Ирвин Уэлш

Эйсид-хаус

Моим родителям, Питу и Джин Уэлш, за всю их любовь и поддержку

Irvine Welsh

THE ACID HOUSE

Copyright © Irvine Welsh, 1994

First published as The Acid House by Jonathan Cape.

Jonathan Cape is an imprint of Vintage, a part of the Penguin Random House group of companies

All rights reserved

© А. Керви, перевод, 2003

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2019

Издательство Иностранка®

* * *

Уэлш неизменно доказывает, что литература – лучший наркотик.

Spin

«Эйсид-хаус» – это очередное, по заветам Рембо, «лето в аду», и до чего ж оно бодрит! Только вы убедили себя, будто понимаете, в какую историю влипли и к чему клонит автор, как он вышибает землю у вас из-под ног.

New Scotsman

Уэлш – редкой злокозненности тварь, одна из самых талантливых в мировом масштабе. Его тексты – хорошая, по всем правилам сделанная беллетристика, типичная британская социальная сатира. Только вот с читателем здесь не церемонятся – спички между глаз вставляют и заставляют смотреть, как автор выскребает души своих героев. Смотреть, сука, сидеть, я сказал! – такая вот ироническая беллетристика.

Лев Данилкин (Афиша)

Ирвин Уэлш превращает язык своего детства в средство создания фантастического мира, выходящего далеко за пределы окрестностей Эдинбурга, и маркирует им территорию, не просто ограниченную рамками определенного региона, но лежащую вообще за пределами буржуазной нормы. Язык у Уэлша порой важнее содержания текста. Следует отметить, что сам Уэлш весьма далек от воспевания того, что описывает; даже при передаче речи своих персонажей он все время сохраняет ироническую дистанцию. Герои Уэлша (по крайней мере те, которых он любит) страстно ищут выхода за пределы своего универсума. А когда его находят, оказывается, что нужная дверь возвращает тебя в ту точку, откуда ты начинал.

Илья Кормильцев

(Иностранная литература)

Ирвин Уэлш – ключевая фигура английской «антилитературы». Проза Уэлша – один из тех редких случаев в серьезной прозе, когда разговоры о жанре, направлении, идеологии и подтекстах почти никак не влияют на прочтение. Это пример чисто экзистенциального письма, прямая трансляция происходящего. Недаром сам Уэлш как-то сказал, что его книги рассчитаны на эмоциональное, а не на интеллектуальное восприятие. Место действия здесь – неуютное пространство между смертью от передозировки, этическим экстремизмом и измененными состояниями сознания. Персонажи говорят на аутентичном эдинбургском диалекте с обильной примесью мата и экзотического сленга. Естественная интонация не оставляет места никаким литературным условностям. В сумме все это производит впечатление стилистического открытия.

Gazeta.ru

Его мастерство, юмор и сочувствие в сумме равняются гениальности. Уэлш – лучшее, что произошло в британской литературе за последнее десятилетие.

Sunday Times

Ирвин Уэлш – неоспоримый лидер в новой волне современной британской словесности.

Observer

Читать Уэлша – все равно что смотреть Тарантино: адреналин зашкаливает.

The Spectator

Уэлш наводняет мировой эфир восхитительной какофонией голосов – печальных и смехотворных, агрессивных и раскаивающихся…

Scotland on Sunday

Слух Уэлша наточен до невероятной остроты: автор «Эйсид-хауса» различает тончайшие оттенки характера и происхождения, заворожен бесконечными оттенками смысла, не стесняется демонстрировать фонетическое и идиоматическое богатство родного диалекта. В данном сборнике он смело экспериментирует со стилем и формой и не сдерживает полета фантазии, налицо полиграфические ухищрения и сюрреалистические эпизоды. Это уже не просто смесь этнографического очерка с вольной автобиографией, а нечто гораздо большее.

Independent

Интересным образом выстроен сам сборник «Эйсид-хаус». Если 21 рассказ повествует о судьбах, попавших на дно, то последняя новелла как бы отвечает на вопрос, как и почему они там оказались. На завершающих аккордах автор будто позволяет заглянуть в самое сердце опустившегося до такой жизни человека, и поневоле начинаешь видеть его без всей этой наркоманской шелухи. Он стоит перед тобой с обнаженной душой и смотрит на тебя детскими глазами. И тогда дыхание перехватывает от такой откровенной правды, на какую ты совсем не рассчитывал.

LiveLib.ru

Большинство литературных кумиров поддерживают свою репутацию тем, что не обманывают читательских ожиданий и рассказывают о том, что нам и так хорошо известно. Уэлш же в «Эйсид-хаусе» не боится окунуть нас в совершенно незнакомую нам среду – и выходит победителем. Эти истории – как правило, довольно трагичные – написаны с такой невероятной энергией, с таким безжалостным юмором и с такой бездной сочувствия, изложены таким новаторским языком, выстроены настолько революционно, что и самый искушенный читатель не избежит потрясения.

Джонатан Коу

Самое прекрасное во вдохновении – то, что никто, кроме тебя, не знает его настоящего источника. Иногда не знаешь и сам. Бывает, пытаешься провести четкую линию между явлениями, которые легли в основу книги, и не можешь. Так что лично я оставляю эту работу подсознанию.

Ирвин Уэлш

Благодарности

Некоторые рассказы этого сборника предварительно публиковались в следующих журналах и антологиях: «Ерунда» – в Rebel Inc, «Там, где разбиваются мечты» – в «Pig Squealing, New Writing Scotland No. 10» («Свинячий визг. Новая шотландская литература, выпуск 10»), «Спорт для всех» – в «The Ghost of Liberace, New Writing Scotland No. 11» («Призрак Либераче. Новая шотландская литература, выпуск 11»), «Квартет сексуальной катастрофы» – в антологии «Folk» («Народ») издательства Clocktower Press.

Большое спасибо вам, редакторы: Дженис Гэллоуэй, Э. Л. Кеннеди, Дункан Маклин, Хэмиш Уайт и Кевин Уильямсон.

Также хотелось бы поблагодарить следующих людей, которые щедро делились идеями, вдохновляли меня на подвиг и жестоко критиковали с переходом на личности. Их влияние на этот сборник неоценимо:

Лесли Брайс, Гэри Данн, Дебби Донован, Макс Дэвис, Дейви Инглис, Джимми Истон, Марк Кеннеди, Стэн Килтыка, Колин Кэмпбелл, Джим Кэррол, Майлз Литч, Уилли Макдермотт, Джон Маккартни, Хелен Маккартни, Джеймс Макмиллан, Кенни Макмиллан, Сэнди Макнэр, Эндрю Миллер, Стюарт Расселл, Робин Робертсон, Анджела Салливан, Рози Сейвин, Сьюзен Смит, Дейв Тодд, Кевин Уильямсон (снова), Джеймс Фергюсон, Тарн Фергюсон, Аделина Финлей, Мина Фрай, Дженет Хэй, Бобби Шиптон, Джордж Шиптон, Джон Ширер и Колин Ширер.

Особая благодарность Полу Рики, брату по духу в новых салонах экстрасенсорного бунта, за то, что разрешил использовать его стихотворение.

Наиособейшая благодарность Энн – за все.

Рейвимся, братаны.

* * *

Когда приходит пора для Цезарского гриба

Это противоположность грибного сезона

Ибо Цезарский гриб появляется в марте

А грибной сезон наступает в сентябре

Шестью месяцами раньше

На полгода

Равноденственно

Осеннее равно весеннему

Надеешься ли ты на большее,

Чем на лучшее равновесие

Между страхом и желанием

И только заблудший

Кто найдет путь прямой

Ни в лесу, ни в поле

Не будет мантий, подобных Цезарским, пурпуром отделанным

Скорее целая улица, отделанная пурпуром

И на ней каждая дверь

Завернута будет в разную оберточную бумагу

Сентябрьские грибы полуночи

Показывают ритмы виденья

Двигаться мимо нельзя, не спотыкаясь об них

Стирай свои ленты

Стирай молнией свои ленты.

Пол Рики. «Когда приходит пора для Цезарского гриба…»

Рассказы

Ствол

– Отличное рагу, Мардж, – заметил я, лихорадочно сглотнув, и снова набил рот; овощи и вправду удались.

– Рада, что тебе понравилось. – Она протерла очки, и ее лицо расплылось в снисходительной улыбке; Мардж, вне всяких сомнений, красивая женщина.

Мне очень понравилось, а вот Лиза размазала еду по всей тарелке и презрительно поджала нижнюю губу.

– Неужели тебе невкусно, Лиза? – поддразнила ее Мардж.

Ребенок ничего не сказал, только качнул головой, не меняя выражения.

Глаза Гэри вспыхнули. Маленькая Лиза приклеилась взглядом к тарелке.

– О! Да ты, черт возьми, должна уминать за обе щеки, девочка! – свирепо рявкнул он.

Лизу от его слов перекосило, как от пощечины.

– Да ладно тебе, Гэри. Не хочет есть, и не надо, – примирительно рассудила Мардж.

Гэри перевел взгляд на жену. Воспользовавшись паузой, Лиза выскользнула из-за стола и ушла в свою комнату.

– Куда, как ты думаешь… – начал Гэри.

– Ох, оставь ее в покое, – фыркнула Мардж.

Гэри, вспыхнув, замахал вилкой как бешеный:

– Я говорю одно, ты другое. И не стоит, блядь, удивляться, что меня не уважают в моем собственном чертовом доме!

Мардж робко пожала плечами. У Гэри был крутой нрав, и он действительно взвинчен с тех пор, как вышел из тюрьмы. Он повернулся ко мне, требуя понимания.

– Видишь, как оно, Джок? Каждый раз, твою мать! Обращаются со мной так, словно я невидимка хренов! В моем, блядь, собственном доме. Мой собственный ребенок, мать его так! Моя собственная жена, черт возьми. Господи боже, – простонал он, насмешливо указывая на Мардж.

– Не бери в голову, Гэл, – сказал я. – Мардж устроила нам натуральный пир. Все просто объедение, Мардж. Это не беда Лизы, что ей не понравилось, но ты же знаешь – дети… У нас разные вкусы, пусть цветут все цветы.

Мардж одобрительно улыбнулась. Гэри же пожал плечами и, нахмурившись, уставился в пространство. Мы доели обед, прерывая жрачку сдержанными ритуальными беседами; прикинули шансы «Арсенала» на чемпионство в следующем сезоне, обсудили сравнительные достоинства нового продуктового «Ко-оп» в далстонском торговом центре и привычного «Сейнсбери» через дорогу, установили возможное происхождение и сексуальную ориентацию нового управляющего в «Мерфис» и бесстрастно взвесили все «за» и «против» открытия местной железнодорожной станции Лондон-Филдс, закрытой много лет тому назад после пожара.

Наконец Гэри отодвинулся от стола и рыгнул, затем потянулся и встал.

– Отличная хавка, девочка, – сказал он успокаивающе. И повернулся ко мне: – Ты сыт?

– Да, – ответил я, поднимаясь.

Гэри уловил немой вопрос на ироническом лице Мардж.

– Мы с Джоком должны поговорить немного о делах, вот так.

Мардж вся напряглась и озлобилась:

– Ты же не собираешься воровать снова, а?

– Я же сказал тебе, что не собираюсь, говорил же! – агрессивно парировал Гэри.

Воинственно прищурившись и скривив рот, она встретила его взгляд:

– Ты обещал мне! ТЫ, МАТЬ ТВОЮ, ОБЕЩАЛ! И все те долбаные вещи, о которых ты говорил…

– Я не ворую! Джок! – воззвал он ко мне.

Мардж устремила на меня свои большие просящие глаза. О чем она меня молила – чтобы я сказал ей правду или то, что она хотела услышать? Гэри обещал. Неоднократно обещал, неоднократно нарушал обещание. Независимо от того, что я скажу ей на этот счет, она снова будет обманута – Гэри или каким-нибудь другим чуваком. Для некоторых людей неизбежны определенные виды разочарований.

– Теперь это железно. На все сто, – улыбнулся я.

Моя бредятина была достаточно убедительна, чтобы вернуть доверие к Гэри. Напустив на себя вид оскорбленной невинности, он выдал:

– Вот. Ты, девочка, получила достоверную информацию из самых что ни на есть первых уст.

Гэри пошел наверх взять бабки. Наконец Мардж печально покачала головой:

– Он беспокоит меня, Джок. Раньше он не был такой взвинченный и грубый.

– Он волнуется за тебя и за ребенка, Мардж. Это Гэл; его постоянно терзают какие-то опасения. Это в его природе.

Нас всех терзают какие-то блядские опасения.

– Ты готов или что? – Гэри высунул голову из-за двери.

Мы отправились в «Тэннерс». Я сел в задней комнате, и Гэри последовал за мной с двумя пинтами. Он медленно, очень сосредоточенно поставил их на полированный стол. Глянул на пинты и мягко сказал, качая головой:

– Проблема не в Уитворте.

– Он, черт возьми, проблема для меня. Две, блядь, штуки стоят проблемы.

– Ты не сечешь мой базар, Джок. Не он проблема, так? Это ты, – его вытянутый палец решительно уперся в меня, – и я, – продолжил он, ткнув им себя в грудь. – Долбаные мудозвоны. Мы можем забыть об этих башлях, Джок.

– Какого хрена…

– Уитворт будет вешать нам лапшу на уши, дурачить, избегать нас, пока мы просто не заткнемся в тряпочку, как два хороших маленьких мальчика, – язвительно улыбнулся он. Голос его звучал холодно, веско, неумолимо. – Он не воспринимает нас серьезно, Джок.

– Так что ты предлагаешь, Гэл?

– Либо мы забудем об этом, либо заставим его воспринимать нас серьезно.

Я прокрутил его слова в моей голове как пластинку, проверяя и перепроверяя их в поисках скрытого смысла – скрытого смысла в реальности, который я немедленно признал.

– Так что же будем делать?

Гэри глубоко вздохнул. Странно, что он теперь такой спокойный и обстоятельный, если сравнить с его раздраженным состоянием за обедом.

– Мы заставим ублюдка воспринимать нас серьезно. Преподадим ему урок, нахуй. Научим его проявлять немного уважения, вот что.

Свой план Гэри изложил предельно ясно. Мы вооружимся и заявимся к Уитворту в его хаггерстонскую квартиру. Затем выбьем из него все дерьмо, какое только возможно, прямо на пороге и назначим последний срок для выплаты денег – наших денег.

Я обдумал данную стратегию. Разумеется, не было никакого шанса разрешить это дело легально. Моральное и эмоциональное давление, как показала практика, результатов не дало никаких, и – тут Гэри был прав – мы выглядели полными обсосами в глазах правильных парней. Да, это были наши деньги, и мы предоставили Уитворту массу возможностей заплатить. Но я стремался. Еще чуть-чуть – и хренов ящик Пандоры откроется, и я перестану контролировать что бы то ни было. Мне ярко представилась тюрьма Скрабс[1], или того хуже, прогулка по дну Темзы в бетонных тапках, или еще какая вариация этого клише, обозначающая в реальности один и тот же конкретный пиздец. Уитворт сам не представлял никакой проблемы, он был весь как на ладони; напыщенный, болтливый, но отнюдь не человек насилия. Вопрос в другом: насколько хорошие у него завязки. Что ж, скоро выясним. Придется мне смириться с этим. Иначе мне не выиграть. Если я не пойду до конца, Гэри будет меня презирать, а мне он нужен больше, чем я ему. И что важнее, кто-то заныкает мои деньги и я останусь на мели, грызя себя поедом оттого, что капитулировал так бездарно.

– Давай разберемся с этим мудилой, – сказал я.

– Так-то, мой друг. – Гэри похлопал меня по спине. – Всегда знал, что у тебя есть порох в пороховницах, Джок. Вы, долбанутые шотландцы, все сумасшедшие, вашу мать! Мы покажем этой паскуде Уитворту, кого он, сявка, кинуть решил.

– Когда? – спросил я, чувствуя вместе со смесью восхищения и тревоги подкатывающую к горлу тошноту.

Гэри пожал плечами и поднял брови:

– Время не терпит.

– Что, прямо сейчас? – Я изумленно вытаращился: мне совсем не улыбалось устраивать разборки средь бела дня.

– Сегодня вечером. Я заеду за тобой в восемь.

– В восемь, – слабо поддакнул я.

Я чувствовал сильные вибрации беспокойства из-за откровенно нестабильного поведения Гэри.

– Послушай, Гэл, а между тобой и Тони Уитвортом точно нет ничего, кроме денег?

– Денег вполне достаточно при моих обстоятельствах, Джок. Больше, чем достаточно, чувак, – сказал он, опорожняя свою пинту и поднимаясь. – Я домой. Тебе тоже пора. И не стоит слишком уж налегать на «Джонатана Росса». – Он указал на мою кружку. – Нам надо сделать работу.

Он решительно закосолапил к выходу, остановившись, только чтобы махнуть старому Джерри О’Хагану у стойки.

Я ушел вскоре вслед за ним, и вправду решив притормозить с выпивкой. Отправился в далстонский спортцентр и купил бейсбольную биту. Сначала я подумывал, не взять ли и лыжную маску, но решил совсем уж не палиться, так что пошел в «Армию и флот» и разжился вязаной балаклавой. Дома на меня напал ступор, даже смотреть на покупки сил моих не было. Затем я все-таки поднял биту и принялся рассекать ею воздух. Стащил матрас со своей кровати и прислонил его к стене. Я долбанул по нему битой, проверяя замах, стойку и равновесие. Стрем прямо-таки хлестал из меня, когда я молотил что есть мочи, бросался вперед и рычал, как маньяк.

До возвращения Гэри оставалось не так уж много времени. Наступило восемь, и я было подумал, что здравый смысл возобладал и Гэри спустил разборку на тормозах, – может, Мардж что-то просекла и вмешалась. В 8:11 – по электронным часам на радио – из-за окна донесся резкий автомобильный гудок. Я даже не стал выглядывать. Просто взял балаклаву и биту и спустился на улицу. Биту я сжимал вяло и безжизненно.

Я забрался на пассажирское сиденье.

– Вижу, ты приготовился, – улыбнулся Гэри.

Даже после того, как он заговорил, его лицо оставалось замороженным в этой странной улыбке и напоминало причудливую маску на Хеллоуин.

– Что ты взял? – Я боялся, что он покажет нож.

Мое сердце буквально остановилось, когда из-под сиденья он вытащил обрез.

– Не пойдет, приятель. Нихуя не пойдет.

Я рванулся вон из машины, но он схватил меня за руку:

– Расслабься! Он же ни хера не заряжен, не понял, что ли? Да едрить твою, Джок, ты же меня знаешь. Мокруха не по моей части и никогда не была. Окстись, дружище.

– Говоришь, ружье не заряжено?

– Какое там, в пизду, заряжено, чувак! Ты что, думаешь, я, блядь, полоумный? Делаем, как я сказал, и все пройдет тихо-мирно. Без шума и пыли, ни волоска с головы и тэ дэ. Сосед по камере говорил мне: люди меняются, когда наставляешь на них ствол. Вот как я это вижу: мы хотим наши деньги. Увечить этого мудака нам нахуй не всралось, мы просто хотим получить долг. А то начнешь махать битой и запросто сделаешь из него отбивную. Тогда плакали наши денежки, да еще загремим в чертов Скрабс. А так запугаем его до усрачки, сунем под нос эту штуковину, – он размахивал стволом, который теперь казался жалкой игрушкой, – и Уитворт выкладывает нам купюры.

Я был вынужден согласиться: по логике Гэри все выглядело гораздо проще. Напугать Уитворта было предпочтительней, чем уделать его в говно. Замеси мы этого козла, и он, возможно, тут же соберет кодлу для мести. А если напугать его этим стволом, он поймет, что с нами не стоит качать права. Мы знали, что обрез не заряжен, а Уитворт нет. Ну и хули ему рыпаться?

Квартира Уитворта находилась на первом этаже типового для шестидесятых домика с отдельным выходом в небольшом муниципальном округе рядом с Куинсбридж-роуд. Было уже темно, хотя и не так, чтобы глаз выколи, когда мы припарковали машину в нескольких ярдах от парадного. Я колебался, надевать ли балаклаву, и решил не надевать. У Гэри не было маски, и к тому же мы хотели, чтобы Тони Уитворт видел, кто наставляет на него обрез. Вместо этого я спрятал биту под моим длинным пальто, когда мы вышли из машины.

– Жми этот долбаный звонок, – приказал Гэри.

Я надавил кнопку.

В прихожей включился свет, просачиваясь сквозь щель над дверью. Гэри сунул руку под куртку. Дверь открылась, перед нами с настороженным видом стоял мальчик лет восьми в футболке «Арсенала».

– Тони дома? – спросил Гэри.

Я не рассчитывал на это. Я превратил Уитворта в мультипликационный персонаж, стереотипного болтливого сутенера-спекулянта, задавшись целью оправдать то, что мы собирались с ним сделать. Я никогда не представлял его как реальную личность, с детьми, с людьми, зависевшими от него и возможно даже любившими его. Я пытался дать знак Гэри, что время и место безмазовое, но маленький мальчик убрался назад в дом, и почти одновременно в дверях появился Уитворт. На нем была белая майка и джинсы, лицо расплылось в лучезарной улыбке.

– Парни, – широко осклабился он, – рад вас видеть! У меня есть для вас кое-что, если… – Он запнулся на середине предложения, побледнев как полотно, и его глаза расширились. Часть его физиономии, казалось, сморщилась, словно его хватил удар.

Гэри выхватил ствол и наставил прямо на него.

– О нет, пожалуйста, о боже, у меня есть то, что тебе нужно, Гэл, это то, что я пытался сказать… Джок…

– Гэл, – начал я, но он не обращал внимания.

– У нас тоже есть, что тебе нужно, мудак! – крикнул он Уитворту и спустил курок.

Раздался оглушающий грохот, и Уитворт, казалось, исчез в доме. На мгновение это выглядело как театральная иллюзия, словно его никогда вообще и не было. Я успел подумать, что Гэл и Тони Уитворт решили меня разыграть. Я даже засмеялся. Потом глянул в прихожую и увидел там лежащее, содрогающееся в конвульсиях тело Уитворта. То, что когда-то было его лицом, теперь стало смятой, сдавленной массой крови и серого вещества.

После я ничего не помнил, пока не пришел в себя в машине. Мы ехали по Боллс-Понд-роуд. Затем припоминаю, что мы вышли, пересели в другую тачку и направились обратно к Стоук-Ньюингтону. Гэри начал смеяться и говорил без умолку, словно закинулся спидом.

– Ты видел долбаную голову этого козла?

Я чувствовал себя так, будто вмазался героином.

– Видел, да? – переспросил он, затем схватил мое запястье. – Джок, мне, блядь, в натуре жаль, дружище, что втравил тебя. Я не мог, просто не мог в одиночку. А я должен был сделать это, Джок, должен был избавиться от этого мудака. Когда я сидел в Скрабс, то, понимаешь, слышал о нем все. Он вечно крутился у нашего дома, охаживал Мардж, светил, нахер, своими чертовыми бабками. Мардж раскололась, Джок, рассказала мне всю эту поеботину. Конечно, я не виню ее, Джок, не в этом дело, это была моя ошибка, что меня повязали. Я должен был находиться с ней рядом; если у женщины ни гроша в кармане, а мужик ее загремел на нары, конечно, ее соблазнит какой-нибудь задроченный хуй, крутящийся вокруг с лавэ. И этот мудила доставал маленькую Лизу, Джок. Заставлял ее садиться ему на колени, сечешь, о чем я, да? На моем месте, Джок, ты сделал бы то же самое, только не возражай мне, твою мать, пиздеть вот не надо; если бы это был твой чертов ребенок, ты бы сделал то же самое. Ты и я, мы одно целое, Джок, мы присматриваем друг за другом, глядим за своими. Я сделаю для тебя эти бабки, как только, так сразу, Джок. Клянусь, приятель, я разберусь со всем этим, бля буду. Я не смог бы поступить по-другому, Джок, это просто мучило, гноилось внутри меня. Я пытался не обращать на это внимания. Вот почему я хотел работать с Уитвортом, понять, как эта скотина тикает, найти способ поквитаться. Я думал о том, чтобы изуродовать одного из его детей, ну, око за око и вся эта чертова поебень. Но я не смог бы сделать ничего подобного, Джок, не смог бы поступить так с ребенком, чем я тогда лучше этого ублюдочного зверя, этой ничтожной паскуды…

– Да уж…

– Извини, что втянул тебя в эту разборку, Джок, но стоило тебе прослышать, что мы там с Уитвортом хотим замутить, тебе тоже приспичило вписаться. Как репей пристал, право слово. Хочу, мол, тоже поучаствовать, мы же друзья и все такое. Прилепился, как чертова тень, ага. Я пытался сделать так, чтобы ты уловил эти вибрации херовы, но до тебя не доходило: давай, мол, вместе замутим, и все тут, – мы же друзья, Джок, партнеры.

Мы приехали ко мне домой. Моя пустынная квартира, приняв двух людей, казалась еще пустыннее. Я сел на кровать, Гэри сел в кресло напротив. Я включил радио. Она забрала свое барахло и смоталась несколько месяцев тому назад, но здесь по-прежнему оставались следы ее присутствия; перчатка, шарф, постер, присобаченный ею к стене, эти русские куклы из Ковент-Гардена. Стоило мне перенервничать, и значение этих предметов казалось преувеличенным, угрожающим. Сейчас они выглядели всеподавляющими. Гэри и я сидели, пили неразбавленную водку и ждали новостей.

Вскоре Гэри поднялся и пошел отлить. Вернулся он с обрезом. Он снова сел обратно в кресло напротив меня. Его пальцы выстукивали марш по узкому стволу. Когда он заговорил, его голос казался странным, отстраненным и бесплотным.

– Ты видел его лицо, Джок?

– Это, блядь, не смешно, Гэл, ты, мудило тупой! – прошипел я, и гнев наконец прорвался сквозь мой одуряющий страх.

– Да, но его лицо, Джок. Это чертово льстивое гнусное лицо. Джок, люди и вправду меняются, когда наставляешь на них ствол.

Он глядел прямо мне в глаза. Теперь обрез был направлен на меня.

– Гэл… харе́ выебываться, мужик, хватит…

Я не мог дышать, я чувствовал, как дрожат мои кости; от ступней до макушки все мое тело содрогалось в вибрирующем, болезненном ритме.

– Да, – протянул он. – Люди меняются, когда наставляешь на них ствол.

Оружие по-прежнему смотрело на меня. Он перезарядил его, когда ходил отлить. Точняк.

– Я слышал, ты довольно часто навещал мою жену, когда я сидел, приятель, – ласково сказал он.

Я пытался сказать что-то, хотел объяснить, оправдаться, но голос застрял у меня в глотке, когда его палец напрягся на спусковом крючке.

Евротреш

Меня бесило все и вся. Я не хотел видеть людей вокруг. Такая неприязнь отражала не какую-то сильную подавляющую тревогу, а просто зрелое признание моей собственной психологической ранимости и отсутствия качеств, необходимых для поддержания с кем-то дружеских отношений. Разные мысли боролись за место под солнцем в моем перегруженном мозгу, а я отчаянно старался придать им какой-нибудь порядок, могущий послужить стимулом для моей вялой и апатичной жизни.

Для других Амстердам был волшебным местом. Жаркое лето; молодые люди, наслаждающиеся достопримечательностями города – олицетворения индивидуальной свободы. Для меня же он был скучной чередой размытых теней. Яркий солнечный свет раздражал меня, и я редко выбирался из дома до наступления темноты. Днем я смотрел по телевизору программы на английском и голландском и курил много марихуаны. Рэб оказался далеко не гостеприимным хозяином. Абсолютно не чувствуя своей нелепости, он сообщил мне, что в Амстердаме известен под именем Робби.

Отвращение ко мне Рэба / Робби словно вспыхивало ярким пламенем за маской его лица, выкачивая кислород из маленькой гостиной, где я устроил себе лежбище. Я замечал, как мышцы его скул дергались в едва сдерживаемой ярости, когда он приходил домой, грязный, мрачный и усталый от тяжелой физической работы, – и находил меня, размякшего перед ящиком с привычным косяком в руке.

Я был обузой. Я провел здесь всего четырнадцать дней, будучи три недели на чистяке. Физические симптомы отмены пошли на убыль. Если можешь продержаться месяц, у тебя есть шанс. Тем не менее я чувствовал, что пришло время подыскать свою квартиру. Моя дружба с Рэбом (теперь, разумеется, переименованным в Робби) не выжила бы на основе такой односторонней эксплуатации. А что еще хуже – мне было на все насрать.

Однажды вечером, недели через две после того, как я у него поселился, Рэб решил, что с него достаточно.

– Когда уже соберешься искать работу, мужик? – спросил он с явно напускным безразличием в голосе.

– Я ищу, приятель. Вчера прошвырнулся по городу, попробовал нарыть кое-какие мазы, понимаешь? – Неприкрытая ложь, выданная с изобретательной искренностью.

Так мы и жили – наигранная цивилизованность с подтекстом обоюдного антагонизма.

Я сел на 17-й трамвай, шедший в центр из депрессивного квартальчика Рэба / Робби в западном секторе. Ничего и никогда не происходит в таких местах, как наше; район назывался Слотерварт. Везде панельные стены и бетон. Один бар, один супермаркет, один китайский ресторан. Повсюду то же самое. Необходим центр города, чтобы уловить дух места. А так – будто снова вернулся в Уэстер-Хейлс[2] или Кингсмид-Истейт, в одно из тех мест, от которых я и смотался сюда. Только убежать мне не удалось. Один мусорный бак в трущобах в стороне от action strasser ничем не отличается от множества других, и не важно, в каком городе он находится.

В своем нынешнем душевном состоянии я ненавидел любое общение с людьми. И Амстердам – скверное место в такой ситуации. Только я вышел с вокзала на Дамрак, и тут же ко мне пристали. Я ошибся, начав озираться по сторонам в попытках сориентироваться.

– Француз? Американец? Англичанин? – спросил меня парень арабского вида.

– Отъебись, – прошипел я.

Даже скрывшись в английском книжном магазине, я продолжал слышать голос парня, перечислявшего наркоту в ассортименте:

– Гашиш, героин, кокаин, экстази…

Я думал расслабиться, глядя на корешки, но тут же пришлось бороться с серьезной дилеммой: не спереть ли книжку? Решив этого не делать, я вышел, опасаясь, что желание станет нестерпимым. Довольный собой, двинул через площадь Дам вглубь квартала красных фонарей. Холодные сумерки сгустились над городом. Я прогуливался, наслаждаясь подступающей темнотой. На уводящей вбок от канала улочке, рядом с тем местом, где в окнах сидят шлюхи, мне навстречу с угрожающей скоростью шагал мужчина. Я тут же решил схватить его за шею и задушить на месте, если он попытается завести со мной разговор. С этим кровожадным намерением я сфокусировал взгляд на его адамовом яблоке, и мое лицо исказила презрительная усмешка, когда я увидел, что его холодные глаза насекомого медленно наполнились страхом от дурного предчувствия.

– Час… который… не подскажете? – боязливо спросил он.

Я мотнул головой, решительно шагая мимо, и ему пришлось выгнуться всем телом, чтобы не столкнуться со мной и не свалиться на мостовую. На Варместраат уже было не так легко. Молодая шпана затевала уличные драки; фаны «Аякса» и «Зальцбурга». Кубок УЕФА. Да. Я не мог вынести суеты и криков. Шум и движение нервировали меня больше, чем сама угроза насилия. Следуя линии наименьшего сопротивления, я свернул на боковую улочку и зашел в полутемный бар.

Тихий, спокойный райский уголок. Ни души, кроме темнокожего мужчины с желтыми зубами (я никогда еще не видел настолько желтых зубов), увлеченно игравшего в пинбол, и бармена с женщиной, сидевшей на табурете у барной стойки. Они распивали бутылку текилы и, судя по их смеху и жестам, знали друг друга куда ближе, чем подразумевают отношения обслуги с клиентом.

Бармен наливал женщине стопку за стопкой. Оба они были слегка пьяны, выставляя напоказ свой приторный флирт. Мужчине потребовалось какое-то время, чтобы наконец заметить мое присутствие в баре. На самом деле той женщине пришлось обратить его внимание на меня. В ответ он лишь смущенно пожал плечами, глядя на нее, хотя было очевидно, что ему на меня наплевать. И еще я почувствовал, что был для него помехой.

В определенных состояниях сознания я был бы оскорблен этим пренебрежением и, несомненно, начал бы качать права. В некоторых других состояниях я сделал бы гораздо больше. В настоящий же момент я радовался, что меня игнорируют, это лишь подтверждало, что я положительно невидим, чего и добивался. Мне было все по барабану.

Я заказал «Хайнекен». Женщина, казалось, хотела втянуть меня в их беседу. Я же намеревался избежать контакта. Мне нечего было сказать этим людям.

– Ну и откуда же ты приехал с таким акцентом? – засмеялась она, пронизывая меня своим рентгеновским взглядом.

Когда ее глаза встретились с моими, я тут же углядел тип человека, который, несмотря на кажущуюся дружелюбность, инстинктивно желает манипулировать людьми. Возможно, я попросту увидел свое отражение.

– Из Шотландии, – улыбнулся я.

– Правда? Откуда? Глазго? Эдинбург?

– На самом деле отовсюду, – ответил я вкрадчиво пресыщенным голосом.

Да кого ебет, из каких неразличимых говенных городков и трущоб я выполз, когда рос в этой скучной и отвратительной маленькой стране?

Она хохотнула, даже задумалась на мгновение, как будто я сказал что-то действительно стоящее.

– Отовсюду, – повторила она, – прямо как я. Отовсюду.

Она представилась: Крисси. Ее бойфренда – или того, кто еще только претендовал на этот статус, ухлестывая за ней, – звали Ричардом. Из-за барной стойки тот украдкой кидал на меня обиженные взгляды, пока я не повернулся к нему, уловив его гримасы в зеркале. Он по-утиному качнул головой и расстроенно прошипел «Привет», неловко пощипывая на своем изрытом оспинами лице крысиную бородку, скорее подчеркивающую, а не скрывающую лунный пейзаж, из которого росла.

Крисси болтала в беспорядочной, экспансивной манере, высказываясь об окружающем мире и приводя показательные примеры из своей жизни.

У меня есть привычка – смотреть на голые руки людей. Руки Крисси были испещрены давними «дорогами»; похожие следы остаются после трансплантации тканей для сокрытия швов. Еще более заметными были следы от порезов, свидетельствовавшие своей глубиной и расположением больше о ненависти к самой себе, о реакции на глубокое разочарование, а никак не о серьезной попытке самоубийства. Ее лицо было открытым и живым, но в ее водянистых глазах отражалась униженность, обычная для травмированных людей. Я читал Крисси как старую потертую карту всех мест, где ты не хочешь побывать: наркомания, умственное расстройство, наркопсихоз, сексуальная эксплуатация. В Крисси я видел ту, кому не нравится ни этот мир, ни она сама, и она пытается улучшить свое положение с помощью ебли и наркоты, не понимая, что только осложняет себе жизнь, усугубляет проблему. Я и сам был знаком с некоторыми из тех мест, где побывала Крисси. Но она выглядела так, словно была очень плохо снаряжена для подобных путешествий и, похоже, задерживалась там намного дольше, чем другие.

В данный момент ее проблемы заключались в выпивке и Ричарде. Моей первой мыслью было то, что она заслуживала обоих. Я нашел Крисси довольно омерзительной. Ее тело было покрыто слоем твердого жира вокруг живота, лодыжек и бедер. В ней я видел забитую женщину, чье единственное сопротивление среднему возрасту заключалось в решении носить молодежную одежду, слишком облегающую и откровенную для ее мясистой фигуры.

Ее одутловатое лицо строило мне игривые гримаски. Меня слегка подташнивало от этой женщины; она лишилась привлекательности, но бессознательно пыталась по-прежнему демонстрировать давно потерянный сексуальный магнетизм, словно не замечая гротескной водевильной карикатурности того, что его подменило. Именно тогда, как парадоксально это ни звучит, меня пронизал ужасный импульс, родившийся даже не в гениталиях, а где-то глубже: этот человек, который мне отвратителен, эта женщина станет моей любовницей.

Почему же это должно было случиться? Наверное, из-за моей природной тяги делать все наперекор; возможно, в Крисси, как в некоем странном фокусе, сошлись отвращение и привлекательность. Может быть, я восхищался ее упрямым отказом признать безжалостное увядание своих возможностей. Она вела себя так, словно новые, будоражащие, восхитительные события ждали ее за углом, несмотря на все доказательства обратного. Я чувствовал беспричинное желание, как и обычно при встрече с таким типом людей, тряхнуть ее и выкрикнуть правду ей в лицо: «Ты бесполезный, уродливый кусок мяса! Твоя жизнь до сих пор была безнадежной и отвратительной, и впредь она станет только еще хуже. Перестань лгать самой себе».

Во мне бушевала масса конфликтующих эмоций: активно презирая кого-то, я в то же время готовился этого человека соблазнить. Только гораздо позже я признал, к своему ужасу и стыду, что эти чувства ни капли не конфликтовали. Тем не менее тогда я не был уверен, флиртовала Крисси со мной или только поддразнивала этого убогого Ричарда. Возможно, она и сама не была в этом уверена.

– Мы завтра едем на пляж. Давай с нами! – заявила она.

– Было бы замечательно, – широко улыбнулся я, и Ричард побледнел.

– Мне, возможно, придется работать… – нервно, заикаясь, выдавил он.

– Ну, тогда, если ты нас не повезешь, мы поедем сами! – Она жеманно улыбнулась, будто маленькая девочка: ни дать ни взять шлюшьи повадки, а она явно когда-то и была шлюхой, пока внешность позволяла.

Я, безусловно, ломился в раскрытые ворота.

Мы выпили еще и поговорили, пока все сильнее нервничающий Ричард не закрыл бар, а потом пошли в кафе немного дунуть. Планы на завтра окончательно определились; я жертвовал своей ночной жизнью ради дневных пляжных забав с Крисси и Ричардом.

На следующий день Ричард, везя нас на пляж, был очень напряженный. Любо-дорого было видеть, как белеют костяшки его пальцев на руле, когда Крисси, перегнувшись через спинку переднего сиденья, кокетничала со мной. Любую глупую шутку или несмешной анекдот, лениво слетавшие с моих губ, Крисси встречала взрывами неистового хохота, в то время как Ричард страдал в напряженном молчании. Я буквально ощущал, как растет его ненависть ко мне, затмевая белый свет, спирая дыхание, мешая думать. Я чувствовал себя проказливым ребенком, увеличивающим громкость на телевизоре с единственной целью разозлить взрослых.

Впрочем, Ричард немного поквитался, когда вставил в магнитолу кассету Carpenters. Я места себе не находил, пока они с Крисси хором подпевали.

– Такая ужасная потеря – Карен Карпентер, – серьезно сказала она.

Ричард угрюмо кивнул.

– Очень жалко, правда же, Юэн? – спросила Крисси, желая включить меня в их странный мини-фестиваль скорби по поводу этой мертвой поп-звезды.

Я улыбнулся – доброжелательно, с налетом похуизма:

– Мне насрать. По всему миру есть люди, которые реально голодают. Ну и почему я должен оплакивать какую-то сверхпривилегированную ебанашку-янки, которая так ебанулась, что не могла даже ложку жратвы до собственного рта донести?

Последовало удивленное молчание. Наконец Крисси заныла:

– У тебя гадкий, циничный ум, Юэн!

Ричард чистосердечно согласился, не в силах скрыть удовольствия от того, что я ее расстроил. Он даже стал подпевать песенке «Top of the World»[3]. После этого они с Крисси принялись болтать на голландском и хихикать.

Меня не волновало это временное отлучение. По правде говоря, я наслаждался их реакцией. Ричард попросту не понимал таких людей, как Крисси. Я чувствовал, что ее привлекают уродство и цинизм, поскольку она считает себя способной изменить людей. Во мне она видела вызов. Раболепное ухаживание Ричарда иногда забавляло ее, но все же он, пресный и скучный, был подобен коротким каникулам, а не чему-то постоянному. Пытаясь стать таким, каким, по его мнению, она хочет его видеть, он не оставил ей ничего для изменения, не давая удовлетвориться действительно сильным влиянием на отношения друг с другом. А покамест она будет держать этого дурака рядом на привязи, чтобы потакал ее безграничному тщеславию.

Мы лежали на песке. Мы кидали друг другу мяч. Это было некоей карикатурой на то, что люди делают на пляже. Мне стало неуютно от всей ситуации, да и от жары, и я пошел полежать в теньке. Ричард бегал вокруг в своих обрезанных джинсах; загорелый и атлетичный, несмотря на слегка вздутый живот. Крисси выглядела неприлично дряблой.

Когда она пошла за мороженым, впервые оставив меня с Ричардом наедине, я немного занервничал.

– Она изумительна, правда же! – с восторгом заявил он, и я неохотно улыбнулся. – Крисси через многое прошла.

– Да, – признал я. Это я уже и сам понял.

– Я к ней отношусь совсем не так, как к другим женщинам. Я давно с ней знаком. Иногда мне кажется, что ее надо защищать от нее самой.

– Это слишком концептуально для меня, Ричард.

– Ты знаешь, о чем я. Ты носишь длинные рукава.

Моя нижняя губа искривилась в инстинктивной обиде. Детская, абсолютно нечестная ответная реакция кого-то, кто на самом деле не обижен, но делает вид, что обиделся, дабы оправдать будущую агрессию или заставить собеседника взять свои слова назад. Для меня такое поведение было вторым «я». Пусть Ричард тешится иллюзией власти надо мной; полагая, будто выяснил обо мне все, он станет дерзким и потому неосторожным. А я подловлю момент и вырву у него сердце. Не такая уж сложная мишень – рубаха-парень, душа нараспашку. Во всей этой ситуации мои с Ричардом отношения были даже важнее отношений между мной и Крисси – в каком-то смысле она была лишь полем нашей с Ричардом битвы. Естественная антипатия, возникшая при первой же встрече, прошла тепличный период в парнике дальнейшего контакта. За поразительно короткое время она распустилась в полноценную ненависть.

Ричард нисколько не раскаивался в своем бестактном замечании. Напротив, он продолжил атаку, пытаясь создать из меня подходящий объект ненависти:

– Мы, голландцы, отправились в Южную Африку. Вы, британцы, угнетали нас. Вы засунули нас в концлагеря. Это вы придумали концлагеря, а не нацисты. Научили их этому, да и геноциду. Вы извели маори в Новой Зеландии чуть ли не под ноль – эффективнее, чем Гитлер с евреями. Я не оправдываю то, что буры делают в Южной Африке. Никогда. Никоим образом. Но вы, британцы, заложили ненависть в их сердца, сделали их жестокими. Угнетение порождает угнетение, а не разрешение конфликта.

Я ощутил прилив злости. Меня так и подмывало толкнуть речь, что я шотландец, а не британец и что Шотландия – последняя оккупированная колония Британской империи. Хотя я в это не больно-то и верю; шотландцы угнетают сами себя своей одержимостью насчет англичан, которая и порождает ненависть, страх, раболепство, зависимость и презрение. Да и не собирался я ввязываться в спор с этим самовлюбленным идиотом.

– Не стану утверждать, что разбираюсь в политике, Ричард. И все же, мне кажется, твой анализ отдает субъективностью.

Я встал, улыбаясь Крисси, которая вернулась со стаканчиками «Хаген-Даз», украшенными на верхушке затейливой розочкой.

– Знаешь, Юэн, кто ты такой? Знаешь? – приставала она.

Крисси явно обдумывала какую-то тему, пока ходила за мороженым. Теперь она выплеснет свои наблюдения на нас. Я пожал плечами.

– Посмотрите-ка на этого Мистера Хладнокровие. Везде бывал, все пробовал. Ты точно такой же, как Ричард и я. Бездельничаешь и гуляешь. Куда там ты собирался после Амстердама?

– На Ибицу или в Римини, – ответил я.

– Туда, где рейверские тусовки и экстази, – заключила она.

– Хорошие тусовки, – кивнул я. – Побезопаснее джанка.

– Может, и так, – сказала она раздражительно, – но ты просто евротреш, Юэн. Мы все такие. Сюда прибивает всякое отребье. Амстердамский порт. Мусорный бак для европейского хлама.

Я улыбнулся и достал новую бутылку «Хайнекена» из корзинки Ричарда.

– За это стоит выпить. За евротреш! – провозгласил я.

Крисси с энтузиазмом ударила своей бутылкой по моей. Ричард неохотно присоединился к нашему тосту.

Ричард, конечно же, был голландцем, но вот акцент Крисси было гораздо сложнее определить. У нее временами появлялся ливерпульский выговор, как если бы тамошний уроженец пытался закосить под некий гибрид английского и французского среднего класса, хотя я был уверен, что этот акцент напускной. И все же я вообще не собирался спрашивать, откуда она, чтобы не дать ей возможность ответить: отовсюду.

Когда мы тем вечером вернулись в город, Ричард явно страшился худшего. В баре он тщетно пытался споить нас, отчаянно стараясь свести то, что должно было случиться, к нулю и облому. Его лицо приняло измученное выражение. Я собирался домой вместе с Крисси. Это было настолько очевидно, что она могла с таким же успехом дать объявление в газете.

– Я так устала, – зевнула она. – Это все морской воздух. Проводишь меня домой, Юэн?

– Почему бы тебе не подождать, пока я закончу работу? – простонал в отчаянии Ричард.

– О, Ричард. Я совершенно измотана. Не беспокойся, Юэн доведет меня до станции, да?

– Где ты живешь? – прервал ее Ричард, обращаясь ко мне, пытаясь получить хоть долю контроля над событиями.

Я отмахнулся от его вопросов и повернулся к Крисси.

– Это самое меньшее, что я могу сделать после того, как вы с Ричардом устроили мне такой великолепный день. Да и мне тоже пора спать, – продолжил я низким, маслянистым голосом, выпустив на лицо ленивую усталую улыбку.

Крисси чмокнула Ричарда в щеку.

– Я позвоню тебе завтра, детка, – сказала она, глядя на него так, как мать смотрит на недовольного ребенка.

– Спокойной ночи, Ричард, – улыбнулся я, когда мы уже уходили.

Я распахнул дверь для Крисси, а когда она вышла, оглянулся на измученного дурака за барной стойкой и подмигнул ему, приподняв брови:

– Сладких снов.

Мы прошли через квартал красных фонарей, через каналы Вурбург и Ахтербург, наслаждаясь свежим воздухом и городской суетой.

– Ричард невероятно ревнив. Так раздражает, – задумчиво сказала Крисси.

– Нет сомнений, что его сердце в правильном месте, – отозвался я.

Мы шли к вокзалу в полнейшей тишине, к тому самому месту, где останавливался трамвай Крисси. Она жила прямо за стадионом «Аякса». Я решил, что пришло время огласить мои намерения. Повернулся к ней и сказал:

– Крисси, я хочу провести эту ночь с тобой.

Она глянула на меня, полузакрыв глаза и выдвинув челюсть.

– Так я и думала, – самодовольно ответила она. Крисси обладала просто потрясающим высокомерием.

Дилер, стоявший на мосту над Ахтербургским каналом, окинул нас взглядом. Демонстрируя тонкое понимание момента и знание рынка, он прошипел: «Экстази для секса». Крисси вскинула брови и хотела было остановиться, но я потащил ее дальше. Говорят, что экстази хорош для ебли, но лично я под ним могу только танцевать и обниматься. Да и вообще, последний раз был у меня так давно, что мои яйца попросту распирало от желания. В общем, только афродизиака еще и не хватало. Крисси мне не нравилась. Мне нужен был трах, вот и все. Под хмурым ты словно объявляешь сексуальный мораторий, а затем постгероиновое сексуальное пробуждение пощады не знает – этот нестерпимый зуд не уймется, пока не почешешь. Мне надоело сидеть и дрочить в гостиной у Рэба / Робби, смешивая затхлый мускусный запах спермы с дымом гашиша.

Крисси делила квартиру с нервной смазливой девушкой, Маргрит, которая постоянно грызла ногти, закусывала нижнюю губу и говорила на беглом голландском и медленном английском. Мы немножко поболтали втроем, а потом мы с Крисси направились в ее спальню в пастельных тонах.

Я начал целовать и трогать Крисси, и мысли о Ричарде не покидали меня ни на секунду. Я не хотел сексуальных игр, я не хотел заниматься любовью, не с этой женщиной. Я хотел выебать ее. Сейчас же. Лапал я ее только из-за Ричарда, считая, что, потратив время на это и сделав все должным образом, добьюсь большего контроля над ней и тогда сумею доставить ему больше неприятностей.

– Трахни меня… – прошептала она.

Я откинул одеяло и непроизвольно скривился, увидев ее влагалище. Оно было ужасным: воспаленное и в шрамах. Она слегка смутилась и застенчиво объяснила:

– Мы с подружкой забавлялись… с пивными бутылками. Просто немножко увлеклись. У меня здесь все воспалено… – она потерла свою промежность, – трахни меня в попку, Юэн, мне это нравится. У меня тут есть вазелин.

Она вытащила из тумбочки банку «KY» и стала намазывать мой эрегированный член.

– Ты ведь не будешь возражать? Сунуть мне в попку? Давай любить друг друга как животные, Юэн… мы и есть животные, евротреш, помнишь?

Она перевернулась и стала намазывать вазелином свою задницу, начиная со складок, а затем и саму дырку. Когда она закончила, я засунул ей палец, проверяя на дерьмо. Против анального секса я ничего не имею, но терпеть не могу дерьма. Дырка была чистой, и к тому же куда симпатичнее ее пизды. Будет гораздо приятнее пялить Крисси туда, чем в воспаленную разодранную щель, испещренную шрамами. Лесбийские игрища? Как же, как же. С Маргрит, что ли? Хуй там. И хрен бы с ней, с эстетикой, но я боялся кастрации, так и представляя дырку, полную битого стекла. Хватит мне и ее задницы.

Она, несомненно, делала это раньше много раз – настолько легко я вошел в ее задницу. Я схватил ее тяжелые ягодицы обеими руками, в то время как ее отвратное тело прогибалось передо мной. Думая о Ричарде, я прошептал ей:

– Мне кажется, тебя надо защищать от тебя самой.

Я агрессивно дергался и был шокирован, увидев свое отражение в зеркале – перекошенное, ухмыляющееся, уродливое лицо. Энергично потирая свою воспаленную пизду, Крисси кончила, ее толстые складки болтались из стороны в сторону, когда я выпустил струю ей в ректум.

После секса я почувствовал сильное омерзение. Просто лежать рядом с ней было пыткой. Меня чуть не стошнило. В какой-то момент я попытался отвернуться от нее, но она обняла меня своими большими рыхлыми руками и прижала к груди. И я лежал, истекая холодным потом, переполняемый отвращением к самому себе, сжатый между ее сисек, оказавшихся на удивление маленькими для ее телосложения.

Несколько недель мы с Крисси продолжали трахаться, всегда в той же позиции. Раздражение Ричарда при виде меня увеличивалось прямо пропорционально этим постельным забавам, и хотя я согласился с Крисси не рассказывать Ричарду о наших с ней отношениях, они были более или менее открытым секретом. При любых других обстоятельствах я бы потребовал прояснить роль этого пиздострадальца в нашей тусовке. Впрочем, я уже планировал бортануть Крисси. Для этого, рассуждал я, лучше всего было держать Крисси и Ричарда вместе. Что странно, у них как будто не было широкого круга близких друзей, только случайные приятели вроде Сайруса – мужика, игравшего в пинбол у Ричарда в баре. Так что настраивать Крисси с Ричардом друг против друга я вовсе не хотел. Если это произойдет, избавиться от Крисси я смогу, лишь причинив этой неуравновешенной суке изрядную боль. Какие бы у нее ни были недостатки, без этого она точно обошлась бы.

Я не обманывал Крисси; и сейчас, вспоминая обо всем, не пытаюсь оправдаться перед самим собой за то, что случилось. Я могу это сказать с полной уверенностью, поскольку точно помню наш разговор в кофе-шопе на Утрехтстраат. Крисси, воображая себе невесть что, строила планы о том, как я перееду к ней жить. Это было вопиюще неуместно. Тут же я открыто высказал ей то, что исподволь говорил своим отношением к ней всю дорогу, – то, что она могла бы и сама понять, если бы только удосужилась разуть глаза.

– Не ожидай от меня того, чего я не могу тебе дать, Крисси. Ты тут ни при чем. Все дело во мне. Я не могу быть связан серьезными отношениями. Я никогда не смогу стать тем, кем ты хочешь меня видеть. Я могу быть другом. Мы можем трахаться. Но не проси меня дать тебе нечто большее. Я не могу.

– Кто-то, должно быть, очень глубоко тебя ранил, – сказала она, покачивая головой и выдыхая гашишный дым над столом. Она пыталась превратить свою обиду в жалость ко мне, и у нее это плохо получалось.

Я помню наш разговор в кофе-шопе так хорошо потому, что он произвел на нее совершенно противоположный эффект, нежели я рассчитывал. Ее стало тянуть ко мне еще сильнее; как будто я бросил ей новый вызов.

Такова была правда, но, вероятно, далеко не вся. Я не мог жить с Крисси. Невозможно возбудить чувство там, где его нет. Но наступило время перемен. Я ощущал себя физически и морально сильнее, готовый раскрыться, вылезти из непрошибаемой скорлупы замкнутости. Оставалось только найти подходящего человека.

Я получил работу портье-на-все-руки в маленьком отеле на Дамраке. Долгие рабочие часы тянулись без всякого общения, и я проводил время перед телевизором или за чтением, отвлекаясь лишь на то, чтобы негромко шикнуть на молодого пьяницу или обкуренных гостей, заваливавшихся в отель в любое время дня и ночи. Днем же я начал посещать уроки голландского.

К облегчению Рэба / Робби я съехал с его квартиры и поселился в красивой комнате в особо узком домике на канале Йордаан. Домик был новым, недавно полностью перестроенным, так как предыдущее здание обвалилось и съехало в рыхлый песок амстердамской почвы, но, несмотря на новизну, построен он был в том же традиционном стиле, что и его соседи. И плата была на удивление подъемной.

После того как я переехал, Рэб / Робби опять стал походить на себя прежнего. Он сделался более дружелюбным и общительным, приглашал меня выпить или покурить, познакомиться с его друзьями, которых до этого держал подальше от меня, опасаясь, что они будут испорчены этим джанки. Все его друзья, словно прибывшие на машине времени из шестидесятых, курили гашиш и до смерти боялись «тяжелой наркоты». Свободного времени у меня было не так много, но приятно было по новой наладить отношения с Рэбом / Робби. Как-то в субботу мы хорошо подкурили в кафе «Флойд» и расслабились достаточно для того, чтобы выложить карты на стол.

– Рад видеть, что ты наконец устроился, – сказал он. – Ты был в полной жопе, когда только приехал сюда.

– Спасибо за то, что приютил меня, Рэб… Робби, но ты был не самым гостеприимным хозяином, должен сказать. У тебя была такая кислая физиономия, когда ты возвращался вечерами домой.

– Понимаю, о чем ты, – улыбнулся он. – Наверно, тебе от этого было только еще хреновее. Но ты меня пугал, сечешь? Я целый день въябываю как папа Карло, потом прихожу домой, а там сидит этот полудохлый ушлепок, пытающийся слезть с иглы… и я такой думаю, типа, кого я сюда затащил, чувак?

– Да уж. Я тебя, видать, изрядно напрягал… присосался как пиявка…

– Не, все-таки не до такой степени, – махнул он рукой, весь из себя великодушный от травы. – Но нервяк был, да. Просто, смотри, я такой парень, которому нужно личное пространство, сечешь?

– Секу, приятель, секу, – ухмыльнулся я и проглотил печеньку с гашем. – Я улавливаю твои космические вибрации.

Рэб / Робби хохотнул и сильно затянулся сплифом. Он стал добренький-добренький.

– Знаешь, мужик, я ведь точно вел себя как говнюк. Весь этот бред с Робби. Зови меня так, как всегда звал. Как в Шотландии, в Толлкроссе. Рэб. Вот кто я. Вот кем я всегда буду. Рэб Доран. Бунтари Толлкросса. БТК. Пиздатые были времена, а?

На самом деле то были довольно поганые времена, но дом всегда кажется милее, когда ты вдали от него и особенно если вспоминается в конопляной дымке. Я поддержал Рэба в его фантазиях, и мы поностальгировали, высадив еще сколько-то косяков, прежде чем отправиться по барам, где нажрались до свинячьего визга.

Несмотря на реанимацию нашей дружбы, я проводил с Рэбом очень мало времени, в основном из-за работы. Днем, если не ходил учиться языку, я зубрил грамматику или спал перед ночной сменой. Среди жильцов в нашей квартире была одна женщина по имени Валерия. Она помогала мне осваивать голландский, в изучении которого я добился немалых успехов. Знание разговорных французского, испанского и немецкого также быстро улучшалось из-за большого количества туристов, с которыми мне приходилось общаться в отеле. Валерия стала хорошим другом; и что еще важнее – у нее была подружка по имени Анна, в которую я влюбился.

Это было прекрасное время. Мой цинизм испарился, и жизнь стала видеться приключением с неограниченными возможностями. Само собой разумеется, я перестал встречаться с Крисси и Ричардом и редко появлялся в районе красных фонарей. Эти двое казались реликтами гнусного и грязного периода моей жизни, периода, с которым я навсегда покончил. Я больше не испытывал желания и надобности намазывать свой член вазелином, чтобы погрузить его в дряблую задницу Крисси. У меня была красивая молодая подружка, которую я мог любить вдоволь, чем мы и занимались большую часть дня перед тем, как я выходил на свою вечернюю работу, еле волоча ноги от секса.

Без преувеличения жизнь была идиллической до самого конца лета. Все это изменилось в один день; в теплый, ясный день, когда мы с Анной сидели на центральной площади. Я весь сжался, когда увидел Крисси. Она направлялась в нашу сторону. На ней были темные очки, и она казалась еще более обрюзгшей, чем раньше. Она была нарочито вежливой и настояла на том, чтобы мы сходили в бар Ричарда на Вармусстраат и пропустили по маленькой. Я неохотно согласился, решив, что отказ может вызвать натуральную истерику.

Ричард был искренне рад тому, что у меня подружка и она не Крисси. Я никогда не видел его более открытым и чувствовал себя слегка виноватым за то, что подверг его таким пыткам. Он рассказал мне про свой родной город, Утрехт.

– Какие известные люди вышли из Утрехта? – мягко подкалывал я его.

– О, куча народа.

– Да? Назови одного?

– Гмм… ну, Геральд Ваненбург.

– Чувак из Пи-эс-ви?[4]

– Да.

Крисси злобно посмотрела на нас.

– Кто такой чертов Геральд Ваненбург? – резко сказала она, повернувшись к Анне и вскинув брови, будто мы с Ричардом сказали какую-то глупость.

– Знаменитый футболист, игрок сборной – промямлил Ричард. И, пытаясь разрядить обстановку, добавил: – Он когда-то встречался с моей сестрой.

– Могу поспорить, ты бы хотел, чтобы он не с ней, а с тобой встречался, – зло ответила Крисси.

На некоторое время воцарилось зловещее молчание, пока Ричард не принес стопки с текилой.

Крисси все время крутилась вокруг Анны. Она поглаживала ее обнаженные руки, не переставая говорить ей, какая она красивая и стройная. Анна, скорее всего, смутилась, но не подавала виду. Мне была неприятна эта толстая жаба, лапающая мою подружку. Она становилась все более агрессивной с каждой выпитой рюмкой. Вскоре она начала расспрашивать, как у меня дела и чем я сейчас занимаюсь. Ее тон был вызывающим.

– Вот только мы его почти не видим в последнее время, да, Ричард?

– Успокойся, Крисси… – ответил Ричард, чувствуя себя явно неловко.

Крисси погладила Анну по щеке. Анна смущенно улыбнулась.

– Он тебя трахает так же, как меня? В твою маленькую красивую попку? – спросила она.

У меня было такое чувство, будто с моих костей содрали мясо. Лицо Анны исказилось, и она повернулась ко мне.

– Думаю, что нам лучше уйти, – сказал я.

Крисси швырнула в меня пивной кружкой и стала оскорблять. Ричард вцепился в нее, не отпуская от барной стойки, иначе бы она ударила меня.

– ЗАБИРАЙ СВОЮ МАЛЕНЬКУЮ БЛЯДЬ И УЕБЫВАЙ! НАСТОЯЩИЕ БАБЫ ТЕБЕ НЕ ПО ДУШЕ, ДЖАНКИ ХУЕВ! ТЫ ЕЙ ПОКАЗЫВАЛ СВОИ РУКИ?

– Крисси… – слабо начал я.

– УЕБЫВАЙ! УЕБЫВАЙ ОТСЮДА! ТРАХАЙ СВОЮ МАЛЕНЬКУЮ ДЕВОЧКУ, ЕБАНЫЙ ПЕДОФИЛ! Я НАСТОЯЩАЯ, Я НАСТОЯЩАЯ ЖЕНЩИНА, МУДАК!

Я буквально вытолкнул Анну из бара. Сайрус обнажил желтые зубы и невозмутимо пожал широкими плечами. Я обернулся и увидел, как Ричард успокаивает Крисси.

– Я настоящая женщина, а не какая-то маленькая девочка.

– Ты прекрасна, Крисси. Самая прекрасная, – нежно говорил Ричард.

В каком-то смысле это было благословление. Мы с Анной зашли выпить в другой бар, и я рассказал ей всю правду про Ричарда и Крисси, не утаивая ничего. Я рассказал ей, как херово себя чувствовал, и в какой жопе находился, и как, хотя ничего ей не обещал, довольно погано обошелся с Крисси. Анна все поняла, и мы решили забыть этот эпизод. В результате нашего разговора я почувствовал себя еще лучше, и моя последняя маленькая амстердамская проблема разрешилась.

Странно, но когда через несколько дней я услышал о том, что из Оостердока, рядом с центральным вокзалом, выловили тело женщины, то сразу же подумал о Крисси, она ведь была такой ебнутой. Правда, я быстро забыл об этом. Я наслаждался жизнью или хотя бы пытался наслаждаться, несмотря на то что обстоятельства работали против нас. Анна поступила в колледж на модельера, и из-за моих ночных смен мы вечно находились в противофазе, поэтому я всерьез подумывал подыскать себе другую работу. К тому же я скопил приличную сумму гульденов.

Я в раздумьях валялся на диване, когда услышал настойчивый стук в дверь. Это был Ричард, и как только я открыл дверь, он плюнул мне в лицо. Я был слишком шокирован, чтобы разозлиться.

– Ты убийца, твою мать! – прорычал он.

– Что?

Я все понял, но не мог это осмыслить. Тысячи импульсов заполнили мое тело, повергнув меня в ступор.

– Крисси мертва.

– Оостердок… это была Крисси…

– Да, это была Крисси. Теперь ты рад?

– НЕТ, МУЖИК… НЕТ! – запротестовал я.

– Лжец! Долбаный лицемер! Ты обращался с ней, как с дерьмом. Ты и другие такие же гниды. Использовал ее и выкинул, как грязную тряпку. Воспользовался ее слабостью, ее желанием открыться. Такие люди, как ты, всегда так делают.

– Нет! Это было совсем не так, – взмолился я, зная, что все было точно так, как он описал.

Ричард молча стоял и смотрел на меня. У меня было такое чувство, будто он глядит сквозь меня, на что-то, мне недоступное. Я прервал молчание, длившееся, наверно, лишь несколько секунд, хотя казалось, что прошли минуты.

– Я хочу пойти на похороны, Ричард.

Он жестоко ухмыльнулся:

– На Джерси? Ты же туда не поедешь!

– Нормандские острова… – сказал я нерешительно. Я не знал, что Крисси родом оттуда. – Поеду, – заявил я ему.

Я твердо решил поехать. Все-таки я виноват. Да, я должен поехать. Ричард окинул меня презрительным взглядом, затем заговорил низким, дрожащим голосом:

– Сент-Хелиер, Джерси. Дом Роберта ле Маршана, отца Крисси. Следующий вторник. Ее сестра уже там, она занималась перевозкой тела.

– Я хочу поехать. А ты?

Он горько усмехнулся:

– Нет. Она мертва. Я хотел ей помочь, когда она была жива.

Он повернулся и пошел прочь. Я смотрел ему вслед, пока его спина не растворилась в темноте, затем вернулся в квартиру, не в состоянии унять дрожь по всему телу.

Мне нужно было добраться до Сент-Хелиера ко вторнику. Адрес ле Маршана можно будет выяснить позднее, когда я доберусь до острова. Анна захотела поехать вместе со мной. Я сказал ей, что я совершенно неподходящий компаньон для такого путешествия, но она настояла на своем. Вместе с Анной, терзаемый угрызениями совести, которые словно пропитали арендованную машину, я проехал через Голландию, Бельгию и Францию к небольшому порту Сен-Мало. Я думал о Крисси, конечно, но одновременно и о других вещах, о которых раньше не задумывался. Начал думать о политике европейской интеграции, пытаясь понять, хорошо это или плохо. Я пытался сопоставить мнение политиков с тем парадоксом, что узрел, проезжая по уродливым дорогам Европы; абсурдная несовместимость с неминуемым политическим объединением. Идеи политиков казались еще одной мошеннической схемой для выкачивания денег из населения или очередной попыткой властных структур закрутить гайки. По пути к Сен-Мало мы ели в захудалых придорожных забегаловках. Приехав, мы с Анной сняли номер в дешевой гостинице и надрались в стельку. Следующим утром мы паромом отправились на Джерси.

Мы прибыли в понедельник и снова сняли комнату в гостинице. В «Джерси ивнинг пост» не было никаких объявлений о похоронах. Я достал телефонный справочник и поискал ле Маршана. В справочнике их было шесть, но только один – Р. Мужчина поднял трубку.

– Алло?

– Алло. Я хотел бы поговорить с мистером Робертом ле Маршаном.

– Я вас слушаю.

– Извините за беспокойство, но мы друзья Крисси и приехали из Голландии на похороны. Мы знаем, что все запланировано на завтра, и хотели бы присутствовать.

– Из Голландии? – мрачно повторил он.

– Да. Мы сейчас в отеле «Гарднер».

– Ну, вы проделали долгий путь, – констатировал он. Его классический вкрадчивый английский акцент сильно раздражал. – Похороны в десять. Церковь Святого Томаса, кстати, через дорогу от вашего отеля.

– Спасибо, – сказал я, но он уже положил трубку.

Констатирует, блин… Казалось, будто для мистера ле Маршана все было просто констатацией фактов.

Я был выжат как лимон. Конечно, холодность и неприязнь ле Маршана объяснялись неизбежными предположениями насчет амстердамских друзей Крисси и причины ее смерти; когда ее выловили из дока, в ее желудке нашли кучу барбитуратов.

На похоронах я представился ее матери и отцу. Мать была маленькой женщиной, иссохшей от этой трагедии до практически полного небытия. Отец явно терзался угрызениями совести, раздавленный крахом и ужасом, и меня чуть отпустило чувство вины за мою маленькую, но решающую роль в смерти Крисси.

– Не хочу лицемерить, – сказал он. – Мы не всегда находили общий язык, но Кристофер был моим сыном, и я любил его.

В груди набух комок, в ушах зазвенело, а в атмосфере, казалось, выгорел весь кислород. Все внешние звуки затихли. Я каким-то образом сумел кивнуть, извиниться и отойти от родственников, собравшихся вокруг могилы.

Я стоял, содрогаясь в замешательстве, и прошлые события вихрем пронеслись в моей голове. Анна крепко обняла меня, и остальные наверняка подумали, что я убит горем. Какая-то женщина подошла к нам. Она была более молодой, подтянутой и красивой версией Крисси… Криса…

– Вы знаете, да?

Я стоял, уставившись куда-то вдаль.

– Пожалуйста, только ничего не говорите отцу с матерью. Разве Ричард не сказал вам?

Я отрешенно мотнул головой.

