Андрей Буторин

Свобьи выборы

По правде говоря, хоть Коляныч меня и подставил, но и предупредить поспешил сразу. Совсем чуть-чуть не успел. Он влетел в нашу конуру таким на себя непохожим, что я почти испугался. Но тоже не успел. Потому что пугаться пришлось другого: с потолка — а мне показалось, что прямо с небес — грянуло вдруг:

— Потапов, ко мне!

Коляныч схватился за сердце и лишь замотал головой. Говорить он уже не мог. Признаться, мне тоже захотелось за что-нибудь схватиться, но вместо этого я возвел глаза к потолку, где скрывались динамики, и пролепетал:

— Уже бегу!..

Я и впрямь побежал. Еще бы! «Сам» меня еще никогда не вызывал. Обычно он дает указания Колянычу — то бишь, Сане Николаеву, начальнику нашего отдела, — а тот уже непосредственно нам оплеух навешивает. Или пряники раздает. Что реже.

«Сам» был зол. Очень. Очень-очень! Теперь мне по-настоящему стало страшно. Хорошо, что шеф кивнул все же на стул, а то бы я, наверное, рухнул. Аки березка под топором дровосека. Тем более, дровосек… то бишь, шеф наш любимый, Павел Дмитриевич Котошаров, прожег меня таким взглядом, что на мне едва береста не задымилась. Образно выражаясь.

— Ты знаешь, что меня сейчас в МИД вызывали?! — гаркнул шеф. — Сам министр меня причесывал!

— Российский? — брякнул я, уставившись на лысину Котошарова. Причесывать там было нечего.

— Нет, гваделупский! — рыкнул шеф.

— Почему?.. — отвесил я челюсть, но быстро сообразил: — А! Это у вас идиома!..

— Это у меня идиоты! — Котошаров вскочил с кресла и принялся метаться вдоль стола, хватаясь за «свежерасчесанную» голову. — Я им плачу такие деньги, а они!.. Это подумать только: скандал не международного даже — межпланетного масштаба! Межцили… межвици…

— Межцивилизационного, — не без труда подсказал я.

— Ага!.. — Шеф замер, оперся мощными волосатыми лапами о столешницу и уставился на меня взглядом голодного хищника. — Передразнивать начальство мы умеем, — прошипел он, но потом опять зарычал: — А вот прррогррраммы писать — нет!

— Почему?.. — вновь хлопнул я челюстью.

— А это уж я не знаю, почему, — развел Котошаров лапищами. — Мозгов, видимо, не хватает. Все на умничанье уходят. На гонор. — Он помолчал, подвигал бровями под насупленным лбом, а потом чуть разгладил морщины: — На Свобью полетишь. С программой своей разбираться будешь. Это ведь ты для свобьих выборов ПО майстрячил?

— Для свобьянских, — машинально поправил я, но Котошаров так свирепо зарычал, что я отпрянул и часто-часто закивал: — Для свобьих! Да. Я. Дык… — подался я снова вперед, — а что не так? Это ведь стандартная программулина, древняя, обкатанная. Чуток лишь подрихтовать пришлось.

— Не знаю, что ты там нарихтовал, — продолжал рычать шеф, — а только на Свобье сейчас из-за твоей программулины предвере… предреве… — Котошаров раздраженно мотнул лысиной: — Революция там скоро начнется! Тюрьмы переполнены! Главари тамошние власть поделить не могут.

— А я-то тут при чем?! — искренне возмутился я и даже вскочил со стула. — При чем тут моя программа, если эти свобияне дикари! Им еще по пальмам скакать, а туда же — выборы им подавай! С электронной системой голосования!..

— Ну-ну, ты полегче с выражениями, — нахмурился шеф, но рычать, вопреки моим ожиданиям, перестал. Даже понизил голос. И огляделся зачем-то. — Видишь ли, Юрий… Тебя ведь Юрой зовут, как Гагарина?.. Вот и полетаешь скоро, ага. Так вот, Юра, я ведь и сам к этим свобиянам не того… Ну, не то чтобы расизм там, ксенофобия или что подобное — упаси боже! Но ведь и правда, рановато им еще в демократию играть. Насмотрелись, понимаешь, у нас — и дай им такое же! А сами еще из феодализма не вылезли, между нами-то…

— Так и я о чем! — вскинулся я.

