Алексей Кудашев

ЛЕДЯНОЙ ОСТРОВ

Немецкие мины рвали землю. Автоматные очереди заглушались сплошным грохотом разрывов. Могильная чернота осенней ночи разрывалась лишь яркими вспышками и мертвящим блеском осветительных ракет. В этом крошеве темноты, света и черных фонтанов земли по перепаханному снарядами и минами полю, прижимаясь к сырой и холодной земле, ползли два человека в шинелях: капитан и сержант. Используя неровности местности, они стремились уйти от смерти. При вспышках осветительных ракет они замирали, прощупывая глазами следующий этап пути. Как только угасал свет, люди торопливо ползли дальше.

После одной из таких вспышек сержант остался неподвижно лежать в неглубокой воронке. Капитан подполз к своему спутнику и тронул его за плечо, но, увидев при вспышке ракеты поникшую набок окровавленную голову сержанта и остекленевший взгляд широко открытых глаз, двинулся дальше.

Капитан спешил доползти до небольшой лощинки, по которой можно было сравнительно безопасно добраться до окопов. Но как ни близка была эта спасительная лощинка, доползти ему не удалось. Автоматная очередь настигла его у самой бровки. И, словно закончив свое черное дело, стал ослабевать огонь со стороны вражеских окопов. Реже стали вспышки ракет.

Но что это? Снова по изуродованной земле ползет человек. На нем форма лейтенанта. Он движется в том же направлении, в сторону той же злополучной лощинки, ведущей к советским окопам. Но этому, третьему, повезло. Он быстро достиг лощинки и тут заметил лежащего капитана. Приблизившись к нему, лейтенант на мгновение задумался и, как бы что-то решив, попытался перевернуть тело капитана. Капитан застонал. Лейтенант взвалил раненого себе на спину. Обливаясь потом, он метр за метром приближался к советским окопам. Вот до них осталось не более десяти шагов; лейтенант остановился, перевел дух. Когда он собрался двинуться дальше, совсем рядом разорвалась мина.

Взрывной волной капитана и лейтенанта бросило вперед. Тело капитана, упавшего на бруствер окопа, перевесилось вниз и мешком сползло в траншею. Раненого лейтенанта, оглушенного взрывом, солдаты подобрали за бруствером.

Очнулся капитан уже в полевом госпитале. Вспомнив события страшной ночи, он спросил у сестры: не знает ли она, что случилось с человеком, вынесшим его с поля боя. Девушки указала на соседнюю койку, где лежал забинтованный лейтенант. Капитан, преодолевая боль, с трудом протянул соседу ослабевшую руку и еле слышно прошептал:

— Трофимов. Спасибо, друг!

— Лейтенант Сорокин, — представился сосед.

Часть первая

РАЗВЕДЧИКИ «ЧЕРНОГО ЗОЛОТА»

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Павел Зарубин, глядя через ветровое стекло автомашины на далекие вечерние огни Приморска, обдумывал содержание своего будущего очерка. Окружающие предметы утонули в непроглядной тьме тихой южной ночи, и ничто не отвлекало, не рассеивало мыслей. Лишь время от времени на крутых изгибах шоссе в свете автомобильных фар вырастали седые придорожные кусты, да одинокие встречные машины тревожили тишину короткими гудками; а когда серая лента шоссе подходила к самому морю, сквозь ровное гудение мотора слышался легкий, успокаивающий плеск прибоя.

Кроме Зарубина, в машине находились еще два человека: сзади сидел начальник объединения «Приморнефть» Воронин, управлял машиной главный инженер объединения Трофимов.

Все трое возвращались в Приморск из предгорий Снежных гор, со Светлоозерских нефтяных промыслов, где они провели весь день.

Ехали молча. Каждый был погружен в свои мысли.

Несмотря на поздний час, было душно. Встречный воздух, врывавшийся в машину через открытые боковые окна, не освежал, а, казалось, еще больше согревал своим теплым дыханием.

Для Зарубина, проведшего в Приморске и на нефтяных промыслах, полукольцом окружавших этот крупный южный портовый город, всего несколько дней, все было новым, необычным: в нефтяном районе он был впервые.

Глядя на далекие вечерние огни Приморска, он вспомнил о Москве, о товарищах по работе, которые, провожая его, наперебой давали дружеские наставления.

«Лучшего материала для очерка не найдешь. Море! Лес вышек! В зелени деревьев похожие на сказочных великанов колонны нефтеперегонного завода. И учти: первое впечатление — самое верное. Потом уже не заметишь таких контрастов, свыкнешься с ними…» — говорили одни.

Другие же говорили совсем иное:

«Не пиши по первому впечатлению. Сначала присмотрись, осмысли все как следует, врасти в новую обстановку».

«Нет, ты напиши о людях, — советовали третьи. — Таких людей в другом месте, может, и не встретишь. Поверь мне, я бывал там. Придешь на буровую, а там у огромных машин стоит этакий богатырь, в плечах косая сажень, рычагами двигает играючи. Кругом грохот, лязг железа, рев моторов, а для него это вроде музыки. И вся бригада под стать этому молодцу. Вот об этих-то людях и нужно писать».

С улыбкой вспомнил Зарубин и о книге Валентина Чуркина «Город «черного золота», которую он взял из редакционной библиотеки перед отъездом. Это были очерки о нефтяных промыслах Приморска и его людях, написанные в 195… году. В поезде он эту книгу прочитал и, когда подъезжал к Приморску, был уверен, что о нефтяном деле и о промыслах представление имеет вполне достаточное.

Особенно запомнилось одно место из книги Чуркина. Зарубин даже записал его в свой блокнот: «Когда поезд подходил к Приморску, пассажиры, впервые ехавшие в этот город, не могли оторваться от окон, в которые была видна величественная картина. Справа и слева от железной дороги стояли стальные гиганты — вышки. Те, что находились у самой насыпи, нельзя было охватить взглядом; их стальные ноги, мелькая в окнах вагона, мчались назад. Дальше, уменьшенные перспективой, высились другие вышки, поражавшие взор своими ажурными очертаниями. Лес вышек уходил в необозримую даль, закрывая горизонт. Стук колес сливался со звонким пением стальных роторов бурильных станков…»

Зарубин с нетерпением смотрел в окно, желая скорей увидеть величественную картину, нарисованную Чуркиным. Но поезд подходил к Приморску, а никаких вышек, «закрывавших горизонт», не было. Справа и слева расстилался ковер садов, полей и огородов, на зелени которых четко выделялись белые постройки поселков и узкие ленты дорог. Вдали были видны тихое голубое море и уходившая в него узкая полоска земли со старой башней маяка. Разочарованный, он отошел от окна и стал упаковывать свой чемодан. Поезд подходил к перрону Приморского вокзала.

А когда через день Зарубин попал на буровую, он был не меньше удивлен царившей там тишиной. Пения стального ротора он не услышал. Вместо богатыря с плечами в косую сажень у автоматизированного пульта управления не стоял, а сидел и следил за приборами щупленький паренек лет двадцати. Это был бурильщик. Другой рабочий ходил возле машин, сосредоточенно наблюдая за их работой. И эти двое управляли бурением одновременно четырех скважин!

— Что, товарищ корреспондент, пришли посмотреть на нашу музейную буровую? — спросил Зарубина один из рабочих.

— Почему музейную?

— Ну как же! Ведь это техника вчерашнего дня. Так сказать, пройденный этап. Вот добурим куст скважин и отправим весь этот металл в переплавку…

— А чем же плоха эта техника?

— Да она не плоха. Хорошая техника, новая, и работает замечательно. Только ведь мы не стоим на месте. Новую технику заменяем новейшей. Вы про самоходные буровые установки «ПБ-2» слыхали? Нет? Ну, это вполне естественно. Они появились недавно. А как они работают! Вот эти четыре трехкилометровые скважины мы пробурим за месяц, а «ПБ-2» за одни сутки может пробурить пятикилометровую скважину. И быстро, и затрат труда не много. Да что я вам тут рассказываю! Вот она, красавица, стоит!

Рабочий показал рукой в сторону.

Зарубин посмотрел туда, куда показывал рабочий, но ничего, кроме стоявшей у дороги большой, похожей на гигантскую улитку, машины на гусеничном ходу, не заметил. Легким облаком не то пыли, не то пара за машиной дымился кипящий водоем.

— А где же вышка? — Корреспондент недоверчиво посмотрел на рабочего.

— Этого пережитка там нет…

Только потом, когда Зарубин ознакомился с пневматической установкой «ПБ-2», он понял, насколько она была совершенней обычной буровой, поражавшей на первый взгляд гигантской вышкой и сложными машинами. Принцип «ПБ-2» был чрезвычайно прост. В барабане-улитке помещалась свернутая огромной спиралью эластичная пятикилометровая труба, заканчивавшаяся тупорылым сверхчастотным вибратором. По мере разматывания трубы вибратор погружался в землю, легко дробя в порошок самые твердые породы. Вихрь сжатого воздуха, нагнетаемого через трубу, выносил раздробленную породу в искусственный водоем.

Рухнули прежние, устаревшие представления Зарубина о нефтяных промыслах. Это стало ему отчетливо ясно сейчас, когда хаос первых впечатлений сменился стройной картиной слаженной работы промыслов и заводов.

Зарубин теперь мог бы, не заглядывая в свои густо исписанные блокноты, продиктовать интересный очерк. «Только надо еще обязательно побеседовать с Трофимовым», — корреспондент посмотрел на главного инженера. Тот сидел, положив обе руки на баранку руля. Губы его были плотно сжаты, а между слегка сдвинутыми бровями легла глубокая складка. Светлая, выгоревшая от солнца прядь волос падала на высокий, почти бронзовый от загара лоб. Взгляд Трофимова ни на секунду не отрывался от шоссе.

Перед самым городом дремавший Воронин поднял отяжелевшие веки и устало спросил Трофимова:

— А не кажется ли тебе, Алексей Петрович, что водоочистительные сооружения и водопровод строятся слишком медленно?

Зарубин догадался, что речь идет о Светлоозерских промыслах. Он повернул голову к Трофимову, но тот молчал. Только по еле заметному движению бровей инженера журналист понял, что Трофимов слышал вопрос. Потом, словно ни к кому не обращаясь, инженер сказал:

— Да, строим действительно медленно, хотя в график укладываемся.

— А как, по-твоему, можно сократить сроки строительства против плана? — голос Воронина уже не казался усталым. — Я говорю о большом сокращении.

— Можно-то можно, но для этого надо дать строительству дополнительно людей и технику.

— Ну и что же? Дадим и то и другое, — оживился Воронин, как будто такой именно ответ его устраивал больше всего. Выпрямившись и словно помолодев, он почти весело продолжал: — И я думаю, месяца через два-три мы сможем завершить все работы и приступить к заводнению промыслов.

— Напрасная трата сил и средств, никому не нужная роскошь, Иван Николаевич, — спокойно, голосом, в котором слышалась твердая убежденность в правоте сказанного, возразил Трофимов. Он убавил газ. Машина пошла медленней и бесшумней. — Мы могли бы…

— Как это роскошь? — горячо перебил Воронин инженера, подавшись вперед всем корпусом. — За пять месяцев мы задолжали стране полмиллиона тонн нефти, и если заводнение Светлоозерских промыслов затянем до осени, то будем должны и весь миллион. Миллион тонн нефти! Ты представляешь, что это такое?!

— А ты думаешь объявить штурм — это единственный выход?

— Штурм не штурм, а что-то предпринять надо.

— Есть выход. И какой выход, Иван Николаевич! — Трофимов резко затормозил машину, затем, повернувшись к Воронину, хитро улыбнулся и, выждав мгновение, с веселым задором продолжал: — Мы будем закачивать за нефтяной контур воду из Светлых озер — это раз, будем закачивать немедленно — это два и уже в этом месяце начнем возвращать долг стране — это три.

— Но ведь ты знаешь, что светлоозерская вода не годится для заводнения.

— Вчера она не годилась, а сегодня годится, — лукаво улыбнулся Трофимов. — Сейчас я тебе покажу, — он толкнул дверцу и скрылся за багажником. Через минуту он появился в свете фар с небольшим, но увесистым мешком.

— Вот, смотри, — Алексей Петрович протянул вышедшему из машины Воронину горсть серого песка. — Это самый обычный песок нефтеносных пород. Мы смешали его с нефтью, создали в нем условия, аналогичные естественным, и затем прокачали через него светлоозерскую воду с нашим новым химическим реагентом. Ты только посмотри! Лучшим мылом так не отстираешь! Отделение нефти полное, даже запаха не осталось.

— Что же ты мне раньше-то не сказал! — упрекнул Воронин Трофимова, поднося к носу горсть песка. — Это же чудесно! Просто замечательно! А что мы будем делать с водопроводом?

— Да, подавать воду от побережья теперь бессмысленно. Эта затея с водопроводом ломает все сроки и дорого нам обходится. Она напоминает мне историю с одним очень богатым, но не очень умным купцом, который печи в своем доме топил дровами, обработанными фуганком. Но трубопровод мы все-таки закончим. Он нам будет нужен для перекачки нефти к побережью.

— Интересно, — задумчиво произнес управляющий. — Выходит, что на других предгорных промыслах мы топим печи, как тот купец?

— Да, выходит.

— Ив роли расточительных купцов…

— Мы с тобой, Иван Николаевич, — с усмешкой закончил фразу инженер.

— Эх, купец, хорошо бы сейчас искупаться, — кивнул Воронин в сторону моря, — да жаль, некогда. Поехали.

…Шоссе, по которому ехали Трофимов, Воронин и Зарубин, незаметно перешло в широкий проспект Приморска — Сталинградскую улицу. На углу улицы Горького, где находилось управление, Трофимов затормозил машину, и в это же мгновение Воронин необычайно легко для его пятидесяти лет и крупной фигуры выпрыгнул на мостовую; машина покачнулась на мягких рессорах.

— Итак, обо всем поговорим завтра, — сказал он, прощаясь с Трофимовым. — До свиданья, товарищ корреспондент, — и Воронин широкими шагами направился к подъезду дома.

— У вас ко мне есть дело, товарищ Зарубин? — спросил Трофимов, включая скорость.

— Да, я хотел кое-что у вас спросить, — неуверенно ответил корреспондент. — Если разрешите, я к вам завтра загляну.

— Вы думаете, завтра у меня будет больше времени, чем сегодня? Нет, ничего не выйдет. Лучше заедем ко мне сейчас. Поужинаем и потолкуем.

Зарубин почувствовал в словах Трофимова располагающую теплоту и больше из вежливости возразил:

— Неудобно беспокоить вашу семью, Алексей Петрович.

— Наоборот. Моя мать будет очень рада, а больше у меня никого нет, — в голосе инженера послышалась нотка грустного сожаления. — Договорились? Вот и хорошо.

ГЛАВА ВТОРАЯ

— Эх! Совершенно забыл! — спохватился Алексей Петрович, когда машина подкатила к старому двухэтажному дому на окраине города. — Мне ведь надо было забежать в управление. Как же быть? — не то к себе, не то к Зарубину обратился Трофимов.

Журналист не знал, что сказать. Он чувствовал себя очень неловко, словно не Трофимов, а он, Зарубин, забыл что-то в управлении. И если бы дело происходило днем, то Алексей Петрович мог бы заметить, как румянец залил щеки и шею журналиста, а его несколько нескладная, по-мальчишески угловатая фигура ссутулилась и стала еще более нескладной. Но ничего этого Алексей Петрович не заметил и, повернувшись к Зарубину, сказал:

— Вот что, я вас провожу в дом. Пока там мать организует ужин, я вернусь.

— Нет, нет, Алексей Петрович, — еще более смутился Зарубин, — лучше я вас тут подожду. — И, открыв дверцу машины, журналист стал поспешно выбираться наружу.

— Ну, тогда подождите меня здесь, Павел Константинович, — как можно теплее сказал Трофимов, видя, что Зарубин смущен и в нерешительности остановился около машины.

Когда машина скрылась за углом, журналист не спеша прошелся вдоль забора, примыкавшего к дому, заглянул в открытую калитку. Неосвещенный сад встретил его настороженной тишиной. «Хорошо тут, — подумал Зарубин, усаживаясь на скамейку под густым развесистым деревом. — Вот если бы еще маленький ветерок, было бы не так душно». Но вечер был тихий, безветренный. Сад словно заснул в неподвижном воздухе.

Откинувшись на жесткую спинку скамьи и глядя на звездное небо в просвет между темными массами листвы, Зарубин отдался мечтам, унесшим его в далекий и загадочный мир, посылавший сюда, на Землю, лишь слабое мерцание звезд. Может быть, и там… нет, не может быть, а обязательно есть подобные нашей Земле планеты, где обитают разумные существа. Похожи ли те существа на нас, людей? Какую стадию своего развития они переживают? Наверное, есть такие миры, где люди давно забыли, что такое война, человеческая ненависть, и, возможно, благодаря разуму их обитателей исчезли с лица планет болезни, уносящие еще у нас, на Земле, так много жизней. И, наверное, разум и труд тех людей направлен на решение других больших проблем, ну, например, хотя бы на борьбу с охлаждением планеты…

Шорох кустов и треснувшая под ногой человека ветка вернули Зарубина к действительности. Он невольно повернул голову в сторону неожиданных звуков. «Влюбленные», — улыбнулся в душе журналист, всматриваясь в еле заметные тени двух фигур — одна повыше, другая пониже, — но тут же увидел, что ошибся: это были двое мужчин. Когда они поравнялись с деревом, под которым сидел Зарубин, до него долетел торопливый полушопот:

— Не забудь первым делом закрыть на крючок дверь, а тогда…

Мужчины быстро проскользнули, и других слов Зарубин не расслышал. Он рассеянно посмотрел им вслед и, вспомнив, что скоро должен вернуться Трофимов, стал прислушиваться к слабому шуму еще не спавшего города, стараясь услышать приближение автомобиля Трофимова. По расчетам журналиста, инженер вот-вот должен был вернуться.

Случайно Зарубин посмотрел в сторону дома, первый этаж которого был затенен высоким забором, а застекленные веранды второго этажа тускло поблескивали отраженным светом с улицы. Ветки дерева, стоявшего у самой стены, слабо покачивались, временами вздрагивая. «Что такое, ветра нет, а они качаются?» Зарубин с интересом стал наблюдать за странным деревом. Все сразу объяснилось, когда на суку дерева, на уровне второго этажа, появился силуэт человека. Одной рукой человек ухватился за дерево и, отклонившись, дотянулся свободной рукой до рамы. Рама медленно открылась, и человек, оглянувшись, скрылся в темном окне.

«Воры! — подумал Зарубин и в то же время услышал шум приближающегося автомобиля. — Должно быть, вернулся Трофимов. Уж не в его ли квартиру они лезут?» — Журналист не сомневался, что проникший в дом был одним из тех двоих, что прошли мимо него.

Зарубин бесшумно кинулся вдоль аллеи с намерением незаметно выскользнуть через открытую калитку на улицу и предупредить Трофимова. Но не сделал он и десяти шагов, как в доме раздался злобный лай и рычание собаки. Зазвенело разбитое стекло, и из окна вывалился темный живой ком. В то же время впереди Зарубина из-под дерева в сторону дома метнулась тень второго человека. Журналист на мгновение остановился. По свирепому рычанию собаки под окном дома и коротким, воплям и ругательствам человека Зарубин понял, что там происходит отчаянная борьба. Шум этой возни быстро приближался к Зарубину. Он невольно отскочил в сторону и скрылся в тени дерева. Он уже различал темный живой ком, катавшийся по земле, к которому нерешительно приближался второй человек. Но вот вору удалось подняться на ноги, и он со всех ног кинулся бежать, но собака вновь бросилась на него сзади и повисла на нем. Слышно было тяжелое, со стоном, дыхание вора. В это время второй человек подбежал к месту поединка и схватил собаку за ошейник. В его руке сверкнул нож. Собака, взвизгнув, упала на землю, но тут же поднялась и кинулась на нового врага. Тот ударил ее еще раз.

Зарубин стремглав кинулся к калитке и нос к носу столкнулся с Трофимовым.

— Скорее, воры!

— Какие воры? Что случилось?

Зарубин, увлекая Алексея Петровича в сад, пытался на ходу рассказать о виденном. Но Трофимов из бессвязных слов журналиста понял лишь, что произошло что-то чрезвычайное.

Когда они подбежали к месту происшествия, ярким светом вспыхнула веранда, осветив аллею. На измятой траве, вытянувшись, лежала большая серая овчарка. Шерсть на ее боку потемнела от крови, пасть покрыта розовой пеной.

Трофимов бросился к собаке, нагнулся над ней, позвал:

— Атаман!

Пес открыл глаза и, узнав хозяина, жалобно взвизгнул, попытался подняться, но не смог.

Трофимов, бросив Зарубину пиджак, осторожно взял собаку на руки, пачкая кровью рубашку и брюки.

Выходя следом за Трофимовым из сада, Зарубин еще раз оглянулся на окно веранды. Там, у открытого окна, появилась высокая седая женщина. Она нагнулась над подоконником, всматриваясь в темноту.

«Воры? — спросил себя Трофимов, торопливо поднимаясь на второй этаж, — Что им нужно? Нет, нет!» — Алексей Петрович похолодел, вспомнив о расчетах и чертежах в письменном столе, стоявшем на веранде. Год работы. Хорошо еще, что все законченное он на прошлой неделе сдал в секретный отдел объединения. Оставил у себя только некоторые новые наброски и расчеты. Но и они могут иметь не меньшее значение, если его предположения окажутся правильными. Кто же мог знать? Еще неделю назад ни один человек на свете не подозревал о его работе. Нет! Был такой человек. Кириллова. Но ей незачем лазить в окно ночью. У нее так же, как и у него, каждая формула в памяти, каждый чертеж она может точно воспроизвести на память. Не зря она столько потрудилась в лаборатории над проверкой многих теоретических выводов… Неужели все же что-нибудь попало в руки врагов?

Инженер, подхлестнутый этими мыслями, быстро пробежал последние ступени лестницы.

— Открывайте скорее дверь! — бросил он через плечо Зарубину. — Ключ в правом кармане пиджака.

Но не успел журналист вытащить ключ, как дверь открылась и они столкнулись с той женщиной, которую Зарубин видел в окне веранды.

— Батюшки! Что же это такое, Алеша? — испуганно застыла она на пороге.

— Мама, приготовь, пожалуйста, поскорее воду, чистую тряпку, бинт…

Трофимов осторожно положил раненую собаку на коврик, а сам кинулся на веранду, где стоял письменный стол.

Торопливо один за другим выдвигал он ящики. «Нет, все на месте. Не успели. Молодец, Атаман! А я-то шляпа! Держу такое у себя!..»

Инженер торопливо набрал номер телефона:

— Капитана Винокурова…

Когда Трофимов вернулся в переднюю, к перевязке было все готово. Атаман неподвижно лежал на потемневшем от крови коврике.

— Ничего, Атаман, крепись. Сейчас мы тебя забинтуем, а завтра придет врач. Поправишься! — ласково говорил Трофимов, как будто перед ним была не собака, а человек. Пес жалобно и виновато смотрел на хозяина и пытался лизнуть ему руку.

Когда перевязка была окончена, Алексей Петрович унес забинтованную собаку. Мать Трофимова, подавленная происшедшим, молча стояла в передней.

Чувствуя, что дольше оставаться в чужой квартире при создавшихся обстоятельствах как-то неловко, Зарубин прикидывал в уме, как бы ему уйти. Он уже стал было снимать с вешалки свою шляпу, но тут вернулся Трофимов.

— Не думаете ли вы, Павел Константинович, сбежать от нас? — Круглое, широкое лицо Трофимова осветилось приветливой улыбкой. — Ничего у вас не выйдет… Да! Я и забыл вас познакомить со своей матерью. Мама, это Павел Константинович, писатель.

— Ну, какой я писатель, — смутился журналист, пожимая широкую, немного загрубевшую ладонь матери Трофимова. — Я всего лишь корреспондент газеты и то еще как следует не освоил это дело.

— Вы не скромничайте, Павел Константинович, — обернулся Трофимов, перекидывая через плечо полотенце, — я читал сборник ваших очерков и рассказов. Совсем неплохо написано.

Зарубин еще больше смутился, вспомнив разносную статью одного критика, назвавшего его первый сборничек очерков и рассказов, изданный год назад, «сомнительной пробой пера».

— Это очень хорошо. Чувствуйте себя как дома, — просто сказала мать Трофимова. — Вы, наверное, недавно в Приморске?

— Да, всего несколько дней.

— То-то я вижу, загар к вам еще не пристал. Проходите сюда, — указала она на дверь, в которой скрылся Трофимов, — освежитесь холодной водой. Вот вам полотенце.

На веранде, куда Надежда Ивановна провела Зарубина, когда он умылся, было прохладно. Нежно благоухали цветы, ровным рядом стоявшие в кадках и горшках вдоль застекленной стены. Только один цветок лежал на полу, смятый и засыпанный землей. Тут же валялись черепки разбитого горшка. Плавно колыхалась легкая штора от струи уличного воздуха, попадавшего через разбитое окно.

«Должно быть, на улице резко похолодало», — подумал журналист, наблюдая за тем, как Надежда Ивановна, собрав в старое ведро землю, осторожно водворяла в него искалеченное растение.

— Вот ведь что натворили! — нарушила молчание Надежда Ивановна, привязывая стебель цветка к воткнутой в ведро палке. — И откуда еще берутся такие ироды?

— Смелые воры, и собаки не побоялись.

— Ну, смелости-то большой здесь нет. Они были уверены, что в квартире никого нет.

— Как так? — Зарубин вопросительно посмотрел на Надежду Ивановну.

— Конечно. Я ведь в это время, как всегда, пошла с Атаманом погулять. Эти жулики и выждали, когда мы уйдем. А я с полдороги вернулась: вспомнила, что газ не выключила. И как только я дверь открыла, так Атаман кинулся внутрь — должно быть, почуял чужих людей. Я услышала, как здесь, на веранде, что-то упало, залаял, зарычал Атаман. Бросилась я сюда, но сразу никак не могла найти выключатель. А Атаман уже рвал кого-то в саду…

Зарубин, слушая Надежду Ивановну, наблюдал, как ловко, без суеты наводила она порядок в комнате. Когда она, словно мимоходом, переставляла на другое место какой-нибудь предмет, то казалось, что другого, лучшего места для этого предмета в комнате нет. «Вот так же и мама», — вспомнил свою мать Зарубин.

Закончив уборку, Надежда Ивановна заглянула зачем-то за штору в темный провал разбитого окна и, повернувшись к Зарубину, грустно сказала:

— Жалко Атамана.

И замолчала, отведя в сторону затуманенные глаза. Так прошло немного времени, потом Надежда Ивановна как-то выпрямилась и, улыбнувшись, повернулась к Зарубину:

— Ну, а как вам, Павел Константинович, здесь не душно? — Она чуть хитро, совсем как Трофимов, улыбнулась и продолжала немного торжественно, с гордостью: — Это Алеша все. Он здесь, на веранде, работает. И у меня в комнате он сделал такой же холодильник. — Надежда Ивановна глазами показала на ромбическую трубчатую решетку под потолком, хорошо гармонировавшую с переплетом рам веранды.

— Так, значит, поэтому-то здесь так прохладно? — только теперь понял Зарубин.

— А то почему же еще? Раньше мы от жары задыхались. А теперь благодать…

Надежда Ивановна уже заканчивала уборку комнаты, когда вошел переодевшийся Алексей Петрович, Окинув взглядом веранду, он с досадой сказал:

— Эх, мама; что же ты наделала!

— Что такое, Алешенька? — Надежда Ивановна, держа в руке влажную тряпку, с недоумением посмотрела на сына.

— Ну как же, я звонил Винокурову, он обещал прислать следователя, а ты навела тут полный порядок.

— Но я, Алешенька, не знала. Что же теперь делать?

— Да уж теперь ничего не надо делать… А вот, кажется, и пришли, — Трофимов прислушался к звонку в передней. — Пойду открою.

Через минуту Алексей Петрович вернулся на веранду, пропуская вперед лейтенанта государственной безопасности Мамедова.

— Ну что ж, пройдемте в сад, — предложил Мамедов Трофимову и Зарубину, выслушав всех троих и осмотрев веранду и окно. — Надежда Ивановна, я не буду вас беспокоить, оставайтесь дома.

У подъезда лейтенанта поджидал человек в военной форме с собакой. Освещая землю карманным фонариком, Мамедов тщательно осмотрел помятую траву, дерево перед домом и стену. На отогнутом ржавом гвозде, удерживавшем раму веранды, висел небольшой клок серой шерстяной материи. Очевидно, преступник, падая, зацепился костюмом за этот гвоздь. На траве удалось найти одну пуговицу.

Мамедов дал собаке понюхать клок найденной материи и сказал:

— Ищи!

Собака покрутилась на месте схватки Атамана с преступниками и потянула Мамедова в сторону. Лейтенант, сдерживая собаку, продолжал на ходу осматривать землю.

— Должно быть, Атаман изрядно покусал этого человека, — сказал лейтенант, указывая на темные пятна крови на припудренных пылью листьях травы.

Капли крови были обнаружены еще в нескольких местах. Четких отпечатков следов преступников на сухой, но травянистой почве не было заметно.

Собака вывела лейтенанта и его спутников на загородное шоссе и здесь, покрутившись, остановилась.

— Тут они сели в машину, — с досадой сказал Мамедов.

Пришлось возвращаться обратно.

— Ну, ничего, человек не иголка, будем искать, — сказал лейтенант.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

После ухода Мамедова на минуту воцарилось тягостное молчание. Потом Алексей Петрович порывисто встал, подошел к матери, обнял ее за плечи и бодро, как будто ничего не случилось, спросил:

— Скажи, мама, чем ты нас будешь кормить? Ведь мы проголодались.

— Уж чем-нибудь накормлю, — в тон сыну ответила Надежда Ивановна. — Голодных легче кормить, съедите все, что подам.

Задребезжал телефон на письменном столе. Трофимов поднял трубку:

— Слушаю. Добрый вечер! Пожалуйста, буду рад вас видеть. Нет, нет, ничего. Спать мы еще не собираемся.

Алексей Петрович положил трубку.

— Накрой, мама, на четырех человек, у нас будет еще один гость.

— Кто же это, Алешенька?

— Отгадай, — улыбнулся Алексей Петрович.

— Сорокин?

— Нет. Бери выше.

— Тогда кто же?

— О! Это сам бог нефтяной геологии, профессор Дубравин. Для вас, журналиста, — обратился он к Зарубину, — это находка. А пока он не пришел, давайте займемся вашими вопросами. Что вас интересует?

Дубравин пришел через четверть часа. Зарубин с нетерпением ждал его появления.

— Здравствуйте, Алексей Петрович! Извините, что врываюсь к вам в такой поздний час, — заговорил профессор, осматривая Трофимова острым взглядом своих черных, глубоко сидящих под косматыми седыми бровями глаз. И без всякого перехода продолжал, сопровождая свои слова несколько резкими движениями рук: — Днем заходил в управление, но мне сказали, что вы на Светлых озерах. А вечером опять не поймал вас. Увидел Ивана Николаевича, он сказал, что вы поехали домой. Мне завтра надо обязательно вылететь обратно в Москву. А к вам, Алексей Петрович, у меня большое дело. Вот я и ворвался. Так что прошу извинить… Ну и жара у вас сегодня в Приморске! Ведь уже ночь, а все еще дышать нечем.

— Прошу вас, Николай Дмитриевич, пройдемте на веранду, там прохладно.

— Вряд ли. Держу пари, что в Приморске сегодня нигде нет прохладного места, разве что в холодильнике. Я бы, знаете, за настоящее прохладное место сейчас согласился неделю не есть и не пить, — пошутил профессор, следуя за Трофимовым и вытирая платком лицо и лысину.

— Ну, если так, то считайте себя умершим с голоду, — в тон ему ответил инженер, пропуская Дубравина в дверь.

— О, да тут настоящая оранжерея! — воскликнул профессор.

— Это хозяйство моей матери.

— А где же она? Отдыхает? Нет? Тогда что же вы меня с ней не знакомите?

— Она, наверное, на кухне, сейчас придет. Познакомьтесь, Николай Дмитриевич, с нашим гостем, журналистом.

— Зарубин.

— Моя фамилия Дубравин, — профессор в упор посмотрел в юное лицо корреспондента. — Не тот ли вы Павел Зарубин, — так, кажется, был подписан очерк о геологах, — который в четвертичных отложениях открыл палеозой? — Из-под косматых бровей профессора сверкнули лукавые огоньки.

Не только лицо, но и по-девичьи тонкая шея юноши покрылись пунцовыми пятнами. От смущения он не мог вымолвить и слова. Сжалившись над ним, Трофимов вмешался в разговор. Улыбаясь, он спросил:

— А что вы скажете, Николай Дмитриевич, насчет температуры?

— Да, кажется, пари я проиграл, — признался профессор и, посмотрев в сторону Трофимова смеющимися глазами, добавил: — И считайте, Алексей Петрович, что вы виновник моей голодной смерти. А только знаете что? Нельзя ли проигрыш заменить хорошим ужином?

— Ничего нет проще, Николай Дмитриевич, — засмеялся Трофимов. — Мать не знает о вашем проигрыше и готовит ужин на всех.

— А какая же все-таки здесь температура? — Дубравин серьезно посмотрел на Трофимова.

— Двадцать выше нуля.

— А снаружи?

— Днем было сорок два, а сейчас, должно быть, не меньше тридцати.

— Каким же это колдовством вы добиваетесь такой прохлады? Не в цветах ли тут дело? — спросил профессор.

— Нет. Да вы садитесь, — Трофимов указал на легкое плетеное кресло возле круглого столика. — Сейчас расскажу про колдовство, если это вас интересует.

— Очень интересно, — вставил Зарубин.

Вошла Надежда Ивановна с дымящимся блюдом.

— Знаете что, Надежда Ивановна, — шутил профессор, познакомившись с ней, — вы мой ангел-хранитель. Алексей Петрович обрек меня на голодную смерть, а вы предлагаете такой чудный ужин! Мне уже не терпится отведать.

— Не хвалите прежде времени. Как бы ругать не пришлось, — заулыбалась Надежда Ивановна.

— Ну, нет. Я как вошел, так сразу понял, какой ужин готовится в этом доме.

Пока Надежда Ивановна хлопотала у стола, Алексей Петрович посвятил гостя в секрет искусственного климата комнаты.

— Все мое колдовство заключается в использовании давно известных химических реакций, проходящих с поглощением тепла. Я только нашел способ регулировать скорость реакции с помощью вот этого реле, — Трофимов указал на небольшой, похожий на электросчетчик прибор на стене комнаты.

— А где же самый холодильник? — Дубравин обвел глазами комнату.

— Вот он, — Трофимов указал на потолок.

— А каковы перспективы этого вашего открытия? — не отставал Дубравин.

— Поживем — увидим, — уклончиво ответил Трофимов.

— Да, забавная штука! — заговорил профессор, вставая из-за стола. Когда он говорил о чем-либо серьезном, он непременно должен был ходить. — Между прочим, я сегодня уже перестаю удивляться. Это был действительно удивительный для меня день. Я побывал на Песчаной косе. Туда я ехал через Белые камни, а обратно — вдоль побережья. Приморские нефтяные промыслы я знал хорошо. Именно знал. Здесь я начинал свою, так сказать, геологическую карьеру еще до революции, здесь же работал в двадцатых годах, не раз бывал в этом районе и после. И вот этих знакомых промыслов и, можно сказать, родных мест я не узнал. Ведь вы же, Алексей Петрович, не только оживили мертвые и омолодили старые промыслы, но и сказочно изменили их внешний вид. Кто бы мог подумать, что на этих голых камнях, покрытых нефтяной грязью, будут цвести виноградники, лимоны, апельсины…

Зарубин, занявшийся ужином, вначале не очень внимательно слушал Дубравина. Но постепенно слова Дубравина все больше и больше заинтересовывали корреспондента. Отложив вилку, он вооружился блокнотом и карандашом. А Дубравин все говорил и говорил. Он шагал по комнате то быстро, то медленно, то останавливался, трогал что-нибудь руками и снова шагал.

Неожиданно он остановился в конце комнаты и заглянул за диван, которым был отгорожен лежавший в углу Атаман.

— Что случилось, Алексей Петрович?

Трофимов коротко рассказал о происшедшем.

— Н-да, — задумчиво вымолвил профессор, но тут же встрепенулся: — А вы знаете, что про ваши дела пишут американцы?

— Что оживление промыслов — это советская пропаганда?

— Вы читали? Смешно, не правда ли?

— Ну что ж, они, сами того не подозревая, пожалуй, правы. Мы не такие уж заурядные пропагандисты, — ведь самый лучший вид пропаганды — это дела, а дела у нас неплохие.

— Да, я также полагаю, что у нас еще будет немало случаев для подобной пропаганды. Вот об одном таком возможном случае я и хотел с вами поговорить. — Дубравин замолчал и задумался.

— Я вас слушаю, Николай Дмитриевич, — Трофимов поудобней устроился в кресле, откинувшись на его плетеную спинку.

Помолчав минуту, профессор продолжал:

— Приморские месторождения, как вам известно, находятся на линии Снежных гор, идущих к Приморску с северо-запада. Вдоль этой горной цепи повсюду нефть. Из всех месторождений, расположенных в полосе Снежных гор, Приморские — самые значительные. Снежные горы у Приморска не кончаются. Они лишь опускаются под море и уходят дальше, на юго-восток. По ту сторону моря цепь гор вновь поднимается, но уже не столь значительно, как здесь. На невысоких горах по ту сторону моря расположены нефтяные месторождения Кзыл-даг, Небит-даг, Султан-даг и многие другие. Нефтеносен и полуостров Асфальтовый.

Теперь давайте горную цепь мысленно разделим на три части: западную — по эту сторону моря, центральную — под морем и восточную — по ту сторону моря. Каждая часть длиной в несколько сот километров. Нефтеносность западной части возрастает по направлению к морю. По ту сторону моря нефтеносность горной полосы увеличивается с востока на запад, то-есть тоже по направлению к морю, и самыми богатыми являются промыслы, расположенные на восточном побережье моря. Теперь, что вы скажете о центральной части — морской? — И Николай Дмитриевич замолчал, усевшись в кресло и глядя на Алексея Петровича хитроватыми глазами.

Алексей Петрович молчал, пораженный. Он был удивлен не тем, что морское дно нефтеносно, — об этом можно было догадываться, к тому же мелководная прибрежная часть морского дна уже разрабатывалась и давала много нефти, — его поразил напрашивавшийся сам собою логический вывод: под морем скрыты наиболее богатые месторождения нефти. Алексей Петрович тут же подумал, что он уже не один раз размышлял над тем, как добраться до нефти, скрытой многокилометровой толщей морского дна и мощным слоем воды.

Наконец инженер спросил:

— Значит, вы, Николай Дмитриевич, считаете, что наиболее богатые залежи нефти находятся под морем?

— Я в этом совершенно уверен! Правда, мы еще плохо знаем геологическое строение морского дна. Однако факты, о которых я говорил, не оставляют ни малейшего сомнения в том, что под морем скрыты огромные богатства. Настало время подумать об этих богатствах.

— А какова глубина в этой части моря? — вставил Зарубин.

Дубравин, недовольный вмешательством в разговор, всем корпусом повернулся в сторону Зарубина и ответил с иронией:

— О! Сущие пустяки, молодой человек. Каких-нибудь двести-триста метров. Можете перейти вброд.

Зарубин смутился, а пауза в разговоре, показавшаяся ему очень продолжительной, еще больше смутила его. Снова выручил Алексей Петрович:

— Николай Дмитриевич, разрешите я вам переменю чай, ваш совсем остыл, — сказал юн.

— Что? Чай! Хорошо, не возражаю.

— А вам, Павел Константинович, налить?

— Нет, спасибо.

Придвинув к профессору вазочку с сахаром, Алексей Петрович задумчиво сказал, ни к кому не обращаясь:

— Да, задача трудная, но интересная и увлекательная. Есть над чем подумать.

— Так, значит, по рукам! — и Дубравин протянул Трофимову руку.

— Не понимаю, что значит по рукам?

— Это значит, что давайте думать о том, как взять морскую нефть и взять как можно скорее.

Алексей Петрович недоуменно смотрел на профессора, пощипывавшего левой рукой свою седую бородку.

— Чтобы вам все было ясным, скажу больше. Вы, может быть, знаете, что последние два года я возглавлял геологическую экспедицию, работавшую на восточном побережье моря. Эта экспедиция была очень плодотворной. И, в частности, одним из важнейших результатов ее следует считать вывод о том, что под морским дном, между Приморском и Асфальтовым полуостровом, находятся богатейшие в мире месторождения нефти. О результате разведочных работ я докладывал правительству, и мне сказали: «А почему бы вам, товарищ Дубравин, не заняться этим делом? Мы вас поддержим».

Дубравин замолчал. Задумчиво глядел в пространство Алексей Петрович.

Его лицо, казалось, не выражало ничего. Только шрам на левой щеке — постоянное свидетельство о годах, проведенных на фронте, — стал бледней. Мысли, вызванные словами профессора, сменяли одна другую. Он видел море, то бушующее и беспощадное, то безмятежно спокойное и ласковое. Он почти физически ощущал нефтеносные песчаные массивы, придавленные многокилометровой толщей морского дна и тяжестью воды.

Ожидая продолжения разговора, не шевелясь, сидел и Зарубин. Корреспонденту казалось, что Алексей Петрович вот-вот заговорит. Но нарушил молчание профессор:

— Если вы, Алексей Петрович, согласны, то завтра вылетаем. Воронин все знает. Вот вызов. — И Дубравин передал Трофимову короткое письмо, подписанное министром.

Трофимов продолжал молчать, держа в руках письмо и не заглядывая в него.

— Ну, а если вы не согласны, то мне разрешено не вручать вам этот документ, и тогда вы о нем ничего не знаете.

— Нет, дело тут не только в моем согласии, — тихо, но раздельно произнес Алексей Петрович, взгляд которого попрежнему был устремлен в пространство.

— В чем же еще?

— Вот мы говорили с вами об оживлении мертвых промыслов. Но ведь еще далеко не все промыслы оживлены. Есть еще богатейшие нефтяные месторождения и залежи, хищнически загубленные еще до революции. Нефти в них уйма. Но она почти мертвая. Взять ее трудно. Да вот хотя бы промыслы Белые камни…

— Да, я помню. Когда-то там били тысячепудовые открытые фонтаны. А сколько газа зря выпустили!

— Вот-вот. Газ выпустили — и вся пластовая энергия ушла на воздух. Нефти там много, а отбираем мы ее в час по чайной ложке. И все потому, что вновь сообщить энергию пластам не можем. Пытались нагнетать в нефтеносные пласты газ, чтобы восстановить давление. Ничего не выходит. Эти старые, худые скважины, с грехом пополам зацементированные при царе Горохе, сделали промысел, как решето. А с созданием законтурного водяного подпора совсем ничего не получается. Вода идет куда угодно, только в нужных пластах не держится, заливает нефтяные поля и еще больше портит дело. Вот если бы удалось изолировать нефтеносные пласты от водоносных, тогда бы можно было закачать в нефтяные залежи газ, восстановить давление и дать залежам законтурный водяной подпор. Подготавливаем мы кое-какое оружие против этой беды, но оно еще не готово. И мне бы хотелось это дело закончить.

— А кроме вас, Алексей Петрович, это дело некому возглавить?

— Нет, почему же, — улыбнулся Алексей Петрович. — Незаменимых людей не бывает.

— Ну, вот и прекрасно! И министр мне сказал, что вы согласитесь.

— Министр? Откуда он мог знать? — удивился Алексей Петрович.

— На то он и министр, чтобы знать свои кадры, — Дубравин с отеческой теплотой посмотрел на Трофимова.

…Рассвет застал троих мужчин за беседой. Никто не мог сказать, когда ушла к себе Надежда Ивановна.

До вылета московского самолета оставалось еще несколько часов; все решили немного отдохнуть.

Но прежде чем лечь, Алексей Петрович сел за письменный стол и на чистом листке бумаги написал:

«О. П. Кирилловой. Что нужно сделать в первую очередь».

Алексей Петрович задумался. Сам не зная зачем, выдвинул средний ящик стола. Взгляд его остановился на лежавшей там, уже пожелтевшей, фотографии девушки с задорным взглядом. Задумчиво он взял в руку портрет и прислонил его к письменному прибору. Воспоминания, как волны, нахлынули на него…

Иру Коврову он встретил на школьном выпускном вечере. В тот день мать подарила ему новый светлосерый костюм. Она сама повязала ему галстук. Подойдя к зеркалу, он почти не узнал себя. Перед ним стоял совсем взрослый, смущенно улыбающийся молодой человек. Мать подошла к нему и встала рядом, положив руку на его плечо. Так минуту постояли они молча. Потом он повернулся к ней и, слегка нагнувшись, поцеловал ее в щеку.

Торопливо взбегая по школьной лестнице, он на площадке столкнулся с темноглазой девушкой. От толчка крохотная сумочка выскользнула из ее рук. Смутившись и покраснев до слез, он растерянно смотрел в смеющиеся глаза девушки, позабыв даже извиниться. Кто-то из ребят, пробегая мимо, случайно толкнул его, и он второй раз чуть не сбил девушку с ног. Она нагнулась за сумочкой, и только тут он догадался кинуться помочь ей. Тяжелая коса соскользнула со спины девушки и коснулась его щеки. Алексей окончательно растерялся и, сам не зная почему, сказал:

— Я вас не знаю…

Девушка улыбнулась ему и как ни в чем не бывало весело ответила:

— А я вас знаю. Вы — Алеша Трофимов. Лучший ученик десятого класса. Меня зовут Ира Коврова. Пришла к вам на вечер. Будем знакомы, — сказала она, смело протягивая ему руку.

— Откуда вы меня знаете?

— Пойдемте, покажу.

И она потащила его наверх.

В актовом зале у стены толпились ученики. Ира и Алексей втиснулись в толпу, рассматривавшую портреты выпускников. В центре была приколота фотография Алексея с надписью: «Алеша Трофимов, лучший ученик десятого класса».

Вернувшись домой, возбужденный Алексей долго не спал, лежа с открытыми глазами. В ушах его еще звенел задорный смех Иры.

Так началась их дружба.

Ира Коврова окончила девятый класс и летние каникулы проводила в Приморске. Встречи с ней навсегда остались в памяти Трофимова.

Расставаясь с Алексеем, уезжавшим в Москву держать приемные экзамены в институт, Ира подарила ему свою фотокарточку.

В Москве он с нетерпением ждал ее писаем. Из них он знал все о ней: о школе, о преподавателях, о ее мечте поступить в медицинский институт. Но ей не суждено было учиться в нем. Наступил июнь 1941 года.

Не сдав последнего экзамена за первый курс, Алексей ушел добровольцем в действующую армию. Его направили в военную школу, и через несколько месяцев, в звании младшего лейтенанта, он попал на фронт.

Связь с Ирой он потерял. Сколько он ей ни писал, ответа на его письма не было.

Осенью 1943 года его часть была отведена в ближний тыл на кратковременный отдых. Однажды, когда отдых подходил к концу, и батальон, которым он командовал, готовился к выступлению, его вызвали в штаб полка. Шагая по заснеженной улице полуразрушенной деревушки, он услышал знакомый голос. Ошибиться он не мог. Это был ее голос! Он обернулся и с трудом поверил своим глазам. Догоняя его, к нему бежала Ира. На ней была серая шинель с погонами лейтенанта. Солдатский ремень туго перетягивал ее тонкую талию. Из-под ушанки выбивались завитки коротко остриженных темных волос. От легкого мороза алели щеки. В ее улыбке, во взгляде было столько искренней радости, что Алексей, забыв обо всем, не обращая внимания на проходивших мимо солдат его батальона, кинулся к ней. Обнявшись, они застыли в долгом поцелуе.

Слегка отстранив от себя девушку, он долго смотрел в ее лицо. Это была та же Ира и в то же время другая. Она заметно повзрослела, возмужала. Только темные глаза ее смотрели так же задорно, как прежде.

Он узнал, что она с первых дней войны в армии. Не раз ей приходилось переходить линию фронта, налаживать связь с партизанами, с коммунистами-подпольщиками, оставшимися в тылу. И этой ночью ей снова предстояло спрыгнуть с парашютом в тылу врага.

За несколько часов, проведенных вместе, они успели сфотографироваться у корреспондента армейской газеты. Эта фотокарточка и сейчас висит еще в комнате у Надежды Ивановны.

Это была их последняя встреча… Ира уходила на задание…

Солдаты батальона Трофимова похоронили Иру за околицей только что освобожденной деревни Ново-Кузьминки.

Когда над могилой Иры вырос холмик талой земли, минуту все стояли в тишине. Затем раздался троекратный залп солдатского салюта.

Пожилой усатый солдат, видевший несколько дней назад Трофимова вместе с Ирой, подошел к Алексею и тихо сказал:

— Товарищ гвардии старший лейтенант, пора итти.

И кто знает, может быть, жертвуя собой и вместе с партизанами отбивая бешеный натиск озверевших гитлеровцев, Ира Коврова спасала не только партизан своей группы, но и жизнь его, Алексея.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

От сильного удара кулаком по столу зазвенела посуда. Хрустальный бокал, стоявший на краю стола, упал на пол и разбился. От второго удара перевернулась пепельница и на залитую вином скатерть высыпались изжеванные окурки. Гул голосов оборвался, и все находившиеся в ресторане обернулись в сторону столика, за которым сидели трое мужчин — инженеры Родионов и Белоцерковский и геолог Ветров. Белоцерковский заискивающе успокаивал захмелевшего Родионова:

— Ну зачем так, Александр Емельянович! Никто не спорит. Конечно, кроме тебя, некому быть главным инженером. Тебя и назначат. Это определенно. А о Трофимове ты забудь.

— Плевать мне на вашего Трофимова! — крикнул Родионов, и новый удар потряс столик.

Подбежавшие официанты стали успокаивать скандалиста.

Ветров, случайно оказавшийся в компании Родионова и Белоцерковского, пожалел, что принял их предложение «посидеть часок за дружеской беседой». Он с нескрываемым отвращением посмотрел на перекошенное злобой длинное лицо Родионова с дергающимися от злобы губами. От его обычной холодной надменности не осталось и следа.

Белоцерковский не скупился на лесть, чтобы успокоить приятеля.

Родионов потребовал еще вина.

Ветров решительно встал, собираясь уходить. Заметив это, Родионов зло сказал:

— Тебе что, наше общество не нравится?

— Ну что вы! Общество изысканное!

Ветров повернулся, направляясь к выходу. Почти у самой двери его догнал Родионов:

— Постой!

— Что вы от меня хотите? — с неприязнью спросил Ветров.

Родионов, взяв Ветрова за борта пиджака и дохнув водочным перегаром, процедил сквозь зубы:

— За Трофимова обиделся?

— Оставьте вы в покое Трофимова! Вы его сотой доли не стоите. А теперь уберите руки и оставьте в покое мой пиджак.

— Не пущу! — упрямо мотнул головой Родионов, крепче сжимая в своих кулаках борта пиджака.

Ветров спокойно взял Родионова за кисти рук и сжал их, словно железными тисками. Ослабевшие пальцы Родионова разжались сами собой. Слегка оттолкнув его от себя, Ветров быстро вышел.

— Трофимовский прихвостень! — бросил ему вслед Родионов, потирая онемевшие кисти рук. С мрачным лицом, пошатываясь, он вернулся к столику.

Белоцерковский наклонился к самому уху Родионова и быстро зашептал:

— Ты будешь главным инженером объединения. Только нельзя сидеть сложа руки. Надо положить на обе лопатки Трофимова. И это должен сделать ты. У меня есть план.

— Ну? — тупо уставился на приятеля Родионов.

— Всю его работу надо показать в соответствующем свете. Необходимо доказать, что Трофимов авантюрист. А это сделать нетрудно.

— Ерунда! Я с самого начала был против всех его мероприятий и сам же пострадал.

— Нет, не ерунда, Александр Емельянович. Сейчас ты все поймешь. Трофимов заслужил славу талантливого инженера на законтурном заводнении? Да? Ты был против перенесения опыта восточных районов сюда, в Приморск. Почему? Потому что там нефть залегает в спокойных складках и условия для заводнения идеальные. Здесь совсем другое дело. Каждая складка похожа на перевернутую тарелку, разбитую на мелкие куски. К тому же месторождения здесь старые. Ты, Александр Емельянович, предупреждал, что возможно обводнение и гибель залежей нефти?

— Предупреждал и был разбит.

— Совершенно верно. А сейчас что оказалось? Ты оказался прав, а действия Трофимова — чистейший авантюризм.

— Как так?

— Очень просто. Законтурное заводнение мы применили почти на всех промыслах. Да? А что мы имеем в Белых камнях? Что?

— Ну, обводнение самой залежи.

— Вот именно обводнение. И вместо нефти добываем почти чистую воду. Холодную балку тоже обводнили. А Черную речку? А Кирьяновскую долину? Кто был прав: ты, Александр Емельянович, или Трофимов?

— Да, но на других промыслах, где применено законтурное заводнение, мы сейчас добываем нефти в полтора раза больше, чем раньше.

— Это ничего не значит. Добыча повышается лишь вначале. Вперед надо смотреть, Александр Емельянович. Под угрозой обводнения находится еще много промыслов. Что хотят сделать Воронин с Трофимовым? Ускорить заводнение Светлоозерского месторождения и других промыслов. А добыча нефти уже сейчас начинает падать. План не выполняем. Задолжали полмиллиона тонн. А дальше что? Крах!

Белоцерковский замолчал, выжидающе глядя на отупевшего от водки Родионова. Родионов некоторое время смотрел на приятеля, стараясь вникнуть в смысл его слов. Потом лицо его перекосилось в нехорошей улыбке. Он сказал:

— Ты, Борис, хоть и подлец, а светлая у тебя голова. Давай выпьем.

— Подожди, Александр Емельянович. — Белоцерковский, заискивающе улыбаясь, старался поймать взгляд Родионова. — Слушай дальше. Кто предложил забойный депарафинизатор? Кто?

— Ну, Трофимов.

— Кто был против?

— Я.

— И ты тоже считаешь, что потерпел поражение?

— А, по-твоему, я выиграл?

— Вот именно!

— Что?!

— Ты был прав, дорогой Александр Емельянович. Вот послушай. Где применили забойный депарафинизатор? На месторождениях Зеленого мыса. Больше нефти стали давать скважины? Нет. Меньше. В чем причина? Конечно, в этом пресловутом забойном депарафинизаторе, благодаря которому Трофимов при обрел еще больший авторитет. Сейчас вся призабойная зона забита парафином и нефть к скважинам почти не поступает.

— Ты, Борис, что-то путаешь, — пьяным голосом возразил Родионов. — Там это дурачье подключили депарафинизаторы к световой линии, а надо было к силовой. А на других промыслах де… депарафинизатор дал хорошие результаты.

— Какое нам дело до других промыслов! Зеленый мыс — это наш козырь. Депарафинизаторы там выкинули, и никто, кроме нас с тобой, не знает, почему они не дали результатов. И не надо, чтобы знали. Мы закачаем в скважины горячий газ, очистим от парафина призабойную зону скважин и снова оживим промысел. Это будет наш актив. Слушай дальше. Ты. Александр Емельянович, знаешь, что Воронин по предложению Трофимова распорядился закачивать за нефтяной контур воду из Светлых озер. Ты был против, но тебя не послушались.

— Я и сейчас против.

— Вот, вот. Пока нет в Приморске Трофимова, иди к Воронину и снова протестуй. Основание есть.

— Ты имеешь в виду скважины Рыбацкой бухты?

— Именно.

— Ерунда. Дело там не в светлоозерской воде. Просто шторм разбил арматуру, и скважины забило песком и илом.

— А кто это знает?

— Я знаю.

— Ну, а почему нельзя сказать, что там отложились соли и окислы железа из-за того, что эта вода не годится?

Родионов с минуту тупо смотрел мутными глазами на Белоцерковского, потом, осмыслив его слова и погрозив пальцем, проговорил:

— Ну и хитер же ты, Борька! Только в чем же твой план?

Белоцерковский, приблизив свои губы вплотную к уху Родионова, что-то быстро зашептал.

— А ты, пожалуй, прав, — сказал Родионов, выслушав приятеля. — Это здорово! Прямо министру!

— А еще лучше в Цека.

— Вот это здорово! Не умей работать — умей отчитываться! Ты все это сам напиши. У тебя это здорово получится, а я подпишу. А знаешь, Борька, этот Трофимов у меня давно вот здесь поперек стоит, — Родионов провел ребром ладони по горлу. — Как вернулся из армии, поступил к нам на второй курс. Сразу ему и то и се. И он первый студент! Ну как же, фронтовик! Боевой командир! Грудь в орденах! А еще неизвестно, что он там был за командир! — зло выкрикивал Родионов. — Может быть, я…

— Нет, это ты, Александр Емельянович, зря. Учился он хорошо. А вот только зря ты стерпел, когда он тебе за девчат челюсть набок свернул, — умышленно напомнил Белоцерковский своему приятелю старую обиду.

— Борька! — в голосе Родионова послышались угрожающие нотки. — Не говори мне об этом… Я еще с ним рассчитаюсь! За мной не пропадет!

— Только ты не упускай момента. Сейчас ситуация самая подходящая. И тогда его песенка будет спета, а ты будешь первым заместителем у Воронина, главным инженером. А там, кто его знает, — усидит ли на своем тепленьком местечке и Воронин. Чем ты хуже его? Только ты, Александр Емельянович, меня не забудь.

— О чем разговор! Конечно. Выбирай, что хочешь: хочешь, на мое теперешнее место, хочешь, главным инженером или управляющим любого треста. А Трофимова я назначу дежурным слесарем на самый отстающий промысел. Ха-ха-ха!.. И тогда посмотрим, чья будет Кириллова! А сейчас давай выпьем.

— Сочту за честь…

На другой день вечером Белоцерковский принес на квартиру Родионову длинную кляузу, которую тот подписал.

— А ты знаешь, Борис, я говорил с Ворониным. Он приостановил закачку воды на Светлых озерах. — Родионов торжествующе посмотрел на Белоцерковского.

— Мало. Надо добиться полной отмены приказа.

— Постараюсь. Ну, вот что. Ты это отправь сегодня же. — Родионов указал на кляузу. — А мне сейчас некогда. Иду в театр. Знаешь с кем?

— С ней, с Кирилловой?

— Конечно. Все в порядке.

— Поздравляю!

ГЛАВА ПЯТАЯ

В подавленном настроении вернулась домой Ольга. Бросив на диван сумочку, она задернула штору на темном окне и, сбросив туфли, по привычке с ногами влезла в стоявшее у письменного стола широкое мягкое кресло. Машинально выдернула из головы шпильки. Тяжелый пучок развалился — две большие косы скользнули на спину. Ольга почувствовала, как сильно устала она за этот сумасшедший день. Девушка долго сидела в раздумье. Двигаться больше не хотелось, но мысль о завтрашнем дне волновала Ольгу. Все ли они подготовили к испытанию атомных холодильников? Еще и еще раз она пыталась продумать все от начала до конца, но не могла. Другие мысли волновали ее, не давали сосредоточиться на предстоящих завтра испытаниях, вызывали злость и возмущение. Днем, в разгаре работы, Ольге позвонил председатель комиссии, приехавшей из министерства по заявлению Родионова, и попросил зайти. Оторваться от дела она не сумела, но кляуза Родионова, о которой она узнала из разговора с председателем комиссии, так возмутила и расстроила ее, что продолжать работу с прежним увлечением она уже не смогла. «Спасибо еще Тане Березиной и Ашурбеку Ахундову, — думала Ольга, — прямо перед ними стыдно — они всё сегодня сделали за меня. Но хорош же этот Сашка Родионов! Вот до чего дошел!» Ольге было так тяжело, будто кляуза была написана не на Трофимова, а на нее.

«Позвоню ему», — подумала она и протянула руку к телефону.

— Что-нибудь случилось, Ольга Петровна? — спросил Алексей Петрович после ее первых же тревожных слов.

Ольга торопливо рассказала ему о разговоре с председателем комиссии.

— Все знаю, Ольга Петровна, — ответил Алексей Петрович. — Зря волнуетесь, к вам это не относится, — и, почувствовав, должно быть, что сказал не то, Трофимов со смехом добавил: — Заявление пустое, разобраться в нем нетрудно. Чудак этот Родионов, — должно быть, написал спьяну. — Голос Алексея Петровича казался спокойным. Но в этой спокойной сдержанности Ольга почувствовала тревогу.

