая водевильный мотивчик, спустился в оранжерею.

Старушечий наряд, спрятанный под кушеткой, был цел. Александр Михайлович вывалил его из мешка, поразглядывал платок, жакет, салоп, юбки, встряхнул всё, прикинул к себе детали дамского туалета один за другим и печально вздохнул: до сих пор губернатору мерещился князь Дадьян с кинжалом в руке.

Повздыхав, Загряжский принялся укладывать женские вещи в мешок, чтобы они до лучших времен остались полёживать под кушеткой, но тут отворилась дверь, и в комнату с изумлённым видом вошёл Иван Васильевич. В подрагивающей руке он держал лист бумаги, в котором губернатор сразу опознал письмо особой важности из личной канцелярии императора Николая Павловича.

— Вот, ваше превосходительство, — пролепетал губернский секретарь. — Открыл пакет для доклада, а там…

— Что там? — нервно воскликнул Загряжский. — Война с Европой?

— Вот, читайте в самом конце, — прошептал убитый горем Иван Васильевич.

Загряжский, подслеповато щурясь, повернул письмо к свету, и в его глазах вспыхнули валтасаровским проклятьем слова: «… уволить, и впредь никуда не определять».

Александр Михайлович до глубины души был уязвлён приговором:

— За что? — вопросил он верного Ивана Васильевича. — Меня оклеветали. Ведь это так?

— Так точно, ваше превосходительство, — участливо промямлил чиновник. — Ежели увольняют честнейшего губернатора в России, а клеймёному взяточнику пензенскому Панчулидзеву дают Владимира первой степени, то что-то у нас не ладно.

— Даже так? — нервно хохотнул Загряжский. — С каких это пор ты стал противником взятки? А я не беру, и не буду брать, это все знают, да толку от этого мало. Я ума не приложу, что мне делать: денег нет, выехать из Симбирска не на чем, каретишка развалилась, но я не сдамся. Меня оболгали, оболгали с головы до ног, ведь так?

— Так точно, ваше превосходительство, — подтвердил Иван Васильевич. — Надо требовать сенатскую комиссию, чтобы все было расследовано.

Найдя себе сочувствие в преданном ему чиновнике, Загряжский окреп духом и расправил плечи.

— Мне нужна сравнительная оценка всего, в каком состоянии я принял губернию, и современные оценки: сколько народу прибыло, что построено, обязательно про Троицкий собор, другого в провинции нет. Далее народное здравие, налоги. В остроге у нас сколько сидит?

— Кажется, с десяток преступников…

— Вот! Обрадовался Загряжский. — А я помню, что по приезду их было не менее сотни. Напиши сколько кубических саженей выкопано арестантской ротой по устройству дорожного спуска к Волге.

— Ваше превосходительство много посодействовали мирному переводу крестьян из государственных в удельные, — напомнил чиновник.

— Вот я и думаю, что председатель удельной конторы и обнёс меня клеветой перед его величеством, — озарился догадкой Загряжский. — Я уверен, что он стакнулся с прокурором, и они вдвоём вырыли мне западню.

— А жандармский штаб-офицер? — подсказал Иван Васильевич. — Может быть, это его рук дело?

— В этом у меня нет уверенности, — подумав, сказал Загряжский. — У меня с ним были несколько стычек, и он вёл себя очень порядочно, говорил в лицо, чем недоволен. Также я не могу забыть, с каким участием подполковник отнёсся к недавней моей промашке с Баратаевым. Он всё устроил, все остались довольны, ни у кого нет претензий. Нет, это явно прокурор и председатель удельной палаты, но за что? Откуда в них такая злоба?

— Они, ваше превосходительство, вам завидовали, вот и ожесточились сердцем, — заметил Иван Васильевич.

В комнату заглянул камердинер и свистящим шёпотом сообщил:

— К вам идёт жандарм!

— Вот и хорошо, что идёт, — обрадовался Загряжский. — А вы ступайте отсюда оба, и там, наверху, молчите, особенно ты, Иван Васильевич.