— И тем не менее! — прихлопнул по столу шеф. — Министр иностранных дел приказал с этим делом разобраться. И как можно скорее! Так что, лети, Юра, лети, сокол.

Котошаров вышел вдруг из-за стола, подошел ко мне и по-отечески обнял, похлопывая по спине тяжеленной ладонищей.

— Ты уж постарайся там, — пробубнил он мне в ухо. Жалостно так пробубнил, у меня аж горло перехватило. — Выручай, браток. Не то плохо нам с тобой придется.

А потом он добавил еще что-то, вроде как совет дал какой-то насчет свобиян этих… Но тот мне таким малозначимым показался на фоне рухнувших на мою голову проблем, что тут же из этой ушибленной головы и вылетел. Тем более что в нее, несчастную мою, как раз новая мысль шмякнулась, которую я сразу и озвучил, одновременно пытаясь выбраться из крепких шефовых объятий:

— Постойте, Павел Дмитриевич! Но ведь программу я сдавал года два уж назад… В первые выборы они ведь не жаловались?

Котошаров слегка отстранился, но ладони на моих плечах оставил, будто сдерживая меня от необдуманных действий.

— Не жаловались, — подтвердил он. — Ни в первые, ни в десятые. А в двадцатые вот, юбилейные, так сказать…

— В двадцатые?! — завопил я. — У них что там, выборы — любимая национальная забава?!

— Не надо так орать, — наконец-то снял с моих плеч руки Котошаров и принялся демонстративно трепыхать мизинцами в ушах. Затем он снова огляделся и горячо зашептал: — Не наше это дело, Юра! Пусть хоть каждый день свои выборы устраивают. Наша задача — обеспечить техническую сторону. Ты знаешь, чем они нам за это платят?.. Впрочем, тебе и не надо об этом знать. Твое дело — программное обеспечение этой треклятой системы голосования наладить. А уж на премиальные и все такое я не поскуплюсь. Короче, дуй в космопорт, там тебя представитель МИДа встретит, с документами, инструкциями и всем прочим.

— А деньги?.. — набравшись храбрости, выдохнул я.

— Не надо никаких денег, — отмахнулся шеф. — Жить будешь при нашем консульстве, там тебя накормят, напоят… — тут он споткнулся и погрозил пальчиком-дубинкой: — Исключительно в прямом, хорошем, так сказать, смысле. А то знаю я вас, программистов…

Полет не принес ничего интересного. Я-то думал: космос, звезды, романтика!.. Не знаю, не впечатлило. Многие современные игры куда круче по видеоряду. А уж во время гиперпрыжка и подавно скука меня одолела: почти целый час лабуду по визору крутили, а за бортом тоже смотреть было не на что, поскольку вне пространства, по определению, и нет ничего. В прямом смысле. Буквально.

И я решил этот час провести с пользой, стал обдумывать стоявшую передо мной задачу. Для начала вспомнил, что же именно мне пришлось поменять в стандартном древнем ПО электронной системы голосования. Не так уж и много. Во-первых, было поставлено строгое условие: кандидатов должно быть всего два, ни больше, ни меньше. Во-вторых, за каждого из них предусматривалось два варианта голосования: «За» и «Против»; никаких «Воздержался», «Против всех», «Пошли вы на…» и тому подобного быть не могло. Причем, голосовать нужно было обязательно за обоих кандидатов — только за одного «За», а за другого «Против». Если будет лишь один голос, или два, но одинаковых, то такое голосование не должно засчитываться. Короче говоря, условия элементарные, для программиста моего уровня наипростейшие. Тут я лажануться ну никак не мог! А где же тогда мог? Больше я ничего и не делал. Так что своей вины во всем этом безобразии я определенно не усматривал. Но задание-то именно мне дано, и разбираться, где там собака порылась, все равно мне было нужно.