— Но как он посмел! — возмутилась она. — Как можно быть таким непорядочным?

— Вас это удивляет, Ольга Петровна? — тихо, с грустью ответил Алексей Петрович. — А меня нет. И давно. Ну, да стоит ли об этом говорить. Вы очень устали, Ольга Петровна? — переменил он разговор.

— По правде сказать, очень. А что?

— Да ничего особенного. Вечер сегодня чудесный, — неуверенно, словно не зная, что сказать, промолвил Алексей Петрович. Что-то нежное и радостное шевельнулось в груди Ольги. Она уже собиралась с духом, чтобы сказать, что она совсем не устала, но как-то растерялась, замешкалась, и Алексей Петрович, выждав немного, сказал: — Ну, ладно, желаю вам хорошо отдохнуть…

В телефонной трубке послышались короткие гудки.

«Что же это такое? — с досадой подумала Ольга, чувствуя, как щемящая тоска нахлынула на нее. — Почему я так робею перед ним?»

Немного успокоившись, она выдвинула верхний правый ящик и достала оттуда тетрадь в черном переплете. Подержав ее некоторое время в руках на коленях, она раскрыла ее на середине. Одну за другой Ольга стала читать густо исписанные страницы.

«19 мая. Ох, как трудно нам будет без А. П.! Мне даже страшно. И не чуточку, а очень. Не представляю, как мы будем готовить холодильники без него. И вообще мне без него как-то неуютно. Хоть бы два слова написал чего-нибудь такого… А то «О. П. Кирилловой. Что нужно сделать в первую очередь». Дальше идет сухой перечень заданий. И ничего больше…

28 мая. Всего десять дней, как уехал в Москву А. П., а мне кажется, что прошла вечность… Неужели он не вернется в Приморск? А впрочем, почему он должен сюда возвращаться? Сегодня Воронин сказал мне, чтобы мы заканчивали работу с холодильниками одни, без А. П. Он сказал еще, что А. П. могут от нас взять для выполнения особого правительственного задания.

Завидую я таким людям, как он! Вчера он был здесь, в Приморске, а завтра с той же энергией будет работать где-нибудь в Сибири. И что бы ни случилось, он всегда спокоен и выдержан.

Почему я не могу так же? Ведь и для меня мои пробирки, колбы, реактивы и этот микрохолодильник дороги. А оказалось, что это не все: вот он уехал, а я сразу раскисла.

Я понимаю, что все это смешно. Чего, собственно, мне и раскисать-то? Что я для него? Такая же, как и все. За те три года, что мы с ним знакомы, мы не стали друг другу ближе, хотя одна мысль, что я его больше не увижу, для меня мученье.

И все же, мне кажется, я не права. Не может человек жить без личного. Личное должно дополнять жизнь человека.

Не понимаю, почему он всегда так сдержан со мной. Ведь может же он с другими шутить, смеяться. Наверное, я сама виновата. Ну, что я с собой сделаю, если дурацкая робость одолевает меня в его присутствии. Невольно ни о чем, кроме этих пробирок, реактивов и приборов, — будь они неладны! — не могу с ним говорить.

Вот Таня Березина. Молодец! С кем угодно, на какую угодно тему может болтать хоть год. И славно это у нее получается. Сегодня заходил к нам корреспондент из Москвы, Зарубин. Она его заставила краснеть, как мальчишку. А ведь в первый раз видит человека.

Зайдя ко мне, он вежливо представился и подал свое редакционное удостоверение. Мне было очень некогда. Выручила Таня. Она ворвалась ко мне с каким-то вопросом и, увидев постороннего, замолчала на полуслове, прикусив губу. Я передала Зарубина под опеку Тани.

— Вы журналист? Вот бы никогда не подумала! — выпалила она не задумываясь.

Покрасневший от такой бесцеремонности Зарубин, с заметным усилием преодолев свое смущение, тихо сказал:

— Мне бы хотелось, Татьяна Николаевна, познакомиться…

— Зовите меня просто Таня, — перебила она журналиста, чем еще больше смутила его.

Я подошла к ней и незаметно дернула сзади. В ответ она только сверкнула озорными глазами, говорившими: «А мне так нравится!» И, повернувшись к нему, повелительно сказала:

— Идемте.

Через некоторое время, заглянув в аналитическую лабораторию, я встретила их там. Ее звонкий голос не умолкал ни на минуту. В руках журналиста уже не было ни блокнота, ни ручки. Молча следуя за Таней, он только кивал головой, когда она, оборачиваясь, спрашивала, все ли ему понятно.

Когда через час он ушел, она забежала ко мне. «Смешной, — рассмеялась она. — Хочется посадить его на ладонь и погладить, как цыпленка». И вправду, Зарубин был похож на цыпленка. Из его большого, не по размеру, крахмального воротничка, как из скорлупы, торчит светленькая, почти желтоволосая голова на тонкой шее. Но впечатление он производит очень приятное, чем-то располагает к себе.

31 мая. Как я сегодня устала! И как незаметно пролетел день. Собрали и испытали 15 холодильников. Скоро повезем их к Гасан-Нури, проверим в промысловых условиях. Он сегодня звонил мне. Переживает, что не выполняет плана. Верит в наши холодильники, кажется, больше, чем я сама. Я не уверена, что мы сделали все, как надо. А вдруг что-то недосмотрели? Ах, как жаль, что нет А. П.! Показать бы ему.

Сегодня была в ателье. Таня Березина сказала, что платье вышло здорово. Так и сказала: «Здорово». И еще добавила: «Непременно понравится А. П.» А я, кажется, покраснела.

«Все. Пора, Оленька, спать», — так бы, наверное, сейчас сказала мне мама. Ну что ж. Спать, так спать. Завтра воскресенье. Договорилась с девчатами поехать на пляж к Зеленому мысу.

2 июня. Да, теперь все ясно. В Приморск он не вернется. Кто же будет назначен на его место главным инженером объединения?

Хватит. Пора выкинуть из головы эту дурь.

3 июня. Никогда себе не прощу вчерашнего! Зачем я только пошла в театр? Когда Саша Родионов провожал меня домой; нам встретился А. П. Он вернулся и шел, должно быть, с Московского вокзала. Я так растерялась, что не ответила на его приветствие.

Ох, как гадко на душе!

А может быть, это и лучше. Пусть думает, что хочет. Ему, не имеющему ко мне особых чувств, наверное, неприятно было бы узнать, что он для меня значит больше, чем все другие на свете. Еще, чего доброго, ой стал бы жалеть меня. Нет! Уж лучше пусть ничего не знает.

Он теперь главный инженер вновь организованного особого треста — «Морская нефть». Вот оно, правительственное задание, — добывать нефть из-под морских глубин. Интересно, как они решат эту задачу? Но я верю, что А. П. справится. И я желаю ему полного успеха.

Позвоню ему завтра, попрошу зайти в лабораторию посмотреть микрохолодильники. А то вдруг мы сделали что-нибудь не так. Подведем Гасан-Нури и сами опозоримся. Нет! Сама звонить не буду, попрошу Таню.

5 июня. Слушала «Пиковую даму». И не одна. С Таней и Зарубиным. Это он купил билеты. Чудак! Должно быть, стеснялся пригласить одну Таню. Купил три билета и Таню пригласил через меня. Сегодня он не казался мальчишкой, надевшим не по размеру большой костюм. Оказывается, в этом «виновата» Таня. Это она успела уже заставить его приобрести костюм по росту и нормальную сорочку. И молодец! Ее стараниями он превратился в элегантного молодого человека. И стал гораздо солидней. Но с ней определенно что-то творится. Сегодня она не щебетала, как обычно. Должно быть, он ей очень нравится. Я рада за нее. Он и правда симпатичный. Великолепно знает русскую и западную литературу. А как интересно он рассказывал о Бальзаке… Счастливые!

6 июня. Сегодня поссорилась с А. П. Глупо, но поссорилась. Недели две тому назад я заказала на заводе пять колонок для разгонки нефти. Утром мне поз вонили с завода и сообщили, что три колонки готовы, а остальные завод изготовит поздней, так как у него есть более срочные заказы. Я проехала на завод. Зашла к главному инженеру Штанько, у которого в это время сидел А. П. Должно быть, вид у меня был не особенно дружелюбный, так как не успела я закрыть за собой дверь, как Штанько меня спрашивает:

— Что случилось?

А я ему:

— На каком основании вы вернули мне заказ на две колонки?!

— Основание, — говорит он, — простое: имеются более срочные и более важные заказы треста «Морнефть», а вам придется обойтись пока тремя колонками.

— Ив самом деле, Ольга Петровна, — вмешался в разговор А. П., — вы вполне обойдетесь тремя колонками, ведь вы еще можете работать на старых.

— А почему это вы решаете за меня, могу я обойтись или нет? — ответила я резко, сама не зная зачем.

— Я не за вас решаю, а знаю состояние вашей лаборатории, — ответил мне спокойно А. П. и продолжал: — А нам нужно срочно укомплектовать аппаратурой наши отряды морской разведки. И мне кажется, вы зря волнуетесь, Ольга Петровна.

Это его спокойствие окончательно вывело меня из равновесия. Вместо того чтобы действительно успокоиться и уйти, я еще больше раскипятилась и стала говорить еще более резко, а под конец сказала ему страшную глупость:

— Вашей морской нефтью еще и не пахнет, а мне надо исследовать реальную нефть!

— Ею никогда и не будет пахнуть, если все будут помогать нам так, как вы, Ольга Петровна, — и в голосе А. П. появились какие-то новые, металлические нотки, которых я никогда раньше не замечала.

Тут поняла я, какую глупость сказала. Ох, и дура же я!

И если бы А. П. был один, я бы, не задумываясь, извинилась, но глупая гордость помешала мне это сделать при Штанько, и я выбежала из его кабинета, не сказав больше ни слова.

И чего я упрямилась? А. П. тысячу раз прав. Мы можем еще работать на старых колонках.

Какая я все-таки в сравнении с ним плохая! Когда Таня Березина попросила его проверить холодильники, он немедленно приехал и возился с ними почти три часа. По его предложению мы изменили соединения в электроаппаратуре, повысили вольтаж, и микрохолодильники стали работать лучше, теплопоглощение увеличилось вдвое. Теперь я в них уверена. И вот так я ему отплатила! А ведь сейчас ему, должно быть, очень трудно. Надежда Ивановна говорила мне, что он спит всего по три-четыре часа в сутки. Завтра же пойду к нему и извинюсь за все, за все!

8 июня. Так мне и надо! Я не спала всю ночь. Наделала глупостей, а теперь мучаюсь. Вчера хотела пойти в «Морнефть» и извиниться перед ним, но не решилась.

А сегодня я его встретила. Мы шли с Таней по улице и почти столкнулись с ним. Я так растерялась, что не могла сказать ни слова. А. П. разговаривал и шутил с Таней так, словно меня и не было рядом. Хороша бы я была, если бы полезла к нему со своими извинениями. Да и к чему извиняться? Надо же иметь и свою гордость.

9 июня. Сегодня встретила Родионова. И он опять объяснялся в любви. А объясняться в любви у него, очевидно, вошло в привычку. Тане Березиной он объяснялся, Гале Федоровой — тоже, Любе Фроловой, Ане Крутиковой… Мне окончательно стало ясно, какой он опустошенный человек. А ведь я его раньше считала неплохим. Как можно ошибаться в человеке! Почему он такой? У него, кажется, нет друзей среди мужчин, кроме этого противного подхалима Белоцерковского. Но больше всего он ненавидит (да, именно ненавидит) А. П. Ненавидит за его талант, за его порядочность и, возможно, еще кое за что.

Он завидует любому чужому успеху, радуется любой чужой неудаче. Взять хотя бы сегодняшний случай. К нам пришел Зарубин. И как ему, бедному, не повезло! Его окатило масляным дестиллатом. Костюм, кажется, пропал. Но не это его расстроило. Когда он пытался отскочить в сторону, то споткнулся и уронил свою полевую сумку в приямок с кислым гудроном. В сумке были какие-то его рукописи и блокноты с записями. И вот Родионов, узнав от кого-то об этой нелепой истории, с каким-то злорадным смакованием пересказал ее мне.

Зато какое доброе сердце у Тани Березиной, оказавшейся в некотором роде виновницей несчастья Зарубина. В первый момент она весело расхохоталась. Но когда до глубины огорченный Зарубин попытался вытащить из сумки потемневшие бумаги, она подбежала к нему и какой-то тряпкой схватила сумку.

— Что вы делаете! — с тревогой крикнула она. — Сожжете руки.

Долго потом возилась Таня с пострадавшими бумагами и почти все спасла. Вечером, сияющая и довольная, она вручила смущенному Зарубину его рукописи и блокноты. Он все благодарил ее и стоял перед ней красный, не зная, куда девать свои длинные руки. И удивительно! Таня на этот раз не рассмеялась, как обычно, не начала подтрунивать над ним и, кажется, тоже чуть-чуть покраснела.

10 июня. Закончили сборку сорока аппаратов. Через неделю повезем их испытывать на промысел Белые камни.

12 июня. Какое в этом году жаркое лето! Девчата в обеденный перерыв бегают в купальню. Надо будет что-то предпринять, чтобы снизить температуру в помещениях. А что, если в каждой лаборатории установить по микрохолодильнику? Нет, этого еще нельзя сделать, могут быть неприятные последствия. Надо сначала проверить наш способ защиты. А пока можно будет охладить помещения по методу А. П. Попрошу Ашурбека заняться этим делом.

13 июня. Звонил Штанько, сообщил, что две последние колонки готовы. Он сказал: «Скажите за них спасибо А. П.: он в ущерб своим заказам настоял на изготовлении для вас этих колонок».

Еще одна приятная новость: наша лаборатория передана тресту «Морнефть».

Я чаще буду видеть А. П. Впрочем, не знаю, хорошо ли это. Встречи с ним и приятны и мучительны. Со мною он так сдержан и холоден!

14 июня. А. П. и Сорокин, — какие они разные и, в то же время не такие, как все.

К А. П. большинство людей относится с уважением, и я, пожалуй, не ошибусь, если скажу, что не просто с уважением, а с любовью. Правда, есть люди вроде Родионова, которые его ненавидят. Но это люди непорядочные и их ненависть и неприязнь к А. П. лишь подчеркивает хорошее и высокое в нем.

Совсем другое дело Сорокин. Я не слышала, чтобы о нем кто-нибудь плохо отзывался, но и нет людей, которые им восхищаются. Все в нем в меру. И не больше и не меньше. И этим он, я бы сказала, неприятен. Он словно не живет в жизни, а наблюдает ее со стороны.

И потому-то удивительна дружба этих людей. Говорят, что в первые годы после войны они очень дружили. Сейчас разная работа, разные интересы, очевидно, несколько разъединили их. Но хорошая мужская дружба у них осталась.

Какая я чудачка! Рассуждаю о порядочности, а сама поступаю нехорошо. Сегодня после работы я сидела на берегу моря в Приморском парке. Читала книгу. Вдруг вижу — идут А. П. и Сорокин. Не заметив меня, они сели совсем близко. Мне следовало встать и уйти, а я осталась. А. П. интересно рассказывал о своей поездке в Москву. Потом они молча курили. Сорокин почти ничего не говорил. Временами он лишь задавал А. П. вопросы.

А. П. время от времени набирал в руки камешки и, как мальчишка, кидал их в воду.

— В детстве я любил прыгать вниз головой вон с той скалы, — неожиданно после длительной паузы заговорил А. П., показывая на утес, повисший над морем.

Сорокин с сомнением покачал головой.

— Не веришь? — с мальчишеским задором сказал А. П. и встал. — Идем прыгнем.

Сорокин нехотя пошел за А. П.

Я верила, что А. П. может прыгнуть, хотя и боялась за него. Но мне было интересно посмотреть, хватит ли смелости у Сорокина прыгнуть с такой высоты. Однако неудобно было оставаться дольше, и я ушла вглубь парка. Вскоре я вернулась. Они снова сидели над обрывом: А. П. с мокрой головой, а у Сорокина действительно, должно быть, не хватило духу прыгнуть с утеса. Голова его была суха. Я подошла к ним и поздоровалась. Сорокин любезно подвинулся, уступая мне место рядом с А. П.

«Нет, спасибо, — сказала я, — я хочу прыгнуть в море вон с того утеса». Мне очень хотелось посмотреть, какое впечатление это произведет на Сорокина. Я была уверена, что он побоялся прыгать вместе с А. П. «Не хотите ли тоже попробовать?» — добавила я. Но он в ответ лишь недовольно посмотрел на меня белесыми глазами.

На мне был купальный костюм, и я, отойдя за большой камень, сбросила с себя платье. Однако когда я подошла к краю утеса и посмотрела вниз, то пожалела, что похвалилась. С такой высоты я никогда еще не прыгала. Но отступать было поздно. А когда А. П. подошел ко мне и сказал: «Может быть, не надо, Ольга Петровна?», я, преодолев страх, прыгнула. К счастью, удачно.

Когда я вновь поднялась на берег, мне показалось, что Сорокин встретил меня злым взглядом. Вскоре он ушел, придумав какой-то предлог.

— Смелый вы человек, Ольга Петровна! — сказал мне А. П. — Сорокин и тот не решился прыгать с этого утеса. По правде сказать, я за вас очень боялся. — И он засмеялся.

— Я и сама боялась, — призналась я. — А что, Сорокина вы считаете храбрым человеком?

— Несомненно. Я пробыл с ним вместе около года на фронте, и труса он никогда не праздновал. И вообще он хороший человек. Правда?

Я ничего не ответила, вспомнив взгляд, которым меня наградил Сорокин. А потом, когда А. П. рассказал мне о гибели всей семьи Сорокина в Холмске, мне стало жалко его, и я устыдилась своего вызывающего поведения перед ним.

15 июня. Сегодня мне с утра захотелось посидеть на берегу одной. Взяв книгу, я отправилась за Приморский парк. Усевшись под скалистыми утесами, я любовалась морем, которое еще не совсем успокоилось после недавнего шторма. Кругом было тихо и безлюдно. Сюда редко кто заглядывает. Но сегодня, часов в десять, недалеко от устья Каменистой, я заметила детей — девочку лет шести и мальчика лет десяти. Они играли, бросая в воду камешки. Мальчик не отходил от девочки, не позволяя ей близко подходить к краю обрывистых утесов. Вскоре я увидела еще одного человека — инженера Сорокина. Он сидел на противоположном берегу. Ни дети, ни Сорокин меня не заметили, хотя я их видела хорошо. Чем-то заинтересованный, мальчик на время забыл про сестру, аг она, воспользовавшись этим, подошла очень близко к краю обрыва, чтобы посмотреть на бурные воды Каменистой. На крутом склоне песок под ее ножками осыпался, и она, громко вскрикнув, покатилась вниз. Я поняла, что девочка упала в воду и ее может унести в море. Не подымаясь на берег, я со всех ног кинулась вдоль берега, намереваясь перехватить девочку в устье речки. Но опоздала. Девочку, а вместе с ней и мальчика, бросившегося ей на помощь, течением уже вынесло в море.

Не раздеваясь, я бросилась в воду. В платье плыть было неудобно. Перепуганная девочка крепко держалась за мальчика, а он, уже выбившись из сил, с трудом держался на воде. Хорошо, что я вовремя подоспела. Это оказались дети геолога Королева — Витя и Лена.

Во всей этой истории меня поражает одно: почему инженер Сорокин, видя, что дети тонут, не кинулся их спасать? Что за трусость! А впрочем, он, возможно, и не видел всего этого. Когда я вышла с ребятами из воды, на берегу никого не было. Может быть, Сорокин ушел еще до того, как девочка упала в воду».

На этом записи в дневнике заканчивались.

Ольга, обмакнув перо в чернила, записала:

«16 июня. Завтра испытание микрохолодильников. Утром из Белых камней приезжал Гасан-Нури. Для испытания холодильников там все подготовлено. Очень хочу видеть А. П. Скорей бы наступал завтрашний день!»

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Первые две недели после возвращения в Приморск пролетели для Трофимова как один день. Ни главного геолога Дубравина, который задержался в Москве, ни управляющего трестом Байрамова, лечившегося в санатории, в Приморске не было. Алексею Петровичу приходилось управляться одному. Трест только рождался, и все надо было начинать сначала. Подготавливались помещения под управление, проектный отдел; на судоверфи переоборудовали морские суда, приспосабливая их для морской геологической разведки; в адрес треста поступала геофизическая аппаратура; из Беломорского, Балтийского и других бассейнов прибывали корабли. И везде надо быть, за всем проследить, дать нужные указания. А главное — не было отбоя от посетителей. Приходили инженеры, техники, мастера, бурильщики, чертежники, геологи, гидрогеологи, моряки, экономисты, рабочие. Трофимова ловили в конторе, на улице, в порту, на квартире, на машиностроительном заводе — словом, везде, где он только появлялся. Некоторых из посетителей Трофимов знал лично, других видел впервые. Одних приводила к Алексею Петровичу любовь к романтике, другие приходили, трезво оценивая предстоящие трудности.

В день испытания атомных микрохолодильников Трофимов приехал в управление очень рано.

Но не успел Алексей Петрович войти в кабинет, как зазвонил телефон: звонили с верфи и просили приехать — требовались его дополнительные указания по переоборудованию и оснащению судов.

Вернулся Трофимов в управление через час.

— Вам, Алексей Петрович, несколько раз звонила Кириллова, — сообщила секретарша.

— Кто? — невольно переспросил инженер, хотя сразу же понял, о ком идет речь. — Хорошо, спасибо. — И, глядя на дверь, закрывшуюся за секретаршей, Алексей Петрович представил лицо Кирилловой с ее большими задумчивыми серыми глазами.

Он вспомнил также случай в кабинете Штанько и ее слова: «Вашей морской нефтью еще и не пахнет, а мне надо исследовать реальную нефть». Да, это он вызвал ее на такие слова, когда стал доказывать, что его дело важней, чем ее. А может быть, она в самом деле не верит в морскую нефть? Нет, этого не может быть! Трофимов поймал себя на мысли, что в последнее время он постоянно ищет встреч с Ольгой. Может быть, это потому, что он теперь редко ее видит? Нет. Раньше он мог не встречаться с ней месяц или два, не замечая ее отсутствия. А сейчас он постоянно чувствует, как ему не хватает ее.

Он протянул руку к телефону, но в это время раздался звонок.

— Я слушаю.

— Это вы, Алексей Петрович? — он узнал голос Кирилловой. — Здравствуйте!

— Здравствуйте… Ольга Петровна, — голос Трофимова дрогнул.

— Вы не забыли, что сегодня испытание наших холодильников?

— Конечно, нет. — Алексей Петрович, сам того не замечая, встал. Пальцы правой руки усиленно крутили крышку чернильницы. — Вы откуда звоните, Ольга Петровна?

— Из лаборатории. Я уже всех своих отправила в Белые камни.

— Хорошо, я еду. Ждите меня.

Алексею Петровичу стало вдруг легко и радостно. Он по-мальчишески, с озорством, щелкнул ногтем по спичечной коробке, и она отлетела к самой двери. С веселым видом он без разбору начал распихивать гю ящикам разложенные на столе бумаги. Даже кляуза Родионова, о которой он неожиданно вспомнил, нисколько не испортила его приподнятого настроения. «Чего он добивается? — подумал Трофимов о Родионове. — Ведь не глупый человек, а дурак», — Алексей Петрович внутренне даже рассмеялся своему каламбуру.

Но вот улыбающееся лицо Трофимова неожиданно потускнело, подобно солнечной лужайке, когда внезапно набежавшая тучка закроет солнце, — Алексей Петрович вспомнил день своего возвращения из Москвы и случайную встречу с Ольгой и Родионовым, плечом к плечу идущими по улице. Трофимов схватил последнюю пачку бумаг, комкая, сунул их в переполненный ящик и, не оглядываясь, вышел из кабинета.

…Промысел Белые камни находился на берегу моря, в двенадцати километрах к северо-востоку от Приморска. Машина Трофимова, миновав северо-восточную часть города, вырвалась на асфальтированное шоссе, которое то извивалось по всхолмленной местности, то после неожиданного поворота выходило к морю.

Ольгу, сидевшую рядом с Трофимовым, радовало все. Справа расстилалась голубая гладь бескрайного моря. В прибрежной полосе то там, то здесь, на свайных островках, соединенных с берегом эстакадами, кое-где еще стояли стальные вышки. Издали они казались игрушечными, хотя в действительности это были гиганты высотой с пятнадцатиэтажный дом. От берега в сторону солнца, в бескрайную даль горизонта, уходила ослепительно серебристая полоса. Белоснежные чайки скользили над морем, высматривая добычу. Время от времени они стремглав падали вниз, в воду, и вновь взмывали кверху. Слева и впереди зеленели буйной растительностью холмы и долины: фруктовые сады и виноградники перемежались с огородами и рощами; аккуратные белостенные поселки сменялись группами резервуаров, зданиями компрессорных, насосных и других служебных помещений; вдоль шоссе мелькали многочисленные «елки» фонтанной арматуры нефтяных скважин, — это была промысловая площадь.

Ольга Петровна, глядя на всю эту картину, вспомнила день, когда она, окончив институт, приехала в Приморск. Так же, как и сегодня, она ехала тогда из Приморска на этот старый промысел, Белые камни, куда была назначена заведующей промысловой лабораторией. Она сидела тогда на чемодане в кузове попутного грузовичка, жадно всматриваясь в непривычную для глаз картину Приморских промыслов. Машина тряслась по неровному булыжному шоссе, облако коричневой пыли, поднимаемой грузовиком, уплывало в сторону и садилось на чахлый придорожный бурьян. А кругом стояли пропитанные нефтью и припудренные пылью вышки. Рыжеватая голая земля поблескивала черными лужами. Нефтью были пропитаны и промысловые постройки. Прилипший к их стенам толстый слой пыли придавал им неопрятный вид.

Теперь ничего этого нет. Вид промыслов стал неузнаваем. И все это сделано человеческими руками за последние три года.

Ей вспомнились те дни, когда вое население Приморска и прилегающих к нему поселков очищало эту территорию, сносило вышки, а на очищенные площади по проложенным трубопроводам качали жидкую глинистую массу и разливали ее по поверхности, а после по тем же трубопроводам подавали и разливали поверх глинистого слоя гидромассу чернозема. Миллионы кубометров плодородной земли были перекачаны из Чернореченской долины. И вот обновленная земля покрылась фруктовыми садами, переселенными сюда из горных районов, рощами, парками, огородами.

Все это стало возможным благодаря новой технике, в разработку и внедрение которой так много энергии вложил и он, Трофимов.

Она вспомнила и первую встречу с ним. Это было в его кабинете.

Робко постучав в дверь и не услышав разрешения войти, она тихо переступила порог. Она не сразу увидела его. Трофимов стоял у окна, опершись рукой на раму, и задумчиво глядел куда-то вдаль. Он стоял к ней в профиль, и первое, что бросилось ей в глаза, был розоватый шрам на его левой щеке.

— К вам можно? — спросила она, невольно залюбовавшись его высокой стройной фигурой.

Он ничего не ответил, продолжая стоять в том же положении, и ей пришлось повторить вопрос.

— Ах, да, входите, — как-то безразлично сказал он и прошел за письменный стол, не предлагая ей сесть.

Сам он также не сел. Так они и стояли друг против друга. Безучастно он выслушал ее просьбу. Выражение его лица и грустных глаз за все время разговора ни разу не изменилось. Казалось, он не слышал ее и не понимал, чего она хочет, и ей приходилось повторять свои слова.

«Какой молодой, а уже главный инженер объединения. Только какой-то странный», — подумала она. Лишь после она узнала, что всего за несколько дней до их разговора он похоронил отца.

Больше таким Ольга никогда его не видела.

Так они ехали молча, погруженные каждый в свои думы. Наконец Алексей Петрович нарушил молчание.

— Вам нравится Приморск, Ольга Петровна?

— Сейчас да.

— А раньше? — на секунду Трофимов повернул лицо к Ольге, и их глаза встретились.

— Не знаю, — тихо ответила она, опуская ресницы.

Алексей Петрович почувствовал, как что-то радостное шевельнулось в груди. И он весело сказал:

— А мне всегда нравился. Вот я люблю Москву. Я полюбил ее, когда учился там в институте. Но все равно, когда из Москвы возвращаюсь в Приморск, каждый раз переживаю особое, приятное чувство. И если бы мне пришлось сейчас уехать надолго из Приморска, я стал бы скучать…

Он чуть было не добавил: «по вас», но удержался.

— И я бы тоже не могла сейчас уехать из Приморска, — голос Ольги стал еще более тихим.

— Даже в Москву?

— Может быть, даже в Москву.

Ольга долго смотрела куда-то в сторону. Потом спросила:

— Алексей Петрович, скажите, зачем вы тогда у Штанько настояли на выполнении заказа на последние две колонки? Ведь вы знали, что я не права.

Алексей Петрович, как бы собираясь с мыслями, не сразу ответил:

— Нет, не прав был я.

— Неправда! Вы тогда правильно сказали, что я могу еще работать на старых колонках. Если бы даже не было старых колонок, то трех новых нам бы тоже хватило, — мы могли работать в две смены.

— И все-таки не прав был я, — твердо сказал Трофимов.

— Как так?

— Видите ли, Ольга Петровна, каждый человек должен верить в свое дело. А если он в него верит, то оно для него самое главное. А я пытался уверить вас, что самое главное — мое, хотел подорвать вашу веру в свое дело. И вы правильно сделали, что стали отстаивать интересы лаборатории. А иначе, что могло получиться? В тот день вы бы отказались от своих колонок, на другой день — от реактивов и еще от многого другого. Лаборатория работала бы с каждым днем хуже, а вы бы утешали себя тем, что все это ничего, есть, мол, дела поважнее. А раз ваше дело неважное, то стоит ли для него так стараться. И развалилась бы лаборатория окончательно.

— Уж очень мрачную картину вы нарисовали, Алексей Петрович, — засмеялась Ольга.

— Скажите, Ольга Петровна, верите вы в морскую нефть, в то, что мы ее добудем?

Лицо Кирилловой сразу помрачнело. Помолчав, она ответила:

— Я прошу, Алексей Петрович, забыть слова, которые я сказала у Штанько. Это была глупость, которую я себе никогда не прощу. Я верю в морскую нефть и еще я верю в вас! — с волнением сказала Ольга. И, повернув голову к Трофимову, она в упор посмотрела на него.

Алексей Петрович крепче стиснул баранку руля, — от слов Ольги что-то приятное заполнило его грудь. Ольга заметила, как сквозь густой загар на его щеках выступил заметный румянец.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

В просторном светлом кабинете директора промысла Белые камни собрались члены комиссии по испытанию атомных микрохолодильников. На председательском месте, за директорским столом, — Воронин. Члены комиссии расположились за длинным столом, составлявшим вместе с директорским букву «Т». Павел Зарубин, приехавший в Белые камни на испытание микрохолодильников, слушая геолога промысла Козлова, торопливо записывал что-то в блокнот.

— Что же это нет Трофимова и Кирилловой? — громко сказал кто-то.

Воронин посмотрел на часы:

— Да пора бы уж.

В это время за окном послышался приглушенный шум мотора и шуршание шин по асфальту; дважды хлопнули дверцы машины, и через полминуты в комнату вошли Ольга и Трофимов.

— Ну вот, вся комиссия в сборе, можно начинать, — обрадованно приветствовал появление их директор промысла Гасан-Нури.

Воронин постучал карандашом по столу:

— Ну что ж, начинать так начинать. Возражений нет?

— Надо бы пригласить мастеров и операторов, — сказала Кириллова.

— Правильно, Ольга Петровна, — поддержал Гасан-Нури.

— Тогда немного обождем. — И, обратившись к Гасан-Нури, Воронин добавил: — Дайте команду.

Вскоре просторная комната наполнилась людьми: пришли мастера, операторы.

— Ну вот что, товарищи. — Воронин обвел взглядом присутствующих. — Сегодня мы начинаем испытание микрохолодильников — изобретение наших, советских, инженеров и ученых. Двое из них — Ольга Петровна Кириллова и Алексей Петрович Трофимов — здесь присутствуют. С помощью этих холодильников мы должны оградить нефтеносные горизонты от верхних и нижних пластовых вод.

Воронин предоставил слово Трофимову.

— Вы знаете, — начал Трофимов, — что за последние годы мы коренным образом изменили методы эксплуатации нефтяных месторождений и технологию добычи нефти. Советские ученые создали новую отрасль науки — физику нефтяного пласта. На основе достижений этой науки мы возродили многие старые, заброшенные промыслы, возвратили им молодость, широко применили нагнетание газа в нефтяные пласты, законтурное заводнение и другие методы воздействия на подземные режимы. Сейчас перед нами встала практическая задача — извлекать из недр земли не двадцать, не тридцать и даже не пятьдесят процентов, а всю нефть. Мне сейчас становится смешно, когда я вспоминаю разговоры, которые можно было слышать несколько лет тому назад о том, что Приморским промыслам скоро конец, что оставшуюся в недрах нефть взять уже нельзя. А ведь в этих «истощенных» недрах еще более миллиарда тонн «черного золота». И мы его, этот миллиард, должны добыть. Настоящая эксплуатация промыслов только началась.

Трофимов замолчал. Все напряженно ждали, что он скажет дальше.

— Однако на пути к этому миллиарду у нас еще много препятствий. Вы знаете, что промыслы Приморска довольно старые. Часть скважин пробурена здесь еще в дореволюционное время ударным способом. Эти скважины — наш бич. Через них верхние воды проникают в нефтеносные пласты беспрепятственно, как ветер через открытые ворота. Мешают они и созданию в пластах нужных нам режимов, не разрешают применить законтурное заводнение и другие методы восстановления пластовой энергии. Мы нагнетаем воду за нефтяной контур, а она поднимается по этим скважинам вверх, в водоносные горизонты, а затем, по другим скважинам, вновь опускается, но уже не за контур, а где-нибудь в центре нефтяной залежи.

Мы остановим эти подземные реки, поставив на их пути при помощи новых микрохолодильников ледяные перемычки. — Рука Трофимова взлетела вверх и, рассекая ребром ладони воздух, опустилась на стол, как бы разрубив воображаемый водяной поток. — Созданный нами специальный холодильник основан на достижениях атомной физики. Практически количество тепла, которое он может поглотить, неограниченно, несмотря на то, что он сравнительно невелик по размерам.

С помощью этих холодильников мы надеемся изолировать нефтяные горизонты от водоносных, чтобы иметь возможность приступить к нагнетанию газа в нефтеносные пласты. Таким образом, мы восстановим в них прежнее давление и принудим вязкую, малоподвижную нефть растворить в себе газ. Она сделается опять подвижной, живой. Тогда напор воды, которую мы закачаем за нефтяной контур, зажмет нефть в тиски и будет гнать ее к эксплуатационным скважинам.

— Если опыт, который мы начинаем сегодня, удастся, — закончил Трофимов, — мы немедленно будем применять новый метод на всех других промыслах, где раньше не удавалось его осуществить. А сейчас начнем испытания.

Застучали передвигаемые стулья, комната наполнилась многоголосым шумом, люди устремились к выходу. Кириллова, волновавшаяся за микрохолодильники больше других, побежала к своим девушкам-лаборанткам, приехавшим еще утром, чтобы дать последние указания по зарядке аппаратов перед спуском в скважины.

Члены комиссии перешли в диспетчерскую. На щитах поблескивали многочисленные приборы. Сюда сходились нити управления всем промыслом. Трофимов остановился у щита, в который были вмонтированы регистраторы электротермометров, показывающие и записывающие температуру в скважинах-обводнительницах.

Вскоре дежурный диспетчер, сидевший у телефонов, доложил, что на пятой скважине спуск закончен.

— Разрешите дать ток? — Диспетчер положил руку на рубильник.

Трофимов молча кивнул.

— Сорок третья готова! — сообщил диспетчер, включая второй рубильник.

— Восьмая и тридцать первая готовы! Двенадцатая! Сто девятая! — выкрикивал диспетчер.

Стрелки самопишущих электротермометров поползли влево. Микрохолодильники действовали.

В диспетчерскую вбежала запыхавшаяся Ольга. Щеки ее порозовели.

— Ой, я, кажется, опоздала!

Все, кто стоял у приборного щита, обернулись. Трофимов, встретившись взглядом с Ольгой, улыбнулся. Радостью просияло ее лицо.

Когда был замкнут последний рубильник, Воронин посмотрел на часы.

— Пятьдесят одна минута вместо полутора часов по графику! — сказал он. — Молодцы подземники!

Прошел еще час. Члены комиссии ушли обедать. Только Ольга ни на минуту не отходила от приборного щита. Ей все казалось, что температура в аппаратах падает слишком медленно. Она то и дело подходила к щиту, постукивала пальцем по плоским стеклам, за которыми белели медленно двигавшиеся клетчатые ленты регистраторов температуры. А когда первый прибор показал 50 градусов ниже нуля, Ольга сверила время со своими расчетами. Все в порядке — расчеты верны. Успокоившись, она открыла сумочку и вынула зеркало. «Боже мой, на кого я похожа!» — подумала она, глядя на свои растрепавшиеся волосы. — «Так вот почему он так на меня посмотрел!» — вспомнила Ольга улыбку Трофимова, которой он встретил ее у приборного щита. Легкий румянец выступил на ее щеках. Она еле успела привести себя в порядок, когда вернулись Трофимов и Воронин.

— Пора откачивать воду, — сказал Алексей Петрович, взглянув на электротермометры.

Диспетчер подошел к большому щиту, где были установлены регуляторы электропогружных насосов. Он начал переключать приборы на «малые обороты».

— Давай на максимальные, не бойся, — сказал Трофимов и добавил: — Передайте геофизикам, чтобы следили за водяными контурами. Обо всех изменениях пусть сообщают сюда.

Вошли Гасан-Нури и Зарубин.

— Ну куда же вы пропали? — говорил на ходу директор журналисту. — Ведь самое интересное здесь, а вы разгуливаете по промыслу.

— Я был у Громова, наблюдал работу его бригады.

— Да чудак вы человек, отсюда же лучше все видно. Здесь весь промысел. — Гасан-Нури начал объяснять журналисту значение каждого из многочисленных приборов. — Вот, например, этот, — директор указал на прибор, только что включенный диспетчером, — регулирует работу электропогружного насоса в четвертой скважине. Если вы пойдете к этой скважине, вы ничего не увидите. А здесь видно все. Вот эта стрелка показывает число оборотов. А вот эта — производительность. Видите, она стоит на цифре тридцать пять. Это значит — тридцать пять литров в секунду. Вы хотите знать, что откачивает насос? Пожалуйста. Вот еще две стрелки: эта показывает процент воды, та — процент нефти.

— Что же, насос качает одну воду?

— Совершенно верно. Зона вокруг скважины обводнена. А вот в сорок седьмой скважине, видите, — директор указал на другой прибор, — воды восемьдесят четыре процента, нефти шестнадцать. Насосы всех обводненных скважин работают сейчас на полную мощность. И если притока посторонней воды в зоны этих скважин не будет, тогда все они вскоре перейдут на чистую нефть.

— Так именно и будет! — вмешался в разговор Трофимов.

— Алексей Петрович, вас к телефону, — сказал диспетчер.

— Я слушаю. Уменьшается? Замечательно! — Трофимов положил трубку. — Товарищи, звонил Козлов от геофизиков. Он говорит, что зона обводнения уменьшается. Скоро можно будет начать нагнетание воды за контур.

Прошел еще час. Нефти в скважинах обводненной зоны стало больше, воды — меньше.

— Пора, — сказал Трофимов.

Диспетчер замкнул рубильники нагнетательной станции.

Зарубин с любопытством наблюдал за поведением многочисленных приборов. Судорожные колебания стрелок и самописцев указывали на первую волну давления, прошедшую по нефтяным пластам. Постепенно движения стрелок стали устойчивыми.

Члены комиссии с волнением следили за показаниями приборов. Алексей Петрович, волновавшийся не меньше других, внешне казался спокойным. Когда показания приборов стали устойчивыми, он повернулся к диспетчеру:

— Пора закрыть эксплуатационные скважины и начать нагнетание газа в нефтяную зону.

Через несколько минут снаружи донеслись приглушенные, но частые постукивания компрессоров нагнетательной станции.

К вечеру пробный отбор нефти показал увеличение ее притока к скважинам. Но давление у забоев скважин было еще небольшим. Некоторые скважины давали чистый газ.

— Придется несколько деньков постоять, — сказал Трофимов директору промысла Гасан-Нури.

Но директора это замечание не огорчило. Повеселевший Гасан-Нури уже прикидывал в уме, когда промысел сможет выполнить годовой план. Закончив подсчет, он посмотрел на Трофимова и Кириллову, стоявших рядом.

— Какие вы молодцы! — растроганно сказал он. — Вы вылечили промысел. Олечка, дай я тебя расцелую, — и Гасан-Нури шагнул к Кирилловой, которая, смеясь, выбежала из диспетчерской.

* * *

Возвращался Алексей Петрович в Приморск, когда на землю уже спустилась ночь. С грустью посмотрел он на пустое сиденье рядом с собой — Ольга задержалась на промысле.

Проехав вдоль морского берега до Соленого мыса, он не повернул вправо, куда уходила дорога, а по песчаной отмели проехал метров триста вперед, остановил машину под скалистым обрывом, погасил свет и выключил мотор. Пройдя пешком еще метров тридцать, он оказался возле двух больших камней, образовавших как бы естественное кресло. Это было его излюбленное место. Усевшись на эти камни, он с наслаждением затянулся папиросой. У ног плескалось море, легкий ветерок, поднявшийся к вечеру, освежал лицо. Далеко в море мерцали созвездия огоньков, — это светились морские эстакадные островки, с которых бурились морские скважины в прибрежной зоне.

Горячие, не успевшие остыть от дневного зноя камни, удобная поза, суета и волнения прошедшего дня — все это привело к тому, что Алексей Петрович задремал.

Проснулся он неожиданно, словно от толчка. Еще не понимая, что с ним и где он, Алексей Петрович услышал позади себя голоса. Он невольно вытянул затекшую правую ногу. Из-под нее в воду посыпались камешки. Только тут он окончательно пришел в себя, прислушался. Кругом было тихо, только сильней плескались внизу волны да сзади наверху шелестела листва кустов под порывами посвежевшего ветерка. Значит, ему послышалось. Пора ехать. Трофимов собрался встать, но вдруг он ясно услышал, как кто-то сказал по-английски:

— Никого нет. Это море. У вас слабые нервы, господин Краузе. Это не годится. Люди вашей профессии не должны иметь нервов..

— Извините, мне послышалось. — Этот второй голос показался Трофимову очень знакомым.

— Я уполномочен сообщить, что шеф недоволен вашей деятельностью, а точнее бездеятельностью. Это может плохо кончиться для вас, — в голосе послышалась угроза.

— Я стараюсь, но это очень трудно.

— Вы что же, хотите, чтобы большевики принесли вам секрет своего холодильного аппарата на золотом блюдечке? Не дождетесь.

— Но ведь кто мог знать… — Дальнейшее Трофимов не расслышал.

— Вы обязаны были знать. И зачем было лезть в окно, когда есть дверь? Романтики захотелось? К чорту! Мы платим вам не за романтику, а за дело.

— Извините, но…

— К чорту извинения! К чорту ваши трудности! Вы их сами выдумали. Предупредите инженера…

Порыв ветра унес конец фразы.

— Что касается пятого номера, то он трус. И вряд ли на него можно рассчитывать.

— Тем легче его заставить работать на нас. Вот деньги. Возьмите. Потом, почему вы медлите с операцией «В»? Между прочим, Кириллова сегодня в Белых камнях. Лишняя холодильная бомба у нее, наверное, найдется. Ну, мне пора. Я поеду мимо Белых камней. Вас подвезти?

Ответа Трофимов не расслышал.

Голоса смолкли. Сверху посыпались камешки. Слышны были удаляющиеся шаги.

Первой мыслью Трофимова, пораженного услышанным, было броситься на голоса, размозжить камнем головы заговорщикам. Но он сдержал свой порыв, понимая, что это бессмысленно: двадцать метров отвесного обрыва отделяло его от врагов. Но что делать? Задержать их он не может. Вот уже не слышно шагов — они поднялись на холм, за которым проходило шоссе.

Но кто же этот Краузе? Уж очень знакомым показался Трофимову его голос. Мысль лихорадочно работала. Но чем сильнее напрягал Алексей Петрович память, тем больше терял он звук этого голоса, и, наконец, последняя его интонация рассеялась в вихре других мыслей. А что, если этот Краузе сойдет сейчас в Белых камнях? А там Оля.

Трофимов впервые, даже мысленно, назвал так Кириллову. В ушах его еще звучали слова: «Кириллова сегодня в Белых камнях». Этот волк правильно рассчитал. Но не бывать этому! Скорее в Белые камни!

Трофимов, спотыкаясь в темноте, рванулся к машине.

Развернувшись, Алексей Петрович прибавил газу. Выехав на шоссе, он увидел впереди два красных огонька. «Не уйдете!» — подумал инженер, уверенный, что впереди машина диверсантов. Стрелка спидометра быстро ползла по циферблату от цифры 40 к 60, 80, 100… и наконец остановилась на 140. 140 километров в час! С бешеной скоростью уходила под машину серая лента шоссе. Красные огоньки все ближе и ближе…

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Али Гасанович Байрамов принимал лечебную ванну. Соседа справа, пожилого лысого человека, он видел в санатории впервые, однако лицо его показалось Байрамову знакомым. Они определенно где-то встречались. И лишь после того, как сосед, встретившись глазами с Байрамовым, поздоровался, назвав его по имени и отчеству, тот узнал в лысом человеке главного бухгалтера Приморского машиностроительного завода.

— Вы сегодня приехали? — спросил Байрамов.

— Да. А когда вы собираетесь в Приморск?

— Недели через две, не раньше. Врачи — будь они неладны! — грозятся задержать еще на месяц. Но я думаю, что этот номер им не пройдет. Нельзя же столько времени здесь прохлаждаться. Расскажите, что нового в Приморске.

— В Приморске у нас, Али Гасанович, много нового. Ваш главный инженер Трофимов развил такую деятельность, что за две недели на голом месте создал колоссальное хозяйство.

— Какое хозяйство?

— Ну, этот новый трест по разведке и добыче нефти с морского дна — «Морнефть».

— Как? Разве «Морнефть» уже организована? — Байрамов даже привстал в ванне.

— Да что вы, Али Гасанович! Вы управляющий «Морнефтью» и задаете мне такие странные вопросы.

Наступила пауза. Удивленный словами бухгалтера, Байрамов вспомнил свою последнюю встречу с министром, с которым был дружен со студенческих лет.

…Министр, провожая его до двери своего кабинета, говорил:

— Отдыхать, отдыхать и поправляться. Ты, Али, варвар. Сам к себе варвар. Четыре года не отдыхать! Посмотри на себя в зеркало, на кого ты стал похож! Постарел. Весь седой.

— А ты? — в тон ему сказал Байрамов, глядя на серебристые виски министра.

— Так я же только с висков да немного с затылка, — засмеялся министр, проведя ладонью по лысине. Потом он снова стал серьезным, и Байрамов вдруг увидел, какое усталое у того лицо.

— Да, стареем, — продолжал министр. — Ты помнишь нашу преддипломную практику? Словно вчера это было, а прошло двадцать пять лет. Да, четверть века… А что ты скажешь, если я поручу тебе одно очень серьезное дело?

— Какое?

— Хватит тебе на мели у берегов ковыряться. Пора в открытое море. Будешь добывать нефть из-под больших морских глубин.

Подумав, Байрамов спросил снова:

— Каким способом?

— Пока не знаю, — рассмеялся министр. — Но дело важное, необходимое, и это главное. А способ надо найти. Ну, как? Согласен? Можешь подумать, с ответом не тороплю.

«Вот оно что», — подумал Байрамов, занимавшийся разработкой прибрежных морских нефтеносных участков, но давно мечтавший об освоении глубоководной части морского дна, и вслух сказал:

— Согласен!

— Ну, а теперь отдыхай, лечись и чтобы сегодня же духу твоего в Москве не было, — сказал на прощание министр.

…Погрузившись в эти воспоминания, Байрамов не слышал, что ему говорил бухгалтер. Потом, как бы очнувшись, спросил:

— Значит, есть приказ об организации треста?

— Сам читал. Вы — управляющий, Трофимов — главный инженер, профессор Дубравин — главный геолог. Правда, он еще в Москве. Но Трофимов действует за десятерых. Наш завод он завалил заказами, судоверфь тоже работает на «Морнефть». Каждый день прибывают новые люди, оборудование. А посмотрели бы вы на порт, он забит вашими судами… Али Гасанович, да куда же вы?

Но Байрамов уже не слышал. Он вылез из ванны, торопливо оделся, а еще через двадцать минут уже выходил из своего корпуса с чемоданом в руках. Навстречу ему в белоснежном халате бежала девушка-врач.

— Больной Байрамов, — говорила она на ходу, — почему вы нарушаете режим? Почему самовольно покинули ванну? Я вас из санатория выпишу…

— Хорошо, хорошо, доктор. Считайте, что вы уже выполнили свою угрозу. До свидания!

Ошеломленная девушка только тут поняла. Она со смущенной улыбкой смотрела вслед Байрамову, торопливо шагавшему с группой провожающих к калитке.

* * *

Появление Байрамова в Приморске было таким же неожиданным, как и отъезд из санатория. Побывав дома, он пришел в управление треста. Ему нужен был Трофимов. Но главный инженер с утра находился в Белых камнях.

Байрамов позвонил на промысел. Но оттуда сообщили, что Трофимов час назад выехал в Приморск.

«Пора бы вернуться, — подумал Байрамов. — Может быть, поехал домой, — позвоню». Но дома его тоже не было. Где еще искать Трофимова, Байрамов не знал. Если час назад он выехал из Белых камней, то должен был уже приехать. «Ну, а если не приехал, то значит скоро приедет», — успокоил себя управляющий. В ожидании главного инженера он стал изучать принесенные дежурной секретаршей по его просьбе приказы, распоряжения и переписку треста, которой накопилось немало.

Зазвонил телефон.

Байрамов поднял трубку:

— Я слушаю.

Взволнованным голосом кто-то спрашивал, вернулся ли Трофимов.

— Нет, еще не приезжал. А кто говорит?

— Директор промысла Гасан-Нури.

— Здравствуй, Гасан! Это я, Байрамов. Что случилось?

— Беда, Али Гасанович. Кириллову Олю убили.

— Что? Несчастный случай?

— Да нет! Убили!

Байрамов немедленно вызвал машину и поехал в Белые камни. В километре от промысла шофер резко затормозил машину. В свете автомобильных фар Байрамов увидел легковую автомашину, уткнувшуюся в придорожную канаву.

— Это машина Алексея Петровича, — сказал шофер, открывая дверцу.

Байрамов выскочил на шоссе. Но странное дело! В машине никого не было, а мотор ее ровно работал. Непотушенные фары двумя короткими светлыми снопами упирались в противоположный откос канавы. Паутина расходящихся трещин окружала неровный пролом ветрового стекла. «Удар булыжником», — подумал Байрамов.

— Передняя левая рессора сломана, шина проколота, — сказал шофер, заглядывая под машину. — Очевидно, Алексей Петрович ехал очень быстро.

— Да, — протянул Байрамов, открывая переднюю дверцу машины, и чуть не отпрянул назад.

Из открытой дверцы машины свесилась рука. Байрамов нагнулся и увидел на полу машины Трофимова. Он лежал в неестественной позе. Ноги его упирались в одну дверцу, голова — в другую. Левая рука была подвернута под живот, правая откинута вперед, тело его было согнуто, словно он собрался встать, но не хватило сил.

Шофер и Байрамов вытащили Трофимова из машины и положили на траву. Алексей Петрович был без сознания, хотя пульс слабо бился. Волосы, свесившиеся на лоб, слиплись в загустевшей крови.

«Что это, покушение или несчастный случай?» — подумал Байрамов, а вслух сказал:

— Женя, там внизу, в балке, есть родник, принеси, пожалуйста, воды. Хотя нет, я сам схожу, а то тебе в темноте не найти. Ты ведь плохо знаешь эти места. Побудь возле Алексея Петровича да выключи мотор и погаси фары. Я сейчас же вернусь.

Байрамов спустился в балку, но родник оказался пересохшим, только полоса высокой травы указывала, что вода просачивается сквозь почву, не выходя на поверхность. Байрамов стал подниматься по руслу пересохшего ручья, отыскивая его исток. Вскоре он подошел к котловинке, которую можно было легко перешагнуть. В ней тускло поблескивала вода, отражая звездное небо. Байрамов зачерпнул воды и поднялся к шоссе.

При свете автомобильных фар Алексею Петровичу стали смывать кровь с лица. Холодная вода и свежий воздух оказали свое действие: Трофимов открыл глаза. Еще затуманенным взглядом обвел он склонившихся над ним людей. Но сознание быстро прояснялось. Он посмотрел на сиротливо уткнувшуюся в кювет машину и вспомнил все. Резко приподнявшись, он показал рукой в сторону Белых камней:

— Скорей туда! Нельзя медлить!

— Поздно, — тихо сказал Байрамов, догадавшись, что между аварией с машиной Трофимова и событиями в Белых камнях имеется какая-то связь.

Алексей Петрович бессильно опустил голову. Из раны обильно потекла кровь, заливая лоб и глаза.

Шофер, не расставшийся с привычкой военных лет (он был танкистом) всегда иметь в машине бинт, вату и иод, быстро сделал Трофимову перевязку.

— Ну, поедем, а то скоро будет гроза, — Байрамов показал на небо.

И действительно, за самое короткое время все вокруг резко изменилось. Тучи заволокли все небо. Теперь не было видно ни одной звездочки. Воздух стал неподвижным и душным. Темные, бесформенные силуэты придорожных кустов не шелестели листвой. Ни один звук не нарушал наступившей тишины. Вдали над морем сверкали огненные сполохи, но раскаты грома доносились еще глухо.

При вспышках молний, которые сверкали все ближе и ближе, окружающие предметы казались белыми и безжизненными. Но вот со стороны моря послышался еле уловимый шум, который приближался, становился сильнее. Шелест, похожий на шопот, пробежал по листве кустов. Он все усиливался, переходя в шум. Байрамов, помогая встать Трофимову, почувствовал нежное дуновение ветерка на разгоряченном лице. И вдруг сильные беспорядочные порывы ветра закружили в воздухе сорванную с кустов листву. Тяжелые капли дождя ударили по шоссе, забарабанили по кузовам машин. Ослепительно вспыхнула молния, с оглушительным треском ударил гром. И, словно по сигналу, хлынул ливень. Но все трое — Трофимов, Байрамов и шофер — были уже в машине.

Когда шофер стал разворачиваться, Алексей Петрович остановил его, положил руку на его плечо:

— Нет! В Белые камни!

Шофер вопросительно посмотрел на Байрамова. Тот утвердительно кивнул головой.

* * *

Трофимов в сопровождении Байрамова, преодолевая слабость и тошноту, торопливо вошел в кабинет Гасан-Нури. Стоявшие у дивана люди не заметили вошедших. Они напряженно следили за каждым движением доктора, склонившегося над неподвижной Ольгой. Голова ее была забинтована. Красным маком алело пятно на повязке — просачивалась кровь. Лицо девушки было бледным, губы плотно сжаты, глаза закрыты.

— Да, положение серьезное, — врач выпрямился, посмотрел на Гасан-Нури. — Нужен полный покой.

«Жива!» — мелькнула радостная мысль у Трофимова.

В стороне, у окна, в окружении нескольких человек стоял рабочий в спецовке и негромко, но возбужденно что-то рассказывал. Трофимов невольно прислушался.

— …Я уже говорил, что в девятой скважине неожиданно отказал холодильник. Пришлось позвать Ольгу Петровну. Она сказала, что надо поднять аппарат и посмотреть. Мы подняли. Ольга Петровна отвинтила верхнюю крышку и вынула из аппарата стеклянный баллон. Ампулой она его назвала. Так вот эта ампула оказалась разбитой и пустой — наверное, когда спускали, то ударили обо что-нибудь, и жидкость вытекла. Ольга Петровна сказала, чтобы я сходил за другой ампулой. Я было пошел, но она меня остановила и сказала, что сходит сама. Мне надо было бы пойти с ней, а я остался, — как бы оправдывался рабочий. — Прошло минут десять, а она не возвращалась. Тогда я пошел узнать, в чем дело. Не успел пройти и ста метров, как увидел бегущего навстречу мальчика. «Дяденька, скорей сюда!» — закричал он, и я побежал за ним. На тропинке у семнадцатой скважины возле кустов я увидел Ольгу Петровну. Она лежала лицом вниз. Тут я увидел вот его, — рабочий указал на товарища, — и мы вдвоем принесли ее сюда.

Зазвонил телефон. Гасан-Нури снял трубку:

— Алло! Где вода? Много? Так. Ладно, примем меры. Продолжайте наблюдать.

— Ну, вот что, товарищи, — обратился Гасан-Нури к рабочим. — Получите сейчас на складе запасную ампулу и немедленно приступайте к спуску аппарата в девятую скважину, а то ледяная пробка совсем растает, и вода зальет промысел. В соседних скважинах снова появилась вода, правда, пока еще немного.

— Надо уменьшить давление в нагнетательных скважинах, — сказал Трофимов.

Все обернулись на голос Трофимова.

— Алексей Петрович, вы откуда? Что с вами? — спросил Гасан-Нури.

— Так, пустяки, — уклончиво ответил Алексей Петрович.

Прибыла санитарная машина. Кириллову отправили в Приморск.

В комнате воцарилась тишина. Все подавленно молчали.

За окнами сквозь шум дождя послышался сигнал подъезжающей машины, и вскоре в комнату вошли капитан государственной безопасности Винокуров и лейтенант Мамедов.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Доктор сделал Трофимову новую повязку. Ранение головы не было опасным. Кожа на голове была разрезана ветровым стеклом, рана оказалась неглубокой. От большой потери крови, отравления выхлопными газами и парами бензина Алексей Петрович испытывал слабость и тошноту.

— Это ваша машина осталась на шоссе? — спросил Трофимова капитан Винокуров.

— Да. Потерпел аварию. Не случись такой беды, не было бы и этого несчастья с Кирилловой.

Винокуров насторожился.

— Вы как себя чувствуете, Алексей Петрович? Могу я с вами сейчас поговорить?

— Конечно.

Пройдя в соседнюю комнату, Алексей Петрович рассказал капитану свои ночные приключения.

— …И вот когда до машины, за которой я гнался, осталось не более двухсот метров, я почувствовал, что с моей машиной творится что-то неладное. Я затормозил, и тут меня бросило в сторону… Очнулся я, когда Байрамов со своим шофером уже перевязывали мне голову, — закончил Алексей Петрович.

— Причиной аварии, Алексей Петрович, был прокол обеих левых шин. Прокол исключительный в своем роде. Товарищ лейтенант, — обратился капитан к Мамедову, — принесите ту цепочку, что мы подобрали. При такой скорости и при таком положении вам нельзя было тормозить. А вот что испортило вам баллоны, — капитан взял из рук вошедшего лейтенанта странного вида металлическую цепь, звенья которой с одной стороны имели острые шипы. — Каждое звено этой цепи похоже на ваньку-встаньку: как ее ни бросай, шипы всегда будут торчать вверх. Эти господа решили избавиться от такого назойливого попутчика, каким оказались вы, Алексей Петрович, и подбросили вам эту игрушку.

— Алексей Петрович, — продолжал капитан после паузы, — вам известно, что в руки врагов попала часть холодильного аппарата?

— Да. Ампула.

— Это очень серьезно?

Трофимов понял вопрос.

— Нет, не в ней секрет.

— Часы вашей машины шли правильно?

— Да, часы точные.

— Так, остановились они в одиннадцать часов двадцать минут. Значит, в это время вы и потерпели аварию.

— Да, примерно в это время, — Алексей Петрович поморщился от боли.

— Товарищ лейтенант, постарайтесь узнать, что за машина проследовала через Белые камни между двадцатью тремя часами двадцатью минутами и двадцатью тремя часами тридцатью минутами и куда она направилась. Да попросите сюда Гасан-Нури.