Но штаб-офицер был уже в дверях, камердинера он пропустил, а чиновнику преградил путь.

— А вас, господин губернский секретарь, попрошу остаться!

Иван Васильевич отступил на несколько шагов и ловко спрятался за губернатора, который широко расставив руки, шагнул навстречу Стогову.

— Я сейчас только что вас, Эразм Иванович, вспоминал.

— По какому случаю? — сказал, строго глядя на Ивана Васильевичу, штаб-офицер.

— А вот догадайтесь? Как знать, может вы как раз и есть этому, как вы говорите, случаю, закулисная причина.

— Удивляюсь вашей простоте, — покачал головой Стогов. — То, чем вы намереваетесь меня заинтриговать, известно половине симбирских обывателей.

— Однако, вы меня вперёд, чем я вас удивили, — пролепетал Загряжский. — То, что я узнал полчаса назад, известно только мне, да Ивану Васильевичу.

— А я вот сведал о вашем отрешении от должности начальника губернии ещё вчера. Да что я? Об этом только и говорили завсегдатаи буфета и биллиардной благородного собрания.

— Но откуда? — вспыхнул Загряжский. — Иван Васильевич мне только сейчас, почти на ваших глазах, явил это письмо.

— Признаться, меня вчера тоже заинтересовала причина всезнайства наших дворян. И сегодня утром я разгадал эту загадку. Тот, кого вы называете Иван Васильевичем, оказывается великий коммерсант.

Загряжский поворотился к губернскому секретарю и нахмурился:

— Объяснитесь, Иван Васильевич!

— Как вам сказать, ваше превосходительство, как вам сказать… — заюлил чиновник. — Может и упустил что по службе, но кто у нас без греха?

— Тогда, хоть вы скажите, Эразм Иванович, что всё это означает? Он действительно в чём-то виноват?

— Я решение о вашем увольнении не видел, поэтому докладываю вам как начальнику губернии: расследованием мной установлено, что почтмейстер Лазаревич вошёл в стачку с этим господином, и они, вскрыв казённый с императорским повелением пакет, торговали его содержимым, то есть вашим отрешением от должности, всем желающим, от предводителя дворянства до купца Синебрюхова, который приобрёл это радостное для себя известие, чтобы показать небезызвестной вашему превосходительству модистке Мими, кою купец восхотел взять на своё содержание.

Загряжский был так уязвлён в своих чувствах, что не устоял на ногах. Пошатываясь, он приблизился к кушетке и сел на неё, пряча от присутствующих мокрые глаза. Иван Васильевич сделал шаг в его сторону, но его задержал штаб-офицер.

— Предлагаю вам, во избежание огласки, проследовать в жандармское отделение и ждать меня там.

— Господин подполковник! — взмолился Иван Васильевич. — Это всё Лазаревич, я здесь ни при чём.

— Будет врать! — осерчал Стогов. — Вот, кстати, пришёл господин Бенардаки.

— Разрешите присутствовать, господа? — откупщик сделал общий полупоклон. — Кажется я не вовремя?

— Очень даже своевременно, — сказал Стогов. — Скажите, Дмитрий Егорович, сколько вы заплатили губернскому секретарю за копию императорского решения об увольнении губернатора?

— Вот, оказывается, какие тут разговоры, — усмехнулся откупщик. — Извольте, скажу: четвертную ассигнациями. И теперь вы, Эразм Иванович, хотите привлечь меня свидетелем, чтобы наказать Ивана Васильевича?

— Согласитесь, господин Бенардаки, торговать казёнными секретами — преступление, — строго произнёс штаб-офицер.

— Согласен! Однако этот случай особый. Благодаря Ивану Васильевичу благородное собрание ещё вчера пришло к решению проводить губернатора самым достойным образом. Уже собрана очень значительная сумма денег на прощальный подарок, к которой я прилагаю новую коляску. И всё это потому, что Иван Васильевич случайно полюбопытствовал в казённой почте.

— Но он действовал с Лазаревичем, это преступный сговор! — продолжал негодовать Стогов.