Я стал рассматривать проблему с другого конца. На Земле эта программа работала очень долго и более чем надежно. Даже в той самой пресловутой Гваделупе работала. А чем Гваделупа отличается от Свобьи? Ну, планеты разные, но это на работоспособность программы никак не влияет. Не помню точно, но вроде как у свобиян то ли по четыре, то ли, наоборот, по шесть пальцев на руках, но это софтине тоже без разницы: пусть они хоть носом в кнопку тычут — или что у них там есть еще выпирающее…

Оставалось одно различие: в Гваделупе… ну, то есть, в любом земном государстве выборы проводятся никак уж не ежемесячно, разве что второй тур когда случится, или в один и тот же год и президента, и парламент выбирать подвалит. Допустим даже, что и то, и другое на три тура затянется, что совсем уж маловероятно. Но и тогда выйдет шесть раз в год, раз в пару месяцев. А у свобиян — двадцать раз за каких-то два года! Может, в этом и скрывается баг? Может, система сдуру считает этот бесконечный праздник торжества демократии одним затянувшимся туром?.. Ага, в этом что-то есть! Нужно будет эту версию первым делом проверить.

Больше я за время полета ни о чем покумекать не успел, как-то неожиданно быстро он закончился, словно и не за триста световых лет меня занесло, а за триста кэмэ, к Колянычу на дачу. Классная, кстати, дача! Баня, бассейн, то, се…

Впрочем, на Свобье меня тоже баня дожидалась. Консул так на меня наехал, что я даже, несмотря на свой безмятежный характер, начал огрызаться, стучать себя кулаком в грудь: нету тут моей вины, дескать; вы сначала разберитесь, куда там ваши свобуасы своими дубинами тычут!.. Короче, понесло меня. Консул еще сильнее обиделся. И вот как тут можно было Павла Дмитриевича, шефа дорогого-любезного не ослушаться? Да и в гости я все ж, как-никак, прибыл. В общем, выкатил я консулу обе фляги текилы, за которые в космопортовском «дьюти-фри» заначку от получки оставил, — а на что она мне теперь? — и он пообмяк сразу, подобрел, а после первой банки и вовсе меня за плечи обнял:

— Ты пойми, — говорит, жалостно так, с надрывом, — каково мне тут!.. И так-то почти один-одинешенек на чужбине чужбинной, а тут еще это… Живьем ведь меня едят дикари тутошние. Вот разразится, орут, всесвобья революция, поднимется бунт народный, так ведь и вам, дескать, мало не покажется; вытурят вас бунтари со Свобьи, никаких вам больше… этих… не будет…

Тут консул дернулся вдруг, закашлялся и протрезвел даже. Видать, и впрямь чем-то дюже интересным свобияне с Землей расплачиваются. Но я парень не любопытный, выпытывать у консула гостайны не собирался. Так что откупорил я молча вторую банку, разлил по стаканам и сказал:

— Давай за знакомство, что ли?

— Давай! — обрадовался консул, чокнулся со мной, проглотил залпом текилу, соль с тыльной стороны ладони слизнул и снова в прежнюю кондицию вернулся. Обнял меня опять за плечи и говорит: — И ведь какое у нас с тобой знакомство-то славное! Ты Юра, и я Юра! Так что мы с тобой эти… два Юры… как это там?..

— Двоюродные, — подсказал я. — Братья.

— Точно! — вскинулся тезка (не это ли слово он вспоминал?). — Братья! Россияне! Земляне!..

Консул заплакал. Я налил ему еще текилы. Он выпил, сыпанул щепоть соли прямо в рот, а потом уронил голову носом в солонку и захрапел. Знать, и впрямь туземцы всю силушку у человека выпили, ненадолго его хватило.

Стал я вынимать у Юры соль из-под носа — надышится еще, потом вообще сушняк замучает, — а он вдруг глаз приоткрыл, и пробубнил невнятно:

— Бы, ббат, быбобда им бобко буку не бми… — И захрапел снова, вольготно и славно.

Хоть и не понял я, что мне брат названный пробыбыкал, но кольнуло меня вдруг нехорошо так, вспомнилось отчему-то, что и Котошаров меня о чем-то предупреждал… О чем-то, связанным с особенностями свобиян. Но у меня как сразу тогда это из башки вылетело, так назад и не вернулось. Вот и теперь что-то… Да и ладно. Решил я, что завтра у Юры спрошу, что его «бу-бу-бу» означало. Если вспомнит, конечно.