– Это убьет маму и папу. Они до сих пор ничего не знают о его перемене… Я привезла тело домой. Попросила постричь его, одеть в костюм. Занесла гробовщикам денег, чтобы ничего не рассказали родителям… это причинит лишь боль. Он не был женщиной. Он был моим братом, понимаете? Он был мужчиной. Таким он родился, таким был похоронен. Все прочее лишь причинило бы боль тем, кто остался. Вы же понимаете? – с мольбой в глазах сказала она. – Крис… ничего не понимал. Здесь у него была полная каша. – Она указала на голову. – Бог свидетель, я пыталась. Мы все пытались. Родители могли свыкнуться с наркотиками, даже с гомосексуализмом. Для Кристофера это все было большим экспериментом. Он пытался найти себя… вы же знаете, как у этих бывает. – Она посмотрела на меня полусмущенно-полупрезрительно. – Я имею в виду, у такого типа людей.

Она заплакала.

Ее одновременно терзали печаль и гнев. При таких обстоятельствах можно было не сомневаться в ее словах, но что же они пытались скрыть? В чем была проблема? Что было не так в реальности? Как экс-джанки я знал ответ на это. Часто в реальности много чего идет не так. Да и чья это реальность, если на то пошло?

– Все в порядке, – сказал я.

Она благодарно кивнула и присоединилась к остальным. Мы долго не задерживались. Нам нужно было успеть на паром.

Когда мы приехали в Амстердам, я разыскал Ричарда. Он долго извинялся за то, что втянул меня во все это.

– Я неверно судил о тебе. Крис совершенно слетел с нарезки. Ты был не виноват в его смерти. Жестоко с моей стороны было отправлять тебя туда без объяснений.

– Нет, я заслужил это. Я был последним дерьмом, – грустно сказал я.

Мы выпили несколько бутылок пива, и он рассказал мне историю Крисси. Нервные срывы, решение в корне поменять свою жизнь и пол; она потратила большую часть причитавшихся ей семейных денег на операцию. Начала с ввода женских гормонов – эстрогена и прогестерона. Они помогли росту ее грудей, смягчили ее кожу и уменьшили волосяной покров на теле. Ее мышцы потеряли силу, и распределение подкожного жира изменилось, все более напоминая женскую структуру. Волосы на лице она удалила электролизом. После этого – операция на горле и голосовых связках: в результате у нее исчез кадык и смягчился голос. Курс речевой терапии наладил произношение.

Так она проходила три года перед тем, как приступить к самой радикальной операции, которую надо было выполнять в четыре этапа. Пенэктомия, кастрация, пластическая реконструкция и, наконец, вагинопластика – образование искусственного влагалища из углубления между простатой и прямой кишкой. Влагалище было сделано из тканей, пересаженных с бедра, и покрыто тканями с полового члена и / или мошонки, чтобы, как объяснил Ричард, можно было испытывать оргазм. Формы влагалища достигли при помощи специального слепка, который Крисси пришлось носить в течение нескольких недель после операции.

Все эти хирургические процедуры привели к сильной депрессии, так что Крисси начала принимать большие дозы болеутоляющих, что было не самым лучшим выходом, если учесть ее прошлое. Это увлечение, по признанию Ричарда, и стало главной причиной ее смерти. Он видел, как она выходила из бара рядом с площадью Дам. Она купила барбитураты, приняла их, потом была замечена в нескольких барах рядом с каналом. Это могло быть самоубийством или несчастным случаем. Скорее всего, нечто среднее.

Кристофер и Ричард были любовниками. Он с нежностью говорил о Кристофере, радуясь тому, что теперь может называть его Крисом. Он рассказал про его амбиции, одержимости, мечты; их амбиции, одержимости и мечты. Нередко они подходили близко к тому, чтобы найти свою нишу; в Париже, Лагуна-Бич, Ибице или Гамбурге; они подходили близко, но никогда вплотную. И не как евротреш, а просто как люди, хотевшие нормально пожить.

Стоук-Ньюингтон-блюз

В последний раз я вмазался в туалете на пароме, затем побрел на палубу. Это было потрясающе; брызги в лицо, пронзительный крик чаек, преследующих судно. Волна пролонгированного прихода прокатила по моему телу. В ногах правды нет. Я схватился за поручень и блеванул едкой желчью в Северное море. Какая-то женщина бросила на меня озабоченный взгляд. Я ответил ей благодарной улыбкой.

– Привыкаю к качке! – закричал я и завалился на шезлонг, заказав черный кофе, пить который и не собирался.

С переправой все в порядке. Я смягчился и раздобрел. Просто сидел и молчал, однозначно бессмысленный труп для всех остальных пассажиров, погруженный в многозначительный внутренний диалог с самим собой. Я проигрывал в уме историю настоящего времени, определив себе добродетельную роль, оправдывая мелкие зверства тем, что таким образом наставлял других, внушал им необходимое понимание.

Меня начало ломать в поезде: Гарвич – Колчестер – Маркс-Тей – Келведон – Челмсфорд – Шенфилд ЭТОТ ПОЕЗД НЕ ДОЛЖЕН ОСТАНАВЛИВАТЬСЯ В ЕБАНОМ ШЕНФИЛДЕ – Ромфорд КАЖДЫЙ ДЮЙМ ПУТИ Я ПОДГОНЯЛ ПОЕЗД СИЛОЙ МЫСЛИ (Что насчет Мэннингтри, куда подевался среди всех этих остановок чертов Мэннингтри?) ДО ЛОНДОНА, вокзал Ливерпуль-стрит. На метро можно попасть куда угодно, кроме Хэкни. Слишком болотистое место. Я сошел на Бетнал-Грин и запрыгнул на 253-й автобус, шедший к Лоуэр-Клэптон-роуд. Прошаркав по Хомертон-роуд, оказался у Кингсмид-Истейт. Я надеялся, что Донован все еще сквотничает на третьем этаже. А также что он не злится на меня из-за того инцидента в Стокуэлле, все это уже бурьяном поросло, разумеется. Я пропиздовал мимо каких-то злобнорожих-детей-убийц-домашних-животных, малевавших баллончиками на стене стилизованные неразборчивые слоганы. Вчерашний день, гетто-стайл.

– Гляди, куда прешься! Хренов джанки!

Выебать этих детей до того или после того, как убью их?

Впрочем, ничего подобного я не сделал. Слишком поздний час.

Дон по-прежнему здесь. Эта укрепленная дверь. Теперь мне только надо волноваться, дома ли он, и если дома, то пустит меня или нет. Я громко постучал.

– Кто там? – Голос Энджи.

Дон и Эндж. Я не удивлен; всегда думал, что они друг к другу прилепятся.

– Открой, Эндж, твою мать. Это я, Юэн.

Ряд замков отщелкнулся, и на меня уставилась Эндж. Ее острые черты стали от героина еще острее, словно высеченные резцом скульптора. Она дала мне пройти и заперла дверь.

– Дон дома?

– Не, вышел, недавно.

– Есть ширево?

Ее рот дернулся книзу, и она уставилась на меня темными глазами, как кошка смотрит на загнанную в угол мышь. Она размышляла, не соврать ли, но, заметив мое отчаяние, решила не врать.

– Как было в Амстере? – Она играла со мной, корова ебнутая.

– Мне нужна вмазка, Эндж.

Она достала немного стаффа, помогла мне приготовить и пустить по вене. Приход выстрелил сквозь меня, сопровождаемый приливом тошноты. Свистать всех наверх. Я блеванул на «Дейли миррор». На первой полосе красовался подмигивающий и высоко поднимающий большие пальцы Пол Гаскойн[5], в гипсе на растяжке. Номер восьмимесячной давности.

Эндж приготовила вмазку для себя, используя мою машину. Я не слишком обрадовался этому, но протестовать было не с руки. Я глядел на ее холодные рыбьи глаза, врезанные в кристаллическую плоть. Об этот ее нос, об эти скулы и подбородок можно искромсаться в куски.

Она села рядом со мной, но уставилась куда-то вперед, вместо того чтобы повернуться ко мне. Медленно, монотонно она затянула нескончаемую бодягу о своей жизни. Я ощущал себя как джанки-священник на исповеди. Она сообщила мне, что ее изнасиловала орава подонков и оттого она чувствовала себя так скверно, что с тех пор села на иглу. Накатило ощущение дежавю. Я был уверен, что она рассказывала мне это раньше.

– Больно, Юэн. Чертовски больно внутри. Стафф – единственная вещь, снимающая боль. И я ничего не могу с этим поделать. Я мертва внутри. Тебе не понять. Ни один мужчина не поймет. Они убили часть меня, Юэн. Лучшую часть. То, что ты видишь здесь, ничтожный призрак. И плевать, что случится с этим долбаным призраком.

Она взяла шприц, втянула чуток крови на контроль и, надавив на поршень, задергалась с довольным видом, пока герыч всасывался в ее клетки.

По крайней мере, приход заткнул ее. Что-то тревожное витало в воздухе, когда она говорила таким беспонтовым образом. Я поглядел на «Миррор». Несколько мух пировало на Газзе.

– Урелы – насильники. Собери команду, они огребут пиздюлей, – решился я вставить хоть что-то.

Она посмотрела на меня, медленно покачала головой и снова отвернулась.

– Нет, так не получится. Завязок у этих чуваков выше крыши. Они все время так с женщинами. Один из них забуривается в клуб и выходит обратно с чиксой. Остальные ждут снаружи и просто ебут ее во все дыры столько, сколько хотят.

Мне показалось, я подобрался ближе к пониманию того, какие ощущения должен испытывать человек и что приходит ему на ум, когда десяток урелов на Клэпем-Джанкшн дают прикурить его анальному отверстию.

– Это последняя, – пробормотала она в задумчивом удовлетворении. – Я надеюсь, что Дон принесет немного.

– Тебе и мне, крошка, нам обоим.

Время, казалось, текло бесконечно, прошли часы или минуты, и Дон наконец-то объявился.

– Какого хрена ты здесь делаешь, чувак?

Он упер руки в боки и, выгнув шею, уставился на меня.

– Рад видеть тебя, кореш, и все такое.

Выглядело так, словно Донова кожа обесцветилась от герыча. Майкл Джексон, наверное, заплатил миллионы, чтобы добиться такого же эффекта, какого Дон достиг с джанком. Он напоминал коктейль «Юбилей», из которого высосали весь лед. Пожалуй, и Эндж была в прошлом более розовой. Можно подумать, что, если принимаешь достаточно джанка, ты совершенно теряешь все расовые характеристики. Прочие черты личности на фоне джанка делаются совершенно несущественными.

– Ты пустой?

Его акцент изменился. От высокого пронзительного скулежа Северного Лондона он перешел к насыщенному, густому ямайскому говору.

– Как хуй. Я здесь, чтобы затариться.

Дон повернулся к Эндж. Можно было сразу сказать, что он ничего не надыбал и собирался развоняться из-за того, что она отдала мне последнюю заначку. Как только он заговорил, раздался тяжелый удар в дверь, и хотя она держалась крепко, все же после очередной пары ударов каркас отделился от стены и вся эта штука обрушилась внутрь. В дверном проходе стояли два парня с кувалдами. Вид у них был такой безумный, что я едва не обрадовался, когда группа свиней ворвалась внутрь и обступила нас со всех сторон. Один матерый сержант аж перекосился от разочарования. Он понимал, что если бы мы были с чем-то, то немедленно помчались бы в сортир сливать продукт, но никто из нас не двинулся с места. Мы были не при товаре. Они ритуально перевернули все вверх дном. Один коп подобрал мою машину и насмешливо взглянул на меня. Я вскинул брови и лениво ему улыбнулся.

– Отправим этот мусор в чертов участок! – заорал он.

Нас выволокли из квартиры, стащили вниз по лестнице и подвели к мясовозке. Раздался громкий хлопок, когда в крышу фургона ударилась бутылка. Он остановился, и пара копов вышли наружу, но им было лениво разыскивать пацанов, которые, наверное, бросили ее с балкона. Копы зажали нас своими тушами и время от времени бормотали мрачные угрозы.

Я поглядел на Дона, сидящего напротив. Машина пронеслась мимо участка на Лоуэр-Клэптон-роуд, затем мимо станции «Долстон». Мы направлялись в Стоук-Ньюингтон. Известный участок. Как и я, наверняка Дон тоже вспоминал судьбу попавшего туда Эрла Бэрратта.

В участке меня попросили вывернуть карманы. Я так и сделал, но уронил связку ключей. Нагнулся, чтобы подобрать их, и мой шарф свесился на пол. Какой-то коп встал на него, и я беспомощно замер, согнувшись вдвое, неспособный даже поднять голову.

– Поднимайся! – зарычал другой.

– Вы стоите на моем шарфе!

– Поднимай свою блядскую тухлую джанковую задницу!

– Я ни хера не могу двинуться, вы стоите на моем шарфе!

– Я сейчас дам тебе ебаный шарф, шотландская гнида!

Он врезал мне в бок ногой или кулаком, и я распластался на полу, сложившись, будто лонгшез. Скорее из-за шока, нежели от силы удара.

– Поднимайся! Поднимайся, твою мать!

Пошатываясь, я встал на ноги, кровь прилила к голове. Меня бросили в комнату для допросов. Мозг заволокло дымкой, когда мне что-то пролаяли. Я с трудом выдавил какие-то невразумительные ответы, и меня отволокли сушиться в обезьянник. Большая комната, вся в белом кафеле, со скамейками по периметру и с кучей матрасов на полу. Обезьянник был переполнен алкашами, мелким жульем и каннабис-дилерами. Я узнал пару черных чуваков из Лайна, на Сэндрингэм-роуд. Я отчаянно пытался не встретиться с ними взглядом. Тамошние дилеры ненавидели героинщиков. Расистские свиньи преследовали их за герыч, тогда как они имели дело только с дурью.

К счастью, они не обратили на меня внимания, потому что два крепко сложенных белых парня, один из них с сильным ирландским акцентом, начали пиздить ногами одноухого трансвестита. Когда они почувствовали, что сделали достаточно, то начали мочиться на лежащую ничком фигуру.

Казалось, я пробыл здесь уже вечность; меня все сильнее начинало ломать, и я все больше и больше впадал в отчаяние. Затем в комнату швырнули Дона, изломанного и избитого. Полицейский, втащивший его в обезьянник, вполне мог заметить, что одноухий парень на полу порядочно измудохан, но лишь презрительно покачал головой и запер дверь. Дон сел рядом со мной на скамейке, спрятав лицо в ладонях. Сначала я заметил кровь на его руках, но потом увидел, что она течет из его носа и довольно сильно распухшего рта. Он, судя по всему, поскользнулся на чем-то и свалился с лестницы. Такое часто случается в полицейском участке в Стоуки с черными парнями. Как с Эрлом Бэрраттом. Дон весь трясся. Я решился заговорить.

– Говорю тебе, чувак, я охуительно разочарован правоохранительной системой этой страны, по крайней мере ее местными представителями, особенно здесь, в Стоуки.

Он повернулся ко мне, во всей красе продемонстрировав, как его запинали. Очень даже нехило.

– Я не выберусь отсюда, мужик, – проговорил он дрожащим голосом, его глаза распирал страх. Он был серьезен. – Ты слышал о Бэрратте. Это место тем и известно. Я неподходящего чертова цвета, особенно для чувака с подсадкой. Живым не выберусь.

Я хотел было его успокоить, но тут оказалось, что он не так далек от истины. К нам подошли три черных парня. Они наблюдали и слушали.

– Хэй, брат, ты болтался с этим отребьем, вот и получил, чего заслуживал, – издевательски заметил один.

Мы нарвались. Чуваки стали базарить о гере и дилерах, подначивая себя, чтобы выплеснуть на нас свою злобу. Избиение белыми одноухого трансвестита бесспорно разожгло их аппетит.

Выручили зашедшие копы. Схватили нас и грубо поволокли из обезьянника, а я подумал: из огня да в полымя. Нас развели по разным допросным комнатам. В моей не оказалось стульев, и я сел на стол. Ждать пришлось очень долго.

Я вскочил, когда вошли две свиньи, нарушив мое одиночество. Они принесли с собой несколько стульев. Свинья с посеребренными сединой волосами, но на удивление свежим лицом сказала мне садиться.

– Кто дает тебе товар? Ну же, джок[6]. Юэн тебя звать, верно? Ты же не дилер. Кто затаривается этим ширевом? – спросил он.

Его глаза переполняло ленивое наигранное сочувствие. Он выглядел как чувак, просекавший фишку.

У НИХ НИХУЯ НА МЕНЯ НЕТ.

Другой коп, коренастый, быковатого вида, темноволосый, с придурковатой короткой стрижкой, раздраженно бросил:

– Да его дружок, мудацкий ниггер. Хренова обезьяна из джунглей, верно, джок? Не молчал бы ты, сынок, а то у нас теперь в соседней комнате объявилась первая в мире черная канарейка, чирикающая на одно слово десять, и тебе, поверь мне, не понравится песенка, которую она поет.

Они дали мне чуток времени на размышление, но не могли достучаться до того места в моей голове, куда я заполз.

Затем один из них выложил на стол пакетик белого порошка. На вид хороший продукт.

– Маленькие дети в школе ширяются этим. Кто толкает им товар, Юэн? – спросил мальчик Серебряной Мечты.

У НИХ НИХУЯ НА МЕНЯ НЕТ.

– Я просто употребляю иногда. Да и нет столько лавэ барыжить, и мне плевать, какие козлы этим занимаются.

– Черт возьми, я вижу, нам следует пригласить сюда переводчика. Какой-нибудь дежурящий сегодня вечером хрен говорит по-шотландски? – воскликнул темноволосый мудак.

Тормоз Серебряной Мечты проигнорировал его. Брюнет продолжил:

– Вы все, чертовы долбоебы, гоните одно и то же фуфло. Вы все, блядь, употребляете, так? Никто не продает. Он просто растет на деревьях, да?

– Не, на полях, – сказал я, немедленно об этом пожалев.

– Что ты, твою мать, сказал? – Он поднялся, стукнув кулаком по столу так, что костяшки побелели.

– Маковые поля. Опиум. Растет на полях, – промямлил я.

Его рука обхватила мою шею и стиснула ее. Он продолжал давить. Такое впечатление, словно я наблюдал со стороны, как душат кого-то другого. Я вцепился обеими руками в его руку, но не смог ослабить хватку. Это сделал Серебряный.

– Оставь, Джордж. Достаточно. Отдышись, сынок.

В моей голове беспощадно стучало от прилива крови, и я чувствовал себя так, будто мои легкие никогда снова не заполнятся до полного объема.

– Мы знаем расклад, сынок, мы приготовили тебе на подпись показания. Не хочу, чтобы ты подписывал что-то, о чем будешь потом сожалеть. Даем тебе время. Взгляни на них. Прочитай. Усвой. Как я сказал, даем тебе время. Все, что ты хочешь изменить, мы можем изменить, – вкрадчиво втюхивал он мне.

Темноволосый убрал из голоса враждебность.

– Сдай нам ниггера, сынок, и можешь уйти отсюда с этим. Лучший фармацевтический продукт, а, Фред? – Он дразняще помахал передо мной герычем.

– Так они сказали мне, Джордж. Давай, Юэн, приди в себя, расслабься. Ты кажешься достаточно приличным типом, забей на все это. Считай, что тебе крупно повезло, рыжий, выше головы не прыгнешь.

– Шотландцы, англичане, никакой разницы, верно? Мы все белые люди. Париться в тюрьме из-за какого-то чертова Конго? Пораскинь мозгами, джок. Еще один долбаный цветной говнюк сядет, кто он для тебя, а? В них уж точно нехватки не будет, как думаешь?

Мусора. Козлы в белых рубашках. Они упрятали Дрю из Монктонхолла в Оргрив за забастовку 84-го. Теперь они хотят Донована. Не тот цвет кожи. Они представили его начальству как Крупную Шишку. Эти показания читались как Агата Кристи. Дон и я однажды схлестнулись, но он был свой. На самом деле он был мне больше братом, чем какая-нибудь родня. Но что он рассказал обо мне? Солидарность в отказе или же он сдал меня с потрохами? Эти паскудные показания читались как Агата Кристи. Что насчет Эндж? Она, наверное, сдала всех, лишь бы спасти свою шкуру. Меня начало ломать, стало по-настоящему херово. Если я подпишу, то получу ширево. Смогу вмазаться. Рассказать газетам историю о том, как из меня выбили эти показания. У НИХ НИХУЯ НА МЕНЯ НЕТ. Ломка. Отрава. Дон. НЕ ПОДДАВАЙСЯ ломка герыч ДАЙТЕ МНЕ ЧЕРТОВУ РУЧКУ, они упрячут Дона, упрячут его за всю эту Агату Ебаную Кристи ДАЙТЕ МНЕ ЧЕРТОВУ РУЧКУ.

– Дайте мне ручку.

– Знал, что у тебя есть мозги, джок.

Я сунул пакетик порошка, мои тридцать сребреников, в задний карман. Они порвали полицейский протокол. Я был свободен. Когда вышел в приемную, увидел сидевшую там Эндж. Значит, тоже продалась. Она горько взглянула на меня.

– Ладно, вы двое, – сказал дежурный коп. – Свободны, и держитесь подальше от неприятностей.

Два копа, допрашивавшие меня, стояли рядом с ним. Я обрадовался возможности уйти. Эндж была так нетерпелива, что бросилась к стеклянной двери, не дослушав, как коп говорит, мол, осторожно, дверь. С громким треском Эндж впечаталась в стекло лбом и отлетела назад, качаясь на пятках, словно мультяшка. Я нервно засмеялся, присоединившись к гоготу копов.

– Глупая пизданутая шлюха, – презрительно ухмыльнулся темноволосый.

Эндж пребывала в прострации, когда я вывел ее на воздух. Слезы струились по ее лицу, на лбу набухала шишка.

– Ты заложил его, твою мать, да? ЗАЛОЖИЛ, ДА?

Макияж потек. Она выглядела как Элис Купер.

Хреновая из нее актриса.

– А ты нет, что ли?

Молчание было красноречивым, затем она призналась утомленным голосом:

– Ну да, пришлось, чтобы самой не загреметь, а? Я просто должна была выбраться оттуда. Мне было по-настоящему хреново.

– Понимаю, о чем ты, – кивнул я. – Разберемся со всем этим позже. Повидаем адвоката. Расскажем чуваку, что мы дали показания под давлением. Дон выйдет на волю, смеясь. Может, и компенсацию получит. Давай поставимся, ну а потом слезем с иглы и повидаем адвоката. Несколько дней в КПЗ – это Дону даже полезно. Чтобы переломаться. Он, черт возьми, отблагодарит нас за это!

Я понимал, что все это вилами на воде писано. Сам-то слинял; оставил товарища на произвол судьбы. Просто я чувствовал себя лучше, прокручивая этот сценарий.

– Да, пусть слезет с иглы, – согласилась Эндж.

Перед участком стояла группа демонстрантов. Как будто устроили тут круглосуточный пикет. Они протестовали против жестокого обращения с молодыми черными, особенно насчет Эрла Бэрратта, чувака, угодившего в Стоуки, свалившегося однажды ночью с лестницы и вышедшего обратно в полиэтиленовом мешке. Ступеньки там скользкие, как сволочь.

Я узнал чувака из черной прессы, из «Войса», и направился прямо к нему.

– Послушай, приятель, они забрали одного черного парня. Здорово уделали его. Заставили нас подписать на него показания.

– Как его зовут? – спросил чувак. Роскошный афроанглийский говор.

– Донован Прескотт.

– Из Кингсмида? Героинщик?

Я стоял, глядя на него, и его лицо посуровело.

– Он не сделал ничего плохого, – взмолилась Эндж.

Я ткнул в него пальцем, проецируя мой гнев на него.

– Напечатай, ёпта, или будь проклят, ты, козел! Какая разница, кто он такой, у него не меньше прав, чем у любого другого бедолаги!

– Как твое имя, мужик? – спросил репортер.

– А это тут при чем?

– Зайдем в офис. Сфотографируем тебя, – улыбнулся афро.

Он знал, что это было без мазы. Ничего никому я тогда не скажу, а то полиция с меня живым не слезет.

– Да делай что хочешь, твою мать, – сказал я, поворачиваясь.

Крупная женщина подошла ко мне и стала кричать:

– Они держат там хороших христианских мальчиков. Лероя Дюкейна и Орита Кэмпбелла. Мальчиков, не сделавших ничего плохого. Именно об этих мальчиках мы здесь говорим, а не о каком-то грязном наркотическом дьяволе.

Высокий раста в ленноновских очечках угрожающе поднял плакат прямо перед моим носом. На нем было написано:

РУКИ ПРОЧЬ ОТ ЧЕРНОЙ МОЛОДЕЖИ!

Я повернулся к Эндж и потащил ее, дрожа, подальше от этой заварухи, и несколько ругательств и угроз, выкрикнутых нам вслед, звенело в моих ушах. Я думал, что за нами идут. Мы шли в молчании и не проронили ни слова, пока не дошли до станции «Долстон-Кингсленд». Параноидальный Город.

– Куда ты? – спросила Эндж.

– На электричку по Северной линии к старому корешу Элби в Кентиш-Таун. Поставлюсь свинским ширевом, оклемаюсь, затем двинусь в Шепердс-Буш. Там цивилизованнее, понимаешь? Я по горло сыт Хэкни, это даже хуже, чем возвращаться обратно на дорогу. Долбаное захолустье. Слишком много шумных лицемерных скотов. Изоляция, вот в чем проблема. На отшибе от города, без метро-то. Захолустье, как оно есть.

Я занимался пустословием. Нес околесицу на ломке.

– Я с тобой. Квартира накрылась, небось всё уже пожгли. Дверь-то свиньи не починили, им насрать.

Я не хотел тащить с собой на буксире Эндж; у нее был вирус неудачницы, по-настоящему хуевый. Неудача обычно передается от близкого соседства привычных страдальцев. Тем не менее я немногое мог сделать или сказать, когда подошел поезд и мы сели друг напротив друга в подавленном, болезненном молчании.

Поезд тронулся, и я украдкой на нее покосился. Надеюсь, она не ожидает, что я буду с ней спать. Сейчас мне не до секса. Может быть, Элби впишется, если она захочет. Мысль неприятная, но только потому, что все мысли на посторонние темы меня раздражали. «Ну да все равно скоро я буду свободен, свободен от всей этой достачи», – думал я, нащупывая пакетик в кармане штанов.

Чан-96[7]

Фиона неприлично долго доставала Валери приглашениями поужинать у них с Китом. Мы пропускали ее настойчивые просьбы мимо ушей, но в конце концов стало неловко постоянно извиняться и показалось, что лучше однажды вечером действительно взять и прийти.

Мы застали Фиону в чрезвычайно приподнятом настроении. Ее повысили в должности, а работала она в корпоративной страховой компании, продававшей полисы бизнесменам. Успех продаж на этом уровне на девяносто процентов зависит от искусства общения с клиентом, что, в свою очередь, как скажет вам любой откровенный пиарщик, складывается из девяноста пяти процентов радушия и только пяти – информации. Проблема у Фионы была в том, что она, как и многие одержимые карьерой люди, не могла отключиться от своей профессиональной роли и потому становилась невыносимо занудной.

– Заходите! Рада вас видеть! Господи! Чудесное платье, Вэл! Где ты его купила? Кроуфорд, ты прибавил в весе. Хотя тебе идет. Он качается, Вэл? Ты качаешься, Кроуфорд? Вы оба великолепно выглядите! Я пойду принесу чего-нибудь выпить. Водка с тоником для тебя, Вэл. Присаживайтесь, присаживайтесь, хочу услышать обо всех ваших приключениях, обо всем, господи, да мне тоже есть что рассказать… Тебе, наверное, «Джек Дэниелс», Кроуфорд?

– Э-э, лучше бы просто банку пива.

– Ах, пиво… Ох, прости. Боже. У нас кончилось пиво. О господи! Кроуфорд и его пиво!

После всей этой суеты она непременно заклеймит мою просьбу о пиве как смертный грех. Скрепя сердце, я согласился на «Джек Дэниелс», который она купила специально для меня.

– Ах, Вэл, боже, я должна рассказать тебе о потрясающем парне, которого недавно встретила, – начала Фиона, не замечая нашего удивления и дискомфорта.

Нам не пришлось прямо спросить: «Где Кит?» – но выражение наших глаз сказало все за нас.

– Ох, даже не знаю, с чего начать. Боюсь, на Китовом фронте довольно плохие новости.

Она пересекла просторную гостиную и откинула покрывало с аквариума, стоявшего у стены. Включила лампу сбоку от него и позвала:

– Проснись, проснись, здесь Валери и Кроуфорд!

Сначала я подумал, что в аквариуме рыбки и что Кит просто сделал ноги, а потрясенная Фиона решила перенести свою эмоциональную привязанность на домашних животных в форме каких-то тропических тварей. Задним числом я понимаю, что мысль была идиотская. Какая, нахер, привязанность?

Потом я заметил в аквариуме голову. Человеческую голову, отделенную от тела. Более того, эта голова казалась живой. Я подошел ближе. Глаза двигались. Волосы шевелились, как у горгоны Медузы, невесомо колыхаясь в маслянистой жидкости желтоватого цвета. Всякие трубочки, трубки и провода, прикрепленные главным образом к шее, торчали в разные стороны. Под аквариумом была панель управления с различными переключателями, лампочками и циферблатами.

– Кит… – заикаясь, пробормотал я.

Голова подмигнула мне.

– Не ждите слишком многого в плане общения, – сказала Фиона, взглянув на аквариум. – Бедняжка. Он не может говорить. Нет легких, видите ли.

Она поцеловала аквариум, затем вытерла оставленный помадой след.

– Что с ним случилось? – Валери переминалась с ноги на ногу.

– Это устройство поддерживает в нем жизнь. Замечательно, правда? Оно стоило нам четыреста тридцать две тысячи фунтов. – Она огласила цифру медленно, с заговорщицкой осторожностью и наигранным ужасом. – Знаю-знаю, – продолжила она, – вы спросите, как мы смогли себе такое позволить.

– На самом деле, – холодно прервал я ее, – мы хотим знать, что произошло с Китом.

– Ах, боже, конечно, простите! Вы, должно быть, потрясены до глубины души. Кит несся по эм-двадцать пять к Гилдфорду, когда «порше» потерял управление. Шина лопнула. Судя по всему, машина перелетела два ряда, потом через разделитель и выскочила прямо на встречную полосу. Лобовое столкновение с огромным грузовиком; «порше» раздавило просто всмятку, и, как вы понимаете, Кит был почти мертв, даже, можно сказать, и не почти. Бедный Кит. – Она снова взглянула на аквариум, впервые на наших глазах немного погрустнев и помрачнев. – Один врач из медицинской исследовательской компании сказал мне так: «В общепринятом смысле слова ваш муж мертв. Его тело раздроблено на кусочки. Большинство главных органов ни к чему не пригодно. Однако голова и мозг остались неповрежденными. У нас есть новый аппарат, спроектированный в Германии и впервые опробованный в США. С вашего согласия мы можем его предоставить для поддержания в Ките жизни. Это очень дорого, но мы можем заключить соглашение на сумму его страховки, поскольку он технически мертв. Это сложный вопрос, – говорил врач, – и мы оставим этическую его сторону философам. В конце концов, мы и платим налоги для того, чтобы философы могли сидеть и размышлять в своих башнях из слоновой кости». Вот так он сказал. Мне понравилась эта его последняя мысль. В любом случае он заверил меня, что, хотя их юристам надо оформить кучу документов, чтобы расставить все точки над «i», они уверены, по его словам, в конечном результате. «Вы согласны?» – спросил он. Ну и что, боже мой, я могла ответить?

Я посмотрел на Вэл, затем на Кита. Сказать было нечего. Возможно, в один прекрасный день с нынешними успехами медицинской науки врачи найдут тело с безнадежно поврежденной головой и смогут произвести трансплантацию. В таких телах не будет недостатка; я подумал о самых разных политиках. Вероятно, ради поиска здорового тела, к которому можно приставить голову, и был затеян этот жуткий эксперимент. Впрочем, да ну их всех; меньше знаешь – крепче спишь.

Мы сели за стол. Возможно, Фиона и скажет, что вечер удался – как запланированное рабочее задание или проект, который нужно непременно выполнить. За вычетом пары незначительных промахов, например, когда я отказался от бокала вина.

– Я за рулем, Фиона. Мне хватит…

Я поглядел на то, что осталось от Кита в аквариуме, и беззвучно пробормотал извинение. Его глаза моргнули.

Пока Фиона суетливо бегала на кухню и обратно, Валери тщетно уговаривала ее сесть и расслабиться. Она чуть было не брякнула, что Фиона мечется как безголовая курица, но вовремя спохватилась и заменила курицу порхающим мотыльком.

Тем не менее вечер не был столь уж мучительным, и ужин оказался вполне съедобным. Мы еще немного поболтали. Когда мы собрались уходить, я неловко и довольно смущенно вскинул, глядя на Кита, два больших пальца вверх. Он снова подмигнул.

Валери прошептала Фионе в коридоре:

– Ты только одного нам не сказала – кто же этот потрясающий новый парень?

– Ах, боже… так странно, как все происходит. Да тот врач из медицинской компании, предложивший подключить Кита к аппарату. Боже, Вэл, он настоящий мачо. На днях он схватил меня, швырнул на диван и трахнул не сходя с места… – Она зажала рот ладонью и взглянула на меня. – О боже! Я ведь не смутила тебя, Кроуфорд?

– Да, – неубедительно соврал я.

– Чудесно! – весело воскликнула она, снова втаскивая нас в комнату. – Напоследок мне нужен ваш совет: как по-вашему, может, Кит будет лучше смотреться на другом конце комнаты рядом с CD-проигрывателем?

Вэл бросила на меня нервный взгляд.

– Да, – сказал я, заметив, что диван стоит прямо напротив аквариума Кита. – Думаю, так определенно будет лучше[8].

Рохля

С Катрионой какое-то время было хорошо, но она мне изменила. И это нелегко было выкинуть из головы и забыть; так просто не получалось. В один прекрасный день она опять возникла – зашла в паб, где я играл на одноруком бандите. Впервые за долгое время я столкнулся с ней.

– По-прежнему дергаешь рычаг, Джон, – сказала она этим своим надменным, гнусавым голосом.

Я собирался сказать что-то типа: «Нет, блин, в бассейне плаваю», – но лишь выдавил:

– Да, похоже на то.

– У тебя не найдется деньжат – угостить меня выпивкой, Джон? – спросила она.

Катриона выглядела обрюзгшей, более обрюзгшей, чем когда-либо. Может, снова забеременела. Ей нравилось быть в центре внимания, нравилась та суматоха, которую поднимали вокруг нее люди. На своих детей у нее времени не было, а вот постоянно выпендриваться в пабах – так пожалуйста. Дело в том, что с каждой ее беременностью люди обращали на нее все меньше внимания. Это уже приелось, и, кроме того, они поняли, что она за штучка.

– Ты снова вернулась в семью? – спросил я, осторожно подталкивая «бандита» коленом. Еще бы одну кисть винограда. И все будет в ажуре.

Есть контакт.

Нажать «коллект».

И снова «коллект».

Жетоны. Всегда чертовы жетоны. Я надеялся, ведь Колин говорил мне, что новая машина платит наличными.

– Неужели это так заметно, Джонни? – отозвалась она, приподнимая свою поношенную блузу и натягивая колготки на выпирающий живот.

Я тогда подумал о ее сиськах и жопе. Я не глядел на них, типа, не пялился, ничего такого; просто думал о них. У Катрионы были потрясные сиськи и офигенная большая жопа. Вот что мне нравится в чиксе. Сиськи и жопа.

– Я занимал стол, – сказал я, отходя от нее к пулу.

Парень из булочной Крофорда обставил Бри Рэмэджа по всем статьям. Должно быть, неплохой игрок. Я вынул шары и поставил в треугольник. Вроде бы ничего такой парнишка из Крофорда.

– Как Шантель? – не унималась Катриона.

– В порядке, – сказал я.

Ей следовало бы как-нибудь зайти к моей маме и повидать ребенка. Не то чтобы все ждали с нетерпением по понятным причинам. И все же это ее ребенок, а это что-то значит. Нормальный человек непременно зашел бы. Это мой ребенок и все такое, я люблю этого ребенка. Все это знают. И тем не менее мать, которая бросает своего ребенка, которая не заботится о своем ребенке, – это не мать, не настоящая мать. Как по мне. Это чертова шлюха, блядь, вот что она такое. Вульгарная личность, как говорит моя мама.

Интересно, чьего ребенка она теперь носит. Наверное, Ларри. Я так надеюсь. Пусть это послужит обоим гадам уроком. А вот ребенка их мне все-таки жаль. Она бросит его, как бросила Шантель; как оставила двух других своих детей. Я и не подозревал об их существовании, пока не увидел их на нашей свадьбе.

Да, моя мама оказалась права насчет нее. «Она вульгарная», – говорила мама. И не просто потому, что она была из Дойлов. Она любила выпить: «Это не подобает девушке», – считала мама. Поймите, мне это нравилось. То есть сначала нравилось, пока не обрыдло, да еще и башлей из-за этого становилось все меньше и меньше. А ведь вкалывал-то я. Затем появился ребенок. Тогда ее пьянство меня совсем достало, просто вконец.

Она всегда надо мной потешалась у меня за спиной. Краем глаза я замечал ее ехидную усмешку, когда она думала, что я не смотрю. Обычно это происходило, когда она была со своими сестрами. Они втроем ржали, пока я играл на «бандите» или катал шары. Я чувствовал на себе их взгляд. Через какое-то время они перестали даже притворяться.

Я плохо справлялся с ребенком, в смысле, когда он был совсем еще маленьким. Казалось, это заполонило собой все; такой шум – и от такого крошечного тельца. Ну и, наверно, я слишком часто выходил в город, когда появился ребенок. Так что, может, вина отчасти и на мне, отпираться не буду. И тем не менее она продолжала устраивать разные выкрутасы. Как в тот раз, когда я дал ей деньги.

Она была на мели, так что я дал ей двадцатку и сказал: «Ты выйди, крошка, развлекись. Прогуляйся с подругами». Хорошо помню тот вечер, потому что она взяла и вырядилась, как уличная девка. Тонны косметики, да еще блядское платье нацепила. Я спросил ее, куда это она собралась в таком прикиде. Она стояла и лыбилась. «Куда?» – повторил я. «Ты хотел, чтобы я вышла развлечься, вот я и пошла, твою мать, развлекаться», – заявила она. «Куда? – опять я за свое. – Я имею право знать». Она расхохоталась мне в лицо, как ебнутая гиена, и хлопнула дверью.

Потом она вернулась, и ее шея была вся в засосах. Я проверил ее сумочку, когда она надолго заперлась отливать в туалете. Там оказался сороковник. Я дал ей двадцатку, а она вернулась с сорока чертовыми фунтами в сумочке. Я чуть с ума не сошел. Я было начал: «Что это такое, а?» А она просто смеялась мне в лицо. Я хотел было пощупать ее пизду – может, пойму, трахалась или как. Она начала вопить и сказала, что, если я ее только трону, ее братья наваляют мне по полной программе. Они психопаты, эти Дойлы, каждый чувак в округе знает это. Я, конечно, сумасшедший, по правде говоря, что вообще связался с Дойлами. «Ты – рохля, сынок, – сказала однажды моя мама. – Все они сразу это видят. Они знают, что ты работяга, знают, что ты для них легкая добыча».

И вот что смешно: Дойлы могли делать что хотят, и я думал, что за их широкой спиной тоже смогу делать что хочу. И какое-то время так оно и было. Ни один козел ко мне не цеплялся, я был здорово прикрыт. Затем с их стороны началась халява; у меня стреляли сигареты, выпивку, мелочь. И затем они поимели меня, то есть поимел этот мудак, Алек Дойл: заставил меня приглядывать за своим товаром. Наркотики. Не гаш или еще какая фигня, бери выше; речь о героине. Я мог угодить в тюрьму. Застрять там черт знает на сколько лет. И все из-за Дойлов и их шлюхи-сестры. В любом случае я развязался с Дойлами раз и навсегда. Все кончено. И я тем вечером не коснулся Катрионы, и мы спали в разных комнатах; я, типа, на диване.

Это случилось сразу после того, как я скорешился с Ларри, соседом сверху. Его жена только что ушла от него, и он жил один. Для меня это было как страховка; Ларри был без тормозов, один из немногих чуваков в округе, которым даже Дойлы выказывали немного уважения.

Я работал по государственной учебной программе занятости. Маляром. Красил в домах престарелых. Большую часть времени я проводил на улице. Дело в том, что когда я возвращался домой, то либо заставал Ларри в нашей квартире, либо ее у него. Все время оба поддатые, мать их. Я знал, что он ее трахает. Потом она стала зависать там вечерами. И вскоре перебралась наверх к нему окончательно, оставив меня внизу с ребенком. Ну и мне пришлось уйти с работы; ради ребенка, понимаете?

Когда я брал Шантель к моей маме или отправлялся с ней в детской коляске по магазинам, то иногда видел их обоих у окна. Они смеялись надо мной. Однажды днем я вернулся домой и обнаружил, что дверь взломана. Унесли телевизор и видак. Я понимал, кто их взял, но ничего не мог поделать. Ничего против Ларри и Дойлов.

Мы с ребенком вечно просыпались по ночам от шума в их квартире. Она не давала спать собственному ребенку. И мы были вынуждены слушать, как они там трахаются, ругаются, устраивают вечеринки.

Потом однажды раздался стук в дверь. Это был Ларри. Он просто взял и протиснулся мимо меня в квартиру, скороговоркой неся свою обычную околесицу.

– Ладно, приятель, – сказал он. – Послушай, мне нужно небольшое одолжение. Чертовы козлы-электрики только что ушли и отключили нас, вот так.

Он подошел к моему окну, выходящему на улицу, открыл его, и, втянув внутрь штепсельную вилку, свисавшую сверху из окна его гостиной, воткнул в одну из моих розеток.

– Всего и делов-то, – улыбнулся он.

– Да, – только и смог я сказать.

Он сообщил мне, что достал кабель удлинителя с блоком, но ему просто требуется доступ к источнику питания. Я сказал, что он совсем зарвался, собираясь использовать мое электричество, и двинулся, чтобы отключить его.

– Если увижу, что ты когда-нибудь тронешь этот чертов штепсель или этот выключатель, то ты мертв, твою мать, Джонни! – заорал он. – Это я тебе говорю, блядь! – Он говорил на полном серьезе и все такое.

Ларри затем начал втюхивать мне, что по-прежнему считает нас друзьями, несмотря ни на что. Сказал, что мы будем делить счета пополам. Впрочем, я уже тогда был уверен, что этого не произойдет. Я ответил, дескать, его счета будут больше, чем мои, потому что у меня ничего не осталось в доме, что требует электричества. Я думал о моем видаке и телевизоре, которые, как я был уверен, он забрал наверх.

– И что бы это означало, Джонни? – спросил он.

– Ничего, – просто ответил я.

– Вот лучше ничего и не говори, твою мать, – сказал он.

Я сказал «ничего», потому что Ларри сумасшедший; абсолютный психопат.

Затем его лицо изменилось и он, типа, расплылся в широкой улыбке. Он кивнул на потолок:

– А она не так уж плохо ебется, а, Джон? Извини, что вклинился между вами, приятель. Ну да бывает, дело житейское? – (Я кивнул.) – Делает клевый минет, – продолжил он.

Я чувствовал себя как говно. Мое электричество. Моя женщина.

– Когда-нибудь трахал ее в жопу? – спросил он.

Я пожал плечами. Он скрестил руки на груди.

– Я стал намекать ей, что так будет лучше, – сказал он, – просто потому, что не хочу, чтобы она забеременела. Ребенок там, лишний рот. А раз чувиха забеременела, она будет думать, что может запускать руку в твой карман всю оставшуюся жизнь. Твои башли уже не твои собственные. Это, блядь, меня совершенно не устраивает, должен сказать тебе. Я сохраню мои деньги. И скажу тебе еще одну вещь, – засмеялся он. – Я надеюсь, что у тебя нет СПИДа или чего-то такого, потому что, если есть, ты и меня теперь заразил. Я никогда не использую гондон, когда протягиваю ее там наверху. Никогда. Лучше стану чертовым дрочилой.

– Нет у меня никакого СПИДа, – сказал я, впервые в жизни об этом пожалев.

– Никогда бы не подумал, грязная ты скотинка! – засмеялся Ларри.

Затем он потянулся в детский манеж и погладил Шантель по голове. Я почувствовал резкую боль. Если он попытается коснуться этого ребенка снова – зарежу козла; и пофиг, кто он такой. Мне уже наплевать.

– Все в порядке, – заговорил он. – Я не собираюсь забирать твоего ребенка. Она хочет этого, врубись, и я считаю, что, вообще-то, ребенок должен оставаться со своей матерью. Дело в том, Джон, как я сказал, мне ребенок в доме не нужен. Так что ты должен благодарить меня за то, что он все еще остается у тебя, подумай об этом на досуге. – Он внезапно стал угрюмый и злой и предостерегающе ткнул в меня пальцем: – Подумай об этом, прежде чем начнешь обвинять других людей во всех смертных грехах. – И ту же снова заговорил радостно; эта скотина могла запросто менять голос как перчатки. – Видел этот расклад на четвертьфиналы? Кто победит в паре Сент-Джонстон – Килмарнок? На «Истер-роуд», типа, – улыбнулся он мне, затем окинул взглядом всю комнату. – Чертова дыра, – прошипел он и двинулся к выходу. На пороге Ларри остановился и повернулся ко мне. – Еще одна вещь, Джон, если ты захочешь снова вставить ей, – он указал на потолок, – то просто крикни. С тебя десятка, и полный вперед, типа.

Я не на шутку застремался и сразу же после этого отвез ребенка к моей маме. И вот как получилось: мама пошла в социальную службу и уладила там все дела с пособием на ребенка. Они пошли к ней качать права, и она дала им от ворот поворот. Меня за это избили, Алек и Мики Дойл. А потом Ларри и Мики Дойл измудохали меня еще раз, когда мне отключили электричество. Они схватили меня на лестнице – дернули сзади, опрокинули и начали избивать. Я боялся, что они найдут деньги, которые я выиграл на «бандите», – вдруг залезут ко мне в карманы и найдут. Пятнадцать фунтов. Но они меня просто пинали. Пинали, а она вопила:

– БЕЙТЕ ЭТОГО КОЗЛА! УБЕЙТЕ ЕГО! НАШЕ ДОЛБАНОЕ ЭЛЕКТРИЧЕСТВО! ЭТО БЫЛО НАШЕ ДОЛБАНОЕ ЭЛЕКТРИЧЕСТВО! ОН ЗАБРАЛ МОЕГО РЕБЕНКА, МАТЬ ЕГО! ЕГО СТАРАЯ ШЛЮХА-МАТЬ ЗАБРАЛА, БЛЯДЬ, МОЕГО РЕБЕНКА! ВОЗВРАЩАЙСЯ К СВОЕЙ ЧЕРТОВОЙ МАМОЧКЕ! ВЫЛИЖИ ЕЙ ВСЕ ПОД ЮБКОЙ, МУДАК!

Спасибо, что они бросили меня, так и не проверив карманов. Ладно, думаю, на этот раз им в любом случае ничего не достанется. Я доковылял до мамы, чтобы привести себя в порядок. У меня был сломан нос и треснуло два ребра. Пришлось идти в травму. Мама сказала, что не надо было связываться с Катрионой Дойл.

– Теперь об этом легко говорить, – сказал я ей. – Но посмотри, если бы я с ней не связался, скажем так, просто предположим, что не связался бы, тогда б у нас не было Шантель. Можно ведь и так посмотреть.

– Можно и так, – сказала мама. – Шантель – наша маленькая принцесса.

А потом какой-то идиот из нашего дома вызвал полицию. Я было подумал, что за травмы от разбойного нападения мне полагается компенсация, и выдал ложное описание двух чуваков, совсем не похожих на Ларри и Мики. Но затем в полиции заговорили так, словно они думали, что это я преступник и устроил эту разборку. Это я-то, с лицом, как гнилой фрукт, двумя треснутыми ребрами и сломанным носом.

Она и Ларри вскоре после этого съехали отсюда, и я подумал: отлично, катитесь колбаской. Думаю, муниципалитет выселил их за неуплату, переселил в другой район. Ребенку было лучше с моей мамой, и я получил работу, довольно пристойную, и не просто по какой-то учебной программе занятости. В супермаркете: складывать полки и проверять ассортимент товаров, такого рода дело. Неплохо устроился – куча сверхурочных. Денег, конечно, не фонтан, зато в паб ходил нечасто – пропадал на работе допоздна.

Дела обстояли хорошо. Вскоре я уже трахал несколько чикс. Одну девушку из супермаркета – она была замужем, но с чуваком уже не жила. Она в порядке, чистая чикса и все такое. Были еще мелкие поблядушки с района, некоторые только школу окончили. Парочка приходила в обеденное время, если я вкалывал на второй смене. Раз тебе довелось отыметь одну из них, то тебе уже дают все. Они все сюда приходят просто потрахаться, потому что, кроме этого, им нечем заняться. Можно было потискать их или получить минет. Как я сказал, одна или две, особенно та маленькая Венди, для них ебля – это игра. И ни в коем случае я не хотел никаких серьезных отношений, а так, слегка позабавиться.

Что до Катрионы, то, как уже говорил, я встретил ее впервые за долгое время.

– Как Ларри? – спросил я и наклонился, приглядываясь, как бы достать частично блокированный шар.

Один косоглазый чувак сказал, что прямой не идет. Парень из булочной Крофорда начал орать:

– Эй, ты! Адмирал Нельсон хренов! Пусть играет без подсказок! Никаких советов со стороны!

– Ах, он… – отозвалась она, когда я ударом сбоку выбил шар и рикошетом о борт закатил в лузу. – Он снова угодил за решетку. А я вернулась к моей маме.

Я просто взглянул на нее.

– Он обнаружил, что я беременна, и съебался, – продолжала она. – Зависал с какой-то ебаной шлюхой.

Да уж не сомневаюсь, хотел было я выкрикнуть ей прямо в лицо, но промолчал.

И тут ее голос кокетливо зазвучал на высоких тонах, как было всегда, когда она чего-то хочет.

– Почему бы нам не выпить сегодня вечером, Джонни? За все, что было, типа? Мы же были такой хорошей парой, Джонни, ты и я. Все так говорили, помнишь? А помнишь, Джонни, как мы раньше ходили в «Бык и куст» на Лотиан-роуд?

– Да, почему бы и нет, – сказал я.

Дело в том, что я, по-моему, все еще любил ее и, видать, никогда по-настоящему не переставал любить. Да и «Бык и куст» мне нравился. Мне всегда там немного везло с «бандитом». Может, «бандита» уже и нового поставили, но все-таки.

Последний отдых на Адриатике

Никогда не предполагал даже в страшном сне, что все будет настолько очевидно; и поэтому то, что я запланировал, кажется совершенно правильным. Я имею в виду, что почти ожидал увидеть Джоан на борту, столкнуться с ней на палубе, в столовой, в баре или даже в казино. Когда я начинал так думать о ней, мое сердце учащенно билось, голова шла кругом и я обыкновенно убирался в свою каюту. Поворачивая ключ, даже рассчитывал застать ее там, возможно, в постели, читающей книгу. Нелепо, знаю, вся эта ситуация просто смехотворна.

Я пробыл на этом лайнере уже две недели; две недели в полном одиночестве. И если бы вы чувствовали себя так, как я, то вид веселящихся людей и вам бы казался отвратительным и оскорбительным. Я только и делал, что бродил по кораблю, как если бы искал что-то. Бродил и качался в спортзале, конечно. Разумеется, нечего было и думать о том, чтобы увидеть здесь Джоан. И все же я не мог успокоиться. Не мог лежать на палубе с Гарольдом Роббинсом, или Диком Френсисом, или Десмондом Бэгли. Не мог сидеть в баре и напиваться. Не мог участвовать в любой из этих тривиальных скучных бесед о погоде или о нашем маршруте. Я ушел с двух фильмов в кинотеатре. «Умереть заново», с этим британским педиком, играющим американского детектива[9]. Ужасный фильм. И еще один с этим американским светловолосым актером, который раньше был смешной, но теперь уже нет. Наверное, все дело во мне: множество вещей больше не выглядят смешными.

Я пошел в мою каюту и приготовил спортивную сумку для очередной экскурсии в спортзал. Единственное пристойное место, хоть чем-то мне интересное.

– Вы, должно быть, самый накачанный человек на этом корабле, – сказал мне тренер.

Я лишь улыбнулся. Не хотелось вступать в беседу с этим парнем. Он странноватый, если понимаете, о чем я. Ничего сам против них не имею, живи и дай жить другим и все такое, но прямо сейчас я не хотел ни с кем разговаривать, особенно с каким-то чертовым педерастом.

– Да вы просто не вылезаете отсюда, – настойчиво продолжал он, слегка кивнув толстому, жалкому, непрезентабельному краснолицему мужичку на тренировочном велосипеде, – правда, мистер Бэнкс?

– Отличное оборудование, – резко ответил я, осматривая свободные веса и поднимая две гантели со сменными грузами.

Слава богу, паренек-тренер заметил даму с избыточным весом в ярко-красном трико, пытавшуюся делать подъемы из положения сидя.

– Нет-нет-нет, мисс Кокстон! Не так! Вы слишком напрягаете спину. Сядьте прямо и согните колени. Под сорок пять градусов. Отлично. И раз… и два…

Взяв пару гантельных дисков, я тайком сунул их в мою спортивную сумку. Я перестал много двигаться, но мне не нужны упражнения. Я достаточно хорошо сложен. Джоан всегда утверждала, что у меня хорошее тело; жилистое, как она говорила. Ничего удивительного – вся жизнь на стройке, вредных привычек нет. Ну да, я слегка раздался, когда позволил себе поблажки, оставшись без Джоан. Все казалось бессмысленным. Выйдя на пенсию, я пил теперь больше, чем когда-либо. А гольф – это совсем не мое.

Вернувшись в каюту, я прилег и погрузился в полузабытье, думая о Джоан. Она была такой прекрасной и порядочной женщиной, лучшей жены и матери не пожелаешь.

Почему, Джоан? Почему, моя дорогая, почему? Это могли быть лучшие годы нашей жизни. Пол в университете, Салли работает медсестрой. Они наконец покинули гнездо, Джоан, мы могли расслабиться. То, как они потом справились с трагедией, – это была твоя заслуга. Наша общая заслуга. А я разве справился? Я умер с тобой, Джоани. Я просто нелепый призрак.

Я не сплю. Я бодрствую, говорю сам с собой и плачу. Десять лет после Джоан.

На обеде я оказался за столом наедине с Марианной Хауэллс. Супруги Кеннеди, Ник и Патси, очень милая и ненавязчивая молодая пара, так и не появились. Это намеренная уловка. У Патси Кеннеди глаза заговорщицы. Марианна и я впервые оказались одни за все время круиза. Марианна не замужем. Отправилась в путешествие, чтобы отойти от ее собственной тяжелой утраты – недавней смерти ее рано овдовевшей матери.

– Вот теперь ты весь в моем распоряжении, Джим, – сказала она слишком шутливо и самоуничижительно для флирта.

Хотя Марианна, конечно, вполне миловидна. Кто-то просто обязан был жениться на такой женщине – чего ей зря пропадать. Нет, так думать ужасно. Старый шовинистичный Джим Бэнкс снова вылез наружу. Наверно, Марианна хотела, чтобы ее таким образом и воспринимали, – наверно, так она получала все лучшее от жизни. Наверно, если бы мы с Джоани не…

Нет. Морепродукты, и только морепродукты.

– Да уж, – улыбнулся я, – этот салат с морепродуктами просто восхитителен. Ну, где ж еще взять хорошие морепродукты, если не в море, верно?

Марианна усмехнулась, и мы немного поболтали. Затем она вдруг сказала:

– Какая все-таки трагедия с Югославией.

Интересно, это она о том, что мы не можем сойти там на берег из-за войны, или о вызванных войной бедствиях. Я решил исходить из сострадательной интерпретации. Марианна казалась чувствительной натурой.

– Да, ужасная трагедия. Дубровник был одной из главных достопримечательностей в том прошлом круизе, с Джоан.

– Ах да, с твоей женой… Что с ней случилось, можно спросить?

– Несчастный случай. Если тебе достаточно такого ответа, я предпочел бы не говорить об этом, – ответил я, отправляя в рот полную вилку салата-латука.

Уверен, его положили на тарелку больше для красоты, чем для еды. Я никогда не разбирался в этикете. Джоан, только ты держала меня в ежовых рукавицах.

– Мне действительно жаль, Джим, – сказала Марианна.

Я улыбнулся. Несчастный случай. На этом борту, на этом круизе. Несчастный случай? Нет.

Она была не в себе какое-то время. В депрессии. Перемена в жизни, или как там сказать по-другому? Не знаю почему. Самое ужасное во всем этом, что я не знаю причины. Я думал, круиз доставит ей массу удовольствия, откроет целый мир. Так даже какое-то время и казалось. Но когда мы достигли выхода из Адриатического моря, на пути обратно в Средиземное, она приняла эти таблетки, а потом взяла и соскользнула с палубы. Упала в море. Я проснулся в одиночестве и оставался в одиночестве с тех пор. Это была моя ошибка, Джоан, все это проклятое мероприятие. Если бы я попытался понять, как ты себя чувствуешь. Если бы не покупал билеты на этот чертов круиз. Этот глупый старый идиот Джим Бэнкс. Пошел по пути наименьшего сопротивления. Я должен был усадить тебя и говорить, говорить и снова говорить. Мы бы со всем разобрались, Джоан.

Я почувствовал, что Марианна тронула мою руку. На глазах у меня слезы, как у пидора какого-нибудь.

– Я расстроила тебя, Джим. Прости, мне очень жаль.

– Нет, вовсе нет, – улыбнулся я.

– Очень хорошо тебя понимаю. Мать… с ней было так трудно, – проговорила она. Теперь и она начала заливаться слезами; ну мы и парочка! – Я делала все, что могла. У меня были возможности устроить себе другую жизнь. Но я не очень понимала, чего хочу. Женщине всегда надо выбирать, Джим. Выбирать между браком и детьми – и карьерой. В какой-то момент – всегда выбирать. Не знаю. Мать постоянно требовала внимания, постоянно в чем-нибудь нуждалась. Она выиграла по умолчанию. А девушка, которая могла сделать карьеру, стала старой девой, понимаешь.

Марианна казалась такой ранимой и расстроенной. Я сжал ее руку. Она уставилась в пол, затем неожиданно вскинула голову, и наши взгляды встретились. Это напомнило мне Джоан.

– Не принижай себя, – сказал я. – Ты исключительно храбрая и очень красивая.

Она улыбнулась, на этот раз более сдержанно:

– Ты настоящий джентльмен, Джим Бэнкс, и тебя приятно слушать.

Все, что я мог сделать, – это улыбнуться в ответ.

Я наслаждался обществом Марианны. Прошло долгое время с тех пор, как я подобным образом вел себя с женщиной. С тех пор, как испытывал такую душевную близость. Мы проболтали весь вечер. У нас не было запретных тем, и я оказался способен говорить о Джоан без того, чтобы казаться сентиментальным и погрузить компанию в беспросветную скуку, что неминуемо случилось бы, окажись тут наши приятели Кеннеди. Людям ни к чему выслушивать все это на отдыхе. Хотя Марианна с ее утратой оказалась восприимчива к моим словам.

Я говорил и говорил, глупости по большей части, но для меня потрясающие, исполненные боли воспоминания. Я никогда не говорил так с кем-нибудь раньше.

– Помню, в том круизе с Джоан я попал в ужасную ситуацию. За соседним столом сидели какие-то голландцы, очаровательные люди. А нашими соседями по столу были довольно высокомерный французский парень и красивая итальянка. Прямо настоящая кинозвезда. Странно, но француз ею не заинтересовался. Думаю, он мог быть, ну, по другой части, если понимаешь, о чем я. Как бы то ни было, получилась настоящая старая Лига Наций. Дело в том, что с нами была престарелая пара из Вустера, сильно недолюбливавшая немцев… они вечно вспоминали годы войны и все такое прочее. А как по мне, эти вещи лучше оставить в прошлом. Так что старый Джим Бэнкс решил выступить миротворцем…

Боже, какую занудную чушь я молол. Сдержанность моих чувств словно растворялась с каждым глотком вина, и вскоре мы принялись за вторую бутылку. Марианна кивнула мне заговорщицки, когда я сделал заказ. После обеда мы направились в бар, где еще немного выпили.

– Спасибо, Джим, за сегодняшний вечер. Мне очень понравилось, – проговорила она, улыбаясь.

– У меня это был один из лучших вечеров… за долгие годы, – отозвался я.

Я чуть не сказал «после Джоани». Но ведь так и было. С этой замечательной дамой я снова почувствовал себя человеком. Она и в самом деле приятная.

Она держала меня за руку, и несколько секунд мы сидели, глядя друг другу в глаза.

Я прочистил горло глотком скотча.

– Что хорошо в старении, так это что постоянная угроза визита старухи с косой как-то концентрирует мысли. Ты мне очень нравишься, Марианна, и, пожалуйста, не восприми мои слова как оскорбление, но я хотел бы провести с тобой эту ночь.

– Я не оскорблена, Джим. Думаю, это будет замечательно, – засияла она.

Ее реакция заставила меня немного смутиться.

– Может быть несколько хуже, чем замечательно. У меня недостаток практики в таких вещах.

– Говорят, это немного похоже на плавание или на езду на велосипеде, – ухмыльнулась она, слегка пьяная.

Ну, если так обстояло дело, старый Джим Бэнкс готов снова прыгнуть в седло после простоя в десять лет. Мы отправились в ее каюту.

Невзирая на алкоголь, у меня не было никаких проблем с эрекцией. Марианна сняла одежду, обнажив тело, которому могли бы позавидовать женщины моложе ее не то что на годы – на десятки лет. Мы немного пообнимались перед тем, как залезть под пуховое одеяло, и занялись любовью сначала медленно и осторожно, затем с возрастающей страстью. Я совершенно перестал себя контролировать. Ее ногти впились в мою спину, и я завопил:

– Господи, Джоани, господи…

Она замерла подо мной, как окоченевший труп, и с досадой ударила кулаком по матрасу, из глаз ее хлынули слезы. Я слез с нее.

– Прости, – выдавил я; это был полустон-полувсхлип.

Марианна села и пожала плечами, уставившись перед собой. Она заговорила приглушенным металлическим тоном, но без горечи, как если бы выводила хладнокровную и бесстрастную эпитафию.

– Я нашла мужчину, который мне небезразличен, и когда он занимается со мной любовью, он воображает, что я кто-то еще.

– Это было не так, Марианна…

Она начала всхлипывать. Я обнял ее. «Ну вот, Джим Бэнкс, – думал я, – опять ты угодил в совершенно идиотскую ситуацию».

– Мне жаль, – сказала она.

Я начал натягивать на себя одежду.

– Лучше я пойду, – сказал я.

Но уже в дверях повернулся:

– Ты замечательная женщина, Марианна. Надеюсь, ты найдешь кого-то, кто даст тебе то, чего ты заслуживаешь. А старый Бэнкси, – печально ткнул я себя пальцем в грудь, – просто дурачил сам себя. Я все-таки однолюб.

Я вышел, оставив ее в слезах. Теперь надо было сделать то, что и собирался. После всего происшедшего не будет никакой отсрочки. Я понимал, что так лучше; понимал это теперь сильнее, чем когда-либо. Дети, Пол и Салли, достаточно сильные. Они поймут.

Вернувшись в мою каюту, я оставил Марианне записку. Оставил для детей письма в корабельной почте и кассету с видеозаписью, объясняющей то, что я намеревался сделать. Записка Марианне не говорила слишком многого. Я просто сказал ей, что находился здесь с определенной целью. Жаль, мол, что мы настолько сошлись, но я должен был встретить свою судьбу – так я выразился.

Согласно картам, с которыми я сверился, мы теперь, несомненно, плыли в Адриатическом море. Я продел веревку в отверстия гантельных дисков, связал их и перекинул через плечи. Было трудно натянуть поверх этого тренировочный костюм и остальную одежду. Я накинул на себя непромокаемый плащ и вышел из каюты, едва способный передвигаться.

Я двинулся по пустой палубе, с усилием стараясь держаться прямо. Море было спокойным, ночь благоухала. Парочка влюбленных, наслаждающихся лунным светом, подозрительно взглянула на меня, когда я прошаркал мимо них к заранее присмотренной точке у правого борта. Десять лет назад, Джоан, почти день в день, ты покинула меня, покинула этот мир, полный боли и обиды. С чудовищным усилием я перекинул ногу через поручень. Отдышался, бросил последний долгий взгляд на багряное небо, затем наклонился всем телом и соскользнул с поручня в Адриатику.

Квартет сексуальной катастрофы

Хороший сын

Он был хорошим сыном и, как все хорошие сыновья, по-настоящему любил свою мать. На самом деле он совершенно боготворил эту женщину.

И все же он не мог заниматься с ней любовью; только не в присутствии отца, который сидел рядом и наблюдал за ними.

Он вылез из постели, набросил халат, чтобы скрыть наготу и неловкость. Миновав отца на выходе из комнаты, он услышал, как старик сказал ему вслед: «Да, Эдип, твой ебаный комплекс налицо».

Как сошлись жестокая стерва и эгоистичный ублюдок

Она была жестокой стервой; а он эгоистичным ублюдком. Они буквально врезались друг в друга однажды вечером в пабе у Грассмаркета[10]. Они смутно припомнили, что их кто-то когда-то знакомил, но не могли восстановить никаких подробностей. По крайней мере, именно это они сказали самим себе и друг другу.

Она за словом в карман не лезла и вела себя крайне оскорбительно, но он не обращал на это внимания, так как был безразличен ко всему, за исключением «восьмидесяти шиллингов»[11], которое опрокидывал пинту за пинтой. Они решили пойти в ее квартиру перепихнуться. У него своей квартиры не было; сидя на полном обеспечении у родителей, он считал бессмысленным обзаводиться ею.

Сидя на кровати, она наблюдала, как он раздевается. Ее лицо помрачнело, когда он снял свои пурпурные боксерские трусы.

– Кого ты рассчитываешь удовлетворить этим? – сердито спросила она, бросив на него презрительный взгляд.

– Себя, – ответил он, ложась на кровать рядом с ней.

После самого процесса она злобно поносила его выступление с таким ядовитым сарказмом, который разорвал бы хрупкое сексуальное эго большинства мужчин в клочки. Он едва ли слышал хотя бы слово из всего, что она сказала. Его последние мысли, когда он проваливался в пьяный сон, были связаны с завтраком. Он надеялся, что у нее довольно много съестного и она приготовит утром хорошее жарево.

Спустя несколько недель они уже жили вместе. Люди говорили, что они прекрасно ладят друг с другом.

Много смеха и секса

Когда мы пустились в это великое приключение, ты сказала, что в наших отношениях обязательно должно быть много смеха.

Я согласился.

Ты также заметила, что много секса столь же значимо в отношениях, как и смех.

И снова я согласился. От всего сердца.

На самом деле я точно помню твои слова: смех и секс – барометры отношений. Вот такое заявление ты сделала, если мне не изменяет память.

Не пойми меня неправильно. Я согласен целиком и полностью. Но нельзя же трахаться и смеяться одновременно, ебаная ты корова.

Роберт К. Лейд: сексуальная история

Рэб ни разу в своей жизни не ебался; бедный мудачок. Но, кажется, его это не больно-то и беспокоило.