Лейтенант, взяв под козырек, вышел.

— Ну, спасибо, Алексей Петрович. Вы сообщили очень важные сведения. Не буду вас задерживать. Желаю быстрого выздоровления!

Директор промысла Гасан-Нури и рабочие сообщили немногое. Мальчика, который привел рабочего на место покушения, никто не знал. В темноте рабочий даже не рассмотрел его как следует.

— Ничего, — сказал капитан, — утром мы его найдем. Может быть, он знает больше.

Вошел Мамедов.

— Ну?

— Товарищ капитан, в двадцать три часа двадцать пять минут через Белые камни проследовала консульская машина с двойными фарами, номер двадцать пять — двадцать, которая из Приморска вышла в двадцать два часа. Из Белых камней машина направилась по шоссе на Светлые озера, а оттуда она повернула на горное шоссе и вернулась в Приморск десять минут назад, в ноль часов тридцать минут.

— Понятно, — протянул капитан.

В это время дверь комнаты отворилась и на пороге неожиданно появился мальчик лет двенадцати. Очевидно, он быстро бежал: дыхание было частым и неровным. Вода каплями стекала с его волос, лица и одежды.

— Ты к кому? — спросил Мамедов.

— К нам, к нам, — улыбнулся Винокуров.

— Можно, товарищ капитан? У меня к вам очень важное дело, — еще не отдышавшись, сказал мальчик, подходя к столу. — Здравствуйте!

— Здравствуй! Как тебя звать?

— Горохов Ленька, Леонид Константинович.

— Ну садись, Леонид Константинович, — улыбнулся капитан. — Рассказывай.

— Я постою, а то еще мебель испачкаю.

— Ничего, высохнет.

Мальчик примостился на кончике стула.

— Так вот, значит, у нас сегодня был пионерский костер. Но не в этом дело. Когда сбор кончился, мы пошли домой. А в отряде у нас девчонки, они, известное дело, трусихи. Ну вот, когда мы уже расходились по домам, я и говорю Юрке Волкову: «Давай напугаем девчонок». Вы, конечно, скажете, что это нехорошо. Да я и сам понимаю, но пусть они в другой раз не будут трусихами! Ну, Юрка говорит: «Давай». Забежали мы вперед и спрятались в кустах. Ждем. Вдруг слышим: через эти самые кусты кто-то продирается. Совсем близко к нам подошел, даже слышно, как дышит, а только темно, ничего не видно. Потом он постоял и дальше отошел. А нам интересно узнать, что это он в кустах прячется. Мы притаились и ждем. Тут на тропинке появилась тетенька. Как только она прошла тот куст, за которым спрятался человек, он ее чем-то сзади ударил. Она вскрикнула и упала. Тогда он нагнулся, вырвал что-то из ее рук и кинулся бежать. Чуть на меня не наступил. Мы с Юркой сначала очень испугались. Он говорит: «Бежим скорей, Ленька, отсюда». А я говорю: «Нет. Ты беги туда, к скважине, там люди есть, скажи им, а я побегу туда», — ну, за ним, значит. Пока я Юрке это говорил, человек скрылся. Я побежал вдоль кустов и опять его увидел. Он бежит и все по сторонам оглядывается. А я за ним, стараюсь не потерять его из виду. Он добежал до виноградников и пошел шагом. Потом перелез через забор. И я за ним — через дыру, — там доска одна оторвана. Так шел я за ним до самого крайнего дома поселка. Я думал, он на дорогу выйдет, а он в огород перепрыгнул и скрылся за домом. Я тоже в огород. Только смотрю — его уже нет. А дальше за домом чистое поле, и его там тоже не видно, да и темно было. Посмотрел я на дом и вижу, как окно закрывается. Это он, наверное, в окно полез. Света в окнах не было, но мне послышалось, как будто кто-то разговаривает. Решил я подождать, — думаю, может, обратно вылезет. Но уже поздно было. Долго я сидел, ждал, ждал и не заметил, как уснул. Это мама все. Приучила спать ложиться в половине десятого. Вот и уснул. Проснулся я от дождя. Так и не узнал, кто это был…

— А кто в доме живет, ты знаешь?

— Знаю. Инженер Плужников… Ох, от мамы мне теперь попадет! Она у меня, знаете, какая строгая. Наверное, ищет, — и мальчик виновато опустил голову.

— А отец где работает?

— Нет у меня отца. Умер.

— Дома телефон есть? — капитан снял трубку телефона. — А мать как звать? — спросил он и набрал названный мальчиком номер.

— Только вы, товарищ капитан, скажите маме, что я у вас но делу задержался.

— Алло! Любовь Алексеевна? Вы не волнуйтесь за вашего сына, он у меня. Это я его задержал. Ах, извините. Моя фамилия Винокуров, капитан Винокуров. Но ото не важно. Да нет, ничего не наделал, а сделал очень хорошее дело. Таким сыном гордиться надо. Я его. сейчас вам доставлю целым и невредимым. Будьте здоровы!

— Товарищ капитан, а тетю он убил? — мальчик тревожно посмотрел в глаза Винокурову.

— Жива, жива наша Ольга Петровна. Товарищ лейтенант, доставьте Леонида Константиновича домой и сдайте его на руки матери. Ну, Леня, вот тебе от меня, — и Винокуров вложил в руку растерявшегося от неожиданного счастья мальчика свои ручные часы.

…В два часа ночи капитан Винокуров стоял у двери квартиры Плужникова, настойчиво нажимая на кнопку звонка. Так проходила минута за минутой. Но вот чуткое ухо капитана уловило осторожные шаги. В боковом окне, как показалось капитану, мелькнула тень и исчезла. Несомненно, человек, подходивший к окну, увидел освещенную фигуру капитана. Однако дверь попрежнему никто не открывал.

У окон с другой стороны дома стоял лейтенант Мамедов. Ему были слышны настойчивые звонки в квартире. Но вот скрипнула рама окна, из него показалась голова человека. Мамедов не успел укрыться, и человек его заметил. Рама захлопнулась. Стукнул опрокинутый стул. «Хотел уйти через окно», — подумал лейтенант. Теперь слышно было, как барабанил в дверь Винокуров. Вдруг внутри дома сверкнула вспышка и хлопнул револьверный выстрел. «Не в капитана ли?» — подумал Мамедов и, сильно рванув на себя раму, с пистолетом в руке прыгнул в темный провал окна.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

В одной из квартир в доме номер четырнадцать по Морской набережной жила тихая женщина лет пятидесяти пяти. Это была Марфа Ивановна Смирнова. Когда-то семья Смирновых, состоявшая из четырех человек, занимала всю квартиру. Но в войну квартира осиротела. Муж Марфы Ивановны, Федор Максимович, был известным в Приморске мастером бурения. Зимой 1941 года на его буровой произошла авария. Федор Максимович был в конторе. Узнав об аварии, он бросился на буровую. Чтобы сократить путь, он побежал не по дороге, а по тропинке, подходившей к буровой со стороны насосного сарая. Второпях поскользнулся на обледенелых досках и с разбегу упал в чан с глинистым раствором. Выкупавшись в холодном растворе, мастер не ушел с буровой, пока авария не была ликвидирована. После этого он заболел воспалением легких и больше не встал. Два сына Марфы Ивановны погибли на фронте.

Горе сильно состарило Марфу Ивановну. Голова ее стала совершенно белой, а на лицо скорбно легли глубокие морщины.

В одно воскресное утро в ноябре 1945 года к Марфе Ивановне зашел Трофимов со своим фронтовым товарищем Сорокиным. Алексей Петрович, которого Марфа Ивановна знала еще мальчиком, попросил уступить Сорокину одну комнату. Старушка вначале наотрез отказалась вселить к себе жильца, но, узнав из разговора с Трофимовым о трагической гибели от рук немецких оккупантов всей семьи Сорокина в Холмске, где он жил до войны, она расчувствовалась и согласилась предоставить ему одну комнату. А через некоторое время она предложила ему две смежные комнаты, а сама поселилась в третьей.

Сорокин оказался аккуратным жильцом и не мешал тихой грусти Марфы Ивановны. Он ровно в семь утра появлялся в кухне, ставил на газовую плиту кофе, в половине восьмого завтракал, в восемь чистил костюм и в половине девятого уходил на завод, не забыв перед уходом выкурить папиросу. С такой же точностью распределялись его вечерние часы с неизменным кофе в девять часов вечера и прогулкой перед сном.

Лишь иногда Сорокин нарушал обычный распорядок дня, задерживаясь где-то до поздней ночи. Но даже эти нарушения были своего рода системой.

Марфа Ивановна была женщиной чрезвычайно аккуратной во всем, но тем не менее она не придерживалась никакого распорядка дня. После потери мужа и сыновей лаборатория, куда поступила работать Марфа Ивановна, стала ее вторым домом. Она могла пробыть на работе десять-двенадцать часов, не замечая времени. Иногда она подолгу задумывалась, глядя в одну точку.

Не раз Ольга, обходя вечером опустевшие помещения лаборатории, заставала Марфу Ивановну за уборкой или мытьем лабораторной посуды.

— Не жалеете вы себя, Марфа Ивановна! — говорила Кириллова. — Видно, совести у людей нет, если заставляют вас работать вместо себя. Вот я с ними завтра поговорю.

— Что вы, что вы, Ольга Петровна, — горячо отвечала Марфа Ивановна. — Не ругайте их. Они меня совсем даже и не просили. У девушек билеты в театр, а им надо еще переодеться. Вот я и взялась прибрать за них, мне все равно спешить некуда, меня никто не ждет, — и в голосе Марфы Ивановны слышалась грусть, а глаза ее наполнялись слезами.

Ольге было жаль старушку, и она старалась, как могла, отвлечь ее от грустных воспоминаний. Марфа Ивановна, в свою очередь, по-матерински полюбила Ольгу.

В тот день, когда Ольга уехала в Белые камни, Марфа Ивановна допоздна задержалась в лаборатории. Уже давно была вымыта посуда, прибраны лабораторные столы, а она все не уходила, ожидая чего-то. Потом в лабораторию на минутку заглянули две лаборантки, вернувшиеся из Белых камней. От них Марфа Ивановна узнала, что Ольга осталась на промысле и вернется только утром. Сразу легче стало на сердце Марфы Ивановны: она поняла, что ее тревога была вызвана ожиданием Кирилловой. Быстро собравшись, Марфа Ивановна отправилась домой.

Несмотря на позднее время — было уже около одиннадцати, — Сорокина дома не было.

Похлопотав часок в кухне и у себя в комнате, Марфа Ивановна стала готовиться ко сну. Где-то далеко сверкала молния и глухо гремел гром. «Где это пропал Сорокин? Сейчас будет сильный дождь», — подумала Марфа Ивановна, прислушиваясь к раскатам грома. И действительно, вместе с оглушительными раскатами грома хлынул ливень.

Марфе Ивановне не спалось. Она долго лежала с открытыми глазами, чутко прислушиваясь к шуму непрекращающегося дождя. Стенные часы пробили два часа ночи. Дождь продолжался с прежней силой. Наконец Марфа Ивановна задремала.

Проснулась она от звонка в передней. «Пришел», — подумала Марфа Ивановна и, накинув на себя халат, пошла открывать дверь. Когда Сорокин вошел, Марфа Ивановна ахнула:

— Батюшки мои! Да на вас сухой нитки не осталось! Где же это вы так долго гуляли?

— Была срочная работа. А дождь застал на улице, пережидать не хотелось… наверное, надолго, — и он тяжелыми шагами прошел к себе.

Утром, впервые за несколько лет, Сорокин не вышел и не поставил варить свой кофе. В кухне висел его мокрый костюм, с которого на пол натекла большая лужа.

«Еще проспит», — подумала Марфа Ивановна и постучала в дверь его комнаты. Сорокин не отвечал. Она повторила стук и громко крикнула:

— Илья Тимофеевич, вы что, проспали?

Не дождавшись ответа, она тихонько потянула на себя дверь, которая оказалась незапертой и бесшумно открылась.

— Илья Тимофеевич, — встревоженно позвала Марфа Ивановна.

Ответа не последовало. Она вошла к Сорокину. Он лежал на кровати, широко раскинув руки и часто дышал. Лицо его было багровым, глаза закрыты, а в груди был слышен хрип.

Время от времени он что-то бормотал, выкрикивая непонятные слова.

Пришедший врач сказал, что у больного воспаление легких. Марфа Ивановна побежала за лекарством. Когда она вернулась, Сорокин был в сознании. Он принял лекарство и попросил потеплее его укрыть.

Оставив больного одного, Марфа Ивановна поспешила в лабораторию. Здесь она узнала о покушении на Ольгу. Это сообщение ошеломило Марфу Ивановну. Она долго сидела с неподвижным взглядом, устремленным в одну точку. Наконец поехала в больницу, где лежала Ольга, но к больной никого не пускали.

Сорокин весь день метался в постели, бредил, время от времени приходя в сознание. Он, как рыба, выброшенная на берег, хватал воздух широко раскрытым ртом. Марфа Ивановна, вернувшись с работы, как ребенка, кутала больного в одеяла. На следующее утро температура начала спадать.

Приехал Трофимов. Он на цыпочках прошел в комнату Сорокина, минуту посидел и, чтобы не разбудить больного, так же тихо вышел.

Прошло несколько дней. Мало-помалу Сорокину стало легче. Температура упала, но он был еще слаб. Еще через несколько дней, когда Сорокин был вне опасности, Трофимов снова зашел к нему.

— Ты, Илья, извини меня: все эти дни собирался к тебе зайти, да никак не удавалось, — с теплым участием сказал Алексей Петрович. — Понимаешь, все некогда.

— Понимаю, — на осунувшемся остроносом лице Сорокина появилась улыбка. — Да я уже почти здоров. Спасибо, что зашел. Как ваша морская нефть?

— Ничего, будет нефть. Вот поправляйся — поможешь мне в одном деле.

— В каком? — приподнялся на локте Сорокин.

— Помнишь, я говорил тебе о подводном коллекторе для морской разведки. Ну так вот, мы пустили его в дело. Но обнаружились кое-какие недостатки. Создаем сейчас новый вариант, который в основных чертах нами решен. Осталось конструктивно оформить некоторые узлы. А это по твоей части. Тебе и карты в руки.

— С удовольствием помогу, Алексей. А как опыт с замораживанием? Удался? — переменил тему разговора Сорокин.

— Да, результаты получились хорошие, — с удовлетворением ответил Алексей Петрович.

— Ну, а чем кончилась история с покушением на Кириллову? Нашли преступника? — спросил Сорокин.

Кровь отхлынула от лица Трофимова, на скулах заиграли желваки, бледной полосой проступил шрам на левой щеке.

Минуту длилось молчание. Затем Трофимов встал и с таким гневом и ненавистью заговорил, что Сорокин испуганно натянул на себя одеяло.

— Гады! Они уже забыли, как мы их били! Урок не пошел им впрок. Они пришли сюда пакостить. Нет! Не выйдет! Вот этими руками раздавил бы гада! — и Трофимов с такой решительностью потряс над Сорокиным своими крепкими кулаками, что тот съежился под одеялом, словно ожидая удара. Но Трофимов снова сел, перевел дух и уже более спокойно сказал: — Следствие еще, кажется, продолжается. Но главное то, что нашли похищенную часть холодильного аппарата. И знаешь где? У инженера промысла Плужникова. Это он, подлец, пытался влезть ко мне в квартиру…

Волнение Трофимова передалось и Сорокину, еще не совсем оправившемуся от болезни. Лоб его покрылся крупными каплями пота, а светлоголубые глаза под белесыми ресницами как-то странно забегали.

— Его арестовали? — глухо спросил Сорокин.

— Нет. Он застрелился. — Трофимов заметил, наконец, перемену, происшедшую с Сорокиным: — Что с тобой, Илья? Тебе опять плохо?

— Нет. Это слабость. Чорт бы ее побрал, эту болезнь! Подай, пожалуйста, стакан с водой. Время принимать лекарство. А как Атаман?

— Оказался живучим, поправился. Сестра увезла его к себе.

Когда Трофимов ушел, Сорокин заметил оставленную им газету. Он нехотя развернул ее и стал равнодушно просматривать. Вдруг лицо его оживилось: скользивший по газетному листу взгляд остановился на заметке, которая называлась «Новая победа советских инженеров». Он дважды прочитал заметку, зло выругался и отшвырнул газету в сторону.

— Ты меня звал, Илья Тимофеевич? — заглянула в комнату Марфа Ивановна.

— Нет, — улыбнулся Сорокин.

— А то мне показалось…

— А-а! Это я насчет Плужникова. Читали? Вот подлец! Его советская власть выучила, инженером стал, а смотрите, что напакостил!

— Стоит тебе из-за него волноваться! Известное дело — изверг. Туда ему и дорога! Говорят, отец-то его с белыми бежал.

— С кем? — не понял Сорокин. — Ах, с белой армией.

— Вот и правду говорят, что яблоко от яблони недалеко падает.

А в это время в другой части города Ольга Кириллова, еще совсем слабая, не имеющая сил подняться с больничной кровати, с сияющими от радости глазами, слушала розовощекую сестру, читавшую ту же самую заметку:

А в заметке было написано:

«Талантливыми советскими инженерами Трофимовым и Кирилловой разработан новый способ борьбы с верхними пластовыми водами на нефтяных промыслах при помощи замораживания. Испытание этого способа на промысле Белые камни дало блестящие результаты. Обводнение нефтеносных горизонтов полностью ликвидировано. Скважины дают чистую нефть, добыча которой увеличилась в несколько раз».

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Однажды Алексей Петрович поехал в больницу, где еще лежала Ольга. Радостный от предстоящей встречи, он бегом поднялся на второй этаж. В коридоре его встретила ставшая уже знакомой розовощекая сестра.

— Алексей Петрович, у больной посетитель, а двух сразу я впустить не могу, — девушка виновато улыбнулась Трофимову. — Вам придется подождать…

Трофимов с досадой посмотрел на часы.

— Ну хорошо. Не уходите. Вину я беру на себя. Надевайте халат и проходите.

Алексей Петрович взглядом поблагодарил понимающе улыбнувшуюся ему сестру. Войдя в палату, он был немало поражен, увидев у постели больной Родионова. Ольга, заметив, как сдвинулись брови Трофимова, поняла, что он недоволен присутствием Родионова. Ей и самой оно было неприятно.

Остановившись в нерешительности, Трофимов не знал, что ему предпринять: остаться или уйти. Очевидно, Ольга поняла это. Собрав силы, она прошептала:

— Алексей Петрович, останьтесь, прошу вас.

Понял смысл этих слов и Родионов. Поджав по-старушечьи губы и пряча глаза, сделавшиеся сразу злыми, он быстро вышел.

Алексей Петрович с Ольгой остались в палате одни. Трофимов не слышал, как Ольга шепнула ему: «Садитесь, Алексей Петрович». Он невидящим взором уставился куда-то за окно. От приподнятого настроения, с которым он входил в больницу, не осталось и следа. Ольга, — в какой уже раз! — с мольбой в слабом голосе пригласила его сесть; на этот раз Трофимов встрепенулся, очнувшись от оцепенения, и улыбнулся. Потом с нескрываемой брезгливостью отставил в сторону стул, на котором только что сидел Родионов, и сел на второй, стоявший у пустой кровати. Почти не отдавая себе отчета, Алексей Петрович взял лежавшую поверх одеяла руку Ольги и посмотрел в ее блестевшие от влаги глаза.

От нежного взгляда Ольги и ее ответного пожатия у Трофимова потеплело на душе. Но взгляд Алексея Петровича упал на отставленный стул, и лицо его снова помрачнело. От Ольги не ускользнула эта перемена, но сна догадывалась о ее причине и не нарушала молчания. А Трофимов думал уже не о Родионове. Он снова вспомнил его кляузу, хотя вначале не придавал ей серьезного значения.

…Когда комиссия потребовала от Трофимова письменного объяснения, он искренне возмутился:

— Вы что, серьезно?

— А что же, по-вашему, мы приехали сюда в бирюльки играть? — резко ответил ему председатель комиссии.

— У меня нет времени писать объяснения по поводу всяких глупых заявлений! — вспыхнул Алексей Петрович.

Это заметно настроило членов комиссии против него. Они придирчиво расспрашивали его, по-своему истолковав его резкость.

А у Алексея Петровича и в самом деле не было времени. К тому же покушение на Ольгу вывело его из душевного равновесия. Но объяснение написать все-таки пришлось. «Ну и подлец! — думал Алексей Петрович, сидя поздно ночью у себя на веранде и пункт за пунктом отвечая скрепя сердце на кляузу Родионова. — Надо отдать ему справедливость: ловко он накрутил эти обвинения, посторонний человек не сразу разберется».

Успех атомных холодильников в Белых камнях облегчил и ускорил работу комиссии. Обводненные промыслы один за другим переводились на новый режим эксплуатации и давали все больше и больше нефти. А это делало безосновательными обвинения Родионова: ни о каком авантюризме, а тем более вредительстве, не могло быть и речи.

Самому Родионову его просчет был совершенно ясен. Он понял, что слишком далеко зашел в своих обвинениях, но сдаваться не собирался, надеясь выгородить себя. Перед членами комиссии, в присутствии Трофимова, Воронина и других инженеров, Родионов, блудливо пряча взгляд, говорил:

— Кое в чем я действительно был неправ, ошибался. И это я признаю. Может быть, кое-кому не нравится слово «авантюризм». Но мне кажется, что дело не в том или ином слове. Тут объективный подход нужен. Я думаю, члены комиссии понимают, что если бы не атомные холодильники, то многие промыслы мы довели бы до полного обводнения, до гибели. Я не мог молчать, понимая, к чему это ведет. Так должен был бы поступить каждый честный человек. Но, конечно, в новых условиях мой сигнал уже потерял свое значение… А если я в чем-то ошибся, ну так что ж! Не ошибается тот, кто не работает. Признаю…

Когда же один из членов комиссии поддержал Родионова, заявив, что хотя Родионов во многом и заблуждается, у него лично нет никаких сомнений относительно «честных намерений автора заявления», Родионов поспешно, с заискивающей улыбкой поддакнул:

— Ну да, ну, конечно. Зачем же я бы стал писать… Теперь, в новых условиях, другое дело…

Тут не выдержал Воронин. Его возмутило напускное притворство Родионова:

— Нет, товарищ Родионов, тут дело не в новых условиях и не в твоих заблуждениях. Ведь те крупицы правды, которые есть в твоем заявлении, пересыпаны такой ложью и такой подтасовкой фактов, что ни о каких твоих заблуждениях и честных намерениях не может быть и речи. С какой целью ты это сделал, я не знаю, но твои раскаяния я слышу не первый раз. Ты живешь, очевидно, по правилу: «Грешить и каяться, каяться и снова грешить».

Но горячность Воронина не помогла. Родионов не без успеха старался все эти дни, запутывая дело, и члены комиссии не сумели как следует во всем разобраться. Алексею Петровичу стало это ясно, когда председатель комиссии спросил его, понимал ли он, что нефтяным залежам при нагнетании воды за нефтяной контур угрожало обводнение. Что ему можно было ответить, когда никакой угрозы не существовало? Она была придумана и «обоснована» Родионовым на обобщении случайных фактов.

Вопрос председателя глубоко возмутил Трофимова, но он сдержался. Пришлось шаг за шагом, как школьникам, объяснять все по порядку…

Алексей Петрович немало удивился, когда через несколько дней случайно встретившийся Родионов приветливо окликнул его и как ни в чем не бывало заговорил:

— А ведь знаете, Алексей Петрович, вы были правы. Я нашел причину, почему ваш электрический депарафинизатор не дал результатов на промыслах Зеленого мыса… Да, я и забыл сказать, что работаю там старшим инженером промысла. Вы знаете, они подключили его не к силовой, а к световой линии. Вот чудаки! — И Родионов весело расхохотался, но, встретив недоверчивый, настороженный взгляд Трофимова, добавил: — Ну, извините. Спешу.

— Чудак человек! — усмехнулся Трофимов, удивляясь такой непоследовательности Родионова.

Но Трофимов не знал о разговоре, который произошел перед этим между Белоцерковским и Родионовым.

— Ну, Борька, хватили мы через край, — рассказывал Родионов своему приятелю про заключительное заседание комиссии. — На этот раз опять его взяла!

— А с партийным делом как?

— Получил строгий выговор. Ну ничего, еще будет время — встретимся! — с исступленной злобой процедил Родионов.

Но ни о чем этом Трофимов и не подозревал, а поэтому был удивлен, когда Родионов выразил желание работать в тресте «Морнефть». Алексей Петрович даже растерялся. Он решил поговорить с Байрамовым, а так как людей не хватало, тот посоветовал взять Родионова.

Трофимов позвонил Воронину и попросил откомандировать Родионова к нему.

— Смотри, Алексей Петрович, — предупредил его Воронин. — Ты был на обкоме и слышал раскаяние Родионова, Мне кажется, и на этот раз они не были искренними. Он просто спасал свою шкуру. А злобу он на тебя имеет большую. Боюсь, как бы не подвел он тебя.

— Мало у меня людей, Иван Николаевич, особенно инженеров по промысловому делу.

— Ну, хорошо, бери.

Так Родионов был принят в отдел по проектированию подводных морских промыслов, возглавляемый инженером Комоловым. С первых же дней он горячо взялся за работу. Больше никто не видел его выпившим. Казалось, он нашел свое место.

…Но вот сейчас, в больничной палате, от взоров Алексея Петровича не ускользнуло выражение лица только что ушедшего Родионова. И неприятное чувство охватило его снова.

Ольга молча следила за задумчиво сидевшим Трофимовым. Ей приятно было чувствовать его сильную руку, в которой лежала ее рука. Алексей Петрович, погруженный в неприятные воспоминания, сам того не замечая, временами до боли сжимал руку Ольги. Наконец он, слегка тряхнув головой и как бы сбросив с себя давивший на него груз, посмотрел на Ольгу.

— Как я рада вашему приходу! — прошептала девушка, и смеющиеся глаза ее снова увлажнились от слез.

— Не надо говорить, Ольга Петровна, вам это еще вредно.

Сильная спазма перехватила горло Алексея Петровича. Он провел ладонью по руке Ольги.

Взгляд его упал на большой букет живых цветов, и он снова нахмурился. Ольга, проследив за его взглядом, улыбнулась:

— Это Анна Васильевна Королева принесла.

Взгляд Трофимова сразу смягчился. Он долго смотрел на бледное лицо Ольги, хотел что-то сказать, но вошла сестра и напомнила ему, что он уже сидит у больной двадцать минут, хотя ему казалось, что он только что вошел.

Когда за сестрой закрылась дверь, Алексей Петрович порывисто поцеловал Ольгину руку и, не оглядываясь, вышел.

Ольга задумчиво посмотрела на руку, которую только что поцеловал Трофимов, положила ее под щеку, улыбнулась и закрыла глаза, счастливая и успокоенная.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Приморск постепенно растворялся в расплывчатой дымке горизонта. Корабли флотилии морских разведчиков, разрезая волны еще не успокоившегося после шторма моря, вновь уходили на восток. На палубе головного судна топографического отряда, опершись на поручни перил, стоял Зарубин. Он всматривался в еле различимые очертания города, ставшего за эти месяцы родным и близким.

В Приморске он по-настоящему полюбил свою профессию. Но это пришло не сразу. Первый очерк, который стоил ему стольких напряженных дней и бессонных ночей, принес огорчение и чуть было не стал для него роковым. Зарубин краснел, когда вспоминал разговор с редактором, вызвавшим его тогда в Москву.

— Работать надо, молодой человек! — потрясал он рукописью перед носом Зарубина. — Я люблю людей работящих. А вы? Пришел, увидел, написал…

Зарубину больно стало от этих слов, и он, краснея от обиды, робко начал было возражать, от чего редактор еще больше вскипел.

— Ну что вы оправдываетесь! Кому это нужно? — вновь потряс рукописью редактор. — Вот где место вашему очерку! — и рукопись полетела в корзину.

«Значит, не получится из меня журналист», — с тоской подумал Зарубин. Сразу стало все безразлично, и он ждал, когда редактор сделает паузу, чтобы встать и уйти, уйти и больше никогда в редакцию не возвращаться.

Происшедшая в Зарубине перемена не ускользнула от внимания редактора.

— Ну, что скис? — переходя на «ты», улыбнулся он. — Знаю, что много работал. А что толку? Вот потому и вызвал. Выкинь из очерка восторги автора да витиеватые фразы, там ничего и не останется. Уважать и любить надо читателя. Читатель сам хочет видеть то, чем ты восторгаешься. А как ты пишешь? — сказал редактор с ударением на слове «ты» и, нагнувшись, извлек из корзины выброшенную рукопись. Откинув одну страничку, он стал читать подчеркнутое красным: — «Недалеко от берега, над водой, взметнув ввысь свои тонкие переплеты, возвышались стальные вышки. Они, как сказочные великаны, шагнув по колено в море, застыли на месте, раздумывая над тем, итти им дальше или повернуть обратно. А одинокая, появившаяся за размашистым изгибом песчаной косы новая безвышечная буровая манила их дальше, в море, словно зовя на подвиг оробевших воинов во имя великого и прекрасного будущего. И глядя на эти результаты героического человеческого труда, можно было часами любоваться и грезить о прекрасном завтра…» — И так написан весь очерк. А где же люди, где их труд, чем ты любуешься? Нет, такие очерки читателю не нужны…

— Ну, что размечтался, литератор? — голос профессора Дубравина вернул Зарубина к действительности.

Журналист обернулся к подошедшему старому геологу. По лукавым огонькам в глубоко сидящих глазах Дубравина Зарубин догадался, что профессор в хорошем настроении.

— Хочу, Николай Дмитриевич, написать о морских разведчиках. Это должен быть заключительный очерк из серии о геологах, — поделился своими планами Зарубин, но, вспомнив первую встречу с профессором у Трофимова, замолчал, боясь какой-нибудь колкости.

Но Дубравин неожиданно для Зарубина сказал:

— Это хорошо. Читал ваши очерки. Не скрою: понравились. Вы неплохо сумели показать, что труд геолога — это не увеселительная прогулка.

Дубравин замолчал, глядя на крутую волну, отбрасываемую бортом корабля. Потом, обернувшись к журналисту, сказал:

— А тут вы найдете интересных людей, — да вот взять хотя бы Королева.

— Начальника отряда структурной съемки?

— Именно. Смотрите, его отряд уже работает, — Николай Дмитриевич указал рукой вперед. Там виднелось несколько темных точек — это были корабли отряда структурной геологической съемки, ушедшие в море накануне. Дубравин еще немного постоял молча рядом с журналистом, потом, ни слова не сказав, торопливо ушел. Зарубин вынул блокнот и записал: «Королев Г. И. работает в море при любой погоде».

Флотилия, поравнявшись с отрядом Королева, приветствовала его протяжными гудками. Когда корабли Королева остались далеко за кормой, от флотилии отвалили влево корабли геофизиков, — это был их район. Последним остановился, отряд морских топографов, на флагмане которого находились профессор Дубравин и Зарубин.

Зарубин спустился во внутреннее помещение под командирской рубкой — это был пост управления начальника топографического отряда Васильева. Каюта освещалась дневным светом справа и слева. Над столиком, поставленным у передней переборки, склонились Дубравин и Васильев. Топограф докладывал что-то Дубравину, водя карандашом по лежавшей на столе карте. Увидя Зарубина, он указал на стул рядом с собой.

— Сейчас начнем. — Васильев придвинул свое кресло ближе к столу. Перед собой он поставил маленький микрофон. Зарубин с интересом стал рассматривать щит, вставленный в неглубокую нишу над столиком. В центре щита помещался большой матово-белый экран, а справа и слева от него — два маленьких экрана.

— Приготовиться! — спокойно сказал в микрофон Васильев.

Одна за другой вспыхнули и погасли сигнальные лампочки — сигнал на кораблях был принят.

— А сейчас, пока у нас есть время, посмотрим на подводный ландшафт, — рука топографа нажала на кнопку, и в каюте стало темно: автоматически закрылись иллюминаторы.

— Включаю подводный телевизор, — продолжал Васильев.

Зарубин услышал новый щелчок, и в темноте слабо осветился большой экран. Постепенно свет усилился, и на зеленоватом экране открылся вид незнакомой местности. На первом плане пролегала широкая голая долина, отлогие края которой были покрыты пышной растительностью — кустами морских водорослей. Трудно было определить ширину долины. Привычных глазу предметов для сопоставления размеров не было. Однако долина занимала почти половину экрана. Кое-где виднелись небольшие однобокие холмики.

— Какова ширина долины? — спросил Дубравин.

— Включаю полукилометровую сетку. — Топограф щелкнул выключателем.

Сетка тонких линий четко обозначилась на экране, который стал похож на топографическую карту.

— Вот в этой части, — Васильев провел по экрану тупым концом карандаша, — около трех километров. Долина неудобна для установки топографических знаков. Зато холмы, которые мы видим по ту сторону долины, и особенно вон те дальние скалы, являются естественными ориентирами. На них-то мы и установим наши опорные точки.

В это время над каждым из малых экранов один за другим зажглись сигнальные зеленые лампочки.

— Очень хорошо, — продолжал Васильев ровным голосом, включая микрофон. — Внимание! Включаю дублеры. — Осветились маленькие экранчики. На них почти точно повторялся тот же вид, что и на большом экране, с той лишь разницей, что на одном экранчике он был смещен влево, а на другом вправо.

Васильев опять нажал какую-то кнопку, и над каждым экраном-дублером зажглось еще по маленькому экранчику, которых Зарубин раньше и не заметил. Сейчас с них смотрели живые портреты начальников групп морской геологической экспедиции.

Зарубин с удовольствием слушал немногословные приказания Васильева. Но вот топограф нажал одну из кнопок, и каюта осветилась дневным светом — иллюминаторы открылись. Изображения на экранах стали бледными. Зарубин взглянул на море. В полукилометре, покачиваясь на волнах, стоял корабль.

— Это второй номер, — сказал Васильев. — Они будут ставить топографический знак на вершине скалы за долиной. Посмотрим на их работу. Трудное задание. Вершина узкая, и поставить на ней опорную точку нелегко.

Топограф снова затемнил каюту и включил подводный телевизор.

Зарубин заметил, что долина, занимавшая раньше почти половину экрана, сместилась влево и ушла на задний план, зато утес, на котором второй корабль должен был установить топографический опорный знак, выдвинулся на передний план. Васильев взял утес крупным планом. Вдруг над самой вершиной скалы появился паукообразный снаряд с треножкой. Его Зарубин видел несколько минут назад на палубе второго номера.

Предсказания Васильева сбылись. Снаряд не держался на остроконечном выступе, а соскальзывал вниз и повисал на стальном тросе. Наконец каким-то чудом он зацепился за голые камни. Неожиданно вершина скалы и снаряд стали расплывчатыми, словно в тумане, а затем совсем исчезли за серой пеленой.

— Что случилось? — с тревогой спросил Дубравин.

— Сейчас узнаем, — Васильев стал быстро увеличивать масштаб видимости.

И тут все трое рассмеялись. Серая пелена оказалась косяком сельдей, проходившим недалеко от корабля. А когда через десять минут сельдь прошла, на вершине подводной скалы красовалась одна легкая треножка — топографический знак был поставлен. Еще через минуту второй корабль полным ходом шел к новой точке.

Вскоре на обширной площади морского дна появилось несколько десятков новых топографических точек. Начался второй этап работы — топографическая съемка подводного рельефа.

За несколько часов Зарубин успел побывать во всех уголках корабля. Спрятав блокнот в полевую сумку, журналист снова вышел на палубу. Качки почти не было. Флагман на полной скорости шел на юг. Но вот он резко развернулся и лег на обратный, параллельный, курс. Полюбовавшись некоторое время, с какой легкостью корабль разрезал воду своим острым носом, отбрасывая в сторону две крутые волны, Зарубин посмотрел на часы. Без четверти четыре. В четыре должен подойти морской катер. Но где же он? Журналист осмотрел горизонт и ничего не увидел. В это время штурман, высунувшись из командирской рубки, доложил вышедшему на палубу Дубравину, что к ним с запада приближается судно. Еще раз внимательно осмотрев горизонт, Зарубин увидел точку, которая, приближаясь, увеличивалась. Вскоре к борту пришвартовался морской катер.

От топографов Дубравин с Зарубиным выехали к геофизикам, а с наступлением темноты, когда в районе экспедиции зажглись огни, они прибыли в отряд структурной и геохимической съемки. Их встретил коренастый человек лет сорока пяти. Это был Королев. Топорща в добродушной улыбке соломенные усы, он помог Дубравину подняться на палубу.

— Ну как, морской волк, дела? — приветствовал его Дубравин.

— Работаем помаленечку, Николай Дмитриевич.

— Как это помаленечку? Выходит, зря я тебя расхваливал представителю прессы, — полушутя сказал Дубравин, кивая в сторону Зарубина, поднявшегося следом за профессором.

— Если хвалили, то, пожалуй, зря, — серьезно сказал Королев, пожимая своей огромной рукой маленькую руку журналиста. — Не управляемся.

— Кто тебе поверит? Этакий медведь и не управляется.

— Нет, я серьезно. Нам бы еще несколько кораблей, — Королев достал папиросу и прикурил. — А вы знаете, Николай Дмитриевич: вот уже два дня работаем на явно нефтеносных структурах.

— Откуда это тебе известно?

— В газовых пробах много тяжелых углеводородов. Геохимические анализы тоже благоприятны. Сейчас мы на самом куполе структуры. Скоро должны начать отбор газовой пробы. Саша! — крикнул Королев оператору Короткову, стоявшему у пульта управления коллектором. — Сколько прошел?

— Четырнадцать метров.

— Ну, тогда пора. Николай Дмитриевич, спустимся в лабораторию. — Королев швырнул дымящийся окурок за борт.

Раздался оглушительный взрыв. Взрывной волной геологов бросило назад. Зарубин больно ударился затылком о трубу вентилятора. Королев быстро поднялся на ноги и помог встать Дубравину. Кругом стало ослепительно светло, багровые отблески играли на полированной поверхности надстроек. Из-за кормы подымалось яркожелтое пламя. Огонь лизал поручни и штабель ящиков.

Не понимая, что произошло, люди метались по палубе, выясняя причину пожара. Только Королев сразу понял: коллектор вскрыл газоносный пласт, и газ, скопившийся за кормой, воспламенился от непотушенного окурка.

— Давай пакер! Трави канат! — крикнул он оператору и бросился в капитанскую рубку.

Капитан Веселов, ничего не понимая, лихорадочно думал, что предпринять. Ему было непонятно, что горело за кормой корабля. Он видел, что стоявший у левого борта «Альбатроса» морской катер был почти весь в огне. Но огонь вырывался и с другой стороны «Альбатроса». Вдруг морской катер, взревев мотором, рванулся вперед, оставив огонь позади себя. «Значит, причина огня не в катере», — подумал капитан и решил повторить его маневр:

— Полный вперед!

— Отставить полный вперед! — громовым голосом закричат вбежавший в капитанскую рубку Королев.

— Отставить полный вперед! — повторил капитан и, обернувшись к геологу, спросил: — А что же делать?

— Это горит нефтяной газ, которому мы открыли выход своим коллектором. Коллектор нельзя отрывать от грунта. Давай малый вперед.

— Но мы же оторвем коллектор!

— Нет. Коротков травит канат.

— Малый вперед!

«Альбатрос» медленно пошел вперед. Столб огня остался позади. Только на корме дымились ящики да тлела бухта пенькового каната.

В ста метрах от огненного факела «Альбатрос» остановился. К нему спешили другие корабли.

Огонь погас так же внезапно, как и возник. Как только сработал автоматический пакер коллектора, включенный оператором, скважина была наглухо закрыта, газовый фонтан прекратился, огонь на поверхности воды погас. Скважину залили цементом, и через пятнадцать минут отряд продолжал работу.

— Григорий Иванович, надо будет принять меры предосторожности. Курить разрешать только во время хода, — распорядился Дубравин.

— Хорошо.

Оба геолога остановились на палубе, опершись на поручни перил. К ним присоединился поднявшийся на палубу заместитель Королева, Ветров. «Три поколения геологов», — глядя на них, заметил про себя Зарубин.

И действительно, Королев годился Дубравину в сыновья, а Ветров — во внуки. Ночь была тихая, безветренная; рядом темнел длинный корпус служебного морского катера. В море горели огни кораблей и бакенов. От усталости не хотелось говорить, но каждый видел в этих огнях начало великого наступления на богатства, скрытые под водными глубинами.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Капитан государственной безопасности Винокуров, сломав сургучную печать, вскрыл пакет. Развернув находившуюся в пакете бумагу, он прочитал:

«На ваш запрос о деятельности гр-на Плужникова Иннокентия Михайловича в период между 12 июня 1942 года и 3 августа 1945 года сообщаем следующее. 12 июня 1942 года гр-н Плужников, служивший в частях действующей Советской Армии, был взят в плен немецко-фашистскими войсками у станицы Липовецкой, на Дону. Обстоятельства пленения Плужникова неизвестны, однако выяснено, что он не был ранен. Вместе с другими пленными, большинство которых было ранено, он был направлен в лагерь под Винницей, где все тяжело раненные были расстреляны. Часть пленных была отправлена в Германию, а Плужников был отделен от остальных пленных и без конвоя направлен в Румынию. С июня 1942 года по июнь 1944 года он работал у гитлеровцев на нефтяных промыслах в Плоешти. В сентябре 1943 года Плужников был переброшен на новые нефтяные промыслы в Надьканиже, на австро-венгерской границе.

После разгрома немецко-фашистской армии на Восточном фронте и вступления Советской Армии в Венгрию Плужников неожиданно был отправлен в концлагерь для военнопленных, находившийся на франко-германской границе.

После поражения гитлеровской Германии Плужников до августа 1945 года находился в американской оккупационной зоне, откуда он и был репатриирован 3 августа 1945 года. Известно, что американский лагерь для перемещенных лиц, где находился Плужников, в июне 1945 года посетили отец Плужникова, бывший белоказачий есаул Плужников Михаил Петрович, и брат, Плужников Савелий. О преданной службе Плужникова Иннокентия гитлеровцам свидетельствует документ, копия которого прилагается. Документ найден среди бумаг немецко-румынского нефтяного общества, захваченных нашими войсками в Плоешти».

Винокуров на минуту задумался, затем взял в руки второй документ. В нем было написано:

«Господин Шмидт!

Может случиться, что нефть Плоешти временно не будет служить интересам империи. В связи с этим исключительно важное значение будут иметь нефтеносные районы Венгрии и Австрии, эксплуатацию которых надо всемерно развивать. Понимаю, что для этого вам нужны люди, преданные и знающие свое дело. Направляю к вам господина Плужникова. Он хоть и русский, но надежней, чем румыны. У него свои счеты с Советами, и он будет нам предан до конца. Мы вместе с ним отобрали для работы у вас двенадцать человек румын. Эти также будут служить нам, если не за совесть, то за страх. Используйте их в интересах империи.

Июнь 1943 года

Ваш Гофман».

Капитан Винокуров, прочитав оба документа, задумался. Затем он нажал кнопку. Вошел подтянутый лейтенант Мамедов.

— Садитесь и знакомьтесь, — Винокуров подвинул полученные документы своему помощнику.

Вот уже второй месяц дело о покушении на Кириллову не давало покоя Винокурову. Клубок, запутавшийся вокруг этого дела, не удавалось распутать.

До покушения на Кириллову не смогли напасть и на след преступников, пытавшихся проникнуть в квартиру Трофимова. Однако при обыске квартиры Плужникова был найден изорванный светлосерый костюм с пятнами крови. Клок серой материи, найденный Мамедовым, был от этого костюма. Теперь не было сомнений, что одним из преступников был Плужников: на его руках остались заметные следы собачьих клыков. Несомненно, что одно преступление было связано с другим. Но кто второй преступник, оставалось неясным.

Вначале Винокуров был убежден, что покушение на Кириллову совершил тоже Плужников. Между разговором американского консула Кларка с Краузе, который случайно подслушал Трофимов, и нападением на Кириллову прошло очень мало времени, и капитану представлялось, что именно Краузе мог совершить преступление. Поручить сделать это кому-то другому у него не было времени. Значит, Краузе и Плужников — одно и то же лицо. Но чем больше Винокуров размышлял, сопоставляя все новые и новые факты, тем меньше он был в этом уверен. Повидимому, Курт Краузе существовал, скрываясь под чужой фамилией…

Когда Мамедов прочитал оба документа, Винокуров посмотрел на него:

— Ну?

— Я же говорил, товарищ капитан, что похищение аппарата — это дело рук Плужникова. У вас не было уверенности в непосредственной связи этого прохвоста с американцами. Теперь вы видите…

— Не совсем.

— Как не совсем? В плен он попал не раненым? Нет. Значит, он сдался добровольно. Его не расстреляли, не отправили в какой-нибудь Дахау. Почему? Значит, он чем-то доказал свою преданность гитлеровцам. Совершил какую-то пакость, предательство. Затем он служил немцам усердно. А потом они его решили сберечь. Направили в лагерь, который должны были захватить союзники.

Возможно, что он даже сам пожелал попасть в один из западных лагерей, боясь возвращения в Советский Союз. Тем более, что у него в Америке живут его отец и братья — белоэмигранты. И вот то, что он хотел, сбылось. Он в американском лагере. К нему приехали его престарелый отец и брат, — насколько нам известно, довольно состоятельные люди. И все же он к ним не уехал. Американцы его репатриировали. Надо полагать, им была известна его преданная служба немецким фашистам. Поэтому, отправляя его в Советский Союз, они знали, что он целиком в их руках. Возможно, что они до поры до времени его не использовали. Но вот такой случай настал, и его заставили сделать еще одну пакость.

— Значит, ты считаешь, что Краузе и Плужников — одно и то же лицо?

— А как же иначе? Это его агентурная немецкая кличка. Американцы, в руках которых он очутился, оставили за ним это имя. Это имя лучше всякой цепи связывало с ними предателя.

— А кто же второй, который пытался проникнуть в квартиру Трофимова?

— Да, второй…

Винокуров с сомнением покачал головой:

— Давайте проследим, за событиями того злосчастного дня. В двадцать два часа американский консул Джон Кларк выехал из Приморска по дороге, ведущей в Белые камни. В это же время на побережье, где шоссе выходит к морю, в двадцать три часа Трофимов слышал разговор двух людей на английском языке — Краузе с кем-то. Предположим, что это были консул и Плужников, он же Краузе. Через двадцать минут консульская машина прошла через Белые камни, а еще через десять минут было совершено нападение на Кириллову. Преступником мог быть Плужников, сошедший с консульской машины перед Белыми камнями. Свет в квартире Плужникова в тот вечер не зажигался. Могло быть, что после совершенного преступления Плужников пришел домой. И возможно, что именно он, чтобы не быть никем замеченным, вошел к себе в квартиру необычным путем — через окно с задней стороны дома.

Вот те соображения, которые разрешают думать, что преступление совершено одним Плужниковым, не считая предполагаемого участия консула одной иностранной державы.

Но другие улики говорят, что преступление совершено другим человеком в сообщничестве с Плужниковым; причем возможно, что сообщничество Плужникова свелось лишь к укрытию похищенного аппарата.

До последнего времени я, так же как и вы, был склонен думать, что Краузе и Плужников — одно и то же лицо. Но сейчас я сомневаюсь в этом. Среди немецких шпионов второй мировой войны был один Курт Краузе. Это был матерый шпион-диверсант. Его родственники, очень состоятельные люди, жили под Лейпцигом. Как нам стало впоследствии известно, осенью 1944 года родственники Краузе получили извещение о его смерти на восточном фронте. Известно также, что в списках гитлеровской агентуры за границей, попавших в 1945 году в руки американцев, имеется фамилия Краузе. И я думаю, что Краузе жив. Всем известен шаблонный метод немецко-фашистской разведки маскировать своих агентов, объявив об их смерти.

С другой стороны, немцы, а тем более американцы, если они и использовали Плужникова в качестве агента, вряд ли дали бы ему имя Краузе.

— Значит, вы, товарищ капитан, считаете, что в разговоре, который невольно подслушал Трофимов, участвовал настоящий Краузе?

— Возможно. Диверсант говорил на сносном английском языке. Известно, что Плужников был одним из худших студентов в институте по успеваемости в английском языке. Больше тройки он никогда не получал. После института он забыл то немногое, что знал. В лагере для военнопленных вряд ли он изучал английский язык. После войны, конечно, было достаточно времени, но я не уверен, что это под силу Плужникову, без тренировки в разговорной речи.

Наконец в разговоре, который услышал Трофимов, речь шла о каком-то инженере. Этот инженер был назван трусом. Речь могла итти о Плужникове. Правда, все это также только логические построения, а они не всегда приводят к правильным выводам.

Мне кажется, следует искать Курта Краузе и его других сообщников, если они у него есть.

— Хорошо, будем искать.

— Да, кстати, как Кириллова? Вы с ней не разговаривали?

— Вчера был в больнице. Она еще очень слаба, но ее можно считать поправившейся. Она ничего не знает.

Винокуров, проводив взглядом своего помощника, достал из сейфа синюю папку, аккуратно закрыл сейф, снова сел за стол и стал внимательно изучать содержимое папки, время от времени делая пометки в настольном блокноте. Временами он подолгу задумывался, доставал другие дела, перелистывал их слежавшиеся страницы.

Нелегко было найти диверсанта среди жителей этого большого, шумного города. А если он жил в другом городе, то еще трудней.

«И все-таки никуда вы не спрячетесь от нас, господин Краузе, найдем».

Винокуров, прочитав последний документ в папке, посмотрел в окно на голубевший рассвет.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

— Хочу, Алексей Петрович, порадовать вас первыми результатами нашей работы, — говорил Дубравин, поймав Трофимова в коридоре. — Идемте ко мне.

Трофимову было очень некогда, с минуты на минуту должен был прийти Сорокин, с которым Алексей Петрович собирался немедленно вылететь в отряд Королева. Но, видя приподнятое настроение Дубравина, Трофимов не стал расстраивать старика отказом.

— Хорошо, Николай Дмитриевич. Только у меня мало времени.

— Да я вас не задержу. И вы не пожалеете, — говорил Дубравин.

«Да, старик, должно быть, чем-то порадует», — подумал Трофимов, глядя на сияющее лицо профессора. Алексей Петрович все эти месяцы совместной работы с Дубравиным не переставал восторгаться необычайной бодростью и духовной молодостью старого геолога, который с юношеским задором занимался изучением геологии морского дна. Он всегда торопил разведчиков, требовал ускорения работы; не давал покоя лаборатории, настаивал на немедленной обработке доставляемых разведчиками материалов: образцов пород, фауны, пластовых вод.

Казалось, старый геолог спешил жить, стараясь сделать за оставшиеся годы жизни как можно больше хороших дел.

Но погода путала расчеты Дубравина. Частые штормы мешали работе отрядов морской разведки, вынуждали их возвращаться в Приморск. В такие дни Николай Дмитриевич был мрачен и раздражителен. Но зато когда удавалось успешно закончить очередной этап разведки и нанести на карту новое месторождение, он ходил веселый, помолодевший. В такие дни он увлекал своим энтузиазмом работавших у него геологов, геофизиков, и они согласны были трудиться круглые сутки. Пропустив в дверь Трофимова, Дубравин тут же обогнал его, торопливо подошел к зашторенной стене и потянул за шнур. Шелковая штора раздвинулась, и перед Трофимовым открылась геологическая карта морского дна с нанесенными на нее вновь открытыми нефтяными месторождениями.

— В районе номер один, — тупым концом карандаша Николай Дмитриевич обвел по карте стокилометровый участок моря к востоку от Приморска, — геофизики закончили свою работу. Вы обратите внимание, что линии складчатости земной коры, на которых расположены нефтяные месторождения Приморска, продолжаются далеко в море.

Дубравин вытащил из большого сейфа несколько карт и одну за другой развернул их перед Трофимовым.

— Отряды экспедиции Королева подтверждают не только наличие этих структур, — Дубравин показал на карту, — но и обнаружили во многих из них большие скопления нефти и газа. Правда, полной картины по всему району мы пока еще не имеем, но бесспорно, что здесь богатейший нефтеносный район.

Трофимов посмотрел в сверкавшие веселыми искорками глаза Дубравина и спросил:

— Вы можете сказать теперь, где надо бурить скважины?

— Шесть крупных явно нефтеносных структур полностью подготовлены. — Дубравин повернулся к стене и показал карандашом разные места на карте. — Вот они. Это должны быть очень богатые месторождения. Кроме того, вот в этом районе выявлено много новых складок. Пока, правда, чего-либо определенного об их нефтеносности сказать нельзя.

— Почему?

— Видите ли, только по данным геофизики, да к тому же далеко не полным, нельзя судить о ценности этих структур. Нужны другие доказательства. Ну хотя бы результаты структурной съемки, которая нам определяет и геологический возраст пород, и их минералогический состав, и в большинстве случаев нефтеносность. Только с этим делом у нас плохо — работа идет слишком медленно. А радиоспектральная съемка? Детский период. Со временем она, конечно, заменит нам другие виды разведки, но сейчас она похожа на капризного ребенка, от которого не всегда добьешься, чего хочешь. Поэтому мы ее используем только в помощь структурной съемке. Если бы нам ускорить это дело!

— Я об этом тоже думал. — Трофимов не спеша вынул портсигар.

— Ну и что?

Но Алексей Петрович ответил не сразу. Затянувшись папиросой, он загасил струей дыма продолжавшую гореть в руке спичку. Потом, указав огарком на карту, сказал:

— Надо увеличить количество кораблей структурной съемки, может быть, даже организовать новый отряд, и потом следует заменить устаревшее оборудование более совершенным.

— Вы имеете в виду…

— Подводный коллектор.

— И у вас что-нибудь уже есть?

— Да. Новый коллектор у нас почти готов. Им можно будет отбирать керны с пятидесятиметровой глубины, а результаты газовой съемки будут более достоверными.

— Но увеличение глубины бурения до пятидесяти метров замедлит отбор проб.

— Нисколько. Наоборот, благодаря увеличению мощности электропогружных двигателей и насоса, а также особой конструкции бура им можно будет бурить пятидесятиметровые скважины за двадцать-тридцать минут.

— Ну, а если бурить мельче, то операция еще больше ускорится?

— Конечно.

— Алексей Петрович, дорогой, это же чудесно! Имея такой коллектор, можно будет разредить сеть скважин и ускорить все работы в несколько раз.

— Тут моя заслуга небольшая. Это Королев и его люди подсказали.

— Это какой Королев? Начальник отряда структурной съемки?

— Он самый. Потом Сорокин очень помог. По конструкторской части он виртуоз. Вот сейчас полетим с ним к Королеву, посмотрим, что можно сделать со старыми коллекторами.

— О! Я вижу, вы, Алексей Петрович, и заводских инженеров заставили работать на нас.

В это время дверь открылась и на пороге появился Сорокин, бледный и похудевший.

— А-а! Вот и он, — заметил вошедшего Дубравин. — Легок на помине.

— Входи, входи, Илья, — Алексей Петрович, широко улыбаясь, шагнул навстречу Сорокину и крепко потряс ему руку. — Ну, как ты себя чувствуешь? Хорошо? Ну, я рад.

— Я живучий. Ничего мне не будет до самой смерти, — засмеялся Сорокин. Потом лицо его стало серьезным, он спросил: — Как Ольга Петровна?

— Тоже поправляется, да только медленно, — так же серьезно ответил Алексей Петрович.

— Я не помешал? — Сорокин повернулся к Дубравииу, протягивая ему руку.

— Наоборот, вы очень кстати. Вот этими картами, — Дубравин, не выпуская руки Сорокина, кивнул на стол, — буду вас агитировать ускорить создание нового коллектора.

— Опоздали, Николай Дмитриевич, — рассмеялся Сорокин. — Он меня давно сагитировал. — Сорокин кивнул в сторону Трофимова. Потом, подняв взгляд на висевшую на стене географическую карту, он бросил:

— Вот она, большая морская нефть. Интересно.

— Это только начало, — улыбнулся профессор.

— Нам, Илья, пожалуй, пора. — Трофимов взглянул на часы.

— Ты прав, уже два часа.

— Что вы так спешите? — сказал Дубравин, задергивая шторой карту. — Обедать вам все равно где-нибудь надо, так сделайте приятное старику, зайдемте ко мне. Я сегодня вроде именинника.

Трофимов в нерешительности посмотрел на Сорокина.

— А что, Алексей, и в самом деле успеем, — успокоил Сорокин.

— Уговорили! — улыбнулся Трофимов. — Пошли.

Проходя по коридору, Алексей Петрович на ходу бросил встретившейся секретарше:

— Вертолет подайте к дому Николая Дмитриевича через час…

Проводив гостей, Дубравин вызвал Таню Березину с данными анализов газовых проб с морских участков. Бегло просмотрев аккуратно написанные длинные колонки цифр, профессор одними глазами улыбнулся девушке:

— Ну, Танюша, спасибо. И вы порадовали старика. Как вы там справляетесь без Кирилловой?

— Трудно, Николай Дмитриевич, но стараемся.

Дубравин хотел что-то сказать, но вошла секретарша и протянула ему листок бумаги.

— Прогноз погоды, — сказала она, — только что получен.

Геолог взял радиограмму и молча пробежал ее глазами.

— Байрамов видел? — глаза профессора потухли, лицо сразу стало озабоченным.

— Нет. Он уехал в обдам.

Когда секретарша вышла, Дубравин еще раз прочитал радиограмму вслух: «Приближается сильный циклом. На море ожидается шторм. Всем кораблям, находящимся в море, немедленно укрыться в портах».

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

— Мартышкин труд! — Королев со злостью сплюнул за борт. — Сколько времени зря теряем! И откуда такая толща морских наносов? Ведь только подумать — пять раз спускаем на дно коллектор, и все безрезультатно.

— Потерпите, Григорий Иванович, — успокаивающе улыбнулся Трофимов, — скоро будут у нас новые аппараты.

— Обязательно будут, — поддержал Трофимова Сорокин.

В это время к стоявшим на палубе мужчинам подбежал радист.

— Григорий Иванович, радиограмма, — он протянул геологу голубой листок.

Трофимов через плечо Королева взглянул на торопливую запись радиста: «Надвигается шторм, немедленно прекращайте работу, идите Приморск. Дубравин».

Королев, оторвавшись от радиограммы, обвел взором чистый горизонт и зеркальную гладь спокойного моря. Потом, удивленно пожав плечами, еще раз заглянул в радиограмму.

— Вот полюбуйтесь, — геолог обернулся к Трофимову и Сорокину, держа в своих ручищах узенькую бумажную полоску. — Час от часу не легче.

— Ничего не поделаешь, надо сниматься, — спокойно сказал Трофимов.

— Но ведь обидно же, чорт побери, съемку структуры почти закончили, осталось немного.

Королев с Трофимовым прошли на пост управления. Сюда же геолог вызвал Веселова и своего заместителя Ветрова.

— Предупреждение правильное. Барометр падает катастрофически, — прочитав радиограмму, сказал Веселов, спокойно разглаживая седые усы.

— Григорий Иванович, — обратился Ветров к Королеву, — может быть, еще час-два поработать? За это время мы бы как раз закончили.

— Нет, Максим Андреевич, рисковать нельзя, у нас столько людей. Иван Тимофеевич прав, — кивнул Королев в сторону Веселова. — Вот если бы наш корабль мог противостоять сильному шторму!

— Это «Альбатрос»-то! Уверяю вас, Григорий Иванович, что это самый лучший корабль, на каком мне когда-либо приходилось плавать, — горячо сказал Веселов. — Поверьте мне, он выдержит любой шторм.

Королев задумался. Наконец он обвел всех долгим изучающим взглядом и сказал:

— Тогда вот что. Времени терять не будем. Вы, товарищ Ветров, немедленно перебирайтесь на «Краснодон» и ведите флотилию в Приморск. «Альбатрос» останется здесь еще на полчаса, кое-что доделать. Этим будет завершено геологическое изучение целого района. Полчаса роли не сыграют. У «Альбатроса» скорость больше, чем у других кораблей, и в пути мы их догоним. Как вы считаете, Алексей Петрович? — обратился Королев к Трофимову, ища у него одобрения.

— Хорошо. Только не больше получаса.

— Разрешите мне остаться вместо вас, — попросил Ветров.

— А вы что, считаете, что справитесь здесь лучше меня?