Но наутро я ничего у Юры спрашивать не стал. Судя по его виду, вряд ли он помнил подоплеку своих бубнений. Он и меня-то едва вспомнил. Смотреть на него было жалко.

К тому же, Юра очень сухо, подчеркнуто официально извинился и, сославшись на дела, смылся, не забыв, впрочем, напомнить, что меня тоже ждут дела. Но я о них и так не забывал.

Подкрепившись вполне неплохим кофе с обворожительно вкусными бутербродами не пойми с чем, я направился в серверную центрального информатория, благо она находилась непосредственно в здании консульства. Подключился к серверу электронной системы голосования в тестовом режиме и стал насиловать свою провинившуюся прогу. Я измывался над ней, как мог: запускал процесс голосования в ускоренном режиме, как если бы несколько миллионов избирателей проголосовали в течение пары секунд; не закончив одни выборы, начинал другие, причем, с теми же кандидатами; подсовывал вместо двух сразу пачку претендентов; от имени одного избирателя пытался проголосовать сразу на всех избирательных пунктах… Короче говоря, я делал все, на что хватало моей извращенной фантазии, чтобы подвесить систему или хотя бы заставить ее ошибиться. Ничего у меня из этой затеи не вышло! Программа безупречно распознавала накладки и нестыковки входных данных и, где могла, сама разруливала ситуацию, где-то блокировала несанкционированные попытки ввода, где-то вежливо посылала непутевого юзера — с указанием, куда именно и как быстро и долго ему идти. В общем, я мог в очередной раз собой погордиться: программу я в свое время отрихтовал идеально. Но толку мне сейчас от этой гордости было не много, к разгадке непонятных сбоев я не приблизился ни на шаг.

И вдруг меня словно по голове чем-то тяжелым стукнуло: а с чего я, собственно, взял, что в работе этой замечательной софтины были сбои? Потому что консул Юра так решил? А он как до подобной мысли додумался? Ах, ему местные юзеры нажаловались! С пальмы слезли и стали листингами с ошибками программного кода размахивать!..

Кстати, о листингах… Я довольно внушительно припечатал себя кулаком по лбу. Разумеется, идеально работающий код я не собирался вычитывать. А вот лог-файлы следовало посмотреть в первую очередь! Ведь все возможные ошибки и сбои, вообще вся статистика работы системы, строго фиксировались.

И вот тут наконец меня поджидало нечто интересненькое! Во-первых, как оказалось, кандидата за все двадцать выборов было всего два. Во-вторых, первые восемь выборов за кандидата номер один проголосовало примерно девяносто процентов избирателей, следующие восемь — столько же за второго, а вот потом началась бессмысленная чехарда. Мало того, что за обоих теперь голосовали примерно поровну, но, самое интересное, что количество легитимных голосов резко упало, число же некорректных вводов (оба «за» или «против», либо ввод только одного параметра) возросло с пятидесяти процентов на семнадцатых выборах до девяноста пяти на двадцатых!

Это что же такое получалось? То ли население Свобьи резко деградировало за два года, что, в общем-то, маловероятно, то ли народ настолько разочаровался в обоих кандидатах, что голосовать за них попросту не хотел. Этот вариант показался мне наиболее очевидным. Так при чем же тогда наша система в целом, и моя программа, в частности? На этот случай у нас, русских, неплохая пословица есть: дескать, на зеркало неча пенять, коли рожа крива. Или, как мы, программисты, сказали бы: дивайс не стоит пинать, коль кривые дрова. Тут ведь, получается, не нашу, а ихнюю, свобьянскую систему лечить нужно. Не электронную, политическую. А лучше менять. А еще лучше отобрать у дикарей электронику, вернуть им дубины, и пусть голосуют ими, покуда у них силушки хватит, а у кандидатов — крепости черепов.

Правда, я тут же слегка устыдился своих мыслей — и впрямь ведь ксенофобией они попахивали, но суть-то все равно была правильная. Так мне в тот момент казалось.