Видеосмерть

Телевизионный экран ярко мерцал в темноте, когда в конце фильма пошли титры. «Не так много осталось», – отметил про себя Иэн Смит, потянувшись к своему экземпляру «Кинопутеводителя Хэллиуэлла» с загнутыми уголками страниц. Желтым флюоресцентным фломастером он поставил галочку в напечатанной жирным шрифтом графе: «Славные парни». Маленькими прописными буквами он вывел на полях:

8. БЛЕСТЯЩЕ, ОЧЕРЕДНОЕ ГИПНОТИЧЕСКОЕ ИСПОЛНЕНИЕ ОТ ДЕ НИРО. СКОРСЕЗЕ БЕССПОРНЫЙ МАСТЕР СВОЕГО ЖАНРА.

Затем он вытащил видеокассету и вставил в магнитофон другую, «Безумный Макс под куполом грома». Мотая на ускоренной анонсы кинокартин, он критически изучал серьезное лицо диктора с «Радио-1», который объяснял, что фильм имеет возрастную категорию «15+». Найдя соответствующую графу в самом свежем, но уже сильно потрепанном экземпляре «Хэллиуэлла», Смит испытал сильный позыв поставить галочку заранее. Он сопротивлялся этому импульсу: все-таки сперва надо фильм посмотреть. А то мало ли что может тебя отвлечь. Телефон там или стук в дверь. Или видеомагнитофон зажует пленку. Или вдруг бац – и инфаркт. Такие случайности, как он считал, ему совершенно не грозят, причем в равной степени, и все же оставался суеверен.

В офисе, где он работал, его прозвали Видеомалышом, но называли так только за его спиной. Настоящих друзей у него не было, на контакты он не вдохновлял. И не то чтобы Иэн Смит, Видеомалыш, был неприятен или агрессивен – просто совсем необщителен. Хотя он проработал в Муниципальном отделе планирования четыре года, большинство коллег знали о нем немного. Он почти не общался с ними и ничего о себе не рассказывал. А так как интереса к сослуживцам Смит не проявлял, они отвечали ему взаимностью, не обращая особого внимания на эту скромную персону и не усматривая ничего загадочного в его молчании.

Каждый вечер Смит брал от двух до четырех кассет в видеопрокате, мимо которого проходил по пути домой с работы. Сколько именно кассет – это зависело от того, что шло по телевизору, а выбор был большой, с учетом подписки на спутниковые каналы. Вдобавок он состоял в нескольких видеоклубах, специализировавшихся на старых, редких, иностранных, артхаусных и порнографических фильмах, недоступных в обычном прокате, но указанных в «Хэллиуэлле». Обеденный перерыв он обычно проводил, составляя расписание предстоящих просмотров, и, раз составив такое расписание, никогда от него не отклонялся.

Еще Иэн Смит иногда смотрел футбол по «Скай спорт» или мыльные оперы, но только чтобы убить время, если не удавалось найти ничего стоящего на «Скай муви ченнел», в видеопрокате или среди пришедшего по почте. Он всегда держал при себе самый последний «Кинопутеводитель Хэллиуэлла», неизменно отмечая желтым маркером каждый просмотренный фильм, а также давая картинам свой собственный рейтинг по продвинутой шкале от 0 до 10. Вдобавок он завел записную книжку, чтобы фиксировать самые новые поступления, еще не включенные в его «библию». Каждый раз, как выходило новое издание «Хэллиуэлла», Смит переносил туда свои прежние пометки, а старое издание выбрасывал. Его часто тянуло заняться этим приземленным делом в обеденный перерыв. Теперь уже очень немногие фильмы оставались неоптиченными.

Время как расширенное понятие, за пределами ежедневной рабочей рутины, просмотра фильмов и сна, стало несущественным для Смита. Стремительно летевшие недели и месяцы не могли быть размечены переменами или событиями в его жизни. Он, можно сказать, абсолютно контролировал тот узкий процесс, к которому свел свое существование.

Иногда все же Смит в кои-то веки отвлекался от фильма и был вынужден размышлять о своей жизни. Так случилось во время просмотра «Безумного Макса под куполом грома». Этот фильм стал разочарованием. Первые две картины про Макса были низкобюджетной культовой классикой. Сиквел же являлся попыткой обтесать Макса по-голливудски. Фильм с трудом удерживал внимание Смита, которое ночью всегда слабело, чем позже, тем явственнее. Но нужно было досмотреть до конца; еще одна галочка в его книге, и там не так уж много осталось. Сегодняшний фильм его утомил. Рефлексия была Смиту не свойственна, но когда он уставал, те мысли, которые он обычно подавлял, могли просочиться в область сознательной активности головного мозга.

Жена бросила его почти год назад. Смит сидел в кресле, пытаясь позволить себе ощутить утрату, боль, но этого ему не удавалось. Он ничего не чувствовал, кроме смутной неловкости и вины оттого, что не испытывает никаких чувств. Он думал о ее лице, о сексе с ней и, возбудив себя, занялся минимальным онанизмом и все равно не ощутил ничего, кроме соответствующего спада физического напряжения. Будто жена существовала лишь как мимолетный образ в его сознании, неотличимый от тех образов порнографического кино, которые помогали ему достичь разрядки. Он никогда так просто не достигал оргазма, когда действительно был с ней.

Иэн Смит заставил себя снова сосредоточиться на фильме. Что-то в его сознании словно обрывало цепь размышлений, прежде чем они причинят ему неудобство; своего рода психический контроль качества.

Смит не любил говорить о своем хобби на работе, да и вообще не очень любил говорить. Но как-то раз в офисе Майк Флинн застал его с «Хэллиуэллом» и, видя, как он судорожно работает маркером, сказал что-то, чего Смит толком не разобрал, зато услышал иронический смех своих коллег. Взволнованный, он, к собственному удивлению, начал, нехарактерно и почти безотчетно, лепетать о своей страсти и ее размахе.

– Ты, должно быть, без ума от видео, – сказала Ивонна Ламсден, вопросительно поднимая брови.

– Всегда любил кино, – кивнул Смит.

– Скажи мне, Иэн, – спросил Майк, – что ты будешь делать, когда посмотришь все перечисленные фильмы? Что будет после того, как ты отметишь абсолютно все?

Эти слова тяжело ударили Смита прямо в грудь. В голове у него помутилось, сердце бешено застучало.

«Что будет после того, как ты отметишь абсолютно все?»

Джули оставила его, потому что считала скучным. Она отправилась автостопом по Европе с приятелем нетвердого морального облика, и Смит слегка недолюбливал этого приятеля как дополнительный фактор в распаде его, Смитова, брака. Утешало только воспоминание о том, как Джули хвалила его сексуальную мощь. Ему всегда было сложно кончить во время полового акта, а она испытывала оргазм за оргазмом, часто вопреки себе самой. Потом Джули неизменно терзалась из-за своей неспособности доставить мужу это удовольствие, которое превыше всего. Врожденная неуверенность побеждала здравое мышление, и Джули начинала искать проблему в себе; ей и в голову не приходила та простая истина, что человек, за которого она вышла замуж, был аномалией в плане мужской сексуальности.

– Тебе было хорошо? – спрашивала она его.

– Великолепно, – отвечал Смит, неизменно обламываясь в своих попытках спроецировать страсть сквозь безразличие. Затем он говорил: – Ну, отбой.

Джули ненавидела слово «отбой» больше любых других, исходивших из его губ. От этого слова ей делалось чуть ли не физически тошно. Смит выключал лампу у изголовья и мгновенно проваливался в глубокий сон. А Джули гадала, почему вообще связалась с ним. Ответ лежал в ее пульсирующем лоне, измотанном безостановочным сексом; хозяйство у Смита было, как у жеребца, и он мог фачиться всю ночь.

Хотя этого оказалась недостаточно. Однажды днем Джули как бы мимоходом зашла в гостиную, где Смит готовился смотреть видео, и заявила:

– Иэн, я ухожу. Мы несовместимы. Не в смысле сексуально, нет, проблема не в этом. На самом деле ты доставил мне больше оргазмов, чем кто-либо… Ну, я просто вот что пытаюсь сказать: ты хорош в постели, но бесполезен в чем-либо другом. Не жизнь, а сплошная скука, мы никогда не разговариваем… Я имею в виду… Ай, да что толку! Все равно ты не сможешь измениться, даже если бы захотел.

Смит спокойно ответил:

– Ты уверена, что все хорошо продумала? Это серьезный шаг.

И все время разговора где-то на задворках его сознания волнующе скреблась перспектива установить наконец спутниковую тарелку, против чего Джули возражала.

Он все-таки выждал приличествующий отрезок времени и, убедившись, что она не вернется, наконец осуществил это.

Общественная жизнь Смита и до ухода Джули и приобретения спутниковой тарелки не была особо активной. Но после этих событий даже минимальные, символические связи с внешним миром были обрублены. За исключением выходов на работу, он стал затворником. Он перестал навещать родителей по воскресеньям. Они совершенно не расстроились, утомленные мучительными попытками поддерживать беседу в неловкой тишине, которую Смит, казалось, не замечал. Эпизодические визиты в местный паб также прекратились. Его брат Пит и лучший друг Дейв Картер (или, во всяком случае, свидетель на его свадьбе) почти и не заметили его отсутствия. Один местный завсегдатай сказал:

– Давно не видел с вами этого, как его там…

– Угу, – сказал Дейв. – Совсем не знаю, чем он занимается.

– Небось рэкетом, сутенерством да наемными убийствами! – сардонически хохотнул Пит.

В многоквартирном доме, где жил Смит, будут вопить дети Маршалов, продолжая терзать и без того расшатанные нервы своей матери. Питер и Мелоди Слайм будут ебстись со всей страстью пары, только что вернувшейся после медового месяца. Старая миссис Макартур будет заваривать чай и ахать над своим оранжево-белым котом. Джимми Куинн за соседней дверью зазовет к себе приятелей, и они будут курить гаш. Иэн Смит будет смотреть видео.

На работе его коллег особенно взволновала одна газетная заметка. Шестилетнюю девочку по имени Аманда Хитли схватили на тротуаре совсем рядом с ее школой, запихнули в машину и увезли в неизвестном направлении.

– Что за животное сделало это? – спросил Мики Флинн, кипя от яростного негодования. – Попадись только мне этот ублюдок… – И его голос угрожающе затих.

– Он, очевидно, нуждается в помощи, – сказала Ивонна Ламсден.

– Я дам ему помощь. Пулю в череп.

Они спорили с противоположных позиций, один сфокусировавшись на судьбе похищенной девочки, другая на мотивациях похитителя. Зайдя в тупик, они обратились за помощью к Смиту, которому явно было неловко.

– Что ты думаешь, Иэн? – спросила Ивонна.

– Не знаю. Просто надеюсь, что ребенка найдут невредимым.

Ивонна подумала, что, судя по тону Смита, он не возлагает на спасение слишком большие надежды.

Вскоре после этой дискуссии Смит решил пригласить Ивонну на свидание. Она отказалась. Он не был ни удивлен, ни разочарован. На самом деле приглашал он ее не от большого желания, а лишь по необходимости: получив по почте приглашение на свадьбу двоюродного брата, подумал, что лучше бы прийти туда с кем-то. Как обычно, он отправился домой на уик-энд, нагруженный видео. Сказал себе, что никуда не поедет, сославшись на болезнь. Типа грипп с осложнением.

В этот субботний вечер Смита пришел повидать его брат Пит. Смит услышал звонок, но проигнорировал его. Он не решился сделать паузу в «На гребне волны», когда пошла ключевая сцена, где работающему под прикрытием агенту ФБР Киану Ривзу приходит на помощь серфер Патрик Суэйзи и они объединяют силы против неких грозных противников. На следующий вечер звонок прозвенел снова. Смит опять проигнорировал его, поглощенный «Синим бархатом».

Под дверь была просунута записка, но Смит обнаружил ее лишь утром понедельника, собираясь уходить на работу. В записке говорилось, что у его матери был удар и она серьезно больна. Он позвонил Питу.

– Как мама? – спросил он и ощутил укол совести оттого, что неспособен подпустить в голос больше участия.

– Она умерла прошлой ночью, – ответил Пит подавленным, замогильным тоном.

– Ага… понятно… – сказал Смит и повесил трубку. Он не знал, что еще сказать.

За год, с тех пор как обзавелся спутниковой тарелкой, Иэн Смит изрядно прибавил в весе, сидя в кресле и поглощая печенье, шоколадные батончики, мороженое, рыбные палочки, пиццы, китайскую еду навынос и всевозможную легкую закуску из микроволновки. Он даже начал брать отгулы, сказавшись больным, чтобы смотреть видео утром и днем. Однако в то утро, когда узнал о смерти матери, он отправился на работу.

На похоронах он испытывал слабую тупую боль в груди – не сравнить с братом, контуженным горем, и старшей сестрой, устроившей невероятную истерику. Боль Смита становилась острее, когда он думал о том, как мать любила его в детстве. Но с этими переживаниями смешивались образы из фильмов, притупляя чувства. Как Смит ни пытался, он был неспособен сосредоточиться на этих мыслях до такой степени, чтобы они его уязвили. При первой же возможности он улизнул с похорон и направился домой, зайдя по пути в два видеопроката. Сердце бешено колотилось в его груди, рот заполнила слюна в предвкушении того, что еще несколько пунктов из «Хэллиуэлла» будут оптичены. Смит приближался к своей цели.

На несколько следующих дней он, под предлогом тяжелой утраты, взял отпуск по семейным обстоятельствам, чтобы смотреть больше видео. Он почти не спал, бодрствуя всю ночь и большую часть дня. Иногда, чтобы не заснуть, принимал амфетамин, купленный по случаю у соседа, Джимми Куинна. И все же Смита одолевало непривычное беспокойство; на каждую его сознательную мысль этаким бутербродом наслаивался образ Джули. О матери Смит вообще не думал, словно она никогда не существовала. Зона, в которой он теперь обитал, складывалась из сознательных мыслей, снов и пассивного созерцания телеэкрана, но провести четкую границу между этими состояниями не представлялось возможным.

Даже для Иэна Смита это был перебор. Не считая работы, он выходил из квартиры лишь для того, чтобы по-быстрому зайти в видеопрокат и супермаркет. Однажды вечером он, мучимый тревогой и неспособный сосредоточиться на фильме, выключил проигрыватель и отправился прогуляться к Уотер-оф-Лит. Чарующе пахли вишни в цвету у живописного берега, и Смит побрел вдоль стоячей реки. Сумерки уже сгущались. Его шаги потревожили группу юнцов в кофтах с капюшонами; юнцы оборвали разговор и стали угрожающе коситься на Смита. Он, не обращая на них внимания, размашисто прошагал мимо, погруженный в свои мысли. Миновал скамейки с местными алкоголиками, сиплым рыком отгонявшими демонов прошлого или же воображаемых; пустые банки суперлагера; битое стекло; использованные презервативы и собачье дерьмо. В сотне ярдов впереди над тихими зловонными водами изгибался старый каменный мост.

Кто-то стоял на мосту. Смит прибавил шагу, не отводя глаз от женского силуэта, вырисовывавшегося все четче. Дойдя до нее, постоял с минуту, глядя, как она курит. С каждой мощной затяжкой ее бледное желтоватое лицо словно прогибалось внутрь. Впечатление было странное, как будто потребителем здесь выступал табак, а женщина – расходным продуктом. Впрочем, если подумать, так оно и было.

– Ищешь, с кем поразвлечься? – спросила она без какого-либо обаяния в голосе.

– Ну, да, можно сказать и так, – пожал плечами Смит. Он и в самом деле не знал.

Окинув его взглядом с головы до пят, она быстро выдала короткий перечень услуг и условий. Смит неопределенно кивнул. Они в молчании двинулись к его квартире по узкой улице, с одной стороны которой тянулись заброшенные склады, а с другой стояла высокая кирпичная стена. По булыжной мостовой медленно прокатила машина и остановилась возле одинокой фигуры другой женщины; после короткого разговора та села в машину и уехала.

В квартире Смита они прошли прямо в спальню и разделись. Изо рта ее пахнуло затхлым зловонием, но Смит все равно ее поцеловал. Она никогда не чистила зубы, потому что терпеть не могла, когда мужчины ее целуют. Пусть делают с ней все, что угодно, кроме этого. Только поцелуй мешал ей забыть, чем она занимается, и вынуждал сопротивляться отвратительной реальности. Впрочем, у Смита и не было желания целовать ее.

Он неуклюже залез на ее худое, мучительно костлявое тело. Глаза ее затуманились от опиатов или безразличия, лицо застыло ледяной маской. Смит увидел в ней свое отражение. Короткими, болезненными толчками он продрался сквозь сухость ее пизды; оба скрипели зубами от напряжения, пока у нее не стали выделяться соки. Смит нашел ритм и принялся всаживать ей механически, все время удивляясь, зачем ему это. Она двигалась в такт ему со скукой и неохотой. Прошли минуты; Смит долбил как заведенный. Через некоторое время он понял, что никогда не кончит. Его пенис, казалось, только отвердевает, но в то же время немеет. На лице женщины отразился шок, затем отрицание и неверие, когда настойчивый глубинный зуд заставил ее непокорное сознание капитулировать и пуститься вслед телу в погоню за оргазмом.

После того как она кончила, едва сохранив молчание, он остановился; член его по-прежнему был твердым и эрегированным. Он слез с нее, вытащил из кармана куртки несколько купюр и заплатил ей. Она чувствовала себя озадаченной и уязвимой, потерпев фиаско в том единственном, что ей когда-либо успешно давалось. Одевшись, она пошла к двери, полная стыда, неспособная взглянуть ему в глаза.

– Спасибо за все, – сказал Смит, когда она вышла на лестницу.

– Козел. Мудила ебаный, – прошипела она в ответ.

Ну что тут еще скажешь.

Через несколько дней после этого случая произошло куда более значимое событие. Смит явился в офис, что-то насвистывая. Сослуживцы тут же подметили столь нехарактерную для него экстравертность.

– Весь прямо сияешь, Иэн, – заметил Мики Флинн.

– Просто купил новую видеокамеру, – отозвался Смит и добавил с неуместным самодовольством: – Последнее слово техники.

– Боже, теперь тебя никто не остановит, да, Иэн? Голливуд, трепещи, мы идем! А давай-ка снимем порно, на главную роль позовем Ивонну. Ты – режиссер, я – продюсер.

Ивонна Ламсден с досадой посмотрела на них. Согласившись недавно сходить с Мики вечером в бар, она затем отвергла его грубые пьяные приставания и теперь боялась, что Смит и Мики, собратья по несчастью, сговорятся против нее: некоторые мужчины, озлобленные отказом, норовят впасть в ребячество.

Мики повернулся к Смиту и сказал:

– Нет, лучше не будем звать Ивонну, нам ведь нужен кассовый фильм.

Она бросила в него карандашную резинку, угодив в лоб, и Мики стал возмущаться гораздо громче, нежели ситуация того заслуживала. Алистер – худой, анемичный завотделом – раздраженно поглядел на них, недовольный этой возней. Он любил, чтобы во всем был порядок.

– Алистер может сыграть главную мужскую роль, – прошептал Мики, но на лицо Смита уже вернулось привычное выражение полной отрешенности.

Тем вечером Смит поехал домой на автобусе, потому что дождь лил как из ведра. Изучая вечернюю газету, он отметил, что восемнадцатилетний Пол Маккаллум находится в Королевской больнице в палате интенсивной терапии, отчаянно борясь за свою жизнь после беспричинного, судя по всему, нападения в городском центре вчера вечером. «Надеюсь, парень выкарабкается», – подумал Смит. Он считал, что человеческая жизнь должна быть священной, она должна быть самой важной вещью в мире. По-прежнему не было новостей об Аманде Хитли, похищенном ребенке. Смит пришел в свою квартиру, проверил камеру, затем включил очередной фильм.

Но воспринимается тот тяжело. Смиту никак не сосредоточиться. Он пытается внушить себе страдание, заставить себя думать о Джули. Любил ли он ее? Вероятно. Ну да точно не скажешь, потому что, как только в груди поднимается это чувство, что-то словно берет и отключает его.

На следующий день Смит заметил, что в газете нет ничего о Поле Маккаллуме. Хорошо это или плохо? Кто его знает. Что значит отсутствие новостей? Он раскрывает «Хэллиуэл» – и трепещет от возбуждения. Справочник завершен. Каждый упомянутый там фильм просмотрен и отрецензирован. Возвращаются и неотступно звучат в голове слова Мики Флинна: «Что будет после того, как ты отметишь абсолютно все?» Маркер обводит фильм под названием «Трое мужчин и маленькая леди». На миг Смиту вспоминается Аманда Хитли. Один мужчина и маленькая леди. Реальная жизнь часто менее сентиментальна, чем Голливуд. Вдруг Смит замирает как громом пораженный. Он осознал, что из всех фильмов только этому последнему поставил оценку ноль. Он вписывает на полях:

0. МЕРЗКАЯ АМЕР. СЛАЩАВОСТЬ, СИКВЕЛ ДАЖЕ ТОШНОТВОРНЕЕ, ЧЕМ ПЕРВЫЙ ФИЛЬМ[12].

А потом задумывается: да не может быть, чтобы не было фильма еще хуже. Что насчет «Эль-Пасо», где Марти Роббинс выступил продюсером, режиссером, исполнил главную роль и сочинил саундтрек? Но нет, «Эль-Пасо» получил один балл. Смит проверяет некоторые британские фильмы, потому что уж в чем британцы мастера, так это снимать ужасное кино, однако даже «Сэмми и Роузи ложатся в постель»[13] заработал два балла. Что ж, время пришло. Смит поднимается, вставляет в магнитофон новую видеокассету. И, не отрываясь, глядит на экран.

Видеофильм, который смотрит Смит, показывает мужчину, сосредоточенно взбирающегося на стремянку, но притом смотрящего прямо в камеру. Его глаза, полные страха, глядят на Смита. Смит ощущает его страх и зеркально отражает его, глядя на экран. По-прежнему глядя в камеру, мужчина дотягивается до веревки, привязанной к паре декоративных, но крепких сосновых балок под потолком; на конце веревки – петля. Он сует голову в петлю, затягивает ее и пинком откидывает стремянку. У самого Смита уходит опора из-под ног, и он не сразу понимает, отчего так тошнотворно раскачивается комната вокруг и что за груз удушающе сомкнулся вокруг его шеи. Крутясь в воздухе, Смит замечает мелькание фигуры на экране; дергающейся, качающейся, умирающей. Смит пытается завопить «СНЯТО!», но не может издать ни звука. Он думает, что человеческая жизнь важна, всегда священна. Однако, невзирая на эту мысль, он не может ни достать до балки, чтобы подтянуться, ни ослабить стягивающуюся на шее петлю. Его дыхание прерывается; голова свешивается набок, по ноге стекает струйка мочи.

Камера установлена над телевизионным экраном; ее холодный, механический глаз бесстрастно фиксирует все. Аппарат включен на «ЗАПИСЬ». Он продолжает работать, в то время как тело раскачивается все слабее, пока не замирает. Вот докручивается до упора пленка, и хотя на экране не возникает слова «КОНЕЦ», это именно конец.

Засор в системе

Нокси застыл в дверях с этой его гримасой, так и взывавшей к нашему вниманию. Впрочем, он понимал, что никто не будет замечать его, пока он не заговорит. Опять прогонит какую-то хренотень о том, что якобы сказал Мэндерсону засунуть его долбаную работу в задницу, ну а по правде говоря, чувак снова обосрался.

– Этот козел Мэндерсон, – прохрипел он.

– Неприятности в лавке? – спросил я, не поднимая глаз от карт. Хуевый расклад.

Я повернулся и сделал вид, будто внимательно слушаю нашего бригадира; прямо-таки образцовый работяга. Бессмысленное и пустое заявление Нокси будет чертовски кстати при том говне, что у меня на руках.

– Мы должны вмешаться. Там чудовищный хаос в одном доме.

– Что на этот раз? – нервно сказал Лози. Очевидно, эта скотина чуяла, что может выиграть.

Уловив его беспокойство, Калум швырнул свои карты на стол. Я последовал его примеру.

– Долг зовет! – засмеялся Калум.

– Черт возьми, я тут, блядь, выигрываю, чуваки! – заныл Лози.

– Обломись, парниша. Муниципалитет платит хорошие деньги, и это все деньги налогоплательщиков, чтобы ты делал свою работу, а не сидел день-деньской на жопе, шурша картишками, – ощерился Калум.

– Точно, – сказал Нокси. – Но работка подвалила такая, что просто туши свет. В Анструтер-Корт снова засор. Старичок на первом этаже отправился в свою ванную помыться и побриться. А все эти козлы с верхних этажей высирали потребленные за уик-энд карри и лагер. Ну и спустили воду почти одновременно. Все говно понеслось вниз – а это ж Анструтер-Корт, двадцать этажей, – понеслось, значит, вниз, наткнулось на чертов засор и вышло обратно в первом доступном месте. Чуете, чем пахнет?

Мы коллективно прищурились и всосали табачный дым сквозь сжатые губы.

– Все говно вылетело наружу в сортире того старика, да так, что ударило в чертов потолок. Мы должны с этим разобраться.

Лози не слишком-то обрадовался.

– Мне кажется, дело в канализации снаружи дома. Похоже, это работа для округа, а не для нас.

– Что за чушь? Еще называешь себя мастером! Скажу тебе одну вещь, если мы, блядь, не справимся, то будем в полной жопе. Ты знаешь, сколько денег теряет ОПТ?[14]

– Да не в том дело, Нокси. Мы теперь пашем на муниципалитет, а не на частного нанимателя. Никаких сокращений, так в договоре.

– Мы сидим, черт возьми, на обязательной конкурсной основе. Если мы не справляемся, то нам крышка. Просто как божий день. Это правительство, это чертов закон. И не важно, что, блядь, гонит какой-то долбаный шишак из лейбористов, который сумел избраться в горсовет. Если мы не выполняем свою работу, значит не получаем контрактов. Нет контрактов, нет и ОПТ. Конец чертовой истории.

– Нет, не конец, – возразил Лози, – потому что парень из профсоюза говорит…

– Да он просто мудак, несущий всякую поебень, потому что остальным козлам лениво. Эти говноеды говорят не ртом, а жопой. Давайте-ка, погнали!

Я пожал плечами:

– Ну, как сказал один анархист-водопроводчик другому: да тут надо всю систему менять.

Мы прыгнули в фургон. Нокси стал такой шустряк с тех пор, как вернулся со второй части курса для бригадиров при горсовете. Они, похоже, совсем запудрили там чуваку мозги. После части первой он был весь из себя вкрадчивый и деликатный. Совсем на себя не похож. Мы, конечно, заподозрили неладное. Я сунул нос в те бумажки, которые они ему дали. Там шла речь о мотивации персонала в активно-централизованной структуре управления. И еще говорилось, мол, бригадир должен не сам делать работу, а принимать меры к тому, чтобы работа была сделана. В том числе обеспечивая индивидуальные и коллективные потребности своей бригады. Так что мы загрузили Нокси по полной. Калум сказал, что собирается на рейв и ему необходимо достать несколько таблеток экстази; Лози заявил, что ему надо провести некоторое время в массажном салоне. Как коллектив, мы потребовали устроить пьянку на целый день в «Синем блейзере». Может ли Нокси организовать все это? Чувак был очень недоволен. Сказал, что речь вовсе не об этом и что мы не должны были смотреть в его записи, если только не пройдем курс сами.

В любом случае все это длилось недолго. Вскоре к нам снова вернулся старый добрый Нокси. И мы прямо уже предвкушали, как пару дней нормально поработаем, когда чувака взяли и запихнули на вторую часть курса. Не знаю уж, что они на этот раз сотворили с ублюдком; как бы там ни было, после курса он сделался совсем фашистом. Хоть кол ему на голове теши – ни хрена не слушает. И Лози прав. Засор наверняка в чертовой канализации. И у нас ни хрена нет инструментов для работы там, даже если бы спускаться туда было нашей обязанностью.

В доме было по-настоящему охуенно засрано. У входа, как лишний хуй, торчал полицейский. Парень из домоуправления и девица – социальный работник уложили бедного старого козла на диван и пытались успокоить, шурша бумажками. Тут же болтались ребята из службы охраны общественного здоровья. Нет уж, заходить в эту ванную я не собирался ни под каким видом.

– Уличная канализация, – сказал мне Калум. – Без мазы.

Нокси услышал и разозлился как черт:

– Чего-чего?

– Я просто говорю, что засор в канализации, понимаешь, а не в стоке. Наверное, отвод.

– Это кажется вполне логичным, – сказал я голосом Спока из «Звездного пути».

– Хрен ты поймешь точно, в чем там дело, пока не глянем, – настаивал Нокси.

Мне совершенно не улыбалось глядеть на что-нибудь в этом болоте.

– Да сам прикинь, Нокси. Чувихи спускали тампоны и прокладки в унитаз, вот отвод и забился, понимаешь?

– Кого я ненавижу, так это тупых сук, которые спускают туда чертовы памперсы, – тряхнул головой Лози. – Вот от чего главный ущерб, не от тампонов.

– Чуваки, не буду я с вами спорить. Доставайте из фургона щупы и займитесь этим чертовым унитазом.

– А смысл? – отозвался я. – Заполни форму «эм-эр-эн-два» и вызови ассенизаторов из округа, пусть разбираются. Все равно же это их дело, а мы просто теряем здесь время.

– Я лучше знаю, кого и когда вызывать, понял?

Во чувак завелся. Теперь уж точно обратного хода не даст. Ну а я тем паче.

– Мы только зря теряем время, – повторил я.

– Ну да, и чем же ты таким полезным думал заняться? Опять будете сидеть в подсобке и картами шлепать?

– Да какая, нахер, разница? – сказал Лози. – Это не наша работа, и всё тут. Форма «эм-эр-эн-два» – дело округа. Вот что требуется.

Девушка, социальный работник, крутанулась и презрительно посмотрела на нас. Я улыбнулся в ответ, но она отвернулась с чертовски злобной гримасой. А социализация ведь не стоит ни гроша. Социальный работник, не владеющий навыками социализации, – это что, вообще, за на хрен? Как спасатель, который ни хера не умеет плавать. На пушечный выстрел бы к такой работе не подпустил.

– Вы, козлы, просто идите нахуй. Я сам все сделаю. Убирайтесь, мать вашу! – заявил Нокси.

Мы поглядели друг на друга. Все это уже настолько заебало, что мы просто повернулись и пошли вниз по лестнице. Думая: если чувак сам хочет…

– Не означает ли это, что мы получим наши карточки? – спросил Калум.

Лози так и заржал ему в лицо:

– Единственные карты, которые ты получишь от ОПТ, расфасованы в пачках по пятьдесят две штуки. Мы просто слушаемся распоряжений и всегда исполняем последнее. Убирайтесь, сказал чувак, мы и убрались.

Он пожал плечами.

– Тем не менее, если поразмыслить, – сказал я, – Нокси не научился слишком многому на этом чертовом курсе. Там говорили, мол, бригадир должен не сам делать работу, а принимать меры к тому, чтобы работа была сделана. То есть постоянно ебать нам мозги, пока мы вкалываем.

– Может, по пинте? – предложил Лози. – В «Уитсоне»?

Калум с надеждой поднял брови.

– Почему бы и нет, – сказал я. – Если тебя собираются вздернуть за кражу овцы, так почему бы ее заодно и не протянуть.

Мы вышли на передний двор. Там стоял едкий запах дерьма, и лицо Лози удовлетворенно сморщилось, когда он кивнул на сточную воду, пенившуюся на асфальте вокруг ржавой решетки канализационного люка.

Калум повернулся к дому и вскинул в воздух обе руки с отставленными средними пальцами:

– Гейм, сет и матч, масонский ублюдок.

– А если он попробует объявить нам дисциплинарное взыскание, – добавил Лози, – парень из профсоюза отгрызет ему яйца.

– До этого не дойдет, – сказал я, – мы же дали нашу профессиональную оценку. Что там говорил этот хер на курсах повышения квалификации в Телфордском колледже? Самое важное в любом деле – это поставить точный диагноз проблемы. Я его и поставил, – ткнул я себя пальцем в грудь, – точнее некуда.

Лози вскинул брови, наглый мудак.

– Поставил, поставил, – поддержал меня Калум.

– Да, а этот урод Нокси пренебрег нашим профессиональным советом.

– Бессмысленный расход муниципальных средств, – согласился Лози. – Мэндерсон никогда не поддержит этого козла.

Мы с важным видом прошли через центр к пабу. Ух какой сладкой будет эта пинта, жопой чую.

Уэйн Фостер[15]

Двое птицеголовых сидели за столиком в баре и несли всякий бред насчет футбола. Птицеголовые были практически неотличимы друг от друга, с этими их головами, обросшими мягкими коричневыми перьями, с открытыми, напряженно-воинственными клювами и влажными лакричными глазами. Единственная разница: у одного птицеголового сочилась из уголка левого глаза струйка черного гноя, видимо, от какой-нибудь травмы или инфекции.

– Неприятности во время матча?

– Да, фанаты просочились и устроили драку. Их там не должно было быть, в том секторе.

– Я слыхал, что это вообще не фанаты. Говорили, что это устроила пара ребят, которые пришли вдвоем и поспорили об Уэйне Фостере. Один парень сказал: «Уберите этого долбаного английского мудака с поля». А другой возразил: «Дайте чуваку шанс». Первый стоял на своем, ну, слово за слово, и понеслась, один приложил другому. И тут же, ясное дело, началась махаловка стенка на стенку.

– Нет, – сказал один птицеголовый, отрицательно мотнув клювом. – Это были чертовы фанаты. Эти чуваки не интересуются футболом.

– Нет-нет. Все произошло из-за Уэйна Фостера. Вот что я слышал.

– Фанаты. – Несогласный птицеголовый снова мотнул клювом; несколько коричневых перьев, кружась, опустилось на покрытый линолеумом пол. – Вот кто это был. Чертовы нарушители спокойствия.

– Нет, – объяснял его теперь уже слегка раздраженный друг, – не на этом матче. Я согласен с тобой насчет фанатов, но на этом матче весь бардак затеяли просто два знакомых парня. Они начали махаться, тогда в драку встряли остальные козлы. Получился облом, понимаешь. Испортили все удовольствие от матча. Врубаешься?

– Хорошо, возможно, просто предположим, что да, возможно, дело в тех парнях и в Фостере, Уэйне Фостере – который, между прочим, в полном порядке, по крайней мере всегда выкладывается на сто десять процентов, – возможно, на этот раз все произошло из-за Фостера, но обычно драки устраивают фанаты… вот все, что я говорю.

– Да, но не на этот раз. В тот день все точно случилось из-за Фостера. Я слышал, как два парня спорили о нем.

– Честно говоря, Фостер не такой уж меткач. Хотя охуенно быстрый.

– Фостер…

– Еще насчет Фостера – мы получили этого чувака задарма! Дерек чертов Фергюсон – три четверти миллиона за игрока! Примадонна хуева!

– Нет, это настоящий футболист, мужик.

– Фостер. Вот это парень. Если бы все рвали задницу, как Фостер…

– Точно-точно. Если бы к рвению Фостера да класс Фергюсона…

– Да, – кивнул другой птицеголовый. – Я бы просто тащился.

– Рвение и скорость Фостера плюс фергюсоновские класс и предвидение…

– Фостер.

– Точно. Фостер – это круто.

– Да. Уэйн Фостер. Пиздатый игрок, – заключил первый птицеголовый, поворачиваясь к своему приятелю. – Еще по пинте?

– А как же.

Птицеголовый направился к стойке, но бармен отказался его обслуживать, поскольку придерживался сектантских воззрений, а потому ненавидел птицеголовых кретинов. Вдобавок этот бармен получил классическое образование, отчего чувствовал превосходство над большинством людей, особенно над птицеголовыми, которым он терпеть не мог наливать пиво. Имелась еще одна причина. В баре была Она. И что еще хуже: Она была в баре с Ней. Острое зрение птицеголового сфокусировалось на этих двух женщинах, сидевших в углу и поглощенных беседой. Если Она отправится домой с каким-то птицеголовым, это будет означать полное фиаско для Классически Образованного, а что касается Нее, ну, она может делать, что ей заблагорассудится.

– Но почему нет? – спросил птицеголовый у стойки. – Как так получается, что нас не обслуживают?

Его клюв был распахнут под девяносто градусов, огромные черные глаза излучали тревогу.

Бармен не разбирался в орнитологии. Его коньком была древняя литература, но все равно он почувствовал явное неудовольствие птицеголового. Тем не менее он медленно покачал головой, отказываясь встретиться с ним взглядом. Он решительно сосредоточился на ритуале мытья стакана.

Птицеголовый у стойки вернулся назад к столику.

– Нас не обслуживают! – объявил он своему приятелю.

– Правда? И почему?

Птицеголовые двинулись к другому концу стойки, чтобы пожаловаться Эрни, другому бармену. Классически Образованный был в смене главным, и если бы даже у Эрни была власть отменить его решение, он не стал бы этого делать, так как тоже любил посмотреть на обескураженных птицеголовых.

– Это не от меня зависит, ребята, – пожал он плечами, глядя на ошеломленно дрожащие клювы, и продолжил разговор с двумя парнями у стойки.

Классически Образованный смотрел на двух женщин в углу. Особенно его взгляд притягивала Она, он просто глаз не мог оторвать от ее блестящих губ. Он вспоминал тот новогодний минет; это было нечто. В его сознании и теле всегда была напряженность; это неотъемлемая часть бытия Классически Образованного в мире, где классику недооценивают. Его глубокие и широкие познания оставались непризнанными. Он был вынужден разливать пиво птицеголовым. Это вызывало депрессию, тревогу и фрустрацию. Однако новогодний минет высосал все напряжение из его натянутого как струна тела, удалив все ядовитые мысли из его головы. Он на какое-то время отключился, лежа раздетый на лавке у гардероба; просто валялся в оцепенении. Когда он очнулся, Она уже вышла. Он отправился ее искать, но когда приблизился к ней, Она повела себя холодно и грубо.

– Пожалуйста, держись от меня подальше, – сказала Она ему. – Ты мне неинтересен. Это Новый год. Я немного пьяна. Понимаешь, это ничего не значит, хорошо?

Все, что он мог сделать, – это ответить ошеломленным кивком, доковылять до кухни и напиться в говно.

Теперь Она была в баре с Ней, с женщиной, которую он когда-то уводил домой, с женщиной, которую он трахал. Ему не нравилось с Ней, но мысль, что он был с ними обеими, определенно вдохновляла. В баре две женщины моложе тридцати, и он протянул их обеих. Ну, протянул одну и получил минет от другой. Мелкая техническая подробность, не более того. Он воспроизвел ту же мысль по новой: в баре две женщины моложе тридцати, и каждой он заправил в ту или иную дырку. Так звучало даже лучше. Но вскоре от хорошего настроения не осталось и следа, потому что Она глядела на него и смеялась; они обе смеялись. Она держала руки на уровне груди, оттопырив указательные пальцы на несколько дюймов. Другая женщина презрительно мотнула головой, когда они снова украдкой покосились на Классически Образованного, и тогда Она свела пальцы ближе, почти вплотную, и Ее голова одобрительно качнулась, и обе зашлись в припадке хохота.

Классически Образованный был слишком чувствителен и раним, чтобы с ним так обращались. Он зашел в комнатку за стойкой и взял с грязной раковины старый твердый кусок желтого мыла. Отгрыз от него почти половину и, ощутив тошнотворный вкус, с трудом проглотил. Мыло медленно, жгуче двинулось к его желудку, оставляя в пищеводе ядовитый след. Он ударил кулаком по ладони, поджал пальцы ног и начал тихо бормотать мантру:

– Шлюхи, шлюхи, шлюхи, шлюхи, шлюхи…

Взяв себя в руки, он вышел и столкнулся у стойки с одним из птицеголовых.

– Как так получается, что нас не обслуживают, приятель? Что мы такого сделали? Мы не шумели, ничего не вытворяли. Просто спокойно выпивали себе. Болтали об этом матче, понимаешь? Уэйн Фостер и все такое.

С птицеголовыми лучше было даже не говорить. И важно было помнить золотые правила работы в баре, относящиеся к птицеголовым.

1. ДЕЙСТВУЙ РЕШИТЕЛЬНО.

2. НЕПРЕКЛОННО ПРИДЕРЖИВАЙСЯ ПЕРВОНАЧАЛЬНОГО РЕШЕНИЯ, ВНЕ ЗАВИСИМОСТИ ОТ ТОГО, СПРАВЕДЛИВО ЭТО РЕШЕНИЕ ИЛИ НЕТ.

3. НИКОГДА НЕ ПЫТАЙСЯ ОБЪЯСНИТЬ ПТИЦЕГОЛОВОМУ ПРИЧИНУ(Ы) ТВОЕГО РЕШЕНИЯ. ОПРАВДЫВАЯСЬ ИЛИ КАК-ТО ОБОСНОВЫВАЯ ЕГО, ТЫ ЛИШЬ КОМПРОМЕТИРУЕШЬ СВОЮ ВЛАСТЬ.

Таковы были правила игры. Всегда.

Он помотал головой, глядя на птицеголовых. Они изрыгнули какие-то ругательства и ушли.

Спустя несколько минут Она поднялась из-за столика. Эрни, стоявший у другого конца стойки, двинулся было, чтобы ее обслужить, но тут же продолжил болтать с парой клиентов, когда увидел, что она направляется к Классически Образованному.

– Крейг, – сказала она ему, – мне понравилось, как ты отшил этих странных чуваков с клювами и в перьях. Они к нам клеились. Ты когда сегодня заканчиваешь?

– Ну, через полчаса.

– Хорошо, а не хочешь пойти со мной и моей подругой Розалин? Ты же знаком с Розалин, верно… Ха-ха-ха, ну конечно знаком.

– Ладно.

– Только, Крейг, не думай развести нас на трах. Ты довольно сексуальный мужик, но воспринимаешь себя чересчур серьезно. Мы хотим, чтобы ты увидел себя с новой стороны. Понял? – Она улыбнулась и двинулась обратно туда, где сидела ее подруга.

Интересно, что они такое затеяли? К чему он вообще им понадобился? Тем не менее он пойдет с ними. Это может оказаться познавательно. Не важно, кто ты, птицеголовый или даже Классически Образованный, в жизни всегда можно чему-нибудь да поучиться.

Там, где разбиваются мечты

Дом в Санта-Монике был удачно расположен позади Палисейдс-Бич-роуд, шумного бульвара на берегу океана. Он находился в самом процветающем районе, чье богатство для яппи-обитателей кондоминиумов дальше по Тихоокеанскому побережью служило вершиной, к которой надо стремиться. Двухэтажный особняк в испанском стиле, частично скрытый от дороги огромной кирпичной стеной и рядом местных американских и завезенных деревьев. За стеной, в нескольких ярдах от нее, была протянута проволока под напряжением, огибавшая по периметру весь участок. Внутри ворот на входе в парк стояла неприметная разборная будка, возле которой сидел здоровенный охранник в очках с зеркальными стеклами.

Процветание – разумеется, именно такое общее впечатление производил этот особняк. Хотя, в отличие от соседнего района Беверли-Хиллз, концепция местного процветания казалась скорее утилитарной, нежели связанной со статусом. Как будто богатство здесь для того, чтобы его планомерно тратить, а не нарочито афишировать с целью вызвать уважение, благоговение или зависть.

Бассейн позади дома был осушен; в этом особняке не жили год напролет. Внутри дом был обставлен дорогой мебелью, но в холодном, практическом стиле.

Четыре женщины отдыхали в огромной комнате, из которой через двери патио можно было попасть к сухому бассейну. Они чувствовали себя непринужденно, откинувшись в креслах в тишине. Доносились только звуки телевизора, который одна из них смотрела, да тихо шипел кондиционер, закачивавший в дом прохладный, сухой воздух.

На большом черном кофейном столике лежала пачка глянцевых журналов. Они носили такие названия, как «Быдло», «Новости трущоб» и «Алкаши». Мадонна лениво перелистывала журнал «Психопат» и внезапно остановилась, залюбовавшись мертвенно-бледной фигурой Дика Прентиса, блистающего в пурпурно-черно-бирюзовом тренировочном костюме из тонкого нейлона.

– Хоэ! Рано или поздно я выебу эту задницу! – похотливо воскликнула она, нарушив общее молчание, и подсунула фотографию под нос Кайли Миноуг.

Кайли с циничным видом пригляделась:

– Хмм… ну, не знаю… Вроде неплохая задница, но меня на самом деле не тянет на мужиков с флэт-топом. Хотя я бы не вышвырнула такого за здорово живешь из постели, понимаешь?

– Что там такое? – спросила Виктория Принсипал, которая полировала пилочкой ногти, полулежа на диване.

– Дик Прентис из Гилмертона. Раньше был футбольным фанатом, но теперь с этим завязал, – отозвалась Мадонна, щелчком отправив в рот пластинку жвачки.

Виктория невероятно возбудилась:

– Абсолютный чертов ебарь. И хозяйство у него небось как у жеребца. Напоминает то фото, что я достала, ну этого, Тэма Маккензи, из основного состава молодежной команды Лита семидесятых. Чертовски западала на него, настоящий мужик, скажу я вам. Хоэ, а этот просто запредельный чувак! Вон как все выпирает даже через спортивки! Я тут подумала, ебать меня, да я бы отдала зубы мудрости, чтобы отсосать такой!

– Тебе и так, наверное, пришлось бы с ними расстаться, если у него и вправду такой громадный! – ухмыльнулась Кайли.

Они все громко засмеялись, кроме Ким Бейсингер, которая, свернувшись калачиком в кресле, смотрела телевизор.

– На одних благих пожеланиях далеко не уедешь, – пробормотала она задумчиво.

Ким изучала чувственный образ Доди Челмерса: бритый череп, майка «Кастлмейн» размера XXXX и «Левайсы». Хотя Роки, его верного американского питбуль-терьера, не было видно на экране, Ким заметила, что кожаный поводок с цепочкой накручен вокруг сильной руки Доди, украшенной татуировкой. Эротизм этого образа просто зашкаливал. Жаль, не сообразила записать программу на видеомагнитофон.

Камера переключилась на Роки, которого Доди представил интервьюеру следующим образом: «Мой единственный преданный друг. Между нами будто телепатия, это больше чем архетипичные отношения между человеком и зверем… в реальном смысле Роки – дополнение меня».

Ким нашла его слова немного претенциозными. Разумеется, можно было не сомневаться, что Роки является неотъемлемой частью легенды Доди Челмерса. Они повсюду бывали вместе. Ким тем не менее цинично подумала: небось это главным образом рекламный трюк, сварганенный какими-то пиарщиками…

– Черт… – открыла рот от изумления Кайли, – чтоб мне оказаться сейчас на месте этого пса. В ошейнике, прикованной к руке Доди. Вот был бы кайф!

– Мечтать не вредно! – хохотнула Ким презрительнее, чем намеревалась.

Мадонна взглянула на нее.

– Ну ладно, смышленая ты наша. Не будь такой чертовски самоуверенной, – сказала она с вызовом.

– Да, Ким, только не говори, что сама бы не залезла ему в штаны при первой же возможности, – иронически улыбнулась Виктория.

– А я о чем? Мне такая возможность не представится, ну и что проку зря болтать? Я в южной Калифорнии, а Доди в своем чертовом Лите.

Они умолкли, глядя, как у Доди берут интервью в «Шоу Джимми Макгилвари». Ким подумала, что Макгилвари – заноза в заднице, и, похоже, он воображал себя такой же большой звездой, как и его гости. Он спросил Доди о его любовных похождениях.

– Скажу как на духу, у меня в настоящий момент просто нет времени для прочных стабильных отношений. Сейчас я только стараюсь набрать как можно больше сверхурочной работы. Летние праздники-то уже на носу[16], – объяснил слегка покрасневший Доди, и его тонкие губы едва не скривились в улыбке.

– Меня бы и непрочные устроили, – облизала Кайли нижнюю губу.

– И не говори, – мрачно кивнула Виктория с расширенными глазами.

Мадонну больше интересовал Дик Прентис. Она снова погрузилась в статью, надеясь прочесть об уходе Дика из фанатов. Подробно об этом еще не рассказывали, и было бы интересно узнать его собственную точку зрения.

…для нас всех остается надежда, поскольку Дик сохраняет непредвзятость в плане романтических отношений со времени его широко освещенного прессой разрыва с сексуальной билетершей из кинотеатра, Сандрой Райли. Эту-то тему Дик и желал бы недвусмысленно прояснить.

– Думаю, что в известном смысле мы любили друг друга слишком сильно. И в наших чувствах не осталось ни горечи, ни злобы, ничего подобного. Собственно, я только на днях говорил с Сандрой по телефону, так что мы по-прежнему лучшие друзья. Просто наши карьеры, ее и моя, препятствовали нам видеться так часто, как хотелось бы. Очевидно, что кино – это не работа с девяти до пяти, а я, занимаясь перевозкой мебели, должен разъезжать по всей стране и часто ночевать не дома. Мы привыкли к тому, что мы не вместе, и что-то распалось. К несчастью, такова природа бизнеса, которым мы заняты. Отношения трудно поддерживать.

Социальная жизнь Дика – еще одна область, где, по его мнению, он получил чрезмерную долю нежеланного паблисити. Он не скрывает, что любит светскую жизнь, но все же считает, что «некоторые личности» делают из мухи слона.

– Ну да, люблю иногда погонять шары с Доди Челмерсом и Ча Телфером. Виновен, ваша честь; как есть виновен. Да, имею привычку посещать такие места, как «Спей-лаунж», «Суонниз» и «Клан таверн»; люблю пропустить там пинту-другую лагера. Тем не менее публика видит только обаяние запретного плода. Думает, будто я напиваюсь каждый вечер, так ведь ничего подобного. Большинство вечеров я дома, смотрю «Улицу Коронации» и «Жителей Ист-Энда». И чтобы проиллюстрировать, как пресса раздувает всякую чушь, возьмем репортаж, появившийся в одной воскресной газете, о названии которой умолчу. Там говорилось, что я принимал участие в драке на холостяцкой вечеринке в баре «Фокс». Я никогда не бываю в этой пивной и в любом случае тем вечером работал сверхурочно! Если бы я бывал в пабе так часто, как утверждают некоторые хроникеры из колонок светских сплетен, вряд ли я был бы способен выполнять мою работу водителя в «Северных перевозках». У меня, разумеется, нет намерения почивать на лаврах, когда в стране три миллиона безработных.

Босс Дика, опытный бригадир Рэб Логан, соглашается с ним. Рэб, наверное, знает Дика лучше, чем кто-либо в бизнесе, и Дик откровенно ставит в заслугу суровому эдинбуржцу спасение своей карьеры.

– Дик пришел к нам с репутацией человека, скажем так, довольно сложного, – рассказал Рэб. – Он был скорее индивидуалист, нежели член команды, и мог отправиться в паб, когда бы ему ни приспичило. Несомненно, такое отношение вызывало у остальных ребят негативные чувства. Мы тогда скрестили шпаги в первый и последний раз, и с тех пор работать с Диком было одно удовольствие. Я не могу на него нарадоваться.

Дик всячески готов подтвердить свою признательность этому свенгали[17] от перевозок.

– Я всем обязан Рэбу. Он отвел меня в сторону и сказал, мол, у меня есть все необходимое, чтобы преуспеть в этом деле с перевозками; выбор – за мной. Тогда я еще был самонадеянным юнцом и вообще не прислушивался к чужому мнению. Тем не менее я помню эту исключительно мрачную и одинокую поездку домой на автобусе номер шесть в тот день, когда Рэб высказал мне горькую правду. Он не боится повторить очевидное, что-то, к чему ты стоишь вплотную и ничего не различаешь дальше собственного носа. После головомойки от Рэба Логана человек спускается с небес на землю. Урок, полученный от Рэба в тот день, оказался самым важным. В известном смысле бизнес с перевозками такой же, как и любой другой. Суть в том, что судят, насколько ты хорош, только по твоему последнему рейсу.

Впрочем, Дик в итоге желает получить возможность

– Никто не мешает нам поехать в Лит на праздники, – предложила тут Виктория, оторвав Мадонну от журнала.

– Праздник… праздник… – запела Мадонна.

– Да! Заявимся в «Клан», – с энтузиазмом подхватила Кайли. – Да там столько хуев, небось по стенам растут.

Она зажмурилась, вытянула губы и что есть сил втянула воздух, качая головой из сторону в сторону.

– Тебя никогда там не обслужат, – фыркнула Ким.

– Знаешь твою проблему, Ким? Ты никогда, твою мать, не думаешь достаточно позитивно. Деньги у нас есть. Только не говори, что у тебя нет бабла, – запротестовала Мадонна.

– Я никогда не говорила этого. Дело не в бабле…

– Тогда ладно. Мы отправимся в Лит. Охуительно проведем время. Праздник всей жизни, – сказала Мадонна и продолжила напевать: – Будет так, будет так прекрасно в праздник…

Виктория и Кайли энергично закивали. Ким выглядела непреклонной.

– Вы, дуры, с ума меня сводите. – Она покачала головой. – Нереально, черт возьми!

– Какая муха тебя укусила, злобная ты пизда? – воинственно выпалила Мадонна, садясь в кресле прямо. – Ты достала меня, Ким, совсем достала.

– Мы никогда не попадем в чертов Лит, – презрительно заявила Ким. – Ты грезишь, твою мать!

– Когда-нибудь, может, и попадем! – воскликнула Кайли с ноткой отчаяния в голосе.

Остальные согласно кивнули.

Но в самой глубине своих сердец они понимали, что Ким права.

Бабушкин старый добрый джанк

Смотрительница, миссис Френч, кажется, именно так ее звали, оглядела меня с ног до головы. В ее жестком взгляде застыл лед. Я определенно заслуживал негативной оценки.

– Так, – сказала она начальственным голосом, уперев руки в бока. Ее глаза подозрительно бегали, а лицо напоминало блестящую желтую маску, увенчанную копной ломких коричневых волос. – Вы внук миссис Аберкромби?

– Да, – подтвердил я.

Я не должен возмущаться миссис Френч. Она лишь делает свою работу. Если бы она была менее бдительна в присмотре за старушкой, то сразу же последовали бы жалобы со стороны семьи. Также следует признать, что я более чем непрезентабелен; длинные сальные черные волосы, жидкая бородка, на мертвенно-бледном лице красные и желтые прыщи. Мое пальто видало лучшие дни. И я не могу припомнить, когда менял эти джинсы, спортивный свитер, майку, штаны, носки и боксерские трусы.

– Так, полагаю, вам лучше зайти внутрь, – сказала миссис Френч, неохотно убирая с прохода свою толстую тушу.

Я протиснулся в образовавшийся просвет, но чуть не застрял. Миссис Френч напоминала нефтяной танкер, ей требовалось какое-то время, чтобы действительно изменить свое положение.

– Она на втором этаже. Вы же не так часто приходите повидать ее, верно? – обвиняюще спросила она с надутым видом.

Нет. Я впервые пришел навестить старушку с тех пор, как она переехала в этот дом престарелых. Теперь уже, должно быть, прошло пять лет. Очень немногие семьи близки в наши дни. Люди перемещаются, живут в разных частях страны, ведут разные жизни. И бессмысленно оплакивать что-то столь неизбежное, как распад разветвленной семейной сети; в известном смысле это хорошая вещь, потому что дает работу таким людям, как миссис Френч.

– Я далеко живу, – промямлил я, шагая по коридору и терзаясь ненавистью к самому себе за то, что оправдываюсь перед какой-то смотрительницей.

В коридорах стоял зловонный одуряющий запах мочи и немытых тел. Большинство здешних обитателей так немощны, что мое интуитивное чувство лишь подтверждалось: эти места – предбанник смерти. А значит, мой поступок не изменит качества бабушкиной жизни: она едва ли заметит, что деньги исчезли. Некоторое количество этих денег наверняка станет моим в любом случае, когда она наконец отбросит копыта; так что какой, черт возьми, смысл ждать? Что, если они мне в итоге вообще не понадобятся? Старушка может протянуть долгие годы как овощ. И было бы совершенным извращением, самопораженческой глупостью не обчистить ее теперь, подчиняясь дурацким табу, канающим за основы морали. Мне нужно то, что в ее банке.

Эта банка так долго пробыла в семье: бабушкина банка из-под песочного печенья. Просто стояла под ее кроватью, битком набитая банкнотами. Я помню еще ребенком, как она открывала ее на наши дни рождения и вытаскивала несколько купюр из того, что казалось целым состоянием, и эти извлечения никак не сказывались на общей заначке.

Ее накопленные сбережения. Сбережения для чего? Сбережения для нас, вот как это надо расценивать глухой старой кошелке, слишком немощной, слишком неадекватной, чтобы наслаждаться или даже пользоваться своим богатством. Ну а я просто должен получить мою долю сейчас, бабушка, спасибо тебе большое.

Я постучал в дверь. Аберкромби, с красным клетчатым рисунком шотландки на заднем плане. Моя спина заледенела, суставы совершенно онемели от ломки. Я долго не продержусь.

Бабушка открыла дверь. Она выглядела маленькой, как сморщенный щенок, как Зельда в Terrahawks[18].

– Бабушка, – улыбнулся я.

– Грэм! – воскликнула она, и ее лицо расплылось в сердечной улыбке. – Господи, не могу поверить! Заходи-заходи!

Она усадила меня, возбужденно болтая без умолку, ковыляя из комнаты в примыкающую кухоньку, где она медленно и неуклюже готовила чай, и обратно.

– Я все спрашивала твою мать, почему ты никогда не приходишь меня навестить. Ты всегда раньше приходил по субботам на обед, помнишь? А твой сладкий пирог, помнишь, Грэм? – говорила она.

– Да, пирог, бабушка.

– На старой квартире, помнишь? – продолжала она с тоской.

– Хорошо помню, – кивнул я.

Это была кишащая паразитами дыра, непригодная для человеческого существования. Я ненавидел это пещерное жилище. Эту лестницу, подъем на верхний этаж, сюрприз, сюрблядскийприз, а мои ноги уже заебаны отвратительным ритуалом хождения вверх и вниз по Лит-уок и Джанкшн-стрит; бабушка, не замечая нашей боли и неудобства, перетирает кучу неуместного светского дерьма с любой старой вороной, попадающейся нам по дороге; старший брат Алан выплескивает на меня свое раздражение и злобу, пихает, пинает меня или выкручивает мне руку, когда она не смотрит, а если она даже это видела, ей было наплевать. Микки Вейр получал больше защиты от Сайма на «Айброксе», чем я когда-либо видел от этой старой дуры. Затем, после всего, чертова лестница. Боже, как я проклинал эту гнусную лестницу!

Она вошла, печально взглянула на меня и покачала головой, опустив подбородок на грудь:

– Твоя мать говорила, что у тебя были неприятности. С наркотиками и тому подобным. Я сказала, только не наш Грэм, разумеется, нет.

– Люди склонны преувеличивать, бабушка, – сказал я, когда спазм боли выстрелил сквозь мои кости и от неистовой дрожи затхлый пот выступил из моих пор. Черт, черт, черт.

Она снова появилась с кухни, неожиданно возникнув передо мной, как чертик из табакерки:

– Я так и думала. Я сказала нашей Джойс: «Только не наш Грэм, у него-то мозгов побольше».

– Мама ошибается. Я люблю поразвлечься, бабушка, честно скажу, но вот наркотиков не касаюсь. Мне не нужны наркотики, чтобы получать удовольствие от жизни.

– Ровно так я и сказала твоей матери. Он же Аберкромби, говорила я ей, вкалывает как черт и отдыхает на полную катушку.

Моя фамилия была Миллар, а не Аберкромби, как у бабушки. Старая калоша, видимо, считала, что быть причисленным к Аберкромби – это высочайшая почесть, к какой только можно стремиться, хотя, если хочешь продемонстрировать сноровку в алкоголизме и воровстве, так оно, пожалуй, и есть.

– Да, этого у Аберкромби не отнять, а, бабушка?

– Правильно, сынок. Мой Эдди – твой дед, – он был такой же. Работал как проклятый и в отдыхе знал толк, и он был самый лучший человек, который ступал по этой земле. Он никогда нам ни в чем не отказывал. – Она гордо улыбнулась.

Не отказывал.

Моя техника находилась во внутреннем кармане. Шприц, ложка, ватные шарики, зажигалка. Все, что мне нужно, так это несколько гран геры, тогда можно просто добавить воды и всего делов-то. Мое спасение в этой банке.

– Где туалет, бабушка?

Квартирка была крошечная, но бабуля настояла на том, чтобы проводить меня к сральнику, как будто иначе я бы заблудился. Она кудахтала и причитала, словно мы готовились отправиться на сафари. Я попытался отлить по-быстрому, но не смог помочиться вообще и бесшумно на цыпочках прокрался в спальню.

Я поднял постельное белье, свисавшее на пол. Огромная старая банка из-под песочного печенья с видом дворца Холируд величественно стояла под кроватью. Это было нелепо, акт абсолютной криминальной глупости оставить банку тут без присмотра в наше-то время. Если не я, это сделает кто-нибудь другой. Разумеется, бабушка предпочла бы, чтобы деньги достались мне, а не какому-нибудь чужаку. Если я не возьму эти башли, сдохну потом от беспокойства. В любом случае я планировал слезть скоро с иглы; может, найду работу, или пойду в колледж, или еще что. Ну и расплачусь тогда со старой калошей. Никаких проблем.

Открыть крышку на поверку оказалось чрезвычайно сложно. Мои пальцы дрожали и соскальзывали. И только у меня начало было получаться, как за спиной я услышал ее голос:

– Так! Вот в чем все дело!

Она стояла прямо надо мной. Я думал, что услышу, как старая перечница, неуклюже шаркая, приближается к спальне, но она была словно чертов призрак.

– Твоя мать была права. Ты вор! И все ради твоей привычки, твоей наркотической зависимости, так?

– Нет, бабушка, это просто…

– Не лги, сынок. Не лги. Вор, вор, который крадет у своих, – это плохо, но лжец даже еще хуже. Ты не понимаешь, куда ты катишься со своей ложью. Лапы убрал от чертовой банки! – рявкнула она так неожиданно, что я был просто ошеломлен, но остался сидеть там, где сидел.

– Мне нужно немного денег, понятно?

– Ты не найдешь там никаких денег, – сказала бабушка, но, судя по тревоге в ее голосе, явно врала.

Я вскрыл крышку, и обнаружилось, что это правда. Поверх пачки старых фотографий лежал пластиковый пакет с каким-то беловато-коричневым порошком. В жизни не видел столько ширева.

– Что, черт возьми, это…

– Руки прочь! Убирайся! Чертов вор!

Она внезапно лягнула своей костлявой, хилой ногой и угодила мне по щеке. Больно не было, но я поразился. А еще сильнее поразила меня ее ругань.

– Ты чертова старая… – Я поднялся на ноги, помахивая пакетом перед ее вытянутыми руками. – Лучше вызовем смотрительницу, бабушка. Ей будет интересно на это поглядеть.

Она горько усмехнулась и села на кровать.

– Шприц у тебя есть? – спросила она.

– Да, – сказал я.

– Тогда приготовь укол, поправься.

Я принялся делать, как было велено.

– Но как, бабушка? Как? – спросил я, одновременно успокоенный и пораженный.

– Эдди, моряк торгового флота. Он вернулся уже подсаженный. У нас были связи. В доках. Деньги были хорошие, сынок. Дело в том, что я продолжала покупать оптом и теперь вынуждена продавать молодым, чтобы держаться. Деньги только вперед. – Она покачала головой, мрачно сощурившись. – На меня работает пара молодых ребят, но эта толстая дура внизу, смотрительница, начинает что-то подозревать.

Я понял ее намек. По одежке протягивай ножки.

– Бабушка, может, мы как-нибудь вместе займемся этим?

Животная враждебность на ее маленьком исхудалом лице растворилась в едва уловимой усмешке.

– Ты же настоящий Аберкромби, – сказала она мне.

– Да, настоящий, – признал я с тошнотворным пораженчеством.

Дом Глухого Джона

Дом Глухого Джона был странный. В нашей округе, по правде говоря, всегда были запущенные дома, но ничего похожего на дом Глухого Джона. Для начала в этом доме вообще ни хрена не было – ни мебели, ничего вообще. И ничего на полу, даже линолеума. Только холодный черный кафель, как в любом доме, а отопление под кафелем никто не включал – дорого.

В доме Глухого Джона из вещей было лишь кресло в гостиной, и там сидел его дед – перед ящиком, на который был поставлен телевизор. Старый хрыч только и делал, что смотрел телевизор сутки напролет. У его ног всегда валялось множество бутылок и пивных банок. Этот псих, должно быть, и спал в своем кресле, потому что в доме был лишь один матрас и он лежал в комнате Глухого Джона. Нигде ни кроватей, ничего такого.

Единственными существами, водившимися в доме, были белые мыши. Они во множестве шныряли повсюду. Глухой Джон по-настоящему любил белых мышей. Он покупал их в «Зоомагазине Дофо», приносил в дом и выпускал. Он бывал в «Дофо» каждую субботу. Когда в магазине просекли, что здесь что-то неладное, они послали его далеко и надолго. Но Глухой Джон нашел выход – он просто давал деньги кому-нибудь из нас, чтобы сходил туда и принес ему мышей.

Так что мыши повсюду бегали свободно. Они размножились и сновали по квартире, гадя на черный кафель. Иногда Глухой Джон случайно наступал на них. Кого давил до смерти, а одной сломал задние лапки. Та привыкла ползать по полу на передних. Мы всегда чертовски веселились, глядя на нее. Хотя именно она была любимицей Глухого Джона. Ты мог раздавить любую из этих маленьких тварей, но этой он не позволял коснуться.

Глухого Джона мы называли Глухим Джоном не потому, что чувак был глухонемой. То есть глухим-то он был, но не это главное. Просто среди нас были Джон Хислоп и Джонни Патерсон, и надо было избежать путаницы. Вот в чем дело. Глухой Джон мог только сказать свое имя и то, что он глухой. Когда он переехал в этот район, в квартал Рэба, к нему подходили и спрашивали: «Как твое имя, приятель?» И он отвечал: «Джон». Иногда ему говорили что-то еще, но он просто трогал себя за ухо и отходил со словами: «Я глухой».

Глухой Джон, так и повелось.

Каждый чувак в округе знал его как Глухого Джона. Парень, водивший нас играть в футбол на «Спортинг Пилтон», привык говорить: «Пусть Глухой Джон закрывает в атаке всю бровку. А вы ему подыгрывайте. Помните: надо подыгрывать Глухому Джону. Его никто не обгонит». Он действительно был сильным и все такое. Он чертовски психовал, если кто-нибудь хватал его сзади, но по-другому Глухого Джона не остановишь. Он был нереально сильным и быстрым, уж поверьте.

Глухой Джон никогда не ходил в школу. Там просто не знали, что он существует. Конечно, Глухой Джон должен был ходить в одну из этих специальных школ, для глухих, типа этой большой шикарной на Хеймаркет, но он вообще никуда не ходил. Каждый раз, когда один из нас прогуливал, то как пить дать встречался с Глухим Джоном.

Мы все привыкли зависать у него дома. Жуткая, конечно, дыра, но нам было пофиг. Дом Глухого Джона стал нашей базой, нашей штаб-квартирой. Его старый дед никогда никого не донимал, просто сидел, пялился в телевизор и сосал пиво из банки. Он тоже был глух.

Однажды, бесцельно слоняясь по дому всей компанией, мы заметили, что куда-то подевались Глухой Джон и моя сестра. Мы поднялись по лестнице и услышали шум из большого шкафа в стене, где стоял бак с водой. Открыли дверцу – и увидели этого урода Глухого ебаного Джона и мою сестру. Они, мать их, обнимались и целовались, и Глухой Джон вытащил наружу свой конец и запустил руку под ее юбку.