— Нет, но…

— Тогда выполняйте приказ, и чтобы через пять минут отряд на полной скорости шел в Приморск.

— Есть.

Трофимов вернулся на палубу. Сорокин вместе с оператором Коротковым возился с головкой грунтоносных трубок коллектора. Алексей Петрович, объяснив положение, предложил Сорокину отправиться в Приморск на «Краснодоне».

— А я что, кому-нибудь тут помешаю? — обиделся Сорокин.

Трофимов рассмеялся:

— Я знал, Илья, что ты так ответишь.

— Ну посуди сам, Алексей, как можно, не закончив работу, сбежать? — Сорокин, измерив нутромером диаметр отверстия, что-то записал в блокноте.

— Саша, собирай, — обратился он к Короткову.

Максим Ветров, перебравшись на «Краснодон», с тревогой подумал о лаборантке «Альбатроса» Вере Юговой. И так всегда. В минуту грозившей ей опасности он хотел, чтобы она была рядом с ним. Что бы он сейчас ни делал, ее смуглое лицо с бровями, изогнутыми подобно крыльям парящей морской птицы, стояло перед ним. Перед тем как сойти с «Альбатроса», Максим «случайно» заглянул в лабораторию. Вера была одна.

— Не беспокойся за меня, — попрощалась она с Максимом. — Может быть, и шторма-то никакого не будет.

…Приспособленный для структурной и геохимической картировки морского дна, «Альбатрос» представлял собой небольшое судно, в центре которого между командирской рубкой и прочими надстройками стояла стальная четырехногая вышка. Наверху вышка заканчивалась площадкой, на которой был установлен роличный блок. В палубе под вышкой было вырезано четырехметровое квадратное отверстие — колодец. Колодец прорезал корабль насквозь. Сверху он закрывался двустворчатой плитой, а днище его — специальным щитом.

Через отверстие колодца на стальном канате, перекинутом через верхний блок, спускался на дно моря коллектор — снаряд, буривший пятнадцатиметровые скважины в морском дне. Коллектор выбуривал и поднимал на поверхность столбик породы — керн, а также улавливал те микроскопические дозы углеводородных газов, которые проникали из нефтяных залежей через толщу морского дна и задерживались в его верхних слоях. Поднятый керн подвергался тщательному исследованию, а газ — анализу на автоматическом электронном газоанализаторе.

Как только корабль остановился и на щите в будке оператора вспыхнула зеленая лампочка — сигнал, разрешавший спуск коллектора, Саша Коротков включил электромотор. Лязгнул подъемный крюк о серьгу коллектора, взвыл электромотор, получивший нагрузку, из колодца показался купол коллектора с длинным стояком — трубой. Коротков нотой нажал на педаль нижнего, донного щита, мгновение спустя выключил электромотор и освободил тормоз лебедки. Коллектор сразу провалился в колодец, раздался приглушенный всплеск, свист выходящего воздуха. Канат и две змейки — электрокабель и шланг — на мгновение ослабли, а затем плавно пошли вниз.

Теперь внимание Короткова было приковано к прибору с двумя стрелками: одной неподвижной, указывающей глубину моря, и другой, медленно приближавшейся к первой, указывающей глубину погружения коллектора. Когда разница в показаниях стрелок стала равной пятнадцати метрам, оператор нажал кнопку автоматического тормоза. Движение стрелки плавно замедлилось. Вот до дна осталось пять метров. Коротков нажал на педаль ножного тормоза. Движение стрелки стало еще медленней. Вот она дошла до неподвижной стрелки, остановилась. Коротков включил двигатель коллектора, вынул папиросу и закурил. Сейчас можно было и передохнуть.

— Ловко орудует, — сказал Сорокин Трофимову, кивнув в сторону оператора.

— Здорово! У Григория Ивановича все такие.

Алексей Петрович посмотрел на запад. Еле заметными черными точками маячили корабли ушедшего отряда. Трофимов перевел взгляд на приборный щит.

Вспыхнула красная лампочка — двигатель коллектора автоматически отключился, колонковый бур подводного снаряда прошел пятнадцать метров. Оператор вновь включил электромотор подъемника. Канат натянулся, как струна, и сначала медленно, а затем все быстрей и быстрей пошел вверх. Вскоре над колодцем повис коллектор, похожий на водолазный колокол с зубчатыми краями. Закрылся двустворчатый щит. Двое рабочих проворно извлекли из коллектора колонковые трубки, вставили взамен их другие, навинтили новое долото.

А «Альбатрос» на полной скорости шел к последней точке.

Королев, поднявшись наверх, присоединился к Трофимову и Сорокину. Рабочие из колонковой трубы вынули керн. Косослоистые куски породы в конце трубы указывали на то, что коллектор вскрыл коренные породы.

— Это уже хорошо, — сказал Коротков, помня предыдущие безрезультатные спуски коллектора.

— Не очень, но сносно, — поправил Королев.

«Альбатрос» застопорил на последней точке. Коротков, не дожидаясь полной остановки корабля, включил моторы. Коллектор поднялся над палубой, лязгнул открывшийся донный щит. Коротков отключил моторы, отпустил тормоз. Стальная махина коллектора быстро пошла вниз. В это время резко застопоренный корабль подался назад, коллектор, покачнувшись, ударился о край колодца. Острые стальные зубцы от сильного удара выгнулись наружу. Стальной канат ослабел и провис. Но в следующий момент коллектор сорвался с края и с лязгом и грохотом полетел в открытую пасть колодца. Фонтан брызг из колодца окатил стоявших на палубе людей.

— Зря поторопился, — оправдывался побледневший оператор, притормаживая бешено крутящуюся лебедку.

Королев, Трофимов и Сорокин спустились в лабораторию.

— Каковы здесь успехи, Вера Григорьевна? — спросил Королев.

Вместо ответа девушка подала журнал с записями.

— Ого! Смотрите, Алексей Петрович. Сколько тяжелых газов. Бутан, пропан и другие, более тяжелые. Как бы то ни было, а здесь богатая нефтеносная структура.

— Да, Григорий Иванович, нефть вы нашли, а как ее взять? — сказал Трофимов.

— Это будет потрудней, — добавил Сорокин.

— Может быть, нам прекратить разведку? — иронически спросил Королев.

— Нет, уж вы лучше поскорей ее заканчивайте, а нефть мы возьмем, — засмеялся Трофимов.

В это время у газоанализатора вспыхнула красная лампочка — коллектор был вновь на дне. Девушка села у прибора, взяв журнал из рук Королева.

— Не будем мешать, пойдем. — Королев взял Трофимова под руку. Сорокин направился следом.

Наступил момент подъема. Все, кто был свободен от вахты, пришли посмотреть на заключительный этап работы. Натруженно гудели электромоторы. Мокрый оцинкованный трос виток за витком ложился на барабан лебедки. Коллектор с большой скоростью приближался к днищу корабля. Вдруг сильный рывок потряс корпус «Альбатроса» — коллектор, втянутый в колодец, зацепился помятой кромкой своего кожуха за нижний щит, закрывающий днище. Из колодца на мгновение показался магазин коллектора, но в это время лопнул трос, и коллектор с лязгом и скрежетом сорвался вниз. Стальные ноги вышки, сжатые огромной силой, на какое-то мгновение прогнулись внутрь, превратившись в гигантскую пружину. Эта пружина не замедлила сработать, как только сила, сжавшая ее, исчезла. Рывок был настолько силен, что полутонный блок сбросило с верхней площадки. Болты, удерживавшие его, оказались срезанными. Описав кривую, блок, как в яичную скорлупу, врезался в надпалубную надстройку.

Наступила гнетущая тишина. Дымились перегоревшие электромоторы. Коротков, растерявшись, усиленно нажимал на рычаг уже бесполезного тормоза. Прядь курчавых волос прилипла к его мокрому от пота лбу.

Люди еще стояли в оцепенении, не понимая, что произошло, когда раздался тревожный голос радиста:

— Григорий Иванович, радиостанцию разбило.

Ни один человек на «Альбатросе» не знал трагического положения, в котором оказался корабль, пока Королев не дал команду отправляться в Приморск.

Когда же корабль, медленно развернувшись, взял курс вслед ушедшей флотилии, все увидели, что «Альбатрос» потерял скорость. Исковерканный коллектором нижний щит, заклинившись в колодце, наполовину высунулся под днищем корабля, сдерживая его ход. Напрасно Веселов требовал от дизелистов хорошей работы ходовых двигателей. Оба двигателя и так работали на полную мощность.

Попытки устранить повреждение оказались бесплодными.

«Альбатрос» медленно шел на запад.

Прошло два часа. Пустынное море было попрежнему спокойно. Горячее солнце припекало с безоблачного неба. Но все с напряжением ожидали перемены погоды.

Ни на палубе, ни во внутренних помещениях не было слышно человеческих голосов. Ожидание испытания часто бывает страшнее самого испытания. Так было и на «Альбатросе». Каждый задавал себе одни и те же вопросы: «Когда же? Скоро ли?»

Коротков, считавший себя виновником беды, постигшей «Альбатрос» и его команду, не глядя никому в глаза, молча бесцельно осматривал подъемную лебедку.

Рабочие группами бродили по палубе и помещениям корабля, время от времени перебрасываясь ничего не значащими словами, — о самом главном никто не хотел говорить. Алексей Петрович и Григорий Иванович, спокойно разговаривая между собой, часто смеялись и ни одним неосторожным словом не выдавали внутренней тревоги. Правда, от наблюдательного взора не могло бы укрыться, как чуть побледнел шрам на лице Трофимова и как топорщил время от времени свои соломенные усы Королев.

Мрачный, с еще более побледневшим лицом и плотно сжатыми губами, застыл у перил Сорокин. Матросы были напряженно-спокойны. Они в любую минуту готовы были кинуться исполнять приказания своего капитана. А старый моряк Веселов с тревогой наблюдал в это время за стрелкой барометра, которая с каждой минутой двигалась влево все больше и больше. Вот она уже на делении семьсот двадцать.

Неподвижный воздух стал необыкновенно душным.

Трофимов, беседуя с Королевым, заметил, что геолог все чаще и чаще посматривает то на море, то на небо, теряя нить разговора. Нельзя было допустить, чтобы нервозность Королева заметили окружающие. Алексей Петрович умышленно громко спросил:

— А что, Григорий Иванович, на «Альбатросе» не положено ужинать?

— И в самом деле, — еще громче сказал Королев, поняв Трофимова, — почему так долго нет сигнала к ужину? Вахтенный! — крикнул на весь корабль геолог. — Передай коку, чтоб сейчас же подавал ужин. Давай сигнал.

Но всем было не до еды. За ужином не было обычного веселого оживления и шуток.

— Григорий Иванович, вы не знаете, где Сорокин? — спросил Трофимов, не видя его среди сидящих за столами.

— Он, наверное, наверху. Я сейчас дам команду…

— Не надо, я сам найду его. — Трофимов встал и поднялся на палубу.

Сорокин все еще стоял у перил. Алексей Петрович подошел к нему и положил руку на плечо:

— Чем расстроен, Илья?

Сорокин, обернувшись к Трофимову, кисло улыбнулся:

— Радоваться нечему. Ты видишь, идем по-черепашьи. Капитан говорит, что делаем не больше десяти километров в час. Значит, в лучшем случае прибудем в Приморск завтра к ночи. Если же начнется шторм, тогда неизвестно, сколько времени проболтаемся в море. А у меня завтра с утра испытание новой цементносмесительной машины.

— Да, нехорошо получилось. Если бы рация работала, можно было бы вызвать вертолет. Но сейчас, Илья, придется примириться.

— Ты всегда прав, Алексей, — как бы стряхнув с себя мрачное настроение, засмеялся Сорокин.

— Пойдем, ужин стынет.

— Идем.

После ужина все снова поднялись на палубу. Ослепительно-багровый диск солнца вот-вот должен был коснуться моря на западном горизонте.

Трое мужчин молча прохаживались по палубе.

— Ты помнишь, Илья, несостоявшееся контрнаступление немцев на нашем участке в конце сорок четвертого? — внезапно заговорил Трофимов.

— Да. А почему ты вспомнил?

— Ну, как же. Тогда мы вот так же ожидали назначенного часа. Вы понимаете, Григорий Иванович, — Алексей Петрович обернулся к геологу, — наша разведка узнала, когда начнется контрнаступление немцев. Мы приготовились и ждем. А время идет медленно-медленно. Посмотришь на часы, и кажется, что секундная стрелка прыгает на месте. Но вот наступил назначенный час, а кругом попрежнему тихо.

— Гитлеровцев, должно быть, кто-то предупредил, и они отложили атаку, — вставил Сорокин.

— Да, именно так. Но нам от этого не стало легче. Люди в нетерпении стали вылезать из траншей и смотреть в сторону вражеских позиций. Но там словно все вымерли, ни выстрела, ни звука. Так мы ждали весь короткий зимний день.

— Здорово тогда рассердился на фрицев наш генерал, — снова вставил Сорокин.

— Именно рассердился. И вы можете себе представить, Григорий Иванович, что он сделал?

— Приказал открыть огонь?

— Нет. Приказал, не открывая огня, занять линию укреплений врага. Удар был столь неожиданным, что когда немецкое командование опомнилось, мы дрались уже во второй линии вражеских окопов. Их артиллерия ничем не могла помочь своей пехоте, потому что пришлось бы стрелять по своим. Зато наши пушки обрушились на их ближние тылы.

— Да, нет ничего хуже ожидания, — сказал Королев и потащил Трофимова и Сорокина в командирскую рубку. Веселов сидел мрачный, с обвисшими усами.

— Смотрите, упал до семисот двенадцати. Старый моряк указал вошедшим на барометр. — С минуты на минуту можно ожидать начала концерта. А вот, кажется, и начинается. — Веселов указал рукой на юго-запад.

Трофимов окинул взглядом горизонт. Там появилась небольшая черная туча, сливавшаяся с морем. Она, казалось, пила это море и благодаря этому с каждой минутой разбухала, увеличивалась в размерах. Прошло еще несколько минут, и весь юго-запад закрыли черные тучи, в которых сверкали молнии.

Вдруг воду покоробила судорога, на корабль сбоку налетел порывистый ветер. Море вскипело, словно его кинули на гигантскую раскаленную сковороду. Отдельные буруны, соединяясь, превратились в волны, которые били о борт «Альбатроса» со все возрастающей силой.

— Очистить палубу, задраить люки! — прозвучала команда Веселова.

Через несколько минут вздыбившиеся волны тяжелыми водопадами обрушились на опустевшую палубу.

Корабль оказался в тяжелом положении. Нижний щит колодца, торчавший под килем, не только снижал скорость корабля, но и мешал маневрировать. «Альбатрос» плохо слушался руля. Носовая часть постоянно стремилась уйти вправо, и корабль все время делал замысловатые пируэты. Достаточно было волне приподнять корму, как «Альбатрос» моментально поворачивался бортом к ветру.

Прошло несколько часов. До Приморска оставалось еще километров двести. Обычно «Альбатрос» покрывал это расстояние за три с половиной — четыре часа. Сейчас трудно было предсказать, когда корабль сможет укрыться в приморском порту. К тому же предстояло сначала обогнуть гряду подводных скал, которая находилась где-то здесь, справа.

Веселов был уверен, что корабль находится в стороне от этой гряды. Однако старый моряк не мог учесть одного рокового обстоятельства. Нижний щит колодца, стоявший под углом в сорок пять градусов к килю, постоянно отклонял корабль вправо, и «Альбатрос» находился совсем рядом с подводной грядой. Ливень и сгущающиеся сумерки помешали обнаружить эту опасность вовремя. Свою ошибку Веселов понял только тогда, когда сквозь шум шторма послышались нарастающие звуки прибоя.

— Справа по борту рифы! — крикнул вахтенный.

Веселов глянул за борт и ахнул. Темная бесформенная глыба пронеслась совсем рядом В следующее мгновение корабль с треском налетел на что-то. Толчок был очень сильным, и все попадали с ног.

«Альбатрос», скрежеща днищем о камни, медленно полз вправо. Трофимов, находившийся вместе с Сорокиным в каюте Королева, прильнул к темному стеклу иллюминатора. Совсем рядом из воды торчала острая вершина каменной глыбы, которая, приближаясь к «Альбатросу», увеличивалась в размерах. Алексей Петрович понял, что корабль несет прямо на торчащий из воды утес.

— Все наверх! Приготовить спасательную шлюпку! — услышал Трофимов в репродукторе хриплый голос Веселова и почувствовал, как кто-то тянет его за руку. Алексей Петрович обернулся: это был Королев.

— А где Сорокин? — крикнул Трофимов.

Королев оглянулся в сторону, где только что стоял Сорокин, но ничего не ответил.

На палубе команда «Альбатроса», стараясь перекричать грохот шторма, торопливо готовила к спуску единственную шлюпку с подвесным мотором.

Трофимов посмотрел за правый борт. Острая вершина подводной скалы была совсем рядом. Трофимов снова вспомнил о Сорокине и стал искать его глазами.

— Надеть спасательные пояса! — снова раздался в репродукторе хриплый голос капитана.

Королев дернул Трофимова за рукав и показал за левый борт. Алексей Петрович посмотрел туда и понял, что «Альбатрос» погиб: огромная волна горой катилась на судно.

— Держись! — громовым голосом крикнул геолог.

В это время перед Трофимовым и Королевым появился Сорокин. Алексей Петрович хотел предупредить его о грозившей опасности, но не успел. Водяная гора налетела на корабль, сначала подмяла его под себя, затем подняла на свой высокий гребень и швырнула прямо на торчавшую из воды каменную глыбу… Страшной силы удар потряс судно, и Трофимову показалось, что «Альбатрос» разваливается на части. Но в следующую же минуту он почувствовал под ногами твердую неподвижную палубу.

— Человек за бортом! — крикнул вахтенный. Трофимов в тревоге искал вновь исчезнувшего Сорокина. Быстро подбежал он к борту и увидел, как в кипящих волнах что-то промелькнуло. «Илья!» — крикнул Трофимов и прыгнул в воду. Королев в оцепенении стоял несколько минут, глядя на темные волны, поглотившие Трофимова. В это время «Альбатрос» ударился днищем об острую вершину подводной скалы. Стальные листы его корпуса разорвались, словно тонкие листы бумаги, и корабль как бы повис на скалистом утесе. О его левый борт непрерывно били волны, и долго он продержаться не мог. Зато с правого борта море было значительно спокойней и во мраке невдалеке чернел островок. Решено было попытаться высадиться на этот скалистый островок. Надо было торопиться, пока корабль еще держался, прикрывая своим корпусом пространство до островка от бушующих воля.

В шлюпку сели Вера Югова, оператор Коротков, трое рабочих и четыре матроса. Королев, которому предложено было воспользоваться лодкой, наотрез отказался это сделать. Вера Югова положила образцы пород и журналы с записями, которые она еще раньше упаковала в резиновые надувные мешки. Как только все уселись, была дана команда отчаливать. Заработали подвесной мотор и две пары весел, и шлюпка стала быстро удаляться. Вскоре она скрылась во мраке, направляясь к тому месту, где темнел островок.

Долго ждали на корабле возвращения шлюпки. Но напрасно. Море словно проглотило ее.

Каждый из оставшихся на «Альбатросе» знал, что это могло значить: или она погибла под волнами, не дойдя до островка, или разбилась о него вместе с людьми. Может быть, через несколько минут их ждет то же.

Море продолжало терзать искалеченный корабль.

— Что будем делать? — спросил Королев Веселова.

— Надо строить плот или добираться до островка вплавь.

Но построить плот не удалось. Едва успели выкатить на палубу несколько пустых бочек, как мощная волна ударила в левый борт «Альбатроса», перекатилась через него, смыв приготовленные бочки, приподняла корпус корабля и, пройдя под днищем, вновь опустила его на утес. Раздался треск. Корма и нос корабля стали опускаться. Капитан понял: корабль ломало на две части. Сейчас обе части стремительно пойдут под воду и увлекут за собой находящихся на палубе людей.

— Все за борт! — крикнул Веселов.

Люди бросились в пенящееся море…

Спасательный пояс выбросил Королева на поверхность, он быстро поплыл в сторону от корабля. А через минуту, когда он обернулся, «Альбатроса» на море не было…

Капитан Веселов покинул корабль последним, только тогда, когда заметил, что нос корабля, на котором он стоял, отделившись от кормы, погружается в воду. Капитан прыгнул, но его потянуло вниз, и он с трудом выбрался из водоворота. А когда оказался на поверхности, то постарался скорей уплыть от страшного места. Только через некоторое время он понял, что взял слишком вправо и плывет не туда. Но было уже поздно. Его несло мимо островка. Волны с шумом разбивались об его отвесные камни. Вскоре Веселов заметил впереди другой островок, гораздо больший. Он направился к нему, напрягая оставшиеся силы.

Волны то и дело накрывали его с головой. Вдруг он услышал сильный шум. Когда его подняло на гребень волны, он увидел перед собой темную, надвигающуюся на него массу острова. Веселов быстро повернулся ногами вперед, и в тот же миг волна бросила его на берег. Когда вода отхлынула, он хотел подняться на ноги, но от острой боли в ноге вновь упал. «Неужели перелом?» — мелькнуло в сознании, но следующая волна швырнула его грудью на покатые камни…

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Неожиданно прервавшаяся радиосвязь с «Альбатросом» встревожила Ветрова. Оставив на «Краснодоне» радиста и приказав ему во что бы то ни стало связаться с «Альбатросом», Ветров из порта поехал в Управление треста.

Решено было срочно начать поиски. Самолет, обслуживавший экспедицию, немедленно поднялся в воздух, взяв курс на восток. Радиостанция треста непрерывно посылала в эфир сигналы, вызывая «Альбатроса». Но он молчал.

К вечеру самолет вернулся ни с чем: из-за сплошной и низкой облачности в море ничего не было видно.

С наступлением ночи в воздух поднялся вертолет с ультрафиолетовой отражательной установкой. На борту машины, кроме летчика и штурмана, был и Ветров. Не отрываясь, смотрел он на экран. Казалось, вот сейчас он увидит знакомый силуэт «Альбатроса». Но экраз был пуст. Кроме бушующего моря, ничего не было видно; вскоре и оно исчезло за серой пеленой. Вертолет шел высоко, и ультрафиолетовые лучи не могли пройти через мощный слой облаков. Машина круто пошла вниз. Воздух в кабине стал сырым. Время от времени, когда вертолет попадал в разрыв облаков, непрерывно сверкавшие молнии освещали голубовато-белые горы тумана. На высоте пятисот метров на мутносером экране стало проступать бушующее море. А на высоте трехсот метров можно было ясно различить, как седые от пены валы катились один за другим.

Вот вертолет дошел до места, где Ветров расстался с Королевым. Но море было пустынным. Лишь бакены, поставленные топографами, мигали на бушующих волнах. Они то ныряли, скрываясь под водой, то вновь появлялись, светясь в мутной ночной темноте.

Чтобы охватить большее пространство моря наблюдением, вертолет шел зигзагами. Через три часа машина вышла к побережью и повернула на северо-восток. Ветров продолжал всматриваться в экран ультраглаза. От напряжения и усталости начали слезиться. глаза. Так прошло еще несколько часов. Вертолет изрезал во всех направлениях место предполагаемого нахождения «Альбатроса». Вдруг на волнах мелькнули две точки. Мелькнули и исчезли.

Летчик повернул обратно, снизил скорость машины, по прошло еще минут пять, пока удалось найти эти две точки. Машина медленно снизилась. Это были две бочки, связанные канатами. Ветер и волны гнали их на север.

Если эти бочки были сброшены с «Альбатроса», надо было итти на юг. И машина повернула на девяносто градусов. Вскоре на волнах был замечен еще один предмет. Вертолет снизился и повис над перевернутой кверху килем шлюпкой. Летчик, рискуя потерпеть аварию, снизился почти к самым гребням волн. Порывистый ветер не давал вертолету устойчиво повиснуть на одном месте и поэтому плававшая лодка уходила то вправо, то влево. Но вот волна подняла лодку на свой гребень, и на поднявшемся в воздух носу лодки Ветров прочитал показавшееся ему страшным слово: «Альбатрос». «Неужели?..» — пронзила мозг мысль, от которой его охватил озноб.

Вертолет шел дальше на юг. Вскоре на бескрайной поверхности бушующего моря появилась узкая полоса, где вода буквально кипела. Белые буруны тянулись с севера на юг.

«Чортовы камни», — догадался Ветров, вспомнив рассказы моряков об этой подводной скалистой гряде, где нашли себе могилу десятки кораблей.

Среди кипящих волн кое-где торчали черные острые каменные вершины. Они проплывали вдоль экрана, а на их месте появлялись другие. Вот выплыл сравнительно большой островок. Вертолет медленно снижался. Летчик включил нижние фары. Ветров выключил экран и глянул в люк.

* * *

Вынырнув на поверхность, Алексей Петрович осмотрелся, но, кроме вздыбившегося гребня волны, повисшего над головой, он ничего не увидел. В следующее мгновение волна накрыла его с головой. Когда он вновь оказался на поверхности, то метрах в тридцати от себя увидел расплывчатый силуэт «Альбатроса». Света на нем уже не было. Усиленно действуя руками и ногами, Трофимов стал торопливо осматривать темную поверхность моря, но Сорокина нигде не было видно.

Наконец, когда Трофимов стал убеждаться в тщетности попыток отыскать своего друга, совсем рядом мелькнула чья-то рука. Трофимов нырнул и наткнулся на голову Сорокина.

Еще не совсем оправившийся после перенесенной тяжелой болезни, Сорокин почти захлебнулся. И если бы не воврем я подоспевшая помощь, то ему пришлось бы очень плохо. Но предаваться радости ни у Сорокина, ни у Трофимова не было ни времени, ни оснований.

Первым это понял Трофимов. Прыжок Алексея Петровича в воду вслед за упавшим Сорокиным не был ни безрассудным поступком, ни напрасной жертвой. Конечно, чувство товарищества в данном случае сыграло свою роль. Но главное, ради чего он рискнул, была, как ему казалось, возможность спасти Сорокина. С борта «Альбатроса» Трофимов заметил темную массу островка. «Альбатрос» прикрывал своим корпусом этот кусочек моря, и волны здесь были не такие большие. Поэтому, когда Сорокин оказался за бортом, Трофимов решил, что нетрудно будет добраться до островка.

Но пока Трофимов искал Сорокина, а потом поддерживал его, давая возможность отдышаться, течением их отнесло далеко от «Альбатроса». Сквозь шум усиливающегося шторма Трофимов услышал новые, рокочущие звуки. Он невольно повернул голову влево. Мимо, совсем рядом, быстро проносилась темная масса утесов, у которых, пенясь, кипела вода. И лишь когда громада скал растворилась в темноте, Алексей Петрович с ужасом понял, что это был тот самый островок, на который он рассчитывал.

«Неужели это конец? — мелькнуло в голове. — Нет, глупо так просто утонуть, надо держаться. Только бы не захлебнуться».

Сорокин, которого Трофимов поддерживал, не проявлял никакой активности даже в те моменты, когда волна накрывала их с головой.

— Илья! Илья! — с тревогой крикнул Трофимов, перевертывая на спину обмякшее тело Сорокина.

Но тот не отвечал. И удивительное дело! Трофимов почувствовал, что удерживать на поверхности безжизненное тело Сорокина не так уж трудно. Это облегчало положение. Но все же усталость давала себя знать. Сил оставалось все меньше и меньше. И уж без страха Алексей Петрович думал о близкой смерти. Вдруг с гребня волны он увидел перед собой длинную темную полосу, которая, казалось, росла на глазах. «Еще остров!» — обрадовался Трофимов, снова напрягая оставшиеся силы.

Когда островок был уже совсем близко, Алексей Петрович заметил, что течение относит его в сторону. Одному ему ничего не стоило бы справиться с течением, но с Сорокиным сделать это было трудно. Сколько он ни старался, расстояние, отделявшее его от твердой земли, казалось, не сокращалось. Из последних сил, захлебываясь, он продолжал работать обессилевшими руками и ногами. Наконец он увидел, как темная масса острова стала плавно опускаться. Когда волна стала откатываться назад, он почувствовал под ногами твердую землю. Подхватив Сорокина, Алексей Петрович из последних сил кинулся на отлогий берег по гладко отшлифованному граниту. А вдогонку, подмяв под себя только что откатившуюся волну, с ревом приближался новый водяной вал. Он сбил Трофимова с ног и, приподняв, швырнул на каменную глыбу. Алексей Петрович от боли чуть не потерял сознание.

Ослабевший от усталости и ушибов, Алексей Петрович лежал на мокром граните, тяжело дыша. Потом, словно ужаленный, он вскочил и начал трясти Сорокина. «Захлебнулся!» — Трофимов перекинул Сорокина животом на колено. Только тут он обнаружил, что на Сорокине было надето два спасательных пояса. «Так вот почему его легко было удерживать на воде, — догадался Трофимов. — Когда же он успел?»

— Где я? — в недоумении спросил Сорокин, очнувшись.

— Лежи, лежи, Илья! — успокоил товарища Трофимов.

— Это ты, Алексей? А где остальные? — вспомнил Сорокин минувшие события.

— Там, на корабле, — неопределенно показал отяжелевшей рукой Трофимов.

Сорокин больше ни о чем не спрашивал. Забывшись, он лежал с закрытыми глазами. Трофимов в раздумье долго сидел возле него. Потом он встал и, пошатываясь от слабости, направился вдоль воды. Только теперь он заметил, что косой дождь продолжал хлестать с прежней силой.

Вдруг ему показалось, что совсем рядом кто-то крикнул. Трофимов, преодолевая усталость, кинулся к воде и, когда волна отхлынула, увидел распростертое тело. Это был Веселов. Трофимов поднял старого моряка. Тот застонал от боли. Алексей Петрович уложил капитана «Альбатроса» рядом с Сорокиным. Старый моряк был весь в ушибах и кровоточащих ссадинах, но больше всего жаловался на боль в ноге. Не надо было быть врачом, чтобы обнаружить у него перелом ноги. Трофимов в куче плавника нашел несколько деревянных обломков и, разорвав свою рубашку, наложил на ногу Веселова некое подобие шин.

Догадываясь о страшной трагедии, Алексей Петрович не стал ни о чем расспрашивать Веселова и долго сидел в тяжелом раздумье. Дождь постепенно прекратился, но шторм разыгрался еще сильней. Под его монотонный шум измученный, продрогший Алексей Петрович забылся. Но сон его продолжался, должно быть, недолго. Внезапно проснувшись, он с недоумением увидел вокруг себя ярко освещенные камни и долго не мог понять, где он и что с ним.

Наконец прорывающийся сквозь шум шторма ровный гул работающего мотора заставил его поднять вверх голову. Яркий свет прожектора ослепил его. В то же время змейкой скользнула к ногам Трофимова веревочная лестница. Она словно дразнила Трофимова, уходя то в одну, то в другую сторону; конец ее то поднимался в воздух, то падал на каменистую поверхность островка. Преодолевая боль в окоченевшем теле, Алексей Петрович с трудом поднялся на ноги.

Но вот сверху по лестнице скользнула фигура. Эго был Ветров.

— Что с остальными, Алексей Петрович? — в голосе Ветрова слышалось и желание скорее узнать правду и боязнь услышать ее.

— Не знаю, — выдавил из себя Трофимов.

Ветров едва сдержал готовый вырваться из груди стон. Потом, взяв себя в руки, сказал:

— Горючего мало. Надо торопиться…

Веселов был в очень тяжелом состоянии. Немногим лучше было и положение Сорокина. С трудом удалось поднять обоих в кабину вертолета, посадить который на неровную, каменистую поверхность при порывистом ветре было почти невозможно.

— А тот островок осмотрели? — Трофимов показал на юг.

Ветров отрицательно покачал головой.

Вскоре вертолет висел над крохотным островком. Через юго-западную покатую его часть перекатывались волны. Северо-восточная часть, обдаваемая каскадами брызг, ощетинилась острыми скалистыми выступами. Ветров и Трофимов напряженно всматривались в освещенные камни. Но людей на острове не было.

— Ну что? — спросил Сорокин, с трудом приподнявшись.

— Пока ничего, Илья, — ответил Трофимов. — Да ты лежи.

Веселов, услышав эти слова, в отчаянии закрыл лицо руками.

Вертолет пролетел еще немного на юг, но островков больше не было. Лишь белесые буруны указывали на подводную гряду скал. Иногда во впадине между волнами обнажались их острые черные пики.

— Ну как, полетим в Приморск? — обратился летчик к Ветрову.

Но Ветров не слышал заданного ему вопроса. Взгляд его, устремленный в темное окно кабины, выражал глубокое отчаяние.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Чем дальше удалялась шлюпка от «Альбатроса», тем опасней становился путь. Кусочек моря, прикрытый от волн корпусом корабля, скоро кончился. Море ежеминутно грозило поглотить небольшое суденышко вместе с пассажирами. Впереди показался островок, волны с шумом разбивались о его скалистую правую часть. Левая часть казалась более низкой, но в темноте хорошо рассмотреть островок было невозможно. Когда до островка осталось не больше пятнадцати метров, шлюпка ударилась о подводный выступ и перевернулась. Все сказались в воде. Коротков с матросом, не сговариваясь, кинулись к Юговой с намерением помочь девушке, но она, энергично взмахивая руками, уверенно плыла к острову. Вскоре пострадавшие почувствовали под ногами землю, если только покатую каменную глыбу можно было назвать землей, и попытались встать, но водяной вал снова подхватил всех и бросил на каменный откос. Серьезно никто не пострадал, почти все отделались легкими ушибами. Как только вода отхлынула, все кинулись вперед, чтобы не быть застигнутыми следующим валом.

Островок представлял собой невысокий скалистый выступ. Северная, восточная и юго-восточная стороны скалы почти отвесно спускались к морю и лишь западная и юго-западная части островка, гладко отшлифованные волнами, были покатыми. Но эта плоская часть острова была слишком низкой, и волны одна за другой накатывались на нее, добираясь почти до ног спасшихся моряков и разведчиков. Волны разбивались об отвесные скалы юго-восточной части островка, обдавали их потоками брызг. Мокрые с головы до ног, люди не думали сейчас о себе. Они с тревожным волнением всматривались в темноту, все еще надеясь увидеть Трофимова и Сорокина и боясь поверить в их гибель. «Альбатрос» черной тенью маячил в темноте ночи. Свет на нем давно погас. Вдруг силуэт корабля приподнялся, сквозь шум шторма до людей, находившихся на островке, донеслись сильный треск и скрежет, и тень их корабля стала медленно растворяться. На островок налетела большая волна, часть ее с грохотом разбилась о скалы, а другая хлынула на отлогий берег, ударилась о выступы, вздыбилась и водопадом обрушилась на людей.

Когда волна отхлынула, все увидели, что там, где только что маячила темная тень корабля, кроме темносерой массы моря ничего не было. Из груди Веры Юговой вырвался крик. Она прижалась головой к плечу Короткова и заплакала.

Но предаваться унынию было некогда. Там, в пенящихся волнах, наверное, боролись за свою жизнь их товарищи, для спасения которых надо было сделать все возможное. Поэтому Коротков, не теряя ни минуты, предложил всем быть готовыми помочь людям выбраться на островок. Один из матросов взобрался на торчавший сзади выступ скалы, зажег случайно сохранившийся у него морской карманный фонарик и стал размахивать им.

Все напряженно всматривались в кипящее море, готовые каждую минуту кинуться на помощь товарищам, которых они ожидали со стороны накатывавшихся на их островок волн. Потоки воды порой доходили им почти до пояса, а одна особенно высокая волна сбила Сашу Короткова с ног и чуть было не унесла в море.

Не уверенные, что их услышат, они все же не переставали кричать.

Вдруг на гребне волны показалась голова. Коротков кинулся навстречу водяному валу, рука нащупала в воде чье-то плечо. Но тут же Коротков почувствовал, как ушла из-под ног твердая земля. Это волна подняла его на свой гребень, а затем бросила на отлогий гранит. Коротков быстро встал. Рядом с ним поднялась мощная фигура Григория Ивановича Королева. Не отдышавшись как следует, они кинулись на помощь еще одному подплывшему.

Кроме Королева, на островок выбрались еще восемь человек. Не было только капитана Веселова и Трофимова с Сорокиным. Их долго ждали, но напрасно. Волны вынесли лишь брезент, который, очевидно, сорвало с «Альбатроса» в момент его гибели.

Столпившись на самом высоком месте отлогой части островка, потерпевшие бедствие решали, что им делать. Оставаться дольше тут было опасно.

— Товарищи! — раздался вдруг голос Саши Короткова, посланного Королевым на разведку. — Я нашел сухое место там, на скалах.

Коротков повел людей вдоль отвесной скалистой стены, куда докатывались гребни больших волн. Время от времени потоки воды заливали ноги людей до колен. Площадка, по которой шли люди, постепенно понижалась. Неожиданно Коротков исчез в расщелине. Все последовали за ним. Вскоре потерпевшие бедствие достигли широкого углубления, усыпанного такими же камешками, что и дно расщелины. Здесь было относительно сухо. Для волн площадка была недосягаема, но зато она обильно орошалась каскадами брызг.

Все очень проголодались, но ни пищи, ни пресной воды не было. Ночь была теплой, но от усталости и сырости всех знобило.

Отжав мокрую одежду, разведчики улеглись под брезентом, из которого было сооружено некое подобие палатки. Согрев себя собственным дыханием, измученные люди крепко уснули.

Лишь один Королев долго не спал. Тяжелые думы о судьбе Трофимова, Сорокина и Веселова, которым, повидимому, не удалось спастись, отгоняли сон. Наконец и он забылся. Но сон был тревожным. Григорий Иванович часто просыпался, а когда вновь засыпал, ему все снилась гибель «Альбатроса». Рано утром Королев осторожно, чтобы не разбудить товарищей, выбрался из-под брезента. Дождь прекратился, но море неистовствовало с еще большей силой. Волны с ревом и грохотом разбивались о скалистые утесы, подымая каскады соленых брызг, которые ветер бросал на островок. Низко неслись всклокоченные темные облака.

Постояв минуту в тяжелом раздумье, Григорий Иванович вернулся под брезент к спящим товарищам. Глубокий сон незаметно овладел им.

Здоровый, но измученный усталостью человек с крепкими нервами может крепко спать при любом непрерывном шуме. Но если шум неожиданно прекратится или в нем появятся новые звуки, спящий проснется. Так произошло и с Королевым. Когда к грохоту и реву шторма прибавились еле уловимые звуки мотора, Григорий Иванович, еще не проснувшись окончательно, почувствовал, что происходит что-то необычное. Открыв глаза, он сбросил с себя край брезента. Свет пасмурного утра показался ему очень ярким. Королев вскочил на ноги. И тут он понял, что заставило его проснуться. К северу от островка уходил вдаль вертолет. Вскоре он исчез в низких серых облаках.

«Почему же они не заметили нас?» — подумал он об экипаже вертолета, который, очевидно, искал их. Переведя взгляд на широкий брезент, под которым еще спали его товарищи, он все понял. Брезент сливался с серыми безжизненными камнями островка, и островок сверху мог показаться пустынным.

Какой момент упустил! Что делать? Как долго придется сидеть им на этих мрачных камнях без пищи и пресной воды? Конца шторму не видно. Все могло быть иначе, не проспи он сегодня!

Эти мысли молнией пронеслись в голове Королева. Но что же все-таки делать?

Григорий Иванович был не из тех людей, которые опускают руки в случае опасности. Не раз ему приходилось бывать в сложных переплетах. Однако в таком беспомощном положении он оказался впервые.

Королев долго стоял в раздумье, не замечая соленых брызг, которыми окатывало его море, разбивая свои пенящиеся волны о скалистые утесы. Потом медленно обошел весь островок. Он со страхом посмотрел на низкую западную часть островка, где спаслись вчера он и его товарищи. Теперь, когда шторм усилился, волны одна за другой перекатывались через нее. И лишь восточная часть островка попрежнему была недосягаема даже для самых больших водяных валов. Только бешеный ветер бросал сюда каскады брызг, фонтанами поднимавшиеся при ударах волн о скалистые утесы.

Часов в восемь утра все были на ногах. Григорий Иванович ничего не сказал товарищам о прилетавшем вертолете.

День прошел в томительном ожидании. Шторм бушевал попрежнему, из торопливо проносившихся над островком свинцовых туч время от времени хлестали косые крупные капли дождя. Мокрые разведчики понуро сидели на камнях, не обращая внимания на каскады морских брызг и дождь. Давал себя чувствовать голод. Но еще больше мучила жажда.

Чтобы немного облегчить страдания людей, Королев решил попытаться собрать дождевую воду. Когда с наветренной стороны море затянула пелена приближающегося дождя, он приказал на самом высоком утесе, куда почти не долетали морские брызги, растянуть брезент. Разведчикам повезло. Дождь был непродолжительным, но обильным. Во впадине брезента, вдавленного между камнями, накопилось достаточно воды, чтобы утолить жажду. Вода была горьковатой, но измученным жаждой людям казалось, что вкусней напитка они никогда не пили.

Утолив жажду, все острей почувствовали голод, и разговоры вертелись главным образом вокруг пищи.

— Хорошо бы сейчас съесть отбивную с помидорчиком и огурчиком, — мрачно пошутил Коротков.

— И запить бутылочкой пива, — вздохнул матрос.

— А я бы предпочел горячий кофе с коньяком, — сказал другой.

— Нет, ничего так не хочу, как блинчиков с икрой, — Югова проглотила слюну.

— Так в чем же дело, Вера? Начинай печь, и мы не откажемся, — пошутил кто-то.

Королев долго прислушивался к этим разговорам, а потом заговорил сам:

— Хотите, товарищи, я расскажу, как однажды я со своей геологической партией встречал Новый год?

Все знали умение Королева в часы досуга развлечь слушателей веселым рассказом. Чтобы лучше слышать рассказ, все сели вокруг Григория Ивановича.

— Было это лет десять назад, — начал геолог. — Отряд, который я возглавлял, работал в Якутии, на реке Вилюй. С выездом в тайгу мы запоздали и до наступления зимы работу завершить не успели. Откладывать геологическую съемку до следующего лета не хотелось, и когда мы закончили работу, стояла уже зима. Чтобы выбраться из тайги, надо было ждать, когда снег станет твердым и откроется оленный путь. В ожидании оленей нас и застал Новый год. Обязанности повара в отряде по совместительству исполнял плотник и мастер на все руки Степан. Завезенные продукты были на исходе, но это нас не особенно беспокоило. Мы промышляли охотой и сумели заготовить достаточно зайчатины. Днем 31 декабря Степан сварил из заячьего мяса большой бачок борща и зажарил крупного сига.

Пока он занимался своей кулинарией, мы перед входом в бревенчатое зимовье поставили и нарядили чем могли большую елку.

Праздник начался часов в десять вечера проводами старого года. Для начала Степан поставил на общий стол несколько банок консервированной колбасы. Понятно, было чем и запить — не сухую же колбасу есть. Когда подошло время встречать Новый год, от колбасы осталось одно воспоминание.

«Неси твоего сига», — попросил я Степана. Он направился к небольшой пристройке, служившей кухней, но то ли керосиновая коптилка плохо светила, то ли ноги от дневной усталости заплетались, только он, возвращаясь из кухни, споткнулся о порог и аккуратно уложенные на сковороде куски рыбы оказались на полу в свежей стружке и опилках, которые он не успел убрать, когда мастерил импровизированный стол. Растерянно стоял он над пропавшей, как ему казалось, рыбой, не зная, что предпринять.

«Собирай, а то не успеем!» — крикнул кто-то. И Степан, не раздумывая, сгреб куски рыбы с опилками и стружками на сковороду и поставил ее на стол. Ничего, выпили по очередной и съели. И знаете, очень даже вкусно было. Что ты смеешься, Вера? Опилки вполне съедобная вещь, не хуже твоих блинчиков с икрой. Рыба только распалила наш аппетит. Пришлось командировать Степана за борщом. Но на этот раз нам еще больше не повезло. В поисках борща он бродил в темной кухне. Нам было слышно, как гремели падающие предметы. Наконец он добрался до угла, где на полу стоял бачок, и наступил на него. Крышка, вывернувшись, полетела на пол, а валенок Степана погрузился в борщ. То, что осталось в бачке, он поставил перед нами. Ничего, опять съели. Только снова не наелись, а у Степана больше ничего не было.

Решили из мороженой зайчатины приготовить строганину. Но заяц — не олень, костляв, и строгать у него было нечего.

«Давай руби, — крикнул кто-то Степану, — будем есть рубанину!»

Утром, чтобы не тратить много времени на приготовление завтрака, решили закусить «рубаниной». Тут я вспомнил, что в снегу, на крыше зимовья, где хранились заячьи тушки, лежит случайно закинутый туда ободранный одичавший кот, попавший в заячью петлю. Я предупредил об этом Степана.

Степан долго не возвращался с улицы. Наконец, растерянный, он появился в дверях с двумя зайцами в руках. Остановившись у порога, он стал шарить взглядом по полу.

«Что случилось, Степан?» — спросил я его.

«Григорий Иванович, никакого кота больше там нет», — виновато улыбнулся Степан, глядя на валявшийся у его ног кошачий хвост — все, что осталось от новогоднего пиршества.

Григорий Иванович замолчал, глядя в сгущающихся сумерках на хохотавших товарищей и улыбаясь в свои рыжеватые усы.

— Григорий Иванович, сознайтесь, это вы сейчас придумали насчет кошки и про валенок? — спросила Вера Югова. — Я по вашим глазам вижу.

— Возможно, — улыбнулся Королев. — Только дай ты раз в жизни человеку соврать.

В это время из облаков вынырнул вертолет и в сгущающихся сумерках яркий сноп света осветил разведчиков. А еще через минуту по веревочной лестнице, спущенной с вертолета, на островок, в объятия товарищей, спустились Трофимов и Ветров.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Дойдя до бульвара, Ольга устало опустилась на скамейку. Оглянулась. Подъезд дома, в котором она жила, был совсем рядом. «До чего ж я еще слаба!» — подумала она. Мимо нее торопливо шли люди, спеша по своим делам. «Как бы мне не опоздать», — подумала Ольга и посмотрела на часы: было без четверти девять. Прежде четверти часа хватило бы на то, чтобы путь из дому до лаборатории пройти дважды. А сейчас совсем другое дело. Сильная слабость делала отяжелевшие ноги непослушными. Ольга встала.

После болезни ей все казалось обновленным: и зелень деревьев, и приятно хрустевший под ногами белый ракушечник на аллеях бульвара, и сероголубое море, и лазурное небо, и свежий пьянящий воздух, согретый утренним солнцем. Какая-то непонятная, неосознанная радость охватила ее всю, и хотелось не итти шагом, а бежать вприпрыжку, но сил еще не было, приходилось то и дело отдыхать на скамеечках.

Вот и лаборатория. Ольга, преодолевая слабость, почти вбежала в широкий светлый вестибюль. С волнением вошла она в свой кабинет, в котором не была так давно. Здесь все было попрежнему.

Не успела Ольга осмотреться, как в комнату влетела радостная Таня Березина.

— Что тут у нас нового, Таня? — спросила Ольга, высвобождаясь из бурных, но нежных объятий подруги.

Торопясь рассказать обо всем, что произошло в отсутствие Ольги, Таня не успевала за своими мыслями и говорила отдельными, мало связанными между собой фразами и сыпала ими, как горохом, перескакивая с одной темы на другую. Ольга знала эту слабость Тани и потому не перебивала ее.

— Ой, как трудно было без тебя, Ольга, — быстро говорила Таня. — Алексей Петрович дал нам новое задание… А ты, Ольга, похудела и побледнела. Только тебе это тоже идет. Ты еще красивей стала… А где же твои косы? Отрезали в больнице? Ой, как жалко… — Таня замолчала, рассматривая улыбающуюся подругу. Потом снова заговорила: — Ну так вот, это новое задание… Но ты же знаешь, что я химик. А тут эти коэффициенты теплопроводности и все такое. Чистая физика. Хорошо еще, Алексей Петрович помогает. А то бы нам самим ничего не сделать. Бассейн построили, теперь в нем работаем, лед делаем. А какое помещение построили! Сейчас оттуда не выходим. Даже прическу сделать нет времени. — Таня поправила рукой свои прекрасно уложенные каштановые локоны. — А в театре новая опера идет… Катя Иванова электронный газоанализатор разбила. А вчера с мостков в бассейн Сорокин свалился, прямо в ледяную воду. Было так смешно, когда он вылезал. А Алексей Петрович очень испугался… он ведь недавно перенес воспаление легких…

— Кто? Алексей Петрович? — с тревогой спросила Кириллова.

— Да нет, этот Сорокин. Знаешь? Противный такой, — хохоча, говорила Таня. — Целую мензурку спирта у меня выпил, все боялся заболеть. Марфа Ивановна костюм ему сушила, а он в ее Халате сидел. Вот была умора! Ты бы только посмотрела!

Слушая сбивчивый, бессвязный рассказ Тани, Ольга чуть сама не расхохоталась, но, подавив в себе это желание, лишь сдержанно улыбнулась.

— Постой, Танюша, Я ничего не понимаю. О каком ты новом задании говоришь? Какая физика, какой бассейн, какое новое помещение, какой лед, и что вы вообще тут делаете? Расскажи толком, да не торопись.

— Ну вот, видишь, Ольга, какой плохой из меня докладчик. Мне так хочется рассказать тебе все-все, и ничего не получается. Пойдем, я тебе лучше все покажу.

— Хорошо. Показывай. — Ольга встала.

— Сначала к палеонтологам. У нас это сейчас самый отстающий участок.

Задребезжал телефон.

— Танюша, здравствуй! — услышала Ольга мужской голос.

— Нет, это Кириллова.

Звонивший умолк. В трубке слышно было только его сдержанное дыхание. Ольга догадалась, что человек смутился. Ей показалось, что человек, находящийся на другом конце провода, кладет на рычаг трубку. Но он, очевидно, преодолев смущение, извинился, поздоровался с Ольгой, спросил о ее здоровье. Это был Зарубин.

— Вам Таню? Она здесь. Передаю.

По тому, как отвечала Таня Зарубину, как вспыхнуло ее лицо и как нежно звучал ее голос, хотя она и старалась скрыть это, Ольга все поняла; и когда Таня положила трубку, Ольга встала, улыбнулась и нежно привлекла подругу к себе.

— Он хороший, — еще больше смутилась Таня.

— Да, Танюша, ты счастлива.

— Правда, Оля? Тебе он нравится? — Таня крепко обняла Ольгу. Потом она, откинув голову, посмотрела на подругу сияющими глазами: — А ты?

— Что я?

— Алексея Петровича ты любишь? — прямо спросила Таня.

Бледные щеки Ольги вспыхнули. Губы ее беззвучно прошептали:

— Да. — Ольга опустила взгляд.

— А он?

— Не знаю…

— А я знаю. — Не без лукавства взглянула Таня в глаза Ольге. — Он тебя очень любит. И если бы я была мужчиной, обязательно в тебя влюбилась, и никого бы к тебе близко не подпустила…

— Разболтались мы с тобой, Танюша. Пойдем, — в голосе Ольги слышалась напускная серьезность, хотя глаза ее выдавали не меньше, чем Таню.

В палеонтологическом кабинете их встретил чистенький седенький старичок в белом костюме, Афанасий Евграфович Костерин. За особую страсть к ископаемой фауне его в шутку прозвали Остракодой.

Костерин потащил Кириллову к микроскопу.

— Вы посмотрите, Ольга Петровна, какой исключительный образчик.

Ольга из вежливости заглянула в микроскоп. Над самым ее ухом звучал воркующий голос Костерина:

— Обратите внимание, Ольга Петровна, какое у нее брюшко…

— Афанасий Евграфович, — перебила палеонтолога Таня, — имейте совесть! Ольга Петровна только что из больницы вышла, а вы пичкаете ее своими ракушками.

— Не ракушками, а остракодами из семейства клодонеллид.

— Ну, это одно и то же, — засмеялась Таня. — Пойдем, Ольга.

— Да, кстати, Ольга Петровна, — засуетился Костерин, — нам бы еще двух-трех палеонтологов, а то мы не справимся.

— А сколько у нас сейчас палеонтологов?

— Десять человек.

— А было?

— Двое. Но ведь увеличился объем работы. Морские отряды нас сейчас завалили материалом, а Дубравин требует все это обработать как можно скорей.

— Ну где же я вам сейчас возьму палеонтологов? Буду иметь в виду.

— Пожалуйста, я очень прошу, — говорил Костерин, провожая Ольгу до двери.

Когда Ольга побывала во всех кабинетах и лабораториях, Таня потащила ее в новое помещение. У Ольги от слабости подкашивались ноги, а перед глазами плыли зеленые круги.

Таня что-то щебетала, но Ольга не слушала ее. Она думала лишь о том, чтобы не упасть и не выдать своей слабости. Стиснув зубы, она шла вслед за Таней в конец коридора.

Случайно Таня обернулась к Кирилловой и сразу же умолкла ша полуслове: лицо Ольги было серозеленым.

— Тебе плохо? — испугалась Таня, беря Ольгу под руку.

— Нет, ничего, я чувствую себя хорошо… Так, небольшая слабость… — еле выдавила из себя Ольга. Но Таня испугалась за подругу:

— Может, тебя лучше проводить домой? Садись здесь, я сейчас вызову машину.

— Нет, нет. Идем в новое помещение.

— Хорошо, тогда пошли сюда, — и Таня толкнула дверь, перед которой они оказались. Она почти силой усадила Ольгу на диванчик.

Ольга удивленно осмотрелась. Прежде здесь размещалась лаборатория глинистых растворов. Сейчас тут не было ни лабораторных столов, ни контрольных приборов. Вдоль стен стояло несколько шкафов. Таня кинулась к одному из них.

— Ты, Ольга, туфли какого размера носишь? Тридцать пятый? Тогда держи, это тебе подойдет.

И к ногам озадаченной Кирилловой полетели валенки. Она подняла один из них и стала рассматривать с тем любопытством, с которым обычно изучают случайно попавшую в руки вещь.

— Что же ты не надеваешь валенок? — вдруг услышала она над собой голос Тани. — Вот тебе полушубок и шапка.

— А ты что, в Арктику меня собираешь?

— Да у нас тут не хуже Арктики, — засмеялась Таня, привычно надевая меховой комбинезон.

В это время боковая дверь отворилась и через ее низкий порог в комнату ворвались клубы белого пара, в волнах которого появился молодой инженер Ашурбек Ахундов, одетый в меховую шубу, унты и шапку-ушанку.

Пока Ольга рассматривала его необычный наряд, белые клубы пара докатились до дивана. Резкий холод обдал ее ноги и заставил поднять их на диван.

— А! Ольга Петровна! Наконец-то! Как вы себя чувствуете?

— Здравствуйте, Ашурбек! Спасибо.

— Хорошо, что вы сегодня пришли, Ольга Петровна. Мы начинаем интересные опыты по замораживанию морской воды… Вы теплей одевайтесь. Я сейчас вернусь, и мы начнем. Вот только принесу журнал с записями, — и Ахундов вышел.

Ольга быстро оделась и вслед за Таней вошла в боковую дверь. Морозный воздух искрился в ярких лучах летнего южного солнца, проникавших через прозрачную пластмассу, из которой были сделаны стены и высокий свод, поддерживаемый легкими стальными переплетами. Широкий, с бетонными стенками бассейн, занимавший большую часть помещения, сверкал гладкой поверхностью прозрачного льда. Только в середине бассейна, сквозь легкий туман чернела открытая поверхность воды. Несколько глыб льда, похожих на огромные сахарные головы, плавало в полынье. Другие такие же глыбы вмерзли в лед.

Кириллова и Березина, поздоровавшись с работавшими в помещении людьми, прошли в кабину управления мостового крана. У крохотного столика стояло два стула и одно кресло.

— Тебе не холодно, Оля? Может быть, включить отопление? Кабина обогревается.

— Да, я что-то замерзла, включи, пожалуйста. — Ольга глубже надвинула на голову шапку-ушанку. — Да рассказывай, чем вы тут занимались.

— Ты и сама, наверное, догадалась, что мы испытываем здесь микрохолодильники, замораживаем морскую воду. Да вот Алексей Петрович недоволен результатами.

— Почему?

— Он хочет найти способ одним микрохолодильником замораживать сотни кубометров проточной воды, а мы замораживаем самое большее десять-двенадцать кубометров.

— Да, больше не взять. Я это знала еще два месяца тому назад.

— Как так знала? Откуда? — Таня удивленно подняла брови.

— По расчетам.

— Ты слышишь, Ашурбек, — обратилась Таня к вошедшему молодому инженеру, — мы зря тут потеряли столько времени. Результаты, которых мы добились с замораживанием, были давно известны Ольге Петровне.

— В самом деле, Ольга Петровна?

— Да, я вам потом покажу. Все материалы у меня в сейфе. Значит, опыты подтвердили правильность моих расчетов. Ну, и что же вы собираетесь делать дальше?

— Будем испытывать его холодильники, — указала Таня на Ашурбека. — Он у нас молодец, всегда что-нибудь новое придумает.

— Что такое вы придумали, Ашурбек?

— О, это совсем просто! Почему мы не можем заморозить много воды одним аппаратом? Потому что теплопроводность льда очень мала. И чем больше слой льда вокруг аппарата, тем слабей реакция. Для нее не хватает тепла. Вот я и решил изменить форму аппарата, сделать его плоским, но широким. Но не в этом главное. Такой аппарат мы опустим на дно. Как только на нем намерзнет небольшой слой льда, мы переключим аппарат на обратную реакцию. Лед снизу подтает и сплывет. Тогда мы снова включим охлаждение. И так каждые двадцать секунд.

— Оригинально. Посмотрим. У вас все готово?

— Да. Ольга Петровна, сейчас я дам команду, — и Ашурбек включил стоящий на столике микрофон. — Промыть бассейн! Приготовить новые холодильники!

Теплая морская вода хлынула в бассейн. И вскоре от тонкой пленки льда, покрывавшей поверхность воды, не осталось и следа. Глыбы льда с вмерзшими в них холодильниками были извлечены из бассейна. На дно спустили широкие прямоугольные холодильники, похожие на большие ящики.

Ашурбек нажал кнопку, и кабина мостового крана, в которой, кроме него, находились Кириллова и Березина, плавно стала перемещаться к центру бассейна.

— Разрешите начать? — обратился Ашурбек к Ольге.

— Давайте.

— Я включаю автоматический переключатель. Через каждые двадцать секунд будет включаться обратная реакция.

Все смотрели на темную поверхность воды, над которой расстилалась легкая пелена тумана. Вдруг гладкая поверхность воды во многих местах всколыхнулась — всплыли первые пластины льда. Вслед за ними появились новые, и вскоре весь бассейн был покрыт квадратными ледяными плитками в несколько слоев, смерзшихся в сплошную ледяную массу.

Ашурбек спустил кабину ниже, открыл дверцу и смело спрыгнул на неровный лед. Следом за ним сошла и Таня.

Через час бассейн был проморожен на всю глубину. Молодой инженер торжествовал. Товарищи поздравляли его с успехом. Все столпились на льду. Только Ольга Кириллова, задумавшись, продолжала сидеть в кабине мостового крана.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Под колесами мягко шуршал асфальт. По пустынным ночным улицам Алексей Петрович доехал до порта. Дневной зной уже спал, но портовая набережная еще дышала жаром своих гранитных глыб, раскаленных за день знойным солнцем. Слева в море уходил мол, прорезая темноту южной ночи золотым пунктиром огней. У причалов стояли громады грузовых судов. Одни из них застыли неподвижными темными силуэтами, возле других кипела работа: хоботы подъемных кранов то повисали над палубами, опуская в открытые пасти люков тяжелый груз, то поворачивались к железнодорожным платформам, чтобы взять очередную многотонную порцию и вновь опустить ее в необъятные трюмы.

Железнодорожные платформы и крытые вагоны двигались вдоль причалов мимо пришвартовавшихся кораблей.

Басистые гудки морских гигантов перекликались с певучими сиренами тепловозов. Людские голоса тонули в лязге железа.

Вдоль нефтеналивной эстакады стояли вместительные танкеры и нефтеналивные баржи. Наполнялись их тысячетонные отсеки нефтью, бензином, керосином, смазочными маслами, горючим для дизелей и реактивных самолетов.

Небольшие, но проворные буксиры суетились между морскими гигантами.