А потом в серверную вошел Бив. Ну, это я потом узнал, что его зовут Бив, а тогда, помню, подумал: куда это охранники смотрят, сумасшедших клоунов в консульство пускают!

Бив и впрямь был похож на клоуна: красный нос картошкой, широкий, ярко-алый толстогубый рот, огромные оттопыренные уши; да еще и сам длиннющий и худющий, как соломинка для коктейля. И одежда на нем была тоже клоунская: широченные штаны в желто-голубую полоску, что-то вроде кургузого фиолетового пиджака на голое тело и зеленый колпак над рыжими, разумеется, локонами. Правда, несмотря на веселую раскраску, ткань его одежды выглядела грубой и жесткой, вроде брезента.

В остальном вошедший полностью выглядел как человек. Даже пальцев у него на каждой ладони оказалось все-таки по пять. Но я ведь откуда-то помнил, что у свобиян что-то должно быть не так с руками! Странно…

А сумасшедшим он мне показался потому, что вел себя совершенно придурочно: приближался ко мне короткими прыжками, после каждого замирал, хлопал себя по щекам, выкрикивая нечто вроде «О-хро-хро!», и снова прыгал.

Я невольно попятился. И тогда клоун перестал дергаться и сказал по-русски, совершенно без акцента, разве что едва уловимо пришепетывая:

— Не пугайтесь, это наш ритуал приветствия особо уважаемых персон. Меня зовут Бив, я председатель свобьего избиркома.

— Свобьянского, — машинально поправил я, все еще находясь в некой прострации от происходящего.

— Лучше все-таки свобьего, — сказал Бив, вежливо склонив голову.

— Да ладно, — сказал я. Что сказать еще, я никак не мог сообразить. К счастью, говорить, причем очень эмоционально, начал сам председатель избиркома.

— Выручайте! — заломил он тонкие руки. — Мы погибаем! Да-да, наша цивилизация находится на краю гибели! Еще немного, и мы превратимся в орды необузданных дикарей. Тюрьмы переполнены, в народе зреет бунт, обе вершины правления — в жестокой конфронтации, готовой вылиться в братоубийственную войну…

— Но почему? — перебил я наконец Бива. — Почему переполнены тюрьмы? Почему зреет бунт? И при чем тут, ешкин кот, наша система голосования?!

— Как?.. — захлопал длинными клоунскими ресницами Бив. — Как при чем?.. Она же… Она перестала работать. Народ приходит на избирательные участки, явка у нас стопроцентная, за неявку наш справедливый закон предусматривает длительное тюремное заключение… Так вот, народ приходит, голосует, но количество непринятых системой голосов достигает уже чуть ли не девяноста процентов!

— Девяносто пять, — поправил я. — На двадцатых было девяносто пять.

— Тем более! — воскликнул Бив. — А ведь за некорректное голосование наш закон тоже предусматривает тюремное заключение. Небольшое, пять лет, но все же. Стены тюрем уже трещат! Я не верю в столь массовый саботаж. Отсюда вывод только один: неисправна система голосования.

— Она исправна, — обескураженно пожал я плечами. — Только что проверял.

— Но что тогда?! — вскинул к потолку руки председатель.

— Не знаю, — признался я. — Но, может, я чего-то не понимаю в вашей, — я подчеркнул слово «вашей», — системе? Почему, например, выборы у вас проводятся так часто? Почему сначала большинство голосов отдавали первому кандидату, а потом стали отдавать второму? Почему, наконец, кандидатов всегда двое, причем, всегда те же самые?.. — Я остановился, чтобы перевести дух, но Бив тут же воспользовался паузой:

— Кандидатов двое, потому что их двое. Откуда взяться другим? Первый — наш глубокоуважаемый герцог Лэш, второй — народный выдвиженец Пум. Дело в том, — опередил мой новый вопрос председатель, — что когда мы установили с вами дипломатические отношения, наш справедливейший герцог, единовластно правящий Свобьей до этого, загорелся вашими идеями демократии и постановил устроить народные выборы. Народу было позволено выдвинуть свою кандидатуру. Но только одну, разумеется, ведь герцог тоже один. Поэтому кандидатов только двое: Лэш и Пум. Чтобы все было по-настоящему демократично и предельно честно, герцог заказал у вас электронную систему голосования, полностью, как вам известно, анонимную…

— Но сигнализирующую о неправильных вводах, — добавил я с легкой ухмылкой.