Теперь-то ее называют шлюхой, так что я чувствую себя полным дебилом, и к бабке не ходи. Ну а тогда я оттащил ее в сторону и толкнул вниз по лестнице, сказав убираться нахуй. Она пересралась от страха, и правильно, я как раз думал: а что, если старик узнает?.. Но я в любом случае врезал Глухому Джону по морде, и мы начали драться, и я тут же понял, что попал, – этот амбал повалил меня, уселся сверху и стал дубасить, колотя головой о черный кафель. Наверно, тогда мне и пришло в голову, насколько Глухой Джон старше меня. Это не из-за огромных размеров его члена, так и торчавшего из ширинки, пока этот козел сидел на мне, или его волосатых яиц. А больше из-за волосни на его лице и его силы. Да, он был невысокий, но до меня дошло, что Глухой Джон гораздо старше, чем вся наша компания. Ему, наверно, все шестнадцать, если не больше. Когда я осознал это, вот тогда у меня действительно сыграло очко, и слезы брызнули. Мне было только, типа, одиннадцать, и все вокруг кричали: «Хватит! Оставь его!».

Но ведь Глухой Джон был глух, правильно?

В общем, он отделал меня по полной. Это избиение остановилось, когда какой-то чувак стащил его с меня и повел вниз по лестнице. Кажется, это был Камми, но на самом деле не уверен. По-любому, кто бы это ни был, он потащил Глухого Джона вниз по лестнице. Глухой Джон не сопротивлялся. Думаю, он мог прочитать на лице Камми или кого уж там, что стряслось неладное.

Шатаясь, я встал на ноги, сестра пыталась помочь мне подняться. Я выволок ее на улицу. Грязная корова заслуживала того, чтобы сдать ее старику. Но я пока не знал, рассказывать ли об этом дома, а то родаки совсем осатанеют.

Когда я вернулся в гостиную, все остальные сгрудились вокруг дедова кресла. Под ним натекла большая лужа мочи. Голова старого хрена свесилась набок, его глаза были закрыты, но рот открыт. Белые мыши сновали по краю лужи. Одна из них ползла через нее, та самая тварь со сломанными задними лапками. Уверившись, что Глухой Джон не заметит, я со всей силы наступил на эту маленькую гадину. Я знал, как Глухой Джон любит эту мышь, и это было в качестве расплаты за то, что он меня отделал. Когда я посмотрел вниз, мышь была еще жива, но полураздавлена. Ее вылезшие кишки тянулись за ней следом в луже мочи, но мышь все еще ползла вперед в агонии.

Я не понял, мертв старикан в кресле или нет, но в любом случае он был недалек от этого. Мне действительно досталось, особенно голове, но я радовался, понимая, что они заберут Глухого Джона, потому что старик помер или был полумертв.

Так и произошло. Глухой Джон больше никогда не появлялся на районе. Ходило множество слухов: типа старый хрыч не был на самом деле дедом Глухого Джона, и они оба спали на одном матрасе, если вы понимаете, о чем я. Ну, я бы не удивился, вот и все, что могу сказать на эту тему. А так это все слухи, и только два человека действительно знали, что происходило в этом доме, и они никому не могут ничего рассказать.

Папе с мамой я так и не рассказал о сестре и Глухом Джоне. Она понимала, что лучше бы ей язык со мной не распускать, и держалась настороже. Родаки вскоре врубились, что с ней что-то не так, и когда ее спросили, она распустила сопли. В итоге на меня всех собак и спустили. На меня! Мой старик сказал, что я шантажист, а это самое худшее из худшего, особенно в семье и все такое. Он рассказал мне историю о том, как шантажировали одного педика, которого он знал в армии, и бедный мудила покончил с собой. Так что меня выпороли, а сестре досталось все их сочувствие. Ну где тут справедливость, а?

Отлично, что Глухого Джона забрали. Ненавижу этого козла. С тех пор как он меня отделал, я толком в себя и не пришел.

Встреча в холле

Стефани лежала голая на кровати, наслаждаясь кратким мигом удовлетворения. Это быстро пройдет; она знала, что скоро в ее сердце опять поселится пустота, скоро вернется прежнее напряжение и подавленность. Ее чувство собственного достоинства начало крошиться по краям, как поврежденная дамба. Она извлекла мокрый от ее соков вибратор, заставила себя встать с постели и направилась в ванную.

Фрэнк глядел на сдувающуюся пластиковую куклу, чья латексная вагина была заполнена его спермой. Кукла опадала как будто одновременно с его эрекцией. Его гениталии выглядели как нечто уродливое, неудобоваримое, инопланетное, не имевшее к нему никакого отношения. Кукла теперь выглядела такой, как есть: кусок пластика, присобаченный к гротескной голове манекена.

Позже тем вечером Стефани столкнулась с Фрэнком у лифта. Она в одиночестве шла посмотреть артхаусный фильм. Он возвращался из китайской закусочной с какой-то едой. Они покраснели, узнав друг друга, затем он смущенно улыбнулся ей, и она застенчиво ответила тем же. Он прокашлялся, прежде чем заговорить.

– На улице дождь, – с неловкостью прошепелявил он.

– Неужели? – неуверенно отозвалась Стефани.

– Довольно сильный, – пролепетал Фрэнк.

Они стояли, глядя друг другу в лицо мучительные несколько секунд, оба потерявшие дар речи. Затем с напряженной синхронностью улыбнулись, и Фрэнк скрылся в своей квартире, а Стефани двинулась к лифту. Не видя теперь друг друга, оба напряглись, словно пытаясь подавить спазм этой пульсирующей боли, ненависти к себе и смущения.

Мама Лайзы встречает королеву-мать

Я так волновалась, когда мы встречали королеву-мать; о, это было изумительно! Но потом я готова была от стыда сквозь землю провалиться, а все моя малютка Лайза виновата. Просто катастрофа. Ну да откуда Лайзе понять. Я всегда убеждала ее говорить правду: правду, и только правду, мадам, твердила я ей. Ну, ведь никогда на самом деле не знаешь, что им говорить в наши дни, верно?

Королева-мать должна была прибыть в Илфорд, чтобы открыть Лайзину новую начальную школу. Местный член парламента тоже собирался присутствовать. Мы чуть не умерли, когда Лайзу выбрали, чтобы преподнести королеве-матери букет цветов. Я все время заставляла Лайзу упражняться в реверансах. Кто бы к нам ни приходил, я тут же говорила: покажи мамочке свой реверанс, Лайза, тот самый, который ты собираешься сделать для матушки-королевы…

Потому что она действительно очаровательна, королева-мать, правда? По-настоящему, действительно, в самом деле, несомненно очаровательна. Мы так волновались, как никогда в жизни. Моя мама вспоминала, как встречалась с королевой-матерью на «Фестивале Британии»[19]. Она и в самом деле очаровательна, изумительна для своего возраста; в смысле, королева-мать, а не моя мама. Конечно, моя мама – настоящее сокровище, не знаю, что бы я делала без нее, после того как меня бросил Дерек. Да, я не променяла бы мою маму на всех королев-матерей в мире!

В общем, миссис Кент, это Лайзина директриса, сказала мне, что будет очаровательно, если Лайза преподнесет королеве-матери букет. Моя подруга Анджела начала вести себя со мной странно натянуто, потому что ее дочку Шинед не выбрали. Я полагаю, что вела бы себя точно так же, если бы все сложилось наоборот и Шинед выбрали бы вместо Лайзы. Это все-таки королева-мать. А такое не каждый день происходит, верно?

Королева-мать выглядела действительно чудесно, в самом деле чудесно; на ней была такая замечательная шляпка! Я так гордилась Лайзой, я просто хотела сказать всему миру – вот моя дочка Лайза! Лайза Уэст, начальная школа Голф-роуд, Илфорд…

И Лайза протянула букет, но она не сделала красиво реверанс, как мы упражнялись, и получилось некрасиво и неправильно. Королева-мать взяла букет и наклонилась, чтобы поцеловать Лайзу, но та отвернулась, скривив гримасу, и побежала ко мне.

– У этой пожилой леди плохое дыхание, и от нее пахнет пи-пи, – сказала мне Лайза.

Это произошло напротив всех других мам, и миссис Кент, и миссис Фрай, и всех прочих. Миссис Фрай была крайне расстроена.

– Ты скверная маленькая девочка Лайза! Мамочка так сердита, – сказала я ей.

И заметила, как моя подруга Анджела ухмыльнулась уголком рта, гнусная корова.

Но все же она улыбалась другой частью лица, когда миссис Кент подвела меня к королеве-матери и представила как маму Лайзы! Королева-мать была очаровательна.

– Приятно встретиться с вами снова, мистер Чемберлен, – сказала она мне.

Бедная старушка, должно быть, немного попуталась, ведь скольких людей она все время встречает. Настоящая труженица, да-да. Не то что некоторые, например Дерек, отец Лайзы. Впрочем, не собираюсь прямо сейчас вдаваться в подробности, благодарю покорно.

Случилась еще одна неприятность – Лайза умудрилась посадить пятно на платьице, прямо спереди. Надеюсь, что королева-мать не заметила. «Ну подожди, пока я не отведу тебя домой, мадам», – думала я. Ох, я была так сердита. Действительно, в самом деле, несомненно сердита.

Два философа

«Чертовски жарко для Глазго», – подумал обливающийся потом Лу Орнштейн, входя в гостиницу на Байрес-роуд. Гас Макглоун уже сидел там в баре, болтая с какой-то девушкой.

– Гас, как дела? – спросил Орнштейн, хлопнув друга по плечу.

– Ах, Лу. Прекрасно, разумеется. Сам как?

– Отлично, – сказал Орнштейн, заметив, что внимание Макглоуна по-прежнему сосредоточено на его собеседнице.

Девушка прошептала что-то Макглоуну и одарила Орнштейна ослепительной улыбкой, пронзившей его насквозь.

– Профессор Орнштейн, – начала она с шотландским акцентом, который он всегда находил столь привлекательным, – прошу прощения за лесть, но я хотела сказать, что ваша статья о рациональном истолковании чудес просто превосходна.

– Что же, благодарю вас. Готов увидеть в этом комплименте не лесть, но честное научное восхищение, – улыбнулся Орнштейн. И подумал, что похож на застенчивого ученого сухаря, но, черт побери, он же и есть ученый.

– Я нахожу вашу центральную гипотезу интересной, – продолжила девушка, и тут Орнштейн почувствовал, как в его груди выкристаллизовывается небольшой сгусток возмущения; в этот день он собирался пить пиво, а не вести вынужденный семинар с одной из наивных студенток Гаса. А та, не замечая его растущей неловкости, продолжала: – Скажите, если вам не трудно, как вы различаете между этой вашей «неизвестной наукой» и тем, что мы обычно называем чудом?

«А вот и трудно, черт возьми», – подумал Орнштейн. Красивые молодые женщины все одинаковы; абсолютно навязчивы и самоуверенны. Он-то заслужил право быть самоуверенным – долгие годы упорно просиживал по библиотекам и заискивал перед правильными людьми, обычно мерзавцами, на которых ты даже ссать не будешь, если они окажутся в огне. И вот появляется какая-то девятнадцатилетняя студенточка, заслуживающая в лучшем случае диплома с минимальным отличием, и думает, что ее мнение кому-то интересно, поскольку у нее смазливое личико и дивная богоданная задница. «И самое ужасное, – думал Орнштейн, – самое худшее в том, что она абсолютно права».

– Он не может, – самодовольно бросил Макглоун.

Вмешательства его старого соперника было достаточно, чтобы Орнштейн вскочил на любимого конька. Отхлебнув от первой пинты «восьмидесяти шиллингов», он начал:

– Не слушайте этого старого циника-попперианца. Такие, как он, представляют антисоциальную науку, то есть антинауку, и с каждым поколением эти парни дальше и дальше впадают в детство со своим анализом. Я же исхожу из довольно стандартного материалистического посыла: так называемые необъяснимые явления – это просто научные слепые пятна. Надо принять логически непротиворечивую концепцию того, что существуют области знания за пределами того, что мы сознательно или даже подсознательно знаем. Человеческая история служит тому иллюстрацией; наши предки описали бы солнце или двигатель внутреннего сгорания как чудо, но ведь ничего чудесного в них нет. Магия, призраки и тому подобное – это просто фокус-покус, чушь для невежд, тогда как неизвестная наука – это феномены, которые мы способны или не способны наблюдать, но еще не можем объяснить. И это не означает, что они необъяснимы в принципе, просто нашего нынешнего объема знаний для этого не хватает. А объем этот постоянно расширяется, и когда-нибудь мы сумеем объяснить неизвестную науку.

– Не надо было его заводить, Фиона, – улыбнулся Макглоун, – теперь он целый вечер будет разливаться.

– Не буду, если ты первым не начнешь. Вдалбливаешь своим студентам учение попперианских ортодоксов.

– Вдалбливают наши оппоненты, Лу. Мы обучаем, – снова усмехнулся Макглоун.

Два философа рассмеялись над старой шуткой из студенческих дней. Фиона, молодая студентка, извинилась и собралась уходить. Ей надо было успеть на лекцию. Два философа наблюдали, как она выходит из бара.

– Одна из моих красивейших выпускниц, – ухмыльнулся Макглоун.

– Потрясающая задница, – кивнул Орнштейн.

Они перешли в укромный уголок паба. Лу сделал большой глоток пива.

– Рад снова тебя видеть, Гас. Но послушай, дружище, давай договоримся. Меня уже достало, что мы зациклились на одном и том же споре. Можем талдычить каждый свое хоть до посинения, а толку ноль – каждый раз возвращаемся к полемике Поппера с Куном.

Макглоун мрачно кивнул:

– И не говори. Да, мы обязаны ей нашими карьерами, но дружба-то страдает. Вот сейчас только ты зашел – и снова здорово. Всегда одно и то же. Болтаем о твоей Мэри, моей Филиппе, детях, потом о работе, перемоем кости коллегам, но кружка-другая – и опять съезжаем к Попперу-Куну. Проблема в том, Лу, что мы философы. Дискутировать для нас так же естественно, как для остальных дышать.

Тут, конечно, и была собака зарыта. Они спорили друг с другом на протяжении долгих лет, в барах, на конференциях, на страницах философских журналов. Они начали этот спор еще на последнем курсе философского факультета в Кембридже, и дружба их основывалась на совместной выпивке и ухаживании за женщинами, причем первое происходило явно успешнее, чем второе.

Оба они плыли против основного идеологического течения в культуре своих стран. Шотландец Макглоун был приверженцем Консервативной партии. Он считал себя классическим либералом, в традиции Фергюсона с Юмом, хотя находил классических экономистов, даже Адама Смита и его поздних последователей с философским уклоном, таких как Хайек и Фридман, немного пресноватыми. Его настоящим героем был Карл Поппер, у которого он учился еще аспирантом в Лондоне. Как последователь Поппера, он противостоял детерминистским теориям марксизма и фрейдизма и всем сопутствующим догмам их последователей.

Американец Лу Орнштейн, родившийся в еврейской семье в Чикаго, был убежденным рационалистом, верившим в марксистский диалектический материализм. Его интересовали наука и научные идеи. Огромное влияние на него оказала сформулированная Томасом Куном концепция того, что правота чистой науки не обязательно превалирует. Если идеи противоречат текущей парадигме, они будут отвергнуты в силу тех или иных корыстных интересов. Такие идеи, пусть даже являющие собой научные «истины», редко становятся общепризнанными до тех пор, пока давление не превысит некоего критического порога и не произойдет сдвиг парадигмы. Орнштейн полагал, что эта концепция согласуется с его политической верой в необходимость революционных социальных перемен.

У Орнштейна и Макглоуна карьеры развивались параллельно. Они работали вместе в Лондоне, затем один в Эдинбурге, другой в Глазго. Макглоун получил профессорское кресло на восемь месяцев раньше Орнштейна. Это раздражало американца, видевшего в возвышении друга политическую конъюнктуру: его идеи были явно востребованы при тэтчерской парадигме. Орнштейн утешал себя тем, что у него гораздо более внушительный список опубликованных работ.

Фокусом их естественного политического антагонизма стал знаменитый спор между Куном и Поппером. Поппер, упрочивший свою репутацию великого философа нападками на подходы интеллектуальных гигантов девятнадцатого века Зигмунда Фрейда и Карла Маркса и на то, что он рассматривал как слепую приверженность их идеологиям, отреагировал довольно эмоционально, когда был, в свою очередь, атакован Томасом Куном, подвергшим критике его взгляды на научный прогресс в своей основополагающей работе «Структура научных революций».

И по-прежнему единственное, насчет чего соглашались как Орнштейн, так и Макглоун: спор, бывший их хлебом с маслом, всегда переходил с профессионального на личное. Они испробовали всевозможные способы переломить эту привычку, но ничто не могло помешать столь утомительному предмету всплывать вновь и вновь. В паре случаев друзья, выведенные из себя и пьяные, едва не набили друг другу морду.

– Вот бы найти какой-нибудь способ оставить этот спор журналам и конференциям, а чтобы на пьянках-гулянках ни-ни, – задумчиво проговорил Лу.

– Да, но как? Мы все испробовали. Я пытался использовать твои доводы, ты пытался использовать мои; мы уславливались не говорить ничего, и все равно это всплывало, как подводная лодка. Что мы еще можем сделать?

– Кажется, я придумал, как выбраться из этого тупика, Гас, – хитро покосился на него Лу.

– Что ты предлагаешь?

– Независимый арбитраж.

– Брось, Лу. Ни один философ, ни один член нашего круга не может считаться достаточно непредвзятым. У каждого из них уже сформировано то или иное предварительное мнение по этому предмету.

– Я не предлагаю наш круг. Я предлагаю найти кого-то на улице или еще лучше – в пабе. Мы изложим наши позиции, а человек пусть сам решает, чьи доводы убедительнее.

– Нелепо!

– Подожди, Гас, выслушай. Я вовсе не предлагаю, чтобы мы отступились от наших академических мнений, взяв за основу один информированный источник. Это будет смехотворно.

– Что же ты предлагаешь?

– Я предлагаю отделить профессиональное от личного. Давай вынесем спор из нашего социального контекста, и пусть другая сторона судит об относительных достоинствах наших утверждений с чисто общественной, пабовой точки зрения. Это ничего не докажет академически, но, по крайней мере, позволит нам увидеть, чья аргументация звучит доходчивее для среднего человека с улицы.

– Ммммм… То есть мы предполагаем, что наши различные доводы имеют плюсы и минусы для неспециалиста…

– Точно. Пусть эти идеи пройдут проверку реальным миром, где обычно не обсуждаются, миром нашего пьянства. И пусть идеи победителя возьмут верх в контексте паба.

– Это чушь, Лу, но это интересная чушь и хорошее развлечение. Я принимаю твой вызов не потому, что это подтвердит что-либо, но потому, что это заставит неудачника заткнуться о научном, логически обоснованном споре.

Они решительно пожали друг другу руки. Орнштейн повел Макглоуна в подземку на станцию «Хиллхед».

– Здесь слишком много студентов и интеллигенции, Гас. Еще чего не хватало – затевать дискуссию с каким-нибудь писклявым мудачком-выпускником. Для этого эксперимента нам нужна лаборатория получше.

Гас Макглоун почувствовал определенную неловкость, когда они вышли в Говэне. Невзирая на тип рубахи-парня из Глазго, который он культивировал, Гас был на самом деле выходцем из Ньютон-Мирнс и вел довольно кабинетную жизнь. Дурачить впечатлительных буржуа-преподавателей в университетских курилках и щеголять там крутизной было просто. Но в таких местах, как Говэн, это было уже совсем другое дело.

Лу стремительно шагал по улице. Район этот, с мешаниной традиционного и нового и с огромными пустырями, напоминал ему еврейско-ирландские кварталы чикагского Норт-Сайда, где он вырос. Гас Макглоун вразвалочку шел сзади, изображая непринужденность, которой вовсе не чувствовал. Орнштейн остановил на улице пожилую женщину:

– Извините, мэм, не могли бы вы нам сказать, где ближайший паб?

Невысокая женщина опустила свою хозяйственную сумку, повернулась и указала через дорогу:

– Ты почти пришел, сынок.

– «Бречинс-бар»! Отлично, – возликовал Лу.

– Это «Брикинс-бар», а не «Бретчинс», – поправил его Гас.

– Как в Бречин-Сити, правильно? «Бречин-Сити», два, «Форфар», один, да?

– Да.

– Так что парни, которые пьют здесь, должны болеть за «Бречин-Сити».

– Я так не думаю, – сказал Гас, когда двое мужчин в голубых шарфах вышли из бара.

Сегодня была большая игра на «Айброксе»: «Рейнджерс» против «Селтика». Даже Макглоун, мало интересовавшийся футболом, знал это.

Они вошли внутрь. К барной стойке, покрытой огнеупорным пластиком, было не протолкнуться; одни компании мужчин смотрели телевизор, другие играли в домино. Женщин здесь было только две: барменша неопределенного среднего возраста и слюнявая старая алкоголичка. Группа молодежи в голубых шарфах пела песню о чем-то, что носили их отцы, и Лу не мог толком ее разобрать[20].

– Это что, шотландская футбольная песня? – спросил он Гаса.

– Типа того, – неловко отозвался Гас, беря две пинты; они присели рядом с двумя стариками, игравшими в домино.

– Все в порядке, мальчики? – улыбнулся один из стариков.

– Да, конечно, приятель, – кивнул Орнштейн.

– Вы не местные, – хохотнул старик, и они завязали разговор.

Один из старых доминошников оказался особенно разговорчивым и как будто имел свое мнение абсолютно по всем вопросам. Два философа с заговорщицким видом кивнули друг другу: это был их человек. Они предъявили аргументацию, каждый свою.

Два старика внимательно их выслушали.

– Похоже, мальчик хочет сказать, – начал один, – что в мире есть куча всего, чего мы не знаем.

– Это только названия, – сказал другой. – Магия, наука – да какая, на хрен, разница? Это просто слова!

Завязался спор, становившийся по мере употребления выпивки все более яростным. Философы почувствовали легкое опьянение и в выражениях уже не стеснялись. Они едва ли осознавали, что их дискуссия привлекла зрителей: молодые парни, разодетые в синее, красное и белое, окружили стол.

Атмосфера постепенно накалялась: в ожидании матча молодежь накачивалась пивом и становилась все агрессивнее. Один жирный юнец в голубой футболке вмешался в перепалку. От него так и веяло угрозой, и философы занервничали.

– Чё, мудаки? Завалили сюда с этим вашим дерьмом и держите отцовского кореша, старого Томми, за ебаную обезьяну.

– Мальчики в порядке, мальчики в порядке, – завел тихую пьяную мантру старый Томми, но его никто не слышал.

– Нет-нет, – проговорил с дрожью в голосе Макглоун.

– Ты! Заткнись! – прорычал толстый юнец. – Вы заваливаете сюда с вашим идиотским базаром и так и не можете ни о чем договориться. Есть только один способ разрешить этот спор: вы двое выходите наружу махаться.

– Нелепость какая-то, – сказал Макглоун, крайне обеспокоенный меняющимися вибрациями.

Орнштейн пожал плечами. Он осознал, что какая-то часть его долгие годы хотела вмазать по самодовольной роже Макглоуна. Была эта девушка, в колледже Магдалины… Макглоун знал, что́ Лу испытывал по отношению к ней, и все равно… чертова жопа…

Толстый юнец принял движение Орнштейна за сигнал молчаливого согласия.

– Махач покажет, что к чему!

– Но…

Макглоуна силой подняли. Его и Орнштейна вывели на пустую парковку за торговым центром. Подростки в голубом взяли двух философов в кольцо.

Макглоун собирался заговорить, призвать к разумному и цивилизованному поведению, но в ужасе увидел, что профессор метафизики из Эдинбургского университета набросился на него. Орнштейн нанес первый удар, крепкий короткий прямой в подбородок Макглоуна.

– Давай, говнюк! – заорал он, принимая боксерскую стойку.

Макглоун, разъярившись, накинулся на старого приятеля, и вскоре два философа мутузили друг друга, понукаемые растущими рядами айброксовского футбольного хулиганья.

Орнштейн быстро взял верх. От мощного удара в живот классический либерал согнулся пополам. Затем Орнштейн врезал ему боковым в челюсть. Профессор из Глазго пошатнулся и рухнул. Его голова ударилась о булыжники с настолько резким стуком, что мгновенная смерть показалась бы предпочтительнее ряда альтернативных последствий, одно другого неприятнее. Чикагский материалист, подстрекаемый толпой, пнул распростертого классического либерала ботинком под ребра.

Лу Орнштейн отступил на шаг и осмотрел задыхающуюся, окровавленную фигуру Макглоуна. Орнштейн ни капли не стыдился, напротив, чувствовал себя как никогда превосходно. Во власти своего триумфа, он не сразу осознал, что толпа рассеялась и подъехал полицейский фургон. Когда Гас Макглоун нетвердо поднялся на ноги и стал подслеповато оглядываться, его бесцеремонно скрутили и зашвырнули в скотовозку.

Двух философов заперли по разным камерам.

Дежурный сержант, по своему обыкновению, опрашивал каждую компанию задержанных драчунов, кто из них «билли», а кто «тимы»[21]. Если рукопожатие было правильным, то он отпускал «билли» и гасил «тима». Таким образом, все были счастливы. «Билли» ощущали свое превосходство и впадали в заблуждение, что быть не посещающим церковь «протестантом» каким-то образом важно; «тимы» ощущали дискриминацию и лелеяли свою паранойю о масонском заговоре; сержант мудохал «тимов».

– За кого вписывался, приятель? – спросил дежурный сержант Фотерингем Макглоуна.

– Я ни за кого не вписывался. Я Ангус Макглоун, профессор этики в Университете Глазго.

Фотерингема передернуло. Еще один психопат, вышвырнутый из желтого дома на, прости господи, общинный уход.

– Ну да, сынок, разумеется, ты профессор, – сказал он с ободряющей улыбкой. – А знаешь, кто я такой?

– Нет… – неуверенно ответил Макглоун.

– Я – Дэвид Аттенборо. И мне приходится разбираться здесь с гнусными животными. Животными вроде тебя, терроризирующими людей…

– Глупый чертов дурак! Ты не знаешь, кто я такой! Я могу доставить тебе серьезные неприятности. Я заседаю в нескольких правительственных комитетах и назначен…

Макглоуну не суждено было закончить предложение. Его прервал еще один сильнейший удар в живот, потом его бросили в камеру, где и держали, пока не предъявили обвинение в нарушении общественного порядка.

Лу Орнштейну, который вел себя безукоризненно вежливо, полиция из-за его акцента поверила и отпустила из участка без предъявления каких-либо обвинений. Он направился к подземке. Он не знал раньше, что может так драться, и выяснил о себе что-то новое.

К нему подошел невысокий подросток:

– Я видел, как ты сегодня дрался, здоровяк. Натуральное чудо.

– Не чудо, – ответил Орнштейн, – а неизвестная наука.

Ерунда

Я побывал в этом Диснейленде во Флориде, сечешь? Взял с собой жену и дитенка. Мне клево забашлял Ферранти, и я подумал: надо либо что-то сделать для семьи, либо спустить все лавэ в «Уилли Мьюре». Я видел, что происходит с кучей других чуваков: живут какое-то время как короли, ездят повсюду на такси, китайская жрачка навынос, деньги летят со свистом, сечешь расклад? И все ради чего? Ради Шотландской Ебаной Футбольной Ассоциации, вот ради чего.

Я не был так уж настроен на Диснейленд, но дитенок, сечешь? Мог бы и не запариваться. Поездка оказалась дерьмовой. Повсюду невъебенные очереди, на любой аттракцион. Ладно еще, если тебе нравятся такие вещи, но это не моя тусовка, черт возьми. Пиво там просто моча. А они все такие: у-у, «Будвайзер», просто пиздец, но это как пить холодную воду, мать ее так. Единственное, что мне понравилось в Штатах, – это жрачка. Порции просто немереные, тебе столько и не снилось, и обслуга, и все такое. Я помню, как сказал жене в одной забегаловке: «Давай жри до отвала, пока из горла не полезет, дура, потому что когда мы вернемся домой, то будем жить на пережаренной „маккейновской“ картошке до морковкина заговенья».

Ну вот, возвращаясь к этому диснейлендскому дерьму, один полоумный мудак, прикинутый под медведя, выскочил прямо перед нами, представляешь? Махал руками как идиот. Дитенок начал голосить, от страха в штаны наложил. Так что я охуенно припечатал козла, вмазал со всей дури этому долбаному мудаку по харе, ну или где там у него была под медвежьим костюмом харя, сечешь? А хули! Диснейленд или не ебаный Диснейленд, это не дает права какому-то уроду выпрыгивать, размахивая руками, перед моим дитенком, вот так.

А эти хреновы полицейские, с пистолетами там и всем таким, чувак, – это тебе не шутка, вот что. Спрашивают: «Что здесь, блядь, происходит, приятель?» – типа по-американски, сечешь? Ну я и киваю на этого идиота, ряженного медведем: «Чувак выскочил перед моим дитенком. Напугал его до смерти». Один полицейский просто сказал, типа, что парень, возможно, слишком увлекся своей работой, во как. А другой спросил: «Может, эта маленькая девочка боится медведей?»

И тут подошел один мудень в желтом пиджаке. Я врубился, что это, типа, хозяин чувака-медведя. Он извинился передо мной, затем повернулся к этому ряженому козлу и сказал: «Нам предстоит с тобой расстаться, приятель». Они просто собирались, типа, выпинать парня к херам. «Для нас это недопустимо», – сказал он ему. А этот бедный чудило в костюме снял уже медвежью голову и чуть не плачет, говорит, ему нужна работа, чтобы платить за колледж. Так что я подошел к мудню в желтом пиджаке и сказал: «Слышь, приятель, чё за беспредел. Незачем парня увольнять. Мы уже со всем разобрались».

Должен сказать, я вдарил чуваку прилично, но не хотел, чтобы он потерял свою работу. Я понимаю, что это, блядь, такое. Ну да, платят тебе пособие на ход ноги, заебись, только надолго его не хватает. Получил пособие – и спускаешь его на всякую хуйню. Появляются приятели, о которых ты раньше и слыхом не слыхивал, и тусят с тобой, пока бабло не кончилось. В общем, этот мудень-супервайзер сказал: «На твое усмотрение, приятель. Ты не в претензии – чувак остается при работе. – И поворачивается к ряженому: – Тебе повезло, твою мать, вот что я скажу. Если бы не этот парень, понимаешь, ты бы уже собрал монатки», – но это все по-американски, типа, знаешь же, как они все, козлы, говорят, по телевизору и все такое.

Чувак, которому я вмазал, этот ряженный медведем, заговорил: «Мне действительно жаль, приятель, моя ошибка, понимаешь». А я просто сказал: «Все нормально. Ерунда». Полиция и этот супервайзер съебали, а чувак-медведь повернулся ко мне: «Огромное спасибо, дружище. Желаю приятного дня». Я подумал минуту: «Я тебе, ебаный в рот, пожелаю приятного дня, ты, мудак, выпрыгиваешь перед моим дитенком». Но я спустил это на тормозах, сечешь, не стал больше цепляться. Парень сохранил работу, я сделал доброе дело. И я ответил: «Ладно, и тебе того же, приятель».

Общее дело «Грэнтон Стар»

Известие обухом ударило Боба Койла прямо в центр его грудной клетки. Он стоял у стойки, раскрыв рот от изумления, в то время как его приятель Кев Хислоп объяснял ему положение дел.

– Извини, Боб, но мы все согласны. Мы не можем гарантировать тебе место в составе. У нас теперь Тамбо и маленький Грант. Эта команда добьется многого.

– Добьется многого?! Добьется многого?! Третий дивизион Городской лиги! Это просто дворовая забава, ты, претенциозный мудак! Чертова дворовая забава!

Кеву не понравился злобный ответ Боба. Разумеется, общее дело «Грэнтон стар» было важнее, чем любое личное эго. И, помимо прочего, именно ему открытым голосованием была доверена капитанская повязка на этот сезон. «Стар» оспаривали право выхода во Второй дивизион Эдинбургской городской лиги. Вдобавок они стояли всего в трех играх от финала на «Сити-Парк» – с денежным призом – на Кубок памяти Тома Логана. Ставки были высоки, и Кев хотел стать тем человеком, который приведет «Стар» к кубковой славе в их собственном районе. Он, впрочем, понимал, что часть его ответственности связана с проведением в жизнь непопулярных решений. Дружба должна отойти на задний план.

– Понимаю, ты разочарован, приятель…

– Разочарован?! Ты охуительно прав, что я разочарован. Кто стирает всем форму почти каждую неделю? А? – негодовал Боб, тыча себя пальцем в грудь.

– Ладно, Боб, выпей еще пинту…

– Засунь твою чертову пинту себе в жопу! Тоже мне друзья! Да идите вы нахуй!

Боб как ураган вылетел из паба, а Кев повернулся к остальным ребятам и пожал плечами.

Перед тем как вернуться домой, Боб без всякого удовольствия приговорил еще несколько пинт лагера в двух других пабах. Его переполняло возмущение, когда он думал о самовлюбленном мудаке Тамбо, который с самого начала сезона, когда только пришел в «Стар», положил глаз на футболку Боба под номером 10. Ублюдок, пьющий лишь апельсиновый сок. Это была явная ошибка набрать в команду таких козлов, как Тамбо. А ведь это просто дворовая забава, смех с приятелями. Свежий апельсиновый сок и лимонад. Свежий апельсиновый сок и лимонад. Гнусавый голос Тамбо беспощадно скрежетал в его голове.

В пабах, в которые заходил Боб, ему не удалось встретить кого-то из знакомых. Это было непривычно. К тому же старые пьяницы, обычно докучавшие ему в поисках компании или попрошайничавшие пинту, избегали его, как будто он был прокаженный.

Мать Боба пылесосила, когда ее сын вернулся домой. Но как только услышала его в дверях, она выключила машину. Дорин Койл заговорщицки поглядела на мужа, Боба-старшего, который оторвал от кресла свое грузное тело и бросил «Ивнинг ньюз» на кофейный столик.

– Мне нужно чутка переговорить с тобой, сын, – сказал Боб-старший.

– Да? – Отцовский тон, дерзкий и вызывающий, несколько встревожил Боба.

Но прежде чем Боб-старший смог заговорить, Дорин разразилась нервной тирадой:

– Не подумай, что мы пытаемся избавиться от тебя, сынок. Это совсем не так.

Боб застыл, и дурное предчувствие резануло его, перекрыв ошеломление.

– Достаточно, Дорин, – начал отец Боба с ноткой раздражения в голосе. – Дело в том, сын, что тебе пришло время покинуть этот дом. Да где это слыхано, чтобы парень двадцати трех лет от роду так и жил с родителями? К примеру, я в свои семнадцать уже записался в торговый флот и ушел в море. А ты… это просто неестественно, сын, понимаешь?

Боб ничего не сказал. Он не мог нормально соображать. Его отец продолжал:

– Ты же не хочешь, чтобы твои приятели думали, небось, мол, парень со странностями, а? Как бы то ни было, твоя мать и я – мы не становимся моложе. Мы вступаем в сложную фазу в нашей жизни, сын. Некоторые могут сказать… – Боб Койл посмотрел на свою жену, – в опасную фазу. Твоей матери и мне, сын, нам нужно время, чтобы разобраться с нашей жизнью. Привести все в порядок, если понимаешь, о чем я. У тебя есть девушка, малышка Эвелин. Ты знаешь, что к чему. – Боб-старший подмигнул своему сыну, ища на его лице признаки понимания. Не усмотрев ничего подобного, он заговорил снова: – Твоя проблема, сын, в том, что ты живешь на всем готовом. И кто страдает? Я скажу тебе, такие простаки, как мы здесь. – Боб-старший ткнул себя пальцем в грудь. – Твоя мать и я. Да, не так-то просто нынче найти жилье, особенно когда привык жить как фон-барон. Но мы ничего об этом не будем говорить. Я и твоя мама, мы готовы дать тебе двухнедельную отсрочку. Достаточно времени на поиски своей квартиры… а через четырнадцать дней уж будь так добр – освободи площадь.

Несколько ошарашенный Боб смог только выдавить из себя:

– Да… понятно…

– Не думай, что мы пытаемся избавиться от тебя, сынок. Просто твой отец и я подумали, что это будет взаимовыгодно для обеих сторон, и для нас, и для тебя, типа, если ты найдешь свое собственное жилье.

– Хватит, До, – триумфально пропел отец Боба. – Взаимовыгодно для обеих сторон. Мне это нравится. Да уж, сын, если тебе и нашей Кэти какие-то мозги в наследство и достались, это все материна заслуга, такой дубина, как я, тут совсем ни при чем.

Боб поглядел на родителей. Они казались какими-то другими. Он всегда воспринимал отца как толстого и одышливого хронического астматика, а его половину как толстушку в засаленном спортивном костюме. Физически они выглядели по-прежнему, но теперь он впервые уловил исходящие от них флюиды сексуальной озабоченности, и ему стало не по себе. Теперь он видел предков такими, как есть: гнусными, развратными гадами. Теперь он осознал, что же было в тех взглядах, которыми они провожали его, когда он вел Эвелину наверх заниматься сексом: не смущение или негодование, но предвкушение. Да плевать им было, чем он там занимался; просто это позволяло им приступить к собственному грязному делу.

Эвелина. Как только он поговорит с ней, все наладится. Эв его всегда понимала. Мысль об официальном обручении и женитьбе, так долго отвергавшаяся Бобом, теперь просочилась в его сознание, и он увидел массу открывающихся возможностей. Да он был просто слеп! Они снимут собственное жилье. Он сможет смотреть видео каждый вечер. Ебаться каждую ночь. Попадет в другой клуб; нахуй «Стар»! Эвелина будет стирать форму. Внезапно снова повеселев, он вышел на улицу и отправился к телефонной будке у магазинов. В родительском доме он уже чувствовал себя как незваный гость.

Эвелин взяла трубку. Дух Боба взыграл пуще, предвкушая перспективу компании. Перспективу понимания. Перспективу секса.

– Эв? Боб. Все в порядке?

– Да.

– Как насчет зайти?

– …

– Что? Эв? Зайдешь, да?

– Нет.

– Как нет?

Что-то было не так. Внезапная судорога тревоги пронзила Боба.

– Просто не приду.

– Но почему нет? У меня был плохой день, Эв. Мне нужно поговорить с тобой.

– Да. Ну, говори тогда со своими дружками.

– Не будь такой, Эв! Я говорю, что у меня был тяжелый день! Что такое? Что не так?

– Я и ты. Вот что не так.

– Что?

– У нас все кончено. Финито. Капут. Конец истории. Доброй ночи, Вена.

– Что я сделал, Эв? Что я сделал? – Боб не мог поверить своим ушам.

– Ты знаешь.

– Эв…

– Дело не в том, что ты сделал, а в том, чего не сделал!

– Но Эв…

– Я и ты, Боб. Мне нужен парень, который может что-то делать для меня. Кто-то, кто действительно может заниматься любовью с женщиной. А не какой-нибудь толстый козел, который сидит сиднем, болтает о футболе и сосет лагер со своими дружками. Настоящий мужчина, Боб. Сексуальный мужчина. Мне двадцать, Боб. Двадцать лет. И я не собираюсь провести всю жизнь привязанной к какому-то мудаку!

– Какая муха тебя укусила? А? Эвелин? Ты никогда раньше не жаловалась. Я и ты. Ты была просто глупенькая маленькая девочка, когда встретила меня. Никогда не знала, что такое трахаться, черт возьми…

– Да! Ну теперь все изменилось! Потому что я встретила кое-кого, Боб Койл! И он, твою мать, больше мужчина, чем ты когда-нибудь станешь!

– …Что?.. Что?.. ЧТО?… ЧТО ЗА ЧУУУВВААК!

– Это уж мне знать, а тебе выяснять!

– Эв… как ты могла сделать это со мной… ты и я, Эв… всегда были ты и я… обручение и это…

– Извини, Боб. Но я была с тобой с шестнадцати лет. Тогда, может, я ничего и не знала о любви, но теперь, черт подери, точно знаю об этом гораздо больше!

– ТЫ ЕБАНАЯ ШЛЮХА!… ТЫ УЖАСНАЯ ГНУСНАЯ ТВАРЬ!…

Эвелин швырнула трубку.

– Эв… Эв… Я люблю тебя… – Боб впервые произнес эти слова, обращаясь к мертвой телефонной линии… – БЛЯЯЯЯДЬ! ЕБАНАЯ БЛЯЯЯДЬ!

Он вдребезги разбил трубку в будке. Тяжелыми говнодавами он вышиб две стеклянные панели и пытался вырвать телефон из гнезда.

Боб не подозревал, что рядом с будкой затормозила патрульная полицейская машина.

В местном полицейском участке произведший задержание констебль, Брайан Кокрейн, печатал показания Боба, когда появился дежурный сержант Моррисон. Боб сидел в подавленном молчании перед столом, пока Кокрейн печатал двумя пальцами.

– Добрый вечер, сержант, – сказал констебль Кокрейн.

Сержант пробормотал нечто неопределенное, что могло быть, а могло и не быть «Брайан», и даже не оглянулся. Он положил пирожок с сосиской в микроволновку. Открыв шкафчик над ней, он увидел, что там нет кетчупа, и пришел в ярость. Он терпеть не мог закусок без кетчупа. Расстроенный, он повернулся к Кокрейну:

– А кетчупа-то нет. Ну твою мать, Брайан. Чья очередь была закупаться?

– Да… извините, сержант… вылетело из головы, – сказал смущенный констебль. – Совсем, типа, закрутился… вечерок тот еще.

Моррисон печально покачал головой и глубоко вздохнул:

– Ну и каков улов, Брайан?

– Э-э… есть один насильник, есть чувак, порезавший парнишку в торговом центре, и вот этот шут гороховый. – Он указал на Боба.

– Так… Я уже заходил в камеру и переговорил с насильником. Похоже, довольно приятный молодой парень. Сказал мне, что эта глупая шлюшка сама напрашивалась. Старо как мир, Брайан. Чувак, пырнувший мальчонку… ну, глупый козлина, но дело молодое, перебесится. Что насчет этого мудозвона?

– Поймал его, когда он курочил телефонную будку.

Сержант Моррисон крепко сжал зубы. Пытаясь не взорваться от приступа гнева, он заговорил медленно и осторожно:

– Отведи этого ковбоя в камеру. Я хочу перекинуться с ним парой слов.

Кто-то еще хотел перекинуться парой слов. Последнее время «пара слов» не сулила Бобу ничего хорошего.

Сержант Моррисон был владельцем акций «Бритиш телеком». И сильнее сосиски без кетчупа его бесил разве что вид того, как активы БТ, составлявшие часть его вложений, обесцениваются бессмысленным вандализмом.

В камере Моррисон от души врезал Бобу в живот, затем по ребрам и по яйцам.

– Ну что, оценил эффективность политики приватизации? – улыбнулся сержант, глядя на Боба, стонущего на холодном кафельном полу. – Я никогда бы не реагировал так, как сейчас, если бы ты разгромил телефонную будку, когда они были национализированы. Знаю, по сути это одно и то же; но вандализм тогда означал бы для меня увеличение налогов, а нынче – меньшие дивиденды. Теперь, сынок, на карту для меня лично поставлено куда больше. Так что я не хочу, чтобы какой-то люмпен-пролетарский смутьян угрожал моим вложениям.

Боб лежал, жалко стеная, мучимый тошнотворной болью и подавленный моральными страданиями.

Сержант Моррисон считал себя справедливым человеком. Как и остальные сидевшие по камерам задержанные, Боб получил на завтрак чашку крепкого чая и булочку с джемом. Он не мог ее коснуться: масло и джем положили вместе. Он не сумел съесть ни кусочка, а вскоре ему предъявили обвинение в нарушении общественного спокойствия и нанесении преступного ущерба собственности.

Освободили его в 6:15 утра, но он чувствовал себя слишком слабым, чтобы идти домой. Вместо этого он решил отправиться прямо на работу после того, как посидит в кафе за яичницей с булочкой и чашкой кофе. Он нашел подходящее место и сделал заказ.

Наевшись, Боб пошел заплатить по счету.

– Один фунт шестьдесят пять пенсов.

Владелец кафе был здоровый, толстый, засаленный мужик, с лицом, изрытым оспинами.

– Да? Погодите минутку…

Боб принялся считать свои деньги. Он и не подумал проверить, сколько у него оставалось, хотя в полиции у него все забрали, вместе с ключами и шнурками от ботинок, и только что утром ему пришлось расписаться в получении.

Всего набралось фунт и тридцать восемь пенсов. Владелец кафе поглядел на физиономию Боба, небритую, со слезящимися глазами. Он пытался сделать из своего кафе респектабельное заведение, а не прибежище для бомжей. Выйдя из-за прилавка, он потащил Боба за дверь.

– Умник хитрожопый нашелся… скотина… мог видеть цены, не слепой… Я, блядь, погожу тебе, мудак…

Вытащив Боба на холодную пустынную улицу, толстяк ударил его в челюсть. Больше от утомления и дезориентации, чем от силы удара, Боб свалился мешком, стукнувшись головой о тротуар.

Несмотря на умственную и физическую опустошенность, Боб начал вкалывать на полную, пытаясь забыть о своих волнениях и чтобы день прошел побыстрее. Обычно он грузил и таскал очень немного, здраво рассуждая, что, поскольку он сидит за рулем, собственно погрузка не его работа. Сегодня тем не менее он трудился засучив рукава. В первый рейс они перевозили барахло каких-то богатых гадов из большого шикарного дома в Крэмонде в большой шикарный дом в Грейндже. Остальные ребята в команде, Бенни, Дрю и Зиппо, были гораздо менее разговорчивыми, чем обычно. В любой другой день Боб заподозрил бы что-то неладное. Но сейчас, чувствуя себя ужасно, он только приветствовал их молчание.

Они вернулись на склад в Кэнонмиллс в 12:30 на обед. Боб был удивлен, когда его вызвали в офис управляющего, Майкла Рафферти.

– Садись, Боб. Я сразу перейду к делу, приятель, – сказал Рафферти, делая все, кроме этого. – Уровень нашей работы, – продолжил он загадочно и указал на плакат Ассоциации грузоперевозок, висящий на стене, с логотипом, украшавшим каждый из их грузовых автомобилей, – ничего сейчас не стоит. Нынче, Боб, главное – это цена услуг. И все эти ковбои, имеющие меньше персонала и более низкие расходы, они обставляют нас, Боб.

– Что вы пытаетесь сказать?

– Мы должны урезать расходы, Боб. Где я могу урезать расходы? Тут? – Он выглянул из стеклянной коробки офиса и окинул взглядом склад. – Мы связаны здесь пятилетним договором об аренде. Нет. Это должны быть расходы на имущество и на труд. Все зависит от положения на рынке, Боб. Мы должны найти нашу нишу. И эта ниша – высококачественная фирма, специализирующаяся в местных перевозках для А, Б и В.

– Так что, я уволен? – спросил Боб с ноткой покорности в голосе.

Рафферти поглядел Бобу в глаза. Он недавно побывал на семинаре, озаглавленном «Позитивное управление сценарием сокращения штатов».

– Твое место сокращается, Боб. И важно помнить, что дело не в человеке, которого мы сокращаем, а в рабочем месте. Мы слишком раздули штат, Боб. Замахнулись на континентальные перевозки. Пытались конкурировать с большими парнями и, вынужден признать, потерпели поражение. Немного увлеклись в девяносто втором, единый рынок и все такое. Я вынужден продать большой грузовик. И сократить водительскую позицию. Это не так просто, Боб, но пришедшие к нам последними будут первыми на сокращение. Теперь я сообщу всем в отрасли, что знаю надежного водителя, который ищет работу, и, конечно, дам тебе отличную рекомендацию.

– Конечно, – повторил Боб с саркастической горечью в голосе.

Боб ушел, когда наступило время ланча, и отправился выпить пинту и съесть тост в местном пабе. Возвращаться на работу он уже не стал. Когда он сидел и пил один, к нему приблизился незнакомец и сел рядом, хотя в пабе было полно свободного места. Мужчина выглядел на пятьдесят, не особенно высокий, но с запоминающейся внешностью. Его седые волосы и белая борода напомнили Бобу одного фолк-певца, чувака из Corries, или, возможно, из Dubliners.

– Ты все проебал, глупый мудак, – сказал ему мужчина, поднося к губам пинту крепкого темного пива.

– А? Что? – снова удивился Боб.

– Ты. Боб Койл. Ни дома, ни работы, ни подруги, ни друзей, полицейский протокол, избитая морда, и все это за несколько часов. Отлично, – подмигнул он и отсалютовал своей пинтой, словно пил за здоровье Боба.

Это одновременно разозлило и заинтриговало Боба.

– Откуда, твою мать, ты это знаешь? Кто ты, черт побери, такой?

Мужчина поднял голову:

– Это мое дело все знать. Я – Бог.

– Ну ты, блядь, даешь, старый псих! – хохотнул Боб, запрокинув голову.

– Черт побери. Еще один умник попался, – устало сказал мужчина. Затем он с таким скучающим, пресыщенным видом, будто делает это в тысячный раз, выдал следующий спич: – Роберт Энтони Койл, родился в пятницу двадцать третьего июля тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года, у Роберта Макнамары Койла и Дорин Шарп. Младший брат Кэтлин Шивон Шо, вышедшей замуж за Джеймса Аллана Шо. Они живут по адресу Паркглен-Кресент, дом двадцать один в Гилмертоне, у них есть ребенок, которого также зовут Джеймс. У тебя серповидное родимое пятно на внутренней стороне бедра. Ты ходил в начальную школу Грэнтона и среднюю школу Эйнсли-Парк, где получил аттестат с двумя оценками, средними, по столярной работе и черчению. До недавнего времени ты работал на фирме по перевозке мебели, жил дома, имел подружку по имени Эвелин, которую не мог удовлетворить сексуально, и играл в футбол за «Грэнтон стар» так же, как ты занимался любовью, то есть усилий прилагая немного, а умения еще меньше.

Боб сидел выжатый как лимон. Его собеседник словно источал некую полупрозрачную ауру. Говорил тот с уверенностью и убедительно. Боб почти поверил ему. Он не знал, чему больше верить.

– Если ты Бог, на хрена тогда ты тратишь свое время на меня?

– Хороший вопрос, Боб. Хороший вопрос.

– Я имею в виду этих голодающих детей, типа, по телевизору и все такое. Если ты и вправду ты, мог бы разобраться с этим, вместо того чтобы бухать с такими, как я.

Бог поглядел Бобу в глаза. Он выглядел удрученным.

– Заткнись-ка на минутку, парень. Просто уясни одну вещь. Каждый чертов раз, когда я спускаюсь сюда, какие-то скоты грузят меня насчет того, что я, блядь, должен или не должен делать. Либо это, либо приходится вступать в какой-то философский, мать его, диспут с каким-нибудь придурком-студентиком о моей же природе, уровне моего всемогущества и всем этом дерьме. Задрало уже оправдываться, вы, мудаки, еще не доросли критиковать меня! Я сделал вас, идиотов, по моему образу и подобию. Вы это все натворили, вы, вашу мать, и разбирайтесь. Этот кретин Ницше вообще облажался, когда сказал, что я умер. Я не умер; я просто послал все нахуй. Делать мне больше нечего, как решать проблемы каждого козла. Всем остальным насрать, а я чем хуже?

Боб нашел нытье Бога жалким.

– Ты, чертов пьяница. Если бы у меня были твои силы…

– Если бы у тебя были мои силы, ты бы делал то же, что делаешь сейчас, то есть – нихуя. У тебя есть силы сосать меньше лагера, а?

– Да, но…

– Никаких «но». У тебя была сила набрать форму и внести более позитивный вклад в общее дело «Грэнтон стар». У тебя была сила уделять больше внимания своей маленькой подружке. Она была достойна этого. Ты мог бы преуспеть в этом гораздо лучше, Боб.

– Может, и мог бы, может, и нет. Тебе-то что?

– У тебя была сила перестать путаться под ногами у отца с матерью, чтобы они могли спокойно потрахаться. Но нет. Только не себялюбивый Койл. Просто сидел там и смотрел «Улицу Коронации» и «Бруксайд», пока эти бедолаги на стенку лезли от фрустрации.

– Это не твое дело.

– Все мое дело. У тебя была сила оказать сопротивление тому толстому козлу в кафе. А ты позволил ему ударить тебя из-за каких-то долбаных пенсов. Чувак совсем охренел, а ты даже не пикнул, как будто так и надо.

– Я был в ахуе…

– И этот урод Рафферти. Ты даже не сказал ему засунуть его сраную работу в задницу.

– Ну и что! Ну и что, твою мать!

– Так что у тебя были силы, а ты даже не озаботился их использовать. Вот почему ты заинтересовал меня, Боб. Ты прямо как я. Ленивый, апатичный, тормозной мудак, и как же я это в себе ненавижу. Но я бессмертен и сам себя наказать не могу. Зато могу наказать тебя, приятель. Чем и займусь.

– Но я могу…

– Заткнись, гнида! Меня, черт возьми, до смерти заколебало все это дерьмо с покаянием. Мне отмщение, и я намерен отомстить моей собственной ленивой и эгоистичной природе в лице существ, которых я создал, в лице их представителя. То есть тебя.

Бог встал. Он чуть не трясся от гнева, но для него все это было явно непросто. Боб еще мог попробовать его отговорить.

– Ты выглядишь, прямо как я себе представлял… – начал льстиво Боб.

– Это потому, что у тебя нет воображения, мудило безмозглый. Ты видишь и слышишь меня именно таким, каким себе представлял. Ты, твою мать, обречен, придурок.

– Но я не самый худший… – взмолился Боб. – Что насчет киллеров, серийных убийц, диктаторов, палачей, политиков… Эти козлы, которые закрывают заводы, чтобы не потерять прибыли… все эти жадные, богатые гады… что насчет них, а?

– Может быть, я разберусь с ними, а может, и нет. Это мое дело, твою мать. Ты доигрался, мудак! Ты слизняк, Койл. Насекомое. А, вот оно! Насекомое!.. – вдохновенно воскликнул Бог. – Я превращу тебя в грязное, ленивое, вредное насекомое, кем ты и являешься!

Бог снова поглядел Бобу в глаза. Сгусток невидимой энергии пролетел над столом и пронизал Боба насквозь, до самых костей. Боба словно пригвоздило к спинке стула, но через миг это ощущение прошло, и Боб остался сидеть, с бешено колотящимся сердцем и весь в поту. Это представление, казалось, утомило Бога. Он нетвердо поднялся со своего стула и поглядел на Боба.

– Пойду придавлю, – прохрипел он и, развернувшись, вышел из паба.

Боб сидел, как прикованный, лихорадочно пытаясь как-то рационально объяснить случившееся. Спустя несколько минут в паб явился Кевин пропустить пинту. Он заметил Боба, но не горел желанием приближаться к нему после вчерашнего скандала.

Когда Кевин в конце концов подошел, Боб сказал ему, что только что встретил Бога, который пообещал превратить его в насекомое.

– Ну ты, блин, горазд сочинять, – сказал своему смятенному другу Кевин перед тем, как уйти.

Этим вечером Кевин сидел дома один, уплетая на ужин жареную рыбу. Его подружка отправилась на ночную гулянку с какими-то приятельницами. Здоровая навозная муха села на край его тарелки. Она просто сидела там, глядя на него. Что-то подсказало ему не трогать ее.

Затем муха влетела в каплю томатного соуса на краю тарелки и взмыла на стену, прежде чем Кевин успел среагировать. К его изумлению, она начала выписывать «КЕВ» на белых ноздреватых обоях. Ей пришлось совершить вторую ходку за соусом, чтобы завершить начатое. Кев содрогнулся. Безумие, но вот же оно – его имя, написанное насекомым…

– Боб? Это действительно ты? Еб твою мать! Прожужжи дважды, если да, один раз, если нет.

Два жжж.

– Неужели это он, как там его, неужели это Бог так с тобой?..

Два жжж.

– Что, блядь, ты собираешься делать?

Неистовое жжжжж.

– Извини, Боб… тебе что-нибудь нужно? Поесть, например?

Они разделили на двоих рыбный ужин. Кеву досталась львиная доля, Боб сидел на краю тарелки, слизывая по чуть-чуть рыбы, жира и соуса.

Боб оставался с Кевом Хислопом несколько дней. Ему было рекомендовано притаиться, чтобы Джули, подружка Кева, не обнаружила. Кев выбросил баллончики инсектицида. Он купил склянку чернил и писчую бумагу. Чернила он налил в блюдечко, чтобы Боб выписывал трудоемкие послания на бумаге. Одно было нацарапано в страшной тревоге: МУДАК ПАУК В ВАННОЙ. Кев смыл паука в туалет. Когда бы Кев ни возвращался с работы, он волновался, как бы с Бобом чего ни случилось. Он не мог расслабиться, пока не услышит знакомое жужжание.

В своем укрытии за занавесками в спальне Боб вынашивал планы мести. Кева, вытурившего его из «Стар», он за проявленную доброту совершенно простил. Тем не менее он был полон решимости отомстить родителям, Эвелин, Рафферти и остальным.

Стать навозной мухой было не так уж плохо. Он остро переживал бы теперь потерю способности летать; что может быть приятнее, чем порхать по улице? Он по достоинству оценил вкус экскрементов, их насыщенную кисловатую влажность, дразнившую его длинный хоботок. Другие навозные мухи, толпившиеся на горячем дерьме, были не так уж противны. Некоторые из них нравились Бобу. Он научился ценить красоту тела насекомого: сексуальные огромные коричневые глаза; блестящий экзоскелет; привлекательная мозаика голубого и зеленого, жесткие грубые волоски и мерцающие крылья, отражавшие золотой солнечный свет.

Одним прекрасным днем он полетел к Эвелин и заметил, как она выходит из дома. Он последовал за ней в квартиру ее нового бойфренда. Это оказался Тамбо, вытеснивший Боба из состава «Грэнтон стар». Боб неудержимо разжужжался от возмущения. Понаблюдав, как они трахаются, как кролики, в любой доступной позе, он слетел на кошачий туалет, проверив сначала, что тварь спит в своей корзине. Он всосал как можно больше какашек, не закопанных должным образом в песке. Затем полетел на кухню и выблевал дерьмо в карри, которое приготовил Тамбо. Он сделал несколько таких путешествий.

На следующий день Тамбо и Эвелин слегли с жестоким пищевым отравлением. Глядя, как они блюют и мучаются, Боб проникся ощущением силы и решил слетать на старое место работы. Там он извлек мельчайшие гранулы голубой крысиной отравы из спичечного коробка на полу и вставил их в сэндвич с сыром и салатом на столе Рафферти.

Рафферти на следующий день тяжело заболел, и его увезли в больницу скорой помощи, где сделали промывание желудка. Врач установил, что ему подсунули крысиную отраву. Так что к ужасному физическому состоянию Рафферти добавилась мучительная паранойя. Как и большинство боссов, которых в лучшем случае презирают, а в худшем ненавидят все их подчиненные, кроме самых отъявленных лизоблюдов, он воображал себя популярным и уважаемым. Его изводил вопрос: кто же сделал это со мной?

Следующее путешествие Боб предпринял в дом своих родителей. Прилетев туда, он тут же об этом пожалел. Боб расположился высоко на стене, и слезы выступили на его огромных коричневых глазах, когда он обозрел сцену внизу.

Его отец влез в обтягивающее трико из черного нейлона с дыркой в промежности. Вытянутыми руками он опирался на каминную доску, ноги расставлены, жиры колышутся под облегающим нарядом. Мать Боба была голой, за исключением пояса, так туго врезавшегося в дряблую плоть, что родительница напоминала подушку, перекрученную посредине куском веревки. К поясу был прицеплен огромный латексный дилдо, бо́льшая часть которого находилась в анусе Боба-старшего. Бо́льшая – но ему все было мало.

– Давай, До… заталкивай еще… Я могу принять больше… мне нужно больше…

– Мы уже почти у основания… ты ужасный человек, Боб Койл… – проворчала употевшая Дорин, толкая дальше и размазывая больше вазелина по дряблой заднице Боба-старшего и по еще видимой части дилдо.

– Допрос, До… давай допрос…

– Скажи мне, что это! Скажи мне, ебаный развратный ублюдок! – визгливо закричала Дорин, и Боб – навозная муха содрогнулся на стене.

– Ни за что не скажу… – отозвался Боб-старший так хрипло, что Дорин разволновалась:

– Ты как, Боб? Это не астма, не приступ?..

– Нормально… продолжай допрашивать, Дорин… прищепки… ДОСТАНЬ ПРИЩЕПКИ, ДО! – Боб-старший глубоко вздохнул, надув щеки.

Дорин взяла первую прищепку с каминной полки и прикрепила ее к одному из сосков Боба-старшего. То же самое было сделано с другой. Третья прищепка была самая большая, и она грубо схватила ею за его сморщенную мошонку. Возбужденная его воплями, она глубже толкнула дилдо.

– Говори, Боб! КОГО ТЫ ВИДЕЛ?

– АААГГХХХ… – завопил Боб-старший, затем прошептал: – Долли Партон[22].

– Что? Я не слышу тебя! – угрожающе кричала Дорин.

– ДОЛЛИ ПАРТОН!

– Эта ебаная шлюха… так я и знала… кого еще?

– Анну Форд…[23] и эту Мадонну… но только раз…

– ГОВНЮК! УБЛЮДОК! ГРЯЗНЫЙ ЕБАНЫЙ ХУЙ!.. Ты понимаешь, что это значит!

– Только не говно, До… я не могу есть твое говно…

– Я насру тебе в рот, Боб Койл! Это то, что мы оба хотим! Не отрицай этого!

– Нет! Не сри мне в рот… не… сри мне в рот… сри мне в рот… СРИ МНЕ В РОТ!

Теперь Боб видел все. Пока он механически ублажал себя наверху, неискусно натягивая Эвелин в миссионерской позиции, его родители пытались впихнуть все, что возможно, друг другу во все отверстия. Сама мысль о том, что они обладают сексуальностью, всегда его коробила; теперь ему было стыдно по-другому. Впрочем, был еще один аспект – каков отец, таков и сын. Он понимал, что не сможет сдержаться при виде говна его матери. Это будет слишком возбуждающе, эти сочные, горячие кислые фекалии, падающие в рот его отца. Боб ощутил свой первый сознательный приступ Эдипова комплекса – в двадцать три года и превращенным в насекомое.

Боб слетел со стены и принялся виться вокруг них, кружась около ушей.

– Черт… Эта блядская муха!.. – воскликнула Дорин; и тут зазвонил телефон. – Я должна взять трубку! Боб, оставайся здесь. Это наша Кэти. Она будет весь вечер трезвонить, если я сейчас не отвечу. Не уходи.

Она отстегнула пояс, оставив дилдо в заднице Боба-старшего. Он успокоился, его мышцы сократились, но держали латексный ствол комфортабельно и спокойно. Он чувствовал себя довольным, заполненным и живым.

Боб-младший был утомлен своей вылазкой и ретировался обратно на стену. Дорин схватила телефонную трубку:

– Привет, Кэти. Как поживаешь, любимая?.. Хорошо… Папа в порядке… Как малыш?… Ах, ягненочек! И Джимми… Хорошо. Послушай, любимая, мы только что сели пить чай. Я перезвоню через полчаса, и мы нормально поговорим… Хорошо, любимая… До свиданья.

Реакция Дорин была быстрее, чем у усталого Боба. Положив трубку, она схватила «Ивнинг ньюс» и бросилась к стене. Боб не замечал угрозы, пока скрученная газета не просвистела в воздухе. Он дернулся было взлететь, но газета ударила его и отшвырнула обратно к стене на огромной скорости. Мучительная боль пронизала его существо, когда с хрустом разлетелись части экзоскелета.

– Попалась, свинья, – прошипела Дорин.

Боб попытался удержаться в воздухе, но все было бесполезно. Он свалился на ковер, упав в щель между стеной и сервантом. Его мать присела на корточки, но не смогла разглядеть Боба в тени.

– К черту ее, потом достану пылесосом. Эта муха была надоедливей, чем Боб-младший, – улыбнулась она, застегнула пояс и всадила дилдо глубже в задницу Боба-старшего.

Той ночью Койлы были разбужены громкими стонами. Они в недоумении спустились по лестнице и под сервантом в передней комнате обнаружили Боба, страдающего от ужасных травм.

Была вызвана «скорая помощь», но Боб-младший скончался. Причиной смерти стали обширные внутренние травмы, сходные с теми, какие мог получить человек, попавший в чудовищную автокатастрофу. Все его ребра были сломаны, как и обе ноги и правая рука. В его черепе была трещина. И никакого кровавого следа; непостижимо, как Боб смог доползти в таком состоянии до дома после аварии или жестокого избиения. Никто ничего не понимал.

Никто, кроме Кева, начавшего сильно пить. Тогда его бросила Джули, его подружка. Он просрочил выплаты по ссуде за квартиру. Начались дальнейшие сокращения на заводе по производству электроники в северном Эдинбурге, где он работал. Но хуже всего для Кева была начавшаяся голевая засуха, словно кто-то наложил на него заклятье. Он пытался утешать себя, вспоминая, что у всех нападающих были такие нерезультативные периоды, но одновременно понимал, что потерял форму и перестал быть лидером. Его положение как капитана и даже его место в составе «Стар» не могли больше считаться незыблемыми. «Стар» не выйдет в следующий дивизион в этом году из-за резкого ухудшения результатов, и «Мьюрхаус Альбион» почти издевательски выбил их в четвертьфинальном матче на Кубок памяти Тома Логана.

Белка по имени Рико помогает лепить снеговика

Серебристая белка волнообразными скачками пересекла двор и проворно вскарабкалась по коре огромной секвойи, нависающей над покосившимся деревянным забором. Плачущий маленький мальчик в кроссовках, майке, джинсах и бейсбольной кепке смотрел, беспомощный в своем страдании, как животное удаляется.

– Мы любим тебя, Рико! – закричал мальчик. – Не уходи, Рико! – вопил он в соплях и слезах.

Белка уже была на дереве. Услышав отчаяние в голосе мальчика, Рико обернулся.

– Извини, Бобби, – сказал он, блеснув печальными коричневыми глазами. – Я должен уйти. Однажды ты поймешь.

Маленькое создание двинулось вдоль ветки, затем, перескочив на другую, исчезло в густой листве позади шаткого забора.

– Мамочка! – крикнул маленький Бобби Картрайт, повернувшись к дому. – Это Рико! Он уходит, мамочка! Скажи ему остаться!

Сара Картрайт вышла на крыльцо, и ее грудь сжалась при виде несчастного сына. Со слезами на глазах она прижала мальчика к себе. Задыхающимся, сахарным голосом она задумчиво проговорила:

– Но Рико должен был уйти, милый. Рико – очень особенная белочка. Мы поняли это, когда он пришел к нам. Мы знали, что Рико должен будет уйти, ведь его миссия заключается в том, чтобы распространять любовь по всему миру.

– Но, значит, Рико не любит нас, мамочка! Если бы он любил нас, он бы остался! – воскликнул безутешный Бобби.

– Послушай, Бобби, есть другие люди, которым тоже нужен Рико. Он должен пойти к ним, помочь им, дать им любовь, в которой они нуждаются, заставить их осознать, как сильно им не хватает друг друга.

Бобби не убедили эти слова.

– Рико не любит нас, – всхлипывал он.

– Нет, малыш, вовсе нет, сладкий ты мой, – с глуповатой улыбкой говорила Сара Картрайт. – Величайший дар, данный нам Рико, в том, что он заставил нас вспомнить, как сильно мы любим друг друга. Помнишь, когда папочку уволили с завода? Как мы потеряли дом? Затем твою сестренку, нашу маленькую Беверли, сбил на машине этот пьяный шериф. Помнишь, как мы ссорились и кричали друг на друга все это время? – объясняла Сара Картрайт, и слезы струились по ее щекам. Тут ее лицо медленно озарилось улыбкой, словно солнце горделиво поднялось над грязными серыми облаками. – Затем появился Рико. Мы думали, что потеряли друг друга, но благодаря его любви поняли, что величайший дар, которым мы обладаем, – это наша любовь друг к другу…

– Я ненавижу Рико! – заорал Бобби, отстранился от матери и побежал в дом. Он перескакивал через две ступеньки, взбираясь по лестнице.

– Малыш, вернись…

– Рико бросил нас! – в отчаянии крикнул Бобби и хлопнул дверью своей спальни.