Силуэты кораблей у дальних причалов сливались с темнотой ночи, и лишь ряды светящихся точек-иллюминаторов выдавали их присутствие.

Трофимов, выйдя из машины, направился к молу, у которого стоял поджидавший их морской катер. Выслушав рапорт старшины о готовности катера к походу, Алексей Петрович приказал отчаливать.

Катер рванулся вперед, оставляя за кормой кипящий поток.

Миновав последний огонек на молу, катер нырнул в темноту. Старшина, сидевший за рулем, включил мощные фары, — ослепительный сноп света надвое разрезал черную темень, узкой лентой заблестела уходящая вперед свинцовая гладь моря. Катер, вырвавшись на простор, со стокилометровой скоростью мчался на восток. В небольшой надпалубной каюте, прикрытой обтекаемым прозрачным пластмассовым колпаком, бешеная скорость, с которой мчался катер, не чувствовалась. Звук ревевших двигателей, скрытых за звуконепроницаемыми стенками, почти не доходил до слуха.

Трофимов напряженно думал. Из головы не выходила мысль о коллекторах. Почему они не действуют? И как это он без обкатки отправил их в море. Зря поторопился. Странный этот Григорий Иванович, не мог сообщить, в чем там дело. «Коллекторы отказали в работе, ждем вашего приезда». Ну, ладно. Прибуду на место, разберусь.

Стало душно. Алексей Петрович открыл боковые иллюминаторы. Вместе со свежей струей морского воздуха в каюту ворвался шум кипевшей вдоль бортов и за кормой воды. А вдали уже виднелись огни отряда Королева.

— Что у вас тут случилось? — спросил Трофимов встретившего его Королева.

— Не берут керн коллекторы, Алексей Петрович. На скальном грунте еще кое-что подымаем, а там, где породы не очень крепкие, ничего не можем взять.

— Ну, а вы пробовали установить причину? — обратился Трофимов к оператору Короткову.

— Пробовал, но не смог, — беспомощно пожал плечами тот.

Трофимов приказал спустить аппарат на морское дно.

Когда коллектор лег на грунт, Коротков передал в лабораторию:

— Лаборатория, приготовиться! Начинаем бурить.

— Отставить! Будем бурить без анализа, — приказал Королев.

Прошло двадцать минут. Бур коллектора углубился на пятьдесят метров.

— Подымай, — коротко бросил Королев Короткову.

Когда рабочие извлекли пустые грунтоносные трубки, Королев с досады выругался.

— Вот каждый раз так, Алексей Петрович.

— Сейчас попробуем узнать, в чем дело, — ответил Трофимов.

Вместе с оператором он долго разбирал и осматривал коллектор. Было проверено все до последней мелочи, кроме головки грунтоносных трубок, которая ничем не отличалась от головки старых коллекторов.

«Что за чертовщина! Как будто все в порядке, а вот не работает же», — думал Алексей Петрович о коллекторе. Он понимал, что если коллектор не будет работать, то сроки разведки растянутся еще на год-два. А этого никак нельзя допустить.

Несмотря на поздний час, экипаж корабля, лаборанты, рабочие — все, кто был свободен от вахты, обступили Трофимова. А он, вытерев ветошью масленые руки, сел на первый попавшийся предмет и задумался.

— Мне кажется, Алексей Петрович, — нарушил неловкое молчание Коротков, — что причин может быть только две: или керн вымывается из трубок сильной струей воды, или грунтоносные трубки при работе вращаются вместе с долотом и керн разрушается кернюдержателем.

— Да, но откуда в трубках струя воды? Вращение же трубок исключено. Хорошо, проверим. Давайте головку грунтоносных трубок.

Через минуту рабочий бережно опустил на разостланный брезент злополучную головку. Трофимов быстро разобрал ее, но никаких видимых дефектов не обнаружил. Озадаченный, он смотрел на разбросанные детали.

— Собрать? — обратился к нему Коротков.

— Нет, — сказал, подумав, Алексей Петрович. — Есть у вас кронциркуль или нутромер?

Алексей Петрович тщательно измерил и записал размеры каждой детали. Затем быстро подсчитал что-то в блокноте и сказал:

— Вот оно что! Кажется, нашел.

Все насторожились.

— Есть у вас головки от старых коллекторов? — обратился Трофимов к Короткову.

— Есть. — Оператор кинулся в трюм.

Через пятнадцать минут вновь собранный коллектор вгрызался в морское дно. А еще через двадцать пять минут рабочие укладывали в деревянные ящики цилиндрические куски породы.

Алексей Петрович, облокотившись на поручни, мучительно думал, глядя на спокойную гладь моря. Странный случай с головкой грунтоносных трубок не выходил из головы.

К Трофимову подошел Королев.

— Хороший день начинается, Алексей Петрович.

Трофимов взглянул на восток. Из моря поднималось пурпурное солнце. Его первые лучи осветили надстройки корабля. Трофимов в упор посмотрел на Королева. Слегка рыжеватые жесткие усы геолога отливали золотом, исчезла недавняя озабоченность. В ярких лучах солнца широкое скуластое лицо казалось моложе.

Вернувшись в Приморск, Трофимов поехал на машиностроительный завод.

В кабинете главного инженера Алексей Петрович положил на письменный стол тяжелую головку грунтоносных трубок.

— Что это? — Штанько удивленно поднял брови.

— Очень любопытная вещь, Остап Федорович. Из-за нее отряд морской разведки потерял впустую целый день. Эта головка сделана на вашем заводе. Явный брак, а может быть, хуже.

— Дав чем же дело?

Трофимов молча разобрал головку, вынул закрывающий диск и уплотняющее кольцо и подал их Штанько:

— Прошу сверить размеры по рабочим чертежам.

Штанько вызвал Сорокина и попросил принести чертежи. Развернув на столе синьку, он сличил замеренные размеры.

— Странно. Какая-то ерунда. Это единственный экземпляр, Алексей Петрович?

— В том-то и дело, что нет. Все такие.

— Что случилось, Алексей Петрович? — заинтересовался Сорокин.

— А вот то и случилось, что опозорились мы, — ответил Штанько вместо Трофимова. — Кто выполнял заказ?

Сорокин задумался, вспоминая. Затем вынул записную книжку и, посмотрев в нее, сказал:

— Токарь Муравьев. Да, да, Муравьев Николай.

— Муравьев? Коля Муравьев? Это же лучший токарь третьего цеха! — Штанько с недоверием посмотрел в глаза Сорокину.

— Да, считается, — сказал Сорокин.

Штанько соединился с третьим цехом, вызвал мастера.

— Говорит Штанько, — сказал он в микрофон, — попросите зайти ко мне токаря Муравьева.

Через две-три минуты в кабинет вошел подтянутый юноша с открытым добродушным лицом.

— Твоя работа? — Штанько подал юноше детали. — А вот чертеж. Проверь размеры.

Муравьев вынул из кармана кронциркуль.

— Не сходятся?

— Да, не сходятся, — озадаченно сказал Муравьев. — Только я не по синьке выполнял заказ.

— А по чему же?

— Видите ли, Остап Федорович, — вмешался в разговор Сорокин, — заказ был срочный, а светокопия нам задержала чертежи, и в цех мы дали копии на кальке.

— Я сейчас принесу, — и Муравьев быстро исчез за дверью.

— Значит, чертеж скопирован с ошибками, — сказал Штанько.

— Не может быть! — уверенно сказал Сорокин.

— Почему вы так думаете? — Штанько снова в упор посмотрел в лицо Сорокину.

Сорокин смущенно отвел в сторону взгляд и после неловкой паузы сказал:

— Мне просто казалось, что чертеж был правильный.

— Трудно поверить, чтобы Муравьев ошибся столько раз. Случай исключительный.

Штанько замолчал, нервно барабаня пальцами по столу. Сорокин с рассеянным видом смотрел в окно. Потом, как бы что-то вспомнив, подошел к задумчиво сидевшему Трофимову, с тревогой спросил:

— Алексей, неужели все корабли Королева вернулись в Приморск?

Алексей Петрович обернулся к Сорокину и, мягко улыбнувшись, успокаивающе ответил:

— Нет, все обошлось. Использовали старые головки. Пока работаем.

— Вот, — виновато сказал быстро вошедший Муравьев, кладя на стол захватанную кальку. — Размеры правильные. Не понимаю, как я ошибся и на диске и на кольце.

— А кто из ОТК проверял? — спросил Штанько.

— Катя Грибанова, недавно выдвинутая на должность контролера, это ее клеймо, — ответил Сорокин.

— Выходит, Муравьев, что она положилась на тебя?

— Не знаю, Остап Федорович, как это получилось. Она всегда так строго проверяет.

— Подвели вы с ней и завод и трест «Морнефть».

Муравьев опустил голову, глядя себе под ноги. Но тут же, взяв себя в руки, он выпрямился и, глядя на Штанько, тихо сказал:

— Остап Федорович, я, конечно, очень виноват, что допустил такой брак… даже самому не верится, что так получилось, но только прошу, не лишайте меня возможности хоть немного поправить то, что я наделал, — разрешите мне остаться на вторую смену и выточить эти детали… А наказание я готов нести любое…

Трофимов молча наблюдал за Муравьевым, не знавшим, куда девать свои руки. Алексею Петровичу понравился этот юноша с открытым умным лицом. Та злость, которая появилась несколько часов назад на виновника брака, незаметно сменилась другим чувством: Трофимову было почему-то жаль Муравьева.

На просьбу юноши Штанько сухо ответил:

— Иди работай. Оставаться на вторую смену нет надобности. Людей хватает.

Муравьев молча повернулся и направился к двери. Не дойдя до нее, он остановился, обернулся, собираясь что-то сказать, но не сказал и быстро вышел.

Наступило неловкое молчание.

— Зазнался парень, и вот результат, — нарушил паузу Сорокин.

— На него не похоже. Жаль парня, а придется наказать. Вы, Илья Тимофеевич, можете итти.

— И невеста его не меньше виновата, — сказал Сорокин, задерживаясь у двери.

— Какая невеста? — удивился Штанько.

— Ну эта, как ее, Грибанова… — Сорокин посмотрел в лицо Штанько, словно проверяя впечатление, которое на того произвели его слова.

Штанько с еле скрытой неприязнью посмотрел на Сорокина, и тот поспешил удалиться.

Когда за Сорокиным закрылась дверь, главный инженер повернулся к Трофимову:

— Вот видите, Алексей Петрович, как получилось. Но ничего, дело поправимое.

— Почему вы, Остап Федорович, не разрешили Муравьеву остаться на вторую смену?

— Ничего, пусть немножко подумает. Внимательней будет работать потом, А все-таки странный это случай. — Штанько, помолчав, добавил: — Вы хорошо знаете Сорокина, Алексей Петрович?

— Да. А что?

— Так, ничего. Мне кажется, людей он не любит. Странный человек…

— Ну, что вы, Остап Федорович! Вы его, наверное, плохо знаете. И работать он любит.

— Да. Специалист он хороший, дело знает и много работает. Вы, кажется, с ним вместе воевали?

— Да. В самом конце войны. Если бы не он, лежать бы мне сейчас в чужой земле… Только ведь ему не лег-* ко. В войну он потерял всю семью.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Чем выше поднималась по лестнице Ольга, тем сильней волновалась. На последней ступеньке она остановилась. Рука невольно потянулась к затылку, но вместо привычного плотного пучка ощутила пышные кудряшки.

Для Алексея Петровича появление Ольги в его кабинете было настолько неожиданным, что он, растерявшись, даже позабыл предложить ей стул. Сам того не замечая, он встал.

Наступила неловкая пауза, которая Ольге показалась очень долгой. Наконец, поборов внезапную внутреннюю слабость, она чужим голосом сказала:

— Алексей Петрович, нам нужен корабль.

— Какой корабль? Зачем? Да вы садитесь, Ольга Петровна. Как вы себя чувствуете? — овладев собой, улыбнулся Алексей Петрович.

Глаза их встретились. От приветливого взгляда Алексея Петровича у Ольги потеплело на душе.

— Хочу стать моряком, — совсем другим голосом, полушутя, полусерьезно сказала Ольга, глядя смеющимися глазами на Трофимова.

Он снова улыбнулся.

— Вы полагаете, что из меня не получится моряк? — чуточку кокетливо сказала Ольга. Ее немного полные, красиво очерченные губы полуоткрылись в улыбке, обнажая ровную эмаль зубов.

— Нет, я думаю о другом: почему вас потянуло в море? Что-нибудь задумали, Ольга Петровна? Или, может быть, это секрет?

Ольга стала серьезной. Ее задумчивый взгляд был устремлен через открытое окно на голубевшее в просвете домов море.

«Как удивительно сочетается в ней внешняя красота с внутренней красотой, со светлым, большим умом, — залюбовался Ольгой Трофимов. — Хорошо, что она пришла».

Ольга, почувствовав на себе взгляд Алексея Петровича, потеряла нить мыслей и, внезапно смутившись, покраснела. Она хотела продолжить прерванный вопросом Трофимова разговор и повернулась к нему. Но слова застряли у нее в горле, когда они вновь встретились глазами. И каждый прочел во взгляде другого то, чего давно ждал. В порыве нахлынувших чувств они чуть не кинулись друг к другу. Но Ольга сдержала себя и, отведя взгляд, сухо сказала:

— Прежде чем ответить, разрешите задать вам вопрос.

Алексей Петрович понял не сразу. Но вспомнив, о чем они разговаривали, сдержанно сказал:

— Пожалуйста, Ольга Петровна.

— Зачем вы заставили нас заниматься замораживанием воды? Ведь не думаете же вы готовить лед для городских аптек или ларьков с прохладительными напитками?

— Конечно, нет.

— Значит, вы собираетесь использовать атомные холодильники в море?

— Это уже второй вопрос, Ольга Петровна, а вы получили разрешение только на один, — непринужденно рассмеялся Трофимов, почувствовав себя опять хорошо.

— Ну, где один, там и два, — сказала Ольга и тоже улыбнулась.

— А где два, там и три?

— Возможно.

— Ну да ладно. Что с вами сделаешь. — Алексей Петрович серьезно закончил: — Мне кажется, что атомные холодильные реакции мы можем использовать при освоении морских промыслов.

— Ну вот, теперь я отвечу на ваш вопрос, Алексей Петрович, хотя вы сами на него уже почти ответили. Атомные холодильники, мне кажется, надо испытывать не в лаборатории, а в море. У меня возникла одна мысль. Нефть в море мы найдем, разведаем. Потом мы ее должны будем взять. А как?.. Но, может быть, у вас уже все на этот счет продумано и решено и я зря вам все это говорю?

У Трофимова от волнения перехватило дыхание. На атомные холодильники он возлагал большие надежды. С этой целью в отсутствие Кирилловой он дал задание Березиной и Ахундову начать испытание атомных холодильников по замораживанию морской воды. Но ни Березиной, ни Ахундову Трофимов не рассказал своих далеко идущих замыслов. Он лишь поставил перед ними задачу — «добиться максимального съема льда» с одного аппарата. И вот он почувствовал, что его секрет, его замысел высказывает Ольга.

Ольга, заметив внезапную перемену в лице Трофимова, умолкла.

— Продолжайте, Ольга Петровна. Я вас слушаю. — Алексей Петрович широкими шагами стал шагать по кабинету.

— Теплоемкость холодильников, вы сами знаете, практически неограниченна. Во всяком случае, она достаточна, чтобы превратить любую часть моря в сушу. Но пока что мы, Алексей Петрович, превратили в сушу лишь нашу лабораторную лужу.

— Как? Заморозили? По методу Ахундова? Что же вы мне сразу не сказали, Ольга Петровна?

— Но ведь это же детские забавы. Практически этот метод не будет пригоден в море.

— Вы в этом уверены?

— А вы сомневаетесь?

— Пожалуй, вы правы.

Оба замолчали.

«Превратить любую часть моря в сушу. Здорово сказано! — думал Алексей Петрович. — Молодец! Далеко смотрит вперед». Ему хотелось похвалить ее, сказать, как приятно работать с ней, но вместо этого он подошел к сейфу, вынул из него коричневую папку и передал ее Ольге.

— Читайте, Ольга Петровна, — сказал он.

Это было постановление правительства об объявлении конкурса на лучший проект по разработке нефтяных месторождений в открытом море. Срок был ограничен мартом будущего года.

Дважды перечитав документ, Ольга крепко задумалась. Мысли одна за другой роились в голове. Наконец она сказала:

— Отдайте для наших опытов теплоход «Океан».

— Вы это серьезно, Ольга Петровна?

— Разве я похожа на шутника? — с обидой спросила Кириллова.

— Извините, Ольга Петровна, я не то хотел сказать. «Океан» нам сейчас очень нужен для другого дела…

— Более важного, чем наше, — с иронией добавила Ольга, сама не понимая, на что обиделась.

— Вы злопамятны, Ольга Петровна, — с улыбкой сказал Трофимов, пытаясь свести разговор к мирному концу.

Но Ольга, злясь на себя, все же продолжала:

— Нет. Меня просто удивляет ваша нелогичность. Вы только что показывали мне постановление правительства и, если я правильно вас поняла, возлагаете большие надежды на атомные холодильники. Но эти надежды так и останутся надеждами, если мы будем сидеть в стенах нашей лаборатории. Дайте нам возможность поставить настоящие опыты с реакциями ядерного уплотнения. А это можно сделать только в открытом море. Я не могу подвергать риску население города.

— О каком риске вы говорите, Ольга Петровна?

Ольга, помолчав минутку, более спокойно ответила:

— Извините, Алексей Петрович Мне с этого и надо было бы начать. Еще до того нелепого случая в Белых камнях я на досуге занималась кое-какими расчетами. Вот они. — Ольга положила на стол толстую тетрадь в клеенчатом переплете. — Надо было бы практически проверить правильность некоторых выводов, а это можно сделать только в открытом море. Видите ли, ядерные реакции с поглощением тепла, мне кажется, можно вести на совершенно иных принципах. Но радиус ядерных превращений при этом может оказаться весьма большим, и мы не сможем уложиться в размеры наших лабораторных помещений. Да это и хорошо, если радиус ядерных реакций охватит большое пространство. Это то, что нам нужно. Но только такие опыты не для города, где к самой лаборатории примыкают жилые кварталы.

Алексей Петрович в волнении взял тетрадь и раскрыл ее наугад. Обе странички были густо исписаны. Слева он прочел заголовок: «Относительно искусственной радиоактивности». Дальше шли математические формулы и расчеты.

— Между прочим, расчеты требуют проверки. Я еще этим займусь. Но если они окажутся правильными, тогда мы сможем вести реакции атомного уплотнения в самой толще воды.

— Это очень интересно, Ольга Петровна Обязательно посмотрю. Да вот еще что. Выберите вечерок и прочитайте книгу академика Петрова «Условия разрушения ядерных оболочек при уплотнении атомов». Один экземпляр нам прислали. Ну, а насчет «Океана» пока ничего обещать не могу.

Острая обида вновь вспыхнула в груди Ольги. Не глядя больше на Трофимова, она встала и, словно для самой себя, сказала:

— Выходит, зря я потеряла два часа! — и, не оглядываясь, быстро вышла.

«Обиделась, — со смешанным чувством досады и уважения к Ольге подумал Трофимов. В это время проплывавшее в небе облачко закрыло солнце. В кабинете стало сразу мрачно и как-то неуютно. — Вот так же и у меня сейчас на душе, — грустно улыбнулся Трофимов, думая об обиженной Ольге. — Только тучка пройдет, и солнце вновь засияет, а придет ли она такой же, какой пришла сюда сегодня?

Но что можно сделать, если «Океан» и так собираются у нас отобрать потому, что он плохо используется. А вдруг не будет успеха с опытами в море. Тогда что? Нет, сначала надо все проверить».

Прошло несколько дней. Все это время мысли об Ольге не покидали Трофимова. Может, потому и откладывал Алексей Петрович встречу с ней. Ну что он ей скажет? Чем рассеет ее обиду? Читая ее записи и расчеты, он все больше и больше убеждался, что она была права, требуя проведения опытов в море. «Не отдадим «Океан», — решил Трофимов и поехал в порт, чтобы осмотреть внутренние помещения корабля. По пути Алексей Петрович решил заехать в лабораторию. Под окнами лаборатории стояла двадцатипятитонная автоцистерна. Выйдя из машины, Алексей Петрович направился к подъезду лаборатории. Внезапно звук, подобный пушечному выстрелу, потряс воздух. Из лаборатории слышалась беспорядочная трескотня, напоминавшая Трофимову ружейную перестрелку. Трофимов замер, пораженный. Автоцистерна, стоявшая в полной исправности минуту назад, представляла сейчас жалкое зрелище. Лоскутья стальных листов ее корпуса, порванные самым причудливым образом, торчали в разные стороны. Между этими железными лохмотьями лежала огромная цилиндрическая глыба прозрачного льда.

От табачного ларька к цистерне со всех ног бежал шофер, запихивая на ходу в карман коробку папирос. Остановившись у искалеченной машины, он с удивлением смотрел на глыбу льда. Он даже потрогал рукой его гладкую поверхность.

— Лед! Вот чудеса! — растерянно сказал шофер Трофимову. — Как же я буду поливать улицу? Там линия в ремонте, а тут такая оказия.

«Это Оля проводит свои опыты, — с тревогой подумал Трофимов. — Действительно, нужно немедленно перенести все работы в море. Теперь-то «Океан» нам необходим больше, чем кому бы то ни было, и мы его никому не отдадим», — и кинулся к подъезду.

Арктическим холодом веяло в помещениях лаборатории. На всем лежал слой инея. В лопнувших трубах был виден лед. Осколки стекла лежали на столах и полках. Заледеневшие реактивы, сохраняя форму склянок, в которых они находились, рядами стояли на полках. Люди, выдыхая клубы белого пара, метались из комнаты в комнату.

— Где Кириллова? — спросил Трофимов у одетой по-зимнему девушки, усиленно растиравшей посиневшие щеки.

— Там, — махнула она рукой, показывая на конец коридора.

Трофимов кинулся дальше. Одну за другой открывал он двери. Наконец он нашел Ольгу. На ней были полушубок, валенки и шапка-ушанка.

— Погибла лаборатория, Алексей Петрович! — в отчаянии сказала она. — Я же вам говорила, что опыты надо проводить в море.

— Все великолепно, замечательно! Вы молодец, Ольга Петровна! Вы нашли то, что нам надо! Теперь мы сможем превратить в сушу любую часть моря. Будет у нас морская нефть! — и Алексей Петрович порывисто притянул Ольгу к себе и поцеловал ее в губы.

— Вы с ума сошли! — тихо вскрикнула она, нежно отстраняя от себя Трофимова. Ярким румянцем пылали ее щеки.

— Алексей Петрович, наденьте полушубок Ахундова, вон он висит, вы же простудитесь, — добавила она.

Трофимов посмотрел в глаза Ольге и тихо рассмеялся:

— Мне и так жарко, дорогая Оля.

Вбежала раскрасневшаяся, с непокрытой головой и растрепанными волосами Таня.

— Ольга, что делать?

— Прежде всего причесаться и надеть шапку, — рассмеялась Ольга, протягивая подруге зеркальце.

— Да ну тебя, — отмахнулась Таня.

— Передай всем мое распоряжение, — лицо Ольги стало серьезным. — Пусть немедленно сдадут в фотолабораторию свои конверты с контрольной фотопленкой и уходят домой. Работать сегодня больше не будем. Для уборки лаборатории вызовите всех, кто должен работать в вечернюю смену. Охрану тоже сменить.

Когда Трофимов и Ольга вышли из лаборатории, у искалеченной автоцистерны толпились люди. Шофер, жестикулируя руками, рассказывал любопытным о необычайном происшествии.

— Ваша работа, — улыбнувшись Ольге, Трофимов кивнул в сторону толпы.

— Неужели зона атомного возмущения оказалась такой большой?

— Как видите.

Через день Трофимов позвонил Ольге и попросил зайти к нему.

— Ольга Петровна, — приветливо встретил он ее, — командуйте «Океаном», он ваш.

— Как же им командовать, если его от нас забирают? — недоверчиво посмотрела Ольга на Трофимова.

— Откуда это у вас такие сведения? — Трофимов смеялся одними глазами.

— Мне сам Воронин сказал.

— А мы не отдали, доказали, что он нам больше-нужен.

— В самом деле? — вскричала Ольга. — Вот за это вам спасибо, Алексей Петрович. Ой, как хорошо-то!

Алексей Петрович, видя ее радость, улыбался.

— А вы знаете, — сказал он, — я прочитал ваши записи. Замечательную работу вы проделали. Правда, в ней есть некоторые неточности.

— Да, ознакомившись с книгой академика Петрова, я теперь знаю, в чем моя ошибка.

— Но общие выводы у вас правильны. Кажется, это именно то, чего нам недоставало. — Алексей Петрович протянул Ольге ее тетрадь: — Здесь вы найдете мои пометки. Но как это вы решились проводить такие опыты в лаборатории?

— Ну, а что ж было делать? «Океан»-то вы нам тогда не дали… — Ольга умолкла и стала смотреть в окно. Она вспомнила размолвку, происшедшую между ними в этом кабинете.

Алексей Петрович, словно отгадав мысли Ольги, спросил:

— Вы, Ольга Петровна, все еще сердитесь?

— Нет, — девушка быстро повернулась к Трофимову и встретила его взгляд. Потом тихо, почти без звука засмеялась. — Извините, Алексей Петрович. Такая уж я глупая. Больше не сержусь, вот ни столечко, — кокетливо показала она на кончик ногтя.

На обратном пути Ольга свернула к порту и вышла из машины. Среди множества кораблей выделялся большой теплоход с белоснежными надстройками. На черном борту корабля саженными буквами было написано: «Океан». Теплоход не был загружен, и ватерлиния находилась высоко над водой, отчего «Океан» казался еще больше.

— Красавец ты мой! — прошептала Ольга, любуясь большим красивым кораблем.

* * *

Прошла неделя. Трофимова пригласил к себе Винокуров.

— Работами вашего треста, — начал капитан, — и особенно опытами Кирилловой снова интересуются представители одной страны. Надо будет сделать все, чтобы их попытки так и остались лишь попытками.

— К материалам последних опытов имеют допуск только Кириллова, Березина и инженер Ахундов.

— Против этого состава возражений нет. А как насчет проектного отдела?

— Что вы имеете в виду?

— Хранение материалов.

— На ночь все сдается. Ну, а днем все нужное для работы лежит у исполнителей.

Когда Трофимов ушел, к Винокурову зашел Мамедов.

— Ну, ознакомились? — Капитан взял из рук лейтенанта папку. — И что вы теперь скажете?

— Ошибся я, поторопился с выводами…

— Выходит, ошиблись. А он, Курт Краузе, живет и здравствует. И где-то, должно быть, совсем рядом.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Квартира профессора Дубравина в этот тихий августовский вечер была похожа на цветочный магазин. Все вазы, кувшины, банки, графины, кастрюли, в которые можно было поставить цветы, были заполнены букетами роз, олеандр, гладиолусов, астр, георгинов.

Цветы стояли в передней, в гостиной, в библиотеке, в спальне, в кухне и даже в ванной комнате. Исключение составлял лишь рабочий кабинет профессора, где стояло всего два букета. Зато здесь было господство трубок. Если цветы приносили главным образом женщины, то трубки входили в дом в качестве мужских подарков: профессору Дубравину исполнилось семьдесят лет.

Празднично одетая жена профессора Елена Николаевна и сам профессор, веселые и суетливые, принимали поздравления гостей, знакомили их с приехавшими из Ленинграда сыном и невесткой.

Алексей Петрович к этому торжественному дню установил в квартире Дубравина искусственное охлаждение, и в комнатах царила приятная прохлада. Когда же гости просили открыть секрет, профессор недоуменно разводил руками.

Поздравить юбиляра собралось много народу. Хозяева пока не приглашали гостей к столу, так как ждали еще нескольких человек.

Гости группировались вокруг весельчаков и рассказчиков. Николай Дмитриевич ходил от группы к группе, шутил и отвечал на остроты. Елена Николаевна хлопотала по дому, появляясь то в одной, то в другой комнате. Оба они, однако, успевали заметить каждого вновь появившегося гостя.

Сын профессора, Виктор Николаевич, и его жена Люся, окруженные группой гостей, что-то весело наперебой рассказывали и от души смеялись, когда смеялись их слушатели.

Их девятилетний сынишка суетился среди гостей, польщенный вниманием, которое они ему оказывали.

В девять вечера появился Иван Николаевич Воронин. Большой и шумный, он внес своей веселостью и шутками такое оживление, что громкий заразительный смех перекатывался следом за ним из комнаты в комнату. Обойдя все комнаты и поздоровавшись со всеми гостями, он вернулся в гостиную.

— Елена Николаевна, — обратился Воронин к хозяйке дома, сидевшей в обществе его жены и Надежды Ивановны Трофимовой, — заглянул я сейчас в одно запретное место и вижу: нам предстоит сегодня много поработать. Боюсь, унесут ли нас обратно ноги.

Все рассмеялись, и как бы в ответ на эту шутку в передней колокольчиком рассыпался девичий смех.

— О! Так может смеяться только Таня Березина, — сказал Воронин. — Так и есть!

— Ну да, это я, Иван Николаевич, — вбежала в комнату смеющаяся девушка.

Вместе с Таней вошли Ольга Кириллова и палеонтолог Костерин.

Не сдержав душившего ее смеха, Таня крикнула: «Ой, не могу!» — и засмеялась еще более заразительно. Присутствовавшие, глядя на девушку, не выдержали и тоже расхохотались.

Когда взрыв смеха стих, Воронин спросил Березину:

— Над чем же вы, Таня, так смеялись?

— Это она надо мной, стариком, потешается, — сказал Костерин. — Был со мной в жизни один веселый случай.

— Расскажите, Афанасий Евграфович, — попросил Воронин старого палеонтолога.

— Расскажите!

— И нам интересно послушать.

— Просим, Афанасий Евграфович!

Старик, очевидно, не прочь был рассказать присутствовавшим случай, над которым так весело смеялась Тауня, и уже стал усаживаться на предложенный стул.

— О, нет! — сказала Таня. — Вы, Афанасий Евграфович, обязательно утаите самое интересное. Лучше я сама.

— Давай, Таня, начинай.

— Сейчас, только дайте поздравить Николая Дмитриевича, — она передала корзину с цветами Кирилловой, крепко пожала руку профессору и неожиданно для всех поцеловала его в щеку. — Желаю вам, Николай Дмитриевич, еще сто лет жизни и приглашаю вас на свой семидесятилетний юбилей.

— Молодец, Таня! — засмеялись вокруг.

— Ну, а теперь слушайте, — заглушая остальные голоса, сказала Таня. — Итак… Только, чур, внимательно слушать! Жил в Москве один очень рассеянный ученый.

— Таня, садись, — сказал Воронин, ставя для девушки стул рядом со стулом Ольги Кирилловой. — В ногах правды нет.

— Спасибо, Иван Николаевич. Ну так вот, жил этот ученый, жил и дожил до шестидесяти лет. Но хоть и было ему шестьдесят, а влюблен он был, как Ромео в Джульетту…

— Кто же была его возлюбленная?

— О! Их было много! — с комической серьезностью отвечала Таня. — Это были… остракоды от девонских и карбонских времен до четвертичного периода. В среднем этим юным красавицам было по пятьдесят миллионов лет. Одни из них очаровали нашего ученого необыкновенной архитектурой брюшка, другие живописным рисунком хвостового оперения…

— Таня! — простонал Костерин. — У остракод же нет хвостового оперения.

— Ну все равно, каждая остракода пленяла ученого какими-нибудь особенно привлекательными линиями. Одним словом, они были неотразимо прекрасны. И вот решил наш ученый один раз в жизни изменить своим возлюбленным и отпраздновать свое шестидесятилетие. За это коварство он был жестоко наказан.

Объявив своим остракодам, что у него должно состояться важное совещание и что он, к своему величайшему огорчению, вынужден их покинуть (вы заметьте, какое коварство!), наш ученый отправился домой, куда уже пригласил своих земных друзей.

Выйдя на площадь, он заметил у газетного киоска очередь за «Вечерней Москвой». И тут его попутал лукавый. Он встал в очередь и, вспомнив, что в портфеле у него лежит журнал с непрочитанной статьей об остракодах палеозоя, извлек журнал, стал читать и не заметил, как отбился от очереди за вечоркой и по своей великой рассеянности пристал к очереди па автобус «Москва — Кашира». Следом за всеми он спокойно вошел в автобус и сел на место, которое ему любезно уступил один пионер. Забыв обо всем на свете, он продолжал читать статью о любимых созданиях. «Вам до Каширы?» — спросила кондукторша. — «Да, да», — рассеянно ответил он. — «Платите». — И он уплатил, продолжая читать.

— Так и уехал в Каширу? — смеясь, спросил Воронин.

— История об этом умалчивает. Только поздно ночью собравшиеся гости получили от него молнию: «Ввиду особо важных дел празднике быть не могу празднуйте без меня мысленно с вами ваш Остракода».

— Это телеграф перепутал: не писал я слова «Остракода», — под общий хохот сказал Костерин.

Пока все смеялись, Воронин куда-то вышел. Вскоре он вернулся, неся на маленьком подносе кучу самых разнообразных по форме трубок. Остановившись на середине комнаты, он сказал:

— Товарищи мужчины, я должен, к своему великому сожалению, вас огорчить. Не богатая у нас фантазия. Эти восемнадцать трубок Николаю Дмитриевичу подарили мы.

В это время дверь из передней открылась и на пороге появился Трофимов. Увидев поднос с трубками, он быстро спрятал в карман небольшую коробку.

Навстречу Трофимову вышли Дубравин с женой.

— Поздравляю вас, Николай Дмитриевич, и вас, Елена Николаевна.

— Э, нет, так не годится, Алексей Петрович! Что у тебя там в кармане, выкладывай сюда, — и Воронин подставил Трофимову поднос.

Трофимову ничего не оставалось делать, как под общий смех положить на поднос девятнадцатую трубку.

Не успел улечься смех, как появился секретарь обкома Орлов и при громовом хохоте вручил юбиляру еще одну трубку.

— Двадцатая, — прокатился по комнате новый взрыв смеха.

— Что случилось? — обратился Орлов к Трофимову. — Я тоже хочу посмеяться.

— Двадцатая! Ваша трубка двадцатая по счету.

— Правильно. Партийный руководитель не может отрываться от масс, — нашелся Орлов.

Алексей Петрович, поздоровавшись с гостями, отыскал глазами Ольгу. Она сидела с Люсей Дубравиной, и Трофимов постеснялся подойти к ней. Он подсел к Виктору Дубравину, с которым его познакомила Елена Николаевна. Виктор был кораблестроителем-подводником и сразу заинтересовался делами «Морнефти». Завязалась непринужденная беседа Время от времени Алексей Петрович бросал взгляд в сторону Ольги. Она тоже издали наблюдала за ним, и ей показалось, что он чем-то озабочен.

К Алексею Петровичу и Виктору Дубравину подсел Орлов.

— Как дела, Алексей Петрович?

— Ничего, Петр Петрович.

— Ничего — это плохо. Чем вы озабочены?

— Да вот агитирую Виктора Николаевича помочь нам с морской нефтью.

— Видите ли, Петр Петрович, добывать нефть из-под больших морских глубин вдали от берега — дело трудное, дорогое и рискованное. Если мы не можем нефтяные месторождения перенести на сушу или хотя бы приблизить к берегу, то будем пытаться берег приблизить к нефтяным залежам. Тут большие надежды я возлагаю на экспедицию Кирилловой. Но эта экспедиция при лучших ее результатах не решит нам всей проблемы морской нефти. Уже сейчас появилась необходимость лезть под воду. Иначе нас застигнут осенние штормы и к первому ноября мы разведку не закончим. Надо думать и о подводных промыслах, о подводном хозяйстве этих промыслов. Тут, мне кажется, сил одних нефтяников недостаточно. Нужна их помощь, — Трофимов кивнул в сторону Виктора, — помощь подводников. Мы уже написали об этом министру.

— А что вы скажете, Виктор Николаевич?

Но Виктор Дубравин уклонился от прямого ответа.

— Вы в отпуске? — не отставал Орлов.

— Да.

— Не могли бы вы завтра прийти на заседание обкома. Мы как раз будем обсуждать работу «Морнефти».

— Хорошо.

— Ольга Петровна, Людмила Сергеевна, — крикнул Орлов через комнату, — что вы там сидите одни? Идите к нам.

— Что, соскучились без дамского общества? — шутливо спросила Люся, подходя с Ольгой.

— Очень, — улыбнулся Орлов, уступая женщинам место. — Да, кстати, как ваша экспедиция, Ольга Петровна?

— Через два дня выходим в море.

— Ну, ну. Желаю удачи!

— Петр Петрович, — раздалось с другого конца гостиной, — разрешите наш спор.

— Иду. Извините, покидаю вас.

К Люсе и Виктору подбежал сынишка и потащил их в другую комнату.

Трофимов взял руку Ольги в свою и посмотрел девушке в глаза.

— Прошу, дорогие гости, к столу, — громко обратилась Елена Николаевна к присутствующим.

Ольга взглянула на Трофимова и слегка сжала пальцы Алексея Петровича.

— Пойдемте, — сказала она просто. И они встали.

Веселье продолжалось почти до утра. Только перед рассветом гости стали расходиться. Алексей Петрович с Ольгой, проводив Надежду Ивановну домой, ушли в Приморский парк. Долго гуляли они по пустынным аллеям. А когда первые лучи солнца осветили верхушки пальм, Алексей Петрович проводил Ольгу домой.

Войдя к себе, девушка достала свой дневник и написала в нем всего три слова:

«Я бесконечно счастлива!»

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Коля Муравьев, пониженный в разряде и переведенный на другой станок, тяжело переживал свою ошибку.

Чувствуя настороженность, с которой, как ему казалось, относились к нему товарищи, он нервничал и работал неуверенно. В первый же день он испортил несколько деталей.

Катя Грибанова, наоборот, вернувшись на прежнее место, к станку, была довольна своим положением, хотя ошибку переживала не меньше Муравьева.

Стоя у станка, она мучительно вспоминала подробности приема деталей головки грунтоносных трубок. Шаг за шагом она восстановила в памяти всю картину и все-таки не могла понять, где же она ошиблась. Проверив очередную серию деталей, она каждый раз заглядывала в чертеж, сверяла размеры с установкой прибора и проверяла следующую серию деталей. Но откуда же тогда взялась ошибка? Она допускала, что можно один раз ошибиться при установке прибора, но ведь она проверяла установку прибора после каждой серии.

Вдруг она вспомнила, что перед концом работы ее срочно позвали к начальнику цеха. Быстро сложив кальку в несколько раз, она сунула ее тогда в сумочку, собираясь потом отнести чертеж на место, и пошла к начальнику цеха. Только вечером Катя вспомнила, что в нарушение всяких правил принесла чертеж домой. «Ничего, утром отнесу», — решила она, собираясь в кино, вынула чертеж и заложила его в книгу Джека Лондона «Сердца трех». Как ни напрягала она свою память, не могла припомнить, возвратила она чертеж или нет. Но вчера она сама видела: калька была на месте. Только почему она не мятая? Ведь она сама сгибала ее несколько раз.

В перерыв, чтобы проверить себя еще раз, она побежала в Отдел технического контроля и попросила показать ей чертеж.

Да, как будто нет никаких следов, что калька была смята. А это что за беловатые, еле заметные полосы?

Две поперек и одна вдоль? Но почему же не заметно сгибов. Не могла же калька так быстро отлежаться в куче чертежей. «Нет, это не тот чертеж. Ведь я его здорово помяла. Странно», — подумала Катя.

Вечером, после смены, она поделилась своими сомнениями с Колей Муравьевым.

— Постой, Катя. Знаешь что? Идем в партком, к Шибанову.

— Зачем?

— Как зачем? Ты все это ему расскажешь.

— Да, так он тебе и поверил. А где доказательства? Скажет, что мы выкручиваемся, хотим оправдаться.

— Да, это верно. А что же делать?

— Что? А вот что. Надо искать чертеж, который я потеряла. Если я сдала чертеж вместе с книгой, то надо искать его в библиотеке или у тех, кто читал книгу после меня.

— Правильно.

— Сейчас же иду в библиотеку.

— Знаешь что, Катя, ты навела меня на одну мысль. Я в нее не верю, но проверить надо.

— Что такое?

— Нет, нет. Потом, Иди в библиотеку, а я вернусь в цех. Я за тобой зайду, подожди меня там. — И Муравьев побежал обратно.

Через десять минут Муравьев пришел в библиотеку.

— Ну как? — спросил он Катю, разговаривавшую с библиотекаршей Лидой Журавлевой.

— Здесь нет. Книга сейчас у Веры Прохоровой, а до нее книгу брали Миша Ершов и Аня Коробова, копировальщица из конструкторского отдела. Начну с нее.

* * *

Но встреча не состоялась. Муравьева и Грибанову остановил запыхавшийся паренек.

— Вас товарищ Шибанов вызывает, — сказал он на ходу. — Еле нашел.

Муравьев и Грибанова удивленно переглянулись. Когда они, немного робея, вошли в партком, Шибанов сосредоточенно что-то писал. Не отрываясь от бумаги, он кивнул в сторону свободных стульев.

Муравьев долго прислушивался, как скрипело перо Шибанова. Наконец Шибанов, уложив написанное в папку, обратился к Муравьеву:

— Ну, рассказывай, как же это получилось, что ты столько браку наделал?

— Не знаю, Иван Романович. Ничего не пойму. Знаю только, что на память я ничего не делал и не делаю. Всегда в чертеж смотрю. Затмение, что ли, на меня в то время нашло.

— Так. Затмение, говоришь? А технический контролер что скажет? Может быть, тоже затмение нашло?

— Нет, товарищ Шибанов…

— Или, может, доверилась лучшему токарю цеха и поставила клеймо огулом?

— Не было этого, — вспыхнула Катя. — Каждую деталь проверяла, все размеры сличала с чертежами. А как все получилось, тоже не пойму. Не разобралась еще. Может быть, скоро разберусь. Что хотите со мной делайте, только не было халатности с моей стороны. Нет моей тут вины. Виновата я, да только в другом…

Муравьев дернул ее за рукав, чтобы замолчала. Но ее остановить было уже нельзя. Повернувшись к Муравьеву, она вспыхнула:

— Нет, все скажу! Если уж наказывать, так пусть наказывают за дело…

— А ну, выкладывай, товарищ Грибанова, не стесняйся, повинную голову меч не сечет, — ободряюще улыбнулся Шибанов.

И Катя рассказала все, что знала.

— Значит, в ОТК не тот чертеж, по которому вы работали?

— Да.

— А свой чертеж вы нашли?

— Нет.

— Ищите. Только вот что, никому ничего об этом не говорите. И у Коробовой спросите как бы невзначай, мимоходом. Поняли? Ну, хорошо, идите.

Оставшись один, Шибанов задумался. Потом снял телефонную трубку:

— Штанько. Остап Федорович, Шибанов говорит. Работаешь? Дело есть. Заходи.

Чтобы не вызывать ничьих подозрений, Штанько сам принес чертежи из цеха и ОТК. На чертеже из ОТК действительно не было никаких следов того, что он был сложен когда-то в несколько раз. Оба чертежа были подписаны Штанько, Сорокиным и копировальщицей Коробовой.

— Твоя подпись? — спросил Шибанов.

— Подлинная.

— А в скольких экземплярах выполнялась калька?

— В двух.

— Что же тогда потеряла Грибанова?

— Да, тут что-то не то. Возможно, она просто забыла, что вернула чертеж.

— В каких размерах ошибка? — перебил Шибанов.

— В этом и в этом.

— Так. У вас есть лупа, Остап Федорович?

— Я сейчас. — Штанько вышел и через минуту вернулся с лупой. — Вот, пожалуйста.

— Так, на муравьевском чертеже обе цифры написаны заново, видите восковка под цифрой зачищена. И на свет это видно. А что было написано раньше, непонятно.

— Взгляните теперь на этот чертеж, Иван Романович.

— Да, и тут то же.

— Но ведь то могла быть и ошибка чертежницы, писавшей цифры. Она могла написать ошибочно не те цифры, потом подчистить и написать заново. Это всегда практикуется.

— Знаю. Но не кажется ли тебе, Остап Федорович, странным то обстоятельство, что именно эти два размера на обоих чертежах переписаны?

— Да, конечно.

— Мне кажется, Остап Федорович, что когда выполнялся заказ, здесь были другие цифры, написанные, может быть, ошибочно, может быть, умышленно.

— Трудно поверить в злой умысел. Все это не так просто.

— А я это допускаю. Да, кстати, Остап Федорович, почему у нас вся эта документация хранится открыто? Приходи и бери.

— Но кто же возьмет, Иван Романович? Ведь все свои люди.

— Вот, вот, Остап Федорович. Этим и пользуется враг. И среди тысячи своих может оказаться один чужой. А вот результат. — Шибанов сунул чертеж в руки Штанько.

— Но это ты слишком! Тут еще надо разобраться.

— Буду рад, если я не прав.

— А то, что у нас непорядок с этим хозяйством, это верно, Иван Романович.

— Остап Федорович, оставь у меня чертежи, я попробую все-таки узнать, что тут было написано вначале.

— Хорошо. Иван Романович, может быть, отменить приказ о наказании Муравьева и Грибановой?

— Нет, нет. И вообще считайте, что всю эту историю мы давно забыли и ею не интересуемся.

На другой день Шибанов отдал чертежи на экспертизу. Эксперты установили, что на чертеже когда-то были написаны размеры, точно соответствующие размерам дефектных деталей. Сомнений не было: Муравьев выточил детали правильно, по чертежу. Но кому и зачем потребовалось исправить чертеж потом?

Через два дня к Шибанову снова пришла Грибанова и сообщила, что потерянный чертеж нашла копировальщица Коробова.

— А где он сейчас? — Шибанов недоверчиво посмотрел на девушку.

— В ОТК. Это тот самый, о котором я говорила.

— Но ведь вы говорили, что в ОТК лежит чертеж не мятый, а у вас был сложен в несколько раз.

— Правильно. Только Коробова выгладила его утюгом.

Шибанов задумался. Потом, как бы очнувшись, тихо сказал:

— Ну, хорошо, Катя, спасибо. Идите. Да, вот что. Скажите Коробовой, чтобы она зашла ко мне.

— А ее нет.

— Где же она?

— Вчера уехала в Ленинград, к родным.

— В отпуск?

— Нет, совсем. Уволилась и уехала. Ну, я пойду, Иван Романович, а то начальник цеха у нас строгий.

— Не нравится? — улыбнулся Шибанов.

— Что вы! Правильный человек.

* * *

Днем Шибанов встретил Сорокина и вспомнил о копировальщице Коробовой. Вскользь в разговоре он спросил:

— Илья Тимофеевич, у тебя людей в конструкторском отделе хватает?

— Не могу пожаловаться. Справляемся. Инженеров достаточно. Народ хороший. Вот дня два назад неожиданно уволилась одна копировальщица Коробова, да я нашел на ее место другую. Правда, эта не так опытна. Но не беда. Научится.

— А почему ушла Коробова?

— У нее с родителями что-то случилось. Поехала к ним в Ленинград. Получила от них телеграмму.

— Ты видел телеграмму? — Шибанов в упор посмотрел в лицо Сорокину.

— Нет, она мне только об этом сказала, когда просила ее освободить. А почему ты о ней спрашиваешь? — заинтересовался, в свою очередь, Сорокин.

— Да так. Я думаю, что никакой телеграммы она не получала.

— Этого не может быть, Иван Романович! — горячо вступился за свою бывшую сотрудницу Сорокин. — Коробова не из тех людей, которые могут солгать. А потом, к чему ей говорить неправду? Если бы она захотела уйти от нас, то ушла бы и без телеграммы. Ей достаточно было бы предупредить меня за две-три недели.

— Вот, вот. В этих-то двух-трех неделях и вся загвоздка. А уйти ей надо было немедленно.

— Зачем? Не понимаю.

— А вот зачем… Ты знаешь, кто виновник брака, который получился у нас при выполнении заказа «Морнефти»?

— Ну, кто же не знает…

— Ты думаешь, Муравьев и Грибанова?

— Известно, Иван Романович.

— Нет.

— А кто же? — Сорокин в недоумении посмотрел на Шибанова.

— Твоя Коробова. Это она написала на чертежах неправильные размеры.

— Ерунда, Иван Романович, — возмутился Сорокин. — Размеры на чертежах правильные. Тебя неверно информировали. На чертежах размеры точные.

— Это потом они появились, когда Коробова испугалась ответственности.

— А я знаю Коробову и поэтому не верю.

Шибанов неожиданно хлопнул Сорокина по плечу и рассмеялся:

— Фома ты неверующий. Лучше надо знать людей. — А сам о Коробовой подумал: «Испугалась ответственности, Не хватило мужества и сбежала. Хорошо, что все кончилось благополучно!»

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Вопрос об откомандировании кораблестроителей-подводников был решен неожиданно быстро. Виктор Дубравин, не дожидаясь конца отпуска, приступил к работе. Из Ленинграда приехала группа конструкторов, в большинстве своем работавших в прошлом вместе с Виктором, в его подчинении. Это были энергичные и способные молодые люди, имеющие уже достаточный опыт работы.

Трофимов и Байрамов, посоветовавшись, решили во главе разросшегося проектного отдела вместо инженера Комолова поставить Виктора Дубравина. Комолов был хорошим инженером-проектировщиком. Но он был из той породы специалистов, которые чувствуют себя как рыба в воде лишь в хорошо знакомой им области.

Такие люди сразу же становятся беспомощными, когда требуется перешагнуть привычные границы. А тут требовались не только знания, но и дерзкая смелость, не знающее границ дерзание. К тому же Комолов часто жаловался на плохое здоровье и не раз просил освободить его от руководства проектным отделом.

Виктор Дубравин согласился возглавить проектный отдел, но, желая присмотреться к людям и к установившимся порядкам, которые, возможно, пришлось бы менять, он попросил подождать с приказом неделю-другую.

— Хорошо, Виктор Николаевич, — сказал на это Байрамов, — это дело терпит. Но зато есть другое, не терпящее никаких отлагательств.

— Я слушаю.

— Наступает пора осенних штормов, а у разведчиков еще много работы. Министр разрешил нам перевести морскую разведку под воду. Мы получаем подводные лодки. Вот их-то и надо приспособить для разведочных работ. В первую очередь следует перевести под воду отряды структурной, геохимической и радиоспектральной разведки. Судоверфь будет в вашем распоряжении. Кто из людей будет нужен — берите.

И Виктор согласился.

Комолов не вмешивался в работу группы Виктора Дубравина, в подчинении которого была теперь почти половина людей отдела. Остальные специалисты, исключая группу Родионова, работали разрозненно: кто над деталью бурового агрегата, кто над усовершенствованием эксплуатационного оборудования, кто над подводной геофизической аппаратурой, кто над телемеханическим управлением механизмами. Словом, ничего специфически морского в их деятельности не было. Да никто себе и не представлял еще, как же будет выглядеть будущий морской промысел. Не знал этого и сам Комолов. И это его очень тяготило.

Алексею Петровичу было известно о положении в отделе, но до поры до времени он сознательно не вмешивался. Да и что он мог предложить? Обнадежить людей, ориентируя их на благополучный исход экспедиции Кирилловой, он не решался. «А вдруг, — думал он, — какая-нибудь неудача затянет экспериментирование на бесконечно долгий срок».

Правда, он гнал эту мысль от себя. Только случайный просчет или какая-нибудь никем не замеченная ошибка могли подвести. Поэтому он дал задание Комолову еще раз проверить математическую часть расчетов.

— Людей Виктора Николаевича не трогайте, — предупредил Трофимов Комолова.

Бесшумно работали электроинтеграторы, шуршали электрические счетные машины. Сама Кириллова с частью своих людей еще и еще раз проверяла правильность формул и выводов.

Создавшейся в отделе обстановкой постарался воспользоваться Родионов, чтобы, как он выражался в кругу своих интимных друзей, «дать реванш Трофимову». Ловко используя всякий благоприятный для него случай, он всячески старался показать, что из всех людей, работавших в отделе, лишь деятельность его группы была «целеустремленной», направленной на решение проблемы морских промыслов. Его группа занималась изучением стальных башенных конструкций. Когда ему говорили, что буровые вышки отжили свой век, он отвечал:

— На суше — да, а на море их жизнь только начинается. А иначе как вы доберетесь до морских залежей? Ну как?

— Не знаю, — обычно следовал в таких случаях ответ.

— А я знаю. Мы создадим в море скелетные металлические основания и с них доберемся до морской нефти.

— Но ведь глубина-то моря какая, вы знаете? До трехсот метров и больше.

— Да, знаю. Ну и что же? Неужели вы думаете, что во второй половине двадцатого века так уж трудно создать такую вышку?

— Пожалуй, он прав, — в ответ на это говорили многие.

В шутку группу Родионова прозвали в отделе «скелетной». И когда по распоряжению Трофимова инженеров отдела оторвали от своего дела и заставили проверять математические расчеты для экспедиции Кирилловой, «скелетная» группа выразила этим наибольшее недовольство. А Родионов все это воспринял как личную обиду.

Однажды после работы, когда почти все инженеры отдела, кроме группы Виктора Дубравина, собрались в комнате «скелетной» группы, разговор зашел о Комолове.

— Размазня, а не начальник отдела, — сказал Родионов. — Завтра кому-нибудь захочется, чтобы мы двор подметали, а он и слова не скажет.

— А разве Комолов еще начальник? — с ехидной усмешкой спросил Осипов из «скелетной» группы. — А я-то, по своему невежеству, считал, что начальник — Виктор Николаевич Дубравин.

— Да, этот новоиспеченный нефтяник, — сказал Родионов, с первых дней невзлюбивший Виктора Дубравина, — распоряжается в отделе так, как его левая нога захочет.

— Ну как же, — снова съехидничал Осипов, — сын профессора, главного геолога треста.

Кроме стремления «дать реванш», у Родионова была и другая цель. Как-то Комолов сказал ему, что Байрамов и Трофимов обещали удовлетворить его, Комолова, просьбу об освобождении его от обязанностей начальника отдела и что он рекомендовал им на свое место Родионова. И сейчас Родионову нужно было восстановить людей против Дубравина.

* * *

Работа по перебазированию отрядов морской разведки на подводные корабли продвигалась успешно. Уже несколько подводных лодок, оборудованных по проектам группы Виктора Дубравина для структурной съемки морского дна, проходили испытания. Сам Виктор добрую половину рабочего дня проводил на судоверфи. Его группа продолжала напряженно работать. Привыкшие к воинской дисциплине кораблестроители-подводники задавали тон работе всего коллектива.

Байрамов и Трофимов часто заглядывали к проектировщикам и видели разницу в порядках, установившихся в группе Дубравина и других группах отдела. Они видели и растерянность Комолова.

— Надо освобождать старика, — сказал как-то Байрамов Трофимову про Комолова.

— Надо.

— А ты знаешь, Алексей Петрович, Комолов рекомендует на свое место Родионова. Как ты считаешь?

— А что, вы против Виктора Николаевича?

— Нет! Я за него. Но Родионов, кажется, опять мутит воду. Зря мы его взяли.

— Мне кажется, он понял свою ошибку и сейчас работает хорошо.

— Какое там хорошо. Он разлагает отдел. От него за версту несет гнилью. Знаешь, что он мне вчера сказал? «Если, — говорит, — главный инженер захочет, то мы для Кирилловой и палубу «Океана» пойдем драить». Как это тебе нравится?

Трофимов промолчал. Только по побледневшему на левой щеке шраму можно было догадаться, как внутренне вскипел он при этих словах.

Байрамов продолжал:

— И по тому, что недобрым смешком часть инженеров поддержала его, можно думать, что подобные разговоры он ведет не впервые. А ты говоришь, хорошо работает!

— Ну что ж. Давай приказ о назначении Дубравина.

— А я думаю сначала поговорить с людьми.

* * *

На сообщение о предстоящем производственном собрании проектного отдела проектировщики реагировали по-разному. Одни его ждали с любопытством, как скучающий прохожий ждет уличного происшествия, другие — с желанием «покритиковать начальство», тех и других было немного; основная же масса серьезно готовилась к деловому обсуждению давно наболевших вопросов. Ни к одной из этих групп не принадлежал Родионов. Но он также возлагал на собрание определенные надежды, рассчитывая извлечь из него выгоды для себя.

Как только Родионов узнал о собрании, он прежде всего приступил к «обработке» своей «скелетной» группы.

— Слышали? — сказал он, войдя в комнату. — Завтра производственное собрание. Не поздоровится нашему Ивану Ивановичу. И Трофимову следовало бы показать, чего он стоит.

— Не усидеть, пожалуй, Комолову на своем месте после завтрашнего собрания, — сказал Осипов.

— А это будет зависеть от вас, — прищуренными глазами Родионов осмотрел свою группу.

— А чего стесняться? — сказал кто-то. — Что правда, то правда. Об этом и надо сказать. Ведь всем ясно, что Комолов не может руководить отделом.

— Человек он хороший и специалист знающий. Только очень мягкий характером.

— Не мягкий, а мягкотелый, — вставил Родионов.

— Поэтому-то он и держится так долго, что не мешает другим, — сказал Осипов, понимая, куда гнет Родионов.

— А может быть, не стоит завтра поднимать этот вопрос? — схитрил Родионов, чувствуя настроение товарищей. — Еще не известно, кого поставят на его место, а мужик он хороший, работать не мешает.

— Как это не стоит, Александр Емельянович? — попался на хитрость Родионова Осипов.

— Да очень просто. Поставят над нами человека, который и нефти-то не нюхал, тогда узнаешь.

— А что, у нас нефтяников мало?

— Конечно, найдутся.

— Да вот хотя бы вы, Александр Емельянович.

— Верно!

— Ну что вы, товарищи! Какой я начальник! — ответил Родионов, пытаясь скрыть довольную улыбку. — Обо мне и речи быть не может.

— Да почему?

— Да хотя бы потому… Ну, да вы сами знаете, как ко мне относится Трофимов.

— Ерунда!

— Не будем об этом сегодня говорить, давайте работать, — сказал Родионов, довольный разговором, на который ему удалось вызвать товарищей.

До конца дня он «случайно» побывал и в других группах.

* * *

Когда Байрамов, Трофимов и Комолов заняли свои места в президиуме, в зале заседаний наступила тишина.

Во втором ряду сидел подтянутый, выбритый, в белом морском кителе с погонами инженер-капитана первого ранга Виктор Дубравин. Люди его группы, пришедшие вместе с ним первыми, сидели главным образом в передних рядах. Родионов, пришедший несколько позже, сел в том же ряду, что и Дубравин, только на другой стороне прохода.

Байрамов постучал карандашом по графину. Открыв собрание, он зачитал собравшимся постановление правительства о конкурсе на лучший проект разработки морских месторождений.

— Перед нами, — сказал управляющий, — поставлен вопрос: будем мы участвовать в конкурсе или нет. Двух мнений, мне кажется, тут быть не может. Весь смысл существования проектного отдела в том и состоит, чтобы составить такой проект, отстоять его и реализовать. Но отстоять его мы сможем лишь в том случае, если он будет лучше других проектов.

— Есть ли у нас силы, — продолжал Байрамов, — чтобы поднять это большое дело? Есть, товарищи. Коллектив отдела доказал это при переводе морской разведки под воду. Благодаря этой работе мы сможем выполнить первую часть постановления правительства — закончить первый этап разведки и собрать необходимые данные для проектирования. А сейчас прошу, товарищи, высказаться.

Неожиданное начало собрания несколько озадачило людей. Уж так повелось, что люди привыкли на всяком собрании выслушивать вначале более или менее длинный доклад. А тут речь управляющего заняла всего несколько минут.

Наступила пауза. Никто не хотел начинать первым.

— Разрешите мне, — раздался, наконец, голос из задних рядов.

— Говори, товарищ Сабуров.

— Что ж, я скажу. Хороший у нас коллектив, сильный. С первым этапом своей работы мы справились хорошо. Стыдно нам будет, если мы, вложив столько труда в разведку морских месторождений, откажемся от решения главной задачи — от создания проекта морских промыслов. Но мы все понимаем, что это дело трудное. Нужно единое твердое руководство, и весь коллектив должен добиваться одной цели. А вот тут-то у нас сейчас не все в порядке. В последнее время мы не узнаем Ивана Ивановича. Пусть товарищ Комолов не обижается, если я ему прямо скажу: куда девалась его прежняя уверенность в работе?..