— А как же иначе? — расширил глаза Бив. — Если избиратели начнут мухлевать, сознательно срывать голосование, разве это будет честно?

— Нет, — признался я. — Но сажать за это в тюрьму — недемократично. Ведь выборы должны быть свободными.

— Свобьими, — поправил председатель. — А в новом законе Свобьи ясно сказано: за некорректное голосование — пять лет лишения свободы. Без права обжалования. Учитывая, что это прекрасно известно избирателям, все предельно честно и демократично.

— Ну-у… допустим, — кивнул я. — А почему…

— Сейчас я отвечу и на ваш первый вопрос, — замахал узкими ладошками Бив. — Выборы проводятся часто, потому что один из кандидатов всегда недоволен результатами. Первые восемь раз таким недовольным был наш демократичнейший герцог, другие восемь — соответственно, Пум, а последние четыре раза недовольны были оба. По закону же проигравший в выборах кандидат всегда имеет право на обжалование результата и проведение повторных выборов. По-моему, это очень демократично.

— Сколько раз? — нахмурился я.

— Сколько раз демократично? — переспросил председатель.

— Сколько раз он может обжаловать результат.

— Разумеется, один!

— Тогда почему они обжалуют результаты перманентно?! — не сдержавшись, выкрикнул я.

— Отчего ж?.. — заморгал и даже слегка задергал ушами Бив. — Позвольте!.. Но ведь обжалуются каждый раз последующие выборы, а не первые…

— Вот тут у вас явный баг в законе, — сказал я. — У вас эдакое зацикливание получается, образно выражаясь. Нужно обязательно выставлять граничные условия. Например, обжаловать результаты выборов можно только один раз. Или два. И это уже не новые выборы, а повторное голосование в тех же самых. А срок от одних выборов до других надо тоже лимитировать законом. Скажем, пять лет.

— Сколько?! — выкатил глаза Бив.

— Ну, четыре, — разрешил я.

— Хотя бы год! — взмолился председатель.

— Хорошо, три. Впрочем, решать не мне. Но срок должен быть жестким. Ведь это логично!

Бив сконфуженно примолк, а потом медленно кивнул:

— Вы правы. Как же я сам… Но все равно это не объясняет результатов последних четырех выборов! Да и восемь до них, откровенно говоря, тоже, — понизив голос, пробормотал председатель. — Хотя, и первые восемь ввели меня в некоторый ступор…

— Ну, с первыми восемью мне как раз стало более или менее понятно, — дипломатично улыбнулся я.

— Вы хотите сказать, что народ не любит своего герцога? — На чело председателя легла тень.

— Нет, что вы, — замотал я башкой, хотя сказать хотел именно это. — Просто к своему выдвиженцу по элементарнейшей логике должно быть больше доверия. Иначе, зачем было его выдвигать?..

— Так-то оно так, — пожевал толстыми губы председатель и бросил на меня загадочный взгляд, — но вы ведь понимаете, что у герцога есть… эти… и о-го-го какие! А у Пума… тоже сами понимаете.

Я ни бельмеса не понимал, но признаваться в этом посчитал зазорным и активно закивал: как же, как же, дескать, чего тут не понять?

— Вот, — кивнул в ответ Бив. — Посему у справедливейшего герцога с самого первого голосования закралось сомнение в исправности системы… вашей системы, — ткнул председатель длинным пальцем на сервер информатория. — Но на девятый раз он успокоился. Зато возмутился вошедший уже во вкус государственного правления Пум. А ведь закон у нас равен для всех, поэтому…

— Понятно, — остановил я собеседника. — Закон у вас наичестнейший и наидемократичнейший. Его подрихтовать слегка — и хоть в Палату мер и весов, как эталон. Мне непонятно теперь только одно: почему ваш народ голосовал именно так вторые восемь раз и последние четыре?

— Вероятно, ошибалась ваша система, — развел руками, больше похожими на плети, Бив.

— Нет, — сказал я.

— Да. Во всяком случае, другой версии у меня не имеется, — снова взмахнул «плетьми» председатель.