– Выключите этот чертов телевизор! Сколько можно говорить? Идите играть на улицу! – рявкнула Мэгги Робертсон на своих детей, Шона и Шинед. – Торчите перед ним целый день напролет! Свинтусы безмозглые! – Она полусмеялась-полуухмылялась, когда рука Тони Андерсона скользнула под ее майку и лифчик и грубо схватила ее грудь.

Юный Шон выключил телевизор и взглянул на нее. Слегка непонимающее и испуганное выражение застыло на его лице. Затем оно снова расслабилось в тупой апатии. Шинед играла со своей сломанной куклой.

– Я сказала – на улицу! – завизжала Мэгги. – Я что, сама с собой говорю? Я ОБРАЩАЮСЬ К ТЕБЕ, ШОН, СВИНТУС БЕЗМОЗГЛЫЙ!

Дети уже привыкли к ее нормальному уровню крика. И только этот хриплый, свистящий вопль вызывал у них ответную реакцию.

– Дайте немного отдохнуть, вы, двое, – взмолился Тони, шаря в своих твиловых карманах в поисках мелочи. Но ничего не мог там нащупать, кроме своей эрекции. – УБИРАЙТЕСЬ! – заорал он в злобном раздражении.

Дети удалились.

– Давай, куколка, разденься, – настойчиво проговорил он, но без всякой страсти.

– И ты говоришь мне, что не был с ней прошлой ночью?

Тони покачал головой, намереваясь изобразить на лице раздражение, но у него лишь получилось выражение агрессивного упрямства.

– Я, черт возьми, уже сказал тебе! Говорю, блядь, в последний раз: я катал шары с Рэбом и Гиббо!

Мэгги на секунду уставилась на него глаза в глаза:

– Смотри, если ты лжешь, твою мать.

– Да черт возьми, я никогда не лгал тебе, куколка, меня можно читать как раскрытую книгу, – сказал Тони, запуская руку ей под юбку и стягивая с нее трусы.

Они были испачканы выделениями – от сочетания жестокой мочеполовой инфекции и неопределенной венерической болезни, – но он это едва ли заметил.

– Ты знаешь, что сейчас у меня на уме, а? Охуеть какое экстрачувственное восприятие и все такое. Да ты прямо чертов Пол Дэниелс[24], ах… – прошептал он и, стянув с себя штаны, выпустил на свободу свое брюхо и эрекцию.

Боб Картрайт осторожно постучал в дверь спальни. В сердце его защемила глубокая печаль, когда он увидел, что его сын, Бобби-младший, лежит ничком, уткнувшись лицом в подушку. Боб присел на угол кровати и мягко сказал:

– Привет, малыш, местечко найдется?

Бобби-младший нехотя подвинулся.

– Хэй, питчер, все еще переживаешь из-за Рико?

– Рико нас ненавидит!

Сара, конечно, предупреждала, и все равно Боб-старший поразился такой яростной реакции сына. Он отодвинулся и немного поразмышлял. Да, он крепился, но, честно говоря, тоже тосковал по этому маленькому созданию. Несколько печальных секунд Боб-старший провел, пытаясь оценить глубину своей собственной боли, а затем начал:

– Ну, ты знаешь, Бобби, иногда оно, конечно, так и кажется, но, скажу я тебе, люди, ну, у них есть привычка делать всевозможные вещи по разным причинам, просто не все из них мы в состоянии правильно понять.

– Если Рико действительно любил нас, он должен был остаться!

– Давай я расскажу тебе одну историю, Бобби. Когда я был мальчиком – возможно, не старше тебя, возможно, чуть старше, – моим героем был один парень. Эл Кеннеди, Большой Эл.

Лицо Бобби оживилось.

– «Ангелы»! – завопил он.

– Да, молодец, так оно и есть. Эл Кеннеди, лучший, черт возьми, питчер, которого я когда-либо видел. Фуи-и! Я помню тот чемпионат, когда мы встречались с «Канзас роялс». Именно Эл Кеннеди вытащил нас. «Роялсовские» хиттеры ловили один мяч за другим. СТРАЙК[25] – РАЗ!

– СТРАЙК – ДВА! – радостно и пронзительно крикнул Бобби, копируя своего отца.

– СТРАЙК – ТРИ! – проревел Боб-старший.

– СТРАЙК – ЧЕТЫРЕ! – выкрикнул Бобби, и отец с сыном хлопнули друг друга ладонь в ладонь.

– Я дам тебе четвертый страйк! Ну-ка, малыш, растянем это до седьмой подачи!

Они запели дружным хором:

Своди меня на бейсбол

Посади в толпе болельщиков,

Купи мне немного орешков и крекеров.

Мне плевать, если случится землетрясение.

Все болеют, болеют, болеют за «Ангелов»,

Если они не выигрывают – это позор,

Потому что раз, два, три страйка проворонили

В старой игре в бейсбол!

Боб-старший ощутил прилив сентиментальности. Этот заход с малышом всегда работал.

– Дело сложилось так, сынок, – заговорил он с очень серьезным видом, – что Большой Эл ушел. Подписал контракт с «Кардиналами». Я тоже говорил, что, если бы Большой Эл любил нас, он бы не ушел. Боже, я стал ненавидеть Эла Кеннеди, и каждый раз, когда видел по телевизору, как он играет за «Кардиналов», проклинал его. «Умри, Большой Эл, – кричал я. – Умри, грязный подонок!» Мой папа говорил: «Эй, сынок, не бери в голову». А однажды я по-настоящему обезумел, начал вопить в телевизор, как сильно я ненавижу Большого Эла, но мой старик просто сказал: «Сынок, „ненависть“ – это странное словечко, ты бы с ним поосторожнее»… Несколько дней спустя отец принес мне несколько газетных вырезок. Вот, смотри. Я до сих пор их храню. – И Боб-старший положил их перед сыном. – Я не жду, чтобы ты прочитал их прямо сейчас, родной, но должен сказать тебе, они поведали мне одну очень особенную историю, историю, которую я никогда не забуду. Речь шла о катастрофе школьного автобуса в Сент-Луисе, Миссури. Один маленький мальчик, почему-то так получилось, вытянул самую короткую соломинку во всей этой заварухе. Малыш серьезно пострадал и находился в коме. Выяснилось, что он болел за «Кардиналов» и его героем был не кто иной, как Большой Эл Кеннеди. Как бы там ни было, когда Большой Эл Кеннеди услышал об этом малыше, он прервал свою охотничью поездку в Небраске и поехал обратно в Сент-Луис, чтобы поддержать ребенка. Большой Эл Кеннеди сказал ему: «Послушай, чемпион, когда ты выберешься отсюда, я покажу тебе, как подавать». Понимаешь? Затем случилось что-то невероятное, – мягко и драматично произнес Боб-старший.

Глаза Бобби широко открылись в предвкушении.

– Что? Что, папа?

– Ну, сынок, – продолжил Боб-старший, с трудом сглатывая, и его кадык дернулся. – Этот маленький мальчик открыл глаза. И что-то еще произошло. Угадай что?

– Не знаю, пап, – ответил Бобби-младший.

– Ну, у меня, типа, тоже открылись глаза. Понимаешь, Бобби, о чем я?

– Думаю… – начал недоуменно мальчик.

– Я вот что пытаюсь сказать, сынок: то, что Рико должен был уйти, не означает, что он не думает о нас и не любит нас; просто, возможно, есть кто-то, кто нуждается в нем гораздо больше, чем мы сейчас.

Бобби-младший немного подумал об этом.

– И мы никогда снова не увидим Рико, папа?

– Кто знает, сынок, наверное, увидим, – сказал задумчиво Боб-старший и почувствовал мягкое прикосновение ладони к плечу.

Он оглянулся и увидел широко распахнутые, влажные глаза своей жены.

– Знаешь, Бобби, – заговорила Сара Картрайт, с трудом подавляя эмоции. – Каждый раз, когда ты увидишь кого-то со светом любви в глазах, ты будешь видеть Рико, потому что в одном ты точно можешь быть уверен, милый: если в глазах людей есть любовь, то именно Рико вызвал ее!

Сара поглядела на своего мужа, который широко улыбнулся и обвил рукой ее талию.

Он был на ней уже пять минут, и его внимание начало переключаться на другие вещи. Бри и Ральфи уже должны быть в «Якоре», они записаны на бильярдный турнир. Сегодня вечер с призовыми деньгами. Натягивая ее, он представлял, как шары отскакивают от кончика кия, рикошетируют от борта и мягко закатываются в лузы. Выплеснуть бы в нее свой заряд поскорее.

Тони долбил изо всех сил и чувствовал себя так близко, но одновременно так далеко от этого облегчения. Он потянулся к кофейному столику возле кушетки и взял тлеющую сигарету. Запрокинув голову, глубоко затянулся и подумал о Мадонне, о том, как она выглядела в этом видеоклипе, выпущенном к сборнику ее синглов.

Дело даже не в том, что потрахаться с Мадонной гораздо охуительнее, чем с множеством пезд здесь в округе, а в том, как она одевается. Местные чувихи, чтоб им пусто было, одеваются всегда одинаково; каждый день, каждый чертов день. И как тут возбудишься с кого-то, кто изо дня в день выглядит одинаково? А вот Мадонна, эта пизда, понимает, что надо выглядеть каждый раз иначе, устраивать какое-никакое шоу…

Они были вместе, Мадонна и Энтони Андерсон, слившись телами в мерцающем, чувственном, страстном любовном акте. Неподалеку от них Мэгги Робертсон обеспечивала своему мужчине, Киану Ривзу, самое восхитительное времяпрепровождение, которое голливудской звезде когда-либо выпадало. Он был на грани оргазма, а она, хоть и далеко, совсем далеко от кульминации сама, все же была удовлетворена, даже восхищена тем, что способна доставить такое удовольствие своему мужчине… да, довольно и этого, ведь та толстая шлюха никогда не сможет так его завести…

Затем Киану / Тони увидел лицо, прижатое к оконному стеклу и всматривающееся внутрь – напряженный подбородок и мертвые глаза тайного соглядатая. По мере обмякания пениса Тони эти глаза впервые наполнились страстью.

– ШОН, БРЫСЬ ОТ ОКНА, ГРЯЗНЫЙ СВИНТУС! ТЫ – ПОКОЙНИК, ТВОЮ МАТЬ! ГАРАНТИРОВАНО! ЭТО ГАРАНТИРОВАНО, ТВОЮ МАТЬ, ШОН, МАЛЕНЬКАЯ ПАСКУДА! – орал Тони; его обмякший хуй выскользнул из Мадонны / Мэгги.

Вскочив и натянув джинсы, Тони ринулся на лестницу и помчался в садик за домом, в ярости разыскивая детей.

– Это ужасно. – Мистер К. выключил телевизор. – Они не должны показывать это раньше девяти часов. Давай, малыш, – он поглядел на Бобби, – время ложиться спать.

– Ах, пап, неужели уже пора?

– Да, тебе пора, малыш, – кивнул Боб-старший. – Нам всем пора на боковую!

– Но я хотел посмотреть «Шмурдяцкую семью Робертсонов»[26].

– Послушай, Бобби, – начала Сара. – «Шмурдяцкая семья Робертсонов» – отвратительная программа, и мы с твоим отцом согласны, что для тебя это вредно…

– Но, мама, мне нравится «Шмурдяцкая семья Робертсонов»…

Их спор прервало донесшееся от окна царапанье. Они выглянули и увидели белку на карнизе.

– Рико! – закричали они хором.

Сара открыла окно, и животное быстро вбежало внутрь, взобралось по руке Боба-младшего и село на его плечо. Мальчик ласково погладил теплую шерстку своего друга.

– Рико, ты вернулся! Я знал, что ты вернешься!

– Здорово, приятель! – засмеялся Рико и, вскинув лапку, дал Бобби-младшему пять.

– Рико… – жеманно улыбнулась Сара, а у Бобби-старшего набух в груди эмоциональный спазм.

– Я тут подумал, – сказал Рико, – и решил: полезной работы так много, что лучше бы позвать на помощь друзей.

Он повернул голову к окну. Картрайты выглянули наружу и увидели сотни, если не тысячи белок. Глаза зверьков сияли любовью и готовностью распространять ее по холодному миру.

– Интересно, может, одна из этих белок пойдет и поможет этому маленькому мальчику и девочке Робертсонам из телевизора, – вслух предположил Бобби-младший.

– Наверняка одна из них так и сделает, – глупо улыбнулась Сара.

– Ты, блядь, не раскатывай губу, дорогуша, – пробормотал Рико-белка, но семья его не расслышала, потому что они обезумели от радости.

Спорт для всех

Видишь этого тощего дылду в клетчатом шерстяном шарфе? С выпирающим кадыком? Я просто хочу с чуваком немного перетереть.

Что значит, оставь его?

Да я просто поболтаю с парнем об игре и всем таком, типа.

Здоро́во, приятель, был на регби, да?

На «Мюррейфилд»? Шотландия выиграла, да?

Крутяк.

Слышал, Сканко? Шотландия, нахуй, выиграла.

С кем это мы играли, приятель?

Фиджи. ФИДЖИ? А это кто, на хрен, такие?

Фиджи? Какие-то долбаные острова, ты, глупый мудак.

Правда?

Правда. А мы для этих чуваков тоже долбаные острова, просто подумай об этом.

Ну если так подумать, то это вполне справедливо, а, кореш?

Плевать, мы все тут вместе чертовы шотландцы, верно, приятель?

Не то чтобы я знал так уж много о регби. Пидорская игра, по-моему. Не понимаю, как нормальный чувак может смотреть это говно. Точно говорю, там одни пидоры играют.

А ты не пидорок, случаем, а, приятель?

Что значит, оставь его? Я просто спросил парнишку, не пидорок ли он. Простой, твою мать, вопрос. Возможно, чувак из этих, возможно, нет.

Ты, вообще, откуда, приятель?

Марчмонт!

Эй, Сканко, парень из Марчмонта.

Большие дома там, приятель. Ручаюсь, у тебя до хрена бабок.

Нет? Но ты ведь живешь в большом доме.

Не в таком уж большом, твою мать

Не в таком уж большом, он сказал!

Да ты, блядь, в замке живешь!

Ты слышал чувака? Не в таком уж охуенно большом.

Чем занимаешься, кореш, работаешь или учишься?

Да, ты прав, твою мать, чувак!

Да… но потом-то что? Кем ты станешь, когда закончишь?

Чертовым бухгалтером!

Слышал это, Сканко! СКАНКО! Поди сюда. ПОДИ СЮДА, ТЫ, МУДАК!

Этот чувак, мать его, говорит, что он бухгалтер.

Да? Что, блядь, ты говоришь?

Ага, точняк.

Ну, бухгалтер-стажер.

Бухгалтер-стажер, бухгалтер, какая, нахуй, разница; тонны чертовых бабок.

Не.

Не, парень не педик.

Я просто подумал, кореш, раз ты любишь регби и все такое.

У тебя подружка есть, приятель?

Что?

Думал, ты сказал, что не педик. Ты, вообще, трахался когда-нибудь?

Что значит, оставь чувака? Я задал простой вопрос.

Трахался когда-нибудь, приятель?

Либо ты делал это, либо нет. Просто спросил, твою мать. Никто не собирается тебя пиздить.

Ну тогда все в порядке.

Просто вопрос, видишь.

Просто потому, что ты был на регби, понимаешь.

А вот там моя подружка.

ЭЙ, КИРСТИ! ВСЕ В ПОРЯДКЕ, КУКОЛКА! Буду через минуту. Просто тут немного болтаем с приятелем, типа.

Клевая, да? Хорошенькая, согласен?

Ты! Клеишь мою подружку, грязная свинья?

Ты! Хочешь сказать, что моя подружка шлюха ебаная? Нарываешься, блядь, в хлебало хочешь?

Не?

Считай, повезло тебе, чувак.

Значит, любишь регби, да? А я больше по футбику. Только на стадион не хожу – не пускают. Я у них в ебаном черном списке. По-любому футбол тоже скучное дерьмо и все такое. Да на него вообще ходить не нужно. Самое оно происходит до и после игры. Слышал о «хибзовской» тусе?[27] О фанатах? Да?

Без мочилова никому футбол и нахуй не всрался.

Давай, спой песню, кореш. Одну из этих пидорских песен, которые вы поете перед тем, как все ебете друг друга.

Коротенькую пиздатую песню, чувак!

Просто прошу парня спеть чертову песню. Никаких подъебок, типа.

Давай песню, приятель. Начинай!

ТЫ! ЗАТКНИСЬ С ЭТИМ ДЕРЬМОМ! Цветок чертовой Шотландии. Дерьмо! Я ненавижу эту блядскую песню. О цве-ток Шот-лан-ди-и… гнусная моча. Давай настоящую песню. Пой «Далекие барабаны»[28].

Что значит, оставь его? Я просто прошу чувака спеть «Далекие барабаны».

Чего?

Ты не знаешь «Далекие, нахуй, барабаны»? Нет? Слушай меня, приятель, я спою ее, твою мать.

Я СЛЫШУ ЗВУК

ТУ-ТУ-ТУ-ТУ

ТУ-ТУ-ТУ-ТУ

ДАЛЕКИХ БАРАБАНОВ

ТУ-ТУ-ТУ-ТУ

ТУ-ТУ-ТУ-ТУ

ПОЙ, ТЫ, КОЗЕЛ!

Я слышу звук далеких барабанов. Это просто. Ты же чувак с образованием и все такое. Можешь разобраться. Я-СЛЫШУ-ЗВУК-ДАЛЕКИХ-БАРАБАНОВ.

Вот так лучше, хэй, хэй, хэй.

Сканко! Кирсти! Послушайте чувака! «Далекие, нахуй, барабаны»!

Клево, не откажусь. Мне бутылку «Бекс», кореш. Раз уж мы кореша. Чувихи пьют «Даймонд уайт». Это Линни, подружка Сканко, понимаешь?

Ну, вздрогнули.

Видишь, Сканко, чувак свой в доску. Настоящий кореш, черт возьми.

Как ты там говорил тебя зовут, приятель?

Алистер, верно.

Ну, за Алистера.

Ну, вздрогнули.

Так ты уже уходишь, кореш? Да? Ну, бывай.

«Далекие барабаны», пиздец, чувак!

Вот же мудило. А как я его развел на эту старую песню?

«Далекие, нахуй, барабаны», приколись.

Вот, Сканко, держи «Бекс». Сам понимаешь, на халяву, как говорится, и рот корытом, да, Линни?

Ну, по глоточку. За козлов, играющих в регби! И хотя они все пидоры, все равно выпьем за них!

Эйсид-хаус

Что-то странное происходило над Пилтоном. «Наверное, эта чертовщина не только над Пилтоном», – размышлял Коко Брайс, но поскольку он сейчас находился в Пилтоне, это было единственное, что его заботило. Он взглянул на темное небо. Оно будто раскололось. Часть его была ужасно исполосована, и Коко содрогнулся при мысли о том, что́ сейчас выплеснется из этой раны. Осколки неоново-ярких огней светились в прорехе. Коко различал отливы и приливы неких потоков в жидкой полупрозрачной массе, будто накапливавшейся за темной мембраной неба, чтобы выплеснуться сквозь этот проем или хотя бы раздвинуть края облачной раны еще шире. Тем не менее свет, исходящий из раны, словно бы не имел особого намерения распространяться. Он не освещал расположенную внизу планету.

Затем пошел дождь. Сначала несколько предупреждающих плевков, сопровождаемых глухими раскатами грома. Коко увидел вспышку молнии там, где только что ему мерещилось нечто несусветное, и, пусть и озабоченный по-иному, все же вздохнул с облегчением от того, что его странное видение подавлено более земным феноменом. «Я совсем спятил, что решился проглотить вторую таблетку кислоты. Глюки какие-то невозможные».

Его тело, стоило только отвлечься, норовило растянуться как резиновое, но у Коко было достаточно ресурсов воли и достаточно опыта приема вещества, чтобы вспомнить: страх и паника подпитываются сами от себя. Ой не зря наркоманы десятилетия назад выработали золотое правило «оставаться спокойным». Он критически оценил свое положение: Коко Брайс трипует в одиночестве в парке часа в три ночи, и молнии вспыхивают над ним в зловещем небе.

Расклад был такой: в лучшем случае он промокнет до нитки, в худшем – в него ударит молния. Он был единственным высоким объектом на несколько сот ярдов, и прямо в середине парка. «Твою мать, господи боже», – проговорил он, сгребая в горсть отвороты куртки. Он сгорбился и быстро зашагал по тропинке, надвое разделявшей огромный собачий туалет, которым был Уэст-Пилтон-парк.

Затем Коко Брайс, судорожно глотая воздух, выдавил из себя едва уловимый шепот. Крикнуть не удалось, только что-то пробормотать. Кости его завибрировали, все тело пронизал жар, и содержимое желудка ринулось вниз, вытесняя накопившееся дерьмо из кишок. Что-то ударило Коко с неба. Последним, что он увидел, прежде чем лишиться сознания, была поднявшаяся ему навстречу бетонная дорожка. И он, должно быть, подумал: все-таки молния.

Кто Что Где Как ЧТО Я ТАКОЕ?

Коко Брайс. Брайси из Пилтона. Брайси – фанат-боевик «Хибз». Коко Чертов Брайс, ты псих, пытался он крикнуть, но у него не было голоса, и никто не мог его услышать, даже он сам. Он словно бы мягко качался на ветру, как лист, но не чувствовал никакого движения воздуха и не слышал завываний ветра. По самоощущению – если вообще можно было говорить об ощущениях – он приближался к одеялу или флагу, колеблемому слабым бризом, но при этом какое-либо представление о размере или форме отсутствовало напрочь, органы чувств бездействовали. Как будто он одновременно заключал в себе вселенную и был величиной с булавочную головку.

Через какое-то время он начал видеть или ощущать вокруг некие текстуры. Определенные образы – только он не понимал ни откуда они берутся, ни как он их обрабатывает, и осознание собственного тела, с какими-либо конечностями, головой и глазами, по-прежнему отсутствовало. Однако воспринимались образы однозначно: иссиня-черный задник, освещаемый различными мерцающими бесформенными объектами, такими же неопределимыми, как и он сам.

Я мертв? Это смерть, вашу мать? КОКО ЧЕРТОВ БРАЙС!

Чернота все больше синела, атмосфера, в которой он двигался, определенно сгущалась, оказывая больше сопротивления.

Коко Брайс

Что-то замедляло его движение. Будто желе – и он осознал, что сейчас застрянет. На миг его захлестнула паника. Ему казалось важным продолжать двигаться. Это путешествие следовало завершить. Он заставил себя стронуться с места и различил вдали накаленный добела ослепительный центр. Воодушевленный, он усилием воли направился к этому свету.

Эта клятая наркота нереальна. После того как отпустит, мне конец, вашу мать!

* * *

Руки Рори Уэстона дрожали, когда он положил трубку. Из соседней комнаты доносились визги и крики. На мгновение, всего на несколько секунд, Рори захотелось оказаться в каком-нибудь другом месте и времени. Как же все это произошло? Он начал мысленно воспроизводить последовательность событий, приведших к нынешней точке, но его построения были тут же разрушены очередным диким воплем из-за стенки.

– Держись, Джен, они уже едут! – закричал он, бросаясь к источнику мучительной какофонии.

Рори подошел к раздутой фигуре своей страдающей подружки, Дженни Мур, и сжал ее руку. Диванчик «Паркер Нолл» вымок от ее вод.

Снаружи грохотал гром, заглушая для соседей ее вопли.

Дженни Мур, превозмогая боль, также думала о стечении обстоятельств, приведших ее к этому состоянию в этой морнингсайдской квартире. Ее подруга Эмма, также беременная, хотя и на месяц позже Дженни, однажды ткнула пальцем в отражение их ковыляющих фигур в витрине магазина на улице Принцев. «Господи боже, Джен, взгляни на нас! – воскликнула она. – Знаешь, иногда я вспоминаю тот холодный зимний вечер и думаю: лучше бы сделала Иэну минет!»

Они посмеялись над этим, громко посмеялись. А вот сейчас Дженни не до смеха.

Меня разрывает на части, а этот козел сидит надо мной с идиотской физиономией.

Чем они жертвуют физически? Для мерзавцев это просто очередная ебля. Вся работа – на нас, но тут приходят они и указывают нам, как ее делать, контролируют нас – гинекологи, будущие отцы, отвратительный прагматический заговор всех мужчин… Эти говнюки уже отрезали тебя эмоционально; ты просто хранилище драгоценного плода их потных яиц, ты выводишь его в мир через свою чертову кровь… Не надо истерить, дорогая… это все гормоны бузят, просто слушай нас, мы лучше знаем…

Прозвенел звонок. Приехала «скорая помощь».

Приехали, слава тебе господи, – и опять мужчины. Еще больше этих проклятых мужчин. Санитары. Куда, черт возьми, подевались на «скорой помощи» САНИТАРКИ?

– Успокойся, Джен, мы уже едем… – сказал одобряюще Рори.

«МЫ уже едем?» – подумала она, когда очередная волна боли, хуже, чем все, что она когда-либо испытывала, захлестнула ее, раздирая на части. На этот раз гром и молнии самой странной из всех гроз, разразившихся над Шотландией, просто не могли состязаться с этой мукой. Дженни чуть не теряла сознание от боли, когда ее клали на носилки, несли вниз по лестнице и заталкивали в фургон. Только они отъехали, как стало понятно, что до больницы не добраться.

– Останови фургон! – крикнул один из санитаров. – Уже началось!

Машина затормозила на краю пустынного парка «Медоуз». Только сполохи молний, диковинные, ослепительные и рисующие нетипичные траектории, освещали совершенно темное небо. Одна из молний ударила в карету «скорой помощи», припаркованную на этой пустой дороге, когда Дженни Мур пыталась вытолкнуть в мир их с Рори плод.

* * *

Колин Стюарт Брайс, или Коко Брайс, футбольный фанат из Пилтона, как он осознавал себя, хотя больше не мог быть в этом особо уверен, двигался в бескрайней желеобразной пустоте к ее белому светящемуся центру. Из которого, как он постепенно понял, что-то мчалось ему навстречу – с непостижимого расстояния, на огромной скорости. И если жизненную силу, некогда бывшую Коко Брайсом, густой твердеющий гель тормозил, то этот другой источник энергии рассекал окружающую среду с легкостью света, пронизывающего воздух. Ничего этого Коко не видел, только получал некое смутное представление благодаря диковинному, неопределимому смешению чувств.

Хи-биз здесь

Хи-биз там

Хи-биз всю

И то, что близилось, тоже, в свою очередь, как будто его почувствовало, поскольку сперва затормозило, а потом, поколебавшись, снова ускорилось, и проскочило мимо, и исчезло, растаяло в неясной окружающей среде.

ду вашу мать

на на на на на

на на на на

Впрочем, Коко успел почувствовать, что́ это было, и оно было не похоже ни на что, с чем он сталкивался раньше, – удлиненная голубая стекловидная сила цилиндрической формы.

мы забили один,

мы забили два,

мы забили семь,

больше, чем вы

И все же в ней чудилось что-то человеческое, точно так же, как он, Коко Брайс, по-прежнему считал себя человеком.

Папа возвращается к нам, Колин. Он теперь стал лучше, сынок. Он изменился, Колин. Мы вскоре снова будем все вместе. Он стал совсем другим, попомни мои слова. Не бойся, сынок, мама не позволит ему снова нам навредить. Я не пущу его назад, если он не изменился…

Он ощутил восторг, когда свет стал ярче, ближе, еще более манящим. Если только он сможет достичь этого света, все будет в порядке. Окрыленный, он силой воли заставил себя двигаться сквозь быстро густеющий гель. Перемещение посредством одной лишь силы воли делалось все более трудным.

В этом классе есть одно мерзкое, злобное маленькое создание, отвратительное безмозглое существо, которое оказывает

Не имея представления, где он находится, не ощущая ни своей формы, ни размеров, не получая никаких данных от органов чувств в привычных категориях зрения, осязания, вкуса, запаха и слуха (все это, казалось, безнадежно устарело), он тем не менее осознавал взрывающийся калейдоскоп красок за пределами обволакивающего его геля; неким образом чувствовал свое движение и сопротивление этому движению.

зловредное влияние на остальных, более любознательных учеников. Я имею в виду, конечно,

Вокруг темнело. Как только это дошло до него, темнота сделалась непроглядной. Коко стало страшно.

Колина Брайса, самого вульгарного и скверного мальчика, которого я когда-либо имела несчастье учить в одном из моих классов. Шаг вперед, Колин Брайс! Что ты можешь сказать в свое оправдание?

Теперь он совершенно замедлился и мучительно застыл. И сдвинуться силой воли больше не получалось. Свет тем не менее был ближе. СВЕТ. Свет был перед ним, вокруг него и внутри. СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ

ДЕЛАЙ ТО, ЧТО ТЕБЕ ГОВОРЯТ, ЧЕРТ ПОБЕРИ, КОЛИН. ТЫ ПРОСТО ГАДЕНЫШ! Я ЖЕ СКАЗАЛ ТЕБЕ ПРИНЕСТИ ПАЧКУ «РЕГАЛА»! СЕЙЧАС ЖЕ! ПОШЕВЕЛИВАЙСЯ!

СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ

А ты клевый чувак, приятель. Коко, так тебя зовут? Добро пожаловать в семью. Чертов здоровяк!

СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ

Кирсти, ты мне действительно нравишься, понимаешь? Я не слишком умею разговоры говорить, но ты же понимаешь, о чем я, типа, ты и я, да?

СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ

Ты трахаешь эту чиксу, Коко? Решил остепениться? Как, типа, Тони. Давай, Коко, не злись. Только, типа, скажи! Хэй, парни, Коко влюбился! Хэй! Хэй! Хэй!

СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ

Слишком много чертовой ебли, слишком много дурной травы и почти полное отсутствие пиздатых драк. Вот что с нами не так в эти дни

СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ

Ты ступил на скользкую дорожку, Брайс. Это не игра, сынок. Я не шучу. В следующий раз, когда ты мне попадешься, я упрячу тебя далеко и надолго. Ты – паразит, сынок, настоящий паразит. Думаешь, что ты – гангстер, но для меня ты просто сопливый мальчуган. Я видел всех, кого сюда приводят. Ах, они полагают, что они такие крутые, такие клевые. А потом обычно умирают в сточной канаве или в ночлежках или гниют за решеткой. Ты облажался, Брайс, капитально облажался, глупый маленький крысеныш. И самое печальное, что сам даже не осознаешь этого, верно?

СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ

Дело в том, что я – бизнесмен, твою мать. Понятно? Занимаюсь сносом.

СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ СВЕТ ТЕМНЕЕ ТЕМНЕЕ ТЕМНОТА

Небеса или ад, чтобы это ни было, я приближаюсь, вашу мать! И здесь, чуваки, грядут кое-какие изменения! Коко Брайс. Пилтон. Прославил свое имя на «Миллуоле» (товарищеская встреча в предсезонке), «Питтодри», «Айброксе» и «Андерлехте» (Кубок УЕФА). Коко Брайс, лучший из лучших. Кто с ним свяжется, тот сдохнет. Послушай, если кто-нибудь… если кто-нибудь начнет… если кто-нибудь…

Его мысли беспорядочно тянулись какой-то безжизненной вереницей. Коко боялся. Сперва его страх был подспудным беспокойством, затем стал резким, жестоким и грубым, и Коко ощутил, как огромные силы сминают его и тянут в разные стороны. Как будто его зажали в тисках и в то же время другая сила пытается его оттуда вырвать. Эти силы, впрочем, позволили ему толком ощутить свое тело – впервые с того момента, как началось его странное путешествие. Он понял, что действительно является человеком, слишком человеком, слишком уязвимым для сил, которые сминают его и рвут на части. Коко взмолился, чтобы какая-нибудь из двух могучих равновеликих сил наконец победила. Пытка продолжилась еще немного – и вот его выдернуло из пустоты. Раньше он только ощущал СВЕТ, но теперь действительно видел его, сполохи проникали сквозь его закрытые веки, которых он никак не мог разлепить. А затем осознал, что вокруг раздаются голоса.

– Какая прелесть!

– У тебя маленький парень, женщина, малыш-крепыш и все дела!

– Посмотри, Джен, он прекрасен!

Коко чувствовал, как его держат, ощущал свое тело и расположение конечностей. Он попытался закричать: «Коко Брайс! Парни „Хибз“! Какой, нахуй, счет, чуваки?»

Ничто не вырвалось из его легких.

Он ощутил шлепок по спине и сотрясение воздуха внутри и выдал громкий, душераздирающий вопль.

* * *

Доктор Каллахан стоял у больничной койки и смотрел на лежащего там молодого человека. Тот долго пребывал в коме, но теперь, придя в сознание, демонстрировал странную манеру поведения. Он ничего не говорил, лишь корчился и извивался на кровати, молотя руками и ногами. В конце концов его пришлось связать. Он вопил и плакал.

Холодно.

Помогите.

– Уааааа! – кричал парень; в ногах его кровати висела табличка: «КОЛИН БРАЙС».

Горячо.

Помогите.

– Уаааааа!

Голоден.

Помогите.

– Уааааа!

Нужно крепко обнять.

Помогите.

– Уааааа!

Хочу писать, какать.

Помогите.

– Уааааа!

Доктор Каллахан чувствовал, что посредством этих воплей молодой человек, возможно, пытается общаться, хотя не мог быть точно в этом уверен.

* * *

В больничной палате Дженни ласково держала своего сына. Они назовут его либо Джек, либо Том, как договорились заранее, потому что, подумала она с неожиданной вспышкой цинизма, именно так обычно делают люди, подобные им. Пребывающие в пласте англоговорящих восьмидесятых, где культура и акцент однородны, а национальность – понятие по преимуществу условное и малосущественное. Выходцы из среднего класса, профессионалы, социально осознающие себя, политически корректные люди, презрительно размышляла она, часто используют эти старые пролетарские традиционные имена – идеально для бесклассового общества. Ее подруга, Эмми, объявила, что намерена назвать своего ребенка Беном, если это будет мальчик, так что выбор сузился до одного из двух имен.

«Как там мой маленький Джек», – говорил себе Рори, указательным пальцем касаясь пухлой ладони младенца.

«Том», – думала Дженни, убаюкивая его.

Эй, что здесь, блядь, творится, чуваки?

* * *

За несколько дней, прошедших после несчастного случая, семья Колина Брайса успела смириться с тем фактом, что их сын, похоже, впадает попеременно то в растительное состояние, то в умопомешательство. Друзья признались, что Коко принял на кишку не одну, а две таблетки кислоты, к тому же «Супермарио», и пресса ухватилась за это. Молодой человек в больнице стал местной знаменитостью. Газеты обсасывали один и тот же риторический вопрос:

МОЗГИ КОЛИНА БРАЙСА СПЕКЛИСЬ ОТ ЛСД ИЛИ ОТ УДАРА МОЛНИИ?

КОЛИН БРАЙС – ЖЕРТВА УНИКАЛЬНОГО НЕСЧАСТНОГО СЛУЧАЯ ИЛИ ОЧЕРЕДНАЯ ПОТЕРЯ В БИТВЕ С НАРКОТИЧЕСКОЙ УГРОЗОЙ?

Тогда как пресса демонстрировала абсолютную уверенность, врачи были сбиты с толку состоянием Коко Брайса, не говоря уж о том, что́ могло это вызвать. Тем не менее признаки улучшения были налицо. За несколько недель установился глазной контакт, появились определенные признаки интеллекта. Врачи рекомендовали друзьям и семье навещать юношу почаще, полагая, что сильное стимулирование пойдет ему на пользу.

* * *

Ребенка назвали Томом.

Коко, вы психи и козлы! Коко Брайс! Брайси! Си-си-эс![29] Парни «Хибз» сметут любого чертова противника. И глазом не моргнут.

Дайте «Бекс», мудачье.

Дженни кормила грудью ребенка.

Хоэ, скотина! Как это меня достало, черт возьми. Какой еще Коко Брайс? Меня зовут Том, да, Том!

Ребенок жадно питался, впиваясь в сосок Дженни так, что и не оторвать. Рори, взявший после отпуска по рождению ребенка несколько недель за свой счет, с интересом наблюдал эту сцену.

– Он, похоже, тащится. Глянь на него, это почти непотребно! – засмеялся Рори, скрывая растущее чувство неловкости.

Оно возникло из-за того, как ребенок иногда на него смотрел. Малыш время от времени буравил его взглядом, причем, такое впечатление, презрительно и агрессивно. Бред какой-то. Это же маленький ребенок. Его ребенок.

Он посчитал, что это важная тема и ее надо разделить с некоторыми другими Представителями Мужского Пола в его группе поддержки. Наверное, рассуждал он, это естественная реакция на неизбежное исключение партнера-мужчины из процесса формирования привязанности между партнером-женщиной и ребенком.

Хоэ, сука! А буфера-то пиздатые!

Дженни почувствовала, как что-то маленькое и острое уперлось ей в живот.

– Ой, посмотри, у него твердый маленький член! – воскликнула она, держа голенького младенца. – Кто у нас тут гадкий маленький мальчик? – Она чмокнула его в пухлый животик и стала издавать крякающие звуки.

Ниже, ты, большая ебаная хуесоска! Сомкни вокруг него свои губы!

– Да, интересно… – неловко сказал Рори.

Лицо ребенка; он выглядел как злобный, развратный старик. С этой жуткой ревностью надо что-то делать, надо проговорить это с другими мужчинами, лучше понимающими собственные чувства. Мысль о том, чтобы наконец разделить с остальными членами группы настоящий психологический затык, не на шутку возбуждала.

В ту ночь Рори и Дженни занимались любовью впервые с тех пор, как она вернулась домой с новорожденным. Начали они осторожно, чтобы не сделать ей больно, затем распалились. И вдруг Рори отвлекли звуки, доносившиеся, судя по всему, из колыбельки, стоявшей рядом с их кроватью. Он оглянулся и вздрогнул. Между столбиками явно просматривался силуэт ребенка: младенец двух недель от роду стоял в колыбельке и наблюдал за ними!

Ишь долбежники! По-собачьи и все дела! Хоэ…

Рори прекратил свои тычки.

– Что такое, Рори? Какого черта? – заорала Дженни, разозленная тем, что он прервался, когда она почти достигла первого оргазма после родов.

Они услышали мягкий глухой стук в кроватке.

– Ребенок… он поднялся и смотрел на нас, – слабо сказал Рори.

– Не идиотничай! – прошипела Дженни. – Давай, Рори, трахай меня! Трахай!

У Рори, несмотря на этот призыв, все опустилось, и он вышел из нее.

– Но… оно стояло…

– Заткнись, бога ради! – Она потянулась, со злостью натягивая на них пуховое одеяло. – Это не Оно, это Он. Твой собственный сын, черт побери! – И она отвернулась к стенке.

– Джен… – Он положил ей руку на плечо, но она ее сбросила; от его вялого расслабленного поглаживания ее тошнило.

После этого они решили, что пришло время переселить ребенка в комнату, которую они превратили в детскую. Дженни нашла всю эту ситуацию жалкой, но если Рори так переживает, ну, тогда ладно.

На следующую ночь ребенок тихо лежал, бодрствуя в новом для себя месте. Рори пришлось признать, что ведет себя тот идеально, – казалось, он никогда не плакал.

– Ты, похоже, никогда не плачешь, да, Том? – задумчиво произнес он, стоя над младенцем в кроватке.

Дженни, запаниковавшая ночью из-за ребенкиного молчания, послала Рори в детскую проведать, как там Том.

Я никого не боюсь. Помню, как меня приперли к стенке те недоношенные лохи из Кесснока, когда мы разнесли их в пух и прах на «Айброксе». Я просто закричал: «Давайте подходите, ебаные придурки». А теперь, что ли, рыдать оттого, что эта очкастая свинья на пять минут опаздывает с бутылочкой? Не дождетесь, суки.

«Бекса» бы сейчас.

* * *

Состояние молодого человека на больничной койке оставалось неизменным, хотя теперь доктор Каллахан был уверен, что он использует свое поведение для привлечения внимания, дабы удовлетворять основные потребности в еде, смене памперсов и регуляции температуры тела. Двое молодых людей в спортивных куртках с капюшоном пришли повидать его.

Их звали Энди и Стиви.

– Стыд и позор, блядь, – выдохнул Энди. – Коко накрылся. Лежит и голосит, как младенец. Во дела.

Стиви печально кивнул:

– Кто бы мне сказал, что чертов Коко Брайс будет вот так валяться.

К ним подошла медсестра. Приятная, с открытым лицом женщина средних лет.

– Попытайтесь поговорить с ним о каких-нибудь вещах, которые вы делали вместе, о том, что ему было интересно.

Стиви уставился на нее, озадаченно открыв рот; Энди, насмешливо качая головой, выдавил смешок.

– Ну вы знаете, типа, дискотеки, поп-музыка, всякое такое, – весело предложила она.

Энди и Стиви поглядели друг на друга и пожали плечами.

Слишком тепло.

– Уаааа!

– Так, – сказал Энди. – Да, ты многое пропустил, Коко, пока тут валялся. Полуфинал, сечешь? Мы ждали этих козлов из Абердина на Хеймаркете. Отпиздили их по полной программе, чувак, загнали назад на вокзал и в поезд, чуть по путям не размазали всю кодлу! Полиция просто стояла и не втыкала, что, нахуй, делать. Во как! Клево все прошло, а, Стиви?

– Охуенно, чувак. Пару ребят забрали; Гэри, Митци и еще кого-то из той тусы.

– Уаааа!

Они поглядели на их вопящего, ни на что не реагирующего друга и некоторое время помолчали. Затем Стиви начал:

– И ты пропустил тусу на опенэйре «Резарекшн», Коко. Там было настоящее безумие. Как нам вставило с того снежка, Энди!

– Башню сорвало. Я танцевать не мог, но вот он отрывался всю ночь. Я просто хотел болтать с каждым встречным чуваком. Чистый расколбас на всю ночь, кореш. Тут сейчас появился охуенный экстазин, Коко. Можно круто закинуться, оттянуться, рвануть по клубам и клубиться до озверения…

– Бесполезно, твою мать, – промычал Стиви. – Он нас не слышит.

– Это слишком безумно, блядь, кореш, – признался Энди. – Не могу вынести все это дерьмо.

Кормежка.

– Уаааа! УАААА!

– Это не Коко Брайс, – сказал Стиви. – По-любому не тот Коко Брайс, которого я знал.

Они вышли, когда вернулась сестра с едой. Коко не ел ничего, кроме холодного жидкого супа.

* * *

Рори с неохотой снова вышел на работу. Его все больше беспокоила Дженни, беспокоило то, как она справляется с ребенком. Она явно страдала от некой формы послеродовой депрессии. Из холодильника исчезли две бутылки вина. Он ей ничего не сказал, ожидая, что она сама поднимет этот вопрос. Он должен приглядывать за ней. Мужчины в группе поддержат его; они восхитятся не только тем, как он осознал и принял свои чувства, но также его бескорыстной отзывчивостью к нуждам партнера. Он помнил мантру: осознание – семьдесят процентов решения проблемы.

Дженни до смерти перепугалась в первый день, когда Рори снова вышел на работу. Ребенку в кроватке было очень плохо. От него исходил странный запах. Воняло… спиртным.

Не надо нам дубинок, не надо нам цепей, достаточно соломинок – взял лимонад и пей.

Ох, ты, пизда… Башка раскалывается от этого винища. Не могу бухать, как раньше, не как настоящий питух…

Ужасная догадка осенила Дженни: Рори пытался отравить их ребенка! Под кроватью она нашла пустые винные бутылки. Этот больной извращенец, бесхарактерный дурак… она заберет ребенка и уедет к матери. Хотя, наверное, это все-таки не Рори. В дом заходила пара рабочих, молодые парни, шкурили и морили двери и плинтуса. Да нет, не станут же они пытаться напоить младенца. Не могут они быть такими безответственными… она пойдет на их фирму и пожалуется начальству. Или даже вызовет полицию. Хотя это все-таки мог быть Рори. Как бы там ни было, безопасность Тома превыше всего. А этот неадекватный дурак пусть и дальше жалобно блеет о своих тошнотворных проблемках таким же, как он, тупым мужикам в своей жалкой группе. Она уходит.

– Кто сделал это, Том? Плохой папочка? Да! Наверняка он! Плохой папочка пытался навредить маленькому Тому. Ну, мы уезжаем, Том, мы отправимся к моей мамочке в Чидл.

Что? Чего?

– Это под Манчестером, да, Том-Том? Конечно да! Да, да-да! И она будет так рада видеть маленького Том-Тома, да? Будет?! Да, будет! Будет, Будет, Будет, Будет! – Она покрыла одутловатую щеку ребенка слюнявыми поцелуями.

Отъебись, тупая пизда! Ехать в долбаный Манчестер? Да ни в жизнь! Надо поставить эту клятую свиноматку по факту. Я не ее чертов ребенок. Меня зовут Коко Брайс.

– Послушай, ну, Дженни…

Услышав голос, исходящий из его маленького, неестественно дергающегося ротика, она застыла. Мерзкий, пронзительный, кудахтающий голос. Ее ребенок, ее маленький Том… он походил на злобного гнома.

Твою мать. Ну все, влип. Спокойствие, Коко, не напугай до смерти эту глупую шлюху.

– Ты говоришь, Том. Ты говоришь… – Дженни едва не задохнулась, не веря своим ушам.

– Послушай… – сказал ребенок, поднимаясь в своей кроватке, тогда как Дженни шатало из стороны в сторону. – Сядь, да сядь же, – велел он.

Дженни повиновалась, от шока утратив дар речи.

– Ты бы лучше только никому об этом не трепалась, мать, – продолжал ребенок, внимательно вглядываясь в Дженни, ища на ее лице признаки понимания; она так и сидела с вытаращенными глазами, совершенно оторопев. – Ну, э-э, мать, они же не поймут, вот я о чем. Меня тут же заберут. Эти очкастые чуваки… ну, люди в белых халатах, они же со мной, как с уродцем… в лабораторию отдадут для опытов, на столе резать будут. Я, ну, типа феномен, особо умный, вот. Понятно?

Коко Брайс был доволен собой. Он вспомнил видеокассеты «Звездных Войн», которые не отрываясь смотрел ребенком. Надо и дальше нести космическую пургу, чтобы лафа продолжалась. Сейчас он выступил неплохо.

– Они захотят меня забрать…

– Никогда! Я никогда не позволю им забрать моего Тома! – завопила Дженни, от перспективы потерять ребенка стряхнувшая оцепенение. – Невероятно! Мой маленький Том! Особенный ребенок! Но как, Том? Почему? Почему ты? Почему мы?

– Ну, так уж получилось. Хуй проссышь, в смысле, просто таким уж я родился, мать, это моя судьба и все такое.

– О, Том! – Дженни схватила ребенка на руки.

– Эй, полегче! – раздраженно воскликнул он. – И послушай, мать, ну, Дженни, одна-две маленькие просьбы. Эта жрачка, ну, еда. Она ни к черту. Я хочу то, что едят взрослые. И не ту вегетарианскую ботву, которую вы грызете. Мясо, Дженни. Немного бифштекса, понимаешь?

– Ну, мы с Рори не…

– Мне плевать, что там вы с Рори… ну, то есть у вас нет права отказать мне в моей свободе выбора.

Верно, признала Дженни.

– Да, ты прав, Том. Ты, несомненно, достаточно умен, чтобы ясно формулировать свои просьбы. Это потрясающе! Мой ребенок! Гений! Но как ты узнал о вещах вроде бифштекса?

Ох, пизда. Главное теперь – не спалиться. Не просрать такую малину.

– Ну, что-то услышал по телевизору. И два этих парня, плотника, которые тут работали, болтали о всяком разном. Я много взял от них.

– Это очень хорошо, Том, только не надо говорить, как те рабочие. Эти люди, ну, немного вульгарны, наверное, немного сексисты в своей речи. Тебе нужны более позитивные ролевые модели.

– Чего?

– Попробуй подражать кому-нибудь другому.

– Рори, что ли? – хихикнул ребенок.

Дженни пришлось об этом подумать.

– Ну, может быть, нет, но, ох… посмотрим еще. Господи, как он поразится, когда узнает.

– Не говори ему, это наш секрет, понятно?

– Я должна сказать Рори. Он мой партнер. Он твой отец! Он имеет право знать.

– Мать, ну, Дженни, я бы ему лучше не говорил. Этот псих мне завидует. Он меня сдаст, и они меня заберут.

Дженни была вынуждена признать, что Рори и вправду не вполне стабильно ведет себя по отношению к ребенку; может, он еще и не готов к такой эмоциональной встряске. Придется пока молчать. Это будет их секретом. На людях Том будет таким же обычным младенцем, как и прочие вокруг, но когда они останутся наедине, он будет особенным ребенком. Она займется его развитием, вырастит его не сексистом, а тонко чувствующей, восприимчивой натурой, человеком сильным и в то же время по-настоящему экспрессивным, а не каким-нибудь скучным клоуном, который цепляется за поведенческие стереотипы из идеологической и душевной лености. Он будет совершенным новым человеком.

* * *

Юноша, которого звали Коко Брайс, научился говорить. Сперва думали было, что он повторяет слова как попугай, но тут Коко начал идентифицировать себя, других людей и предметы. Особенно сильно он реагировал на свою мать и подружку, приходивших навещать его регулярно. А вот отец не пришел ни разу.

Его подружка Кирсти коротко подстригла волосы с боков. Она давно хотела сделать это, но Коко ее отговаривал. Теперь же он не мог ей воспрепятствовать. Кирсти жевала резинку, глядя на него сверху вниз.

– Все в порядке, Коко? – спросила она.

– Коко, – указал он на себя. – Ко-лин.

– Да, Коко Брайс, – сказала она, выплевывая слова между жевками.

Мозги у него совсем поджарились. А все эта кислота, эти «Супермарио». Я предупреждала его, но это же Коко, он только и жил что ради выходных, рейвов да футбола. Рабочая неделя для него – это что-то, что надо вытерпеть, и он принимал слишком много чертовой кислоты, чтобы убить время. Ну, я не собираюсь дожидаться, пока этот овощ оклемается.

– Сканко и Линни решили обручиться, – сказала она, – во всяком случае, так я слышала.

Это заявление, хотя и не вызвало у Коко никакой реакции, направило мысли Кирсти в новую интересную сторону. Если он ничего не может вспомнить, то не помнит и статуса их отношений. Не помнит, каким невозможным становился, когда она заводила речь об их будущем.

Туалет.

– Номр два! Номр два! – завопил молодой человек.

Появилась сестра с судном.

После того как ее бойфренд заткнулся, Кирсти села на край его койки и склонилась пониже.

– Сканко и Линни. Обручены, – повторила она.

Он вскинул рот к ее грудям и принялся сосать и кусать их через майку и лифчик.

– Мммммм… Мммммм…

– Отстань от меня! – заорала она, отталкивая его. – Не здесь! Не сейчас!

Резкость в ее голосе заставила его расплакаться:

– Уааааа!

Кирсти с презрением покачала головой, выплюнула резинку и ушла. Впрочем, если врачи правы и Коко сейчас как чистый лист бумаги, она может раскрасить его по своему вкусу. Когда он выпишется, она будет держать его подальше от дружков. Он станет другим Коко. Она его изменит.

* * *

Все проштудированные Дженни книги по послеродовому уходу не вполне подготовили ее к тем отношениям, которые устанавливались у нее с ребенком.

– Послушай, Дженни, я хотел бы, чтобы ты сводила меня на футбол в субботу. «Хибз» против «Хартс» на «Истер-роуд». Понятно?

– Не свожу, пока ты не перестанешь говорить, как рабочий, и не начнешь говорить правильно, – ответила она. Содержание его речи и тон его голоса сильно ее беспокоили.

– Да, извини. Я подумал, что хорошо бы увидеть немного спорта.

– Хм, я плохо разбираюсь в футболе, Том. Приятно, конечно, видеть, как ты самовыражаешься и развиваешь интересы, но футбол… это одна из тех ужасных мачистских вещей, и не хотелось бы, чтобы ты этим увлекся…

– Ага, чтобы я вырос таким же, как этот мудак! Ну, как мой отец? Ладно тебе, мать, очнись! Он же чертов слюнтяй!

– Том! Хватит! – воскликнула Дженни, но она не могла сдержать улыбку. Малыш определенно был не так уж и не прав.

Дженни согласилась взять ребенка на восточную трибуну на «Истер-роуд». Он заставил ее встать у внушительного полицейского кордона, разделявшего соперничающие группировки фанатов. Она заметила, что Том, похоже, больше наблюдает за молодежью в толпе, чем за футболом. Их прогнали озадаченные полицейские, сделавшие Дженни выволочку за безответственное поведение. Пришлось ей признать жестокую правду; может, ее сын – каприз природы и гений, но в остальном натуральный жлоб.

Впрочем, с каждой следующей неделей Коко Брайс все радостнее врастал в свое новое тело. Кто сказал, что нельзя и на елку влезть, и не ободраться? Пусть все думают, что старое тело в больнице – это настоящий Коко Брайс. А ему и тут неплохо, новых возможностей масса. Сперва он думал, что ему будет не хватать ебли и выпивки, но обнаружил, что сексуальное влечение сошло почти на ноль, а от алкоголя его детскому телу становится совсем уж дурно. Даже его любимая еда не казалась больше вкусной; теперь он предпочитал более легкую, жидкую, просто усваиваемую пищу. А еще эта постоянная чудовищная усталость. Все, что он хотел, – это спать. А когда бодрствовал – столь многому учился. Его новое знание, похоже, начало вытеснять большую часть его старых воспоминаний.

* * *

Юноше в больнице обширная программа терапии по восстановлению памяти так и не помогла. И педагоги с психологами решили: чем пытаться заставить его вспомнить хоть что-нибудь, пусть лучше учится всему с нуля. Такой подход принес немедленный результат, и вскоре молодому человеку позволили отправиться домой. Посещая окрестности, знакомые по фотографиям, он постепенно осознавал, кто он есть, даже если это было скорее благоприобретенное, чем восстановленное, знание. К ужасу своей матери, он даже захотел навестить отца, сидевшего в тюрьме. Кирсти постоянно была рядом. Они же, в конце концов, все равно что обручены, сказала она ему. Он заново учился заниматься любовью. Кирсти была им довольна. Он, казалось, был только рад учиться. Раньше Коко пренебрегал предварительными ласками. Теперь, под ее руководством, он открыл для себя, как использовать язык и пальцы, став искусным и отзывчивым любовником. Они вскоре официально обручились и стали жить вместе.

Газеты периодически проявляли интерес к восстановлению Коко Брайса. Молодой человек отказался от наркотиков, поэтому районный муниципалитет решил, что было бы неплохим паблисити предложить ему работу. Они наняли его курьером, но тот, с невероятной скоростью прогрессируя в обучении, подумывал о конторской работе. Его друзья думали, что Коко стал таким рохлей после того несчастного случая, но большинство связывали это с обручением. Он перестал появляться среди фанатов. Это была идея Кирсти: зачем ему лишние неприятности, когда нужно вместе думать о будущем. Мать Коко считала, что это великолепно. Кирсти оказала на него хорошее влияние.

Однажды вечером, полтора года спустя, молодой человек, известный как Колин Брайс, ехал в автобусе со своей женой Кирсти. Они навестили ее мать и теперь направлялись обратно в свою квартиру в Долри.

Напротив них сидели молодая женщина и ее круглолицый малыш. Ребенок повернулся и уставился на Колина и Кирсти – глаз не мог от них оторвать. Кирсти шутливо начала играть с малышом, нажимая на его нос, как на кнопку.

– Том, – засмеялась мать ребенка, – не приставай к людям. Сядь спокойно.

– Нет, все в порядке, – улыбнулась Кирсти.

Она поглядела на Коко, пытаясь оценить его реакцию на малыша. Она хотела ребенка. Скоро.

Ребенок, казалось, был загипнотизирован Коко. Он вытянул вперед пухлую ручонку и начал водить ею по лицу молодого человека, ощупывая его контуры. Кирсти едва сдерживала смех, тогда как ее муж отдернул голову и смущенно потупился.

– Том! – засмеялась мать ребенка с наигранным раздражением. – Ах ты, несносный малыш! Наша остановка!

– КОКОРБАЙ! КОКОРБАЙ! – пронзительно завопил ребенок, когда она подняла его и понесла к выходу из автобуса. Он указывал на юношу и ревел во все горло: – КОКОРБАЙ!

– Это не Кокирбай! – объяснила она, имея в виду неведомого демона, упорно посещавшего ее сына Тома в кошмарах. – Это просто молодой человек.

Оставшуюся часть поездки Кирсти взахлеб трещала о детях, совершенно не замечая страха и смятения на лице мужа.

Хитрожопый

Повесть

Кевину Уильямсону, бунтарю по ряду причин

1

Парковая служба

Теперь я живу и работаю в парке уже месяц – просто безумие. Жилье подходящее и бесплатное. Зарплата дерьмовая, но можно неплохо стричь лохов-гольфистов, если тебя ставят работать в павильончик на первой стартовой площадке, куда мне обычно удавалось попасть пару раз в неделю. Если протяну так еще столько же, прежде чем чуваки из инспекции наступят мне на хвост, – накоплю нефиговую сумму для отъезда в Лондон.

Инверлит – нормальный парк, типа прямо в центре. Я не смог бы так ночевать в парке в пригороде – вот уж где настоящая скучища. Лучше уж тогда зависать на хате у моего старика. В дежурке, где я жил, было просторно и уютно. Там уже стояли маленькая электроплитка для готовки и электрокамин, так что прятать нужно было только мой матрас (который я впихивал за бойлер), спальный мешок и черно-белый переносной телевизор. Его я совал в запирающийся шкафчик для личных вещей. Я заказал копии всех ключей, так что после того, как проверяющие забирали связку в конце смены, я мог уйти пропустить пинту, затем вернуться и спокойно отпереть дежурку.

В павильоне, где располагались раздевалки для футболистов и моя комната, был вполне себе пристойный туалет и оборудованы душевые. Так что деньги уходили только на выпивку и наркотики. Немалая статья расхода – но, если учесть прибыль от мелкого наркодилерства и мошенничества со страховкой и кредитными карточками, что-то даже накапливалось. Ну не клево ли?

И все же не такая уж это была малина. Ведь приходилось делать вид, будто работаешь.

Главной проблемой для «парки» (или сезонных парковых служащих, как мы официально назывались) была скука. Люди обычно приспосабливаются к окружающей обстановке, и, соответственно, в парках ты становишься жутко пассивным: даже мысль о том, чтобы что-то делать, пугает до дрожи. Это относится и к исполнению основных рабочих обязанностей, отнимавших лишь полчаса из восьмичасовой смены, и к любым дополнительным делам. Я бы лучше сидел весь день и читал биографии (я, кроме них, ничего не читаю) да периодически дрочил, чем отмывать раздевалки, которые через несколько часов будут опять такими же грязными, когда придет очередная орава футболистов. Даже перспектива короткого путешествия к стенному шкафу в нескольких футах от меня для того, чтобы включить термостат, была чревата напрягом и отвращением. Казалось проще настроить свой мозг на такую волну, чтобы решительно сказать шести потным командам футболистов, будто душ сломан или нагреватель барахлит, чем просто включить этим уродам воду. А заодно можно проверить, как иерархия Службы охраны парка реагирует на подобные происшествия. Такая информация может пригодиться в дальнейшем.

Игроки, со своей стороны, реагировали довольно предсказуемо:

– ГРЕБАНЫЙ ДУШ СЛОМАЛСЯ? ЧТО ЗА ХУЙНЯ! КАКОГО ЧЕРТА!

– МЫ ПЛАТИМ НАШИ ЧЕРТОВЫ ДЕНЬГИ ЗА УДОБСТВА…

– МЫ ТРЕБУЕМ КОМПЕНСАЦИЮ! НАМ НУЖЕН ДУШ, ТВОЮ МАТЬ!

Меня окружили семь десятков потных игроков и суетливые краснорожие судьи. Тут да, я уже пожалел, что не дотащил свою задницу до пульта и не включил душ. Моя стратегия в таких случаях заключалась в том, чтобы, перехватив у футболистов инициативу, изображать еще более праведное негодование.

– Послушай, приятель, – говорю я, сердито качая головой, – я уже, черт возьми, говорил чувакам на прошлой неделе, что с нагревателем какая-то херня. Я просто заколебался говорить им. Проблема в нагревателе. Иногда работает прекрасно, а иногда глючит – и хоть ты тресни.

– Да, но на прошлой неделе все было нормально, когда тут дежурил другой парень…

– Вот в чем собака зарыта: просто потому, что душ работает два или три раза без перебоя, эти козлы в управлении думают, что им не о чем беспокоиться – мол, чего зря отрывать задницу от стула. Я говорил им, чтобы прислали сюда мастера. Капитальный ремонт, вашу мать, вот что здесь нужно. Футболистам необходим надежный душ в такую погоду, сказал я тем парням. И что, пошевелили ли они чертовыми задницами?

– Да только не эти козлы, им наплевать.

– Угу, но вы, ребята, прихо́дите сюда после матча и требуете чертов душ. А достается в результате не тем; все шишки валятся на таких простаков, как я, – недовольно поджал я губы и ткнул себя пальцем в грудь.

– Да ладно тебе, парень, – заявил один из капитанов команд, – мы ничего против тебя не имеем.

– Никто чувака и не обвиняет, – говорит капитану один из игроков.

Они все кивают в молчаливом согласии, за исключением нескольких долбоебов сзади, продолжающих бухтеть. Затем один капитан встает на скамью и кричит:

– Ребята, сегодня душа не будет! Понимаю, что это досадно, но ничего не поделаешь. Парень тут сделал все, что мог.

Громкий свист, шипение и проклятия переполнили воздух.

– Ладно, здесь ничего не попишешь. Это не его ошибка. Он сообщил в муниципалитет, – добавил, поддерживая капитана, еще один игрок.

Ворча, они стали переодеваться, глупые уроды. Весь вечер пошел по пизде. Придется им сперва отправиться домой принять душ, а не поломиться немедленно в паб, обсуждая матч и с важным видом разглагольствуя о футболе, музыке, телевидении, ебле и несостоятельности друзей в современном мире. Динамика вечера забуксовала. Пабу, в который они пойдут только потом, с его дерьмовым пивным садом, достанется меньше выручки, чем могло бы. Полный облом, особенно на фоне общего экономического спада. Подружек и жен они встретят с кислыми минами, как будто у них украли вечер с друзьями, и с недовольным видом направятся в ванную принимать душ. Победа, которую не отметить и не посмаковать, или поражение, от которого толком не отойти и не промассировать горечь лагером. Членов муниципального совета и чиновников, отвечающих за отдых и развлечения, будут доставать визгливые, багроворожие, обрюзгшие, сексуально неадекватные и озабоченные говнюки, управляющие нашей прекрасной Шотландией на всех уровнях.

И вся эта засада только потому, что парки не удосужился включить нагреватель. В твоих руках настоящая пиздатая сила! Слопайте, вы, козлы! Как же я безумен…

Когда последние из игроков вышли друг за другом из павильона, я заглянул в котельную позади моей комнатки и включил нагреватель. Надо же принять душ, прежде чем выйду в свет вечером. Сделаю несколько отжиманий и приседаний, прежде чем засяду за очередную главу в книге, которую сейчас читаю, – биографии Питера Сатклиффа[30].

Я читаю только биографии. Не знаю почему, дело вовсе не в том, будто я получаю от них особенное удовольствие. Я просто, похоже, не могу заинтересоваться чем-нибудь другим. Джим Моррисон, Брайан Уилсон[31], Джеральд Форд[32], Ноэль Гордон[33], Джойс Гренфелл[34]. Вера Линн[35], Эрнест Хемингуэй, Элвис Пресли (две разные), Деннис Нильсен[36], Чарльз Крэй (брат Реджи и Ронни)[37], Кирк Дуглас[38], Пол Хегарти[39], Ли Чепмен[40] и Барри Макгиган[41] – все эти биографии я проглотил с тех пор, как начал работать в парке. Но понравилась, наверно, только биография Кирка Дугласа.

Иногда я спрашивал у себя, было ли решение взяться за такую работу хорошим карьерным ходом. Мне она нравилась, потому что я наслаждался собственным обществом, а от перебора социального контакта делался немного раздражительным. Мне она не нравилась, потому что я не мог перемещаться, а я не выносил долгого сидения на одном месте. Наверно, я мог бы научиться водить машину и тогда получить работу, которая сочетала бы два важных качества – одиночество и мобильность. Но машина меня свяжет – нельзя будет принимать наркотики. А так не пойдет, ни в коем разе.

Мистер Гарленд, парковый начальник, был добродушным человеком, довольно либеральным по меркам этой работы. Он хорошо понимал состояние парки. Гарленду пришлось наложить достаточное количество дисциплинарных взысканий, так что в проблему он въезжал.

– Это скучная работа, – сказал он мне при моем вступлении в должность, – и мы все знаем, чем чревата скука. Дело в том, Брайан, что только очень немногие парковые служащие выказывают инициативу. Небрежный парковый служащий делает лишь обязательный минимум, а затем просто бьет баклуши, тогда как более добросовестный работник всегда найдет чем заняться. Поверь мне, мы знаем, какие яблоки в нашем саду червивые, и могу сказать тебе следующее: их дни сочтены. Так что если ты произведешь впечатление, Брайан, мы вполне сможем предложить тебе постоянный пост в Парковой службе.

– Понял…

– Разумеется, ты пока еще и не начинал исполнять свои обязанности, – улыбнулся он, осознав, что забежал вперед паровоза, – но, хотя это и не самая потрясающая работа в мире, многие служащие делают ее гораздо хуже, чем должны были бы. Понимаешь, Брайан, – и его глаза округлились, как у евангелистского проповедника, – в парке всегда есть чем заняться. На этой работе требуется много ходить, Брайан. Детскую площадку с качелями надо подмести от битого стекла. А еще эти подростки, собирающиеся за павильоном; я находил там шприцы, Брайан, понимаешь…

– Ужасно, – покачал я головой.

– Им надо воспрепятствовать. Есть формы, которые мы должны заполнять, насчет вандализма и порчи паркового имущества. Всегда найдется мусор, который надо убрать, а еще прополка вокруг павильона и, разумеется, постоянное мытье раздевалок. Инициативный парковый служащий всегда найдет чем заняться.

– Думаю, на работе лучше не бездельничать, так время идет быстрее, – соврал я.

– Совершенно верно. Но иногда, особенно если погода ненастная, проблемой может стать скука. Ты любишь книги, Брайан?

– Да. Читаю запоем.

– Это хорошо, Брайан. Читателю никогда не скучно. А что ты читаешь?

– В основном биографии.

– Отлично. Некоторые забивают голову политическими и социальными теориями: это может только вызвать возмущение и недовольство своей долей, – задумчиво проговорил он. – В любом случае это к делу не относится. Да, нашу работу можно делать лучше. Финансирования не хватает. Мы даже не можем заменить старые автофургоны с интеркомами. Разумеется, виноваты наши политические хозяева в Управлении отдыха и развлечений. Гранты для черных матерей-одиночек-лесбиянок, устраивающих экспериментальные театральные постановки, у них всегда находятся.

– Не могу с вами не согласиться, мистер Гарленд. Это преступное злоупотребление деньгами налогоплательщиков.

Я помню этот глубокомысленный, благодарный кивок Гарленда. Он, казалось, говорил: «Парень, я вижу у тебя все необходимые задатки, чтобы стать образцовым парковым служащим». Самое оно для старого козла.

Перед приездом проверяющих я принял быстрый душ. Едва успел; только вытерся и оделся, как услышал, что у дежурки останавливается фургон инспекторов в форме. Эти козлы находятся на той же ступени, что и мы, только они мобильные. Теоретически они должны проверять маленькие парки, где никто из наших служащих постоянно не сидит. Практически же – совсем другое дело. В действительности они осуществляют своего рода полицейский надзор над нами; в общем, если они мобильные парковые служащие, то мы, следует понимать, стационарные. Они должны проверить, что мы сидим где положено, а не в каком-нибудь пабе. Одного парня, Пита Уоллса, застукали неделю назад в Гилмертоне прямо на рабочем месте. Он трахал в дежурке школьницу. Его временно отстранили с сохранением жалованья, пока идет расследование. Да уж, в муниципалитете знают, как сделать тебе больно; официально позволяют то, что любой парки старается делать неофициально: не находиться на месте, но получать зарплату.