— Новость — скоропортящийся товар, — сказал Бенардаки.

— Вдвоём им было сподручнее сбывать её многим покупателям.

— Оставьте Ивана Васильевича, — проблеял Загряжский. — Он мне нужен для составления чрезвычайной важности доклада об итогах моей деятельности губернатором. Не будем его строго судить: он меня не покинул, а вот вице-губернатор, как водится в таких случаях, вчера срочно захворал.

Из открытых в оранжерею дверей в комнату донёсся шум, это явилась делегация от благородного собрания и примкнувшие к ней купцы Балакирщиков и Синебрюхов. Они, не торопясь, подошли к дверям, до этого Загряжский успел встать с кушетки, принять вполне самодовольную позу, и не дрогнул, когда рядом с новым предводителем Бестужевым в комнату вошли ярые оппозиционеры Аржевитинов и Тургенев.

— Ваше превосходительство, — осанисто расправив плечи, сказал Бестужев. — Симбирское благородное собрание выражает вам глубочайшую признательность как выдающемуся администратору, чьему неусыпному попечению наша губерния и град Симбирск обязаны своим процветанием во все дни вашего правления. Движимое сим искренним чувством благородное собрание составило денежную складчину и поручило вручить её вашему превосходительству.

Бестужев сделал шаг к потрясённому столь неожиданным проявлением чувств Загряжскому, обнял и расцеловал в обе щёки. Аржевитинов и Тургенев ограничились крепкими рукопожатиями, но при этом улыбались и что-то бормотали, тёплое и дружеское. Затем предводитель дворянства вручил губернатору кожаную шкатулку, приняв которую, Александр Михайлович ощутил её приятную весомость.

Купцы явились тоже не с пустыми руками, по обычаю они преподнесли губернатору серебряное блюдо, наполненное золотыми пятирублёвиками. Загряжский не скрывал своего удовольствия от столь роскошного дара, но ещё пуще он расцвёл от слов, сказанных первогильдийным купчиной Балакирщиковым:

— Купцы с большой охотой и щедростью вступали в складчину, потому что ваше превосходительство первым из симбирских губернаторов уезжает, не оставив за собой долгов.

Загряжский принял блюдо, и по привычке хотел доверить его своему секретарю, но раздумал, и поставил на стол перед собой, чтобы не смущать нечистого на руку чиновника на совершение кражи. Затем губернатор обратил внимание на свёрток, который держал в руке купец Синебрюхов.

— Вот-с, ваше превосходительство, вам подарок-с…

— И от кого?

— От Марии Кузьминичны, — пробормотал купец, совсем тихо. — От Мими.

— Так вот вы кто! — радостным голосом вскричал Загряжский. — Рекомендую, господа! Один преемник у меня уже появился. Передайте, любезный, автору этого презента мою самую сердечную благодарность.

И Загряжский что-то прошептал на ухо Синебрюхову, отчего купец захихикал и спрятался за спину громоздкого купца Балакирщикова.

— Приглашаю вас всех, господа, на прощальный ужин! Я тоже рад, что мне выпало счастье знать таких добропорядочных людей, которых я всегда буду помнить.

Проводы Загряжского несколько затянулись: дал великолепный обед Бенардаки, отменный ужин получился у дворянского предводителя Бестужева, затем последовал сборный обед в складчину в благородном собрании, наконец, прощальный пир закатил Загряжский.

Провожать поезд Загряжского поехали не менее тридцати экипажей, за Баратаевкой был устроен дорожный обед, во время которого Загряжский попрощался с каждым, но дольше всего времени провёл с Мими, и покой этого свидания охранял прогуливающийся вокруг экипажа купец Синебрюхов. Этот случай внёс некоторое замешательство в окружение супруги Загряжского, но всё обошлось самым лучшим образом, провожающие остались на месте, а поезд Загряжского достиг тагайского леса и вскоре исчез из виду.

Конец романа

© Полотнянко Н.А. 2014

Content

Николай Полотнянко
Минувшего лепет и шелест

Симбирские масоны

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34