— Алексей Петрович, мало вы требуете с Ивана Ивановича, а больше сами его подменяете, — сказал инженер Соболев, выступивший вслед за Сабуровым.

«Стар, должно быть, стал и не гожусь в руководители. Сколько недостатков в работе отдела, а я каждый день на них смотрел и не замечал», — думал Комолов, слушая выступающих.

Собрание продолжалось уже второй час, когда инженер Осипов из «скелетной» группы выступил с резкими нападками на Алексея Петровича за то, что тот отвлекает инженеров отдела от их важных дел посторонними заданиями. В подтверждение сказанного он привел факт с проверкой математических расчетов для экспедиции Кирилловой.

— А в отношении Ивана Ивановича я прямо скажу, — добавил Осипов: — не может он быть руководителем отдела из-за своей мягкотелости. Нужен более энергичный человек, инженер-нефтяник. — Осипов сделал ударение на последнем слове и посмотрел в сторону Родионова. Тот решил, что для его выступления наступил самый подходящий момент.

— Почему мы плохо работаем, — начал Родионов, хотя никто о плохой работе отдела до него не говорил. — Тут уже правильно говорили, что нет нужного порядка в отделе, нет помощи. Иван Иванович — хороший человек и специалист неплохой, но он не видит помощи сверху. Вместо этой помощи нам только мешают работать. Али Гасанович правильно говорил, что мы не должны надеяться на кого-нибудь. Сил у нас действительно достаточно, чтобы справиться с делом самим. Однако как эти силы используются? Плохо используются. По прямому назначению, кроме моей группы, никто не работает…

— Ишь ты! Весь мир на нем держится, — послышалась реплика из задних рядов.

Наступило веселое оживление. Родионов понял, что хватил через край.

— Я не вижу, что тут смешного, товарищи, — невозмутимо продолжал он, — вы меня не поняли. Я имел в виду весь комплекс работ по освоению морских промыслов…

Оживление усилилось.

— Тише, товарищи! — крикнул Байрамов.

Когда шум стих, Родионов продолжал, но менее уверенно:

— Все же я считаю неправильным, что нас отвлекают на другие дела. И нет уверенности, что завтра главный инженер в угоду кому-нибудь оторвет нас от нашей основной, непосредственной работы.

«Ох и подлец же ты!» — подумал Байрамов, мысленно обращаясь к Родионову и скосив взгляд на Трофимова. На скуле Алексея Петровича играл бугристый желвак, а слегка прищуренные глаза смотрели презрительно.

— И последнее, что я хотел сказать, — закончил Родионов, — надо укрепить руководство отдела. Иван Иванович — человек больной, и ему трудно.

Когда Родионов сел, некоторое время в зале царила напряженная тишина. Потом из средних рядов поднялся инженер Горбунов, седоусый поджарый старик, которого все любили за прямоту, принципиальность и спокойный, но твердый характер. Он молча прошел к столу президиума, так же молча вынул футляр с очками, надел очки и, сдвинув их на лоб, тихо, но отчеканивая каждое слово, начал:

— Партия учит нас быть непримиримыми к недостаткам. Партия учит нас пользоваться критикой как могучим оружием в борьбе за наше движение вперед. И вот мы являемся свидетелями того, как извращают этот великий большевистский принцип.

— Я не собирался говорить, — продолжал Горбунов, — но выступление Родионова возмутило меня, да и вас, я думаю, до глубины души. Разве вы, товарищ Родионов, не знаете, зачем нас, как вы выразились, отрывали от дела? Отлично знаете. Зачем вам потребовалось наводить тень на ясный день? Зачем вы вчера полдня ходили по отделам из комнаты в комнату, пытаясь замутить воду? Я вижу, не пошел вам на пользу полученный прежде урок.

Старик, кончив говорить, снял со лба очки, положил их в футляр и, прямой и строгий, направился к своему месту.

Родионов сидел, опершись локтем на спинку переднего стула, зло прищурившись.

Когда Алексей Петрович поднялся со своего места, он испытывал глубокое чувство возмущения, вызванное лживым выступлением Родионова. На какое-то мгновение у него появилось желание ответить Родионову, обнажить всю фальшь его слов. Это желание стало еще большим, когда Алексей Петрович встретился взглядом с Родионовым. Но Родионов не выдержал открытого взгляда главного инженера и опустил голову. Трофимов оглядел напряженно-притихший зал. «Чудак я человек! — вдруг подумал Алексей Петрович. — Разве этой перепалки ждут от меня собравшиеся инженеры!» И, взяв себя в руки, он спокойно начал:

— Создание морских промыслов вдали от побережья и на большой глубине — трудная задача. Но мы ее должны решить и решить как можно быстрее. Перевод разведчиков под воду показал, что условия работы под водой во всех отношениях выгодней, чем с поверхности воды. И мы должны ориентироваться на создание подводных промыслов, требующих меньших затрат человеческого труда.

Но это только одна сторона рентабельности, вполне достаточная для условий капитализма. Но в условиях нашего общества одной этой стороны далеко не достаточно. Высшим принципом нашей рентабельности является не только минимальная затрата труда, но и сам человек, условия его работы, жизни, быта.

Сделав паузу, Алексей Петрович продолжал:

— Люди наших морских промыслов должны жить не в худших условиях, чем мы с вами здесь, в Приморске, чем во всех других местах нашей страны. Поэтому второй не менее важной задачей является создание в море баз — жилых поселков или даже городов, ремонтно-механических мастерских, нагнетательных станций и прочих производственных объектов. Создать такие базы мы можем. Наша техника позволяет это сделать. Для этого можно было бы использовать металлические основания, над которыми работает группа Родионова. Но мы с Иваном Ивановичем и Виктором Николаевичем подсчитали и получили астрономическую цифру стоимости острова, созданного по этому способу. И, очевидно, нам придется отказаться от него. Есть более дешевый способ создания баз, — это сооружение искусственных ледяных островов, которые мы можем наморозить, используя достижения ядерной физики. Именно над этим сейчас работает экспедиция Кирилловой. И первые результаты экспедиции весьма обнадеживающие…

Присутствовавшие прониклись еще большим уважением к Алексею Петровичу, который никак не реагировал на вторичный выпад Родионова.

Доволен был и сам Родионов, будучи, как и все кляузные, склочные люди, большим трусом. Он видел, что аудитория не поддержала его и понял, что и на этот раз просчитался. Поэтому он со страхом ждал выступления Трофимова. И вот то, чего он больше всего боялся, не случилось: Трофимов ни словом не сказал о его выступлении. «Значит, не так уж неудачно было мое выступление, если Трофимов не решился мне открыто возразить», — улыбнулся внутренне Родионов, по-своему истолковывая речь Трофимова. И в это время он услышал слова выступавшего в конце совещания Байрамова:

— Признаюсь, товарищи, мне было стыдно за Родионова, стыдно было за то, что в нашем хорошем дружном коллективе имеется такой моральный урод. Правду сказал товарищ Горбунов, что не пошел вам впрок полученный урок, товарищ Родионов. Вы были против законтурного заводнения, против забойного депарафинизатора, против нагнетания в. пласты морской воды, против многого другого.

Теперь вы становитесь в позу обиженной невинности и называете сомнительным делом экспедицию, возглавляемую Кирилловой. Да если хотите знать, в ней, в этой экспедиции, будущее морской нефти. Советскими физиками теоретически и практически доказана возможность успеха экспедиции. Это лишь вопрос времени. А вы хотите это время затянуть, помешать успеху. Кому наруку вы действуете? Тому, кто пытался убить Кириллову, тому, кто пытался воспользоваться изобретением наших советских ученых и инженеров. Это вам ясно? Вы надеетесь, что потом опять покаетесь и вас простят? Нет, хватит! Вы вот сейчас сидите и опустили голову. Товарищи думают, что вам стыдно. Но ведь я знаю, я вижу, не от стыда и раскаяния в своих ошибках опустили вы голову. Вы хотите скрыть свою злобу, которая в вас кипит. Вы — умный инженер, и неужели вы не можете критически оценить свои поступки и сделать из них правильные выводы? Смотрите, а то будет поздно…

Когда управляющий кончил, Родионов встал и вышел, не поднимая головы.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Павел Зарубин, у которого еще осталось два дня отпуска, решил возвратиться в Приморск морем. Когда он приехал в порт, теплоход «Родина» уже выходил в открытое море.

«Эх, опоздал!» — с досадой подумал корреспондент.

Следующий пассажирский пароход на Приморск отплывал только через сутки. Зарубин мог, конечно, доехать до Приморска поездом — это даже быстрее, но море с детства манило его, и он очень пожалел об упущенной возможности. Поезд отходил через три часа, и журналист не знал, как скоротать время. Сдав чемоданчик на хранение, он не спеша направился к грузовой пристани. Здесь стояло несколько пароходов и барж. В конце пристани дремал лесовоз «Дон». Проходя мимо «Дона», Зарубин услышал, как один матрос говорил другому:

— В Приморске будем завтра в шесть вечера, а начало в восемь…

— «А что если…» — подумал Зарубин и решительно направился к трапу.

— Скажите, пожалуйста, — обратился он к матросу, — где я могу видеть капитана?

Матрос повернулся на голос Зарубина и осмотрел его изучающим взглядом с головы до ног. Оставшись, должно быть, довольным осмотром, матрос кивнул головой на корабль:

— У себя.

Через минуту Зарубин стоял перед старым капитаном «Дона» в его небольшой каюте.

— Что вы хотите? — спросил моряк, заглянув в корреспондентское удостоверение.

— Видите ли, товарищ капитан, — нерешительно начал Зарубин, — я опоздал на пароход. Мне надо в Приморск. А следующий пассажирский пароход отплывает только завтра. Не могли бы вы взять меня с собой? Вы ведь идете в Приморск?

— В Приморск. Да только пассажиров мы не перевозим. Отправляйтесь поездом.

Видя, что дело срывается, Зарубин пустился на хитрость:

— Это я знаю. Но только, понимаете, мне нужно написать для газеты очерк о моряках, а вы, я слышал, опытный моряк, знающий все моря мира.

Хитрость удалась.

Старый моряк выпрямился, рукой разгладил прокуренные усы и не без гордости сказал:

— Да, молодой человек, плаваю я пятьдесят второй год, за свою жизнь избороздил все моря и океаны, — и, подумав, добавил: — Ну, хорошо, как представитель прессы можете располагать моей каютой, как своей. Ночью я все равно буду наверху.

Через час «Дон» отшвартовался.

«Назвался груздем — полезай в кузов, — подумал Зарубин, стоя на палубе. — А что, и в самом деле неплохо написать такой очерк».

Зарубин спустился в капитанскую каюту.

Старый опытный моряк Иван Васильевич Синявин в последние годы плавал в Арктике. Год назад он ушел на пенсию, но не выдержал тихой жизни, не смог жить без моря и теперь командовал старым лесовозом «Дои». Много интересного услышал Зарубин от старого капитана.

Под вечер журналист вместе с капитаном вышел на палубу. Море было удивительно спокойным. «Дон», неторопливо разрезая морскую гладь, уходил на юг. Справа, приближаясь к горизонту, сияло солнце. Чувствовалось приближение осени: днем еще было достаточно тепло, а сейчас уже дышало прохладой приближающейся ночи.

— Скоро здесь будут штормы, и на такой посудине, как «Дон», носа в море нельзя будет показать, — сказал Синявин.

Зарубин долго стоял на палубе. После заката солнца быстро сгустились сумерки.

Поужинав, Синявин пошел наверх, чтобы сменить своего помощника, а Зарубин лег спать.

Утром он проснулся от необычного шума, напомнившего ему ледоход, который не раз приходилось наблюдать в детстве на Каме. О корпус корабля что-то непрерывно ударялось. Быстро одевшись, Зарубин выбежал на палубу. Его обдало холодом и сыростью. Почти вся команда была на палубе. Матросы с любопытством заглядывали за борт. «Дон» шел, врезаясь в сплошной слой шуги и тонких пластин льда. Стаи морских птиц с криком носились над морем, промышляя за мертвой рыбой, плававшей в шуге.

— Что случилось, Иван Васильевич? — спросил Зарубин, поднявшись на капитанский мостик.

— Должно быть, тут ночью ударил сильный мороз. Вон сколько шуги и мелкого льда.

Но вскоре вдали показалась чистая вода. Выйдя из ледяной крошки, «Дон» пошел с прежней скоростью. Стало сразу теплее.

— Попали в теплое течение, тут море не скоро замерзнет, — поделился старый моряк своими соображениями.

Сквозь утреннюю дымку тускло светило солнце. Видимость была небольшой.

Склянки пробили восемь. На капитанский мостик поднялся помощник капитана Хомутов.

Синявин пригласил журналиста завтракать.

Не успели они сесть к столу, как прибежал вахтенный и доложил:

— Товарищ капитан, впереди по курсу айсберг!

— Э, милый, иди-ка измерь температуру, — засмеялся Синявин.

— Иван Васильевич, виноват, товарищ капитан, я вам правду говорю. Настоящая ледяная гора. Мне приказано вам доложить.

— Ладно, иди, — уже недовольно сказал капитан.

Кряхтя, он встал:

— Ох, не дадут спокойно поесть. Что еще за чудеса в решете там случились?

Зарубин последовал за капитаном. Поднявшись на палубу, он увидел впереди ледяную гору, длиной не менее полукилометра.

Посмотреть на айсберг из кубрика выбежали матросы.

Синявин молча поднялся на капитанский мостик. Зарубин прошел на нос «Дона».

— Прикажете взять лево руля? — спросил помощник капитана Хомутов, опуская бинокль.

Вместо ответа Синявин громко расхохотался:

— Вы давно на море, молодой человек?

— Шестой год.

— А вы слыхали про миражи, молодой человек? Так, слыхали. А видели? Нет. Ну, тогда смотрите.

Слова капитана были слышны команде, собравшейся на палубе. Многим до этого не приходилось видеть миражей, и поэтому все с любопытством смотрели на оптический обман. А Синявин, успевший уже выпить «послевахтенную» стопку коньяку, продолжал:

— Вот плавает такая гора где-нибудь у Ново-Сибирских островов, а мы благодаря фокусам природы видим ее здесь, в этом южном море. И когда мы подойдем ближе, мираж исчезнет или будет казаться дальше. На своем веку я много видел таких фокусов.

Между тем «Дон» подходил все ближе и ближе к ледяной горе.

— Иван Васильевич, может, все же взять лево руля? — с тревогой спросил Хомутов.

— Так держать! Вы что, струсили?

— А вдруг это не мираж, Иван Васильевич?

— Чудак вы человек! Откуда же может в этом закрытом южном море появиться ледяная гора?

— Но появилась же ночью шуга.

— Шуга образуется в результате ночного заморозка, а ледяная гора должна оторваться от ледника. Тут вам не Гренландия.

— Помню я, — продолжал Синявин, — один случай — это было лет пятьдесят тому назад. Плавал я тогда юнгой на одном паруснике. В море мы находились уже больше двух месяцев. Пресной воды осталось совсем немного, а до ближайшего берега было еще недели три хода при благоприятной погоде. Капитан распорядился выдавать команде по стакану воды в день. Жажда нас мучила нестерпимая. Люди один за другим падали в обморок. Не помню уж на какой день таких мучений мы увидели землю. Все вышли на палубу и пожирали глазами водопад в горной долине, покрытой зеленью. Мы плясали от восторга, обнимались, целовали друг друга — так обрадовались! Только один капитан стоял мрачный. Он знал, что никакой земли в той части моря быть не могло. Это был мираж. И вот, когда до земли оставалось примерно столько, сколько до этого фальшивого айсберга, и, казалось, что мы уже слышим шум водопада, вдруг все исчезло. Тут многие из нас…

Окончить фразу Синявин не успел. От резкого толчка он упал вперед, больно ударившись о поручни. Все, кто были на палубе и на капитанском мостике, тоже попадали. Ледяная гора оказалась совсем не фальшивой. «Дон» наскочил на ее далеко выступавшую вперед подводную часть.

* * *

Радист теплохода «Океан» вбежал в капитанскую рубку и молча подал капитану телеграмму бедствия, принятую от лесовоза «Дон». Пробежав листок глазами, он приказал радисту засечь «Дон» радиолокатором, а сам включил сигнал тревоги. Пронзительно завыли сирены, забегали люди. Капитан включил дублер радиолокатора и на матово-зеленоватом экране появились две светлые точки: одна большая, расплывчатая, и рядом с ней — яркая и четкая. Это были засеченные радиолокатором ледяная гора и тонущий, лесовоз «Дон».

Один за другим вспыхнули сигналы готовности. Капитан выключил сигнал тревоги, и сирена умолкла. Наступила тишина.

— Полный вперед! — скомандовал в микрофон капитан.

Теплоход, содрогнувшись, стал набирать скорость.

— Лево руля! Так держать! Самый полный!

Вбежала Ольга.

— Что случилось, Леонид Иванович? — с тревогой в голосе спросила она.

Капитан подал ей телеграмму.

— Лесовоз «Дон» наскочил на нашу ледяную гору. Должно быть, все ослепли. Ведь ее за пятьдесят миль видно.

«Океан» первым пришел к месту аварии «Дона», палуба которого была уже почти на уровне воды. Люди с «Дона» покинули корабль и перебрались на вырубленный в ледяной горе уступ. Рядом на воде покачивались две шлюпки.

Повреждения корабля были значительными, и не будь он до предела наполнен лесом, давно бы затонул. Но благодаря грузу сухой древесины «Дон» сохранил некоторый запас пловучести. Вскоре к месту аварии подошел танкер «Иртыш», направлявшийся за нефтью в Приморск.

Решено было попытаться спасти «Дон». «Океан» и «Иртыш» встали с обоих бортов «Дона». Подведя под днище «Дона» стальные канаты, команды трех судов в течение нескольких часов закрыли пробоину пластырем. Мощными насосами танкера «Иртыш» удалось быстро выкачать воду из трюма «Дона». Палуба лесовоза вновь высоко поднялась над водой.

— Как же вас угораздило не заметить такую махину? — спросил Синявина капитан «Океана», кивнув в сторону ледяной горы.

— Ох, не говорите! Это я, старый осел, не поверил. Только я, должно быть, совсем из ума выжил: скажите мне, Леонид Иванович, откуда же появился здесь айсберг. Я их видал раньше только на Севере и у берегов Антарктиды. Может быть, все это сон?

Стоявшая рядом с капитаном «Океана» Ольга засмеялась, глядя на растерянного Синявина.

— Нет, это не сон, Иван Васильевич, — ответил капитан «Океана». — Это вот все Ольга Петровна наделала.

Синявин недоверчиво посмотрел на Кириллову, потом подошел к трапу, еще раз посмотрел на нее и не спеша стал спускаться в шлюпку, где его уже поджидали матросы «Дона».

Взяв на буксир поврежденный лесовоз, танкер «Иртыш» направился в Приморск.

— Все хорошо, что хорошо кончается, — сказал капитан «Океана». — Могло быть и хуже. Не поверили нашей ледяной горе, Ольга Петровна. Как бы не появился еще чудак вроде Синявина. Всем кораблям в море нужно будет дать радиограмму.

Часть вторая

ГОРОД В МОРЕ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Заседание продолжалось уже третий вечер. Для участия в заседании в Москву были вызваны представители многих организаций. Шла конкурсная защита проектов разработки морских месторождений нефти. В этот вечер собралось особенно много народу — зал, вмещавший до двух тысяч человек, был переполнен. Все ждали выступлений представителей «Морнефти». Слухи о необычайной экспедиции теплохода «Океан» и ее результатах волновали многих.

В предыдущие два дня с защитой своих проектов выступили четыре организации. Трест «Шахнефтепроект» предлагал под дном моря проложить тоннель и разработку нефтяных месторождений вести из подземных шахт. Другая проектная организация представила проект, согласно которому через всю гряду нефтеносных структур намывалась земляная дамба. Интересными оказались проекты Института океанографии и Института подводных работ. Первый предлагал оригинальный способ создания на нефтеносных структурах искусственных островов, используя для этого результаты экспериментальных работ по акклиматизации кораллов в наших южных морях. Коралловые острова — атоллы — могли быть созданы, по расчетам института, за пять-шесть лет. Институт подводных работ разработал систему подводных станций, с которых можно было бы вести все работы, а добытую нефть перекачивать на материк по трубопроводам.

И вот сейчас наступила очередь треста «Морнефть». Представители треста пришли сегодня первыми. Они занимали почти весь первый ряд. Ольга с волнением ждала начала заседания.

— Не надо волноваться, Оля, все будет хорошо, — шепнул ей на ухо Алексей Петрович, слегка сжав ее руку выше локтя.

Сам Алексей Петрович тоже волновался, хотя это трудно было заметить. «Как будто перед экзаменом», — вспомнил он свои студенческие годы.

Заметно нервничал даже профессор Дубравин, проделывая смешные манипуляции со своей трубкой. С явно напускным равнодушием сидел Виктор Дубравин.

Не удавалось скрыть своего волнения и Сорокину, пришедшему на заседание ровно за минуту до начала.

Поднявшись на трибуну, Алексей Петрович оглядел зал. Сотни глаз были с интересом устремлены на него. Алексей Петрович посмотрел на Ольгу. Широко открытыми глазами она смотрела на него, пунцово алели щеки. И удивительное дело! Алексей Петрович как-то сразу успокоился, почувствовал в себе твердую уверенность. Сейчас он так же, как когда-то на экзамене, готов был ответить на любые вопросы. Улыбнувшись Ольге одними глазами, он начал:

— К разработке в первую очередь мы наметили самую большую группу месторождений, находящуюся в двухстах километрах от берега, а также группу, прилегающую к Приморску.

Трофимов, сойдя с трибуны, обвел на карте названные районы. Больше он не подходил к трибуне и не заглядывал в оставленный там написанный доклад. Задерживаясь то у карты, то у чертежей, он рассказывал присутствующим существо проекта. Временами, прислонив указку к щиту с чертежами, он подходил к самому краю сцены. Изредка он взмахивал рукой, жестом усиливая сказанное. Он не обладал красноречием, присущим профессиональным ораторам. Но его неподдельная искренность и убежденность завораживали слушателей, заставляли их думать вместе с ним.

По мере того как он говорил, слушатели мысленно то спускались на подводных автобусах к подводным буровым, то видели морское дно, равномерно усеянное ремонтно-контрольными станциями, к которым сходились устья эксплуатационных скважин, то ощущали, как на восьмикилометровой глубине земных недр под действием тупорылого вибрационного бура рассыпаются в порошок окременелые породы, то ясно представляли себе, как огромные потоки морской воды и газа под большим давлением нагнетаются в земные недра, заставляя их отдавать тысячи и миллионы тонн нефти.

Ольга давно забыла о своих волнениях; профессор Дубравин, засунув свою трубку в карман жилета, смотрел на Трофимова, склонив набок свою седую голову; младший Дубравин, вложивший в проект столько труда, слушал Трофимова с интересом, с которым читают новую, волнующую книгу; Павел Зарубин, приготовивший было блокнот, за все время не записал ни одного слова, боясь что-либо пропустить. В зале стояла напряженная тишина.

— Таким образом, — сказал в заключение Трофимов, — наш проект в части некоторых особенностей подводного хозяйства схож с проектом ЭПРОНа, с той, однако, разницей, что у нас нет громоздких подводных сооружений.

Используя достижения ядерной физики, мы создадим в море искусственный остров. Бурить мы будем с подводных самоходных установок, а для обслуживания скважин вполне достаточно иметь небольшие подводные станции. Все же остальные производственные сооружения — нагнетательные станции, компрессоры, ремонтные мастерские, склады и прочие сооружения, необходимые для обслуживания строительства и эксплуатации нефтяных промыслов, будут расположены на искусственном ледяном острове. Мы будем иметь возможность создать на этом острове людям, работающим на подводных промыслах, и их семьям нормальные условия, не хуже, чем в любом другом месте, в любом другом благоустроенном городе. Человек, который будет работать на подводных промыслах, должен иметь возможность после работы отдохнуть в своей квартире, в кругу родных и близких.

Долго не смолкали аплодисменты, когда Алексей Петрович кончил.

Только один человек в зале не утруждал себя хлопками. Это был Родионов. Мрачный, сидел он, сжав в карманах кулаки. На его лице сквозь загар выступили багровые пятна, словно аплодисменты, которые он слышал вокруг, были для него звонкими пощечинами. Бешеная ярость против Трофимова с новой силой колотилась в его груди.

Благоразумие подсказывало, что ему следует немедленно отказаться от защиты индивидуального проекта «скелетной» группы. Но ярость была сильней. И когда на второй день «Гипронефть», предлагавшая создать кольцевой пловучий мол, внутри которого можно было бы бурить скважины с барж, сняла свой проект с обсуждения, Родионов с упрямой решимостью поднялся на трибуну. Проект разработки морских промыслов с гигантских полуплавающих гиперболических башен, несмотря на свою оригинальность, был явно недоработан. Автор не мог ответить на ряд недоуменных вопросов членов жюри и публики.

Через два дня, после закрытого заседания жюри, участники конкурса собрались на заключительное заседание. Зал гудел сотнями человеческих голосов, слившихся воедино.

Когда министр, позванивая в колокольчик, успокаивал аудиторию, от задней двери, протискиваясь между тесно стоявшими в проходе людьми, торопливо пробирался Сорокин.

— Ты что каждый раз приходишь чуть ли не с опозданием? Чем ты так занят? — шопотом сделал ему замечание Трофимов.

— Я ничем не занят, — торопливо ответил Сорокин. — Просто опять не рассчитал, — виновато улыбнулся он.

— Что-то ты скрываешь. Какие-то тайны появились.

Сорокин, еще более смутившись, собрался ответить, но в это время на трибуну поднялся министр.

— Товарищи! — Министр обвел взглядом серьезные лица собравшихся и задержал взгляд на первых рядах, где сидели представители организаций, участвующих в конкурсе.

«Да не тяните вы», — мысленно в нетерпении обратился к министру Трофимов, сохраняя на лице полное спокойствие.

Но министр не сразу сказал то, что интересовало Трофимова и всех присутствовавших. Вначале он проанализировал представленные проекты, отметив достоинства и недостатки каждого. И вот, наконец, он сказал:

— Первая премия за лучший проект, дающий возможность вести разработку морских месторождений с наименьшими затратами и обеспечивающий лучшие условия для работников промыслов, присуждается тресту «Морнефть».

Долго не смолкали рукоплескания Трофимову, Кирилловой, Дубравиным и Байрамову, который прилетел на заключительное заседание. Им горячо жали руки, хлопали по плечам, по спине.

Легонько расталкивая людей, окруживших морнефтинцев, министр говорил:

— Дайте же мне, товарищи, добраться до главных виновников.

Он крепко пожал руку сияющей Ольге, потом поочередно обнял профессора Дубравина, Трофимова, Виктора Дубравина и Байрамова, пожал руки остальным представителям треста. Остановившись перед стоявшими рядом Ольгой и Алексеем Петровичем, он, смеясь, сказал:

— Вообще-то угощение причитается с вас, но так и быть, сегодня вы — мои гости.

— Ну, а ты, Али, — обратился он к Байрамову, — опять сбежишь из санатория? Нет? Тогда бери отпуск и уезжай. Лечись, отдыхай. Что мотаешь головой? Ах, ты не хочешь ехать в отпуск? Ну подожди, я до тебя доберусь!

С крыши гостиницы, где ужинали представители «Морнефти», как на ладони была видна иллюминированная, празднично убранная Москва — было 30 апреля.

— Первый бокал, — сказал министр, — подымаю за вашу победу.

Ольга посмотрела за барьер. За площадью было видно длинное приземистое здание Манежа, а справа старые университетские корпуса. Вот тут она проучилась пять с лишним лет. Ее потянуло туда, и в то же время стало очень весело.

— Ешь, Оля, — услышала она тихий голос сидевшего рядом Трофимова.

Она посмотрела ему в глаза и рассмеялась. Ей хотелось созорничать, но она стеснялась сидевшего напротив министра.

— А второй бокал я предлагаю выпить за большую морскую нефть, которую вы скоро дадите стране, — сказал министр вставая.

К Ольге и Алексею Петровичу с бокалом вина подошел Сорокин.

— Хочу выпить за вас, Ольга Петровна, за ваши успехи.

Ольга взглянула на белоснежный воротничок и ладно сшитый светлосерый костюм Сорокина и вдруг с неприязнью отчетливо вспомнила случай за Приморским парком, в устье Каменистой. Как будто только что слышала она короткий отчаянный детский крик и всплеск воды, увидела спину спокойно удаляющегося Сорокина, и ей очень захотелось отказаться, но Алексей Петрович, подняв свой бокал, просяще посмотрел на нее. Она пригубила свой бокал, но пить не стала. Сорокин отошел. Ольга серьезно и задумчиво смотрела куда-то в пространство.

Алексей Петрович, заметив перемену, происшедшую в Ольге, спросил:

— Что случилось, Оля?

— Ничего, Алексей Петрович. Я хочу пройтись.

— Хорошо. Пойдем.

На улице было многолюдно и шумно. Обогнув гостиницу, они через Исторический проезд вышли на Красную площадь. Удивительно много было на ней народу. У подножья Мавзолея лежало много цветов, принесенных москвичами. В торжественном молчании, не шевелясь, стоял почетный караул.

Часы на Спасской башне пробили без четверти одиннадцать.

— Ой, как еще мало времени! — нарушила длительное молчание Ольга и потянула Трофимова вправо.

Они спустились вдоль Кремлевской стены и вышли к Александровскому саду.

— Вот здесь мы готовились к экзаменам, — сказала Ольга, останавливаясь перед скамейкой в боковой аллее. — Посидим.

— Оля, почему ты не захотела выпить с Сорокиным? — вдруг спросил Алексей Петрович.

— Я не знаю, Алексей Петрович, но, по-моему, он очень плохой человек и способен на ужасное…

— Что? Что ты сказала?

— Простите, Алексей Петрович, — Ольга никак не могла перейти в разговоре с Трофимовым на «ты», — но я не хотела вам говорить. Я знаю, что Сорокин — ваш друг. Но сейчас, раз уж вы меня спросили, я расскажу…

Алексей Петрович, выслушав рассказ Ольги, задумался. Он вспомнил слова Штанько, который сказал о Сорокине: «Не любит он людей».

— Нельзя так строго судить, Оля. Может быть, он и не видел, как упали в речку дети. А потом он много пережил в войну и после. Вся его семья погибла в Холмске.

Ольга промолчала.

Посидев минуту, она посмотрела на Трофимова, улыбнулась, встала и промолвила:

— Забудем об этом. Пойдемте.

Трофимов взял ее протянутую руку в свою, повернул вверх ладонью и поцеловал.

Ольга повела его к старым корпусам университета, где все для нее было мило и дорого. Она рассказывала разные истории, связанные с ее учебой в университете, с жизнью студентов.

Такой непосредственной и словоохотливой Алексей Петрович видел Ольгу впервые. Временами она вырывала свою руку из его руки, подбегала к клумбе, нагибалась к ароматным цветам, пряча в них лицо. Трофимов, глядя на нее, улыбался. Один раз, когда она в одном из дворов университетских зданий кинулась было к розам, Алексей Петрович на ходу перехватил ее руку и порывисто привлек девушку к себе.

— Не надо, Алексей Петрович, увидят. — Ольга попыталась высвободиться.

— Пусть видят! Пусть завидуют! Люблю я тебя, Оленька!

Откуда-то сзади раздался смешок. Ольга резким движением высвободилась из объятий и потемневшим взором с укором посмотрела на Трофимова. Внезапно со стороны, откуда они услышали смешок, до них долетел звук поцелуя. Трофимов и Ольга оглянулись. Под старой липой, на скамеечке, сидела пара. Юноша привлек к себе девушку и целовал ее в нос, в щеки, в губы, в глаза, а она тихо смеялась, делая легкие попытки высвободиться.

— Хорошая ты моя! — тихо сказал Трофимов.

В ответ Ольга крепче прижалась к его плечу.

Долго бродили они около здания университета. Радостное чувство не покидало Ольгу. Она подходила к входным дверям и пыталась открыть их. Но было уже поздно, и они были заперты. Только в одном корпусе дверь подалась, и она втащила Алексея Петровича в полутемный вестибюль.

Дремавший сторож испуганным голосом закричал:

— Кто здесь? Что вам здесь надо?

— Воры, дядя Вася, — засмеялась Ольга, узнав старика.

— Какие воры? Откуда вы меня знаете? — сказал старик, поправляя очки.

— Ну как же! Помните, дядя Вася, как пять лет назад мы вам очки черной бумагой заклеили, когда вы на дежурстве уснули? — смеялась Ольга.

— Не помню, — примирительно сказал сторож, косясь на Трофимова. — Идите, поздно уж.

Потом они посидели на скамеечке, где когда-то стоял памятник Ломоносову. Посидев минут десять, Ольга встала:

— Мы еще не были на заднем дворе.

Обойдя все и посидев на десятке скамеек, они вышли на опустевшую Моховую улицу. Прохожих было мало.

— Ну куда же мы пойдем теперь, Оля? — спросил Трофимов.

— Теперь не знаю. Теперь ваша очередь быть проводником.

Алексей Петрович взял Ольгу под руку, и они свернули на улицу Герцена.

У Никитских ворот они остановились перед памятником Тимирязеву.

— Не нравится мне этот памятник, — сказала Ольга.

— Почему?

— Ну как же. Русский человек, всю жизнь отдал своей стране, развитию русской науки, а скульптор нарядил его в этот нелепый чужеземный балахон.

По бульварам они вышли к Кропоткинским воротам. Выйдя на набережную, направились к Крымскому мосту. Центральный парк культуры и отдыха сверкал тысячами разноцветных огней. С моста было видно много людей, гуляющих в аллеях или танцующих на асфальтированных площадях: ночной праздничный карнавал был в разгаре. Перейдя мост, Трофимов и Кириллова вошли в парк. Обойдя все уголки, они через Нескучный сад вышли на Калужскую улицу. Восход солнца они встречали на Ленинских горах. Здесь над зеленью разросшегося парка высилось здание университета.

С высоты Ленинских гор была хорошо видна просыпающаяся Москва. Огромный город пересекала причудливо изогнутая широкая лента Москвы-реки.

Алексей Петрович и Ольга, прижавшаяся к его плечу, смотрели с высоты на этот милый и прекрасный город, над которым плыли величественные звуки гимна.

Начинался новый светлый день — 1 Мая.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Капитана государственной безопасности Винокурова вызвали в министерство. Поручив текущие дела лейтенанту Мамедову, он вылетел в Москву.

— Ваш Приморск, — встретил его полковник Нестеров, — становится передним краем. Кое-кто очень интересуется этим районом. Вот, например, две недели тому назад в Соединенные Штаты было отправлено сообщение о предстоящих работах треста «Морнефть». Подробности, с которыми оно составлено, говорят о том, что автор хорошо знаком с обстановкой на месте. Например, перечисляются корабли, которые переоборудуются для намораживания острова в море, указывается точный срок выхода экспедиции, называются люди. Оттуда передано задание любой ценой добыть сведения о способе замораживания.

Подумав, полковник спросил:

— Что вы обо всем этом думаете?

— Думаю, что тут орудует Курт Краузе или его люди.

— Значит, вы продолжаете считать, что Плужников и Краузе — не одно и то же лицо?

— Да, уверен.

— Возможно. Именно поэтому я и вызвал вас.

— Что я должен делать?

— Лететь в Лейпциг, постараться найти родственников или знакомых Краузе и от них узнать как можно больше. Немецким языком вы, кажется, владеете неплохо?

— Говорю.

— Сегодня ознакомьтесь вот с этими документами, — полковник хлопнул ладонью по лежавшей перед ним папке. — Здесь все, что нам известно о Курте Краузе. Учтите, их было не менее двух. В немецко-фашистской разведке любили двойников. Потом ознакомьтесь вот с этой папкой. Вам дадут дела всех, кто вас будет интересовать.

— А когда лететь?

— Завтра в десять.

* * *

Через две недели полковник Нестеров слушал доклад вернувшегося из Германии Винокурова.

— Да, немного, — сказал полковник.

Он взял в руки выцветшую, пожелтевшую фотографию, с которой нагло смотрел своими белесыми глазами юноша лет пятнадцати. Это была детская фотография Курта Краузе. Положив на стол фото, он просмотрел привезенные Винокуровым письма, написанные Краузе в разное время.

— На большее, конечно, трудно рассчитывать. Можно было предполагать, что гитлеровская разведка, отправляя к нам своего агента в 1944 году, постарается уничтожить его следы даже у себя в Германии.

— Да, так и получилось.

— Ну, ничего. Кстати, помните Джона Кларка?

— Бывшего американского консула в Приморске?

— Именно. Он сейчас усиленно занимается туризмом по соседству с Приморском, у нашего южного соседа.

— Что ему там надо?

— Любуется природой и прочими достопримечательностями, — улыбнулся полковник и серьезно добавил: — Пытается, должно быть, какими-то путями установить прямую связь с Приморском. Мы тут обрезали кое-какие щупальцы, через которые одно посольство получало информацию.

— Когда я могу возвратиться в Приморск, товарищ полковник? Здесь я вам больше не нужен?

— Завтра можете вылетать. К вам, в Приморск, я направил капитана Озерова. Пока он останется там. Учтите, что врагов больше всего интересуют работы «Морнефти». Нельзя допустить, чтобы секрет замораживания моря попал к ним. Нельзя допустить также повторения случаев, аналогичных тому, который произошел с Кирилловой.

— Хорошо.

— А это, — указал полковник на привезенные капитаном документы, — останется у меня. Я утром дам вам фотокопии.

Винокуров взял в руки фотокарточку юного Краузе, подержал ее в руках и положил на место.

— Вы что-то хотели сказать, товарищ капитан?

— Видите ли, товарищ полковник, когда я первый раз увидел эту фотографию, лицо мне показалось как будто знакомым. Но сейчас я не могу этого утверждать. По-моему, я никогда не видел этого человека.

— О, это очень важно! Вполне возможно, что вы с этим молодчиком, — полковник щелкнул по карточке ногтем, — встречались, а может быть, и не раз. Учтите разницу в возрасте. Оригиналу сейчас далеко за сорок, а на фотографии ему лет пятнадцать-шестнадцать.

Полковник встал.

Винокуров, козырнув, вышел.

Утром за Винокуровым заехал одетый в серый штатский костюм лейтенант.

— Самолет отправляется через сорок минут.

— Я готов. — Капитан, надев шляпу и перекинув через руку легкое летнее пальто, взялся за чемодан.

— Разрешите? — перехватил чемодан лейтенант.

— Спасибо.

До аэродрома ехали молча. Так же молча пожали друг другу руки перед посадкой в самолет.

В самолете Винокуров оказался рядом со словоохотливым полным мужчиной лет пятидесяти. К удовольствию капитана, сосед больше говорил сам. Даже на свои вопросы он не добивался ответа и продолжал разговаривать.

— Вы туда летите впервые? — спрашивал он и тут же говорил: — Тогда вам будет очень интересно. Я по этой линии летаю часто и то всегда любуюсь этими замечательными местами. Лучше самого красивого ковра…

И действительно, сосед поражал Винокурова знанием местности. То и дело он говорил:

— Вон там справа, взгляните, за железнодорожной станцией, большой завод. В прошлом году его еще не было. Быстро научились строить. А вон за тем лесом большая речная пристань, сейчас увидим.

И так всю дорогу. Винокуров с удовольствием слушал соседа, вместе с ним любуясь проплывавшими под самолетом живописными картинами. К Приморску самолет подходил со стороны моря. Вдруг его сосед заволновался.

— Нет, вы только подумайте, — сказал он, дергая Винокурова за рукав пиджака, — мы определенно сбились с пути.

— Почему вы так думаете?

— А что я, первый раз лечу? Видите, слева большой остров? Никаких островов на трассе нет и не должно быть.

Винокуров посмотрел влево. Его спутник был прав. Вдали был виден плоский остров, возле которого дымили корабли. Винокуров знал, что это был за остров. Он с понимающей улыбкой посмотрел на соседа:

— Нет, мы летим правильно.

— Не может этого быть! Вот увидите.

— Вы когда последний раз здесь пролетали? — спросил Винокуров.

— Месяца два назад. А что?

— Да так, ничего. География в наше время меняется быстро. А вон и Приморск.

Сосед Винокурова с недоумением смотрел вниз на знакомую приморскую песчаную косу со старой башней маяка. Наконец, не выдержав, он с силой дернул себя за прядь волос и сморщился от боли. «Да, это не сон», — было написано на его лице.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Работы на Ледяном острове шли день и ночь не ослабевая. Самым трудным оказалось не создание ледяного массива острова, а защита его от предательских течений морской воды, подмывавших основание и бока острова, от знойного солнца и теплого воздуха, расплавлявших верхний слой льда. В первый же день после того, как был наморожен опорный километровый участок, с крутых скатов льда бурными ручьями хлынула в море вода. Надо было одновременно с намораживанием новых ледяных полей защитить намороженный массив от губительных притоков тепла.

Следовало торопиться. Приходилось намороженную поверхность заливать жидким «агрессивным гудроном», который, окисляясь на воздухе, мгновенно затвердевал. На гудрон укладывали металлическую сетку и заливали тонким слоем «холодного бетона», твердевшего без повышения температуры. Бетон покрывался грунтом, подаваемым по трубам мощными подводными земснарядами.

Затраты сил и средств на изоляцию намороженного массива были относительно незначительными. Однако все работы по изоляции льда надо было провести в очень ограниченное время, что представляло чрезвычайную сложность, требовало огромного напряжения сил, слаженности всех работ и согласованности действий многих организаций, работавших на Ледяном острове.

В управлении треста «Морнефть» в эти дни было почти пусто. Все были заняты на Ледяном острове, где нужен был каждый человек.

Темная от загара, осунувшаяся, с припухшими от недосыпания веками, но энергичная и возбужденная, Ольга поспевала всюду. То она на моторном катере носилась между многочисленными кораблями, то в ватных брюках, куртке и горных ботинках подымалась на дымящийся паром свежий лед, то в небольшом, похожем на черепаху подводном снарядике спускалась проверить качество бетонного покрытия покатых откосов Ледяного острова. Иногда она теплым словом подбадривала людей, которые, как ей казалось, недостаточно энергично работали. Но таких были единицы. Люди, понимая ответственность, возложенную на них, работали с подъемом, напряженно.

Алексей Петрович, большую часть времени проводивший на Ледяном острове, видел, как трудно приходится Ольге, хотя и самому ему было не легче: в эти дни он, как и многие, почти не спал. Но о себе в таких случаях он как-то не привык думать. К Ольге же у него было двойное чувство. Ему было и жалко ее и хотелось как-то облегчить ее положение; в то же время он, глядя на похудевшее лицо девушки, с гордостью думал: «Какая ты у меня, Оля, молодец».

Однажды Кириллову разыскал Зарубин. Ему нужно было расспросить ее о многом.

— Извините, Павел Константинович, мне сейчас совершенно некогда, — сказала она ему сначала, но, видя, как он огорчен, добавила: — Если хотите, то поедемте со мною на «Океан», а затем на «Рассвет»; там готовятся к намораживанию последнего участка острова. Потом подымемся наверх, а вечером, во время смены вахт, вы сможете осмотреть строительство подводной промежуточной станции на трубопроводной трассе.

Зарубин согласился.

Но ничего интересного он не увидел. На теплоходах «Океан» и «Рассвет» со спокойной деловитостью трудились люди. Механики поочередно проверяли пятитысячесильные двигатели, прислушиваясь к их работе. У гигантских генераторов и у высоковольтных преобразователей трудились электрики. В одном из подпалубных залов «Океана» люди в белых халатах осматривали непонятные для Зарубина аппараты. Здесь Ольгу и Зарубина встретил Ахундов.

— Ну что у вас тут, Ашурбек?

— Электронику проверяем, Ольга Петровна.

— А как нейтронная аппаратура?

— Все в порядке.

— Успеете к сроку?

— Непременно.

— А как на «Рассвете»?

— Только что оттуда. И там все в порядке.

— Хорошо, продолжайте. Я на час уеду на остров, — и, обратясь к Зарубину, спросила: — Вы остаетесь?

— Нет, поеду, Ольга Петровна.

Они спустились по трапу на катер, и он помчал их к искусственному порту, созданному на южной стороне Ледяного острова. Легкий ветерок нарушал спокойную гладь моря, и быстро мчавшееся суденышко трясло, словно машину на булыжной мостовой. За ледяным молом порта, где стояли под разгрузкой корабли, было спокойно.

— Вот мы и приехали, — сказала Кириллова, когда катерок пришвартовался к помосту, которым заканчивалась временная деревянная лестница, ведущая наверх.

Зарубин еле поспевал за Кирилловой. Легко, без единой передышки, она поднялась на тридцатиметровую высоту.

Наверху они остановились. Поверхность Ледяного острова, казавшаяся на расстоянии ровной, как стол, отсюда показалась неопрятной, неуютной и захламленной. Среди беспорядочно сваленных в кучи различных материалов сновали грузовики, трещали тракторы, таща за собой огромные груженые гусеничные прицепы; тонко и пронзительно пели электропилы; неуклюже двигались электросварочные машины; у намытых илистых курганов копошились грейдеры, бульдозеры и другие машины, растаскивая по острову не успевшую загустеть влажную породу.

Вода, фильтруясь из жидкой гидромассы донной породы, грязными потоками растекалась от намываемых земляных курганов, покрывая поверхность острова морским илом. И среди всего этого хаоса пестрели парусиновые палатки. На левой и правой полуподковах мола по временно проложенным рельсам двигались железнодорожные составы, принимая и оттаскивая вглубь острова материалы, выгружаемые с судов.

Несмотря на горячо припекающее солнце, было прохладно. Тонкий слой бетона, не везде еще покрытый землей, дышал сыростью и холодом.

Зарубин посмотрел на резиновые сапоги Кирилловой, потом перевел взгляд на свои ноги и подумал: «Пропали мои новые туфли». Кириллова, заметив взгляд Зарубина, улыбнулась:

— Да, непрактичная у вас для Ледяного острова обувь, Павел Константинович.

— Ничего, — и Зарубин решительно зашагал по илистой грязи.

— Да вы брюки-то хоть подверните, — смеясь, сказала Ольга.

Но совет Кирилловой не помог Зарубину. Не успел он нагнуться, как мчавшийся мимо грузовик окатил его грязью. Махнув с досады рукой, Зарубин решительно двинулся дальше.

— Подождите, Павел Константинович, возьмем машину. — Кириллова направилась к большой палатке, возле которой в два ряда стояли автомобили.

Зарубин, подумав, свернул за Ольгой.

Когда Ольга взялась за ручку дверцы автомашины, из палатки вышел Трофимов. Поздоровавшись с Зарубиным, он спросил Кириллову:

— Вы куда, Ольга Петровна?

— Хочу объехать остров.

— А восточный участок когда собираетесь намораживать?

— Скоро. Заканчиваем подготовку.

— Идите в мою машину, а то вы на своей застрянете. Я тоже собираюсь посмотреть, как идут работы.

Кириллова и Зарубин перешли в машину Трофимова.

Лавируя между штабелями труб, леса, кирпича, палатками, всякого рода машинами и механизмами, они направились на восточную часть острова. Порой вездеход Трофимова с трудом преодолевал жидкое месиво земли, намытой поверх бетона.

— Отстают, Алексей Петрович, земляные работы, — сказала Ольга.

— Знаю. Маловато земснарядов. Сегодня пускаем еще одиннадцать.

— Это хорошо.

— Да, но придется отключить свет в Ситцевом городке. Иначе не хватит электроэнергии.

— Что вы, Алексей Петрович! Люди там и так замерзают; вы посмотрите, сколько там больных, а вы их лишите еще горячей пищи. Особенно пострадают семейные.

— А что же делать? Нельзя допустить осадки бетона.

— А сколько энергии освободит вам Ситцевый городок?

— Пустим два землесоса. Потом отключим еще некоторые объекты. Народ поймет.

— Народ-то, конечно, поймет. Только жалко…

Трофимов затормозил машину. У трубопровода, подвешенного на высоких козлах, стояло несколько грейдеров и бульдозеров. Людей не было видно. Алексей Петрович, сойдя с вездехода, направился к небольшой палатке, из которой слышался смех. Ольга последовала за Трофимовым. Зарубину волей-неволей пришлось остаться в машине: вокруг была грязь, итти по которой в ботинках нечего было и думать.

Откинув кусок парусины, заменявшей дверь палатки, Алексей Петрович шагнул внутрь. Смех сразу смолк. Группа молодых загорелых парней вежливо ответила па приветствие Трофимова.

— Что случилось, товарищи?

— Землесос попал на скальные породы, сейчас перебазируется на мягкий грунт, — ответил высокий юноша, глаза которого еще продолжали смеяться.

— Давно стоите?

— Больше часа, как прекратили подачу, а мы стоим уже минут двадцать пять.

— Когда обещают начать подачу грунта? — спросила Кириллова.

— Да уж пора бы.

Зазвонил телефон.

— Я слушаю, — взял трубку юноша. — Это землесос? Хорошо, давайте.

Положив трубку, он сказал, обращаясь ко всем:

— Перебазировались. Сейчас будут подавать.

Все поднялись и вышли. В палатке остались Трофимов, Кириллова и высокий юноша, оказавшийся бригадиром.

— Если на мягкий грунт попадет, — сказал юноша о землесосе, — то только успевай поворачивайся. Все завалит породой. Вот вчера…

Он не успел закончить фразы. За палаткой раздался дружный хохот. Юноша, откинув брезент, воскликнул:

— Вот это да!

Алексей Петрович и Ольга выскочили из палатки следом. Ольга, не удержавшись, расхохоталась вместе со всеми. Алексей Петрович сдержанно улыбался. Рядом с вездеходом, по колено в грязи, весь мокрый, стоял Зарубин, а в кузов машины из открытой пасти трубопровода сверху хлестал поток воды. Алексей Петрович кинулся было к машине, намереваясь вывести ее из-под водопада, который вот-вот мог превратиться в поток жидкой грязи, но бригадир крикнул:

— Подождите, Алексей Петрович!

Он быстро поднялся по стремянке на верх козел и несколькими энергичными движениями переключил поток воды на другую линию. Это было сделано вовремя. Через несколько секунд водяной поток стал мутножелтым, затем коричневым, и вскоре тяжелая коричневая грязь зашлепала по бетону, образуя расползающийся конус.

Пока Зарубин в палатке переодевался в запасной рабочий костюм бригадира, Алексей Петрович, выпустив из машины воду, вытирал ветошью мокрые клеенчатые сиденья.

Ольга с озорной улыбкой посмотрела на подошедшего Зарубина. И ватник, и брезентовые брюки, и сапоги из искусственной кожи были ему велики.

— Вот всегда со мною так, — сокрушенно сказал Зарубин, — вечно я попадаю во всякие истории. — Он стоял, неловко оправляя на себе новый костюм.

— Поехали? — сказал Трофимов, не желая смущать Зарубина, и посмотрел на Ольгу.

— Поехали. — Она села рядом с Алексеем Петровичем и захлопнула дверцу.

Скоро грязь кончилась и машина вышла на чистый бетон. Здесь спешно на козлах подвешивались трубопроводы для подачи жидкого грунта.

Но вскоре и бетонное поле кончилось. Дальше шел чистый лед. Десятки машин стояли тут без движения. Люди не спеша расхаживали между ними. Только штабели из рулонов металлических сеток продолжали расти: вереница грузовиков доставляла арматуру непрерывно. Двое мальчишек, невесть откуда раздобывших коньки, весело скользили по гладкому льду.

— В чем дело, почему остановилась работа? — спросил Трофимов прораба.

— Нет раствора. Трубопроводчики до сих пор линию не проложили.

— А вы что? Наблюдатель? Почему не подняли скандала, почему не позвонили мне или Байрамову?

— Я свое дело знаю, а за них не могу все делать, — у меня две руки.

— Шляпа вы, а не прораб, — не сдержался Трофимов.

Прораб обиженно отвернулся.

В ожидании трубопровода не работали не только бетонщики, но и гудронщики. Получилась неувязка между строителями и трубопроводчиками. Пока Трофимов звонил начальнику линейного строительного участка, стремясь поскорее ликвидировать недоразумение, Ольга отправилась в Ситцевый городок — временный жилой поселок строителей из брезентовых палаток. Зарубин решил тоже воспользоваться случаем, чтобы побеседовать со строителями.

В палатках Ситцевого городка, раскинутых прямо на бетоне, было холодно и неуютно.

— Совсем замерзаем, товарищ Кириллова, — встретила Ольгу пожилая женщина, готовившая обед. — Днем-то еще ничего, а ночью очень холодно. Приходится спасаться вот этим.

Женщина указала на стоявший в палатке электрический камин.

Ольга вспомнила разговор с Алексеем Петровичем о том, что придется на время отключить электроэнергию в Ситцевом городке. Ей стало не по себе. «Нельзя этого делать», — подумала она, шевеля озябшими пальцами ног в резиновых сапогах. Но нельзя было допустить и осадки бетонного покрытия. Что же делать?

За Ситцевым городком двое рабочих, должно быть, из вечерней смены, разбив несколько ящиков, развели костер, собираясь варить уху. Рядом в тазике лежала свежая рыба.

— Товарищи, — обратилась Ольга к рабочим. — Я прошу, сейчас же погасите костер.

Один из рабочих стал недовольно раскидывать горящие доски. Но второй, знавший Кириллову, сказал:

— Ольга Петровна, разрешите только уху сварить. За пятнадцать-двадцать минут ничего не случится. А то горячего давно не ели.

— А что, сюда горячие обеды не привозят?

— Куда там! Раз было пытались, да в грязи застряли.

— Ну, хорошо, варите. Только потом сразу погасите.

— Спасибо! — Рабочий приспособил над огнем котелок с водой.

«Надо будет поговорить с кем-нибудь и о горячей пище, — подумала Ольга, — а то действительно безобразие получается».

Ольга вернулась к строителям. Здесь уже кипела работа. Механические распылители разбрызгивали жидкий гудрон, юркие машины развозили и укладывали на лед стальные сетки, а тракторы растаскивали готовые плети трубопровода для перекачки жидкого бетона. Видно было, что Алексей Петрович приезжал сюда не напрасно.

Побывав еще во многих пунктах, Трофимов и Кириллова возвращались в порт. Зарубин остался у строителей. Ехали молча. Ольгу не покидала мысль о жителях Ситцевого городка.

Она рассказала Алексею Петровичу о том, что она видела там.

— А что, если использовать электростанцию «Рассвета» или «Океана», Алексей Петрович? Тогда можно будет Ситцевый городок не отключать.

Трофимов, подумав, спросил:

— А как же последний ледяной участок, Оля?

— Много времени он не отнимет, а для намораживания перемычек обойдемся одним «Океаном».

— Оля, это ты хорошо придумала. Умница! — Алексей Петрович широко улыбнулся обрадованной Ольге. — А вот насчет утепления палаток надо подумать. Сделаем и это. Железо, трубы, бочки у нас есть. Наделаем «буржуек» для каждой палатки. Сегодня же.

— А чем вы эти «буржуйки» топить будете?

— Да, а в самом деле: чем топить? — Трофимов затормозил машину и выключил мотор: — Ну вот и приехали. Ты, Оля, сейчас куда?

— Мне надо к себе, на «Океан», Там, наверное, уже все готово.

Проводив Ольгу взглядом до крутого спуска, Трофимов вошел в палатку, где его ожидали вызванные сюда люди: начальники участков, руководители организаций, занятых в создании Ледяного острова.

Алексей Петрович по грязному затоптанному деревянному настилу прошел к столу, наскоро сколоченному из неоструганных досок.

— Товарищ Плюев, — обратился Алексей Петрович к начальнику отдела технического снабжения треста, — что привез лесовоз «Дон»?

— Как? А разве он уже прибыл?

— Да, прибыл. Об этом вам следовало бы узнавать первому.

— Я сейчас, Алексей Петрович, — и Плюев кинулся было из палатки.

— Постойте! Куда же вы? В порт?

Плюев растерянно остановился.

— Вам, товарищ Плюев, — голос Трофимова стал жестким, — следует работать больше головой, чем ногами, — запомните это. Зачем же бежать в порт, когда есть телефон. Диспетчерскую порта, — снял трубку Трофимов.

— Алексей Петрович, я только что перед вами узнавал, что привез «Дон», — сказал начальник управления изоляционных работ Рассказов.

— Ну? — Трофимов положил трубку.

Рассказов вынул записную книжку:

— Тысячу кубометров кругляка, две тысячи кубометров пиломатериалов, главным образом досок, двести кубометров строительного бруска и тридцать семь сборных щитовых домиков.

Выслушав Рассказова, люди наперебой заговорили:

— Алексей Петрович, нам до зарезу нужен круглый лес.

— А нам тес.

— У нас цемент лежит под открытым небом.

— Нам на навесы нужны доски.

— Из-за кругляка у нас работа стала…

Трофимов молчал, как будто все это его не касалось. Он нарочито не спеша достал портсигар, вынул из него папиросу, постучал ее мундштуком о крышку портсигара и сунул папиросу в рот.

— У вас есть спички, Федор Иванович? — обратился Алексей Петрович к Рассказову.

Сделав глубокую затяжку, Трофимов сказал:

— Товарищ Плюев, дайте мне сводку наличия материалов и оборудования здесь, на Ледяном остроЕе, на судах под разгрузкой, в пути и того, что грузится на базах.

— На какое число?

— На сегодня, на тринадцать часов. Да, кстати, а вы знаете, что из лесоматериалов находится в пути?

Плюев ждал этого вопроса, и, пока люди наперебой просили леса, он успел заглянуть в журнал отгрузок и выписать все, что находилось в пути и что отгружалось с баз.

— Вот, Алексей Петрович, — положил Плюев перед Трофимовым листок бумаги. — Я могу итти?

— Нет, подождите. Товарищ Худояров, — обратился Трофимов к директору жилищно-коммунальной конторы, — вы заглядываете в палатки к рабочим?

— Вчера был. — Худояров тупо уставился взглядом в пол.

— Ну, и рабочим стало теплей от вашего посещения?

Ирония обидела Худоярова.

— Так что же я могу сделать? Центральное отопление, что ли, им провести? Я и сам замерзаю, жена вон простудилась, лежит больная.

— А вы мне не отвечайте так. За вас никто не обязан думать, что вам делать, чтобы люди жили в тепле. И в болезни своей жены, и в том, что теплоход «Тимирязев» скоро превратится в пловучий госпиталь, виноваты вы… и мы, конечно, что терпим такого, с позволения сказать, директора.

Все напряженно молчали. Каждый думал о недостатках в своей работе, особенно четко осознанных сейчас. Начальник хозяйственного управления Гаврилов старался не встречаться взглядом с Трофимовым, надеясь, что неприятный разговор его не коснется. Он с надеждой прятался за широкую спину Рассказова, сидевшего перед ним.

— А вы, товарищ Гаврилов, что думаете? Люди сколько времени не имеют горячей пищи. Что вы сделали для того, чтобы она была?

— Алексей Петрович, Ситцевый городок все время кочует с места на место. Если бы он уже обосновался! А так трудно организовать горячее питание.

— Трудно, говорите? Если вы хотите сейчас легкой работы, то ошиблись адресом.

— Хорошо, Алексей Петрович. Завтра организую.

— Не завтра, а сегодня, немедленно. Сейчас же идите и добейтесь, чтобы рабочих второй смены до работы накормили горячим обедом. А через пятнадцать минут будьте здесь.

— Есть!

— И вы, товарищи, все здесь сидящие, насчет леса подняли шум и, наверное, будете еще отстаивать каждый кубометр, нужный для дела, а почему же вы забыли о людях? Николай Иванович, — обратился Трофимов к Орехову, — вы еще не забыли фронтовой жизни?

— Да вряд ли ее кто забудет.

— А окопных «буржуек»?

— О, они нас здорово выручали.

— А теперь вы должны жителей Ситцевого городка выручить.

— Железными печками?

— Да. Что смеетесь?

— Смешно: век атомной энергии и жестяная «буржуйка».

— Пожалуй, смешно. Товарищ Плюев, договоритесь о срочной выгрузке «Дона». Вы, товарищ Худояров, немедленно выпишите круглого леса, сколько надо, и организуйте распиловку его на дрова. Выпишите также тес и в каждой палатке настелите пол. Остальной лес, товарищ Плюев, отдайте Федору Ивановичу. А вы, Николай Иванович, помогите товарищу Худоярову утеплить палатки.