Я вытряхнул несколько окурков из пепельницы в урну, наблюдая, как мобильный инспектор Алек Бойл выходит из машины. Бойл носил темные очки с зеркальными стеклами и низко надвинутую фуражку. Рукава его рубашки были закатаны, и он обычно высовывался из окна машины, когда она стояла на светофорах. И еще он, должно быть, истратил целое состояние на жевательную резинку. Не хватало разве что бруклинского акцента. Что за дерьмо творилось в голове у этого мудака, можно было только догадываться. Маленького роста, на несколько дюймов ниже среднего, и мозгов совсем мало, раз даже в полицию не берут. Ну и уебище!

– Что там насчет долбаного душа? – спросил он.

– Алек, только ни слова об этом говне. Я целый день возился с клятым душем. Контрольная лампочка все время гасла, понимаешь? Сейчас я все уже наладил; но вода была недостаточно горячей для этих футболистов, понимаешь? Они совсем обезумели, качая права.

– Понимаю-понимаю. Только что этот долбоеб Акула говорил со мной по радио. Рвал и метал.

Акула. Дивизионный парковый суперинтендант Берт Резерфорд. Он сегодня дежурит. Только этого нам так охуенно не хватало.

– Ну, надо вызвать сюда мастера.

– Он уже был здесь, твою мать, но никаких неполадок не нашел.

– Как так всегда получается, что эта хрень происходит в мою смену? – жалобно проблеял я, как всегда делали чуваки с нашей работы. – Будто меня, блин, сглазили.

Парковый проверяющий Бойл сочувственно кивнул. Затем его лицо исказила крокодилья улыбка.

– Твой дружок Пит Уоллс вот уж залетел так залетел, верно?

Дружком я Уоллси не назвал бы, он просто был нормальным парнем, на пару с которым мы иногда разводили на деньги лохов-гольфистов. Дружбы теснее между парки, наверно, и не бывает. Вот где в парках делаются настоящие деньги – на гольфе, в павильончике у первой стартовой площадки. Так что каждый козел рвется там подежурить.

– Да, Уоллси поймали со спущенными штанами, я слышал, – кивнул я.

– Взяли прямо за яйца, – поморщился Бойл, лениво протирая очки носовым платком. Этот глупый мудак не въезжал, что размазывает по стеклам сопли, а когда врубился, то на мгновение застыл в нерешительности.

Я вывел его из оцепенения:

– Я слышал, что девушке было шестнадцать и она его подружка. Помолвлены, типа, и все такое. Она просто занесла ему бутерброды, ну и слово за слово, хуем по столу…

– Слышал я все это дерьмо. Это ни черта не значит. Чувака выставят. И охнуть не успеет, как вылетит, мать его, с работы.

Вот в этом я не был так уверен.

– Нет, ставлю пятерку, что он выпутается.

Ну, по крайней мере, мне так казалось. Муниципалитет – очень асексуальная организация. Такую стремную ситуацию они предпочтут не педалировать. Сексуальный скандал – это потенциальный ящик Пандоры, который они вряд ли захотят открывать. Ча Макинтош в профсоюзе найдет подход. Я думал, что у Уоллси довольно неплохие шансы выйти сухим из воды. Ну, это стоит пятерки.

– Отстань, – ухмыльнулся Бойл.

– Нет, давай же. Ставлю голубенькую.

– Ладно, договорились, – сказал Бойл, и когда я пожал его жирную лапу, он напустил на себя заговорщицкий вид и прошептал, хотя мы были одни в пустом павильоне посреди пустынного парка: – Опасайся долбаной Акулы. Он следит за тобой. Думает, что ты какой-то подозрительный. Подошел ко мне: «Как там этот парень в Инверлите?» А я и говорю: «В порядке. Хороший парень, типа». А он сказал: «По-моему, он какой-то хитрожопый».

Я с наигранной искренностью улыбнулся:

– Спасибо. Благодарен тебе за предупреждение.

Вот же козлина, лапшу вешает. Может, Акула и вправду хочет до меня докопаться, а может, и нет. Мне абсолютно плевать. Эти мобильные проверяющие всегда играют в какие-то игры, чтобы держать тебя в напряжении, а себя выставить в лучшем свете. Им тоже до смерти скучно, как и нам; вот и придумывают всякие интриги, чтобы адреналин не падал.

Он уехал, проскрежетав гравием на подъездной дорожке. А я отправился в местный паб, хлопнул водки и сыграл в пул с чуваком, лицо которого дергалось от нервного тика. Затем вернулся, подрочил и прочитал еще одну главу из биографии Питера Сатклиффа. Бойл снова приехал забрать связку ключей, и моя смена была закончена. Я покинул парк, но вернулся опять, когда Бойл убрался, и отпер павильон.

Прежде чем выдвигаться в город, я вытащил телевизор и разложил кровать на тот случай, если вернусь ночью слишком убитый. И тут до меня вдруг дошло, что впереди четыре нерабочих дня. В парке у тебя пять рабочих дней и два выходных, и они меняются каждую неделю. Две недели я оттрубил без выходных, так что теперь образовался долгий уик-энд. Значит, завтра утром здесь будет кто-то другой. Я распихал барахло обратно по местам. Ночевать сегодня здесь явно не светило. По выходным я обычно падал у какого-нибудь приятеля или у моего старика.

Я направился в город, чувствуя уже привычное травмирующее отчуждение, как обычно, когда уходил со смены, особенно со второй, заканчивавшейся в девять. Накатило то ощущение оторванности от мира, когда кажется, что все уже начали серьезное веселье. Надо срочно догонять. Посмотрим-ка, не получится ли вырубить немного спида у Вейтчи.

2

Днем у телевизора

Мой старик попивал чай с Нормой Калбертсон, соседкой сверху. Он дымил сигаретой, а я делал себе бутерброд: кусок Данди-стейка на хлеб.

– Дело в том, Норма, что они всегда выбирают такие неподходящие места, как будто в нашем районе и без них мало этих чертовых проблем.

– Согласна с тобой на все сто, Джефф. Позор, да и только! Пусть строят в Барнтоне или где-нибудь в подобном месте. Ведь считается, что муниципалитет должен заботиться об обычных тружениках, – с горечью покачала головой Норма. Она выглядела довольно сексуально с накрученными волосами и этими большими спиральными серьгами.

– Что случилось? – спросил я.

Отец фыркнул:

– Они планируют открыть здесь центр для всех этих джанки. Обмен шприцев и рецепты и тому подобное. Вечно одно и то же; заботятся о всяких чертовых неудачниках, а на жильцов, которые стабильно, как часы, платят за квартиру каждую неделю, ноль внимания.

Норма Калбертсон согласно кивнула.

– Да, папа, это просто ужас, – улыбнулся я.

Вроде бы они собирали подписи, чтобы подать куда-то какую-то петицию. Вот же идиоты, а? Я вышел из кухни и немного подслушал под дверью.

– Я совсем не жестока, – говорила Норма, – не подумай ничего такого. Я понимаю, что эти люди должны получать помощь. Но ведь мы с моей малышкой Карен остались совсем одни… Сама мысль о всех этих шприцах, валяющихся повсюду…

– Да, Норма, сама мысль об этом нестерпима. Ну, мы еще сразимся с ними на пляжах, как говорится[42].

Напыщенный старый мудак.

– Знаешь, Джефф, я тобой просто восхищаюсь – вырастить и воспитать двух парней самому! Это же совсем не просто. И какие парни выросли!..

– Да, получилось не так уж плохо. По крайней мере, у них хватает соображения, чтобы не связываться с наркотиками. Брайан – вот проблема. Никогда не знаешь, где он или куда уходит. Во всяком случае, он теперь при деле, просто временная работа в парке, типа, но это хоть что-то. Мне кажется, он не совсем понимает, что хочет сделать со своей жизнью. Именно так. Иногда я думаю, что он живет на какой-то другой планете. И ты послушай только, какая наглость: сперва он пропадает чуть ли не на месяц, не видать и не слыхать, а тут вдруг возвращается с этой девушкой. Ведет ее к себе наверх. А потом внизу с ней готовит большой ужин. Я отвожу его в сторону и говорю: «Послушай-ка, сын, опомнись, тут тебе не бордель». Он дает мне какие-то деньги на еду. Я говорю: «Не в этом дело, Брайан. Ты мог бы выказывать этому месту хоть немного уважения». А ведь у него теперь разбитое сердце, потому что эта его подружка уехала в Лондон учиться в каком-то колледже. Ну, он довольно странным образом показывает это. Тот еще умник хитрожопый… А вот Дерек, с ним совсем другая история…

Похоже, я действую старику на нервы. Да, когда так подслушиваешь, никогда ничего хорошего о себе не услышишь, но иногда все же лучше знать, откуда ветер дует.

Я сидел в своей комнате и смотрел телевизор; ну, телевизор Дерека на самом деле, если уж быть педантичным, а именно педантичным этот маленький козел всегда и был. Я услышал, как отец зовет меня снизу, и высунул голову на лестницу.

– Мы, ну, просто поднимемся к Норме. Надо разобраться с некоторыми вещами для этой комиссии, – говорит он, весь из себя хитрый и одновременно смущенный.

Хорошее шоу. Я зажег свечку. Затем достал машину и начал готовить немного геры. Это ширево выглядело нормально, сейчас его до фига в городе ходит. Да хранит Господь Рэйми Эрли! Да хранит Господь Джонни Суонна! Я совсем не героинщик, нет-нет, но пир обычно предшествует голоду. Так что лучше не упустить шанса.

Я поискал глазами ремень, но смог найти только бесполезный эластичный ремешок Дерека. Отбросив его, использовал гибкий шнур от лампы у его кровати. Я обмотал его вокруг бицепса и несколько раз сжал-разжал кулак, пока не выступила большая черная вена. Затем вставил иглу, сделал контроль, выпустив немного крови, и втер по вене. Клево.

Черт.

Я не могу вздохнуть, черт возьми.

Вашу мать, как все хуево-то. Я поднялся и шагнул к туалету, но дойти до него не успел. Удачно сблевал на старый «NME»[43]. Облокотился о стену, постоял так немного, отдышался, затем открыл окно и вышвырнул журнал с блевотиной на задний двор.

Я лег на кровать. Так лучше. По телевизору шла мыльная опера, в которой играла миловидная женщина. Вдруг я увидел ее как иссохшую старую колдунью, но уже не по телевизору – она стояла в комнате. Затем ситуация изменилась, и я оказался с парнем по имени Стюарт Мелдрам, который, когда мы были детьми, поскользнулся и упал с крыши одного завода в Лите. Это случилось до того, как мы переехали сюда. Крыша была из рифленого железа и под крутым наклоном. Стю потерял равновесие, свалился и покатился с нее. А там торчал двойной ряд заклепок, и они, типа, совсем его располосовали.

Теперь я снова с ним, и его лицо распорото, и целые куски мяса свисают с окровавленного тела. У него под мышкой мяч, желтый мяч.

– Ну что, постучим, Брай? – спросил он.

Хорошая мысль. Чего же просто не постучать. У заводской стены. Он приблизился практически вплотную и сильно ударил в нее мячом. Желтый мяч отскочил под углом и покатился прочь. Я побежал за ним, но он, казалось, набирал скорость. Пытаюсь нагнать его, но без толку. Только и вижу, что этот мяч, скачущий по дороге, словно подгоняемый ветром, почти как воздушный шар, и тут все вокруг стихло и замерло. Передо мной стояла моя мама в цветастом платье, держа мяч. Молодая и прекрасная, прямо как тогда, когда я видел ее в последний раз… Я еще ходил в то время в начальную школу. А сейчас был с ней одного роста, моего нормального нынешнего роста, но она взяла меня за руку и повела по этой холмистой улице, полной шикарных пригородных домов.

– Почему ты нас бросила? – спросил я.

– Потому что я сделала ошибку, сын. Ты был ошибкой. Этого никогда не должно было произойти. Ты, твой отец, эти квартиры, где мы жили. Я люблю тебя и Дерека, но мне нужна моя собственная жизнь, сын. Ты не должен был появиться на свет. Я никогда не хотела дать жизнь какому-то Умнику Хитрожопому.

Вижу Алека Бойла и Акулу в белых костюмах. Они проницательно кивают. Затем я вдруг осознал, что пялюсь на экран, и все вернулось на круги своя – это я смотрю мыльную оперу по ящику, а не участвую в своей собственной.

Через некоторые время у меня начались действительно скверные спазмы, так что я забрался под пуховое одеяло и попытался заснуть. Когда вернулся отец, я сказал ему, что, похоже, заболел гриппом, и оставшиеся до возвращения в парк три дня провел в постели.

3

Дружки как опиаты

Я никогда снова не коснусь геры. Это игра неудачников. Каждый встреченный мной чувак, говоривший, будто может это контролировать, либо мертв, либо умирает, либо ведет жизнь, не стоящую жизни. Спятил я, что ли. Все еще дергаюсь тут в дежурке. Уик-энд псу под хвост. Нет, вот спид – это мой наркотик, спид и экстази. Нахуй героин.

Похоже, что вторая смена будет скучной. Книжка про Сатклиффа оказалась вполне удобоваримой. Хорошее чтиво. Правда всегда удивительней вымысла. Сатклифф был натуральный псих. Говнюк еще тот. Совсем крышей поехал чувак. Некоторые вещи ты никогда не сможешь понять, они не поддаются объяснению или рациональному анализу. Я взялся за биографию матери Терезы, но что-то забуксовал. Как-то она меня не очень вдохновляет; крейзанутая тетка. Заявляла, будто лишь исполняет то, что велел ей Бог, а сама как бы и ни при чем. Но точно так же говорил и Сатклифф. Это все просто натуральное дерьмо; люди должны брать на себя побольше личной ответственности.

Какая в парке депрессуха. Он похож на тюрьму. Впрочем, нет. Отсюда можно уйти и отправиться в теплый, уютный паб, но если тебя застукают проверяющие – прости-прощай, с вещами на выход. Нам, парки, платят за присутствие; платят, чтобы мы здесь находились. Не делали что-либо, а просто были здесь. Я сижу в дежурке. Прямо как недоразвитый какой-то.

Раздался стук в дверь. На проверяющих непохоже – они никогда не стучат. Я отворил, и на пороге стоял Рэйми Эрли, глядя на меня с мрачной кривой улыбкой:

– Предатели-роботы все передохли: железные сгнили, живые усохли.

Согласен на все сто. Рэйми либо полоумный, либо гений, а разбираться, кто именно, я никогда и не пытался.

– Как ты, Рэйми? Заходи.

Он ввалился в дежурку. Затем исследовал раздевалки и душевые с тщательностью, сделавшей бы честь самому бдительному парковому инспектору. Он вернулся в дежурку, взял книгу о матери Терезе, удивленно вскинул брови, повертел ее в руках и швырнул обратно на стол.

– Техника есть? – спросил он.

– Да… то есть я имею в виду – нет. Не при мне, типа.

– Хочешь вмазаться?

– Ну, нет на самом деле, то есть я как бы работаю, ну… да, но просто чуть-чуть, типа…

Он приготовил немного геры, и я втерся его машиной. Я начал много думать о плавании, о рыбе. О том, сколько у них свободы, – две трети земной поверхности и все такое.

Следующее, что я осознал: надо мной навис Акула. Рэйми исчез.

– Ключи! – рявкнул Акула.

Я поглядел на него затуманенными глазами. Мое тело казалось коридором, а Акула был дверью в его дальнем конце. Какого черта он имел в виду? Ключи?

Ключи.

Ключи.

Мать Тереза и дети Калькутты. Накормить весь мир.

Ключи.

Ключи открывают двери. Ключи запирают двери.

Ключи.

Звучало клево.

– Ключи.

– У тебя они вообще есть? Ключи? – спросил он. – Давай, сынок, время закругляться. Не соскучился, что ли, по дому родному?

Я начал вынимать ключи из кармана – не мою связку с дубликатами, а их связку. Не соскучился, что ли, по дому родному?

Мама, где ты?

– Это мой дом, – заявил я ему.

– Ты не в себе, приятель. Ты выпил? – Он придвинулся ближе и принюхался; ничего не унюхав, озадаченно хмыкнул и вгляделся в мои глаза пристальнее. – Тебя унесло, как чертова бумажного змея, сынок. На чем ты? На этой травке, что ли? Так на чем?

Я на планете Земля. Мы все. Все жалкое земное отребье. Я, Акула, мать Тереза, Сатклифф… Я протянул ему ключи.

– Господи Иисусе! Ты даже не можешь говорить, да?

Иисус Христос. Еще один земляшка. Это планета Земля. Акула и я; человеческие жизнеформы, существующие на одной и той же планете в этой вселенной. Оба особи доминирующего вида на планете Земля. Люди устроили всякие разные структуры, организации, чтобы управлять нашими жизнями на этой планете. Церкви, нации, корпорации, общества и все такое дерьмо. Одна из подобных структур – муниципалитет. Частью его является Управление отдыха и развлечений, а в управление входит Парковая служба. Человек, известный как Акула (гуманоид, ассоциирующийся собратьями-гуманоидами с существом иного вида вследствие наблюдаемого сходства с означенным существом по внешнему образу и повадкам), и я сам участвуем в экономической деятельности. Нам платят крохи, чтобы поддерживать структуру человеческого общества. Наша роль маленькая, но неотъемлемая часть мистического и дивного целого.

– Мы должны играть роль…

– Что? Что такое?

– Играть роль в поддержании человеческого общества…

– Ты не в себе, сынок, чертовски не в себе! На чем ты?

Акула. Океан для плавания, целый океан. Две трети земной поверхности – странствуй не хочу. Более того, он может плавать на разной глубине, так что возможности почти безграничные. Бесконечный выбор в океане – а этой твари приспичило заявиться на сушу, причем именно на тот клочок суши, где я. Не могу вынести соседства с этим созданием.

Я двинулся мимо него, прочь из дежурки, прочь из этого парка.

– Гарленд узнает об этом! – заорал он.

Ну и хрен-хрен-хрен-хрен с вами, говнюки.

Фишка с Башней Монпарнас[44] в том, что она воплощение дурновкусицы, в натуре грязная и неказистая. Впрочем, это удивительное сооружение, но в неправильном городе и на неправильном континенте. Очень новосветская постройка, но она находится в Париже и потому ни на кого не производит впечатления. Лувр, Опера, Триумфальная арка, Эйфелева башня – люди восхищаются этим дерьмом, пардон, этими великолепными сооружениями. А на Башню Монпарнас всем насрать. Но дело в том, что с ее смотровой площадки открываются восхитительные виды Парижа.

Мы сидим вдвоем в ресторане на верху башни. Отвратительный ресторан с задранными ценами, безвкусным декором и скудной кухней. Но мы счастливы здесь, потому что мы вместе. Мы обошли по кругу смотровую площадку с ее огромными стеклами, грязными и в отпечатках ладоней. Мусор, гниющие объедки, окурки скидываются за радиаторы под перилами, опоясывающими площадку. Больше всего нас впечатлили фотографии Башни Монпарнас на различных стадиях постройки, от закладки фундамента до отделочных работ. Но даже эти прекрасные снимки поблекли от солнца. Вскоре на них уже ничего нельзя будет разглядеть.

Хотя мне плевать на грязь и копоть, потому что мы вместе и это прекрасно. Я не могу думать о парках. Единственная реальность – тексты и образы. Я говорю ей, что написал о ней стихи, когда дежурил в парке. Она просит меня их прочесть, но я не могу вспомнить.

Она встает из-за стола и говорит мне, что хочет спуститься. Пешком через все эти этажи. Выходит из ресторана и шагает вниз по лестнице, к пожарному выходу.

– Пойдем, – говорит она, исчезая в темноте.

Смотрю ей вслед, но не могу ничего разглядеть, только слышу ее голос.

– Пойдем! – кричит она.

– Не могу! – кричу в ответ.

– Не бойся, – говорит она.

Но мне страшно. Оборачиваюсь к окнам, к свету. Там светло, а она пытается затащить меня во тьму. Я знаю, что если последую сейчас за ней, то ни за что не смогу ее догнать. Там внизу не нормальная темнота, не оттенки темного, а омерзительная кромешная, без единого проблеска, чернота. Снова оборачиваюсь, иду назад к бело-желтому свету. Там внизу, кроме ее голоса, были и другие. Голоса, не имевшие к ней ни малейшего отношения, но имевшие о-го-го какое отношение ко мне. Голоса, которых я не могу вынести; слишком безумно.

Захожу в лифт. Двери закрываются. Нажимаю кнопку первого этажа; сорок два этажа вниз.

Лифт не шелохнулся. Пытаюсь открыть двери, но их как будто заело. Мне становится не по себе. Ноги словно вросли в пол. Такое впечатление, что здесь повсюду раскидана жевательная резинка. Липкие ошметки розовой жвачки пристали к подошвам ботинок. Гляжу вниз на пол лифта. Он начинает разбухать. Кажется, будто покрытие пола запузырилось. Мои ноги погружаются в него, затем словно проходят насквозь. Я медленно проваливаюсь сквозь пол лифта, покрытый розово-прозрачной растягивающейся пленкой, – единственным, что отделяет меня от падения в эту темную шахту и от смерти.

Но пленка не рвется; она по-прежнему растягивается. Гляжу вверх и вижу, что я медленно опускаюсь из дыры в полу лифта. Этаж 41 40 39 38

Затем я начинаю ускоряться, а мимо со свистом проносятся огромные белые цифры, обозначающие этажи: 37 36 35 34 33 32 31 30 29 28 27 26 25 24 23 22 21 20 (движение снова замедлилось, мой пузырь все еще держит, спасибо, твою мать, господи).

19 (завис в неподвижности, мои жвачные путы не толще веревки и невероятно растяжимые).

(затем снова движение, снова быстрое движение.) 18 17 16 15 14 13 12 11 10 9 8 7 6 5 4 3 ООО НЕЕЕТ!!! 2 1–1 -2 -3 -4 -5 -6 -7 -8 -9 ЧТО ЭТО ЗА ХУЙНЯ? – 10–11 -12 -13 -14 -15 -16 -17 -18 -19 -20 -21 -22 -23

По-прежнему скольжу вниз, застряв в пленке жевательной резинки. Я теперь на минус -82 -83 -84 -85 -86 -87 -88, и на -89 мои ноги мягко касаются земли. Такое впечатление, будто приземлился в другом лифте. Без крыши. Провожу рукой над макушкой, и растяжимая жвачкоподобная нить со щелчком лопается.

Мое тело покрыто этой розовой пленкой, облеплено ею с головы до пят. Она разъела мою одежду, просто растворила ее, но в реакцию с кожей не вступила. Покрыла ее как второй слой, плотный защитный слой. Я, наверно, похож на манекен. Голый, но уязвимым себя не чувствую. Я чувствую себя сильным.

Судя по стрелке на панели лифта, минус 89-й этаж был последним. Больше двух третей этого здания располагалось под землей. Я закопался, должно быть, на сколько-то миль – ну, ярдов или метров.

Ступаю из шахты наружу. Дверь лифта, казалось, исчезла, и я просто выхожу на минус 89-м. Я по-прежнему внутри некоего сооружения, и хотя стены шевелятся и дышат, оно все-таки кажется огромным подвалом, как и положено. Совершенно пустым на первый взгляд. Гигантские бетонные колонны поддерживают это странное сооружение, рукотворное и в то же время органическое.

Мимо шаркает маленькая человекоподобная фигура в коричневом пальто и с головой рептилии; астматически хрипя, она толкает перед собой что-то вроде нагруженной коробками магазинной тележки.

– Извините, – кричу я, – где мы?

– Долбаный нижний этаж! – кричит в ответ существо сдавленным голосом.

– А там что? – Указываю на табличку «ВЫХОД», к которой существо и направлялось.

– Жалобы, – улыбается оно и рептильим языком облизывает свою чешуйчатую щеку. – Какие-то чуваки разводят тлю в моем центральном отоплении. Хочу разобраться с этим прямо сейчас. Вы спустились сюда за женщиной?

– Ну нет… то есть да. – Я думаю о ней, о том, где же она и сколько теперь за ней подниматься.

Его холодные глаза остановились на мне:

– Можем прямо сейчас поебаться, если хочешь. Причем бесплатно. Тебе не нужны женщины, – выдохнула рептилия, двигаясь ко мне; я отшатнулся…

БИИИИИИИППППП!

– ГЛУПЫЙ УРОД!

Звуки гудка и истошный крик.

Я на Ферри-роуд, запруженной потоком транспорта, который направляется в доки Лита. Мимо проносились машины. Рядом затормозил грузовик, водитель высунулся из кабины и потряс кулаком.

– Тупой урод, мать твою! Я едва тебя не сбил, нахуй! – Он распахнул дверцу, выпрыгнул из кабины и подскочил ко мне. – Убью, блядь!

Я побежал. Плевать, что грузовик может меня сбить, но я не хотел драки. Это унизительнее всего. Слишком личное. Нет ничего хуже, чем жестокое избиение обыкновенным заурядным человеком. Физическое насилие очень напоминает еблю. Слишком много Ид[45].

Я чувствую себя ужасно, но не могу пойти домой. Не могу вернуться в парк. Я прошелся немного, пытаясь собрать воедино голову. В итоге занесло к Вейтчи в Стокбридж. Минус 89-й. Спасибо, блядь, что выбрался оттуда. Но теперь меня колотит, как же мне хреново. Либо переборю это, либо вернусь на минус 89-й уровень.

– Все в порядке, мудозвон?

– Ха-ха-ха, сам человечище! – улыбнулся Вейтчи и впустил меня в квартиру. – Видок у тебя, как будто призрака встретил.

– Нет, я встретил кого похуже: Рэйми, Акулу, женщину, рептилию. Никаких призраков.

– Ха-ха-ха, ну ты и псих, Брайан, просто псих. Хочешь пива?

– Нет. А спид есть?

– Нет.

– Я бы выпил чашку чая. С молоком, без сахара. Пенман заходил?

Для Вейтчи это имя, очевидно, как красная тряпка для быка.

– Только не говори мне об этой скотине. Он думает, что может складировать свою дурь у меня. Говорю тебе, Брай, я готов выручить друга, но он совсем охуел. Совершенно бесцеремонный и наглый урод. Я не шучу.

Я сел на диван и уставился в телевизор, пока Вейтчи поливал Пенмана. Нахуй эту жизнь; дайте мне другую, пожалуйста.

На следующий день Иэн Колдуэлл сказал мне, что я заходил к нему в Пилтоне. В эту его высотку Инчмикери-Корт. Я ничего не помнил. Надо будет как-нибудь вернуться в Париж и снова подняться на Башню Монпарнас. С ней. Но она исчезла. Все женщины в моей жизни исчезли. Моя собственная чертова мать исчезла.

Вторая смена оказалась куда богаче событиями, чем можно было представить.

4

Дисциплинарная разборка

На лице Гарленда застыла печаль. Он выглядел скорее разочарованным и уязвленным, чем рассерженным.

– И самое худшее, Брайан, – сказал он, – что я считал тебя интеллигентным и приличным молодым человеком. Я думал, ты покажешь себя старательным и добросовестным парковым служащим.

– Да, видно, я немного переборщил с лекарствами…

– Это наркотики, Брайан? Наркотики? – взмолился он.

– Нет, это скорее, типа, депрессия, понимаете?

При этом присутствовал Акула.

– Депрессия, как же! Да он вусмерть удолбался!

– Достаточно, мистер Резерфорд! – рявкнул Гарленд. – Пусть Брайан говорит сам за себя.

– Это произошло потому, что я принял антидепрессанты. Иногда я перебарщиваю, забываю, что уже принял таблетки, и принимаю двойную дозу, понимаете?

Гарленд задумался.

– Как может молодой человек, у которого есть все, чтобы уверенно смотреть в будущее, испытывать какую-то там депрессию?

Как-как. Сидя в парке на временной работе. Зависая в сером унылом квартале у отца, который с этим своим антинаркотическим крестовым походом скоро настроит против себя всех местных психов. Не видев матери с восьми лет. Бортанутый подружкой… У тебя в руках целый огромный мир… эй, все вы, присоединяйтесь…

– Врачи говорят, это экзогенная депрессия. Химическое нарушение обмена веществ. Наступает без предупреждения.

Гарленд сочувственно покачал головой:

– Ты не упомянул об этом на собеседовании.

– Понимаю и прошу прощения. Я просто думал, что это может вызвать предубеждение при найме на работу в Парковую службу муниципального Управления отдыха и развлечений.

Нижняя челюсть Акулы дернулась. Парень из профсоюза с серьезным видом кивнул. Чувак из отдела кадров оставался безразличным. Гарленд глубоко вздохнул:

– Ты дал нам пищу для размышлений, Брайан. Бросить работу тем не менее – это серьезное нарушение дисциплины. Не будешь ли так любезен оставить нас на несколько минут.

Я вышел в коридор. Постоял там немного, пока Гарленд не вызвал меня снова.

– Мы временно отстраняем тебя на оставшуюся часть недели, с сохранением зарплаты, до вынесения решения.

– Спасибо вам за все, – сказал я. Сказал именно то, что думал.

Тем вечером я отправился бухать с моим приятелем по кличке КУРС. Я проверил мой банковский счет. Как бы ни закончилось дело с дисциплинарным взысканием, я сваливаю в Лондон.

Я вернулся к моему старику, таща на горбу переносной телевизор, который держал в парке. Дерек лежал в отрубе на моей постели. Какого черта он там делает?

Когда я подошел, чтобы тряхнуть его, то увидел, что он стоит в дверях. Либо здесь два Дерека, либо в моей постели не он. Оба предположения казались в равной степени вероятными, учитывая мое нынешнее состояние.

– Что это? – спросил я Дерека у двери, указывая на возможного Дерека в постели.

– Это Ронни. Он искал тебя. Убит в хлам транками. Я затащил его сюда, чтобы отец не увидел. Сам знаешь, как он относится к наркотикам и всему такому.

– Хорошо, спасибо. Этот бесполезный мудак Ронни. Я дам ублюдку выспаться.

Ронни лежал в отрубе много часов. Я никак не мог его растормошить. Когда я собрался залезть в постель, то свалил его на пол и набросил сверху одеяло.

На следующее утро я паковался для поездки в Лондон. Ронни очухался, когда я уже закончил.

– Тяжелый день выдался вчера, Рон? – спросил я.

– Хуевый, – ответил он, указывая на свою голову.

Мыслями я был уже в Лондоне.

5

Спидометр зашкаливает

Меня все еще держит со вчерашнего вечера; или вчерашний вечер все еще продолжается, не знаю, сколько там натикало, да и кого это колышет, потому что Симми поставил шары в треугольник и заказал «Гиннес» и пинту биттера, а старый Гарри сказал: «Чертов джок опять нажрался». Тут Симми крепко обнял сварливого старого козла, поднял его и усадил на стойку, а Ви, белыми дряблыми руками подперев свое мрачное, злобное, одутловатое лицо, сказала, что прошлым вечером я был совсем не в себе. Я был зол на Симми, какого-то хрена решившего, что я хочу играть с ним в долбаный пул, как будто нет ничего естественнее…

Ах ты, мудачье.

Черт… Кажется, сейчас карри попросится из моего желудка на выход. Я не знал, то ли плевать, то ли глотать, то ли жевать, и тут Симми разбил выставленные шары… Он глядел на мое красное, потное, дергающееся лицо и объяснял свою концепцию…

– Движущая сила. Движущая сила, здоровяк, вот в чем все дело. ДВИ-ЖУ-ЩА-Я СИ-ЛА. Нужно управлять этой волной, следовать приливу и использовать его весь без остатка, пока тебя несет. Движущая сила. Когда она работает на тебя, ее просто нельзя игнорировать.

Симми обычно базарил на нашей квартире с Клиффом. Клифф читал «Индепендент». Оттуда они и черпали свой словарный запас, обычно со спортивных страниц.

Я направил удар в левую боковую лузу. Неплохая попытка. Симми одобрительно стукнул по линолеуму толстым концом кия.

– Отлично сыграно, дружище! – воскликнул он.

– Да какая движущая сила, ебать-копать, это все спид, который мы вдыхаем, вмазываем и кидаем на кишку уже сутки напролет, и когда я покончу с этим, наконец образумлюсь, то скажу, мол, хватит, долбоебы, мы отрываемся уже несколько дней подряд, то есть не дней, а чертовых недель, вернее, месяцев, долбаных месяцев.

Симми на это ответил так:

– Тем не менее, дружище, скажу тебе, что на той неделе мы с тобой пизданем на запад города. Прямо на двести седьмом автобусе по Аксбридж-роуд. Не слезаем на Илинг-Бродвее и не зависаем в Шепердс-Буше. Прямо на запад. Клубы и женщины. Никаких компромиссов. Никаких уступок.

Он начал насвистывать «Стены Дерри»[46].

Чувак отвлек меня, и я лажанул с легким шаром в среднюю лузу. Слишком озабоченный, чтобы точно направить желтый.

А ведь именно этот мудак всегда херит поездку на запад, именно он заставляет нас зависать в Илинге или Буше, пока у нас не снесет крышу. Для него это все в порядке вещей. Он толстый, уродливый, тупой, самонадеянный, хитрожопый ханжа-неудачник, ублюдок-гунн[47] с никуда не годным херком и мордой, испещренной оспинами, рубцами, кровоточащими нарывами, а на голове у него эти жесткие курчавые волосы, типичные для гуннов, как будто пересаженные с чьего-то лобка, а из его огромной жопы сочатся фекальные массы. Словом, шансов подцепить женщину, не выглядящую так, словно она может есть помидоры сквозь теннисную ракетку, у него ноль. Как же он омерзителен! И проблема, что этот урод мешает мне склеить кого-то стоящего, а квартира у него такая же засранная, как и он сам, повсюду стопки грязных тарелок и разбросаны картонки из-под китайской жрачки навынос и обертки от рыбы с картошкой, а что до его комнаты, ну, чтобы застелить его кровать, надо сперва вызвать дезинсекторов. Потом там еще этот мудак Клифф и его чертовы носки, валяющиеся в прихожей перед его комнатой и провонявшие всю квартиру. Даже эти наши знакомые чиксы из дома напротив, Назним, Пола и Анджела, теперь уже не заходят к нам дунуть, так что как же мне пригласить туда кого-то? А ведь это я и подкатил к ним с моим классическим прогоном:

– У меня день рождения в один день с Иэном Кертисом, Линдой Ронстадт[48] и Тревором Хорном. Знаете Тревора Хорна? «Видео убило радиозвезду»? «Жизнь в эпоху пластика»?[49] Он был одним из крупнейших поп-продюсеров восьмидесятых.

Как можно обломаться с подобными прогонами? Но вот я обломался, потому что чиксы связывают меня с этим идиотом. Теперь они не хотят, чтобы я к ним заходил, ведь Симми тогда притащится следом и будет всех доставать. Но мне кровь из носу надо пойти туда, чтобы передохнуть от этой квартиры, от вездесущего запаха кошачьего сральника, переполненного кошачьей мочой и дерьмом. Зверь не виноват, хоть и гадит повсюду. Симми давно должен был с ним разобраться, тот рвет обои, занавески и диван. Но Симми все твердит, что кошки гигиеничные существа и ловят мышей… Я бы лучше торчал в квартире своего старика, зависал бы лучше в парке, а они ведь даже не уволили меня; по крайней мере, это хоть работа…

– Давай же, здоровяк, ты спишь на ходу…

Я загнал два шара. Сегодня вечером пойду повидаю Назним и скажу ей, что я в нее влюбился. Нет. Это будет ложью. Я только хотел заняться с ней сексом. Хватит с меня этих циничных игр, потому что она ушла, ушла, ушла, ушла и так мне и не написала, хотя в последний раз, когда мы виделись, обнадеживающе сказала, что мы сможем продолжить с того места, где остановились, как только она кое с чем разберется. С тех пор прошло уже много месяцев, и она здесь, в Лондоне, и вот почему, наверно, я тут и торчу, как будто возможно случайно столкнуться с кем-то в Лондоне, бродя там по магазинам на Оксфорд-стрит, как сталкиваешься в Эдинбурге на мосту Георга IV. Наверно, я мог наскочить на нее в каком-нибудь клубе, в «Министри оф саунд» или где-то еще, но я никогда не ходил по магазинам в Лондоне, В ЦЕНТРЕ ЛОНДОНА. Я никогда не ходил в клубы, только в пабы или ночные питейные заведения, полные алкоголиков, которых Симми называл солью земли. Для меня же они просто побитые, сломленные жизнью люди, которым нечего сказать… Я подбирался к черному шару, и старый Гарри злобно хихикал, а шотландский чувак из Гринфорда сказал: «Давай, приятель, разберись с этим оранжевым мерзавцем», и тут они с Симми устроили светский нудный междусобойчик о футболе и соперничестве религий, комики, блин, а нам всем полагалось уссываться от восторга и слушать затаив дыхание, и только черный шар стоял между мной и унижением от этого толстого гунна-сволочуги.

Он спокойно позволил мне закатить его.

– Извини, здоровяк, я выиграл. Лузу-то ты забыл заявить.

Старый Гарри кивнул с умным видом. Ряды сомкнулись, прежде чем я успел начать протестовать. Симми вечно торчит в гринфордском «Красном льве», ненавижу эту дыру. Они тут горой стоят за местные правила и этого урода из Глазго. Вот же сволочь.

– Правила есть правила, – улыбнулся он, театрально протягивая руку для пожатия.

– Моральная победа достигнута, но испорчена масонским судейством, – сказал другой чувак-шотландец. – Гунны все одинаковы.

– Точно, – сказал я. – Я сваливаю.

Я сообщил, что встречаюсь с Клиффом в «Леди Маргарет», не в силах скрыть свое нетерпение. К черту Клиффа, я хочу повидать Назним; женщину, у которой день рождения в тот же день, что у Барбары Диксон, Мит Лоуфа и Элвина Стардаста[50].

– Вот они, парни с восточного побережья. Несколько дней пробухают, и все, кирдык. Кишка тонка! – хохотнул Симми. – Увидимся на квартире, здоровяк.

Я оставил его красоваться перед потенциальными жертвами рака легких, цирроза печени, вдыхания рвотных масс в пьяном сне, бытовой поножовщины и пожаров из-за курения в постели – завсегдатаями «Красного льва» в Гринфорде, Мидлсекс.

Дома я попытался немного почитать, но голова гудела, и не удавалось сосредоточиться даже на биографии Мэрилин Монро.

Когда я пошел к Назним и предложил потрахаться, то получил от ворот поворот.

– Я так не делаю, – сказала она. – Ты мне нравишься как друг, вот и все.

Она слегка рассмеялась, затем передала мне косяк. Комната Назним вся светлая, нежно-голубая, ухоженная и женственная. Хотелось остаться тут навсегда. Я затянулся косяком.

– Ладно, хорошо, а как насчет обменяться жильем? Я останусь здесь, а ты можешь переехать в мою комнату через дорогу, к Симми и Клиффу.

Это второе предложение вызвало у нее даже меньше энтузиазма, чем первое.

– Нет, не думаю, что это подходит, – улыбнулась она.

И тут Назним пронизывающе посмотрела на меня и спросила:

– Ты в душе несчастлив, правда?

Ее слова ударили меня как обухом. Я всегда считал, что в душе счастлив. Хотя, может, и нет.

– Не знаю. А кто счастлив?

– Я, – ответила она. – Мне нравятся мои друзья, нравится моя работа, нравится место, где я нахожусь, и нравятся люди, с которыми живу.

– Нет, для счастья нужно кого-то любить. Я вот не влюблен, – сообщил я.

– Не знаю… не уверена, что это обязательно, – проговорила она. И тут последовало: – А ты, кажется, ум

НЕТ НЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕЕЕЕЕЕЕТ

Мой мозг невольно заполонило громкое эхо, в ушах раздался звенящий шум, заглушивший ее слова.

– Извини – кажется, что? – спросил я.

– Умненький. Думаешь, что знаешь все ответы.

Умненький. Иначе говоря, хитрожопый.

Мы дули весь день, а потом я пошел с ней и несколькими ее приятелями в «Министри оф саунд». Прекрасная ночь, отличные вибрации, превосходный звук, клевое экстази, приятные люди. Весь следующий день мы отдыхали и расслаблялись. Я молился, чтобы Симми угодил в какую-нибудь дорожно-транспортную аварию. Позже тем воскресным вечером я решился держать ответ за свое отсутствие. Не стал откладывать разборку в долгий ящик.

– Где ты шлялся, здоровяк? Наша компания недостаточно хороша для тебя? Тебе ничего не обломится от этой маленькой арабской бляди, скажу я тебе по дружбе.

Я получил от нее за несколько часов больше, чем от него за два месяца. Просто когда ты думаешь, что все пошло псу под хвост, появляется кто-то типа Назним и кажется, что этот мир, невзирая ни на что, не так уж плох. Что касается Симми, то на хрена я вообще дышу тем же протухшим воздухом, что и этот хуй?

Пришло время возвращаться. В понедельник я купил автобусный билет в один конец до Эдинбурга. Во вторник я им воспользовался. В любом случае на носу уже было Рождество. Я, возможно, вернусь сюда после Нового года. Возможно.

6

Рождество со Слепаком

Насколько помню, наша антипатия к Слепаку булькала словно в котле так долго, что выплеснулась через край, как только мы нарушили наше общее табу и осознали ее. Табу это было довольно сильным. Тебе ведь полагается сопереживать и, наверное, давать изрядную поблажку человеку с таким ужасным изъяном. К некоторым людям судьба жестока, и ты как человек обязан это компенсировать. Вдобавок здесь чистая рулетка: точно так же могло бы не повезти и тебе, думаешь ты (и суеверно крестишься). Или, по крайней мере, должен думать.

Впрочем, такое отношение происходит из лицемерия и страха. Лицемерия – поскольку зрячие, обращаясь с людьми вроде Слепака точно так же, как со всеми прочими, кажутся себе охуеть какими благородными доброхотами и бессребрениками. Что до страха, то к первобытному страху перед всемогущей силой, карающей нас за плохое поведение, примешивается и более изощренный ужас: ведь мы как бы устанавливаем рамки допустимого отношения к подобным страдальцам и, если схожая судьба выпадет на нашу долю, рассчитываем, что с нами будут обращаться так же пристойно.

Ну да слепота еще не делает тебя хорошим человеком. Ты можешь оказаться таким же мудаком, как и любой зрячий говнюк. А то и еще худшим мудаком. Как Слепак, помесь слепого и мудака.

Нарушение табу случилось на четвертой пинте в «Сэнди беллз». Табу разлетелось вдребезги. Мы материли на чем свет стоит людей, которых терпеть не можем, и Рокси наконец перевел дыхание и зыркнул на меня поверх очков в серебристой оправе:

– Есть один чувак, которого я вообще, блядь, ненавижу. Тот слепой мудила, который пьет в «Пауке». Херов зануда, как он меня достал!

Я вздрогнул и расплескал свое пиво. На миг накатил холод, но его быстро заменило восхитительное чувство освобождения. Слепак.

– Этот урод и мне действует на нервы, – согласился я.

Следующим вечером я, Рокси и КУРС сидели и пыхали у Сидни. Вечерок был адовый: обледенелые дороги, сильный штормовой ветер, причинивший хуеву тучу ущерба, а иногда и натуральная вьюга. В такой вечер надо сидеть дома; но, поскольку была пятница, не выйти в город было совершенно невозможно. Закончив пыхать, мы бросили вызов стихии и поломились по Моррисон-стрит в паб.

– Ебаная холодрыга, – сказал КУРС, когда мы влетели в пивняк, дрожа и стряхивая снег с наших пальто и ботинок.

– Распроебанная, – поддакнул Сидни.

Большой Элли Монкриф сидел у стойки, решая кроссворд в «Ивнинг ньюз». Я было пошел к нему, но тут из-за спины этого громилы высунулось перекошенное лицо Слепака, и я застыл на месте, услышав его пронзительный истеричный голос:

– ПОПРАВКА! «ХАРТ ОФ МИДЛОТИАН», ФУТБОЛЬНЫЙ КЛУБ ПРЕМЬЕР-ЛИГИ, КАК ОНИ ОФИЦИАЛЬНО НАЗЫВАЮТСЯ В СПРАВОЧНИКЕ!

Бармен Бобби за стойкой поглядел на Слепака так, словно хотел порвать ему пасть. Большой Монкриф снисходительно улыбнулся, потом заметил нас:

– Парни! Чего вам налить?

Так что пришлось нам составить компанию Элли Монкрифу, а поскольку Слепак был у долболома под крылышком, эта возмутительная лицевая вагина тоже оказалась рядом.

Мы должны были терпеть педантичное занудство Слепака большую часть вечера. Это не беспокоило Сидни или КУРСа, укуренных вусмерть, но мы с Рокси, еще вчера в «Сэнди беллз» переполнившиеся ненавистью к этой скотине, снова закипали.

Развязка наступила, когда КУРС, Рокси и Большой Монкриф обсуждали какой-то недавний телепроект, посвященный семидесятым.

– Классический клип, как ни крути, – вдохновенно вещал Рокси, – классика Roxy Music из программы Whistle Test.

Последовало несколько кивков, но я подумал: «Ну, только Рокси мог сказать такое, этот фрик помешан на Roxy Music».

– ПОПРАВКА! – проревел Слепак, педантично ткнув пальцем в воздух. – THE OLD GREY WHISTLE TEST[51], ЕСЛИ ТОЧНО.

После такого заявления мы с Рокси убрались на другой конец стойки под предлогом того, что хотим потолковать с Кейтом Фалконером. Мы трепались с Кейтом около часа. Когда он собрался уходить, мы еще поговорили с парой незнакомых нам чуваков – все лучше, чем возвращаться в прежнюю компанию.

Вскоре КУРС и Сидни прошаркали к дверям и отправились месить сугробы; КУРС на прощание махнул мне рукой и подмигнул. Прозвенел гонг – мол, делайте последние заказы. Затем Большой Монкриф, явно пьяный в дым, ушел не прощаясь, стоически исчез в метели. В баре остался один Слепак.

– Видел, какой толстый у мудилы бумажник? – кивнул на Слепака Рокси. – Бабок до хренища.

– Точняк.

– Есть о чем пораскинуть мозгами, – коварно подмигнул Рокси.

Нам удалось выпросить у бармена еще по одному пиву, прежде чем мы храбро вышли на улицу и попали в настоящий буран. Это было ужасно; снег норовил обтесать лицо до кости, щеки онемели и пульсировали, голова раскалывалась, я потерял ощущение времени. Видимость – несколько футов. А потом в белой мгле возник силуэт: кто-то медленно двигался мелкими шажками, держась за черные перила.

– Это Слепак! – закричал Рокси.

И тут шиферная плитка, сорвавшаяся с крыши многоквартирного дома, рухнула в паре шагов перед нами.

– Твою мать, господи, – выдохнул Рокси, – да она могла нахер снести нам головы!

Затем он крепко вцепился в меня, глаза его так и светились решимостью и предвкушением. Он схватил кусок шифера и помчался по улице. Чуть не добежав до Слепака, швырнул шифер, как метательный диск. Тот пролетел мимо Слепакова уха, но в шуме бурана мудила ничего не услышал и, разумеется, ничего не увидел.

– Я дам тебе, мудаку, ПОПРАВКУ! – прорычал Рокси.

Он поднял со снега еще один кусок шифера и метнулся к Слепаку. Обеими руками, с огромной силой и громким треском, обрушил тот ему на голову. Слепак дернулся и рухнул ничком. Рокси вытащил бумажник из кармана его пальто. Я пинком бросил в Слепаково лицо снега без всякой на то причины, просто по злобе, и мы, не говоря ни слова, помчались к подземке на Фаунтинбридж, затормозив, лишь когда Рокси вытащил купюры из бумажника Слепака и кинул пустой бумажник через стену кладбища. Мы сели на автобус номер 1, направлявшийся к Толлкроссу. Там пошли в «Типплерс», ночную распивочную.

У Слепака и вправду оказалась толстенная пачка денег.

– Наверняка башли на рождественские подарки, – весело сказал Рокси. – Ну не круто, а? Двести фунтов!

– ПОПРАВКА! – рявкнул я. – Двести семнадцать фунтов и тридцать четыре пенса, если точно.

Рокси стоял за раздел пополам, но я сказал, что мне хватит и восьмидесяти фунтов, поскольку весь риск он взял на себя.

На следующий день мы вернулись в тот же паб выпить во время ланча. К нам вскоре присоединился Большой Монкриф.

– Слышали, что случилось прошлой ночью?

– Нет, – ответили мы хором.

– Помните этого слепого парня? Ну, с которым мы пили вчера?

– Ну да, – сказал Рокси с притворной озабоченностью на лице.

– Двинул кони прошлой ночью; кровоизлияние в мозг. Бедолага умер в снегу на Далри-роуд. Его нашли под утро дорожные рабочие.

– Черт возьми! Да мы вот только прошлым вечером с ним сидели! – воскликнул Рокси.

Я слишком опешил, чтобы восхищаться его выдержкой.

– Ну что за уебство, – рычал Большой Монкриф, – безобидный чувак и все такое. И знаете, какая-то паскуда вывернула его карманы. Бедный парень валялся в снегу и умирал. А позвонили они в «скорую помощь»? Хуй они позвонили! Какой-то урод проходил мимо, да-да, и как он поступил? Вместо того чтобы вызвать «скорую помощь», обшарил его карманы и спиздил лопатник. Полиция нашла тот пустым на кладбище.

– Просто ужасно, – покачал головой Рокси. – Надеюсь, они найдут этого козла.

– Если я только доберусь до него!.. Я с ним такое сделаю!.. – бушевал Монкриф.

– Просто ужас, – робко вставил я и попробовал сменить тему: – Кто что пьет?

Бедный Слепак. Не такой уж плохой парень. Вспомнить бы его настоящее имя.

7

Транки и отсос

Сразу можно сказать, что парень подозрителен, когда он говорит: «Я должен свидеться с барыгой насчет пакета в оберточной бумаге». И что сам он как пить дать думает, что я считаю его подозрительным. Проблема в том, что я считал его подозрительным не в том смысле, в каком он о себе думал, не как большого грозного дилера и тэ дэ и тэ пэ; я считал его подозрительным, поскольку был уверен, что он мудак.

Пакет в оберточной бумаге, ну мать моя женщина. Офигеть и не встать.

Ронни наверняка тоже счел бы парня полным мудаком, если бы только хоть на минуту просох. Его зрачки были с булавочную головку, несмотря на тяжелые набрякшие веки, нависавшие над ними. Пинта отравы, стоявшая рядом нетронутой, нагрелась и выдохлась и выглядела как протухшая моча, каковой и являлась. Теперь ее уже никто не коснется.

Я продолжал успешно бойкотировать пивоварню «Скоттиш энд Ньюкасл», накачиваясь «Бекс». Этому бойкоту, который я тщетно пытался выдерживать на протяжении ряда лет, теперь способствовала стагнирующая посредственность продукции «S&N»; они катастрофически отставали от конкурентов.

Мудак отчалил, не иначе как на поиски первой в истории четвертушки эдинбургского гаша в пакете из оберточной бумаги, и я вяло помахал вслед. Когда он сказал: «Покеда, ребята», Ронни изобразил глазами и губами слабое подобие движения.

– Убился транками, Рон? – спросил я.

В ответ Ронни облокотился на стол, подпер щеку ладонью и чуть изогнул губы.

Я снова поглядел на пинту перед ним. Сектор легальных наркотиков не являл для дилеров настоящей конкуренции. Я еще сильнее возмутился тому факту, что «S&N» удалось отбиться, когда их хотели перекупить австралийцы. Помнится, это называли попыткой недружественного поглощения. Недружественного кому? Всяко не мне. И ни одна другая нация в мире уж точно не пробавлялась такими дрянными наркотиками.

Волоку Ронни в такси, немного раздосадованный тем, что мы пропустим целый час из так несуразно названного «счастливого часа»: ничего в нем счастливого, и не час, а дольше, – короче, оксюморон типа долбаного «морального большинства»[52]. В этом претенциозном гадюшнике, где токсичные химические вещества предлагали по ценам всего лишь грабительским, а не криминально вздутым, «счастливый час» был с пяти до восьми по будням. Глядя на страждущих, борющихся за внимание барменов, о счастье ты думал в последнюю очередь. Эти часы следовало переименовать в беспонтовые.

Ронни ввалился в такси на заднее сиденье, крепко приложившись лицом о стекло дверцы.

– Стокбридж, приятель! – крикнул я водителю, здраво рассудив, что, поскольку Ронни явно страдает от химического дисбаланса, немного амфетамина вернет его в состояние, близкое к адекватному.

Когда мы добрались до квартиры Вейтчи, там уже сидели Дениз и Пенман. Они все были под кайфом, нюхая кокаин. Ронни может идти нахуй. Не хватало только тратить на него кокс. Пусть лучше проспится, пока мы тусим. Вейтчи помог мне уложить его на диван, и Ронни вырубился в бессознанке. Дениз поджал губы:

– Боже, боже мой, Брайан притащил нам трофей. Это что выходит, Ронни – наш собственный маленький приз, да?

– Ну да, он самый, – сказал я, поймав взгляд Пенмана.

Он сделал мне дорожку, и я склонился над ней так, словно это была пизда, ссущая «Бексом». Неожиданно все стало куда краше.

– Что мы тут имеем? – Дениз расстегнул ширинку Ронни и вытащил наружу его вялый член; тот выглядел довольно отталкивающе, болтаясь между его бедрами, как сломанный чертик из табакерки.

Вейтчи громко заржал:

– Ха-ха-ха-ха-ха-ха, бедный Ронни, ха-ха-ха-ха, просто нереально. Дениз, ну ты даешь, ха-ха-ха-ха.

– Ничего такая колбасина, – надул губы Дениз и нахально подмигнул нам, – а сейчас будет еще больше. Ну-ка посмотрим, смогу ли я вдохнуть немного жизни в бедного старого Ронни.

Он начал сосать его член. Вейтчи и я искали на лице Ронни признаки одобрения, признаки наслаждения, но мне оно казалось мертвым. Затем Вейтчи вытащил фломастер и нарисовал очки и гитлеровские усики на его физиономии.

– Боже мой, – повернулся я к Пенману, – я втаскиваю этого урода в такси и везу его сюда, чтобы за ним приглядели. Не могу оставить его в пабе в таком состоянии, подумал я. Отвезу, мол, его к Вейтчи, и ему там будет хорошо.

– Да, типично для вас, мудаков, – фыркнул Пенман и выковырял засохшего козла из своего носа; заметив, что к козлу прилипло немного кокса, слизал все вместе. – Ну чего, как дела-делишки? – спросил он меня.

– Дерьмово, – ответил я. – Но приколись, чувак, мне этим летом будет не хватать парков, сечешь? Не должен был я херить эту работу. Давало мне время писать песни для группы и все такое, сечешь?

Некоторые из нас подумывали о том, чтобы организовать группу. Вот это было дело по мне; играть в группе.

– Ну а я записался на уборку мусорных баков на все лето. Врубился? Служба Очистки, понятно?

– Да уж чего тут непонятного, – отозвался я.

Для меня это слишком похоже на настоящую работу, да и людей вокруг многовато. Недостаточно времени, чтобы думать, чтобы находиться в согласии с самим собой, чтобы просто наслаждаться уединением. Не так, как в парках.

Денизу с членом Ронни не повезло. Этот член был такой же заторможенный, как и все его остальное тело. Вейтчи достал поляроид и сделал несколько снимков самого процесса.

– Ему бы хотелось сначала услышать объяснение в любви. Дениз, прошепчи ему пару ласковых пустяков на ухо, – советовал Пенман.

Дениз вытянул губы:

– Сам же знаешь, Пенман, что все объяснения я приберег для тебя. Ты что, думаешь, я шлюха какая-нибудь?

Пенман улыбнулся, встал и взмахом руки пригласил меня к двери. Мы прошли в спальню. Он склонился над комодом, достал коробку и отщелкнул замок. Внутри лежал пластиковый пакет, полный таблеток.

– Экстази? – спросил я.

– Снежки, – кивнул он, улыбаясь. – Сколько сможешь толкнуть?

– Ну, сорок – легко. Только у меня нет такой кучи бабок вперед.

– Не важно, – сказал он, отсчитывая сорок таблеток и пересыпая их в маленький пакетик. – Отдашь, когда сможешь. Прошу по-божески – десятка за штуку. Они легко пойдут за пятнашку, а то и за восемнадцать, если сохранишь их до той недели, когда будет опенэйр «Резарекшн». Потом сочтемся. Вейтчи нервничает из-за того, сколько я тут прячу.

– Один вопрос, Пенман. Почему ты всегда заныкиваешь наркоту у Вейтчи?

– Вейтчи совсем псих; только он мне такое и позволяет. Не буду же я держать ее в своей квартире, сечешь?

Вполне логично. Несколько минут спустя в спальню донеслись возбужденные вопли Дениза:

– Брай-ааааан! Пеееен-мааан!

Я вернулся в гостиную и обнаружил Дениза и Вейтчи на диване – сидят друг напротив друга, широко расставив ноги и выпростав члены, оба с эрекцией. Ронни все еще валялся без сознания, его голова покоилась на спинке дивана. Дениз и Вейтчи тыкали своими эрегированными хуями ему в уши.

– Камера, – прошипел Дениз, – сними нас!

– Это будет классика, твою мать, ха-ха-ха, – ржал Вейтчи.

Я вскинул поляроид и встал в позе фотографа.

– Где эта чертова кнопка? – спросил я.

– Наверху, – возбужденно выкрикнул Дениз, – жми эту чертову кнопку наверху! И не закрывай объектив своими грязными пальцами, псих безмозглый!

Я сделал пару снимков, которые неплохо получились. В полной мере отразили личности этих трех чуваков. В том-то и состоит искусство портретной фотографии.

Мы передавали по кругу снимки и ржали как кони, затем Дениз сказал:

– Мне нужно больше кокса. Осталось там еще этого долбаного кокаина?

– Нет, старый, все закончилось, типа, – ответил Вейтчи.

– Было бы неплохо достать еще, Вейтчи, – сказал Пенман.

Мы с ним вдвоем приняли по половинке экстази, но догнаться коксом было бы кстати.

– Ну, я мог бы, наверно, скататься к Энди Лоутону, – согласился Вейтчи.

Вроде бы норм. Мы снабдили Вейтчи наличкой, и он уехал, оставил нас одних в квартире.

Через некоторое время мне наскучило пялиться в ящик.

– Есть тут, блядь, пиво в этой дыре? – спросил я.

– Ты только что принял половинку эки. Тебя что, еще не зацепило?

Нихуя не зацепило меня это экстази. Хоть я и делал вид, что зацепило. В таких случаях необходимо думать позитивно.

– Зацепило-зацепило, но приход довольно мягкий, типа. Врубите какое-нибудь техно. И прибейте этот хренов ящик, а то ни поговорить, ничего.

Мы перепахали вдоль и поперек коллекцию пластинок и кассет Вейтчи. Я никогда еще не видел столько дерьма.

– Сплошной, бля, мусор. Чуваку надо челюсть сломать за то, что держит такое говно. Вообще нихуя стоящего хауса, – простонал Пенман.

– Ну, кое-что тут совсем неплохо, – вступился Дениз.

– Этот мудак застрял в говенном диско восьмидесятых, – с горечью сказал Пенман. – Вот ведь жопа. Всегда был жопой, ею и останется.

– Да ладно тебе, Пенман, – вставил я. – Хватит чувака полоскать. Чьим гостеприимством мы тут наслаждаемся, а?

– Да, Пенман, ты иногда бываешь такой сукой, – заметил Дениз, осторожно целуя его в щеку. – Кто виноват, что у тебя плохое настроение?

– Ладно, я собираюсь вдарить по пиву, – сказал я.

И на этих словах меня начало колбасить. Что за пустая трата химии – торчать здесь, а не в клубе, с таким расколбасом!

– Алкоголь и экстази несовместимы, – принялся Дениз гнать умняка, – херит весь эффект.

– Это миф, – возразил я.

– Оба-на, да ты бы послушал себя, Брайан! Помнишь, тогда в «Пьюре» ты сам говорил мне, что это безумие, мешать экстази с алкашкой? Просто ломаешь себе весь кайф, – запротестовал Дениз.

– Да, но это когда пытаешься танцевать. Обезвоживание и все такое. А если просто хочешь догнаться, то похуй. К тому же я почти весь день сосал «Бекс».

– А я к бухлу больше не притронусь, долго-долго. И уж точно нахуй экстази, пока не разрулю с коксом. Надо выбрать один наркотик и уже не смешивать. Этот урок я вызубрил наизусть. Вон на прошлой неделе пиздец как перебрал. Залил в себя восемь «Бексов» и шесть «Даймонд уайт». Какой-то чувак подошел ко мне и дал марку кислоты. Затем этот псих клеил меня в «Пеликане», так что я просто повернулся и сказал: «Харе́ меня донимать, мужик, ща как уебу!» В любом случае накатила паранойя, и я закончил день в «Сити-кафе». Помнишь ту готическую биксу? Кремень, а не телка.

– Это которая раньше шаталась с Мойрой? – спросил я.

– Она и есть.

– Мойра? Ты же ебал ее, да? – спросил Пенман.

– Ну да, в женском тубзике в «Кейли-хаусе», – уточнил я.

– Короче, – рявкнул Дениз, раздраженный тем, что его прерывают и отвлекают от темы, – эта чувиха строила из себя такую пидорскую подругу, что мама не горюй. Я отправился к ней домой, она сказала, что у нее есть немного шмали. Затем стала расспрашивать меня про мою сексуальность, ну, обычные эти их гнилые базары, мол, не перейти ли тебе на другую сторону. Господи ты боже мой, как будто я никогда раньше не трахал биксу! Глупая шлюшка!

– Так ты ей и сказал? – спросил Пенман.

– Погоди, погоди минутку, – вмешался я. Не хотелось прерывать Дениза на самом разгоне, но что-то в этой байке меня беспокоило. Мне надо было кое-что прояснить. – Я правильно понимаю, что речь о той биксе, которая шатается с Мойрой и Тришей? Звать Олли, или еще какое-то такое глупое имя, верно?

– Она самая! – воскликнул Дениз.

– Серьги с серпом и молотом? Вроде как сталинистский трип?

– Именно-именно, – сказал Дениз. – Так что я трахаю ее, типа, в пизду и все такое, – продолжал он, поднявшись и картинно двигая тазом вперед-назад. – Она осталась в таких длинных черных перчатках, глупая маленькая блядь, и все орала: «ЧУДЕСНО… ВОЛШЕБНО… ТРАХАЙ МЕНЯ СИЛЬНЕЕ» и тому подобное. Затем она кончила, и я принялся думать о Хатчи из «Чаппса», этом большом ебаном куске мяса, на которого давно положил глаз, и в итоге тоже кончил. Потом эта глупая блядь повернулась и сказала мне кокетливо так: «Это же было нечто, совсем не так, как с мужчинами, да?» Словно ожидала, что я выброшу прочь тюбик вазелина и побегу в «Сент-Джеймский центр» за чертовым обручальным кольцом! Ну, я быстренько привел ее в чувство; сказал, что это было даже хуже не самой удачной дрочки, что с ней мне пришлось еще больше воображать, будто трахаю кого-то другого. Она тут же в слезы – убирайся, мол. Ну а я просто говорю: «Да уж не бойся, цыпа, не задержусь».

М-да, неприятная история. Я же помню, как эта бикса меня отшила. Кажется, дело было в «Сити-кафе», но, может, и в «Уилки-Хаусе». Я видел ее несколько раз в «9Cs», даже однажды в «Пьюре». И когда я улыбался Денизу, фантомная дрожь от ее отказа пронизала меня, взорвав ту внутреннюю осыпающуюся дамбу самоуважения, о которой друзья-приятели обычно знать не знают. Тем не менее я умерил это чувство при мысли о ее унижении в лапах Дениза. А вслед за сладкой дрожью справедливого возмездия пришли смутные угрызения совести. Это-то и значит быть живым, когда испытываешь все эти перекосоебаные ощущения. Без них никуда; вот если они пропадут, тогда берегись.

Господи, этот проклятый телик нестерпимо скучный, и в холодильнике осталось только две банки мочи «Макьюэнс»! Я не мог заставить себя смотреть это дерьмо.

– Где этот мудацкий Вейтчи? – ругнулся я в пространство.

На экране появился министр финансов Норман Ламонт[53].

– Убить бы этого мудилу, так ведь он уже сдох, – проворчал Дениз.

Накатил очередной приход от экстази, так что я поднялся и начал танцевать. Впрочем, я не смог бы удержать эту волну в отсутствие внешних стимулов. Закатить, что ли, еще одно колесо и отправиться в «Цитрус» или «9Cs»…

– Этот урод, – кивнул я на Ронни, который по-прежнему дрых, свесив из ширинки вялый хуй, как дохлую сюрреалистическую змею, – сплошная чертова обуза. Тащишь на себе этого мудня, тащишь, а он тут же отрубается.

В приступе гнева я стащил Ронни с дивана на пол. Какой же он мерзкий с этими его идиотскими очками и усиками.

– Ему и на полу будет заебись, а диван освободится. Он так нажрался, что нихуя не заметит.

Мы втроем уселись на диван, используя Ронни как скамеечку для ног. Тот не подавал ни малейших признаков жизни. Мы по-прежнему изнывали от скуки, так что я поднялся, принес с кухни немного муки и высыпал ее на Ронни. И тут же словил кислотный флэшбэк, увидев на месте Ронни Слепака, лежащего в снегу.

– Эй, – загоготал Пенман, чуть не обосравшись от смеха, – ты бы лучше поберег ковер бедного Вейтчи.

– Это всего лишь мука, – сказал я, но тут уже Дениз отправился на кухню, вернулся с несколькими яйцами и расколошматил их над недвижным Ронни.

Это был сигнал к всеобщему безумию пополам с коллективной истерией. Мы пошли на кухню и обыскали ее. Затем принялись систематически покрывать Ронни всевозможной пищей, моющей жидкостью и порошками – всем, что только смогли найти.

Когда мы закончили, он был с ног до головы покрыт серо-белой, гнуснейшего вида грязью, частично расцвеченной оранжевыми бобами, яичным желтком и зеленой моющей жидкостью. Пенман, вернувшись с кухни, высыпал на него содержимое мусорного ведра. Я же вытряхнул на него пару полных пепельниц. Слякотная грязная жижа стекала на уродливый красный ковер. Ронни по-прежнему не просыпался. Затем Дениз высрал на его лицо огромную дымящуюся какашку. К этому времени я уже опасался за собственное здоровье. У меня начались судороги, в боку покалывало от неистового хохота, а Пенман так уссывался, что чуть не потерял сознание.

Мы сделали еще несколько фотографий. Меня начало мутить, после всего выпитого и при виде этого месива, так что я блеванул на неузнаваемое лицо Ронни и его грудь. Он напоминал холмик бактериальной грязи, высыпанной из септического бака; комок отходов; переполненную муниципальную свалку.

Отсмеявшись, мы критически поглядели по сторонам, и адреналин тут же пошел на спад.

– Вашу мать, – начал я. – На что мы похожи! Как же это безумно!

– Вейтчи страшно разозлится на нас. Его ковру пиздец, – продолжил Дениз.

Пенман как будто встревожился:

– Да уж этот Ронни. Рон – настоящий псих. В тот раз в «Бёрнт пост» он таскал с собой нож. Никогда не знаешь, чего ожидать от чувака, который вечно убитый транками, и что он выкинет, если у него в кармане перо.

Истинная правда.

– Давайте съебывать, – предложил я. – Оставим немного денег для Вейтчи и Рона. Чтобы привели себя в порядок.