— А вы проводили наблюдение, — созрел у меня интересный вопрос, — как именно голосуют ваши избиратели? Как они конкретно, физически жмут на кнопки? Чем жмут? Жмут ли вообще? Знают ли они, что такое кнопки? Понимают, что на них написано и почему?

— Зачем же вы так-то?.. — явно обиделся за свой народ председатель Избиркома. — Мы перед каждыми выборами, на каждом участке проводим вводную лекцию, где все подробно разъясняем. А на кнопках вообще не буквы написаны, а знаки: плюс и минус. И что означает каждый из них, мы тоже говорим. Что же касается наблюдения за процессом голосования, то это антидемократично и грубо нарушает закон, — гордо вздернул подбородок Бив. — Разумеется, подобное в нашем государстве не может практиковаться ни при каких обстоятельствах.

— А если я посмотрю? — спросил вдруг я. — Ведь я-то под ваши законы не подпадаю.

— Ни в коем случае, — строго сказал председатель. — Иностранцы, а уж инопланетяне и подавно, на избирательные участки во время выборов вообще не допускаются.

— Это кто инопланетянин? — хотел было обидеться я, но быстро одумался, и чтобы прекратить потерявший смысл спор, протянул Биву руку: — Ну, что ж, буду разбираться дальше. Как только что — сразу поставлю вас в известность. Приятно было познакомиться.

Председатель отчего-то вздрогнул, попятился и потащил руку за спину. Но поскольку она была у него длинная, а я молод и проворен, перехватить я ее все же успел. И со всем полагающимся моменту чувством пожал. И тут же заорал. Завопил! Заблажил! Мою руку словно охватило пламя, словно я сунул ее в чан с кипящим маслом, словно с нее раскаленными щипцами сдернули кожу!..

Я продолжал вопить, тряся красной, с мгновенно вздувающимися волдырями ладонью, а Бив прыгал вокруг, тоже маша руками и заполошно приговаривая:

— Да как же?! Как же вы так? Неужели вы не знали? Неужели вас не предупредили?!..

У меня даже боль на мгновение утихла. Я сразу вспомнил, о чем именно предупреждал меня Котошаров: не жать свобиянам руки! И консул Юра наверняка бубнил мне вчера о том же… Ну, конечно! «Быбобда им буку не бми» — это ведь значит: «Никогда им руку не жми!» Ну какая же я бестолочь! Всегда умудряюсь не учесть самое важное!.. Кстати, о важном… А что если…

Я совсем забыл про боль и про свою несчастную руку.

— Сейчас ведь нет выборов? — сквозь слезы спросил я у председателя.

— Нет, — опешил тот, тревожно глядя на меня. Подумал, видать, что я спятил от боли.

— Значит, мне можно посетить какой-нибудь избирательный участок?

— Думаю, да…

— В таком случае, срочно отведите меня на ближайший!

Моя догадка полностью подтвердилась: «плюсы» и «минусы» на кнопках в кабинках для голосования были полностью стерты! Мало того, сами пластиковые клавиши были настолько разъедены кислотой (или что там выделяла кожа свобиян?), что больше походили на бесформенные огрызки, а кое-где и вовсе отсутствовали. Картина прояснилась полностью: первые восемь раз свобияне жали на «плюсик» за своего избранника… как его?.. Пума, и на «минусики» против Лэша, полностью приведя эти клавиши в негодность. Чтобы не оказаться в тюрьме за бойкотирование голосования, следующие восемь раз им волей-неволей пришлось жать оставшиеся целыми клавиши, то есть «плюсы» напротив имени герцога и «минусы» — напротив Пума. А вот в оставшиеся четыре раз они жали уже наобум, а чаще — вообще не могли найти двух целых клавиш… Но тогда почему…

Я вынырнул из кабинки и бросился к замершему посреди зала Биву.

— Кто последний раз осматривал кабинки?!

— Что значит «осматривал»? — удивился председатель Избиркома.

— Я имею в виду, кто из обслуживающего персонала проверяет готовность кабинок к очередным выборам?

— Зачем?.. — вытаращил глаза Бив.