— Будет сделано.

В палатку вошли Байрамов и секретарь обкома партии Орлов. В это время вспыхнула красная лампочка радиотелефона.

Трофимов повернул регулятор:

— Ледяной остров слушает.

— Говорит Управление метеослужбы, — раздалось из репродуктора. — Завтра к утру ожидается сильный шторм; ветер северный, до двадцати пяти метров в секунду. Кто принял?

— Трофимов.

— Все ясно? Вопросов нет?

— Нет. — Трофимов выключил аппарат.

Поздоровавшись, Орлов и Байрамов прошли к столу.

Совещание было непродолжительным. По подсчетам Трофимова и Рассказова, для окончания изолировочных работ первой очереди требовалось еще несколько дней. Однако надвигавшийся шторм менял положение. Надо было что-то предпринять, чтобы ускорить все работы.

— Если бы людей побольше! — повернулся к Орлову Трофимов.

— Надо поговорить с коммунистами насчет работы в две смены подряд, — предложил Орлов.

— Воронин нам поможет, — сказал Байрамов.

Трофимов по радиотелефону соединился с Ворониным.

— Что случилось, Алексей Петрович? — услышали все приглушенный голос Воронина.

— Шторм надвигается. Ледяной массив мы наморозили, а вот закончить своими силами изоляционные работы не успеем. Нужны люди.

— Сколько?

— Чем больше, тем лучше. Хотя бы две-три тысячи.

— Ты что, шутишь, Алексей Петрович?! Не могу столько.

— Иван Николаевич, Орлов говорит, — вмешался в разговор секретарь обкома, — не скупись. Попроси коммунистов поработать две смены подряд. Не откажутся, только объясни им все как следует.

— Маловато у нас цемента, — продолжал Трофимов. — В пути или в порту под разгрузкой у тебя ничего нет?

— Сколько тонн надо?

— Тысяч десять-пятнадцать.

— У меня всего тринадцать тысяч, из них пять тысяч в порту ожидают разгрузки, а остальной цемент еще в море.

— Прошу тебя, Иван Николаевич, не разгружай, направь сюда. И то, что в пути, переадресуй.

— Да вы же меня зарежете! С чем я сам останусь?

— Давай, давай, Иван Николаевич, — снова придвинул к себе микрофон Орлов. — Да сам сюда прилетай. От каждого треста людей пусть возглавляют сами управляющие или главные инженеры.

И борьба со стихией началась.

Самолеты непрерывно высаживали все новые и новые группы людей, которые тут же с забетонированного участка, приспособленного под аэродром, отправлялись на работу. К ночи прибыли воинские части, моряки.

С высоты полета Ледяной остров в эту ночь был похож на гигантский муравейник. В неровном свете прожекторов поток людей и машин перемещался все дальше и дальше на восток, к последнему участку свежего дымящегося льда. Грузовые машины непрерывно двигались от порта на восток и обратно.

Оставляя позади себя еще не совсем затвердевший бетон, на который устремлялись потоки гидромассы морского грунта, люди двигались на восток.

К утру, когда северный ветер усилился и стал порывистым, Байрамову позвонил Рассказов и сообщил, что цемент кончился.

— А много еще осталось чистого льда?

— Весь вновь намороженный вчера участок.

— Подожди минутку, Федор Иванович. — Байрамов сквозь шум штормующего моря и завывание ветра услышал со стороны порта басистые гудки. Откинув полотнище, служившее дверью в палатке, Байрамов увидел, как, зарываясь в пенистые волны, к створам порта подходили корабли.

— Будет цемент, Федор Иванович, через полчаса будет.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

У Зарубина, не привыкшего к напряженному физическому труду, от усталости ныли спина, руки и ноги. Лежа с открытыми глазами под теплым шерстяным одеялом, он с удовольствием затянулся крепкой папиросой, вспоминая часы напряженного труда.

Сообщение о надвигающемся шторме застало его у бетонщиков. Перед этим он побывал в Ситцевом городке, посмотрел работу гудронщиков, побеседовал с трубопроводчиками и ждал окончания смены, чтобы поговорить с мастерами.

Но поговорить с ними ему так и не удалось. По окончании смены был объявлен митинг, который продолжался всего пять минут.

Открыл митинг Байрамов. Он сообщил о надвигающейся буре и о необходимости как можно скорее завершить изоляционные работы. Парторг сообщил решение партийного комитета о мобилизации всех коммунистов. Секретарь комсомольского комитета объявила о мобилизации комсомольцев.

— Я, товарищи, беспартийный, — сказал выступивший мастер Прохоров, — но считаю своим долгом последовать примеру коммунистов. Неужели мы допустим, чтобы наши труды пропали?

Прохорова поддержали:

— Не допустим!

— Все остаемся!

— Какой может быть разговор!

— Не будем терять времени!

— Идем работать…

Все резервные машины и механизмы были пущены в ход, но их все равно не хватало, и часть людей была поставлена на ручные работы. Зарубин попал в бригаду по укладке арматуры на лед. Обменяв у одного из рабочих свои сапоги из искусственной кожи на горные ботинки, он вооружился стальным крючком. Работа была простая, но утомительная. Надо было стаскивать с бетона рулоны стальной сетки на лед и расстилать их там. В напарники ему попался крепкий, расторопный юноша. Он ловко цеплял очередной рулон крюком и, словно не чувствуя тяжести, один тащил его к ледяному полю. Растаскивать арматуру по льду было легче — стальные сетки легко скользили по нему. Однако Зарубин, как ни старался, не поспевал за своим напарником. На льду у бетонной кромки то и дело накапливалось до десятка рулонов. Тогда рабочий сам принимался растаскивать и укладывать их на место.

— Отдохните немного, — сочувственно говорил он Зарубину, видя, как пот заливает его лицо.

— Ничего, это с непривычки, — виновато улыбался Зарубин.

К утру Зарубин совершенно измучился, и его все чаще и чаще тянуло посидеть, но было стыдно перед своим напарником.

— Ну как дела, Миша? — спросил рабочего подошедший мастер Прохоров.

Зарубин заметил, как его напарник что-то тихо сказал мастеру, кивнув головой в его сторону.

Мастер подошел к Зарубину:

— Ну как, товарищ корреспондент, здорово устали?

— Немного, — нерешительно сказал Зарубин.

— Идите отдохните. Что? Идите, идите. Вы работаете уже одиннадцатый час, а с непривычки это трудно. Вон там поставили новые палатки, вам дадут койку.

Как ни стыдно было признать свое поражение, но Зарубин вынужден был уйти. Он отказался от предложенного горячего завтрака, а лишь выпил стакан чаю.

И вот он сейчас лежит, ощущая во всем теле приятную истому.

Сон долго не шел к нему: сказывалось переутомление. Порывы ветра трепали палатку, в которой, кроме Зарубина, никого не было. Он прислушивался к тяжелому стону моря. Где-то рядом трещал трактор.

Наконец Зарубин задремал. Он не слышал, как начал завывать усилившийся порывистый ветер, как зашатались стойки палатки от неровного напора, воздуха. Однако спать пришлось недолго.

Сильный порыв ветра рванул полотнище палатки. Веревочные оттяжки потянули за собой обрезки труб, к которым они были привязаны. Хлопнуло натянутое полотно, палатка покачнулась и осела. Ветер забрался под ее приподнятый край, надул парусину и потащил по бетону. Пришлось встать и с попутным грузовиком отправиться в порт. Возле административной палатки он увидел Кириллову, Виктора Дубравина и Таню Березину. Одна мысль, что Таня увидит его нелепый наряд, привела его в смятение. Он повернул обратно, намереваясь укрыться за кузовом автомашины, но Кириллова заметила его. Сквозь шум шторма она крикнула:

— Павел Константинович, куда же вы? Вы хотели побывать на землесосах, а Виктор Николаевич как раз туда отправляется.

Зарубин, пряча за спиной сверток, подошел к Кирилловой, Дубравину и Березиной. Все посмотрели на него. Он стоял, неловко переступая с ноги на ногу и умоляюще глядя то на Таню, то на Ольгу.

— Что это ты от нас прячешь? — спросила Таня. — Ах, это твой купальный костюм. Мне Ольга уже все рассказала. Дай сюда, я приведу его в порядок.

И Таня бесцеремонно отобрала у Зарубина сверток.

— Ну что же, Павел Константинович, пойдемте, — сказал Дубравин.

— У меня нет ни блокнота, ни карандаша.

Таня молча вынула из сумочки записную книжку и автоматическую ручку и протянула их все еще не оправившемуся от смущения журналисту.

Зарубин и Виктор Дубравин спустились по крутому трапу вниз и направились к причалу, у которого стоял небольшой подводный корабль. Над корпусом корабля, ближе к его носовой части, слегка выступала обтекаемой формы рубка. Входной люк, расположенный в задней части этой рубки, был открыт. С деревянных мостков Дубравин с журналистом перепрыгнули на корабль и спустились в открытый люк.

— А теперь мы пройдем вниз, в пассажирскую каюту, — и Дубравин открыл люк в наклонной задней стенке.

Помещение было сравнительно вместительным. В два ряда располагались мягкие диваны. Корреспондент насчитал тридцать шесть мест для сидения. Справа и слева через иллюминаторы с толстым стеклом была видна мутноватая вода, через которую проникал слабый дневной свет.

Приглушенно загудели электромоторы, и корабль слегка содрогнулся. Подводный автобус двинулся вперед. Мутноватые потоки воды, видимые через стекло иллюминаторов, уходили назад. Постепенно свет в иллюминаторе стал слабеть. «Опускаемся», — подумал Зарубин.

— Это корабль вашей конструкции?

— Да, мы создали этот автобус специально для обслуживания подводных промыслов. Товарищ старшина, — крикнул наверх Дубравин, — погасите свет в пассажирской каюте и включите боковые фары!

— С какой скоростью мы идем? — спросил Зарубин, глядя на быстро мелькавшие за стеклом иллюминаторов в свете боковых фар стайки рыб.

— Сейчас с небольшой. Километров десять-двенадцать в час. А вообще крейсерская скорость этого автобуса тридцать километров под водой и до пятидесяти на поверхности.

И как бы в ответ на слова Дубравина подводный автобус пошел быстрее. Проплывавших за бортом рыбок уже нельзя было различить. Они мелькали сплошными серебристыми полосками.

Старшина снова включил внутренний свет.

— Он один управляет кораблем? — Зарубин кивнул в сторону кабины старшины.

— Да.

— А кто же обслуживает дизели?

— Вы думаете, что, кроме электромоторов, на автобусе есть двигатели внутреннего сгорания?

— Да.

— Нет. Мы обошлись одними электромоторами.

Зарубин вопросительно посмотрел на Дубравина.

— Видите ли, наши электротехники нашли способ аккумулировать огромные количества электроэнергии в небольших по размерам аккумуляторах. Например, на этом кораблике можно совершить кругосветное подводное путешествие без зарядки аккумуляторов…

— Подходим к первому землесосу, — раздался голос старшины в репродукторе.

— Подымемся туда. — Виктор Дубравин показал наверх.

Кабина управления была слабо освещена. Старшина, держа руки на рычагах управления, следил за экраном, на котором было видно все, что находилось впереди судна. Зарубин с интересом всматривался в землесос, похожий на громадное чудовище с горбатой спиной. Было видно, как фреза землесоса вгрызалась в грунт. Медленно двигались гусеницы. Землесос постепенно увеличивался в размерах, занимая все большую и большую часть экрана.

Подводный автобус зашел с задней стороны землесоса и, медленно приблизившись к нему почти вплотную, опустился на его направляющие фермы.

Зарубин почувствовал легкий толчок: автобус своей носовой частью уперся в корпус землесоса.

— Есть, — сказал старшина.

— Сейчас мы соединимся с землесосом, — сказал Зарубину Дубравин.

Старшина переключил сначала один, затем второй рычаг и, когда на щитке зажглась зеленая лампочка, сказал:

— Готово.

Все трое спустились в пассажирскую каюту. Виктор Дубравин, пройдя в носовую часть, толкнул круглый люк, который плавно открылся. Вслед за Дубравиным Зарубин вошел в цилиндрический переходный тамбур, кончавшийся вторым люком. Под ногами было сыро: еще минуту назад здесь была вода. Дубравин потянул скобу люка. Вход в землесос был открыт.

В небольшом, темноватом от машин помещении землесоса ровно гудели электромоторы. Дубравина, Зарубина и сопровождавшего их старшину встретили два человека, одетые в чистые синие комбинезоны. Это был экипаж землесоса.

— Ну как, товарищ Дерябин, дела? — Дубравин протянул руку начальнику смены.

— Все в порядке, Виктор Николаевич. — Дерябин быстрым взглядом окинул Зарубина. — Грунт мягкий. Подаем в час пятьсот кубометров породы.

— А не закупорите трубопровод?

— Это исключено. Гидромассу хорошо перемешиваем, а вязкость держим не выше предела.

— Коля, скажи насчет обязательств, — подтолкнул Дерябина стоявший сзади рабочий.

— Что такое, товарищи?

— Неправильно организовано у нас соревнование, Виктор Николаевич.

Дерябин вытащил из кармана в несколько раз сложенную газету, развернул:

— Вот здесь объявлены условия соревнования экипажей землесосов. Вот видите, и заголовок дан: «За один миллион кубометров гидромассы в месяц».

— Ну и что же тут плохого? — спросил Дубравин.

— Как что! Допустим, наш землесос дает девятьсот тысяч, а соседний — миллион. Выходит, что они лучше работали. А если в наших девятистах тысячах чистой породы двести тысяч, а в их миллионе только сто тысяч, тогда как? Кто лучше работал? — Дерябин выжидательно посмотрел сначала на Дубравина, потом на Зарубина.

— Вот мы и предлагаем соревноваться не за миллион кубометров гидромассы, а за двести пятьдесят тысяч чистой породы, — сказал рабочий.

Дерябин подал Дубравину листок бумаги, сложенный вчетверо:

— Передайте, пожалуйста, в редакцию, пусть напечатают.

Виктор пробежал глазами по листку:

— Правильное предложение.

«Как он свободно здесь себя чувствует», — подумал Зарубин, наблюдая, как Дубравин, деловито осмотрев все механизмы, заглянул в вахтенный журнал. Сам о себе он этого сказать не мог. Сознание, что этот небольшой мирок находится под двухсотметровой толщей воды, угнетало его. Такое же чувство он испытал, когда впервые спустился в угольную шахту. Тогда ему казалось, что миллионы тонн породы, смяв крепление, безжалостно раздавят его. И сейчас он недоверчиво, со страхом смотрел на цилиндрические стенки корпуса землесоса.

Зарубин в душе обрадовался, когда Виктор Дубравин сказал ему: «Ну что ж, поехали дальше».

Один за другим объехали все землесосы северной стороны. В последнем землесосе, спущенном на дно только вчера, Дубравин задержался. Делались последние приготовления к пуску.

Где-то вверху бушевал шторм, здесь же, на глубине, было тихо. Зарубин все чаще посматривал на часы.

— Спешите? — Дубравин заметил нетерпение корреспондента. — Что же нам придумать? Отвезти вас обратно в порт?

— Не надо, Виктор Николаевич. Зачем же вам терять время!

— Знаете что? Сейчас половина третьего. В три вахта меняется. Закончим опробование, и я поеду на южную сторону, а вы оставайтесь здесь, ждите смены.

Зарубин остался. В ожидании подводного автобуса он разговорился с начальником смены Горячевым. Это был крепкий молодой человек с копной рыжих волос. Комбинезона он не признавал: на нем была матросская тельняшка и брюки-клеш.

— Вы моряк? — спросил Зарубин.

— Да. Служил в подводном флоте, — с гордостью ответил Горячев.

— Ну, так вы в родной стихии!

— Да как вам сказать… Не совсем. Я люблю, как поется в песне: «Нынче — здесь, завтра — там», а тут вот сиди на месте, — сказал Горячев.

— Вася, подай вперед фрезу, фрезу! — вдруг крикнул он своему помощнику, сидевшему у пульта управления. — Разве не видишь, что насос подает одну воду? — и, обернувшись к Зарубину, сказал: — Это мой помощник, Вася Сыров. Хороший парень, но неопытный еще, первый день работает, да, кажется, еще и боится. Ничего, привыкнет. Я тоже труса праздновал, когда первый раз попал на подводную лодку.

Зарубин чуть было не признался, что и ему страшно, но Горячев встал и подошел к пульту управления.

— Вася, пусти-ка, — сказал он. — Вот видишь, ты подал фрезу вперед, а козырек карьера забыл обработать. Он может обрушиться и смять приемную трубу. Потом движения фрезы надо сочетать…

Тяжелый удар потряс землесос, заскрежетал металл по металлу. Погас свет. И сразу наступила мертвая тишина. Ни один двигатель не работал.

— Что это? — испуганным голосом спросил помощник Горячева.

— Спокойно, Вася. Не надо паники. Сейчас узнаем.

Горячев, стараясь быть спокойным, сказал:

— Принеси-ка мне, Вася, фонарик. Он там, в носовом отделении, под бушлатом.

— У меня есть спички. — Зарубин потряс коробкой.

— Отставить спички! Каждый лишний грамм кислорода нам может пригодиться.

— Я не нашел, Ваня, — тихо сказал вернувшийся Сыров.

— Эх ты! Ладно, я сам. Ты садись. — Горячев, найдя руками Сырова, усадил его рядом с Зарубиным.

Томительно тянулось время. Зарубин слышал, как в носовой части Горячев шаркал ногами, постукивал, но больше всего он слышал удары собственного сердца, которое, казалось, готово было выпрыгнуть.

— Страшно, — шопотом сказал Сыров.

— Чего это ты, Вася, вдруг испугался? — голос Горячева прозвучал где-то совсем рядом. — И я, брат, не нашел своего фонарика.

Горячев долго ходил по землесосу, ощупывая окружающие предметы, постукивая по ним чем-то металлическим. Потом, вернувшись к Зарубину и Сырову, он, усевшись, тихо сказал:

— Электролиния повреждена, аккумуляторы не работают, телефонная связь прервана, подачи воздуха нет. Аварийная гондола, кажется, в исправности, но воспользоваться ею мы не сможем. Наверху шторм, и если после первых же ударов о ледяную стену острова она не пойдет ко дну, то все равно нас превратит в отбивные котлеты. Потом нас трое, а она рассчитана только на двести килограммов. В тебе какой вес, Вася?

— Во мне? Шестьдесят шесть.

— А в вас, товарищ корреспондент?

— Шестьдесят четыре.

— Ну вот, видите, уже сто тридцать, да мне бог послал девяносто два килограмма. Итого: двести двадцать два.

— Значит, это конец, Ваня? — еле вымолвил Сыров.

— Зачем же так мрачно смотреть на жизнь, Вася? Нас не оставят без помощи. Кроме того, есть еще одна возможность выбраться отсюда.

— Какая? — спросил Зарубин.

— Обычным путем, через переходный тамбур. В четыре часа к нам придет автобус, и мы поедем обедать.

— Но сейчас уже четверть пятого, — сказал Зарубин, посмотрев на светящийся циферблат часов.

— Да, пора бы уже, — в голосе Горячева Зарубин уловил тревогу. — А ну-ка тише. Вы ничего не слышите?

— Нет.

— И я ничего.

— Мне кажется, я слышу шум винтов. Да, совершенно верно… Слышите?

Сейчас Зарубин и Сыров слышали за стенкой еле уловимый шум, который постепенно усиливался.

— Значит, мы спасены! — радостно крикнул Сыров. — Правда, Ваня?

— Да, конечно, — неуверенно ответил Горячев, прислушиваясь.

Шум винтов то усиливался, то затихал, то был слышен справа, то слева, то спереди, то сзади, то над землесосом.

— Почему же он не соединяется с нами, Ваня? Почему?

— Не знаю, Вася. Значит, не может.

Наступила гнетущая тишина. Был слышен только затихающий шум винтов удаляющегося автобуса…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Сражение людей со стихией приближалось к концу. Лишь небольшой «пятачок» чистого льда сверкал на северо-восточной оконечности острова. Наступление на этот «пятачок» шло с трех сторон. Прохоров весело ободрял товарищей, стараясь перекричать шум бушующего моря и завывание ветра. Старый мастер поспевал всюду.

— Что здесь у вас случилось? — подбежал он к работающим на береговом участке.

— Арматуру не подвезли.

Оглянувшись на штабели рулонов металлических сеток, возле которых стоял трактор, мастер кинулся туда.

— Что такое? — спросил он у тракториста.

— Прокладку пробило.

— Эх, некстати! — огорчился мастер, оглядываясь по сторонам, словно ища помощи. — Сейчас…

— Что сейчас? — спросил тракторист.

Но Прохоров уже не слышал вопроса: он бежал к бульдозерам, стоявшим невдалеке.

— Ребята, выручите, — взмолился он, — перебросьте мне вон ту арматуру на лед, а то работа стоит.

— У нас не транспортные машины, — сказал черный от загара, похожий на цыгана юноша.

— Обращайтесь к бригадиру, — сказал другой.

— А где бригадир?

— Вон идет.

— Копылов ваш бригадир?

— Да.

Прохоров кинулся навстречу Копылову:

— Слушай, Борис, будь другом, выручи…

— Ты, Егор Егорович, я вижу, разучился здороваться.

— Извини, здравствуй! Слушай, дай мне одну машину арматуру перебросить вон туда.

— Не могу, Егор Егорович, сейчас Горячев звонил с семнадцатого землесоса. Начнут подавать грунт — только успевай поворачиваться.

— Ну, дай хоть одну машину на пару рейсов, а там я какой-нибудь выход найду.

— На пару рейсов, говоришь? Ну ладно.

— Вот спасибо!

— Костя! Иванцов!

— Я слушаю, — подбежал юноша, похожий на цыгана.

— Перевезешь Егору Егоровичу арматуру.

— Хорошо.

И через пять минут, взяв на буксир нагруженную тракторную тележку, Иванцов на полной скорости ехал к кромке бетонного поля.

— Костя, на лед не съезжай! — крикнул Иванцову тракторист, оставшийся у неисправного трактора.

Но Иванцов не расслышал предупреждения. Когда он подъехал к кромке бетона, Прохоров ему показал на лед:

— Давай прямо туда.

И Иванцов, не сбавляя скорости, помчался по льду. Лихо развернувшись, он собирался спрыгнуть на лед, но заметил, что бульдозер вместе с тяжело нагруженной тележкой боком с прежней скоростью продолжал скользить на ребристых гусеницах к крутому берегу. Иванцов растерялся. А когда он сообразил, что надо делать, было уже поздно. Тележка, докатившаяся первой до крутого спуска, потянула за собой бульдозер. Костя еле успел спрыгнуть на лед. Из-за шума волн, с грохотом разбивавшихся о крутой берег острова, он не услышал всплеска от упавшей машины.

Поднявшись со льда и чувствуя на себе взгляды десятков людей, Иванцов с виноватым видом побрел к себе. Он нашел Копылова в палатке. Бригадир, надрываясь, кричал в телефонную трубку:

— Семнадцатый, семнадцатый! Горячев! Товарищ Горячев!..

Заметив Иванцова, Копылов спросил:

— Ты что, уже приехал?

— Нет… Я… я утопил его.

— Кого?!

— Бульдозер.

— Какой бульдозер?

— Свой, вместе с тележкой… Сорвался с берега и прямо в море.

Лицо Копылова вдруг вытянулось. Он опустил руку с телефонной трубкой и изменившимся голосом сказал:

— Да знаешь ли, что ты наделал? Вот почему не отвечает семнадцатый землесос. — Копылов, приложив трубку к уху, часто забарабанил по рычагу телефонного аппарата: — Девушка, дайте скорей Байрамова. Разъедините! Как не можете? Аварийно, понимаете, аварийно!

А в это время Байрамов из административной палатки отчитывал по телефону Плюева:

— Что ты мне голову морочишь. Я тебя спрашиваю: где цемент? Почему до сих пор не разгружен «Енисей». Ну что ты мне заладил: «Трубы, трубы»? Зачем они мне, твои трубы? Что? Какой бульдозер? Причем тут семнадцатый землесос?

Байрамов забарабанил по рычагу аппарата, переключаясь на громкоговоритель:

— Зачем вы меня разъединили.

— Вас просят аварийно, — раздался в репродукторе голос телефонистки.

— Ну, давайте. Что еще? Кто говорит? Что случилось?

— Али Гасанович, на семнадцатый землесос упал бульдозер. Землесос повредило, не отвечает, — торопливо рассказывал Копылов.

— Так, так, — отвечал Байрамов на каждую фразу Копылова. — А почему вы думаете, что машина упала на него?

— Семнадцатый землесос прекратил подачу грунта… и связь оборвалась.

— Ну хорошо, сейчас выясним.

— Алексей Петрович, — обратился Байрамов к вошедшему Трофимову, — в районе семнадцатого землесоса в море упал бульдозер с тракторной тележкой. После этого землесос прекратил подачу гидромассы, и связь с ним прервалась.

— Туда отправился Виктор Николаевич. Надо его разыскать. Позвоните на шестнадцатый.

Байрамов пододвинул к себе поближе микрофон и сказал:

— Дайте шестнадцатый землесос да никуда не отходите.

— Хорошо.

— Шестнадцатый слушает.

— Говорит Байрамов. У вас был Виктор Николаевич?

— Да, недавно уехал на семнадцатый.

Байрамов и Трофимов тревожно переглянулись.

— Теперь соедините с восемнадцатым. Восемнадцатый!

— Восемнадцатый слушает.

— Байрамов говорит. Виктор Николаевич у вас был?

— Он здесь, только что прибыл.

— Дайте ему трубку.

— Я слушаю.

В палатку неслышно вошла Березина Таня с электронным газоанализатором в руках. Вошла и остановилась, прислушиваясь к разговору, который вел по аппарату Байрамов с Виктором Дубравиным. Сообщив Дубравину о случившемся, Байрамов спросил:

— Вы не помните, кто работал на семнадцатом?

— Если смены не было, то Горячев, а фамилию второго не помню. Он сегодня первый день на землесосе — только что окончил курсы. Потом, там остался журналист Зарубин.

У входа в палатку раздался звон разбитого стекла.

Байрамов и Трофимов оглянулись. Таня, бледная, растерянная, широко открытыми глазами смотрела на тревожные лица Байрамова и Трофимова. Перед ней на дощатом настиле валялись осколки электронного газоанализатора.

— Вы слышали, Таня? — спросил ее Байрамов.

Таня трижды кивнула. Прикусив губу, она села на скамейку.

— Виктор Николаевич, — Байрамов повернулся к микрофону, — немедленно отправляйтесь к семнадцатому. Узнайте, какое там положение, и позвоните с шестнадцатого.

Байрамов выключил репродуктор и подошел к Тане.

— Ну что ж ты, Танюша, плачешь? Пока ведь еще ничего не случилось.

— Я лучше пойду, — сказала девушка.

— О ком это она? — серьезно спросил Байрамов Трофимова, когда девушка вышла.

— Должно быть, о Зарубине.

— Любит?

— Кажется.

— Да… Ты не знаешь, где может быть сейчас Корнев?

— Видел его в порту.

Байрамов разыскал Корнева и приказал немедленно подготовить к спуску с подводного корабля водолазов в жестких скафандрах.

Вскоре позвонил Виктор Дубравин и подтвердил, что землесос поврежден при падении бульдозера.

— Разбит переходный тамбур, нарушен кабель и, очевидно, повреждено аккумуляторное отделение. Света на землесосе нет. Боюсь, что и воздушная линия порвана.

— А сами всплыть они не могут? — спросил Трофимов.

— Это исключено: уравновешивающие цистерны обиты.

* * *

Все трое долго молчали. Зарубин после первых страхов и волнений вдруг успокоился. Сначала он вспомнил Москву, свою мать. В темноте не надо было закрывать глаз, чтобы представить ее образ. Вот она стоит перед ним, глядя на него добрыми глазами. Потом перед ним промелькнуло смеющееся лицо Тани. Он посмотрел на слабо светящийся циферблат своих часов: было десять минут седьмого.

— Сейчас в Москве на улицах людно. Кончился рабочий день. Все спешат.

— А сколько времени? — спросил Горячев.

— Седьмой час.

— Уже третий час пошел.

— А на сколько нам хватит воздуха?

— Если лежать и не двигаться, то часов на десять. Вот если бы аккумуляторы были целы, тогда мы могли бы долго продержаться.

— Где же помощь? — уныло спросил Сыров.

— Ничего, Вася, будет помощь, обязательно спасут, — успокоил товарища Горячев. — Только не надо много разговаривать, кислород беречь надо.

Наступила долгая пауза.

Вдруг о корпус что-то звякнуло.

— Что это, Ваня?

— Должно быть, водолазы, — ответил Горячев, вглядываясь в слабый свет за носовым иллюминатором.

В это время по корпусу землесоса снаружи кто-то трижды ударил.

Горячев, нащупав в темноте гаечный ключ, ответил.

Снова послышались удары. На этот раз то частые, то с паузами.

— Что передают? — спросил Зарубин.

— Спрашивают, как мы себя чувствуем.

Снова последовала серия частых и редких ударов.

— А теперь что?

— Спрашивают, сколько мы можем продержаться.

Горячев долго что-то выстукивал.

Наконец разговор прекратился.

Горячев сказал:

— Я им предложил свой план. Вы извините, что я с вами не посоветовался, — спешил.

— Какой? — в один голос спросили Зарубин и Сыров.

— Аварийная гондола у нас исправна? Да. Но ее подъемная сила недостаточна, чтобы поднять нас всех троих. Я предложил следующий план. Подводная лодка подходит к нам, спускает в жестком скафандре водолаза, с его помощью берет гондолу на буксир. Мы забираемся в гондолу и освобождаемся от землесоса.

— И всплываем? — радостно вставил Сыров.

— Нет. Там наверху шторм, и нам придется плохо, если лодка всплывет. Она в подводном положении отбуксирует нас в порт. И лишь там нашу гондолу вытащат на поверхность.

— Вот это здорово ты придумал, Ваня!

— Здорово, Вася, да не совсем.

— Почему?

— А хватит ли нам в гондоле воздуха?

Снова наступила гнетущая тишина.

Час за часом томительно тянулось время. Дышать становилось все труднее и труднее. Наконец в одиннадцать часов снаружи в иллюминаторы ударил яркий свет. Затем по корпусу землесоса снова раздались удары. Горячев ответил. Снаружи просигналили, что план Горячева принят.

— Все готово, — сообщил водолаз через некоторое время, — переходите в гондолу.

Ощупью один за другим все трое поднялись к аварийному люку. Ослабевший Горячев с трудом приподнял тяжелую крышку. Отдышавшись, он проник внутрь гондолы и помог забраться в нее товарищам. Воздух здесь был свежий. Несколькими поворотами маховика он освободил стягивающий замок и, повернув кран, впустил в переходный тамбур воду. Просигналил:

— Готово.

Потом сказал:

— Осторожней, сейчас перевернемся.

Через минуту гондола, плавно покачнувшись, перевернулась люком вверх. Горячев включил аварийную лампочку.

— Лежите, не двигайтесь и не разговаривайте. Воздуха мало.

Зарубин вскоре действительно почувствовал, что дышать нечем. Сильно кружилась голова, перед глазами плыли зеленые круги.

— Корреспондент, — шопотом сказал Горячев, — как себя чувствуешь?

Но ответить у Зарубина уже не было сил. Без сознания лежал и Сыров.

«А кто же откроет люк, если и со мной случится то же?» — подумал Горячев, тяжело дыша. Собрав последние силы, он стал лихорадочно освобождать замки, прижимавшие люк к наружному кольцу. Когда последний замок был открыт, герметичность нарушилась и в гондолу потекли струйки воды. Горячев снял с себя ремень, сделал на одном конце его петлю, а другой конец привязал за скобу люка. Последним усилием он просунул в петлю с двух сторон до локтей обе руки и всей тяжестью своего тела повис на ремне, теряя сознание.

* * *

Облокотившись на поручни «Океана», Таня Березина застывшим взглядом смотрела на неспокойную поверхность воды, тускло отражавшую ночные огни стоявших в порту кораблей. Порывистый ветер трепал ее каштановые локоны. На палубе суетились и кричали люди. Но девушка ничего не слышала и не видела. Вдруг недалеко от «Океана» появился бурунчик, и вскоре темный корпус подводного корабля заблестел своей мокрой поверхностью.

— Вот он! — крикнул кто-то совсем рядом.

Таня вздрогнула и с каким-то страхом стала смотреть на подводный корабль, пришвартовавшийся к «Океану». Открылся люк, и первым из корабля вышел Виктор Дубравин. Следом появились еще люди и стали проворно выбирать из воды буксирный трос. На поверхности показался сигарообразный корпус аварийной гондолы.

Потом скопившиеся на палубе подводного корабля люди закрыли собой от Тани аварийную гондолу. Она услышала, как подошедший врач крикнул:

— Подымайте наверх!

Одно за другим мимо Тани пронесли три безжизненных тела. Спазма сжала горло девушки. Она даже не шевельнулась, когда ее обняла за плечи Ольга.

— Живы, все трое живы!

— А? — Таня отсутствующим взглядом посмотрела на Ольгу.

— Живы, говорю, Танюша. Все трое живы, только без сознания. Воздуха им не хватило.

— Что? Повтори, Оля, что ты сказала!

— Я говорю, что все трое живы.

Таня быстро повернулась лицом к Ольге, обняла ее и зарыдала.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Ольга с радостным чувством смотрела в окно самолета. Первый этап сражения был выигран. Под крылом самолета, уплывая назад, серел Ледяной остров — кусок искусственной суши, созданный волей и трудом человека. Море штормовало. Волны одна за другой методично накатывались на остров с севера, разбиваясь о покатые берега. От радости Ольге хотелось крикнуть так, чтобы ее голос могли услышать там, внизу. «А что, если в самом деле крикнуть?» — озорно подумала она, но, оглянувшись и обведя взглядом устало сидевших в самолете людей, возвращавшихся в Приморск, рассмеялась. Рядом сидел Воронин.

— А здорово получилось, Иван Николаевич! Живет наш остров! — с каким-то удальством, улыбаясь, сказала Ольга.

— Знаешь, Ольга Петровна, на кого ты сейчас похожа? Сказать?

— На кого, Иван Николаевич?

— На забияку-мальчишку после хорошей потасовки. — Воронин показал Ольге на зеркало в спинке переднего сиденья.

Ольга расхохоталась, рассматривая свое перепачканное лицо и копну всклокоченных волос. На блузке не хватало верхней пуговицы, и откинувшийся воротничок обнажал шею.

— Ну и пусть! — задорно бросила Ольга. — Дома отмоюсь, — но уже через минуту украдкой от Воронина вытирала платком испачканный кончик носа.

С аэродрома Ольга поспешила домой. Байрамов разрешил ей отлучиться с Ледяного острова всего на одни сутки, и Ольга договорилась с Трофимовым, который часом позже должен был прилететь в Приморск, сходить в Летний театр. Заказав по телефону билеты, она пошла в ванную комнату.

«Ну вот я и готова. — Ольга рассматривала свое новое платье, поворачиваясь к зеркалу то боком, то лицом. — Может быть, позвонить ему, — с нетерпением подумала она, глянув на часы. — Нет, раз обещал зайти — значит, зайдет».

«Он», — замирала она каждый раз, чутко прислушиваясь к шагам на лестнице. Но шаги затихали где-то выше этажом или двумя. Так проходила минута за минутой, а Алексея Петровича все не было. «Ну что же он не идет?» — мысленно спрашивала Ольга.

Зазвонил телефон. Ольга бегом кинулась к аппарату.

— Знаешь, Оля, я сегодня не могу, занят, — как-то виновато говорил Алексей Петрович.

Помолчав, добавил:

— Понимаешь, не могу…

Очевидно, их разъединили, потому что в трубке послышались короткие тревожные гудки. Ольга собралась было еще сама позвонить, но, подумав, решила: «Чего же звонить? Раз не может — значит, не может».

Одной в театр итти не хотелось. «Вот если бы Таня была в Приморске!» Но ни Березиной, ни других подруг в городе не было. Ольга вспомнила, что с Ледяного острова должна возвратиться Вера Югова. «Вот с ней и пойдем». Ольга позвонила Вере, но ее еще не было дома. «Поеду на аэродром, встречу ее там. Ничего, что опоздаем на первое действие».

На аэродроме было оживленно. Самолеты приземлялись один за другим с короткими интервалами. Уставшие, невыспавшиеся люди, прибывавшие с Ледяного острова, не задерживаясь, направлялись к воротам аэродрома. Знакомые на ходу здоровались с Ольгой и проходили мимо. Среди прибывших на первых двух самолетах Веры Юговой не было. Третьим был самолет дальнего следования. Ольга не обратила внимания на толпу встречающих. Улыбающиеся пассажиры с чемоданами, свертками, цветами спускались на землю прямо в объятия родственников и знакомых. Ольге у самолета делать было нечего. Она хотела было повернуть назад, но неожиданно увидела среди встречающих Трофимова. Она остановилась в нерешительности, раздумывая, подойти к нему или нет. Алексей Петрович стоял к Ольге спиной. Ольга собралась было окликнуть Трофимова, но в это время в открытой двери самолета показалась стройная черноглазая женщина.

Неожиданно мимо нее прошмыгнула и кинулась вниз по трапу большая серая собака, в которой Ольга узнала Атамана. Он с радостным лаем начал прыгать вокруг, но Алексей Петрович, отмахиваясь от пса, кинулся вверх по лестнице навстречу женщине. Ослепительной белизной сверкнули в широкой улыбке ее ровные зубы. Алексей Петрович подхватил на руки ребенка лет трех, которого женщина держала за ручку, взял в руки ее чемоданчик и стал спускаться. Мальчик, смеясь, крепко обхватил шею Алексея Петровича.

Когда женщина, опираясь на плечо Трофимова, спустилась на бетонные плиты аэродрома, Алексей Петрович, нежно поцеловав малыша, осторожно поставил его на землю и повернулся к женщине, которая, смеясь, с восхищением сказала:

— Алешка! Милый! Как я по тебе соскучилась!

Приезжая обняла Трофимова, крепко его целуя. Ольга не смогла дольше смотреть.

Она почти не помнила, как добралась до дому. Уткнувшись в подушку, долго плакала, а когда уже слез не стало, поднялась и в отчаянии стала ходить по комнате. Горькая обида жгла ее.

Вдруг Ольга вспомнила о своем дневнике, Не спеша она вынула из ящика стола тетрадь и, не видя написанного, стала листать страницу за страницей. Она листала все медленней и медленней и, наконец, совсем остановилась. Словно из тумана, выплыли и обожгли выведенные ее рукой слова: «Я бесконечно счастлива».

«Только такие дуры, как я, пишут дневники!» Ольга рванула страницу. Бумажный листок, покружившись в воздухе, нырнул под тумбу письменного стола. Вслед за первой страницей на пол полетело еще несколько листков. Потом она остановилась, на минуту задумалась, посмотрела на камин, которым давно никто не пользовался. Затем деловито подобрала разлетевшиеся листки, бросила их на решетку, чиркнула спичкой. Огонек лизнул бумагу, лениво, почти невидимый, пополз по ее кромке, потом, словно войдя во вкус, взметнулся веселым желтым пламенем, коробя темнеющие листки. Ольга, сидя на корточках, бесстрастно вырывала из дневника страницу за страницей. Когда вспыхнул и сгорел последний листок, она швырнула в угол пустой переплет.

Проведя бессонную ночь, Ольга чуть свет вернулась на Ледяной остров. Тихо поднялась она на еще безлюдную палубу «Океана».

— Что с тобой, Оля? — встретила ее сонная, потягивающаяся Таня, рассматривая осунувшееся, бледное лицо подруги.

Но даже Тане, своей лучшей подруге, Ольга не могла рассказать о том, что случилось.

Ольга в этот день была первым посетителем административной палатки. Молча подошла она к столу и положила перед Байрамовым заявление об освобождении ее от работы.

— Что случилось, Ольга Петровна? — Байрамов посмотрел в распухшие, красные глаза Ольги.

— Мать заболела, просит приехать, — солгала Ольга, пряча взгляд.

— А кто же заменит вас?

— Не знаю… — безразлично сказала Кириллова. — Может, Березина, может, Ахундов.

— А больше ничего не случилось, Ольга Петровна? — Байрамов недоверчиво посмотрел на Ольгу.

Кириллова посмотрела в пластмассовый прозрачный квадрат палатки, служивший окном, и ничего не ответила.

— Конечно, — снова заговорил управляющий, — причина очень серьезная. Но зачем же уезжать совсем? Возьмите отпуск или привезите мать сюда. Она в Москве?

Вспыхнула красная лампочка переговорного аппарата. Байрамов включил репродуктор.

— Али Гасанович, извините, Кириллова не у вас? Говорит Ахундов.

— Нет, — солгал Байрамов. — А что случилось, Ашурбек?

— Изоляция на северном откосе обрушилась на дно.

— Большой участок? — встревожился Байрамов.

— Метров двести. Там, где вчера не успели намыть грунт. Мы тут кое-что придумали, да хотели посоветоваться с Ольгой Петровной.

— Решайте сами. Ольга Петровна не сможет у вас быть. Она уезжает. — Байрамов выключил аппарат.

— Вот так, Ольга Петровна. — Байрамов перевернул заявление написанной стороной к столу. — Берите отпуск, а там видно будет.

Ольга хотела сказать, что остается, но, вспомнив, что произошло на аэродроме, проговорила:

— Хорошо.

Байрамов встал, подошел к Кирилловой и по-отечески сказал:

— Ничего, не убивайтесь. Все будет хорошо. Мать ваша поправится. Вы вернетесь вместе с ней, и мы будем намораживать новый остров. Договорились, Ольга Петровна?

— Да, — почти неслышно прошептала она.

— Значит, с сегодняшнего дня, — услышала Ольга слова управляющего.

Когда Трофимов днем вернулся на Ледяной остров, Кирилловой уже не было.

Сидя в самолете, она в сотый раз спрашивала себя: «Куда я еду и зачем?» «Неважно куда и зачем, — отвечало ей второе «я», — только бы подальше от Приморска и Ледяного острова». «Как я буду жить, не видя его, не слыша его голос?» — с невыразимой тоской вспомнила Ольга о Трофимове. «Но ведь то, что я сейчас делаю, — это же бегство, позорное бегство», — мучилась Ольга, думая о товарищах, которые, забыв о сне, сражались со стихией.

Самолет шел на посадку. «Нет, так нельзя», — подумала она, всматриваясь в знакомые очертания Московского аэропорта.

Выйдя из самолета, Ольга решительно направилась к кассе. Незнакомый молодой человек, прилетевший из Приморска вместе с ней, еле поспевал за Ольгой, неся ее чемоданчик.

— Приморск. Один билет. — Ольга сунула в окошечко деньги.

— Не опоздайте, барышня, самолет уходит через пять минут, — улыбнулась ей старушка-кассир.

Скомкав сдачу, Ольга сунула ее в сумочку и повернулась к случайному спутнику.

— Спасибо, — она взяла из его рук чемоданчик и, не оглядываясь, пошла разыскивать самолет, отправлявшийся в Приморск.

— Вот чудачка! — сказал молодой человек, проводив Ольгу удивленным взглядом.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

— Я вам завидую, Виктор Николаевич, что вы сейчас отправляетесь на Ледяной остров, — сказал Сорокин, склонившись над эскизом пневматического вибратора.

— Почему?

— Там идет сражение, от которого, возможно, зависит судьба нашего треста.

— Вы преувеличиваете. Судьба «Морнефти» уже решена, и ничто и никто не может сделать нашу работу бесполезной.

Сорокин ничего не ответил. Виктор Дубравин, надев морскую фуражку и перекинув через руку легкий плащ, обернулся к Сорокину:

— На Ледяном острове идет сражение не за судьбу «Морнефти», а за выигрыш времени. Но этот выигрыш ничего нам не даст, если мы задержим проект «ПБУ-8». И если бы не эти новые подводные землесосы, которые сегодня надо пустить во что бы то ни стало, то я никуда бы не поехал.

— Ну что, Илья Тимофеевич, прослушали лекцию о том, что дважды два четыре, а не пять? — съязвил оказавшийся в комнате Родионов, когда Дубравин вышел.

— Да, но Виктор Николаевич прав.

— Конечно, он всегда прав, — ехидно бросил Родионов. — Не люблю я его поучающего тона.

— Александр Емельянович, ваша группа задерживает всю работу, — сказал вошедший в комнату Комолов.

— У меня срок завтра.

— У других тоже, но они закончили досрочно. Вы, кажется, тоже такое обязательство брали.

Комолов взял с полки чертеж и вышел.

— Старый дурак! — вслед ему процедил сквозь зубы Родионов.

Сорокин давно знал о неприязни Родионова к Комолову. И однажды, будучи свидетелем одного неприятного разговора между ними, как ни в чем не бывало обратился к Родионову:

— Александр Емельянович, вы что сегодня вечером делаете?

— Еще не знаю. А что?

— Ну вот и хорошо. Зайдемте в ресторан. Посидим часок-другой.

Родионов удивленно поднял брови.

— Что, не хотите?

— Нет, почему же, — ответил Родионов, а сам подумал: «Сорокин, и вдруг ресторан. А впрочем, неплохо было бы этого дурня привлечь на свою сторону. Я-то думал, он святоша».

Так началась дружба этих двух людей. Все видели ее благотворное влияние на Родионова. Его реже видели пьяным, он много работал. Проект его «скелетной» группы хотя и не получил премии на конкурсе, однако жюри отметило в своем решении целесообразность доработки проекта и возможного использования его для разработки одиночных морских месторождений. И теперь «скелетная» группа вновь вернулась к своему проекту. Большую помощь группе Родионова оказывал Сорокин. Он с увлечением работал над деталями проекта, заражая товарищей своей деловитостью.

Когда проект в основном был готов, он был рассмотрен техническим совещанием, созванным Трофимовым. Докладывал Родионов. Оригинально и разумно был решен вопрос облегчения стальной трехсотпятидесятиметровой каркасной башни. Несколько выше центра тяжести башни был расположен пустотелый тонкостенный сфероид. Верхняя, меньшая часть башни опиралась на него, а нижняя оказывалась как бы подвешенной. Башня заканчивалась площадкой, на которой должно было находиться необходимое оборудование для бурения и эксплуатации нефтяных скважин и жилые помещения для людей.

В зависимости от того, в какой мере сфероид заполнялся воздухом, башня могла либо плавать, либо опираться своими стальными башмаками на морское дно.

Не решен был вопрос лишь о монтаже башни. Собирать башню в порту или закрытой бухте из-за мелководности было нельзя. Для этого нужна была минимум двухсотметровая глубина. Таких глубоких, закрытых от штормов бухт ни в Приморске, ни вблизи его не было.

— Есть такое место, — сказала Березина.

— Где? Что вы имеете в виду?

— Порт Ледяного острова.

— Александр Емельянович, а зачем вы хотите бурить обязательно с башни, когда у нас есть самоходная буровая «ПБУ-8»? Пусть башня служит базой.

Одна за другой вносились поправки в проект «скелетной» группы. Вместо подводного нефтепровода для перекачки нефти Виктор Дубравин предложил установить подводные резервуары-ловушки, откуда нефть под напором столба морской воды будет самотеком поступать к танкерам и нефтеналивным баржам.

После изготовления рабочих чертежей подводной буровой «ПБУ-8» в доработку проекта Родионова включились почти все инженеры проектного отдела. Вскоре работа была закончена и проект утвержден. Решено было с согласия министерства начать разработку одиночного крупного месторождения, расположенного на большой глубине в ста километрах к востоку от Ледяного острова.

Однажды поздно вечером Трофимову, задержавшемуся в управлении, позвонил Винокуров и попросил немедленно приехать.

Проходя через вестибюль первого этажа управления треста, Алексей Петрович увидел Родионова, который нес сверток с чертежами. Делая вид, что он не замечает Трофимова, Родионов, не повернув в его сторону головы, вышел. Алексей Петрович, постояв минутку в вестибюле, направился к выходу. На улице было пустынно и тихо. Трофимов оглянулся на здание управления треста. Светились только окна кабинета профессора Дубравина да одно окно в нижнем этаже. «Должно быть, Виктор Николаевич вернулся с Ледяного острова, — подумал Трофимов. — Нет, его окно рядом». Алексей Петрович подошел ближе и через просвет в неплотно задернутой шторе увидел Сорокина, склонившеюся над чертежной доской. «Работяга этот Илья, только со странностями», — впервые мысленно сказал себе Алексей Петрович, вспомнив разговор с Ольгой в Москве после конкурса.

— Алексей Петрович, не покажется ли вам это знакомым? — встретил Винокуров Трофимова, подавая ему два темных рулончика фотопленки.

Трофимов сел на предложенный капитаном стул, развернул один рулончик и стал рассматривать на свет кадр за кадром.

На первом кадре был заснят разрез подводной самоходной буровой «ПБУ-8», на других кадрах были сфотографированы чертежи отдельных узлов «ПБУ-8». На второй пленке был заснят проект плавающей гиперболической башни Родионова.

— Наши чертежи. — Трофимов с немым вопросом посмотрел на капитана.

— Да, ваши, только побывали в чужих руках.

Трофимов долго сидел молча. Винокуров, словно не замечая Алексея Петровича, листал папку с бумагами.

— Откуда это? — спросил, наконец, Трофимов, снова беря со стола темный рулончик.

— С небес. — Капитан сунул папку в ящик и серьезно посмотрел на Трофимова. — Да, да! Именно с небес. Есть фотолюбители, которые ради развлечения снимают на пленку всякого рода проекты, чертежи. Потом привязывают эти пленочки к воздушным шарикам-зондам и пускают их в небо. Попутный ветер несет их через границу. Приходится принимать меры, чтобы они туда все-таки не попадали. Радиолокация — удобная вещь. Помогает.

Выжидающе посмотрев на Трофимова, капитан добавил:

— Значит, кто-то чужой имеет доступ к чертежам.

Ошеломленный Трофимов не знал, что ответить.

Ему вспомнились и подслушанный на берегу моря разговор, и покушение на Ольгу, и смерть инженера Плужникова, и попытки залезть в его, Трофимова, квартиру, и, наконец, как из тумана, в его мыслях всплыл Родионов с чертежами подмышкой. «Неужели он?» — от этой мысли кровь отлила от его лица. Винокуров, наблюдавший за Алексеем Петровичем, заметил, как побледнел шрам на его левой щеке.

— У вас есть какие-нибудь подозрения? — спросил капитан.

— Нет, ерунда, — сказал Трофимов, а сам подумал: «Не могу же я, не имея на то веских оснований, заподозрить Родионова. Возможно, то был сверток чистой бумаги».

— Скажите, Алексей Петрович, кроме ваших людей, кто-нибудь мог иметь доступ к чертежам?

— Чертежи самоходной буровой имеются на судоверфи, на машиностроительном заводе и в министерстве. А вот проект гиперболической плавающей башни мы еще не размножали, и, кроме наших людей, его никто видеть не мог.

— Вот это очень важно. — Сделав паузу, капитан указал на пленку: — Есть у вас что-нибудь похожее на это? Ну. какие-нибудь старые, ничего не значащие чертежи, которые можно было бы послать в качестве очередной посылочки на ту сторону? Найдется, надеюсь?

— Есть, — Трофимов не удержался от улыбки. — Во-первых, первоначальный проект Родионова, который он представлял на конкурс. Потом проект американской самоходной морской буровой.

— Подводной?

— Нет, надводной, хотя она сейчас и под водой.

— Как под водой?

— Опрокинулась при испытании и затонула.

Винокуров засмеялся:

— Давайте ее.

С неспокойным сердцем Алексей Петрович возвращался домой. Мысль о том, что среди работников управления треста орудует враг, а может быть, и не один, не давала покоя. Алексею Петровичу хотелось побыть наедине с самим собой, и поэтому он не пошел сразу домой, а свернул к Приморскому парку.

Сидя на скамейке, Алексей Петрович почти не замечал гуляющих. Он перебирал в памяти людей, имевших доступ к чертежам. В нерабочее время чертежи хранились в опечатанных сейфах, а днем ими пользовались только работники проектного отдела. Значит, подлеца надо искать среди своих. Но кто? Виктор Дубравин, Комолов? Трофимов даже рассмеялся — настолько нелепым было это подозрение. Родионов? Вот за кого он бы не поручился. Интересно, что общего нашлось у этого человека с Сорокиным, что привело их к такой тесной дружбе? Впрочем, Илья неплохо ладит со всеми.

«Но кто же все-таки враг?» — в сотый раз Трофимов задавал себе этот вопрос. Алексею Петровичу стало даже не по себе от мысли, что, может быть, каждый день он, встречаясь, жмет ему руку. Трофимов невольно вытер свою ладонь о колено.

Устав думать об одном и том же, Алексей Петрович стал смотреть на гуляющих. Мимо, полуобнявшись, неторопливо шла пара. Девушка тихо смеялась, заглядывая в лицо своему спутнику.

Грудной смех девушки напомнил Трофимову о Кирилловой, и сердце Алексея Петровича сжалось в щемящей тоске. Что она делает сейчас? Ольгу словно подменили. Сколько раз он пытался вызвать ее на откровенный разговор, узнать, что произошло, но напрасно, — все его предложения о встрече в нерабочее время она вежливо отклоняла, а на работе он редко видел ее с глазу на глаз. Определенно, она избегала его. Даже тогда, когда он приглашал ее по делу, она присылала вместо себя Березину, ссылаясь на занятость или находя другой предлог. За последнее время она осунулась, побледнела. Алексей Петрович с горькой улыбкой вспомнил вчерашний разговор с ней. Встретив Ольгу у старшего Дубравина, он попросил ее, когда она освободится, зайти к нему.

Определенного дела к Ольге не было, и Трофимов стал спрашивать, не нуждается ли в чем-нибудь лаборатория.

— Нет, спасибо, — сухо ответила Ольга, глядя куда-то в сторону.

— А людей вам больше не нужно?

— Нет.

— И палеонтологи не нужны?

— Обойдемся.

— А оборудования хватает?

— Да.

— Когда думаете перебираться на Ледяной остров?

— Скоро.

«И это с того злосчастного дня», — Алексей Петрович вспомнил случай, когда Ольга внезапно вылетела в Москву, а вечером возвратилась в Приморск. Правда, об этом никто, кроме Трофимова, не знал. Ольга, появившись под вечер на Ледяном острове, сказала Байрамову, что надобность в поездке отпала. Но Трофимов-то знал больше. Когда Байрамов сообщил ему об отъезде Ольги, он тут же вылетел в Приморск. Но опоздал. Он лишь издали увидел Ольгу. Она торопливо подымалась по лестнице в самолет, стоявший на взлетной дорожке. Когда Трофимов подбежал ближе, аэродромные служащие откатили от самолета лестницу, и машина, набирая скорость, оторвалась от бетонированной дорожки. А вечером он немало был удивлен, узнав от Байрамова, что Ольга отказалась от отпуска и осталась на Ледяном острове. «Тут какая-то тайна», — подумал Трофимов и сам спросил:

— А как здоровье матери?

— Ничего, спасибо.

— Оля! Ну, что с тобой случилось? — не выдержал Трофимов сухих, односложных ответов Кирилловой.

Ольга резко повернулась к Трофимову и посмотрела на него взглядом, полным неизъяснимой тоски и страдания. Она хотела что-то сказать, но сдержалась; загоревшиеся было огоньки в ее глазах потухли, две крупные слезы покатились по бледным щекам.

Она повернулась и быстро пошла к двери, на ходу вытирая платком слезы.

Алексею Петровичу стало больно от этих воспоминаний. Должно быть, и он изменился. Мать несколько раз спрашивала его, не случилось ли чего, а вчера, словно невзначай, спросила об Ольге. Ох, как он хотел бы ее видеть!

Алексей Петрович встал и направился к выходу из парка.

— Сказал, рано придешь, и опять обманул, — встретила его сестра.

Трофимов улыбнулся:

— Извини, Марина, задержался. А где малыш? Спит?

— Что ты! Возится с Атаманом. Ты бы только посмотрел. Да вот он, смотри. — Марина расхохоталась, показывая на открытую дверь. В комнату верхом на Атамане, повизгивая от удовольствия, въехал сынишка Марины, Андрейка. — Вот подружились! И Атаман весь день от него ни на шаг.

Алексей Петрович снял племянника со спины Атамана и высоко подбросил на руках.

Перед сном Трофимов решил немного погулять с Атаманом. И тут произошло событие, которое навело Алексея Петровича на мучительное раздумье.

Алексей Петрович обошел прилегавший к дому сад и вышел на безлюдную улицу. Пес спокойно шел возле ноги Трофимова, держа в зубах сложенный в несколько раз ременный поводок.

Неожиданно Атаман остановился, настороженно глядя в сторону вышедших из переулка двоих мужчин. Шерсть на спине собаки медленно подымалась. Хотя Атаман на улице никогда ни на кого не кидался и даже не лаял, Трофимов на всякий случай решил взять поводок в руки. Но не успел он нагнуться, как Атаман молча рванулся вперед.

— Назад, Атаман! — крикнул Алексей Петрович, но пес словно не слышал.

На крик Трофимова прохожие обернулись, и один из них во весь дух кинулся к открытому подъезду на противоположной стороне улицы. В тот же миг Атаман бросился ему наперерез.

У самого подъезда дома Атаман сбил с ног прохожего, но тому удалось вскочить на ноги, юркнуть в дверь и захлопнуть ее за собой.

Когда Трофимов подбежал к подъезду, обезумевший от ярости пес кидался на дверь, стараясь открыть ее. С трудом Алексей Петрович укротил неожиданно озверевшего пса. Он боялся, как бы Атаман не бросился на второго прохожего, в растерянности стоявшего на противоположной стороне улицы. Но удивительное дело! Когда прохожий — это был инженер Родионов — подошел к Трофимову, Атаман даже не повернул голову в его сторону. Он продолжал рваться к двери подъезда.

— Кто там? — спросил Трофимов у Родионова, показывая на дверь.

— Сорокин. — Родионов боязливо покосился на Атамана.

Каждый раз, когда Сорокин приоткрывал дверь, пес бешено рычал, стараясь вырваться из рук Трофимова.

Страшная догадка молнией промелькнула в сознании Трофимова. Усилием воли он сдержал себя от того, чтобы не рвануть дверь подъезда, спустить своего верного пса и крикнуть: «Возьми!» Как можно спокойнее он сказал через дверь:

— Подожди, Илья, я сейчас уведу Атамана домой. Совсем взбесился, скотина. Это с ним часто бывает, — солгал Алексей Петрович. — Искусал он тебя?

— Ерунда, пиджак порвал, — испуганно проговорил Сорокин.

* * *

Алексей Петрович торопливо вошел на веранду, позвонил Винокурову домой и попросил разрешения приехать.

— Ты куда, Алешенька? — встретила Трофимова в передней еще не спавшая Надежда Ивановна.

— Мама, я сейчас вернусь, — Алексей Петрович поцеловал ее в щеку. — Ты не жди меня. Ложись и спи.

А сам подумал: «Все равно не будет спать, пока не вернусь».

В эту ночь Трофимов долго не мог уснуть, думая о случившемся. Часы пробили три. В окне брезжил рассвет.

— Атаман! — ласково позвал Алексей Петрович, протягивая в сумерках руку. В углу послышалась легкая возня, потом Трофимов почувствовал под ладонью жесткую шерсть собаки. Алексей Петрович погладил Атамана по спине, почесал у него за ухом: — Молодец ты у меня, Атаман! Иди спи.

Атаман лизнул руку Трофимову и отошел на свое место.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

От порта до управления треста Алексей Петрович и Виктор Николаевич не проронили ни слова. Каждый думал о своем, а по существу они думали об одном и том же — о результатах испытания самоходной подводной буровой «ПБУ-8». Бурение скважин с морского дна оказалось делом весьма сложным и хлопотливым.

Трофимова не утешали и положительные выводы комиссии, настаивавшей на серийном выпуске подводных буровых установок.

Только два члена комиссии — Трофимов и Виктор Дубравин — категорически возражали против серийного выпуска «ПБУ-8», в создание которой было вложено столько их труда. Они лучше других видели, что их замысел не удался.

У слабо освещенного подъезда управления «Морнефти» Алексей Петрович, плавно затормозив машину, молча вышел. Тускло отсвечивали темные окна. Лишь в кабинете Николая Дмитриевича Дубравина горел свет.