Никто не выдвинул неоспоримых доводов в пользу того, чтобы остаться и ответить за содеянное. Мы вышли на улицу, поймали такси и поехали в Толлкросс. Где жутко надрались, но все еще думали, не рискнуть ли проникнуть в клуб «Цитрус», когда в паб вошел Вейтчи. К нашему удивлению, он воспринял случившееся нормально – явно лучше, чем Ронни.

Вейтчи выглядел по-настоящему прибитым и одновременно ошеломленным всей этой ситуацией.

– Ну и зрелище, никогда в жизни не видел ничего подобного. Рехнуться можно. Когда я вошел в квартиру и включил свет, то просто потерял дар речи. Застелил пол старыми газетами на всем пути в ванную. Самое безумие было, когда Ронни проснулся. Он орал: «Ебаные ублюдки! Долбаные мудаки! Какая-то тварь умрет, блядь, за это!» Затем он поплелся в душ, залез в него типа в одежде и долго там мылся. Потом вышел мокрый и сказал: «Я ухожу домой».

Я поглядел на Дениза и Пенмана. Иногда друзья – самые последние люди, которым можно доверять.

– Ты вырубил кокса? – спросил Дениз у Вейтчи.

– Нет, только это. – Он вытащил из кармана какие-то капсулы.

– Экстази? – встрял Пенман. – Экстази никто не хочет. У нас до хрена этого чертова экстази, глупый мудак.

– Нет, это кетамин. Особый «Ка», типа. Врубился?

– Я к нему не притронусь, – передернуло Дениза.

Пенман взглянул на меня.

– Я в игре, – сказал он.

– И я за компанию, – согласился я. – Чисто ради смеха.

Мы закинулись каждый по одной, за исключением Дениза, но не прошло и нескольких минут, как он стал умолять Вейтчи угостить и его. Я начал чувствовать дикую тяжесть и усталость. Мы все несли какой-то бред.

А следующее, что я помню, – это как танцую в одиночестве в парке Медоуз в пять утра в воскресенье.

8

Паранойя

Я размышляю о своей жизни, а это всегда чрезвычайно глупое занятие. Причина в том, что есть некоторые вещи, думать о которых невыносимо, и если пытаешься о них размышлять, они портят тебе настроение еще больше.

Я слышу, как отец кричит мне:

– БРАЙАН! ПОДНИМАЙСЯ! ДАВАЙ! ШЕВЕЛИСЬ!

– Да, сейчас иду.

Спорить бесполезно и бессмысленно. Я должен сегодня зарегистрироваться. И раз старик решил, что мне пора подниматься, его уже не заткнуть.

Я утомленно встал. Дерек в своей постели возвращался к жизни.

– Ты не работаешь сегодня? – спросил я его.

– Нет. Выходной.

Карьера Дерека продвигалась успешно. Он планирует сдать экзамен на старшего администратора госслужбы или, наверно, уже сдал его. Не знаю. Детали заурядной деятельности представителей рабочего класса не больно-то интересны человеку праздному.

– Ты помнишь маму, Дерек? – Я не мог поверить, что спросил его прямо так в лоб.

– Да, конечно помню.

– Тебе же было только шесть, когда она ушла.

– Все еще помню ее, типа.

– Ну… я имею в виду, что прошло очень много времени с тех пор, как ты говорил об этом… То есть с тех пор, как мы с тобой говорили об этом.

– Да о чем тут разговаривать! – фыркнул он. – Она ушла, мы остались.

Мне не понравилось это наплевательское отношение; интересно, не пытается ли он что-то скрыть, и если да, то что именно. Вероятно, разгадка в том, что Дерек немного туповат. Но экзамен на старшего администратора госслужбы, скорее всего, сдаст.

Внизу отец приготовил тарелку с тостами и чай.

– Ты снова был в каком-то скверном состоянии прошлой ночью, – недовольно сказал он.

На самом деле я не был в каком-то там состоянии. Просто несколько надрался. Рокси, Сидни и я взломали лавчонку в Корсторфине и украли до фига сластей и табака. Часть удалось сплавить шурину Рокса, который развозит на фургоне мороженое. Затем мы немного выпили. Я знаю, что не был в каком-то там состоянии, поскольку если бы я в нем был, то не пришел бы домой.

– Всего-то несколько пинт, – задумчиво пробормотал я.

– Если хочешь заняться чем-нибудь полезным, пошли с нами собирать подписи для петиции. Мы с Нормой скоро выходим.

Как же я сам об этом не подумал? Заебись идея. Меня только распнут нахуй, вот и все. Мало того что он пытается погубить меня своей идиотской бессмысленной самодеятельностью, теперь он хочет, чтобы я сам спустил чертов курок.

– Я бы с радостью, пап, но, может, как-нибудь в другой раз, хорошо? Просто сегодня все это дерьмо с регистрацией. Затем я должен обойти центр по трудоустройству. Как там дела с твоей кампанией?

– Мы ходили на прием к этому гаденышу из муниципалитета. Вот уж кто совершенно не лейборист. Я голосовал за лейбористов всю мою жизнь, но никогда больше за них не проголосую, уж поверь.

В город я двигаюсь пешком. Далековато, конечно, но мне жалко платить за проезд. Я на мели. От обнесенной вчера лавчонки навар не более чем конфетный, и в прямом смысле, и в переносном. Я регистрируюсь в центре по трудоустройству. Потом захожу к Сидни дунуть. Странно, что все эти мои компании, подвисающие на разных наркотиках, между собой совершенно не пересекаются.

Но в любой компании рядом всегда оказывается Ронни. Этот урод – епитимья за то, что я… за какое-то преступление, совершенное в прошлой жизни.

В середине дня мне попался Пенман, совершенно охуевший от наркоты, на которой висел весь уик-энд. Глаза у него мутные и красные. Мы закидываемся кислотой. Еще только понедельник и даже не вечер, а мы уже кинули на кишку микродот[54]. Сильная штука и все такое.

– Знаешь, чувак, в чем твоя проблема? – говорит он с таким выражением, что я сразу начинаю волноваться.

– Какая еще проблема? – переспрашиваю. – Впервые слышу.

– Вот, чувак, ты сам все наглядно и продемонстрировал. Ты только что обеспечил яркую иллюстрацию тому, о чем я и говорил, понимаешь?

– Да о чем это ты? – спрашиваю уже с раздражением.

– Только не злись, дружище. Это дружеский треп. Я завел этот разговор только потому, что мы с тобой старые кореша. Верно?

– Верно, – соглашаюсь я, переполняемый неловкостью.

Я не выспался, а когда не высыпаюсь, то всегда делаюсь параноиком. Причем не от наркотиков, а от недосыпа. Наркотики только мешают мне заснуть, так что ответственны лишь косвенно. Достать бы что-нибудь, что поможет мне заснуть…

– Это дерьмо насчет «впервые слышу», – глумится Пенман. – У нас у всех есть проблемы. У каждого чувака в этом баре есть проблемы. – Он обвел рукой убогий паб; что ж, непросто опровергнуть такое заявление. – У каждого чувака в этом мире есть проблемы.

– Не такой уж показательный пример, – говорю, но он тут же опять начинает цепляться к словам.

– Ну вот снова здорово: «Не такой уж показательный пример»… – передразнил он голосом, больше похожим на денизовский, чем на мой. – Говорю тебе, дружище, ты свой в доску, но какой-то все же хитрожопый умник. А с умниками дело такое: да, иногда они людям нравятся. Умник пошутит, и все в покатуху. А потом умник начинает действовать людям на нервы. И огребает по ебалу. Вот так все и происходит.

Я сижу и обтекаю.

– Нет, я не говорю, что ты, типа, перешел эту черту. Я просто хочу сказать, что черта у разных людей разная.

– О чем это ты?

– Возьмем Дениза, к примеру. Все знают, кто он такой. И ему сходит с рук то, что не сошло бы мне и тебе. Хотя однажды он совсем уж зарвется, и тогда…

Теперь меня действительно охватила паранойя. Никогда еще раньше Пенман так со мной не откровенничал.

– А что, кто-нибудь обо мне заикался?..

– Послушай, дружище, я говорю только, что ты начинаешь испускать какие-то неправильные вибрации. – Он отхлебывает колы и кладет руку мне на плечо.

– Да не воображаю я себе ничего такого… – оправдываюсь я.

– Только не надо все это воспринимать близко к сердцу. Я просто говорю: следи за собой. Понятно? – Он качает головой, затем роняет ее на руки. – Ладно, – раздраженно выдыхает он, – забудь, что я сказал, это все кислота.

– Нет, но все-таки, какой расклад? Кто что говорил?

– Забудь.

– Нет, давай же, я хочу знать. Какой чертов расклад?

– Я сказал, забудь. Не должен был я ничего говорить, ясно?

В глазах Пенмана тяжесть, так что, подчинившись, я ощущаю себя комфортно.

– Да, старик, это все клятая кислота…

– И не говори, – кивает он, но как-то недобро, и мне опять становится не по себе; как будто я сейчас зарыдаю и взмолюсь: «ПОЖАЛУЙСТА, БУДЬ ЛАСКОВ СО МНОЙ».

Пенман совсем заебал мне мозги. Пенман и кислота. Когда меня начало отпускать, я вернулся на отцовскую квартиру и поднялся к себе в комнату. Лег на кровать и принялся критически осмыслять свою жизнь, с брутальностью и самоотвращением. Никакой работы, никаких квалификаций, только аттестат (без отличия) по английскому и искусству, никаких теперь романтических привязанностей, потому что она ушла и наверняка не вернется, а приятели, похоже, меня лишь терпят. Перспективы довольно хуевые и мрачные. Да, я был общителен и социально мобилен, однако вера в себя, что вела меня по жизни наперекор подавляющим свидетельствам противного, улетучивалась на глазах. Пенман написал мне эпитафию: УМНИК. Никто не любит умников; а у хитрожопого умника, да еще соучастника в убийстве, действительно есть проблемы.

Может, дело в наркотиках, может, в Слепаке, или я просто схожу с ума, но что-то явно не так. Когда я сажусь в автобус или захожу в паб, люди, заметив меня, тут же умолкают. В автобусе рядом со мной никто не садится. Я самый последний человек, рядом с которым кто-нибудь сядет. Неужели я пахну? Да, чем-то, кажется, пахну. Я принюхиваюсь к моей одежде, подмышкам, промежности. Залезаю в душ. Или же я уродлив? Долго смотрю на себя в зеркало. Да, уродлив. Хуже того, я абсолютно непримечателен. Совершенно пустое невыразительное лицо, никакого в нем характера. Так, надо срочно куда-нибудь выбраться – и я отправился к Рокси.

– Чувак, вся эта тема со Слепаком совсем срубила мне башню, – говорю я ему. – Пиздец, да?

– Это наркотики срубили тебе башню, – с издевкой хмыкает он, – забей на них и не вибрируй, глупый урод.

– Я, может, уеду в Лондон на какое-то время. А то здесь меня уже потряхивает. На улицах какие-то отморозки. Идешь себе домой, а любой алконавт может таскать в кармане нож. Чик – и все, кранты. Или чувак, проверявшийся на СПИД: «Ваш анализ дал положительный результат». И что ему теперь терять? Он может просто прыгнуть в машину и тебя переехать.

– Чушь собачья.

– Посмотри на Слепака. Это случилось с ним! Мы это сделали с ним! Это может случиться с нами. Это должно случиться с нами. Справедливость и все такое.

Я дрожал, мои зубы стучали. В центре моего тела находилось обнаженное ядро тошнотворного страха, распространявшего токсичную дрожь по моим конечностям.

– Это все дерьмо. Ладно, со Слепаком мы, наверно, увлеклись, но эта фишка с мозгом могла случиться в любое время. Как бомба замедленного действия, типа. Так что никакие мы не убийцы, ничего подобного. Этот чувак мог подняться однажды утром, зевнуть перед зеркалом – и бинго! Доброй ночи, Вена[55]. И то, что случилось так, как случилось, когда я вырубил этого козла, не значит нихуя, простое стечение обстоятельств. Я все прочитал об этом дерьмовом кровоизлиянии в мозг в библиотеке. Жаль, что так вышло со Слепаком, но с какой стати мы должны из-за этого пустить нашу жизнь по пизде? И только не говори мне, что, если мы сядем за решетку, это вернет Слепака, потому что это дерьмо собачье!

– Да, но… – начал я.

– Слушай сюда, Брай, – перебил он, агрессивно мотая головой. – Вообще не стоит лить слезы по Слепаку. Ты же знаешь, что он был доставучий мудак. Этот урод так или иначе свое все равно получил бы, на мой взгляд.

– А на взгляд Слепака? – спросил я и неожиданно осознал отвратительную иронию сказанного.

Бедный мудила. Я чувствовал себя ужасно. Рокси не щадил меня.

– Слепак вообще нихуя не видел, вот поэтому его и звали Слепаком, – сказал он, скривившись в жестокой усмешке.

И снова мне захотелось уехать. Я окружен демонами и монстрами. Мы все плохие люди. В этом мире не осталось надежды. Я вышел и побрел вдоль заброшенной железной дороги, голося навзрыд из-за тщетности всего на свете.

9

Пластическая хирургия

Я сижу, сжав лицо обеими руками, чтобы не развалилось, ну или так это кажется со стороны. Я осознаю, что вокруг меня люди, их возмущенные вздохи говорят о том, что дело плохо. Точно знаю. Кровь течет сквозь мои пальцы и равномерно капает на деревянный пол паба.

Хобо и я были когда-то друзьями, с тех пор прошло уже несколько лет. Ему не понравилось, что я клянчил у него бабло и ныл о том, как мне хреново.

– Не лезь ко мне, Брай, твою мать, предупреждаю, мужик!

Да, он предупреждал. Я никогда не воспринимал Хобо серьезно. Всегда думал, что он немного позер и воображала, раз ошивается среди этих психов. В такой компании, впрочем, недолго и самому двинуться умом. Он оказался гораздо более решительным, чем я полагал. Что ж, я ошибся, и осознание этого мучило едва ли не сильнее, чем боль от рассеченной щеки. А мои клетки, мои чертовы больные, лишенные джанка клетки ныли совсем уж нестерпимо. Эту неделю я рубился под герой по полной программе. Слегка заебало. Мне требовалось вычеркнуть все нахер. Абсолютно все.

Для этого потребовалось одно широкое движение кружкой. Одно движение, и вот я уже сжимаю свое лицо, а Хобо, оправдываясь, кричит о ебаных джанки-попрошайках и отваливает от стойки, когда вскипает коллективное негодование:

– Это вообще ни в какие ворота…

– Парень ни к кому не лез…

Хобо ретировался. Я не испытывал обиды, не лелеял планов мести. По крайней мере, пока; сейчас есть дела поважнее. В первую очередь надо слезть с иглы. Пусть Хобо думает, что я им одержим, что вынашиваю возмездие… это все божественная кара за Слепака, и если так, то я еще легко отделался. Я заслуживаю страдания…

Почему же она ушла?

Она ушла по той же причине, по которой тебе засветили по морде кружкой, дружище, – различные проявления одной и той же причины, а именно что ты…

Кто-то обтирает мое лицо носовым платком.

– Лучше отвести его в больницу, тут надо зашивать.

Женский голос. Я могу видеть, по крайней мере одним глазом. Не так, как бедный Сле… Нет.

Готический ангел милосердия, черные волосы, черные глаза, белое лицо… это может быть любая старая пьянь из «Сити-кафе»…

Я бреду по улице с ней и еще несколькими людьми, но осознаю только ее присутствие, боль во всем теле и жалящий воздух на моем лице. Господи, рана теперь чертовски болит.

– У тебя акцент Глазго? – спросил я эту милосердную готическую богиню.

И тут на ее лацкане я увидел значок с серпом и молотом. Готка-сталинистка. Та самая, которая меня отшила. Та самая, которая дала Денизу, надеясь обратить его в гетеросексуальную веру.

– Я из Эйршира, – ответила она.

– Как там Бёрнс сказал об Эйре… мол, гораздо выше всех столиц по красоте своих девиц[56].

– Я из Солткоутса, а не из Эйра.

– Солткоутс… «Метро». Хороший клуб. Но больше там вроде бы ничего хорошего и нет, верно?

– Да неужто? А ты-то откуда родом?

– Мьюрхаус.

– Ха! Чья бы корова мычала.

– Послушай, из дома моего отца открывается панорамный вид на залив и Файф. Через дорогу есть площадка для игры в гольф, а в пятнадцати минутах ходьбы отличный пляж. А еще неплохо укомплектованная районная библиотека, особенно отдел с биографиями знаменитых…

Потекло еще больше крови.

– Ш-ш-ш-ш, – сказала она, – ты растягиваешь рану.

Становилось все больнее. Господи, как болит.

– Отлично! – воскликнул парень в травмпункте. – Это означает, что нервы не повреждены. На самом деле рана довольно неглубокая. Понадобится наложить всего-то восемь швов.

Он меня зашил. Восемь ничтожных швов. Все-таки первое впечатление оказалось верным: Хобо – слащавая жеманная размазня. Восемь швов. Я нервно засмеялся.

– Восемь швов.

Я храбрился, когда мне накладывали швы. На моей щеке они смотрелись довольно прикольно. Если повезет, рассосутся не до конца. Моему пустому невыразительному лицу нужно чуть-чуть характера. Шрам становится предметом обсуждения. Люди будут думать, что я крутой. В порядке вещей для Юла Бриннера сказать в «Великолепной семерке»: «Вот тот парень, из-за которого у него шрамы, это о нем тебе надо беспокоиться», – он никогда не пил в «Стрелке», говнюк.

Готка сказала мне, что ее зовут Олли.

– Как в Стэне и Олли?[57] – спросил я.

– О, это очень клево. Никто никогда раньше об этом даже не думал, – сказала она с сарказмом. – На самом деле это сокращение от Оливии, – терпеливо объясняла она. – Единственная знаменитая Оливия – это Оливия Ньютон-Джон, а я ее ненавижу. Так что Олли.

Я мог ее понять. Совсем дерьмово, наверно, быть готкой и ассоциироваться с Миссис Нейтронной Бомбой[58].

– Что насчет Оливии Де Хэвиленд? – не отступал я.

– Кто?

– Была такая кинозвезда.

– Небось до моего рождения.

– И моего тоже. Просто мой старик ее обожал. Раньше говорил, что моя мать ну вылитая она.

Я заметил скуку, облачком промелькнувшую на ее лице. Почему же она помогла мне?

– Да, спасибо, что помогла мне, – сказал я.

– Хобо сволочуга. Ненавижу эту кодлу. Форрестера и всю его свору. Ты слышал, что Форрестер изнасиловал Лиз Гамильтон? Он, блядь, изнасиловал ее! – прошипела она.

Олли ненавидела человека, бывшего приятелем другого человека, напавшего на меня.

– Послушай, ты знаешь кого-нибудь, кто может достать немного транков?

– Не-а! Я ни за что их не коснусь!

Мне все-таки требовалось немного для расслабона.

– Можно я от тебя позвоню?

Мы пошли к ней, и я лег на кровать, натянутый как струна. Я пытался позвонить Ронни, но он куда-то испарился. Его мать не видела его несколько недель и казалась полностью равнодушной к его возможному местопребыванию.

Олли в конце концов выцепила чувака по имени Пол, который привез мне валиума. Я проглотил несколько таблеток, затем дунул шмали. Пол ушел, а мы с Олли отправились в постель. Потрахаться не получилось, очень уж мне было хреново. У меня была эрекция, но мысль о наших телах, соединенных вместе, ужасала. Я подождал, пока Олли не заснет, и подрочил над ней, выплеснув малафью у ее спины.

На следующее утро мы неплохо поеблись. Все-таки клево заниматься сексом. Тело у нее было кожа да кости, а это своего рода терапия. Весь организм включается. Днем мы сделали это сбоку на диване, так что я мог наблюдать за результатами футбольных матчей, появлявшихся на видеодисплее. Я был счастлив.

5:40

ПРЕМ Манчестер-Сити 1 Ноттингем-Форест 0

Д2 Болтон 3 Джиллингем 1

– О, это чудесно, крошка… по-настоящему охуительно прекрасно…

Д1 Ньюкасл 4 Портсмут 1

ШД1 Кауденбиф 0 Рейф-Роверс 4

Д3 Барнет 2 Колчестер 2

ШПЛ Абердин 6 (Шесть)*

– Ох, детка… я кончаю… кончаю!.. – начал вопить я.

– Подожди, подожди… – извивалась и дергалась она.

5:41

ШПЛ Абердин (шесть) Харт оф Мидлотиан 2

– Да, сладкая! Да! Господи боже, я не могу больше сдерживаться…

– АААААХХХХ, БРАЙАН, Я КОНЧАЮ… О БОЖЕ!

Д2 Оксфорд Юнайтед 2 Бристоль-Сити 1

ПРЕМ Уимблдон 1 Тотнем Хотспур 1

ПРЕМ Челси 2 Эвертон 1

– Я буду держать темп, крошка, и ты снова придешь в ту же гавань.

– О господи, Брайан, не останавливайся.

– Зови меня просто Брай, малышка, это все очень просто…

5:42

ШД2 Арброт 3 Стенхаусмьюр 0

Д2 Саутенд Юнайтед 0 Йорк-Сити 0

…для Брая. Когда я разгонюсь, то могу трахаться всю ночь…

ШПЛ Хиберниан 3*

…оох ООХ ООООХХХ ОООХХХХ

ШПЛ Хиберниан 3 Сент-Джонстон 1.

…ААААРРРРХХХХ!!! НУ ТЫ И ЕБАРЬ!

Господи, лед тронулся. Как же это было хорошо! Слава, слава Хи-биз.

Этим вечером мы взяли китайской еды навынос и смотрели игровые шоу по ящику. Это было то, что мне нужно. Релаксация.

Что мне нужно.

А что нужно ей?

Она заботилась обо мне. Доброта – это все, что мне требовалось. А что она с этого имела? Наверно, некоторые люди по сути своей хорошие и добрые. Я подумал о ней и о Денизе. О том случае, когда она меня отшила.

– Почему ты меня послала в тот раз?

– Ты был невменяемый и абсолютно несносный, – ответила она. – Мистер Зануда с большой буквы…

Я посчитал, что это вполне достойная причина.

Она не обрадовалась, когда я упомянул Дениза.

– Ненавижу этого больного гаденыша. Долбаный мерзкий пидор. Болтает, будто я с ним выступала. На хрена мне сдался этот педик? Нашел пидорскую подругу, как же. Мечтать не вредно. Что он вообще пытается доказать своим трендежом?

Я решил опустить тему. Кожа на моем лице натянулась и онемела. Это была болезненная, а не комфортная онемелость[59]. Ощущение такое, как будто чудовищно обгоревшую на солнце ткань грубо заклеили скотчем. Впрочем, оно того стоило. Да, теперь в моем лице определенно появилось гораздо больше характера, и да, оно могло стать занимательной темой для беседы. Можно было также надеяться на сочувствие. В общем и целом все сложилось наилучшим образом.

10

Молодые педики

Я попытался умерить прием алкоголя и наркотиков, чтобы отоспаться и сбить накал паранойи. Мой старый приятель Донни Армстронг зашел к нам повидать моего отца. Они спорили о политике. Как революционер, Донни отслеживал одиночек наподобие моего старика и пытался обратить их в полноценных революционеров.

– Кто-то изрядно тебя отделал, парень, как катком проехал, – заметил Донни.

– Видел бы ты моего обидчика, – сказал я, нахохлившись, как бойцовый петух.

У моего обидчика, Хобо, лицо напоминает припудренную тальком задницу младенца, и наверняка перспектива того, что я разыскиваю его, дабы отомстить (и ведь даже не больно-то и разыскиваю), пугает его не более, чем монстров континентального футбола – угроза возвращения «Хартс» к борьбе за еврокубок.

Переубедить моего старика Донни опять не сумел, и ему пришлось признать поражение. Из-за двери неожиданно высунулась голова Нормы, и отец под благовидным предлогом улизнул, хитро лыбясь. Донни переключился, пытаясь завербовать в свою «партию».

– Ты не сможешь скользить по поверхности социальной реальности всю свою жизнь, – заявил он.

Его слова повергли меня в депрессию; революционер подразумевал следующее: «Ты не сможешь умничать всю свою жизнь».

Ответ, согласно Донни, заключался в построении революционной партии. Для этого требуется усилить политическую активность на рабочих местах и в муниципальных округах в ответ на постоянное угнетение. Я поинтересовался, насколько эффективно, по его ощущению, это будет происходить и может ли сборище студентов, социальных работников, журналистов и учителей, которые составят основу его партии, представительно отобразить пролетарский электорат.

– Согласен, приятель, но ведь сейчас экономический спад, – сказал он так, будто это все объясняло.

– Но почему воинствующее крыло способно привлечь простого человека, а тебе достается только средний класс?

– Не хочу катить бочку на воинствующих, левое движение и так раздроблено, но все же…

Он с жаром пустился в долгое и злое обличение политики и персоналий воинствующего крыла шотландских лейбористов. А я размышлял над тем, что же могу сделать, действительно сделать для освобождения трудящихся в нашей стране, когда им зажали рот богатые и они ввергнуты в политическое бездействие рабским доверием к Лейбористской партии – реакционной, отживающей свой век и по-прежнему не имеющей ни малейших шансов на выборах? Ответ отдавался эхом: «Нихуя». Вставать рано утром, чтобы продать пару газет в торговом центре, не входит в мое представление о лучшем отдыхе после рейва. Когда такие люди, как Пенман, Дениз, Вейтчи и Рокси будут готовы вступить в партию, тогда и я буду готов. Проблема в том, что в подобных делах вертится слишком много типов вроде Слепака, упокой, Господи, его душу. Лучше уж продолжу зависать на наркотиках, чтобы пережить долгую темную ночь позднего капитализма.

Когда мы оба совершенно иссякли, Донни ушел. Но выглядел он здоровее и счастливее меня; так и светился энтузиазмом. Участие в политических терках могло, разумеется, иметь раскрепощающий эффект само по себе, безотносительно результатов, которые борьба приносит, вернее, не приносит. Я размышлял над этим еще целый час, а потом явился Ронни. Я не видел его с того прискорбного инцидента прошлым уик-эндом.

Он слегка коснулся моих швов и улыбнулся с вялым сочувствием. Потом закрыл глаза и поводил пальцем в воздухе.

– Рон, старина, извини насчет того вечера… – начал я, но он поднес палец к губам и медленно помотал головой.

Шатаясь, он проковылял через прихожую в гостиную и сразу нацелился на диван, как американская ракета с теплонаведением – на багдадский приют для сирот. Удачно, Ронни.

– Убился транками, Рон?

Он снова медленно покачал головой и тяжело выдохнул сквозь крепко сжатые губы. Я включил видео, и он задремал. Я поставил вторую кассету и сам заснул на середине фильма. Ощутив тычок в ступню, открыл глаза и увидел, что Ронни уходит. Он медленно поднял большой палец, что-то пробормотал и растворился в ночи.

Вошел Дерек.

– Где папа? – спросил он.

– Хрен его знает. Он вроде бы куда-то выходил с Нормой.

Дерек закатил глаза и удалился.

Я побрел баиньки.

На следующий день я договорился встретиться с Денизом в «Красавчике Браммеле».

Дениз пребывал в состоянии трансформации между двумя разными пидорскими стереотипами. Да уж, он явно больше не маленький мальчик. Впрочем, ни один из нас не остался прежним. Для меня это стало очевидно, когда он вошел в «Красавчика Браммела» с парочкой молодых женоподобных педиков, выглядевших точно так же, как раньше выглядел Дениз. А он, в своей армейской куртке, казался жестоким начальником отряда бойскаутов.

– Выпивку для моего друга. Виски! – резко бросил он одному из юных педиков; маленький хуесос немедленно бросился к стойке.

Я хотел возразить, что на самом деле мне не нравится виски, но Дениз всегда любил выбирать напиток для друзей, руководствуясь своим представлением о том, как они выглядят, и не хотелось портить его ощущение спектакля. Моя потребность в том, чтобы Дениз демонстрировал это свое ощущение, была сильнее потребности отстаивать свободу выбора при моем приеме наркотиков. Пример, наглядно иллюстрирующий более серьезную проблему.

– Вчера днем видел твою мать, – сообщил я ему.

– Мою маму! И как она?

– Неплохо.

– Где это было? На районе?

– Нет, в городе.

– Надо бы сговориться с ней и встретиться в городе, посидеть за чашкой чая. Мне совсем не улыбается снова оказаться на районе. Чертовски депрессивно. Я люто ненавижу это место.

Дениз всегда плохо вписывался в наш старый район. Перебор с кэмпом, перебор с манией величия. Большинство людей ненавидело его за это, но именно за это я его и любил.

Один из педиков допустил ужасное нарушение этикета и поставил песню Blondie «Denis», с припевом «Denise Denee». Это совершенно вывело из себя Дениза.

– КТО ПОСТАВИЛ ЭТО?! КТО?! – завопил он на музыкальный автомат, подскочив от злости.

Тот самый жополиз, оправдываясь, протянул:

– Но Де-е-н-н-изззз, ты же сказал вчера вечером, что это твоя любимая песня, помнишь прошлый вечер в «Чаппс»?

Другой мальчик со злобным наслаждением наблюдал за облажавшимся другом.

Дениз сжал кулаки, затем в раздражении хлопнул себя по бокам.

– ВСЕ ДЕЛО В ТОМ, ЧТО ЭТО МОЯ ЛЮБИМАЯ ПЕСНЯ! И Я ЕДИНСТВЕННЫЙ, КОМУ ДОЗВОЛЕНО СТАВИТЬ ЭТУ ЧЕРТОВУ ПЕСНЮ! ЗАРУБИ, БЛЯДЬ, ЭТО СЕБЕ НА НОСУ, СЫНОК! – кричал он, гневно мотая головой. – И не доставай меня, только не доставай меня, твою мать, – напоследок прошипел он.

Юные педики, впавшие в немилость, свалили. Дениз повернулся ко мне и сказал:

– Молодо в жопе зелено, десять к одному, что они от страха в штаны наложили.

Соблюдение этикета было для Дениза превыше всего.

Все должно быть точно, как в кассе. Помню, как несколько лет назад он дал мне чистую кассету, чтобы я переписал ему одну пластинку The Fall.

– Запомни, – сказал он, – только не пиши список треков на вкладыше. Напиши их на отдельном листочке, а я потом перепишу на вкладыш. Я делаю это по-особенному. И только я могу так делать.

Точно уже не помню: то ли я честно забыл, то ли сделал это нарочно, чтобы подколоть его, но я все же воспроизвел перечень треков на кассетном вкладыше. Позже, когда я отдал ему кассету, он впал в совершенное исступление. Просто спятил.

– ЧТО ЭТО? Я ЖЕ ГОВОРИЛ ТЕБЕ, ТВОЮ МАТЬ! Я, БЛЯДЬ, ГОВОРИЛ ТЕБЕ НЕ ПИСАТЬ ИХ ВНУТРИ! – бесновался он. – ТЕПЕРЬ ОНА ИСПОРЧЕНА! ВСЯ ВЕЩЬ ТЕПЕРЬ АБСОЛЮТНО БЕСПОЛЕЗНА, ЕБАНЫЙ В РОТ! – Он швырнул кассету на пол и растоптал каблуком. – ВСЕ НАХУЙ ИСПОРЧЕНО!

Какой же напряжный этот чувак!

Мы еще немного выпили. Про Олли я не упоминал. Его педерастический жаргон в общении с молодыми парнями некоторое время забавлял. Гейская молодежь, зависавшая в «Чаппс», «Голубой Луне» и «Утке», ненавидела Дениза. Его стереотипная пидорская манера раздражала большинство гомосексуалов. Денизу же нравилось, когда его ненавидят. У нас на районе его проклинали за хай-кэмповый выпендреж. Раньше это было забавно, забавно и смело, но теперь уже начало раздражать, так что я извинился и ушел, гадая, что же он скажет обо мне за моей спиной.

11

Любовь и ебля

Подруга Олли, Тина – дружелюбная, нервная, взвинченная на адреналине бикса – всегда находилась в движении: болтала, жевала жвачку, осматривала все и всех своими пронизывающими ястребиными глазами. Придя на вечеринку к Сидни, Олли сообщила мне, хихикая, как школьница:

– Ей нравится твой приятель. Ронни.

– Заткнись, – прошипела Тина, либо в самом деле смутившись, либо притворяясь смущенной.

Ронни сидел на полу, глядя на рождественскую елку. Он был просто загипнотизирован ею. Он принял несколько таблеток джелли[60]. Сидни удивительным образом тоже убился транками. Он объяснил мне, что «слишком уж напрягся», когда увидел, в какую помойку превращается его квартира, и стал насыщать вечеринку «негативными вибрациями», так что принял немного транков, дабы «смягчиться».

Затем Олли сказала мне:

– Если этот больной педик Дениз явится сюда, не смей говорить с ним! Ну или хотя бы не тогда, когда я рядом!

Я немного обиделся и завелся. Ее вражда с Денизом не имела ко мне никакого отношения.

– Разумеется, я должен говорить с Денизом, он мой друг. Я, твою мать, практически вырос с Денизом. И кончай ты с этим гомофобным дерьмом, что за отстой.

Она тут выдала нечто, отчего меня мороз подрал по коже.

– Неудивительно, что люди говорят о тебе, дескать, ты умник хитрожопый, – прошипела она в ярости и удалилась.

– Что… кто сказал… – промычал я ей вслед, но она скрылась на кухне.

Я был слишком размякший, чтобы испытывать паранойю, но ее слова звенели в моей голове, и паранойя в конце концов накатит с такой же неизбежностью, как ночь сменяет день. Засяду завтра у отца, притворяясь, будто не чувствую себя больным, несчастным и ничтожным, и ее слова ментальными колючками пронижут мой организм, и я буду безжалостно терзаться, размышляя об их смысле. Можно начинать предвкушать заранее.

Я разговорился со Спадом Мерфи, приятелем Рэйми Эрли. Мне нравится слушать Спада и Рэйми. Они на несколько лет старше, и повидали многое, и выжили. Уцелели. От таких людей на самом деле ничему нельзя научиться, но послушать их треп довольно прикольно. Спад все еще сокрушался о том, как его кинул много лет тому назад лучший друг. Сделка была связана с джанком, и друг скрылся со всеми деньгами, вырученными от продажи.

– Лучшие друзья, если так можно выразиться, лучшие друзья, понимаешь? Затем кореш берет и выкидывает такой вот номер. Абсолютное кидалово, как бы так сказать. Понимаешь?

– Да, в наши дни даже друзьям нельзя доверять, – сказал я, и осознание этого вызвало у меня первый приступ реальной паранойи за весь день.

Я коснулся пальцем моего шрама. Спасибо, блядь, Хобо; по крайней мере, у меня есть конкретное подтверждение этой паранойи.

– Это же просто, скажем так, наркотики, корешок. Это ужасно, типа, но когда бы в деле не появлялись бабки, дружба спускается в унитаз, врубаешься?

Мы поболтали еще немного, потом к нам подошла захмелевшая Тина, размахивая бутылкой «Даймонд уайт».

– Я вдохну огонь в твоего друга, – заявила она, вот так буквально, затем подошла к Ронни и села рядом.

Они тут же принялись обниматься и целоваться, или, вернее, Тина стала вылизывать все лицо Ронни.

– А было бы неплохо, если бы кто-то вдохнул в меня такой огонь, корешок, это было бы клево, типа, – заметил Спад.

– Нет, Спад, я разочарован в женщинах. Серьезные отношения мне не даются. Я эгоистичный блядун. Фишка в том, что я никогда даже не старался этого скрывать и строить из себя кого-то еще. Возьмем, к примеру, Олли, – решился высказаться я.

– Эта готическая кошечка, с которой ты пришел, типа? – спросил он.

– Она разыгрывает из себя ангела. Взяла меня к себе домой после того, как я схлестнулся с этим мудаком Хобо…

– Небось хорошая женщина, корешок. Ты должен быть ей признателен, типа.

– Да ты послушай. Один приличный добрый поступок – и она думает, что это дает ей право указывать мне, как нужно жить. То есть: никакой наркоты, найти работу, поступить в колледж, приодеться, не говорить с людьми, которые ей не нравятся, даже если ты знаешь их всю свою долбаную жизнь… словом, типичное бабское дерьмо. Как же меня достало!

– Да, это довольно серьезное мозгоебство, корешок. Не то чтобы я действительно мог что-то посоветовать. Чиксы и я, типа, это своего рода масло и вода, понимаешь? Я люблю, когда мы путаемся друг с другом, общаемся, это довольно неплохо, но почему-то из этой смеси ничего путного никогда не выходит.

К нам снова вернулась Олли. Она обвила меня руками.

– Я хочу, чтобы мы пошли домой, – прошептала она, считая себя, наверное, Жанной Д’Арк. – Я хочу пойти домой и трахнуть тебя.

При этой мысли меня передернуло от страха. За уик-энд я принял слишком много наркотиков. Ебля меня совершенно не волновала. Она просто казалось дико бессмысленной, абсолютно пустой тратой времени. Мы не испытывали по отношению друг к другу сильных чувств, а просто проводили время, дожидаясь чего-то настоящего. Мне не хотелось трахаться ради самого процесса; я хотел заниматься любовью. С кем-то, кого люблю по-настоящему. Да, разумеется, иногда нужно снять сексуальное напряжение, опорожнить сумку, так сказать, но не тогда, когда ты по уши в наркотиках. Прямо как давеча, когда мы трахались. Это напоминало совокупление двух скелетов. А я просто думал: «Какого хуя мы этим занимаемся?»

И еще одно нервировало меня даже больше, чем ебля, а именно зависание у Олли подолгу. Мне не нравились ее друзья. Они смотрели на меня волками и вели себя со мной довольно бесцеремонно, что, впрочем, особо не волновало, я даже получал от этого удовольствие. Но вот что действительно меня заебывало, так это то, как они свысока относились к ней. Все они представляли собой типичных завсегдатаев «Сити-кафе»: официантки, страховые агенты, клерки в местных госучреждениях, бармены и т. д., которые хотели быть музыкантами, актерами, поэтами, танцорами, художниками, драматургами, кинорежиссерами, моделями, и они были одержимы своими альтернативными карьерами. Они крутили свои скучные пленки, декламировали свои бездарные стихи, расхаживая с важным видом как павлины, и догматично разглагольствовали об искусстве, от которого были отлучены. И дело в том, что Олли потакала этому их снисходительному отношению. Ее друзья хотели походить на кого-то еще, она же только хотела стать такой, как они. Я допускал, что у меня отсутствуют амбиции, но все же как она могла не видеть, насколько ограничен ее кругозор? Когда я упомянул об этом, то был заклеймен завистником и злопыхателем.

Мы начали ругаться, в итоге я остался ночевать у Рокси. Я рассказал ему о ее друзьях, и он произнес:

– А что ты напрягаешься, чувак, ты же должен чувствовать себя там как рыба в воде. – Я совсем уж напрягся, и он добавил: – Ебать, только не говори мне, что ты обиделся. Я же просто пошутил, чувак.

Но я знал, что он не шутит. Или, может, просто паранойя накатила. А может, и не просто. Я все еще был обдолбан по самые гланды и толком не спал целую вечность.

Как бы то ни было, я старался по возможности избегать Олли, пока не оклемаюсь. Попробовал расслабиться у моего старика, но это было затруднительно, поскольку в доме вечно ошивались его приятели по антинаркотической кампании или друзья Дерека. Последние никогда, похоже, не пили, не принимали наркотиков и не ходили на рейвы. Им было «плевать на все это дерьмо». Но толком они ничего больше не делали, просто сидели и валяли дурака. Дерек сдал экзамены на старшего администратора госслужбы, но не выказывал ни какого-либо душевного подъема, ни интереса к своей карьере. Я восхищался его нигилизмом по отношению к работе, это я прекрасно понимал и разделял, но он и его друзья, казалось, вообще ничем не интересуются. Все для них было дерьмо: наркотики, музыка, футбол, мочилово, работа, ебля, деньги, веселье. Просто какая-то орава полностью изолированных инвалидов с ампутированными конечностями.

Олли доставала меня по телефону. Рассказывая о том, что ее друзья сделали или делают, она ударялась в бессвязное многословие, но, когда сосредоточивалась на нас, всегда напрягалась и устраивала разборки. Заканчивалось тем, что она материла меня и швыряла телефонную трубку, как будто была оскорбленной стороной.

– Проблемы с телками? – смеялся отец. – Никогда не бегай за автобусом или за женщиной. За углом всегда еще есть.

Угу, охуенная стратегия. Вот почему он после того, как свалила наша мама, четырнадцать лет обходился без дырки. Вот почему однажды его, наверное, найдут замерзшим до смерти на автобусной остановке.

Через несколько дней существования на чае, шоколадных батончиках, разогретой картофельной заморозке от «Маккейна» и пиццах «Престо» я ощутил в себе силы выбраться в город. Тем временем прочитал биографии Дэвида Нивена и Морин Липман[61], обе абсолютно чудовищные. Сдав их в библиотеку, попросил библиотекаря придержать для меня биографию Вив Николсон[62]. Не хотелось брать ее в город, так как я мог закончить день в полном отрубе и потерять ее. К тому же терпеть не могу таскать с собой что-либо. Он отказался, сказав, что я должен рискнуть. Я забрался в автобус, и от вибрации двигателя на меня накатил прилив похоти. Я мысленно составил список всех женщин, с которыми хотел бы заняться сексом. Я чувствовал себя неловко, выйдя на остановке с эрекцией. Впрочем, она спала, пока я стоял в Уэст-Энде, размышляя, что же делать дальше. Может, стянуть что-нибудь в каком-нибудь магазине? Вполне себе вариант, осталось придумать, что же мне нужно из вещей, и заявиться в соответствующий магазин, а не в первый попавшийся и спереть что-нибудь только ради того, чтобы спереть.

Тут я заметил Тину. Хорошо встретиться с кем-то случайно в городе.

– Тина! Куда путь держишь?

– Хочу найти что-нибудь для Ронни. У него день рождения в четверг.

Ну конечно. Я помню о дне рождения Рона. Я никогда ему ни хера не дарил, даже открытку, но всегда помнил дату.

– Как там у вас складывается? – спросил я, игриво и непринужденно (надеюсь, это выглядело именно так) поднимая брови.

– Нормально, – ответила она, бодро жуя жвачку и вообще не глядя на меня, пока мы шли бок о бок по Лотиан-роуд, – но он все время под транками или еще чем. Пошли вот мы на той неделе в кино, за билеты я заплатила. «Ущерб»[63], так фильм назывался. И он как сел, так сразу и задрых и весь фильм проспал, а я не смогла его растолкать, пока не пошли титры. Я совсем тогда заебалась и бросила его.

– Мудро, – отозвался я.

Мне нравилась эта девушка, я ей сочувствовал. Напряжение по-прежнему ощущалось, но мой груз, казалось, стал легче за эти последние несколько дней. Я понял причину – отсутствие Ронни. Тина сняла значительную тяжесть с моих плеч.

– И еще вот: вчера я привела его ко мне домой. А он взял и вырубился на диване. Ни слова не сказал моим папе с мамой. Только кивнул им и сразу задремал.

– Да уж, не лучший способ произвести впечатление, – вставил я.

– Ну, мой папа тоже известный молчун, но если заподозрит наркотики, совсем спсихеет. Может, в следующий раз и вы с Олли зайдете за компанию? Пусть родители увидят, что мои друзья и Ронни не связаны с наркотиками.

Впервые за всю жизнь кто-то попросил меня обеспечить такую рекомендацию, да еще и перед родителями. Я был тронут, но слегка насторожился: похоже, особой наблюдательностью Тина не отличалась.

– Н-ну да, но не уверен, что я лучший человек для визита к твоим предкам. Неужели Олли не рассказывала о том, как меня встретила и как тогда выхаживала?

– Да, но ты же был не виноват. По крайней мере, ты иногда можешь держать себя в руках, – сказала она.

Мы расстались, и некоторое время я чувствовал себя великолепно. А поразмыслив о том, откуда это ощущение, стал чувствовать себя ужасно. Похоже, многолетний прием наркотиков свел меня к сумме негативных и позитивных откликов, получаемых со стороны; я превратился в большое пустое полотно, заполняемое другими. Когда бы я ни пытался найти себе определение пошире, в голове тут же вспыхивал штамп УМНИК.

Ронни успел убиться в хлам, когда мы все встретились в Горги-Долри в «Ойстер-баре». Абсолютно типично для этого урода. Он держался на ногах, но постоянно высовывал язык, облизывая губы, и таращил глаза, словно его хватил удар. Я немного злился оттого, что так попал. Мы с Олли долго трахались днем, и мои липкие от наших соков гениталии жутко болели. В душ я залезать не стал, не люблю лишний раз мыться. После секса мне всегда было не по себе, всегда хотелось одиночества. Мы покурили гаша, и это было хорошо, но потом я сел на измену: на хрена вообще в баре столько народу, что это они меня все обступили?

Я ничего не сказал там, не вымолвил ни слова даже в такси по дороге в Клермистон. Тина и Олли трещали без умолку, игнорируя меня, пока Ронни тупо таращился в окно. Я услышал, как он сказал, обращаясь к водителю: «Клермистон, приятель», хотя мы уже были на полпути. Водитель не обратил на него никакого внимания, ровно как и все остальные. Ронни продолжал шептать: «Клермистон, приятель» – и между вздохами сдавленно хихикал. Этот козел начал меня доставать.

– Попытайся вести себя прилично, – прошипела мне Олли, заметив мой мрачный взгляд, когда мать Тины открыла нам дверь.

Визит сразу не задался. Рон немедленно рухнул на диван и запрокинул голову, обозревая комнату одним глазом. Я сел рядом с ним, Олли рядом со мной, а Тина устроилась у наших ног. Ее отец сидел в кресле перед телевизором, а мать выставила на стол какие-то напитки и легкую закусь. Потом села в другое кресло и закурила сигарету. Телевизор был по-прежнему включен, привлекая, похоже, все внимание Тининого отца.

– Не стесняйтесь, – пробормотал он, – мы в этом доме по-простому.

Я схватил самосу[64] и пару булочек с сосиской. От дури, выкуренной с Олли после нашей затяжной ебли, нестерпимо пробивало на жрачку.

Ронни начал клевать носом, но Тина толкнула его в бок, и он, дернувшись, очнулся. Ее отец был совсем не впечатлен. Я должен был молчать в тряпочку и получать удовольствие, но мне спокойно не сиделось.

– Вторая смена, – глупо сказал я, – вот в чем проблема, да, Рон? Вторая смена. Со второй смены возвращаешься натуральным зомби.

Ронни выглядел обескураженным; да что там – умственно отсталым.

Отец Тины резко бросил ей:

– Ты вроде говорила, что он не работает?

– Да так, ходит иногда со мной за компанию, – вмешался я. – Работа не бумажная, ничего такого. Налаживаем дымоуловители. Со всеми этими пожарами в новостройках, многие захотели сейчас поставить уловители. Мы обслуживаем муниципальные дома престарелых, понимаете? Долгие смены.

Отец Тины вялым кивком поблагодарил за разъяснение. Тина, ее мать и Олли несли всякий вздор о распродажах, а отец задремал. Ронни вскоре опять откочевал в сонное царство. Я просто сидел, обжирался, скучал и очень хотел покурить гаша. Этот вечер казался самым худшим за всю мою жизнь. Я возликовал, когда мы собрались уходить.

Мы доехали на такси до Долри, и Олли изъявила желание пойти домой потрахаться. Я же хотел пойти в «Райри» и напиться. Мы поругались и отправились каждый своей дорогой. В пабе я встретил Рокси и КУРСа. Последний собирался встретиться с одной бабой в «Пеликане».

– Присоединяйтесь, – предложил он.

– Может быть, позже, – сказал я.

Мне срочно надо было засосать пинту. И не одну. КУРС покинул нас. Мы с Рокси неплохо вдарили по пиву, даже ни разу не упомянув о Слепаке.

Через некоторое время мы решили отправиться в «Пеликан». На дверях стоял зачуханный мудак студенческого вида и не пускал нас внутрь, но, к счастью, оттуда вышел Рэб Эддисон и помог нам пройти. Он сурово глянул на этого дрочилу, и бедный урод чуть не обосрался от страха. Рокси и я вошли внутрь, как герцог и герцогиня Вестминстерские.

Клуб был забит под завязку, и мы не видели КУРСа, лишь слышали, как он зовет нас:

– РОКСИ! БРАЙ!

Глянув туда, откуда неслись эти крики, я разглядел только улыбавшуюся мне огромную толстуху. Она была невероятно вульгарна, с красным оплывшим лицом, которое тем не менее казалось очень добрым и симпатичным. Голова КУРСа высунулась у нее из-под мышки. Тут я осознал, что он сидит у нее на коленях.

– Это Люсия, – сказал он, отхлебывая из кружки.

– Привет, Люсия, – сказал я.

Люсия повернулась к КУРСу.

– Ты хотел, чтобы я отсосала и у твоих друзей, да? – спросила она пронзительным возбужденным голосом.

Ответ КУРСа я не расслышал.

Затем она положила руку на бедро Рокси:

– И как тебя кличут?

– Множеством погонял, куколка, – улыбнулся он.

Она немного пощупала через его штаны член и яйца. Рокси, казалось, забавлялся этим, но пока еще не возбудился. Я же порядком настроился на ее волну. Уже воображал, как мы втроем трахаем эту большую корову одновременно. КУРС похабно подмигнул мне.

Люсия затем прижалась к моему лицу и сунула язык в мой рот. На вкус как блевотина. Я сидел, ошеломленный, пока она водила языком у меня во рту. Она то высовывала его, то всовывала снова, затем медленно отодвинулась.

– Видел своего приятеля? – кивнула она Рокси. – Я могу без проблем довести вас до кондиции!

– Уже довела, – сообщил я ей.

Ей это понравилось, она тут же разразилась громовым хохотом, напоминавшим стук отбойного молотка, и перекрыла гул окружающих голосов. Затем локтями двинула КУРСа, который со спины запустил руку ей под юбку, прямо между ее мясистыми целлюлитными ляжками.

Мы продолжали пить. КУРС рассказал анекдот про чувака с пересаженной жопой, и мы все зашлись от смеха. Я хохотал, пусть и слышал анекдот раньше. А Люсия ржала громче всех. Так гоготала, что проблевалась. Отхлебнула «Гиннесса», затем блеванула им обратно в кружку. И, лишь на миг озадачившись, с прищуром ценителя опрокинула массу черноватой блевотины обратно в глотку.

– Вот такая у меня куколка, – сказал КУРС, и они лениво поцеловались взасос.

Я стоял за групповуху, точняк.

– У тебя? – кивнул я Рокси.

– Ишь чего захотел, – начал глумиться он. – Как у тебя, кстати, по венерической части? Нет уж, я к этой корове и в химзащите не подойду. Ни за какие деньги после того, как в ней побывал КУРС.

Над этим надо было поразмыслить. Я выпил еще несколько кружек и выцепил немного спида у чувака по имени Сильвер, своего в доску. Я шатался по бару, неся всякий бред. Я в любом случае нес всякий бред, но теперь нес его с большей основательностью и убежденностью.

Мы не видели, как ушел КУРС, но потом в проулке Андерсонз-Клоуз услышали их с Люсией голоса. Он дергался на ней верхом, словно футбольный мяч на большом резиновом шаре с ручками. И вопил:

– ВСТАВЬ ЕГО НАХУЙ ВЕСЬ, СУКА! ТЫ НЕ ВЫДЕРЖИШЬ МОЕГО ЕБАНОГО ХУЯ! Я РАСКРОЮ ТЕБЯ НАДВОЕ!

А она кричала в ответ:

– БЛЯДЬ, Я НИЧЕГО ТАМ НЕ ЧУВСТВУЮ! ВСТАВЬ КАК НАДО! НЕУЖЕЛИ ТЫ УЖЕ НАЧАЛ? ХА-ХА-ХА.

Мы прошли мимо них, затем остановились посмотреть немного. Люсия стряхнула с себя КУРСа и уселась на него. Ее дряблая плоть нависала над ним.

– ШЕВЕЛИСЬ ДАВАЙ, ЕСЛИ УЖ ВЛЕЗЛА НА МЕНЯ, ШЕВЕЛИСЬ, ТЫ, СУКА! – ревел он.

Она тряхнула над ним телесами, затем покосилась на нас:

– Хотите помочь ему, мальчики?

– Мы никогда не мешаем настоящей любви, Люсия, – улыбнулся Рокси.

Мы встали у мусорного бачка и поссали. Наши два дымящихся ручейка соединились и потекли в их сторону, вокруг головы КУРСА, шеи и плеч. Эти продолжали трахаться. Два чувака, нервно озираясь, прошли мимо.

– Ебарь-террорист, этот КУРС, – покачал головой Рокси.

– Да, настоящая чертова блядь.

Я ощутил похоть и вознамерился пойти к Олли. Рокси стоял за то, чтобы выпить еще пива. Имелась возможность убить двух зайцев сразу: Олли наверняка была на вечеринке, устроенной ее подругой, модной выпендрежной коровой по имени Линни.

Рокси на этой вечеринке меня не подвел; он терпеть не мог такого рода тусовки. Мы обосновались на кухне и на халяву выпили столько, сколько смогли. Олли появилась в компании каких-то мудаков и демонстративно избегала меня. Днем мы с ней трахались, теперь же она обращалась со мной, как с чужаком. Но в каком-то смысле тут не было ничего удивительного. Жизнь – странная штука.

На следующее утро я проснулся на полу от шума уборки. Рокси лежал рядом.

– Господи, ну и блевотный же вкус у меня во рту, – пожаловался он.

– Это я виноват, – пожал я плечами. – Надо было сперва дать тебе отсосать, а уже потом ебать КУРСа в жопу.

– Вот оно, значит, как. Тогда понятно. Беспонтовый, должно быть, отсос, раз ничем не запомнился.

Линни прибиралась: выбрасывала пивные банки, вытряхивала пепельницы в мусорные мешки и свирепо косилась на нас. В ее взглядах читалось: УБИРАЙТЕСЬ НЕМЕДЛЕННО.

Раздался стонущий голос чувака, явно окончившего частную школу:

– Давайте же, парни, поднимайтесь и помогите нам с уборкой.

– Отсоси мой ебаный хуй, псих! – рявкнул в ответ Рокси.

Парень испарился, приняв это за ценное указание, что ему придется мыть пол самому.

– Скажи еще, что этот мудила не охуел вконец. Эдинбург, мать его, как он есть, полный сволочей-англичан и снобов-регбистов. Обращаются с тобой, как с неотесанной деревенщиной в твоем собственном городе. Ну их нахуй, пусть чистят за нами дерьмо, больше ни на что эти козлы не годятся! – бушевал Рокси.

Я поднялся на ноги и нашел несколько бутылок пива. Шатаясь, мы выползли из квартиры, спустились по лестнице и вышли на улицу. Пили на ходу.

– Где это мы? – удивился я.

– В Стокбридже, – отозвался Рокси. – Вроде бы прошлой ночью мы перлись через Новый город.

– Нет-нет, я вспомнил. Мы были у Линни. Южная Сторона.

Мы вышли на Саут-Кларк-стрит. Рокси открыл рот.

– Ага, Стокбридж, вылитый просто! – воскликнул я. – Ну ты даешь!

Мы решили направиться в бар «Капитан», открывшийся в семь утра, то есть три часа назад. Нервишки пошаливали, и я просто хотел пропустить несколько кружек пива, чтобы начать нормально воспринимать действительность.

И вдруг я содрогнулся до глубины души от вопля, леденящего кровь в жилах:

– БРАЙАН!

Прислонившись к автобусной остановке, стояла Безумная Одри. На ней было длинное черное пальто из кожзаменителя, с подкладными плечами. Две сальные пряди черных волос болтались по сторонам ее бледного прыщавого лица. Резкие, злобные черты исказились, когда она отхлебнула из пакета с молоком, часть пролилась ей на грудь.

– ГДЕ ЭТОТ ЕБАНЫЙ КУРС?!

– Ну, точно не знаю, Одс. Мы оставили его прошлым вечером в «Пеликане».

– СКАЖИТЕ ЕМУ, ЧТО Я ЗАРЕЖУ ЕГО НАХЕР, КОГДА УВИЖУ! ОН БЫЛ С ЭТОЙ ЕБАНОЙ ТОЛСТОЙ ШЛЮХОЙ! СКАЖИТЕ ЕМУ, ЧТО ОН ПОКОЙНИК, БЛЯДЬ! И ОНА ТОЖЕ! НЕ ЗАБУДЬТЕ, МАТЬ ВАШУ!

– Да, ну, я передам ему, типа, – сказал я ей.

Мы не стали задерживаться. Бар «Капитан» громко призывал нас и раньше; теперь же он просто вопил.

– ТАК И ПЕРЕДАЙТЕ! – крикнула она нам вслед. – И СКАЖИТЕ ЕМУ, ЧТОБЫ ПРИШЕЛ В БАР «МЕДОУ» В СЕМЬ!

Я помахал ей рукой. Рокси же сказал:

– Когда КУРС умрет, все омерзительные шлюхи этого города должны скинуться и поставить ему памятник.

– Да, с вибрирующим хуем, чтобы садиться на него по очереди.

Несколько пинт в «Капитане» вернули нас к жизни. Я зашел к Рокси домой и провалился в отменный долгий сон у него на диване. Когда он разбудил меня, это был просто пиздец.

– Звонил КУРС, – сообщил он. – Мы с ним забились на семь в баре «Медоу».

– В «Медоу»? Да за каким ты ему сказал… ах ты подонок! – засмеялся я.

Это будет хорошая шутка.

– Я сказал ему привести с собой эту корову Люсию. Одри против Люсии, вот это будет охуительная драка. Собачий бой в парке Медоуз. Кому нужен Хэнк Дженсон?[65] Жду не дождусь того момента, когда увижу лицо КУРСа. Говорю тебе, он в штаны наложит.

Эту встречу я пропустил, просто потому, что не мог с места двинуться. Впрочем, я получил полный отчет от самого КУРСа. Одри была более агрессивной и сразу засветила Люсии по физиономии, но в конце концов более крупная телка использовала свою превосходящую массу и размазала Одс по земле. Люсии повезло, что игра шла честная и Одри не была вооружена. Судя по всему, пока продолжалась драка, КУРС неприметно массировал себе промежность. Он ушел домой с победительницей.

12

Карьерные возможности и кунилингус

Позвонил из Лондона Клифф и рассказал мне, что Симми посадили за решетку. Сам Клифф переехал в новую квартиру в Хэнвелле. «И для тебя найдется местечко», – сказал он. Я собрал сумки и поехал обратно в Дым.

Хата оказалась неплохой. Пару недель я спал на полу в гостиной, но устроился на работу в офисе Илингского муниципалитета. Нужно было обрабатывать информацию по заявлениям от местных жителей и фиксировать ее на жестком диске. Муниципалы повсюду внедрили новую технологию, но им также требовалось дешевое мясо, чтобы вносить в компьютер все заполненные от руки формы. Вместе со мной наняли еще четырех женщин среднего возраста. Работа не была интересной.

Чувак по имени Грэм вскоре выехал из нашей квартиры, и я занял его комнату. Он был, похоже, алкоголиком, и его матрас гнусно пах мочой, так что в воскресенье я купил себе новый и предвкушал, что хорошо высплюсь перед понедельником. В гостиной мне никогда не удавалось толком выспаться; слишком много людей заходило и уходило в любое время дня и ночи.

– Проснись! Проснись! – закричал Клифф, просунув голову в мою дверь.

Вчера вечером я не принимал никаких наркотиков, даже гаша. Завалился пораньше, и казалось, будто проспал всего час.

– Ебать-копать, рано еще, – проскулил я.

– Как же, семь пятнадцать утра. Давай, приятель, проснись и пой!

Я проснулся, но не запел. Холодрыга была чудовищная, и я прошел в ванную в трусах и майке. Мне надо успеть на работу вовремя. Гливис, офисный менеджер, глядел на меня волком. Впрочем, сегодня вечером я зван на чай к Мэй и Десу, да хранит их Господь, так что я решил вымыть член, яйца и подмышки тепловатой водой. Не больно-то приятный опыт. Я почистил зубы, выдавил пару прыщей, натянул рваные джинсы и кашемировый свитер. Зашнуровал «мартенсы», надел оксфамовское[66] пальто, шарф и перчатки. Никакого завтрака; время идет, труба зовет…

Эта работа – чудовищный отстой. Гливис думает, что я недостаточно мотивирован. Именно так он меня характеризует. Гливис же меня и нанял. Отказываясь признаться себе, что нанял на работу пустое место и нечего теперь выступать по этому поводу, он упорствует в своем заблуждении, будто ввод информации в компьютер, раскладывание бумаг по конвертам и фотокопирование прочистят мне мозги. Я купил гитару и джемовал в нашей квартире с Клиффом и Дарреном, но работа отнимала ценное время от музыкальных занятий. Хотя мне нужны были деньги на усилитель. Звездная слава уже не за горами.

Когда я вошел, Мэй мягко сказала мне:

– Мистер Гливис хочет тебя видеть, милый. Велел зайти, как только ты придешь.

Ебать-колотить. Это еще что за новости? Совсем, что ли, чувак с дуба рухнул?

Пенни явно злорадствовала, эта корова ненавидела меня с того раза, когда я был в полном ауте и не трахнул ее на чьей-то прощальной вечеринке. Женщины терпеть не могут такого рода ситуации. Если они собираются утратить контроль и уйти вместе с кем-то, то считают, что просто обязаны получить взамен хорошую еблю. Если они уходят с кем-то и этот кто-то не в состоянии им вправить, ну, это пиздец всем пиздецам! Худшее во всех существующих мирах.

Гривси, как я звал его с китайским акцентом (см. «Сент и Гривси»[67]), был невысоким толстячком в очках и с бородой в русском стиле. Член у него был совсем короткий, одна сплошная головка, но эрегированным должен, наверно, выглядеть более впечатляюще. (Я специально встал рядом с ним у писсуара в служебном туалете, чтобы все это выяснить.)

– Мистер Гливис, – улыбнулся я, присаживаясь.

– Я хотел бы поговорить о твоей одежде, Брайан.

– О чем именно? О желтой шифоновой блузке или голубом ситцевом платьице? – спросил я, округляя глаза.

– Я абсолютно серьезен, – хмуро заметил Гливис голосом героя мыльной оперы для среднего класса. Нагнетает, сука, драматизма. – Господи боже, Брайан, да у тебя задница вываливается из штанов.

Это чистая правда. Мои пурпурные трусы виднелись в прорехах. Задница мерзла. Член и яйца сморщились от холода. К концу месяца они втянутся до такой степени, что превратятся в пизду. Со следующей зарплаты отправлюсь прямиком на Карнаби-стрит[68]. А нечего было путешествовать до такой степени налегке.

– Ну, по крайней мере, когда я стану знаменитым, вы сможете всем говорить, что знали меня еще тогда, когда у меня задница из штанов вываливалась.

– Я не уверен, понимаешь ли ты всю серьезность своего положения…

– Ладно, ладно. Такая циркуляция воздуха полезна для здоровья. Дырки нужны мне для вентиляции.

– Ты либо специально прикидываешься, будто не понимаешь, либо и вправду лишился мозгов, которые даровал тебе Господь. Хорошо, я разложу все по полочкам. В муниципалитете Илинга мы пытаемся соблюдать определенные нормы в том, что касается одежды и поведения. Местные жители, в конце концов, обеспечивают нам заработную плату, и это обязывает к…

– Я местный житель и все такое. И я плачу налоги, – соврал я.

– Да, но…

– Чьи нормы мы здесь обсуждаем? Кто тут строит из себя главного знатока моды?

– Мы говорим о корпоративных нормах! О нормах, соблюдения которых мы требуем от всех наших служащих.

– Послушайте, я и свистульку не могу позволить себе купить. Я сам выбираю, как одеваться функционально, в какой одежде чувствую себя комфортно, чтобы лучше выполнять служебные обязанности. Я терпеть не могу галстук, это настоящий фаллический символ, компенсационный психологический трюк мужчин, неуверенных в своей сексуальности. Выступать на такой арене – благодарю покорно. Вы не сможете заставить меня подражать массовым психологическим комплексам мужчин-служащих в муниципалитете Илинга! Что вы еще хотите?

Гливис раздраженно покачал головой.

– Брайан. Пожалуйста, успокойся на секунду. Послушай. Я понимаю, как ты себя чувствуешь. Я знаю, о чем ты думаешь. Ты умный парень, так не строй из себя шута. Это дорога в никуда. У тебя есть потенциал преуспеть в этой организации, – сообщил он мне, и тон его голоса сменился на поощрительный.

Такое заявление было бы очень смешным, если бы не было столь пугающим.

– И что именно делать? – спросил я.

– Получить лучшую работу.

– Почему? Я имею в виду – зачем?

– Ну, – начал он тоном довольного самооправдания, – деньги вполне неплохие, когда попадешь на мой уровень. И участвовать во всех сферах деятельности муниципалитета – это настоящий вызов.

Он умолк, ощутив, что выглядит в моих глазах все нелепее, и начал по новой:

– Послушай, Брайан, я знаю, ты считаешь себя вроде как большим радикалом, а меня каким-то реакционером, фашистской свиньей. Ну, у меня есть для тебя новости: я социалист, всю жизнь в профсоюзе. Знаю, ты считаешь меня просто очередным типом в костюме, представителем истеблишмента, но если бы мы не давали тори по рукам, у нас бы до сих пор малолетки вкалывали в шахтах. Я настроен против истеблишмента ничуть не меньше твоего, Брайан. Да, у меня есть собственный дом. Да, живу в приличном районе. Да, женат и имею двоих детей. Езжу на дорогой машине и дважды в год отдыхаю за границей. Но я тоже выступаю против истеблишмента, как и ты, Брайан. Я верю в общественные службы, в то, что интересы простых людей должны быть превыше всего. И для меня это не пустые слова. Выступать против истеблишмента для меня – это не одеваться как бомж, принимать наркотики и трястись на рейвах, или как там они называются. Это самый легкий путь. Именно этого хотят люди, стоящие у руля: чтобы молодежь уходила в отказ, выбирала легкий путь. Нет, нужно стучаться в двери холодными вечерами, посещать собрания в школьных залах, чтобы снова вернуть лейбористов и вышибить Мейджора и всю его свору…

– Да…

Только рот мужик раззявил, сразу видно – мудозвон.

– Брайан, мое терпение на исходе. Пока ты не выправишь голову, поведение и одежду, тебе объявляется строгий выговор. Посмотри на себя. Видок хуже, чем у бомжа. Я видел лучше одетых людей в трущобах.

– Послушайте. Вы говорите со мной как начальник с подчиненным или как мужчина с мужчиной? В первом случае я считаю ваше поведение оскорбительным и дискриминационным и требую присутствия представителя профсоюза, чтобы зафиксировал это издевательство. Если же вы говорите со мной как мужчина с мужчиной, то все куда проще. Мы можем выйти на улицу и разрешить этот спор. Хватит с меня этого дерьма, – заключил я, вставая. – Если здесь больше нечего сказать, пойду-ка и поработаю хоть немного.

Обосравшийся мудак побагровел лицом и пробормотал что-то насчет последнего предупреждения. Сколько их вообще может быть, этих последних предупреждений? Я хлопнул дверью его кабинета, гордо прошествовал к своему рабочему месту и немного развеялся, решая кроссворд в «NME». Заслуженный отдых, вашу мать.

Под конец рабочего дня Мэй повезла меня к себе домой, то есть к ней и Десу. Милая пара из Честер-ле-Стрита, округ Дарем, типа усыновившая меня. Мэй будет готовить знатный ужин, стеная по поводу моей худобы, а мы с Десом будем обсуждать футбол, вооружившись банками «Тетли биттера». Он был великим фаном «Ньюкасл юнайтид» и мог часами трындеть о Джеки Милберне, Бобби Митчелле, Мальколме Макдональде, Бобби Монкуре и прочей гопе.