— Как это зачем?! — ахнул я. — Они что, вечные, по-вашему? Пойдемте, сами посмотрите! — я чуть было не схватил председателя за руку, но в последний момент успел отдернуть свою обожженную ладонь. Впрочем, Бив на сей раз тоже был более проворен, с хрустом в суставах заломив обе свои длинные руки за спину.

— Я не имею права заходить в кабинки! — высокомерно заявил он и вздернул подбородок.

— Это почему же?

— Я не могу даже приближаться к ним. Ведь я никоим образом не должен влиять на исход голосования! А вдруг я втихаря проголосую за кого-то, или сознательно испорчу оборудование, чтобы проголосовало меньшее количество избирателей?

— Но сейчас-то выборов нет! К тому же, оборудование уже испорчено. Еще бы узнать, какой умник не поменял пластик хотя бы на металл, а краску — на ту же гравировку… — последнее я пробормотал уже не для Бива.

— Испорчено?! — подпрыгнул председатель. — Саботаж?!

— Скорее, рас… разгильдяйство. — Буркнул я.

— Наше? — насторожился свобиянин.

— Во всяком случае, не наше с вами, — дипломатично выкрутился я. — Но мне все-таки очень любопытно, почему никто из голосующих не поставил в известность администрацию о неисправностях?

Бив нервно задергался.

— Вообще-то, — выдавил он, — при арестах некоторые пытались оправдываться… Но кто будет слушать преступников?

— Действительно, — сказал я с сарказмом. — Слушать преступников — это же недемократично и даже, я бы сказал, беззаконно.

— Да-да! — закивал председатель, не уловив моей злобной иронии.

— Ну, хорошо, — прищурился я, — простых избирателей вы не слушали. Но всяких там высокопоставленных особ? Самих Лэша с Пумом, в конце концов!..

— Перед законом все равны! — снова дернул Бив подбородком. — А высокоуважаемый герцог и его визави — как же они могут голосовать сами?

— Как все, — ехидно улыбнулся я. — Перед законом же все равны.

— Да, но это же будет нечестно! И так ведь понятно, что герцог проголосует за себя, и Пум тоже. В смысле, Пум тоже за себя…

— Я понял, — оборвал я председателя. — Короче говоря, причину вашей проблемы я выяснил. Сейчас я отправлюсь к нашему консулу, введу его в курс дела, и останутся лишь сугубо технические детали. Думаю, следующие выборы вы проведете как по маслу. Не забудьте только о лимитировании повторов!

— Да-да, конечно, я помню! — просиял председатель Избиркома. — Я могу пойти обрадовать герцога?

— Это нечестно, — не удержался я. — Обрадуйте и Пума тоже.

Бив слегка скривился, но ответил:

— Вы правы. Пойду обрадую обоих. — И тут же исчез.

На космодроме, кроме довольного консула Юры, постоянно пытающегося пожать мою забинтованную ладонь, маячила также и долговязая фигура Бива. Он дождался, пока консул отошел, шустро приблизился ко мне и опустил что-то в карман моей куртки.

— От имени свобьей демократии, — шепнул он. И успел испариться еще до того, как я договорил, поправляя:

— Свобьянской.

На Земле мне руку вылечили в два счета. Котошаров насчет премии не обманул — расщедрился ничего так. И то — как они все радовались, словно дети малые! Я недели две в героях ходил, пока все помаленьку не утихло.

Благодарность же «свобьей демократии» заключалась в малюсеньком пузырьке бесцветной жидкости. По правде говоря, я даже открывать его поостерегся. Да и то, ну открыл бы: и что дальше? Нюхать? Пить? Подмышки мазать?.. А если оно тоже — того?.. У меня отчаянно зачесалась правая ладонь.

И все-таки было обидно. У меня имелись небезосновательные подозрения, что эта жидкость и была той самой драгоценностью, которой свобияне расплачивались с Землей и с отдельными ее представителями. Но как узнать, в чем заключается таинственная суть этого вещества? Не у шефа же спрашивать! Может, как-нибудь потом, при случае, у консула Юры?.. Как-никак, мы с ним братья. Двоюродные. Образно выражаясь.

Content

Андрей Буторин
Свобьи выборы