Обычно расслабленная и непритязательная пара, они очень тревожились о ком-то, кого я сперва счел их сыном.

– Куда же парень пропал, – недовольно хмурил брови Дес, – он никогда так долго не шлялся.

Я знал, что у них есть четыре дочери в возрасте между шестнадцатью и двадцатью двумя. Девушки вечно где-то гуляли, принимали наркотики, ходили в клубы, трахали парней – в общем, делали все то, что делают в таком возрасте все девушки с мало-мальскими мозгами. Одна из них ходила в «Министри оф саунд», что было показательно. Именно она мне и нравилась, типа нью-эйдж-бикса, самая молоденькая, как я думал. На самом деле мне все они нравились. Похоже, впрочем, Дес и Мэй совсем не волновались за них, главной заботой было благополучие «парня».

– А вот и он! – воскликнул Дес, когда раздался шорох с черного хода на кухню и угрюмо-самодовольный черный кот прошмыгнул через откидное окошечко. – Давай сюда, парень, сюда, к огню! Замерз, должно быть! Расскажи-ка нам, где шлялся в этот раз? Ах ты разбойник!

Жратва была отменная, и я вернулся домой под хмельком. Приятно, когда желудок снова набит тяжелой пищей. А что еще приятнее, понедельник подошел к концу. Вторник, конечно, муторный денек, но в среду станет получше. Мы все ходили в среду вечером в местный паб: я, Клифф, Даррен, Джерард, Эврил и Сандра. Хорошо жить в одной квартире с девушками! По крайней мере, говном не зарастаем, ну или не до такой степени. Жилье было клевое, и почти никто не ссорился. Я подумал о Симми, чахнущем в Скрабс за кражу со взломом, и ощутил душевный подъем. Я пытался не думать о ней, о Слепаке, о моей маме, о Шотландии. Мы все здесь принимали наркотики, но скорее для отдыха, чем от безнадеги, и это не определяло стиль жизни. Мы сидели в пабе по вечерам в среду и четверг, обсуждая, в какие клубы, на какие концерты пойдем в уик-энд и какие наркотики будем принимать.

Добравшись домой от Деса и Мэй, я прошел прямо в мою комнату. Поставил кассету KLF и прилег на кровать, чертовски довольный собой. Я думал о дочерях Деса и Мэй, затем о Гливисе и твердо решил одолжить «стрелки» у Клиффа, чтобы отвязаться от этого говнюка при галстуке и с недоделанным пенисом.

В дверь постучали, и зашла Эврил. Я на самом деле не знал ее так хорошо, чтобы беседовать наедине; она была гораздо более замкнутой, чем Сандра, хотя и вполне приятной.

– Можно с тобой кое о чем поговорить? – спросила она.

– Конечно, присаживайся, – улыбнулся я.

В комнате стояло плетеное кресло. Мой дух взыграл пуще. Было совершенно очевидно, что она вынашивает страсть ко мне и хочет меня трахнуть. Как же я не уловил эти вибрации раньше. Я улыбнулся еще шире и подпустил во влажные глаза блеск одухотворенности. Эта бедная девушка изнывала без любви, а я даже не заметил.

– Это действительно трудно, – начала она, – но я просто должна сказать.

Я искренне ей сочувствовал.

– Послушай, Эврил, можешь ничего не говорить.

– Даррен… Джерард… Они тебе рассказали? Я же просила их не говорить! Я хотела сказать сама!

– Нет-нет, они не говорили… просто…

– Что? Это же не ты, правда?

Тут я запутался.

– Не я – что?

Она глубоко вздохнула:

– Послушай, кажется, мы говорим о разных вещах. Мне очень трудно это сказать…

– Да, но…

– Просто послушай. Пойми, я тебя ни в чем не обвиняю. С Дарреном и Джерардом я уже поговорила. С Клиффом пока не удалось, но обязательно поговорю и с ним. Дело довольно щекотливое. Кто-то взял мое нижнее белье из ящика. Только не подумай, что я обвиняю именно тебя. Я хотела переговорить с каждым. Ну, мне просто не по себе от мысли, что живу с извращенцем.

– Понимаю, – сказал я; обиженный, разочарованный, но заинтригованный. – Ну, – улыбнулся я, – конечно, я извращенец, но не из этой оперы.

– Я только спрашиваю, – отозвалась она со сдержанным смешком.

– Ну да, кто-то же должен был туда забраться… Для тебя это с равным успехом могу быть и я, и кто-нибудь другой. Не могу представить себе, чтобы это сделал Клифф, или Даррен, или даже Джерард… Ну, Джерард мог бы, но он не стал бы прятаться. Это не его стиль. Он бы пошел в паб с твоими трусиками на голове.

Эта мысль ее не рассмешила.

– Я же сказала, я только спрашиваю.

– Ты же не думаешь, что это я, да?

– Я не знаю, что и думать, – мрачно протянула она.

– Просто охуительно! Мой босс думает, что я вонючий бомж, а человек, с которым я живу, считает меня извращенцем.

– Мы не живем вместе, – холодно поправила она. – Мы снимаем вместе дом.

– В общем, – сказал я, когда она встала и направилась к двери, – если я увижу, что кто-то ведет себя подозрительно, типа не принимает наркотики, платит вовремя за квартиру, такого рода вещи, я дам тебе знать.

Она ушла, явно неспособная оценить смешную сторону. Интересно все-таки, кто у нас тут извращенец. Не иначе как Сандра.

В четверг я снова заехал к Мэй на чай. Я задержался, потому что Лизанна, ее вторая с конца дочь, сидела дома. С ней было хорошо трепаться, да и посмотреть было на что. А вдобавок она не держала меня за извращенца, хотя, наверно, просто не знала меня настолько хорошо. Дес где-то шлялся, и Мэй настояла на том, чтобы подбросить меня домой.

Это показалось мне необычным, но время было уже позднее. Я ничего такого не заподозрил, когда садился в машину. Мэй все болтала, но как-то нервно, пока мы ехали по Аксбридж-роуд. Затем она свернула с дороги на повороте и остановилась на стоянке позади каких-то магазинов.

– Э-э… что случилось, Мэй? – спросил я.

Я было подумал, что забарахлила машина.

– Тебе нравится Лизанна? – спросила она.

Я немного смутился:

– Ну да, она действительно чудная девушка.

– Удивлена, что ты до сих пор не завел себе подружку.

– Ну, я на самом деле не хотел бы вступать в слишком серьезные отношения.

– Поматросил и бросил, такой ты?

– Ну, я бы так не сказал…

Скорее уж «поматросил, и меня бросили».

Она сунула палец в одну из прорех на моих джинсах и начала поглаживать мое голое бедро. Ее руки были рыхлые, а пальцы словно обрубки.

– Мистер Гливис прав насчет тебя. Ты бы потратился на новую пару джинсов.

– Да, конечно, – ответил я, чувствуя себя крайне неловко.

Я не был возбужден, вовсе нет, но охвачен нездоровым любопытством насчет того, что она собирается делать.

Я поглядел на ее лицо и увидел только зубы. Она начала обводить пальцами круги на моей плоти.

– У тебя мягкая детская кожа, знаешь?

На такое вроде и сказать-то особо нечего. Я просто засмеялся.

– Как ты считаешь, у меня хорошее тело? Ручаюсь, ты думал, что я стара для этого, верно?

– Нет-нет, я бы так не сказал, Мэй.

А сам подумал: «Опоздала на много световых лет».

– Дес на этих таблетках, видишь ли. У него был недавно сердечный приступ, теперь он принимает антикоагулянты. Так что прости-прощай, эрекция. Я люблю Деса, милый, но я все еще молодая женщина. Мне нужно немного поразвлечься, немного безвредного веселья, знаешь? Я же не слишком многого прошу?

Я в упор посмотрел на нее:

– Эти сиденья откидываются?

Они откидывались.

Я склонился над ней, опустил голову между ног и начал искусно обрабатывать языком ее клитор, описывая дразнящие круги. Я стал думать о Грэме Сунессе[69], потому что у него были проблемы с сердцем. Интересно, а у него из-за этих таблеток тоже не стоял? Я думал о его карьере, сосредоточившись на Кубке мира 1982 года в Испании, который, помнится, смотрел с отцом вместе. Мама бросила нас лишь за три года до того, и мы вернулись домой от нашей тети Ширли. Она приглядывала за нами все это время, пока отец не почувствовал себя в состоянии справляться сам. У него был своего рода нервный срыв. Он никогда об этом не говорил. А дело в том, что нам нравилось у Ширли в Мордане и совершенно не хотелось возвращаться в Мьюрхаус, или «собраться всей семьей», как он говорил. Чтобы умаслить нас, он позволил нам смотреть все игры на Кубок 1982 года. Огромная таблица на всю стену была приклеена в гостиной над камином. На стене до сих пор остались четыре отметины, хотя ее красили по крайней мере однажды на моей памяти. Дешевая краска, видимо. Как бы то ни было, все надежды тогда возлагались на Сунесса, но я думал, что он весь турнир просто строил из себя и выпендривался. Да блин, ничья 2:2 с Советским Союзом, мать его за ногу.

– Ооо, ты такой озорник… ооо… ооо… – возбужденно шипела она, вжимая мое лицо в свою пизду.

Я задыхался, отчаянно пытаясь вдохнуть через нос, забитый острым ароматом. Никакого вкуса, только запах, намекающий на вкус.

Я представил себе Сунесса, как он надменно расхаживает в центре поля, но он ничего не делал с мячом, просто держал его, а нам нужна была победа, и секунды матча таяли на глазах. И ведь это происходило в те дни, когда люди действительно переживали за Шотландскую сборную по футболу.

– Дай мне его… – прошептала она, – ты выжал из меня все соки, теперь дай мне его…

У меня был слишком мягкий, чтобы вставить ей, но она взяла его в рот и он окреп. Я вошел в нее, и она стонала так громко, что мне действительно стало не по себе. Я выставил вперед нижнюю челюсть на манер Сунесса, и понеслась. Через полдюжины тычков она мощно кончила, сжимая мои ягодицы.

– АХ ТЫ ГРЯЗНЫЙ БАНДИТИК! АХ ТЫ ДЕРЬМЕЦО! ЧУУУДЕСНО… – вопила она.

Старая добрая работа языком никогда не подводит. Ни на что больше шотландский язык все равно не годится. Я подумал о ее дочерях и выплеснул в нее малафью.

Интересно, позовет ли она меня снова на чай?

13

Свадьба

Мэй держалась так, как будто ничего не произошло, если не считать того, что периодически одаривала меня кокетливой улыбкой и специально задерживалась у ксерокса, чтобы ласково потрепать меня по заднице.

Я был немного озадачен и раздосадован всем этим. Что за безумие!

Через неделю после моего выступления с Мэй под дверь просунули почтовое приглашение. Оно гласило:

ТОММИ И ШЕЙЛА ДЕВЕННИ

приглашают Вас на бракосочетание

их дочери

Мартины

и

мистера Рональда Диксона

в субботу, 11 марта 1994 года, в 3 часа дня

в приходской церкви Друмбре, Эдинбург,

и на последующий банкет

в отеле «Кэпитал», Фокс-Коверт-роуд.

Я бросил приглашение на тумбочку у кровати. Это произойдет в следующем месяце. Ровно через месяц Ронни будет женатым мужчиной, хотя потенциальные препятствия, стоявшие на пути этого события, не поддавались логическому осмыслению.

Через пару дней мне позвонила Тина. Меня подмывало обрушить на нее поток поздравлений, но я наступил на горло собственной песне – а вдруг мероприятие уже отменили. Вся эта затея покоилась на довольно зыбком фундаменте.

– Брайан?

– Да.

– Это Тина, узнаешь?

– Тина! Клево! Как дела? Я получил приглашение. Великолепно! Как Рон?

На другом конце линии наступило тяжелое молчание. Затем:

– Ты хочешь сказать, он сейчас не у тебя?

– Что… Нет. Я не виделся с ним целую вечность.

На этот раз пауза была еще дольше.

– Тина? – переспросил я, гадая, не бросила ли она трубку.

– Он сказал, что хочет с тобой повидаться. Попросить тебя быть свидетелем на свадьбе. Хотел попросить это при личной встрече, так он сказал.

– Черт… да ты не беспокойся о Ронни, Тина. Должно быть, он задержался в пути. Наверное, он немного взволнован из-за свадьбы и всего такого, понимаешь? Он объявится.

– Да уж лучше бы объявился, черт возьми! – резко бросила она.

Он появился через три дня, когда я только-только вернулся с работы, ел сэндвич с беконом и смотрел с Дарреном шестичасовые новости. Мы грязно ругались всякий раз, когда ненавидимые нами люди, а это каждый второй, появлялись на экране. Эврил читала журнал. Она поднялась, чтобы ответить на звонок в дверь.

– Брайан, там к тебе кто-то пришел, – сказала она. – Какой-то шотландский парень… он, похоже, немного не в себе.

Сзади нее, сгорбившись, плелся Ронни, явно убитый транками. Я даже не попытался спросить его, где он пропадал. Потащил его наверх и дал вырубиться на полу. Затем позвонил Тине и сказал ей, что он приехал. Потом спустился в гостиную и сел на диван.

– Твой друг? – спросила Эврил.

– Да, это тот парень, который женится. Хочет, чтобы я был свидетелем у него на свадьбе. Видать, путешествие выдалось крайне изнурительным.

– Посмотри на этого гнусного мудака Лилли[70], – прошипел Даррен при виде этого политика на экране. – Хотел бы я добраться до этого говнюка и отрезать ему, нахер, яйца. Затем я бы впихнул их ему в глотку и зашил бы рот, чтобы он их был вынужден проглотить… Проклятый убийца детей!

– Это ужасно, Даррен, – простонала Эврил. – Ты ничем его не лучше, если вот так вот думаешь.

Она поглядела на меня, моля взглядом о поддержке.

– Нет, Даррен абсолютно прав. Таких больших паразитов-эксплуататоров просто необходимо уничтожить, – заметил я и, вспомнив Малькольма Икса, добавил: – Любыми возможными средствами.

Я почитывал биографии черных американских радикалов. Биография Малькольма Икса оказалась интересным чтивом, но «Вовремя» Бобби Сила, равно как и «Отмороженный» Элдриджа Кливера, были куда занимательнее[71]. Но моей самой любимой стала «Соледадский брат», однако я не мог вспомнить, кто из братьев Джексонов, Джонатан или Джордж, написал ее на самом деле. Наверное, автором был все-таки Майкл[72].

Даррен потряс кулаком у меня перед носом:

– Вот разница между мной и этими долбаными болтливыми говнюками-социалистами. Я не хочу вышибить тори, я хочу видеть их мертвыми, мать их. Если я просто покупаю билет на автобус, это абсолютно не значит, что я часть системы. Анархист с билетом на автобус по-прежнему чертов анархист. Вся ненависть – государству!

– Ты болен, Даррен, – покачала головой Эврил. – Насилием ничего не добьешься.

– Но приятно все же посмотреть на полисмена с раскроенной башкой, согласись, – вставил я.

– Нет, это не так. В этом совсем нет ничего приятного, – ответила она.

– Да ладно, Эврил, будет тебе. Не хочешь же ты сказать, что не радовалась, когда видела фотографии этих гадских мертвых душ, напуганных до усрачки у груды булыжников после взрыва в Брайтоне? Теббита и прочих?[73]

Я хорошо все это помню. Когда о взрыве объявили по телевизору, отец сказал:

– Ну наконец кто-то вдарил по этим ублюдкам, давно пора.

И я помню, как гордился им, как восхищался.

– Мне не нравится видеть чье бы то ни было страдание.

– Это все очень хорошо как абстрактный моральный принцип, Эврил, теоретизирование за кофейным столиком, но нельзя отрицать то доподлинное, ничем не мотивированное удовольствие, какое испытываешь, наблюдая страдания правящего класса.

– Очень надеюсь, что вы двое просто меня подкалываете, – печально сказала она. – Я действительно так надеюсь ради вашего же блага. А если это не так, то вы больные люди, жертвы скотского обращения.

– Ты права на все сто, – заявил Даррен, – но, по крайней мере, мы ни с кем не обращаемся по-скотски в ответ. Мы не грабим, не насилуем, не занимаемся серийными убийствами и не мучаем невинных. Мы просто фантазируем, как уничтожить паразита, ебавшего нас много лет во все дыры. О, и вот еще чего мы не делаем, – язвительно добавил он. – Не крадем женского белья.

Эврил послала его и оставила нас одних. Тут у меня возникло сильное подозрение, что в ее нижнем белье покопался именно Даррен.

Ронни так ни с кем толком и не познакомился. Он проспал два дня, и в тех редких случаях, когда присоединялся к нам, пребывал в состоянии, близком к коматозному. А потом пришло время ему возвращаться домой, билет-то был куплен заранее. Он принял несколько «даунов» перед тем, как сесть в автобус на вокзале Виктория. Когда автобус тронулся, я даже не удосужился помахать рукой на прощание. Ронни заснул сразу же, как только сел на свое место. Единственное, что я помню из произнесенного им в нашей квартире: «Даррен…» Я, естественно, подумал было, что он говорит о моем квартирном соседе, но, как выяснилось, речь шла о совсем другом человеке. «Даррен Джексон[74], – выдохнул он, кивая, моргая и многозначительно подмигивая. – Свидетель на свадьбе… Норм». Когда Ронни моргал и подмигивал, в этом участвовал только один глаз, другой же был вечно полузакрыт.

Месяц тянулся мучительно медленно. Я предвкушал, как вернусь обратно в Эдинбург, но отнюдь не горел желанием попасть на свадьбу. Я прибыл в город за ночь до мальчишника и на такси доехал до своего старика.

Когда я вошел, в квартире оказалась Норма Калбертсон и ее маленькая дочка. В доме что-то неуловимо изменилось.

– Привет, сынок, – неловко сказал отец. – Да, присаживайся. Надо было, наверно, рассказать тебе раньше, но, ну да, ты же был в Лондоне и все такое. Сам же знаешь, как дело обстоит…

– Да, – ответил я, понятия не имея, как там и что обстоит.

– А Дерек, ну, ничего не рассказывал?

– Нет…

– Ну, Дерек съехал отсюда. Он сейчас снимает квартиру в Горги. Стюарт-Террас. Совсем неплохое место. Получил повышение по службе, вот и переехал. Ты знал об этом?

– Джефф, – вмешалась тут Норма.

– Ах, ну да. Дело в том, сынок, что мы с Нормой решили пожениться, – слабо улыбнулся он, будто извиняясь.

Норма глупо ухмыльнулась и показала мне обручальное кольцо. Я почувствовал тупую боль в груди. Разумеется, это было издевательство. Норма была молодой женщиной и, во всяком случае, не так плохо выглядела. Дерек однажды признался, что раньше дрочил, представляя ее, хотя это было давным-давно. Она была слишком молода для моего папы; да он ей практически в отцы годился. Вы возразите, что в возрасте моего отца Дино Дзофф все еще играл в футбол на европейском клубном уровне[75]. Но то Дино Дзофф! А тут реальная жизнь.

Моя мама и он

Моя мама в любом случае была слишком молода для него, она ушла много лет назад, и то, что он собирается жениться, его личное дело. Мне-то что?

– Ну, с наступившим, – пробормотал я, – да, то есть, в смысле, примите мои поздравления…

Норма начала говорить, как она искренне хочет, чтобы мы были друзьями, а отец разразился тирадой о матери:

– Я ничего не имею против нее, но она бросила вас, парни. Бросила и никогда больше не хотела вас видеть. Разумеется, настоящая мать захочет увидеть своих сыновей… Но только не она, даже не написала ни строчки…

Меня начало подташнивать, и тут, слава богу, прозвенел звонок в дверь, избавив нас от дальнейшей неловкости. Это был Псих Кол Кэссиди, один из лютейших зверей на районе, склонный к патологическому насилию по первому свистку.

– Твой старик дома? – рявкнул он.

Вот тебе, папочка, и антинаркотическая кампания. Кто-то сейчас, похоже, подорвется на собственной петарде.

– Кол! – вскричал отец. – Заходи, приятель, заходи!

Кэссиди протиснулся мимо меня. Старик дружески похлопал его по плечу.

– Это мой парень, – сказал он. – Был в Лондоне.

Кэссиди прорычал невразумительное приветствие.

– Кол – секретарь организации «Мьюрхаус против наркотиков», – объяснил отец.

Я мог бы и догадаться. Быдло всегда встает на сторону сил реакции.

– Мы знаем местных дилеров, сынок. Мы собираемся вышибить их отсюда. Если полиция этого не сделает, то сделаем мы, – говорил отец, явно не осознавая, что басовито растягивает слова на манер Клинта Иствуда.

– Удачи тебе с твоей кампанией, папа, – сказал я.

У меня не было никаких сомнений в том, что он, с помощью Кэссиди, преуспеет – преуспеет в том, чтобы превратить жизнь каждого местного мудозвона в сущую муку. Я начал собираться в город.

– Сынок, не забудь только, что малышка Карен заняла твою старую комнату. Теперь будешь спать здесь, на диване.

Добро пожаловать домой: выселен из своей комнаты ради какого-то кретинского отродья. Я рванул в город. Мальчишник начался довольно мирно. Ронни успел в говно убраться транками. Было весело, но ничего особенного не происходило, пока мы не встретили Люсию и пару ее приятелей, севших нам на хвост. Она напилась и вдрызг разругалась с Денизом насчет того, кто должен отсасывать у Ронни.

Мы зашли в несколько пабов, последовала пара глупых споров и началась драка. Я схлестнулся с Пенманом, донимавшим меня весь вечер. Меня держал Большой Элли Монкриф, пока Пенман плясал поодаль в боксерской стойке, резко жестикулируя и сдавленно выкрикивая:

– Ну выйдем, выйдем же… на улицу… думаешь, ты крутой… чувак думает, что он крутой… так выйдем на улицу, разберемся…

Большой Монкриф сказал, что терпеть не может, когда друзья дерутся, особенно в такой знаменательный день. Дениз сказал, что мы должны поцеловаться и помириться. Целоваться мы не стали, но крепко обнялись и помирились. Мы закатили по таблетке экстази и на весь оставшийся вечер присосались друг к другу, как улитки к скале. Я никогда не чувствовал такой близости с кем-то, ну, с другим мужчиной, как тогда с Пенманом. То, что называется «любовники-без-ебли». И наоборот, я редко чувствовал себя так неловко и натянуто, как когда мы встретились с компанией Тины в «Цитрусе». Там была Олли. Бывшие любовники обычно находят такие встречи напряжными; слишком много Эго, слишком мало Ид. Когда вы уже столько раз занимались еблей, трудно говорить о погоде.

Олли теперь называла себя Ливви. Она прошла через Период Личного Роста и уже вполне напоминала своих друзей, желая походить на тех, на кого хотели быть похожими они. По ее словам, сейчас она занималась живописью. Мне же показалось, что на самом деле она только пьет и болтает. Олли спросила, чем занимаюсь я, а услышав ответ, снисходительно протянула: «Все тот же старый Брайан», как будто я был неисправимым пережитком весьма проблемного и напряжного прошлого, которое она оставила позади, кем-то, кого можно только пожалеть.

Затем она с презрением покачала головой, хотя на этот раз не я был ее мишенью.

– Я пыталась объяснить Тине, что она совершает глупость. Она слишком молода, а Ронни… Ну, как я могу его обсуждать, я ведь его совсем не знаю. Никогда не видела его трезвым, никогда с ним не говорила. Ему что, нравится так жить?

Я задумался и наконец ответил:

– Просто Ронни всегда любил тихую спокойную жизнь.

Она начала говорить что-то, затем осеклась, извинилась и отошла. Она хорошо выглядела, как только может выглядеть человек, с которым ты раньше был близок. Впрочем, я был рад, что она ушла. Люди, проходящие через Период Личного Роста, обычно совсем невыносимы. Настоящий рост происходит мелкими шажками, постепенно. Ненавижу этих новообращенных мудаков, которые пытаются выдумать себя с нуля и сжечь свое прошлое. Я вернулся к нашей компании и долго обнимал Пенмана. Я вжался в его плечо, а когда поймал злобный взгляд Рокси, впервые за долгое время подумал о Слепаке.

Легко представляю, как мальчишник продолжается и всю следующую неделю. Все это время я буду пьян и обкурен, и наша пьянка без сучка и задоринки перетечет в свадьбу. Интересно, подумаю ли я вообще о том, чтобы вернуться в Лондон, к моему тамошнему жилью, долгам и паршивой работе.

На следующий день после мальчишника, сидя в баре «Медоу» с КУРСом и Сидни, я столкнулся с Тедом Малькольмом, чуваком из парка. Он стал уговаривать меня записаться в кандидаты на место сезонного паркового служащего.

– Ты же был в парке на хорошем счету, понимаешь? – сообщил он.

Ну и лажа; именно таким доверительным тоном тебе вешают лапшу на уши люди, связанные с муниципалитетом. Культура гражданской коррупции и грязных инсинуаций просачивается от говнюков на высшем уровне до нижних эшелонов служащих; сталинизм с лицом любимой жены, вплоть до головного платка.

– Посмотрим, – сказал я уклончиво.

– Ты всегда нравился Гарленду, – кивнул он.

Да, несмотря ни на что, я, может, Гарленду и позвоню. Лондон по ощущениям стал напоминать Эдинбург перед тем, как я отсюда уехал. Гливис, Мэй, даже Даррен, Эврил, Клифф, Сандра и Джерард – они все составили набор ожиданий, удавкой затягивающийся вокруг меня. Можно оставаться свободным какое-то время, но потом цепи начинают сковывать тебя по рукам и ногам. Выход в том, чтобы продолжать движение.

Поднять и растормошить Ронни, чтобы приготовить его к церкви, было настоящим кошмаром. Абсолютным чудовищным кошмаром. Его мать помогла мне одеть его. Его состояние как будто совершенно ее не заботило.

– Должно быть, прошлый вечер выдался бурным, да? Ну, женишься-то лишь раз…

Меня подмывало сказать: «Я бы на это не рассчитывал», но я придержал язык. Мы запихнули Ронни в машину и повезли в церковь.

– Согласен ли ты, Рональд Диксон, взять Мартину Девенни в свои законные жены и в горе и радости, богатстве и бедности, любить ее и оберегать, пока вы оба будете живы?

Ронни был обдолбан транками, но все же смог кивнуть этому мудаку-священнику. Впрочем, кивком гаденыш не удовлетворился и пристально уставился на Ронни, пытаясь добиться более позитивной реакции. Я грубо подтолкнул молодожена локтем.

– Норм, – удалось пробормотать ему. На большее его не хватило.

Священник досадливо поморщился, но ответ принял.

– Согласна ли ты, Мартина Девенни, взять Рональда Диксона в свои законные мужья и в горе и радости, богатстве и бедности, любить его и оберегать, пока вы оба будете живы?

Тина выглядела настороженной, как будто до нее наконец дошло, в какое серьезное дерьмо вляпалась. И все же неохотно выдавила:

– Согласна.

Как бы то ни было, их должным образом объявили кататоником и женой.

Мы отправились на банкет в отель «Кэпитал», и Ронни задремал во время моей речи. Это не была особенно вдохновенная речь, но она едва ли заслуживала такой ответной реакции.

В зале я обосновался у барной стойки с Рэйми Эрли и Спадом Мерфи, двумя космическими ковбоями высочайшего уровня.

– Разрисовали все ирисами, козлы, – заключил Рэйми, оглядывая бар.

– Ты прямо читаешь мои мысли, Рэйми, – улыбнулся я, затем повернулся к Спаду. – По-прежнему на чистяке после геры, мой друг?

– Ну да… пока есть чистая гера, я на чистяке, просекаешь, корешок?

– Да, я тоже. Я тут немного перегнул палку на прошлой неделе, но не хочу сесть на иглу, понимаешь? Я имею в виду, как же все-таки хреново потом, да?

– А как же, в привыкании никакого веселья, типа, своего рода полноценный рабочий день, корешок, врубись. И как-то отвлекает внимание от того, что происходит вокруг.

– Кто бы говорил, сейчас каждый чувак закидывается этими чертовыми транками. Посмотри на Ронни. Он на собственной свадьбе, мать его, удолбан в хлам…

Рэйми вздохнул и принялся подпевать Echo & The Bunnymen в припеве «The Cutter». Затем сунул язык мне в ухо. Я в шутку чмокнул его в щеку и похлопал по заднице.

– Ты грубый развратник, разнузданный чертов мачо, – сказал я ему.

К нам присоединились КУРС, Большой Монкриф и Рокси. Я представил их друг другу:

– Ну, ребята, вы знаете Спада и Рэйми, да?

Они обменялись подозрительными оценивающими взглядами. Мои друзья по пьянству и по наркотикам между собой обычно не ладят.

– Забавная вещь тем не менее эта свадьба и все, что с ней связано, понимаете? Хорошо, если можешь достичь этого в жизни, – решился нарушить неловкое молчание Спад.

– Единственная вещь, для чего хороша свадьба, так это секс на кране, – проговорил Монкриф с более чем воинственным намеком.

Тут заговорил Рокси, подделываясь под акцент выходца из Глазго:

– Но все-таки я хотел бы иногда пробовать и бутылочный.

Мы все засмеялись, все, кроме Монкрифа. Одна вещь относительно тупых чуваков, которую я никогда не понимал: почему все они становятся в конце концов такими большими чувствительными размазнями? Если шотландский урел порвал чулки, то распарывает лицо первому же встречному. Если обламывает ноготь, то делает отбивную из какого-нибудь незадачливого ублюдка. А если другой чувак рядится в одежду того же цвета, что и шотландский урел, то сразу же получает от него кружкой в лицо как возмещение за все свои неприятности.

Мы перебрались к телевизору.

– Телевизор – гнусное дерьмо, – заявил Монкриф. – Только программы о природе и можно еще смотреть по этому долбаному ящику. Ну знаете, с тем чуваком, как его там, ну, с Дэвидом Аттенборо.

– Точно, – согласился Спад. – Этот парень, типа, просекает фишку. Такая работка была бы как раз для меня, приятель, просекаешь, со всеми этими животными, типа. Здорово было бы, да?

Мы трепались весь вечер, слишком пьяные, чтобы танцевать со сморщенными тетушками и ебабельными кузинами. Я закинулся маркой кислоты и заметил, что Рокси тоже принял. Пьян, а еще чем-то закидывается. Спад дал ему одну из этих «Супермарио». Это совершенный перебор для Рокса. Он – человек алкоголя. И вот Рокси качал пригнутой головой и лепетал:

– Я убил его! Я убил его, вашу мать! – Чуть только не рыдал.

Я также с трудом сопротивлялся кислоте. Мудацкая была идея закинуться «Супермарио». Ебать меня колотить, да весь мир может стать галлюцинацией! Цвета конфликтуют и вибрируют, лицо Тины становится уродливым, и в этом платье она напоминает вампира, Рокси болтает без умолку, а плюс ко всему по залу бегает на четырех лапах белый медведь…

– Спад, старик, видишь этого медведя? – спросил я.

– Это не медведь, кореш, это типа собакомедведь, ну получеловек-полусобака, но с небольшой примесью медведя, врубаешься?

– Рэйми, ты видел его, ты понимаешь, что это медведь?

– Да, я лично думаю, что это медведь.

– Черт возьми! Рэйми! Ты только что сказал нечто действительно толковое.

– Это просто кислота, – отозвался он.

Рокси по-прежнему мотал головой:

– Этот бедный мальчик… Этот слепой мальчик, мать его… они забрали его глаза… я забрал его жизнь… фальшивое золото… Моя душа больна, одурманена чертовым фальшивым золотом… и не говорите мне, что она не больна!

– Ядерная кислота, просто срыв башни, – заметил Спад.

Я видел Монкрифа, сидящего рядом с чудовищным растением. Лицо Монкрифа меняло цвет и форму. Я видел, что он уже больше не человек. Подошел Дениз:

– Закинулись, что ли, этими «Супермарио»?

– Да… полный улет, чувак.

Он купил одну марку у Спада. Восемь фунтов. С меня содрали кожу. Эйлин, Эйлин, Эйлин, Башня Монпарнас, у меня была любовь, и я ее потерял, потому что был слишком молод, слишком глуп, чтобы признать ее, и больше она никогда не попадется мне на пути даже за миллион проклятых лет, и я никогда не дотяну до семидесяти и не хочу дотягивать до такого возраста без нее, что за бардак это будет без Эйлин, которая сейчас в колледже в Лондоне, и я не знаю, в каком именно; по крайней мере, я надеюсь, что в прошлом году ты была счастлива и теперь тоже счастлива без своего старого умника-бойфренда, полагавшего, что с ним интересно, а на деле оказавшегося раздражающим незрелым эгоистичным козлиной, хотя в них точно недостатка никогда не будет, и ты была права, что его оставила, совершенно логичное решение…

– Что такое с Рокси? – спросил Дениз.

– Перебрал кислоты. Эти «Супермарио».

Я сжал лицо Рокси ладонями:

– Послушай, Рокс, ты попал в дурной трип. Нам надо выбираться отсюда. Здесь повсюду слишком много злобных духов.

У нас совершенно снесло башню, надо было срочно на воздух. Олли бросила на меня полный отвращения взгляд, но в нем таки промелькнуло немного жалости.

– Только не жалей меня, твою мать! – заорал я, но она меня не услышала, а может, и услышала, какая, нахер, разница.

Я вышел с Рокси на улицу, мои ноги были словно резиновые. КУРС пытался сопроводить нас, но я сказал ему, что все в порядке, и он вернулся обратно в отель искать, с кем бы поебаться.

Вечер был холодный и бодрящий, хотя, возможно, это тоже лишь казалось из-за «Супермарио».

– Я УБИЛ ЕГО, Я, БЛЯДЬ, УБИЛ ЕГО! Пойду в полицию… – мучительно стенал Рокси. Его лицо будто проваливалось внутрь…

Я потряс его за плечи:

– Нет, никуда ты не пойдешь! Рассуди здраво, черт возьми! Возьми себя в руки, твою мать! То, что мы сядем, не вернет чувака, правда?

– Нет…

– Тогда в этом нет смысла. Это был несчастный случай, понятно!

– Да… – Он чуть успокаивается.

– Несчастный случай, – повторяю. – И придержи язык, а? Это все из-за кислоты. Просто никогда, блядь, не трогай ее больше, не твоя отрава. Отрывайся лучше на бухле. Все будет путем, когда тебя отпустит. Но нельзя же нести такое дерьмо во всеуслышанье. Из-за тебя, старик, мы загремим за решетку! А для этих козлов, Рокси, такой вещи, как правда, просто нет. Полицейским вообще наплевать. Они увидят очередную пару заключенных, и только. А все эти гнусные мудаки-политики смогут сказать, что полиция выигрывает войну с преступностью. Как же это омерзительно! Смерть Слепака была охуительной трагедией, давай же не будем делать ее еще трагичнее, не будем делать этим уродам такой подарок. Очнись! Это был чертов несчастный случай!

Он глядит на меня со страхом, как будто лишь сейчас осознал, что же он говорил.

– Черт возьми, ты прав, дружище. О чем же я думал, когда так трепался… Никто из чуваков меня не слышал, да, Брай? НИКТО МЕНЯ НЕ СЛЫШАЛ, БРАЙ?

– Нет, только я. Тебя пронесло. Но оставь в покое эту чертову кислоту. Понятно?

– Да… Это безумие. Я принимал раньше кислоту, Брай, много лет тому назад. Но по сравнению с этой та была просто хуйня, а это настоящее сумасшествие. Какая же она безумная, Брай!

– Все нормально. Пойдем сейчас к тебе и оклемаемся. У тебя есть какое-нибудь бухло?

– Да, куча банок. Виски и все такое.

Это была сильная кислота, настоящий крышеснос, но когда мы добрались до Рокси, то забухали так, будто завтра никогда не наступит. А больше ничего под кислой ты делать и не сможешь; надо просто вымыть ее из организма алкоголем. Моча – депрессант, она тебя опускает. Начинаешь снова обретать над собой контроль.

Лишь бы только Рокси заткнулся. Я ведь не кидал ботинком снег в лицо Слепаку той ночью. Я ударил его ботинком в лицо. Что, если это я виноват в его смерти, а не Рокси с шифериной? Это было неправильно; ужасно, глупо, трусливо и безрассудно. Я не хочу похерить мою жизнь из-за одного глупого проеба, случившегося в миг запарки. Никоим образом. Не хочу и не буду, мать вашу. Слепак и Умник; повесть о двух мудаках[76]. Ну, эта повесть закончена, я надеюсь. Закончена навсегда.

14

Собеседование

Черт возьми, все опять вернулось на круги своя. Я до глубины души поразился, когда на бумаге с шапкой Эдинбургского районного муниципалитета увидел подпись Гарленда. Меня приглашали на собеседование.

Я все-таки поехал назад в Лондон, но после того, как работа в Илинге накрылась, отправился на поезде в Европу с Дарреном и Клиффом. Даррен и я в конце концов добрались до Римини. Он по-прежнему там, работает в баре охранником, ходит на рейвы и все время трахается. Дело подходящее, но мне пришлось возвращаться на очередную свадьбу, на этот раз моего отца. Они переселились в «бэрраттовский» домик[77] там же в Пилтоне, буквально через дорогу от нашей старой многоэтажки. Через пять лет это будут трущобы. Правительство же хотело видеть там больше частных домов, чтобы реанимировать район. Вообще-то, разницы никакой: либо ты платишь ренту за говенный дом муниципалитету, либо выплачиваешь за него по закладной жилищно-строительной кооперации. Прекрати выплачивать ссуду, и тут же увидишь, кто командует парадом. Я подумывал вернуться обратно в Римини, но получил холодную, натянутую записку от Даррена, гласящую, что у него закрутилась большая серьезная любовь с одной женщиной, и хотя он будет рад, если я поживу в его квартире немного… бла-бла-бла. Так что я переехал к Рокси и записался на собеседование в парковую службу.

– Привет, Брайан. – Гарленд протянул мне руку, и я пожал ее.

– Здравствуйте, мистер Гарленд.

– Позволь мне сказать, – начал он, – что тот прискорбный прошлогодний инцидент, как мне кажется по зрелом размышлении, был для тебя довольно нехарактерен. Полагаю, ты справился со своей… ах да, с депрессией?

– Да, теперь я чувствую себя превосходно, мистер Гарленд. В здоровом теле здоровый дух, как говорится.

– Это хорошо. Понимаешь, Брайан, ты был образцовым эс-пэ-эс до этой маленькой проблемы с Бертом Резерфордом. Ну, Берт – соль земли и так далее, но я готов допустить, что он может перегибать палку. Инспекции нужны Берты Резерфорды, в противном случае всю службу разъест хаос и апатия. Брайан, ты на собственном опыте осознал, какая это может быть скучная работа. Имей в виду, что в парки стекаются агрессивные группы молодежи – не как в места отдыха, а с куда более дурными намерениями…

– Да, согласен, это действительно проблема.

– Вот почему я хочу, чтобы ты вернулся на службу, Брайан. Этим летом мне потребуются люди, которые знают всю кухню. И помимо прочего, ты мне нравишься, Брайан, потому что читаешь книги. Читателю никогда не бывает скучно. Что ты сейчас читаешь?

– Я только что закончил биографию Питера О’Тула. Даже не подозревал, что он из Лидса[78].

– А он на самом деле оттуда?

– Да.

– Хорошо. А что-нибудь следующее уже начал?

– Да, читаю биографию Жан-Поля Сартра.

– Отлично. Биографии – это превосходно, Брайан. Некоторые сезонщики читают всякую философскую и политическую заумь, а эти книги по самой их природе вызывают неудовольствие своей долей, – печально заметил он. – Ну, кроме того, в парке замечательно, если погода отличная. Жизнь может быть хуже, верно?

– Истинная правда, мистер Гарленд.

Я возвращаюсь в парк. Ну не странно ли?

15

Моча

Меня занесло в «Сити-кафе». Ненавижу это место, но такие вот дела. Привлекло меня главным образом то, что в кафе полно свежей пиздятины, а я уже пять месяцев не трахался. Это слишком долгий срок для человека в моем возрасте; слишком долгий для человека в любом возрасте. Я всегда оказывался тут, когда чувствовал себя дерьмово и хотел почувствовать себя лучше. Вот, наверное, почему я ненавидел это место.

Я просидел минут двадцать, попивая кофе, и вдруг почувствовал, как кто-то сел рядом. Я не повернулся посмотреть, кто это, пока не услышал голос:

– Совсем не разговариваешь?

Это была Тина. Я слышал, что она недавно рассталась с Ронни.

– Все в порядке, Тина?

– Да, неплохо. Как сам?

– Норм, да, жаль было услышать о тебе и Роне.

Она пожала плечами:

– Он стал по-настоящему скучным. Все началось, когда он дорвался до «Нинтендо». Лучше бы он и дальше закидывался транками, тогда от него было больше толка.

Я знал, что Ронни пристрастился к игровой приставке «Нинтендо», как утка к воде. Впрочем, я думал, что это шаг в правильном направлении и теперь у него появятся хоть какие-то интересы в жизни, кроме того, чтобы вечно жрать транки.

– А никаких других интересов плюс к наркотическим эта штука так и не вызвала?

Она поглядела на меня с болезненным озлоблением:

– А что насчет меня? Я должна была вызывать интерес! Теперь он сидит как приклеенный у телевизора день и ночь и, когда я прихожу домой с работы, дрожит как лист – вдруг я захочу посмотреть что-то другое, кроме его долбаных игр! А я весь день работаю, а потом вынуждена весь вечер смотреть, как он играет в игры!

– Вот козлина! Я могу пойти и повидать его, Тина. Попробую вдолбить в его голову немного здравого смысла.

Тина понимающе качнула головой, очевидно признавая невозможность этой задачи, но благодарная мне за предложенную поддержку.

– Присаживайся к нам, – предложила она, показывая на столик за моей спиной.

– А Олли там?

– Да, но все клево, типа.

– А кто-либо из ее дружков тоже там?

Тина подняла свои брови в пренебрежительном подтверждении.

– Не знаю, я подумывал о том, чтобы пойти в «Пеликан» на стрелку с Сидни и КУРСом.

На самом деле в «Пеликан» я не собирался, но тут услышал голос, раздавшийся из-за столика Олли. Громкий, властный, снобский и режущий слух.

– И ОНА РАБОТАЕТ ФРИЛАНС-ЖУРНАЛИСТКОЙ, НАПИСАЛА НЕСКОЛЬКО СТАТЕЙ И ЗАМЕТОК ДЛЯ «THE LIST». ОНА ВСТРЕЧАЛАСЬ С ТОНИ ПАРУ МЕСЯЦЕВ, НО НА ТОЙ КВАРТИРЕ, КУДА ОНА ПЕРЕЕХАЛА, У НИХ БЫЛИ НЕВЕРОЯТНЫЕ ССОРЫ, ТАК ЧТО ВПОЛНЕ ЕСТЕСТВЕННЫМ, КАЗАЛОСЬ, БЫЛО…

Я резко засобирался в «Пеликан». Тина ко мне присоединилась. Когда мы зашли туда, там сидел КУРС с одной девушкой, выглядевшей немного психованной; психованной в том смысле, что вообще без крыши. КУРС откровенно признал, что правительственная политика перевода психиатрических пациентов на общинный уход самым положительным образом сказалась на его сексуальной жизни. Сидни болтал с какими-то женщинами, изнывавшими от скуки и безразличными ко всему.

– Все в порядке, парни? А Рокси сегодня не заходил?

Да, заходил, вон он треплется у стойки с каким-то мелким чуваком. Мы просто сели рядом, пили и несли всякий вздор. Сидни и Тину, похоже, потянуло друг к другу со страшной силой. Ко времени закрытия они уже вылизывали друг другу лица. КУРС и его стремная подружка исчезли в ночи, а я остался с Рокси.

– Хочу сводить тебя в одно место, – шепнул он. – Место секретное.

Мы поймали такси. Оно направилось в Лит – и дальше, к Портобелло. Мы остановились на Сифилд-роуд и вышли в жопе мира, в самом ее центре.

– Какого хрена ты меня сюда затащил, а? – спросил я.

– Иди за мной.

Я послушался. Мы обошли сзади Сифилдский крематорий и перелезли через стену. Стена с той стороны оказалась неожиданно высокой, и, спрыгнув в темноту, я нефигово подвернул лодыжку. Я был слишком пьян, чтобы почувствовать боль, но как пить дать почувствую ее завтра.

– Что это, твою мать? – спросил я, когда он повел меня к каким-то могилам; некоторые из надгробий были поставлены совсем недавно. – Разве тут хоронят? Я думал, здесь только крематорий.

– Нет, тут есть и захоронения. Семейные, типа. Узнаешь это?

КРЕЙГ ГИФФОРД

– Нет…

– Посмотри на дату.

РОДИЛСЯ 17.05.1964

УМЕР 21.12.1993

– Это же… тот парень… – Я не мог заставить себя произнести.

– Слепак, – сказал Рокси. – Это и есть могила чувака. Пришло время наконец провести экзорцизм памяти об этом козле.

Он вытащил свой член и начал ссать. На Сле… на могилу Крейга.

ВОЗЛЮБЛЕННЫЙ СЫН

АЛЕКСАНДРА И ДЖОЙС ГИФФОРД

МЫ ТЕБЯ НИКОГДА НЕ ЗАБУДЕМ

– МУДАК! – заорал я и ударил его сбоку в голову.

Он схватил меня, но я рывком освободился от его хватки и принялся молотить руками и ногами. Плохая идея. Он снял очки и бросился на меня, вне себя от злости. Каждый мой удар казался слабым и ничтожным, тогда как каждый его удар грозил развалить меня на части. Из носа у меня пошла кровь, но, слава богу, вид ее и заставил его остановиться.

– Извини, Брай, – сказал он. – Но ни один чувак не смеет меня бить, Брай, понимаешь. Ни один чувак.

Одной рукой я зажимал расквашенный нос, а другой благодарно держал Рокси на дистанции. Рокси здоровенный парень, но я всегда думал о нем как о добром великане. Огромные чуваки всегда кажутся добрыми, пока один из них тебе не вломит. Ну, хорошо еще, я пьян и не особо что почувствовал. И тут я осознал чудовищную истину: получить пизды от кого-нибудь гораздо хуже, чем убить другого. Этим омерзительным фактом руководствуется хуева туча народу. Если бы только у меня была с собой бритва, я бы не задумываясь полоснул Рокси. Накатило бы всего на несколько секунд, но этого было бы достаточно. Что за блядская мысль! Какие же мы больные существа!

Крейг Гиффорд.

Если бы только Рокси знал.

Если бы Рокси знал это, я бы и отправился за решетку. Он, наверное, сразу же указал бы пальцем на этого опасного психопата.

– Не так все плохо. Извини, Брай. Не надо было тебе меня хуярить. Мой глаз утром заплывет. И лодыжка распухнет, Брай, ты поймал меня здесь красавцем. Но блин, вот же мы с тобой махалово устроили, просто сумасшедший дом.

Глупый урод пытался приободрить меня, перечисляя ущерб, который я ему нанес. В такого рода стычках не бывает победителей; есть только те, кто выходит из них с наименьшими потерями. Рокси досталось меньше, как в смысле физического ущерба, так и в плане утраты мачистского достоинства. Мы оба знали это, но я был благодарен ему за то, что он все же пытается меня приободрить.

Я оставил его, черт знает как выбрался с кладбища и направился к отцу. Я блевал на ходу себе под ноги. Запутавшись, вернулся в нашу старую квартиру в Мьюрхаусе. Дом по-прежнему стоял пустой, туда еще никто не въехал. Я попытался вынести дверь и так бы и сделал, если бы старая миссис Синклер, наша соседка, не напомнила мне, что отец переехал.

Пошатываясь, я вышел на улицу и блеванул снова. Мой перед был заляпан кровью и блевотиной. У торгового центра ко мне подошла пара ребят.

– Этот чувак пьян в стельку, – заметил один.

– Я знаю этого козла. Ты шатаешься с этим педиком, да, приятель?

– Ну…

Я попытался сформулировать ответ, но не смог. Я вполне все осознавал, но ничего сказать не получалось.

– Если шатаешься с педиками, то и сам, считай, педик, вот как я это понимаю. Что скажешь, приятель?

Я поглядел на парня, и мне удалось выдавить:

– А как насчет минета?

Они скептически поглядели на меня несколько секунд, затем один из них выкрикнул:

– Умник хитрожопый нашелся!

– Так меня и зовут, парни, – сдался я.

Я ощутил тупой удар и рухнул на землю. Меня пинали ногами, но я ничего не чувствовал. Избиение вроде бы продолжалось изрядно, и это меня беспокоило, потому что о жесткости пиздиловки судишь обычно по ее продолжительности. Тем не менее я воспринимал это с пассивным тошнотворным спокойствием безразличного работяги, заступающего на очередную смену, и, когда убедился, что все закончилось, шатко поднялся на ноги. Возможно, не так все и плохо. Я мог легко ходить. Собственно, это избиение как будто прочистило мне мозги. Спасибо, ребята.

Я пересек двойную проезжую часть, оставил позади шикарный Мьюрхаус и добрался до обветшалого Пилтона. Наверное, сейчас люди оценивают эти районы иначе, но вот как это всегда выглядело для меня: Мьюрхаус – район для новых домов, Пилтон же для мусора. И плевать, что там нынче за проблемы у Мьюрхауса и как сильно причепуривают Пилтон. Пилтону Пилтоново, Мьюрхаусу Мьюрхаусово, так всегда было, и так всегда будет, вашу мать. Гнусные подонки эта урла из Пилтона. Уроды, избившие меня, были отсюда. Это их менталитет. Я, вероятно, подхвачу ебаных вшей только от соседства с грязной пилтонской кодлой.

Я нашел наш дом, но не помню, кто пустил меня внутрь.

На следующее утро я притворяюсь, будто сплю, пока все не сваливают на какой-то семейный выезд: папа, Норма и ее шумная истеричная дочка. Ощущение у меня совсем разбитое. Пытаюсь встать – и, оказывается, едва могу ходить. Я весь покрыт царапинами и синяками, к тому же ссу кровью, отчего конкретно перепугался. Отмокнув в ванне, чувствую себя получше и решаю покопаться в вещах. В коробках по-прежнему полно нераспакованного барахла. Народ задумал украсить эту безвкусную конурку. Вижу кожаный портфельчик, который мне раньше не попадался, и предполагаю, что он – Нормы. Оказывается, нет.

Портфель был полон фотографий. Я и Дерек маленькими детьми, отец и мама. Этих фото я никогда раньше не видел. Я глядел на родителей вместе. Пытался вообразить, будто вижу в ее глазах боль, различаю недовольство, но ничего не обнаружил. По крайней мере, поначалу. Затем я добрался до фотографий, вероятно самых последних по времени, потому что Дерек и я выглядели покрупнее. Вот на этих снимках – да, задним числом все читалось слишком очевидно: из ее глаз вопили боль и разочарование. Мои слезы капали на выцветшие фотографии. Впрочем, в этом кожаном портфеле нашлись вещи и похуже.

Я прочитал все письма, одно за другим. Все они были очень похожи по содержанию, различались только даты. От момента через несколько месяцев после того, как она ушла, до 1989 года. Восемь лет подряд она писала ему из Австралии. Все письма содержали одни и те же предложения, повторяемые как ритуал:

Я хочу связаться со своими мальчиками.

Я хочу, чтобы они приехали ко мне погостить.

Пожалуйста, позволь им писать мне.

Я люблю их, я хочу видеть моих детей.

Пожалуйста, напиши мне, Джефф, пожалуйста, выйди на связь. Я знаю, что ты получаешь мои письма.

Не знаю, что произошло в 1989-м, но после этого она больше не писала.

Переписываю на клочок бумаги адрес и номер телефона в Мельбурне. Вот же дерьмо. Очередная груда дерьма, сквозь которую надо продраться. И чем дальше, тем выше растет груда этого чертова дерьма, сквозь которое надо продираться. Это никогда не кончится. Говорят, с возрастом становится проще. Очень на это надеюсь. Охуеть как надеюсь.

Потребовалось какое-то время, чтобы выйти на прямое международное соединение. Я хотел говорить с моей мамой, долго говорить, выяснить ее часть истории – за его счет, разумеется. Какой-то чувак взял трубку. Я вытащил его из постели; разница во времени, я совсем забыл о ней. Он спросил, кто я такой, и я объяснил.

Чувак был действительно расстроен. Его голос звучал нормально, должен признать, да, он держался молодцом. Он рассказал мне, что в доме загорелась проводка. И дело обернулось плохо. Моя мать погибла при пожаре, тогда в 1989-м. Она сумела вытащить их дочь, но сама задохнулась в дыму. Тут связь оборвалась.

Я положил трубку. Телефон тут же зазвонил снова.

Я оставил его звонить.

Примечания

1

Уормвуд-Скрабс – мужская тюрьма в одноименном районе западного Лондона (округ Хаммерсмит и Фулем).

2

Уэстер-Хейлс – юго-западный район Эдинбурга.

3

«Вершина мира» (англ.).

4

PSV (Philips Sport Vereningen – спортивный союз «Филипс») – голландский клуб из Эйндховена, основанный в 1913 г. как футбольная команда компании «Филипс».

5

Пол Гаскойн (р. 1967) – английский футболист по прозвищу Газза, один из лидеров сборной в конце 1980-х – середине 1990-х гг.; прославился необузданным нравом.

6

Джок – жаргонное название шотландца.

7

Аллюзия на виски-бленд Vat 69 (по-английски «vat» – «чан»).

8

Рассказ Уэлша представляет собой вариацию на тему рассказа Роальда Даля «Уильям и Мэри» (1959).

9

Dead Again (1991) – фильм Кеннета Браны (первая его американская постановка), он же исполнил в этом готическо-мелодраматическом триллере главную роль. Также в фильме снимались Дерек Джекоби, Ханна Шигула, Эмма Томпсон.

10

Грассмаркет – бывшая рыночная площадь в центре Эдинбурга, у подножия скалы, на которой стоит Королевский замок.

11

Крепкое темное пиво в Шотландии (название происходит от величины торгового налога в конце XIX в.).

12

«Трое мужчин и маленькая леди» (Three Men and a Little Lady, 1990) – комедия Эмиля Ардолино, продолжение комедии Леонарда Нимоя «Трое мужчин и младенец» (Three Men and a Baby, 1987) – американского римейка французской картины «Трое мужчин и младенец в люльке» (Trois homes et un couffin, 1985), поставленной Колином Серро и получившей ряд французских и международных премий.

13

Sammy and Rosie Get Laid (1987) – фильм Стивена Фрирза по сценарию Ханифа Курейши, в главных ролях Шаши Капур, Фрэнсис Барбер.

14

ОПТ (DLO, Direct Labour Organization) – организация прямого труда: устройство муниципалитетом строительных и хозяйственных работ прямым наймом сотрудников без объявления конкурса и оформления договора подряда.

15

Уэйн Фостер (р. 1963) – английский футболист, в 1986–1994 гг. игравший за эдинбургский клуб «Харт оф Мидлотиан».

16

«Trades fortnight», «wakes week» – традиционный для северной Англии и Шотландии период в одну-две недели, когда большинство предприятий закрываются. С конца XX в. эта традиция отмерла.

17

Свенгали – зловещий гипнотизер, чье имя стало нарицательным, герой романа Джорджа Дюморье «Трильби» (1894).

18

Terrahawks – британский фантастический телесериал, выходил в 1983–1986 гг.

19

«Фестиваль Британии» – общее название серии национальных выставок, прошедших в Великобритании летом 1951 г.

20

Имеется в виду «The Sash My Father Wore» («Кушак моего отца») – известная со второй половины XIX в. песня ольстерских оранжистов (протестантов, переселившихся в Северную Ирландию из Шотландии, преимущественно из Глазго).

21

«Билли» (от уличной банды 1920-х гг. «Билли-бойз») – жаргонное название протестантов из Глазго и фанатов футбольного клуба «Рейнджерс». «Тим» (от уличной банды 1920-х гг. «Тим Мэллойз») – жаргонное название католиков из Глазго и фанатов футбольного клуба «Селтик».

22

Долли Партон (р. 1946) – американская кантри-певица и киноактриса, за шесть десятилетий 25 раз возглавлявшая кантри-чарты.

23

Анна Форд (р. 1943) – британская телеведущая.

24

Пол Дэниелс (1938–2016) – известный британский фокусник и телеведущий.

25

Страйк – пропущенный мяч в бейсболе.

26

Аллюзия на «Швейцарскую семью Робинзонов» (тж. «Швейцарский Робинзон») – опубликованный в 1812 г. роман для детей швейцарского пастора Йоханна Давида Висса, неоднократно экранизированный для кино и телевидения.

27

«Хибз» – разговорное название футбольного клуба «Хиберниан», базирующегося в Лите (район Эдинбурга).

28

«Distant Drums» – песня Синди Уокер, исполненная в 1963 г. Роем Орбисоном и в 1964 г. – кантри-певцом Джимом Ривзом (1923–1964); именно в исполнении Ривза песня стала суперхитом, причем уже в 1966 г., через два года после его смерти.

29

CCS (Capital City Service) – одна из фанатских группировок, поддерживающих футбольный клуб «Хиберниан».

30

Питер Сатклифф (р. 1946) – британский серийный убийца, прозванный Йоркширским Потрошителем; в 1975–1980 гг. убил 13 проституток.

31

Брайан Уилсон (р. 1942) – американский музыкант, бывший лидер группы The Beach Boys.

32

Джеральд Форд (1913–2006) – с 1973 г. вице-президент США (назначен Никсоном после отставки Спиро Агню), в 1974–1977 гг. президент (после отставки Никсона).

33

Ноэль Гордон (1919–1985) – английская актриса, известная в первую очередь своей ролью в сериале «Перекресток» (1964–1981).

34

Джойс Гренфелл (1910–1979) – английская актриса и комик, автор песен, певица.

35

Вера Линн (р. 1917) – знаменитая английская певица.

36

Деннис Нильсен (1945–2018) – британский серийный убийца и некрофил, в 1983 г. приговоренный к пожизненному заключению.

37

Чарльз Крэй (1927–2000) – старший брат близнецов-гангстеров Рональда Крэя (1933–1995) и Реджинальда Крэя (1933–2000), тоже преступник.

38

Кирк Дуглас (Исер Данилович, р. 1916) – звезда Голливуда.

39

Пол Хегарти (р. 1964) – шотландский актер, известный ролями в детективных телесериалах.

40

Ли Чепмен (р. 1953) – американский охотник за преступниками, получивший прозвище Пес.

41

Барри Макгиган (р. 1961) – ирландский боксер.

42

Аллюзия на речь Уинстона Черчилля, произнесенную перед палатой общин 4 июня 1940 г. («Мы будем сражаться на пляжах»), – его вторую речь перед парламентом в качестве премьер-министра после вступления Британии во Вторую мировую войну.

43

«New Musical Express» – британское музыкальное издание, выходившее с 1952 г. сперва в газетном, потом в журнальном формате; с весны 2018 г. функционирует как веб-сайт.

44

Башня Монпарнас – 57-этажный небоскреб в 15-м арондисмане; построен в 1969–1972 гг., имеет высоту 210 м. Единственный небоскреб в городской черте Парижа.

45

В психоаналитической теории личность раскладывается на три составляющие: Ид («оно), Эго («я») и Супер-Эго («сверх-я»).

46

«Derry’s Walls» – североирландская народная песня, посвященная осаде протестантского Лондондерри в апреле – июле 1689 г. войсками католиков-яковитов.

47

Оскорбительное название сторонников футбольного клуба «Рейнджерс» и, вообще говоря, протестантов из Глазго.

48

Иэн Кертис (1956–1980) – лидер манчестерской постпанк-группы Joy Division. Линда Ронстадт (р. 1946) – американская кантри-рок-певица. Их день рождения – 15 июля.

49

Песню «Video Killed the Radio Star» Тревор Хорн (р. 1949), Джеффри Даунс и Брюс Вулли сочинили в 1977 г. Первым записал и выпустил ее Вулли со своей группой The Camera Club (альбом «English Garden», 1979), но знаменитой стала версия группы Хорна и Даунса Buggles (альбом «The Age of Plastic», 1980); видеоклипом на эту песню начал свое вещание канал MTV (1 августа 1981 г.).

50

Барбара Диксон (р. 1947) – шотландская певица. Мит Лоуф (Марвин/Майкл Ли Эдей, р. 1947) – американский рок-певец и киноактер. Элвин Стардаст (Бернард Уильям Джури, 1942–2014) – британский музыкант, начавший выступать в 1961–1962 гг. под псевдонимом Шейн Фентон и прославившийся в первой половине 1970-х гг., на волне глэм-рока, уже как Элвин Стардаст. Все трое родились 27 сентября.

51

Знаменитая музыкальная программа, выходившая на Втором телеканале Би-би-си в 1971–1987 гг.

52

«Моральное большинство» – влиятельная религиозно-политическая организация 1980-х гг., основанная американским проповедником-фундаменталистом Джерри Фолуэллом.

53

Норман Ламонт (р. 1942) был в 1990–1993 гг. министром финансов в правительстве Джона Мейджора.

54

Микродот – круглая таблетка диаметром 1,5 мм, содержащая 50–100 мкг ЛСД.

55

«Goodnight, Vienna» – песня из одноименной оперетты Эрика Машвитца и Джорджа Посфорда, в 1932 г. экранизированной. Звучит в одном из эпизодов сериала «Дживс и Вустер».

56

Поэма Роберта Бёрнса «Тэм О’Шентер» цитируется в переводе С. Маршака.

57

Отсылка к американскому комическому дуэту Стэна Лорела (1890–1965) и Оливера Харди (1892–1957).

58

Оливия Ньютрон-Бомб – шутливое, по созвучию, прозвище австралийской поп-певицы Оливии Ньютон-Джон (р. 1948), прославившейся ролями в диско-мюзиклах 1970-х гг.

59

Аллюзия на песню Pink Floyd «Comfortably Numb» с альбома «The Wall» (1979).

60

Джелли на британском сленге – транквилизатор, обычно феназепам; на американском же сленге наоборот – таблетка амфетамина (стимулятора).

61

Дэвид Нивен (1910–1983) – американский актер шотландского происхождения, известный ролями британских аристократов. Морин Липман (р. 1946) – британская актриса преимущественно комедийного репертуара.

62

Вив Николсон – йоркширская домохозяйка, в 1961 г. выигравшая в футбольный тотализатор 150 тыс. фунтов (на современные деньги – 3,5 млн) и потратившая весь выигрыш за три года. На основе ее биографии, озаглавленной «Spend, Spend, Spend!» («Трать, трать, трать!»), была в 1977 г. поставлена телепьеса, получившая премию BAFTA.

63

«Ущерб» (Damage, 1992) – драма Луи Маля по одноименному роману Джозефины Харт, в ролях Джереми Айронс, Миранда Ричардсон, Жюльет Бинош, Лесли Кэрон.

64

Самоса – жаренный во фритюре треугольный пирожок с овощами, блюдо индийской кухни.

65

Хэнк Дженсон – главный герой британских палп-романов 1940–1950-х гг. с полураздетыми дамами на обложке, имитирующих американский «крутой» детектив, а также коллективный псевдоним, под которым они публиковались.

66

«Оксфам» – международная благотворительная организация помощи неимущим, основанная в Оксфорде в 1942 г.

67

«Сент и Гривси» (Saint and Greavsie, 1985–1992) – британская телепрограмма на канале ITV, вели которую известные футболисты 1960-х гг. Иэн Сент-Джон (шотландец, игравший за «Ливерпуль») и Джимми Гривс (англичанин, игравший за «Челси» и «Тотнем Хотспур»).

68

Карнаби-стрит – улица в Сохо, знаменитая одежными магазинами.

69

Грэм Сунесс (р. 1953) – шотландский футболист, в начале 1980-х гг. капитан «Ливерпуля», в конце 1980-х гг. возглавлял национальную сборную Шотландии.

70

Питер Лилли (р. 1943) – британский политик-консерватор, министр в правительствах Маргарет Тэтчер и Джона Мейджора.

71

Малькольм Икс (Малькольм Литтл, эль-Хадж Малик эш-Шабазз, 1925–1965) – политический активист, один из лидеров националистической афроамериканской организации «Нация ислама». Бобби Сил (р. 1936) и Элдридж Кливер (1935–1998) – лидеры, наряду с Хьюи Ньютоном, леворадикальной группировки «Черные пантеры».

72

«Соледадский брат» (Soledad Brother: The Prison Letters of George Jackson, 1970) – сборник писем Джорджа Лестера Джексона (1941–1971) из калифорнийской тюрьмы Соледад, куда Джексон, в 1961 г. осужденный за вооруженное ограбление, был переведен в 1969 г. из тюрьмы Сан-Квентин. В январе 1970 г., вместе с двумя другими «соледадскими братьями» (Флита Драмго, Джон Клатчет), был обвинен в убийстве тюремного охранника Джона Миллса, совершенном в отместку за убийство другим охранником, Оупи Миллером, троих заключенных, устроивших драку в тюремном дворе на прогулке. В августе 1971 г. младший брат Джексона, семнадцатилетний Джонатан Джексон, возглавил нападение на окружной суд калифорнийского округа Марин, где захватил заложников, требуя освобождения «соледадских братьев», и был убит в перестрелке. (Впоследствии активист Коммунистической партии США Анджела Дэвис, охранником которой служил Джонатан, обвинялась в приобретении автоматического оружия, использовавшегося при этом нападении.) Джордж Джексон погиб в тот же месяц при попытке поднять в тюрьме вооруженный бунт.

73

12 октября 1984 г. в брайтонском Гранд-отеле, где происходила конференция Консервативной партии, прогремел взрыв. Бомбу заложил месяцем раньше боевик Ирландской революционной армии, рассчитывавшей убить Маргарет Тэтчер и верхушку консерваторов. Среди пострадавших от взрыва были министр труда Норман Теббит (р. 1931) и его жена, оставшаяся инвалидом.

74

Даррен Джексон (р. 1966) – шотландский футболист, форвард; играл за клубы «Ньюкасл юнайтед», «Данди юнайтед», «Хиберниан», «Селтик», «Харт ов Мидлотиан».

75

Дино Дзофф (р. 1942) – вратарь, капитан сборной Италии. Самый возрастной футболист, когда-либо побеждавший на Чемпионате мира (в 1982 г., когда Италия взяла первое место, Дзоффу было сорок).

76

Аллюзия на роман Чарльза Диккенса «Повесть о двух городах» (1859).

77

«Barratt Developments» – североанглийская строительная компания, основанная в 1958 г., лидер рынка в начале 1980-х гг.; подвергалась массовой критике на предмет качества ее кирпичных домов.

78

Знаменитый английский актер Питер О’Тул (1932–2013) родился, по одним источникам, в ирландском городе Коннемара, а по другим – в североанглийском Лидсе.

Content

Ирвин Уэлш
Эйсид-хаус

Благодарности

Рассказы

Ствол

Евротреш

Стоук-Ньюингтон-блюз

Чан-96

Рохля

Последний отдых на Адриатике

Квартет сексуальной катастрофы

Хороший сын

Как сошлись жестокая стерва и эгоистичный ублюдок

Много смеха и секса

Роберт К. Лейд: сексуальная история

Видеосмерть

Засор в системе

Уэйн Фостер

Там, где разбиваются мечты

Бабушкин старый добрый джанк

Дом Глухого Джона

Встреча в холле

Мама Лайзы встречает королеву-мать

Два философа

Ерунда

Общее дело «Грэнтон Стар»

Белка по имени Рико помогает лепить снеговика

Спорт для всех

Эйсид-хаус

Хитрожопый Повесть

1 Парковая служба

2 Днем у телевизора

3 Дружки как опиаты

4 Дисциплинарная разборка

5 Спидометр зашкаливает

6 Рождество со Слепаком

7 Транки и отсос

8 Паранойя

9 Пластическая хирургия

10 Молодые педики

11 Любовь и ебля

12 Карьерные возможности и кунилингус

13 Свадьба

14 Собеседование

15 Моча

Примечания