— Зайдем ко мне, — нарушил молчание Алексей Петрович.

Неслышно ступая по мраморным ступенькам, словно боясь нарушить ночную тишину, они поднялись на второй этаж.

Войдя в кабинет, Алексей Петрович указал Дубравину на мягкое кресло под белым чехлом, около рабочего стола, а сам сел в такое же напротив.

Долго сидели они молча. Наконец, затушив окурок уже третьей папиросы, Трофимов посмотрел в упор в открытое лицо Виктора Дубравина:

— Ну и как, Виктор Николаевич?

— Плохо, Алексей Петрович.

— В том-то и дело, что плохо. Пять часов бури, а пять дней креплением занимайся. Никуда не годится.

— Я не о том, Алексей Петрович.

— А о чем же?

— Я говорю о плохой остойчивости «ПБУ-8». В подводном положении еще ничего, а вот на поверхности совсем дрянь дело. При небольшой волне установка уже может перевернуться. Это, мне кажется, главный недостаток. А то, что пять дней на скважину тратится, — это не так уж плохо. Ведь на суше, насколько мне известно, тоже два-три дня уходит.

— Так то на суше. А мы должны работать быстрее…

Зазвонил телефон.

— Трофимов слушает! Здравствуйте, Людмила Сергеевна! Здесь, здесь. Передаю трубку.

— Здравствуй, Люся! Соскучились? Ну что ты! Не неделя, а всего три дня. Еще не спит? Ждет меня? Ну давай, давай. Здравствуй, Сашенька! А ты почему не спишь? Ах, дедушка тебе автомобиль подарил. Ну, тогда причина уважительная. Скоро приеду, Сашенька. До свиданья!

Дубравин положил трубку.

— Какой сегодня день, Виктор Николаевич? Суббота? — неожиданно спросил Трофимов.

Виктор посмотрел на часы:

— Пока еще суббота.

— Знаете что? Забирайте жену, сынишку и поедем сейчас же на Лесные озера. Завтра шестнадцатое августа — начало осенней охоты. А дичи там тьма-тьмущая! Поохотимся. Николая Дмитриевича с Еленой Николаевной уговорим. Жаль, нет Байрамова.

— А как туда доберемся?

— На морском катере. Звоните домой, пусть собираются.

— А как же вы, Алексей Петрович, поедете? Вы же двое суток не спали, не отдыхали.

— Вот там и отдохну.

Виктор позвонил домой.

— Что? Саше спать надо? Уложим на катере. Морской воздух ему не помешает. Кто из женщин едет? — Виктор посмотрел на Алексея Петровича.

Трофимов смущенно пожал плечами.

— Да, едут тут… — неуверенно сказал Виктор. — Кто конкретно? Так… конкретно… стало быть.

Дубравин умоляюще смотрел на Трофимова. Алексей Петрович растерялся. Тогда Виктор, махнув рукой, мол, «была не была», сказал:

— Мама едет, потом Кириллова Ольга Петровна. Какая Березина? Ах, Таня? Да, да, едет, непременно, ну и еще поедут другие.

Виктор положил трубку.

— Уф! Ну, Алексей Петрович, чтобы не оказаться мне вруном, прошу помочь. Звоните Кирилловой и Березиной, а мать я уговорю сам.

— Кирилловой нет в Приморске, она на Ледяном острове. — Лицо Трофимова помрачнело.

Несмотря на поздний час, желающих ехать на Лесные озера оказалось больше, чем можно было ожидать. Длинная каюта морского катера оказалась тесной. Люди, которым не хватило мягких кожаных диванов, разместились кто как мог в узком проходе. Морской воздух, врывавшийся в открытые иллюминаторы, приятно освежал лица уставших за день людей. Но, несмотря на усталость, никого не покидало веселое настроение. Шум воды за бортом катера, мчавшегося вдоль побережья на север, тонул в веселом гомоне людских голосов. Сквозь серебристый смех Тани Березиной, рассказывавшей что-то, должно быть, веселое, слышался басок Григория Ивановича Королева. Виктор Дубравин, придерживая прикорнувшего у него на коленях сынишку, разговаривал со своей матерью. Ветров и сидевший перед ним вихрастый паренек «сражались» в шахматы при неослабном внимании группы болельщиков, стоявших в проходе. Из всей компании лишь один Трофимов, не считая безмятежно спавшего юного Саши Дубравина, не принимал участия в веселом разговоре едущих на отдых людей. Алексей Петрович, как только сел на диван, сразу обмяк и задремал — сказались проведенные без сна последние двое суток. Сорокин и Родионов сидели на самом заднем диване, тихо разговаривая между собой.

Короткая летняя ночь кончилась незаметно. Ранний летний рассвет застал катер в устье реки, вытекавшей из Медвежьего озера — самого большого из группы Лесных озер. Из тихих болотистых рукавов реки, вспугнутые шумом мотора, с криком подымались стаи уток. Григорий Иванович Королев ревниво провожал их глазами. В нем проснулся охотничий азарт. Наконец, не выдержав, он схватил свою старую, видавшую виды двустволку и вылез на гладкий обтекаемый корпус катера. Встречный ветер ударил ему в грудь.

Распластавшись за рубкой и взяв ружье наизготовку, он стал ждать. Вскоре из прибрежных камышей вылетела стайка уток. Геолог вскинул ружье и один за другим спустил оба курка. Летевшая впереди птица, неуклюже взмахнув крыльями и перевернувшись, плюхнулась в воду.

Катер резко замедлил ход и направился к подстреленной птице.

Выстрелы Григория Ивановича разбудили все еще спавшего Трофимова. Сон сразу слетел с него, когда он увидел через раскрытый иллюминатор покачивающуюся на воде вверх лапками утку. А минутой позже вместе с Виктором Дубравиным он присоединился к Королеву.

С приглушенным мотором, катер скользил вдоль прибрежных камышей, заходил в тихие, с зелеными кувшинками на поверхности воды протоки. Время от времени хлопали выстрелы. Не напуганные еще, птицы себе на гибель подпускали охотников на близкое расстояние.

Вскоре катер остановился у высокого берега Медвежьего озера.

Даже в жаркую летнюю погоду приятно посидеть у костра. Но особенно к этому располагала утренняя прохлада и усталость вчерашнего дня, которую чувствовали приехавшие.

Поэтому вокруг костра собрались почти все. Один лишь Саша Дубравин безмятежно спал в гамаке.

Григорий Иванович, выбив из трубки пепел о несгоревший конец головешки, стал собирать свои охотничьи принадлежности. Следом за ним поднялись и другие охотники. Николай Дмитриевич, чувствовавший себя не совсем здоровым, решил не ходить. Таня Березина воспользовалась этим и выпросила у старого геолога его ружье.

— Вы, Николай Дмитриевич, только меня научите, как из него стреляют, — и, повернув ружье стволами в сторону костра, она попыталась взвести курки.

— Так не годится, Таня. — Королев, стоявший рядом, повернул ствол ее ружья в сторону леса. — Чего доброго вы ухлопаете кого-нибудь.

— Николай Дмитриевич, вы дайте ей холостые патроны, а то с ней страшно ходить на охоту, — пошутил Ветров.

Все рассмеялись. Но Таню трудно было смутить. Повернувшись к Ветрову, она отпарировала:

— А ты оставайся у костра картошку к завтраку чистить. А то, чего доброго, на охоте еще ноги промочишь и насморк начнется.

— А и в самом деле, Максим Андреевич, — Королев подмигнул Ветрову, — зачем тебе ходить? Раз Таня идет, то уткам не сдобровать.

— Да, что и говорить, охотник знаменитый!

— Ох, Максим, я тебя сейчас побью! — рассмеялась Таня.

— Ой, как страшно!

— Вера, — Таня повернулась к Юговой, — не пускай своего Максима в лес, а то я за себя не отвечаю.

— Лучше ты, Таня, оставайся. Пусть они идут одни.

— Ну, нет, я обязательно пойду! Мне хочется узнать, почему все охотники такие хвастунишки.

— Знаешь что, Таня, — с напускной серьезностью обратился к девушке Королев, — я раздумал тебя брать на охоту.

Мужчины весело поддержали геолога:

— Правильно, Григорий Иванович.

— Верно.

Таня озадаченно посмотрела на Григория Ивановича. Тот, хитро улыбнувшись, продолжал:

— Хотя, пожалуй, тебя можно взять, только при одном условии.

— При каком?

— Если ты будешь плавать за подбитыми мной утками.

— Согласна, — рассмеялась Таня. — Только за моими утками поплывете вы. Хорошо?

— Прекрасно! Я-то, конечно, и ног не замочу.

— Ой, Григорий Иванович. Не говорите «гоп», пока не перепрыгнете.

— В данном случае можно.

В это время над костром с характерным свистом прошла стая уток. Раздался выстрел. Все повернулись к Тане. Ствол ее ружья чуть дымился. Она удивленно смотрела вслед улетевшей стае. «Вот опозорилась, — думала она. — Зря поторопилась, надо было как следует целиться».

Мгновение охотники смотрели на девушку, потом дружно засмеялись. Таня покраснела.

— Зря смеетесь, товарищи. Придется тебе, Григорий Иванович, сплавать за уткой. — Николай Дмитриевич, положив одну руку Королеву на плечо, другой показал в сторону озера. — Поздравляю тебя, Танюша, с первым успехом.

Таня посмотрела в сторону озера и сама удивилась. Отделившись от стаи и почти сложив крылья, все круче и круче снижалась раненая утка и, наконец, упала почти на середине озера. Проплыв по воде несколько метров, утка ткнулась головой в воду, хлопнула ослабевшими крыльями и перевернулась вверх лапками.

Женщины торжествовали.

— Ну, Григорий Иванович, доставьте удовольствие, сплавайте за уточкой, — рассмеялась Марина.

Геолог смущенно посмотрел на катер.

— Нет, вы туда не смотрите. Уговор дороже денег Плывите.

— Ну хорошо, — и Королев, усевшись на землю, под общий смех стал стягивать с ног охотничьи сапоги.

Пурпурное солнце медленно выплывало из-за верхушек деревьев.

Молодежь разбрелась по лесу. У костра готовить завтрак остались Елена Николаевна Дубравина да Надежда Ивановна Трофимова.

Охотники, дойдя до Черной пади, разошлись в разные стороны. Королев и увязавшаяся за ним Таня отправились через перевал к Малым озерам. Ветров решил поохотиться на фазанов. Он круто повернул от озера в сторону к покрытым лесами предгорьям. Родионов один ушел через Черную падь. Трофимов, Сорокин и Виктор Дубравин направились вдоль берега Медвежьего озера.

Алексей Петрович временами украдкой посматривал на Сорокина. После ночного случая на улице Винокуров посоветовал Трофимову поручить Сорокину дело, которое могло бы представлять интерес для тех, на кого, возможно, работал Сорокин. Трофимов догадался, чего хочет Винокуров. Поэтому Алексей Петрович откомандировал Сорокина в объединение «Приморнефть», на промыслах которого испытывались снаряды для беструбного цементажа скважин. Но Сорокин был или действительно честным человеком, или очень опытным шпионом, не желающим рисковать после ночного нападения Атамана. Люди Винокурова напрасно следили за каждым его шагом. По предложению Сорокина в снаряд было внесено несколько конструктивных изменений, благодаря чему он стал работать безотказно.

Но страшные подозрения продолжали мучить Трофимова, и он, украдкой посматривая на Сорокина, очень хотел, чтобы эти подозрения оказались напрасными.

— Да, Илья, ты мне не рассказал, как работает новый цементировочный снаряд? — спросил Трофимов.

— Очень хорошо работает. Зацементировали десять скважин, и все удачно.

— Герметичность?

— Полная.

— О! Это просто замечательно! — Трофимов закурил папиросу.

— Ну конечно, экономится столько металла.

— И время.

— Да, и время.

Охотники долго шли молча. Наконец Трофимов, повернувшись к Дубравину, спросил:

— Виктор Николаевич, ты говоришь, что у «ПБУ-8» плохая остойчивость?

— Да.

— А что, если убрать башню магазина. Это улучшит дело?

— Конечно. В ней-то вся беда.

— Мы так и сделаем. И у нас будет великолепная подводная буровая.

Они подошли к самому берегу озера.

— Вот смотрите, — Трофимов, подойдя к обнаженному прибрежному участку, стал палкой чертить на нем схему «ПБУ-8». — Башня нужна нам для обсадных труб. Но мы будем цементировать морские скважины без труб, и они нам не будут нужны. — Отложив в сторону ружья и позабыв об охоте, Трофимов, Дубравин и Сорокин, словно маленькие дети, разрисовывали прибрежную голую землю. Проходил час за часом, а они все не уходили.

Таня Березина, возвращаясь с Королевым берегом, громко расхохоталась, увидев трех взрослых мужчин, ползающих на четвереньках. Но на ее смех они даже не обратили внимания. И только когда она подошла совсем близко, Трофимов неожиданно закричал:

— Не подходи, чертеж испортишь!

— Какой чертеж? Ах, вы решили в «классики» сыграть? Похвально для взрослых мужчин. Между прочим, когда мне было лет шесть, я тоже занималась этим делом.

Но шутка не имела успеха. Трофимов и его товарищи были серьезны. Таня умолкла.

Григорий Иванович не стал расспрашивать инженеров об их занятии. Он спокойно снял ягдташ, ружье и, усевшись на пригорке, закурил свою трубку. Таня же, как любопытный ребенок, ходила вокруг, рассматривая исчерченную палкой прибрежную землю.

— Новоявленные архимеды, — наконец сказала она, отойдя к геологу.

— Садись, Танюша, снимай свое ружье. — Геолог подвинулся к краю разостланного плаща, уступая место девушке.

— Григорий Иванович, — крикнул Трофимов, — нет ли у вас чистой бумаги?

— Ничего нет, Алексей Петрович.

— А у тебя, Таня?

— Я сумочку оставила у костра.

— Жаль, придется сходить в лагерь.

Но в это время из лесу вышел увешанный охотничьими трофеями инженер Родионов. При нем оказалась записная книжка.

— Алексей, разреши, я скопирую чертеж. — Сорокин взял из рук Трофимова записную книжку.

И не успели инженеры выкурить по папироске, как Сорокин все закончил и передал записную книжку Трофимову.

Сличив копию эскиза с оригиналом, Алексей Петрович ногой уничтожил чертеж на земле.

— Ну пошли, товарищи, а то так можно с голоду умереть.

И перекинув ружье за спину, Алексей Петрович широкими шагами направился к лагерю. Следом за ним двинулись и остальные. До лагеря было еще далеко, а уже вместе с дымом доносило вкусный запах пищи.

— Где же ваша дичь? — встретил Трофимова, Виктора Дубравина и Сорокина старший Дубравин.

— Вот она! — Алексей Петрович торжественно потряс над головой записной книжкой.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

По срочно изготовленным чертежам спешно реконструировалась «ПБУ-8». Удачная реконструкция позволила бы пустить установку в серийное производство. Работы велись круглосуточно. Медлить было нельзя. Ледяной остров был готов принять в свои уютные жилые дома тысячи людей. Город на острове быстро разрастался. Квартал за кварталом монтировались из готовых блоков все новые и новые многоэтажные корпуса. Заканчивалось сооружение производственных объектов: мощных компрессорных станций, ремонтного завода, электростанции; от острова на материк прокладывались подводные трубопроводы. Управление треста «Морнефть» готовилось к переезду из Приморска на Ледяной остров.

Накануне испытания реконструированной «ПБУ-8» Трофимову с Ледяного острова позвонила Ольга. От официально-сухого тона, каким она обычно разговаривала с ним в последнее время, не осталось и следа. Взволнованно она сообщила, что восточный скат Ледяного острова подтаял и изоляция, прикрывавшая ледяной массив от теплых морских течений, рухнула на дно. Надо было принимать срочные меры.

— Приезжайте, Алексей Петрович, скорее, — умоляла Ольга.

Пришлось бросить все и вылететь на Ледяной остров.

Познакомившись с положением на месте, Трофимов понял, почему так волновалась Ольга. Ледяному острову угрожала катастрофа.

Ольга показалась Трофимову еще более осунувшейся и побледневшей. Даже загар, казалось, сошел с ее лица. Не подымая глаз, она сдержанно рассказала Трофимову о случившемся. Тщетно старалась она скрыть свою тревогу и растерянность.

Алексей Петрович решил сам проверить размеры катастрофы. С подводного автобуса он осмотрел восточные скаты острова. Ольга, вместе с ним спустившаяся под воду, больше молчала. Она опять, казалось, ушла в себя и на вопросы Трофимова отвечала сухо и односложно.

Мрачный вышел Трофимов на берег.

— Что же будем делать, товарищи? — Алексей Петрович обвел взглядом тревожные лица товарищей, собравшихся на экстренное совещание. — Не сегодня-завтра обрушится изоляция в других местах.

— А что, если пустить в дело микрохолодильники? — обратился к Трофимову Ахундов. — Мы с Ольгой Петровной думали об этом. — Ахундов обернулся к Ольге, как бы ища ее поддержки.

— Ну? — Трофимов с интересом посмотрел на молодого инженера.

— Если холодильники сделать с разомкнутыми контактами, спустить их на подтаивающий скат, дать напряжение, то вода замкнет контакты, и холодильники будут работать. Но когда вода замерзнет настолько, что контакты окажутся во льду, холодильники окажутся автоматически выключенными.

— А как с изоляцией? — заинтересовался Трофимов.

— Можно и изолировать, только контакты надо будет вывести на поверхность бетона.

— А какую площадь защитит один холодильник? — Трофимов раскрыл блокнот и взял в руки карандаш.

— Пятьсот квадратных метров. — Ахундов заметил, как в руках Трофимова забегал карандаш. — Только вы, Алексей Петрович, не считайте. Мы подсчитали: нужно шестьсот холодильников.

— Неверно считали.

— Как так, Алексей Петрович?

— Укреплять надо не только восточный скат, а весь остров. В первую очередь надо спасать другие участки, где изоляция еще не обрушилась. Восточным скатом займемся потом.

Возвращался Трофимов в Приморск вместе с Ольгой. Она печально смотрела в окно самолета и за дорогу не проронила ни слова. Так же молча она вышла из самолета.

— Пойдемте пешком? — предложил Трофимов.

— Хорошо, — безразлично согласилась Ольга.

Алексей Петрович изредка бросал взгляд на шагавшую рядом Ольгу. Лицо ее было грустным. Алексей Петрович несколько раз порывался заговорить с ней, но не знал, с чего начать.

— Скажи, Оля, что случилось? — не выдержал Трофимов.

— А? — не поняла она, погруженная в размышления.

Трофимов не решился повторить вопрос. Чужие и далекие друг другу, они подошли к Приморскому бульвару. Вечернее солнце золотило верхушки деревьев.

— Давай, Оля, посидим, — вновь заговорил Трофимов.

Ольга, не ответив, первая повернула к скамейке.

Но разговор попрежнему не клеился. В ответ на вопросы Трофимова Ольга все ниже и ниже опускала голову. Алексей Петрович заметил на глазах девушки слезы и сам расстроился.

— Ну скажи мне, Оля, что с тобой делается? — Алексей Петрович нежно погладил девушку по плечу. — Ведь любишь? И я без тебя не могу.

Ольга изумленно подняла на Трофимова влажные глаза, собираясь что-то сказать, но в это время из боковой аллеи показалась Марина. «Не вовремя ты появилась, Марина». На лице Трофимова отразилась досада. Но по-своему истолковала это выражение и без того настороженная Ольга.

— А-а! Вот ты где, Алеша, — широко улыбнулась сестра Трофимова. — А я уж думала, ты задержишься на Ледяном острове и не придешь сегодня домой.

— До свиданья! — Ольга встала и чуть не бегом направилась в сторону.

— Оля! — с каким-то отчаянием крикнул Алексей Петрович.

Ольга остановилась, через плечо взглянув на Трофимова.

— Куда же ты? Познакомься с моей сестрой Мариной.

Глаза Ольги широко открылись. Она круто повернулась к Трофимову и стоявшей рядом Марине. Потом быстро вернулась, протянула улыбающейся Марине руку и порывисто ее обняла.

Алексей Петрович смотрел на них, счастливо улыбаясь. Марина нежно высвободилась из объятий Ольги, заглянула в ее просветлевшее лицо. Повернувшись к брату, она с улыбкой сказала:

— О, Алешка! Побью я тебя сегодня! Довел девушку до слез. Изверг!

— Это я сама виновата! — выругала себя Ольга.

— Бей, Марина, заслужил! — рассмеялся Трофимов.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Через три дня после поездки на Лесные озера Алексея Петровича пригласил Винокуров.

— Смотрите, — капитан положил на стол несколько листков с чертежами. — Знакомо вам это?

Трофимов взглянул и ахнул. Это были эскизные чертежи новой конструкции подводной буровой, которые они чертили на берегу Медвежьего озера. Надписи были сделаны на английском языке. Проектный отдел треста еще не успел перенести эти чертежи на ватман, а врагу они были уже известны. «Кто? Кто мог?» — думал Трофимов. «Ну, ясно кто — Сорокин», — решил он.

Больно было сознавать, что человек, которому он доверял и которого считал прежде своим другом, оказался врагом. Неужели дружба так способна ослепить человека? А может быть, это Родионов?..

— Ну, что вы скажете, Алексей Петрович? — выждав, спросил Винокуров.

Трофимов рассказал историю появления идеи новой конструкции подводной буровой.

— У кого сейчас записная книжка?

— Все, что имеет какое-нибудь отношение к проекту подводной буровой, находилось и находится в проектном отделе треста. Виктор Николаевич Дубравин после работы все материалы, относящиеся к этому проекту, закрывает и опечатывает в сейфе. Но, чтобы сделать это, — Трофимов показал на чертежи, — не обязательно иметь оригинал. Это нетрудно изобразить по памяти. Чертежи первого варианта всем в печенки въелись, а новые изменения не сложны.

— А все-таки, кто бы мог воспроизвести на память новый проект? — настаивал Винокуров.

— Кто? Ну я, Дубравин, Сорокин, Комолов, Родионов, да и другие инженеры проектного отдела.

Помолчав, Трофимов вслух подумал:

— Да, Сорокин легко мог это сделать… Родионов тоже.

— Ну, спасибо, Алексей Петрович. Я вас задерживать больше не буду… Кстати, вам эта фотография ничего не говорит? — Винокуров вынул из ящика стола фотографию подростка.

Что-то знакомое показалось Трофимову в этих белесых навыкате глазах, но потом это ускользнуло. Алексей Петрович закрыл свои глаза ладонью, сжав пальцами виски, мучительно вспоминая. …Темная непогожая ночь… шквал минометного огня… могильный холод перепаханной в боях, по-осеннему холодной земли…

Капитан молчал, глядя на инженера.

— Ну конечно! — вздрогнул Трофимов, опуская руку.

— Что конечно?

— Это Сорокин. Или во всяком случае кто-нибудь из его родственников. Тут он очень молодой, еще мальчишка, а глаза мало изменились. Ну да, это он. Эти глаза я на всю жизнь запомнил осенью 1944 года. Они иногда мне даже снятся.

— Рассказывайте, — с еле сдерживаемым интересом попросил Винокуров.

— Осенью 1944 года после выполнения боевого задания во вражеском тылу я возвращался на свою сторону. При переходе линии фронта я был ранен…

— Так, так, — выпрямился в напряжении капитан.

— Когда я очнулся от страшной боли, то первое, что я увидел при вспышке осветительной ракеты и что запомнил на всю жизнь, были вот эти глаза, глаза Сорокина, который вынес меня к советским окопам. Удивительное сходство.

— Да, удивительное! А впрочем, ничего удивительного нет. Разница только в возрасте.

— Скажите, товарищ капитан, это дело рук Сорокина? — Трофимов указал на чертежи.

— Возможно, — пожал плечами Винокуров, наблюдая за потемневшим лицом Трофимова.

«Да, это он», — прозвучал для Трофимова ответ Винокурова.

— Кстати, Алексей Петрович, вы внешне не меняйте своего отношения к Сорокину.

— Не знаю, — мрачно сказал Трофимов, сжимая кулаки. — Это трудно.

— Надо, — тихо, но твердо сказал Винокуров.

— Хорошо, — выдавил из себя Трофимов сквозь кипевшую в нем ярость и, взяв от капитана подписанный пропуск, встал.

— Когда уезжает ваша сестра?

— Скоро. Отпуск ее кончается.

— Вы не можете снова отправить с ней Атамана?

— Хорошо, отправлю, — Алексей Петрович вспомнил, что с тех пор, как Марина привезла Атамана, Сорокин ни разу не заходил к нему на квартиру.

— Да, нелегко ему сейчас, — вслух подумал Винокуров, глядя на закрывшуюся за Трофимовым дверь.

Винокуров поднял усталые глаза на вошедшего Мамедова:

— Достал?

— Достал, товарищ капитан. Пришлось повозиться. Вот, — лейтенант положил на стол перед капитаном две фотографии.

Это были портреты инженера Сорокина. На одном он был снят в очках, на другом без очков.

— Это меня сейчас не интересует. — Винокуров отложил в сторону фотографию, где Сорокин был в очках. — А вот на этот посмотрим.

Капитан положил рядом с портретом Сорокина фотокарточку юного Краузе. Потом он закрыл лица на фото, оставив только одни глаза.

— Да, интересно. Смотри, времени прошло много, а сходство сохранилось. Ох, как хочется поговорить с тобой, господин Краузе, с глазу на глаз.

— Может быть, его сейчас взять?

— Нив коем случае! Да, кстати, что ты узнал о Коробовой?

— Она к подделке чертежей не причастна. Это дело рук Сорокина. Но он запугал ее и вынудил подать заявление об уходе. Дал ей понять, что если она не уйдет, то с нее удержат за причиненный ущерб большую сумму.

— Значит, попытался замести следы.

— Боялся разоблачения.

— Ясно. Ну как, ты больше не настаиваешь, что Плужников и Краузе — одно и то же лицо?.. — улыбнулся Винокуров.

Мамедов в смущении промолчал.

— Вот видишь, какая птица нам досталась! Сам Краузе! Но мы попробуем его перехитрить. Взять — штука не сложная. А вот незаметно для него самого обезвредить и использовать в наших интересах — это посложней. Попроси капитана Озерова.

— Как дела? — встретил Винокуров Озерова.

— Взяли. Сразу же как только приземлились, — садясь в предложенное кресло, ответил Озеров.

— Обоих?

— Да.

— Что при них?

— Бесшумные пистолеты, яд, взрывчатка, деньги, фальшивые документы, радиопередатчик.

— А письма?

— Шифрованные, для передачи Краузе.

— Не расшифровали?

— Все в порядке. Вот, — Озеров подал Винокурову два листка. Тот быстро пробежал глазами текст писем.

— Очень хорошо. Молчат?

— Нет, кажется, все рассказали, Вот явки, пароль. — Озеров вынул из папки еще один документ и, заметив вопросительный взгляд Винокурова, добавил: — Явки и пароль верные. Проверили.

— Кто они?

— Из «перемещенных».

— Когда состоится встреча с Сорокиным?

— Через два дня. А что будем делать с этими «перемещенными»? Отправим в Москву?

— Нет, пока задержим здесь. Могут пригодиться. О «благополучном» прибытии на место передали их шефу?

— Да, самому господину Джону Кларку. И даже получили ответ.

— Какой?

— Пожелал успехов, — засмеялся Озеров.

— Хорошо, — улыбнулся Винокуров. — Оставьте у меня папку. Посмотрю. А к вам еще одно дело.

— Да, — выпрямился Озеров.

— Раз уж вы опекаете Сорокина-Краузе, то следует выяснить еще одну подробность.

Винокуров замолчал, постукивая карандашом. Озеров терпеливо ждал.

— Не совсем ясно, — снова заговорил Винокуров, — зачем Сорокин после войны ездил в Холмск. Вот это предстоит вам выяснить.

— Хорошо.

— Самолет уходит в шесть, билет для вас заказан.

В эту ночь Озеров почти не спал. Просматривая дело Курта Краузе, он по-новому оценивал каждый документ.

Инженер Сорокин, он же Краузе, писал в своей биографии, что до войны он жил в Холмске и работал на машиностроительном заводе. Озеров с этого и начал. За три часа полета он успел вздремнуть и, сойдя в Холмске, чувствовал себя бодро. Он пошел на восстановленный после войны завод. Людей, которые работали на заводе до войны, осталось мало. Один старый мастер сообщил, что знал Сорокина.

— А как звали его? — поинтересовался Озеров.

— Этого я не припомню.

— Не Ильей ли Тимофеевичем?

— Да, да, кажется так. Только вы, мил-человек, если хотите узнать о нем подробней, лучше всего расспросите его вдову.

— Он был женат?

— А то как же. Двое детишек осталось. Сейчас они уже почти взрослые. А намучилась она, сердешная, с ними…

Жену Сорокина Озеров нашел по адресу, который ему дал старый мастер. Озеров представился ей как однополчанин мужа. У Дарьи Ильиничны при воспоминании о любимом человеке навернулись слезы. Чтобы скрыть свою слабость, она засуетилась с самоваром.

— Да вы не беспокойтесь, Дарья Ильинична, — сказал Озеров. — Я не голоден. Да и времени у меня мало.

— Ну как же… не знаю, как вас звать.

— Сергей Сергеевич.

— Ну как же, Сергей Сергеевич, разве можно? Обязательно выпейте чаю. Бывало товарищи Ильи частенько заходили к нему посидеть, поговорить за чашкой чаю. Хороший он был человек, да вот пожить ему не пришлось.

Пока хозяйка возилась с самоваром, он успел рассмотреть висевшую в рамке под стеклом фотографию мужчины лет двадцати семи — двадцати восьми, с копной темных волос, в черном пиджаке. В умных глазах горели насмешливые искорки. Озеров осторожно снял портрет и взглянул на его обратную сторону. Там он прочел:

«Илья Тимофеевич Сорокин. Ноябрь 1940 года».

— Это единственное, что осталось нам от Илюши, — услышал Озеров позади себя голос хозяйки. — И то спасибо товарищу Ильи.

Озеров вопросительно посмотрел на хозяйку.

— Мы до войны не здесь жили. Эту квартиру мне дали в сорок шестом году, когда я с ребятами вернулась с Урала. До войны у нас был домик рядом с заводом. От завода мы его получили, когда Илья после института приехал сюда на работу. В сорок первом фашисты сильно бомбили город. Много народу погубили. Тогда и в дом наш бомба попала. Свекор мой погиб, а от дома и пепла не осталось. Я с ребятами случайно уцелела. Помню, подхожу я к дому, а дома нет. Этот, — хозяйка указала на младшего сына, — был совсем маленький, ничего не понимал, а старший, как увидел вместо дома большую воронку, так и разревелся. Кричит: «Где мой дедушка? К дедушке хочу!» Пришлось мне в тот же час покидать город. Ушла с ребятами на восток вместе с отступающими частями. Всю нашу семью и считали здесь погибшей. Я вернулась только в конце сорок шестого. А вы-то, Сергей Сергеевич, когда видели в последний раз моего Илью?

— В сорок четвертом. Только потом меня перебросили в другую часть, и я ничего о нем не слышал. А вы получили извещение о его смерти?

— Нет.

— Почему же вы считаете его погибшим?

— Ну так ведь сколько времени прошло. Если бы был жив, обязательно объявился бы. Мне один его товарищ рассказывал, — они вместе воевали. Будто бы моего Илью вместе со взводом, которым он командовал, послали в тыл к немцам мост взорвать. Мост-то они, говорит, взорвали, только никто из них не вернулся.

Помолчав, Дарья Ильинична продолжала:

— В сорок пятом приезжал сюда один лейтенант, который служил вместе с моим Ильей. Но ему сказали, что мы все погибли, и он уехал. Говорят, он видел, как погиб Илья.

— С кем же он здесь разговаривал?

— С Болотовыми, бывшими нашими соседями по улице. Он у них даже ночевал, но адреса своего не оставил.

— Болотовы эти сейчас здесь живут?

— Да. Ну, прошу, Сергей Сергеевич, к столу.

Озеров не стал отказываться. Побыв в доме Сорокиной еще часок, он отправился к Болотовым. Здесь помнили появление лейтенанта в 1945 году. Да, лейтенант рассказывал, что был очевидцем того, как погиб Сорокин.

— Вы не можете описать внешний вид этого лейтенанта, который у вас ночевал? — спросил Озеров хозяина, старика лет пятидесяти.

— Да ведь много времени прошло, — задумчиво ответил тот. — Кабы встретить его еще раз, то я бы наверняка его узнал. А так что же? Человек как человек, не молодой, не старый, в очках. Белесый.

— А не брюнет? — возразила хозяйка.

— Ну какой же он брюнет, это я точно помню, что белесый, — уверенно пробасил хозяин.

— Не этот? — Озеров вынул фотографию инженера Сорокина-Краузе.

Хозяин долго вертел в руках фотографию.

— Кажись, он. — Старик, подумав, продолжал: — Вот он-то и рассказывал, что Сорокин погиб геройски у него на глазах.

На следующий день Озеров вернулся в Приморск. Винокуров, выслушав его доклад, задумался.

— Да, возможно, — наконец произнес он. — Вполне вероятно, что Сорокин погиб на глазах у Краузе, и думаю, что погиб как герой. Вероятней всего, что Краузе замучил Сорокина, пытаясь выудить у него сведения, необходимые ему для подрывной работы в нашем тылу.

— Но от Сорокина он, очевидно, мало чего добился. Вот и пришлось ему поехать в Холмск, чтобы легче играть роль настоящего Сорокина.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

В отсутствие Алексея Петровича, который снова уехал на Ледяной остров, Виктор Дубравин решил проверить мореходные качества «ПБУ-8» на воде и под водой. На палубе «ПБУ-8» собрался весь экипаж во главе с седоусым буровым мастером Корневым.

— Лишних людей, Николай Николаевич, надо высадить на берег, — тихо обратился Дубравин к старому мастеру.

Корнев с удивлением оглядел свою бригаду, затем обернулся к Дубравину:

— О каких лишних людях вы говорите, Виктор Николаевич? Их нет.

Дубравин посмотрел в корневские с хитрецой глаза, хотел что-то сказать, но старик продолжал:

— Если вы не верите в себя, тогда мы все сойдем, плывите один.

— Ну, хорошо, Николай Николаевич, будем отшвартовываться.

— Все будет хорошо, Виктор Николаевич.

В это время с левого борта подошел подводный автобус. На палубе стоял подтянутый Сергей Корнев.

— Ты зачем здесь, сынок? — спросил его мастер.

— Виктор Николаевич приказал сопровождать вас.

— Отставить, Сергей Николаевич. — Дубравин виновато посмотрел на молодого Корнева. — Пойдем без сопровождения.

Виктор прошел в рубку управления и включил рубильник. Усевшись за штурвал, он переключил рычаг скорости на «малый вперед». «ПБУ-8» плавно двинулась вдоль пирса. Развернувшись, Дубравин прибавил скорость, направляясь к створам порта.

В открытом море «ПБУ-8» то увеличивала, То замедляла скорость, то вдруг начинала двигаться назад. На палубе, крепко держась за поручни, торжественно стоял с непокрытой головой Корнев со своей бригадой. Ветер трепал его седые волосы, а на крутых поворотах его то прижимало к поручням, то тянуло в сторону.

«Ах, жаль нет волны. Как-то будет «ПБУ-8» реагировать на качку?» — думал Виктор, хотя и был уверен в удаче. Включив автоштурман, он задал кораблю неровный зигзагообразный ход, а сам вышел на палубу. Подчиняясь автоштурману, «ПБУ-8» шла то прямо, то неожиданно бросалась в сторону, то петляла по морской глади. Солнце светило то с правого борта, то с левого, то слепило глаза, то обжигало спину.

— Ну как, Николай Николаевич?

Корнев вместо ответа пожал плечами.

— Хорошо, Николай Николаевич. Готовьтесь к погружению, пойдем под водой.

Экипаж кинулся к люкам.

Под водой «ПБУ-8» вела себя так же хорошо, как и в надводном положении.

Вечером уставший, но довольный Дубравин докладывал вернувшемуся с Ледяного острова Трофимову о результатах испытания «ПБУ-8».

— Поздравляю. — Алексей Петрович протянул Дубравину руку.

— Это ты сам себя должен поздравить, Алексей Петрович. Твоя идея — снять магазинную башню. А в ней все дело. Да, кстати, как там дела на Ледяном острове?

— Изоляция обрушилась на восточном скате.

— Что же решили делать? Снова восстанавливать изоляцию?

— Нет. Обошлись проще. Ахундов с Кирилловой предложили использовать холодильники с разомкнутыми контактами. Спускается такой холодильник в воду на ледяной скат и включается в электрическую высоковольтную сеть. Морская вода замыкает контакты, и холодильник начинает действовать, а когда контакты окажутся во льду, ядерные реакции прекращаются. Но достаточно льду растаять, как контакты вновь замыкаются.

— Здорово!

— Да, неплохо придумано. На «ПБУ» кто-нибудь остался?

— Дежурит первая смена.

— Из министерства не прибыли?

— Двое.

— Завтрашний день решит многое.

— Уверен, что все будет хорошо.

— Будем надеяться, — весело сказал Трофимов.

Оставшись один, Трофимов задумался. Беспокойство вновь охватило его.

Зазвонил телефон.

— Я слушаю.

— Алексей Петрович, это я, добрый вечер, — услышал он голос Кирилловой.

— Здравствуй, Оля, что-нибудь опять случилось?

— Нет, я просто так позвонила, — голос Кирилловой дрогнул.

— Спасибо, Оленька!

— Что же вы, Алексей Петрович, так долго не уходите домой? Вам надо хорошо отдохнуть.

— Почему?

— Ну как же, завтра испытание вашей подводной буровой. Желаю вам полного успеха!

— Спасибо, Оля. А ты почему не отдыхаешь?

— У меня сейчас самая горячая пора.

— Ну, ни пуха тебе, ни пера. Знаешь что, Оля?

— Что?

— На субботу я купил билеты в театр. Пойдем?

— Ну, раз уж купили, то конечно.

— Только поэтому?

— Нет, Алексей Петрович, я очень рада. Извините, я спешу, меня вызывают. Будьте здоровы! Еще раз желаю вам полного успеха.

— До свиданья, Оленька.

Положив трубку, Алексей Петрович с радостным волнением прошелся по кабинету. Потом, подойдя к окну, распахнул его настежь. В комнату ворвался свежий морской воздух. Поработав еще час, Трофимов ушел из управления.

«Эх! Хорошо бы как следует отдохнуть!» — подумал он, шагая по улице. Но неожиданно для себя повернул в порт, где стояла «ПБУ-8». На портовой набережной он нос к носу столкнулся с лейтенантом Мамедовым в штатском.

— Добрый вечер, Алексей Петрович.

— Здравствуйте!

— Что это вам не спится? Волнуетесь?

— Немножко. Хочу проверить дежурную вахту.

— Не беспокойтесь, все будет в порядке, — многозначительно сказал Мамедов.

Волноваться действительно не было оснований. Вахта бодрствовала. Успокоенный, Трофимов отправился домой и впервые за несколько последних дней крепко уснул.

* * *

До Ледяного острова шли в надводном положении. «ПБУ-8» в скорости не уступала хорошему кораблю.

С тех пор как появился Ледяной остров, Алексей Петрович всегда с волнением наблюдал подход к нему. По мере приближения к Ледяному острову все яснее были видны словно из морских пучин поднимающиеся чистенькие кварталы многоэтажных домов, разместившихся в строгом порядке на высоком плоском основании.

Не заходя в порт, «ПБУ-8» подошла к северному берегу острова. Здесь уже стоял, дожидаясь подводной буровой, корабль «Октябрь» с гигантскими барабанами, от которых тянулись к берегу провисающие к воде эластичные стальные трубы.

От «Октября» отошла моторная лодка, направляясь к «ПБУ-8». Вскоре на борт подводной буровой поднялся Байрамов.

— Давайте сразу на точку, времени терять не будем, — приказал он штурману.

«ПБУ-8», развернувшись, направилась в сторону от острова и вскоре остановилась.

Стоявший у северного побережья острова «Октябрь» медленно двинулся к подводной буровой. Метр за метром с гигантских барабанов разматывались и уходили под воду стальные плети труб. Наконец барабаны, сделав последний оборот, замерли. Стальной хобот надпалубного крана легко приподнял освобожденный конец одной трубы и плавно опустил ее к палубе «ПБУ-8». Двое рабочих, ловко орудуя ключами, соединили трубу с патрубком, выступившим над палубой подводной буровой, и закрыли герметический стальной замок. То же было проделано и со второй трубой.

Подводную буровую подключили к телефонной сети.

Наконец была подана команда: «Приготовиться к погружению».

Ольга, Таня, Ашурбек стояли на палубе «Октября», с волнением наблюдая, как торопливо спускались в открытый люк люди, освобождая палубу. Но вот последний человек исчез под стальной обшивкой «ПБУ-8», и люк за ним закрылся. Подводная буровая стала медленно погружаться и, наконец, исчезла под спокойной поверхностью моря. «Октябрь» протяжно загудел и, развернувшись, направился в порт.

А в это время в подводной буровой люди стояли в напряженном молчании. Виктор Дубравин, сидевший на штурманском месте, внимательно следил за показаниями приборов. Стрелка глубиномера медленно перемещалась по циферблату. За спиной Дубравина стояли Байрамов и Трофимов.

Почти пять минут длилось это напряженное молчание. Наконец все почувствовали легкий толчок. Буровая легла на грунт.

— Приехали, двести семь метров, — громко сказал Дубравин.

И сразу все заговорили.

Байрамов, Трофимов и Дубравин спустились вниз. К Алексею Петровичу подошел инженер из министерства.

— Значит, будем бурить весь куст?

— Да, попробуем все семь скважин. Николай Николаевич, — повернулся Трофимов к мастеру, — давайте начинать.

«Разве можно открыть днище корпуса? — с тревогой подумал присутствовавший на испытаниях Зарубин, рассматривая огромный металлический цилиндр со сферической крышкой, возвышавшийся от пола буровой. — А что если вода хлынет и зальет все внутри?» Журналист вдруг почувствовал щемящую тоску. В тревоге он украдкой взглянул на Трофимова, но тот был совершенно спокоен. «Вот какой я чудак! Конечно, все предусмотрено», — успокоил себя Зарубин и перевел взгляд на седоусого Корнева.

Тот не спеша подошел к пульту управления, проверил давление в воздушной линии, опробовал на холостом ходу электромоторы.

Зарубин с любопытством наблюдал за работой мастера. Корнев нажал один из рычагов, и две огромные стальные клешни разъемного кругового ключа плавно подкатили к цилиндру и, лязгнув, охватили его с двух сторон. Загудели нагруженные двигатели, и тело цилиндра медленно стало поворачиваться вокруг своей оси. По мере ускорения вращения цилиндр опускался вниз. «Вот оно как, цилиндр врезается в грунт», — догадался Зарубин, прислушиваясь к скрежету металла о породу под днищем буровой.

Постепенно почти весь корпус цилиндра ушел под днище буровой. Над полом возвышался лишь его сферический купол.

— Будем снимать, Алексей Петрович? — спросил мастер.

— Повременим. Откачайте воду, посмотрим, как будет вести себя давление.

— Алексей Петрович, — обратился Зарубин к Трофимову, когда тот отошел в сторону, — а как же буровая всплывет, когда будет пробурена скважина?

— Очень просто. Если сейчас давление не будет резко повышаться, нужно снять крышку цилиндра и внутрь этого цилиндра забурить на глубину шести метров вон то шахтное направление, — Трофимов указал на широкие трубы поменьше, чем цилиндр, диаметром. — Потом мы из шахтного направления выбурим часть породы, метра на три в глубину, и в шахте пробурим семь небольших скважин, в которые опустим небольшой длины трубы — направления для всех семи скважин. После этого пространство между шахтным направлением и индивидуальными направлениями зацементируем пластмассой. Пластмасса проникнет и в затрубное пространство этих мелких скважин. Таким образом, зацементированное шахтное направление и эти семь труб будут представлять одно целое с породой морского дна.

— А если морская вода прорвется между стенками цилиндра и шахтным направлением?

— Этого не может случиться. В верхней части цилиндра имеется превентер, механический затвор, который наглухо охватит трубу шахтного направления. А когда мы пробурим и испытаем все семь скважин, то герметически закроем шахтное направление вот такой же сферической крышкой, поставим на прежнее место крышку цилиндра и, вытащив цилиндр из грунта, будем иметь возможность всплыть. А над скважинами будет поставлена подводная станция для эксплуатационных надобностей.

Вскоре работу возобновили. Пока все шло хорошо. Обученная бригада рабочих действовала слаженно, с полуслова понимая старого мастера.

— Подготовить направления! — скомандовал он, когда из широкого, двухметрового шахтного направления была выбурена часть породы.

Алексей Петрович, много недель просидевший с другими инженерами над созданием подводной буровой, до мельчайших подробностей знал всю очередность операций. Но сейчас он, не вмешиваясь в работу бригады, вместе с другими ревностно наблюдал за всем происходящим.

Не прошло и двух часов, как все подготовительные работы к бурению были закончены. Оставалось ждать, пока быстро твердеющая жидкая пластмасса, залитая в шахту, не затвердеет и не превратится в прочный, монолитный камень.

— Покурим. — Трофимов направился в задний отсек буровой. За ним последовали остальные.

Один мастер не ушел с пульта управления.

— Сколько будем ждать? — спросил инженер из министерства, наблюдая, как табачный дым мгновенно вытягивается вентиляцией.

— Двадцать-тридцать минут, — ответил Трофимов и присел на легкий диван.

Продолжительно зазвонил укрепленный на стенке телефонный аппарат.

— Трофимов слушает. Здравствуйте. Приступили. Зацементировали направления. Да, целый куст. Через десять минут начнем. Уверен, что все будет в порядке. Хорошо. До свиданья.

Трофимов повесил трубку.

— Кто? — спросил Байрамов.

— Министр. Сказал, что еще позвонит.

— Никуда от него не спрячешься. Под водой нашел, — пошутил Байрамов.

— Пошли. — Алексей Петрович затушил в пепельнице окурок.

— Не рано? — сказал кто-то.

— Нет, пластмасса твердеет быстро.

Все вернулись в рабочее отделение. Трофимов подошел к Корневу.

— С которой начнем, Николай Николаевич?

— Думаю, с первого номера.

— Профиль правильно задали?

— Проверьте, Алексей Петрович. Вот, пожалуйста: до тысячи метров — угол наклона двадцать, азимут двести семьдесят, а затем строго вертикально.

— Хорошо. Начинайте.

Корнев включил контроллер и отпустил тормоза. Над открытой частью превентера первого направления повис на трубках тупорылый вибратор.

— Нет, не годится, Николай Николаевич! — остановил Трофимов мастера. — Давайте электробуром.

— Но ведь тут твердые породы, — возразил Корнев.

— Вибрация может нарушить монолитность пластмассы, — пояснил Алексей Петрович. — Вот пробурим метров двадцать, тогда можно и вибратором.

Рабочие быстро сменили вибратор на электробур.

Двадцать метров были пройдены за десять минут.

В скважину спустили вибратор.

Трофимов, Байрамов, Дубравин и остальные члены комиссии снова ушли в кормовое помещение. Алексей Петрович с карандашом и блокнотом подсчитывал, сколько времени потребуется на разбуривание первой площади, чтобы начать эксплуатацию месторождения.

— Пожалуй, месяц уйдет, а то и больше, — говорил он Байрамову.

— А если сегодня нас опять постигнет неудача?

— Ее не должно быть, — уверенно сказал Трофимов.

Вошел мастер.

— Что, Николай Николаевич? — спросил управляющий.

— Все в порядке, Али Гасанович, уже пятьсот метров.

— А кто на пульте?

— Бурильщик Романов.

Трофимов посмотрел на часы: прошло всего два часа. «Молодцы!» — мысленно похвалил он бригаду.

Когда пришел подводный автобус, Трофимов решил остаться на буровой.

Проводив товарищей, Алексей Петрович прошел в лабораторию газового кароттажа, помещавшегося в крохотной комнате. Здесь автоматический электронный газоанализатор на бумажной ленте вычерчивал газокароттажную диаграмму — кривую, показывающую содержание углеводородов в воздушном потоке, выносимом из забоя скважины. Рассматривая причудливые изгибы кривой, Алексей Петрович с удовольствием отметил многочисленные нефтеносные и газоносные горизонты.

От радостного возбуждения Трофимову хотелось петь, но, посмотрев на занятого делом лаборанта, Алексей Петрович сдержался и незаметно для себя стал тихонько насвистывать какую-то веселую песенку.

Каюта мастера, куда прошел Трофимов, была пуста, Алексей Петрович, подняв телефонную трубку, набрал номер.

— Добрый вечер, Оля. Сидишь дома? Почему никуда не пошла?

— Ждала вашего звонка, — ласково ответила Ольга.

— А вдруг я бы не позвонил, — улыбнулся Трофимов, радуясь тому, что Ольга в ожидании его звонка осталась дома.

— Обязательно позвонили бы, — весело ответила Ольга.

— Смотрите, какая самоуверенность! — пошутил Алексей Петрович.

— Не самоуверенность, а уверенность.

— Выкрутилась! — Трофимову слышен был приятный грудной смех Ольги. — Какая у вас погода, Оля?

— Вечер чудесный. А у вас?

— Еще лучше, чем у вас. Знаешь, Оля, мы пробурили полторы тысячи метров — сплошное чередование нефтеносных пластов.

— Как я рада за вас, Алексей Петрович. Вы самый лучший, самый хороший…

Ночью Алексей Петрович ни на минуту не сомкнул глаз: спать не хотелось. А утром, когда бурение первой скважины заканчивалось, на буровую приехали Байрамов, оба Дубравина, Воронин, Орлов и инженеры из министерства.

Трофимов потащил всех в лабораторию, чтобы показать газокароттажную диаграмму.

— Вот смотрите, какие тут сокровища. Не месторождение, а слоеный пирог, — показывал Трофимов на бумажную ленту.

— Дошли до проектной глубины, Алексей Петрович! — крикнул из-за двери через головы людей старый мастер.

— Надо заполнить скважину реагентом, — сказал Трофимов, выходя из лаборатории.

— Заполнили, — ответил мастер.

— Вот, кажется, и бункер прибыл. Николай Николаевич, подготовьте скважину к цементажу.

Мастер вышел.

А через несколько дней, когда «ПБУ-8», расцвеченная гирляндами разноцветных флажков, входила в порт, поздравить с победой Трофимова, Дубравина и их товарищей собралось много народу. Алексей Петрович еще издали заметил на портовой набережной среди встречающих Ольгу. Празднично одетая, она стояла с непокрытой головой. Ветер трепал ее русые локоны и легкое шелковое платье. Улыбаясь, она махала высоко поднятой белой широкополой шляпой.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

— Войдите! — Королев оглянулся на дверь каюты.

— Вот, — сказал Ветров, кладя на стол сводку. — Почти все закончили работу. Остались мы да Виноградов со своей группой.

— И мы, Максим, через час закончим. Ты передал всем, чтобы всплывали и собирались в квадрате «двести пятнадцать»?

— Да.

— Хочется домой? Да ты садись.

— Очень!

— По правде говоря, и я здорово соскучился по дому. — Королев перебросил листок календаря. — Завтра будет ровно месяц, как мы в море. И почти все время под водой.

— Мы, наверное, и не узнаем Ледяного острова. Саша Коротков говорит, что парк открылся, а в нем каток. Люди катаются прямо по аллеям между газонами. Осенью парк засадят деревьями. А завтра впервые на Ледяном острове начинается театральный сезон.

— Как настроение у людей?

— Лучше быть не может.

— А как корреспондент?

— Сидит пишет. Серию очерков закончил. Давал читать. Ничего, толково. А сегодня рвется на Ледяной остров. Пять раз в час спрашивает, когда вернемся.

— Может, что-нибудь случилось?

— Нет, — улыбнулся Ветров, — от нетерпения. Получил какую-то радиограмму с Ледяного острова, ну и не дождется возвращения туда.

В дверь постучали.

— Да! — Королев посмотрел на вошедшего Зарубина. — А! Павел Константинович. Садитесь. Как ваши дела?

— Ничего.

— Ничего — это значит плохо. — Королев склонился над лежавшей на столе геологической картой, делая на ней пометки. — Чем же вы недовольны, товарищ корреспондент?

— Да нет, вы меня, Григорий Иванович, не поняли, у меня все хорошо.

— Ну, это другое дело.

— Григорий Иванович, скажите, мы скоро вернемся на Ледяной остров?

Переглянувшись, оба геолога рассмеялись.

Зарубин смутился.

— Вы понимаете… мне в Москву надо передать по телеграфу несколько очерков… И я бы скорее хотел попасть в город.

— А что, Максим, разве наша рация не работает? — Королев, улыбаясь в усы, посмотрел на Ветрова.

— Нет, почему же, работает.

Зарубин еще больше смутился.

— Мне, видите ли… не хотелось загружать вашу рацию… и потом…

Выручил вошедший в каюту Коротков.

— Григорий Иванович, идем на последнюю точку, — радостно сообщил он.

— Ну вот, товарищ корреспондент, приготавливайте свой парадный мундир, утром будем на Ледяном острове, — весело сказал Григорий Иванович, подымаясь из-за стола. — Пойдемте, товарищи, посмотрим на завершающий этап.

Выйдя из тесной каютки, Королев, Ветров, Зарубин и Коротков направились в операторскую. Из красного уголка доносились звуки веселой музыки и ритмичные удары в такт мелодии.

— Что это? — геолог обернулся к оператору.

— Веселятся. Радуются скорому возвращению. И эти туда же, — Коротков, рассмеявшись, кивнул в сторону двух прошмыгнувших мимо по-праздничному одетых лаборанток.

— Пусть веселятся. Хорошо поработали. Хоть завтра приступай к намораживанию нового острова. — Королев двинулся дальше. Следом направились остальные.

В операторской они чуть не упали: подводный корабль резко застопорил.

— Приготовиться! — послышался из репродуктора хрипловатый голос штурмана. — Ложимся на точку шестнадцать ноль один.

— Давай, Саша, запускай свою машину в последний раз. — Ветров хлопнул Короткова по плечу.

— Сейчас, — кинулся тот к своему рабочему месту. — Лаборатория, приготовиться.

Ровно загудели электромоторы, лязгнуло железо, шумно запели стальные механизмы.

Королев потащил Ветрова и Зарубина в радиоспектральную лабораторию.

— Ну как, колдуны, дела? — с задором спросил геолог у чернявого паренька, настраивавшего аппарат, и солидного лысого мужчины, заряжавшего барабан записывающего механизма.

— Еще не колдовали, Григорий Иванович. Садитесь, пожалуйста, — пригласил паренек. Это был оператор.

Он щелкнул выключателем. Стало темно. Только светился зеленый глазок сигнальной радиолампы.

— Включаю экран.

Постепенно из темноты выступил светлый квадрат. С потрескиванием гудела радиоаппаратура.

— Давай спектр, — не вытерпел Ветров.

— Сейчас. Как будем смотреть, с нуля?

— Давай с нуля.

На левой стороне экрана появились цифры: 0, 5, 10, 15, 20, правая сторона расцветилась разноцветными горизонтальными полосами.

— Подождите, сейчас настрою, — оправдываясь, говорил паренек. — Ты включил барабан? — спросил он товарища.

— А то как же, — пробасил в темноте помощник оператора.

— Что за чертовщина, сплошные углеводороды с самого нуля, — удивился оператор. — Посмотрим, что будет глубже.

Экран пришел в движение. Цифры слева постепенно уходили под верхнюю рамку, а из-под нижней рамки на экран выплывали цифры: 30, 40, 50, 60… 100… 200… Но цвет экрана не менялся.

— Что же это такое, Григорий Иванович? — удивленно спросил рператор.

— Да у тебя, наверное, испортился аппарат, — сказал Ветров.

— Нет, аппарат исправный. Только что проверял.

Картина на экране не менялась. Так дошли до трех тысяч пятисот метров. И вдруг углеводородный спектр исчез. С четырех тысяч метров он вновь появился, но был не сплошным, а отдельными полосами, шириной по пятьдесят-сто метров.

Включив свет, оператор сидел с растерянным видом, не шевелясь. Королев, уходя, сказал ему:

— А все-таки проверь аппаратуру.

В газовой лаборатории возбужденная лаборантка доложила:

— Странно, Григорий Иванович. На предыдущей точке углеводороды в больших количествах появились только с тридцати метров. Здесь же с самого начала идет газ. А отборники все загрязнились пленкой нефти.

— Да, странно. — Геолог еще продолжал думать о необыкновенном радиоспектре.

Быстро вошел радист и подал Королеву листок бумаги:

— От Виноградова.

Геолог пробежал глазами телеграмму: «Съемку закончили всплываю иду место сбора. Виноградов». Королев хотел спрятать телеграмму в карман, но пол под ногами закачался, и, чтобы не упасть, геолог ухватился за железную балку. Корабль снова качнуло, а затем резко бросило вверх и в сторону. Вскрикнув, упала лаборантка. Погас свет. Кто-то крепко ухватился за Королева сзади. Не успел он что-либо предпринять, как еще более сильный толчок вновь бросил корабль в сторону.

Геолог, падая, больно ушиб локоть и плечо, но сознания не потерял. Среди ударов падающих предметов, лязга железа слышались крики и стоны. Неприятно пахло разлившейся серной кислотой. Где-то рядом булькала вода.

С трудом поднявшись, Королев нащупал в кармане электрический фонарик.

* * *

Как для парада, выстроились в ряд подводные корабли комплексного отряда морской разведки. Косые лучи склонившегося к закату сентябрьского солнца играли бликами на серой краске металла. Люди облепили неудобные, узкие палубы. После месячной работы под водой мир на поверхности казался прекрасным. Вечер был тихий и теплый. Манила зеркальная гладь моря. С какого-то корабля слышалась протяжная задушевная песня. Но вот в грустную мелодию бесцеремонно ворвались громкие звуки радиолы. Это молодежь соседнего корабля, рискуя свалиться с узкой покатой палубы в воду, решила потанцевать. От корабля к кораблю вперегонки шли пловцы.

Над морем быстро спускалась темная южная ночь. Лишь на западе догорала багровая полоска горизонта. Темный силуэт приближающегося корабля быстро увеличивался.

Вдруг к северу от кораблей темноту сгущающихся сумерек прорезало багровое зарево, огненным столбом взметнувшееся к небу. Послышался гул, похожий на глухой раскат грома. Потом зарево погасло, а через полминуты вновь вспыхнуло и снова наступил мрак. Огромный водяной вал, выросший из темноты, перекатился через палубы подводных лодок. Несколько человек смыло за борт. За первым валом накатился второй, еще более мощный. Кто умел плавать, кинулись на помощь сброшенным в море людям.

Мокрые с головы до ног люди, словно в оцепенении, стояли на палубах, ожидая чего-то. Наконец на втором корабле послышался приказ всем спуститься вниз. На других кораблях палубы тоже опустели.

— Что же такое произошло? — вслух задал себе вопрос Абакумов, капитан второго корабля.

— Мне кажется, взрыв произошел как раз в районе работы нашего флагмана, — заметил штурман.

Попытки связаться с флагманским кораблем ни к чему не привели. Он не отвечал. Тогда решено было спуститься на дно и попробовать переговорить с флагманом с помощью высокочастотного акустического телефона. Но все было напрасно. Абакумов пригласил к себе начальников всех групп и штурманов кораблей, чтобы решить, что делать дальше.

Одни предлагали немедленно сообщить о случившемся в «Морнефть», другие советовали подождать и если через час-два флагман не появится, тогда уже сообщить в «Морнефть».

— Сообщить в трест, конечно, следует, — сказал Абакумов, — но стоять и ждать мы не можем. Возможно, что наши товарищи нуждаются в немедленной помощи. Я предлагаю, не откладывая, начать поиски.

— Правильно! — поддержали присутствующие.

— Необходимо, чтобы кто-нибудь из нас возглавил все это дело.

— Командуй, Владимир Николаевич!

— Хорошо, если не возражаете, я согласен. Тогда вот что. Все корабли начинают немедленные поиски. Через каждые пятнадцать минут о ходе поисков докладывайте мне. Третий корабль обследует квадрат сто шестнадцать, четвертый — сто семнадцать, пятый — сто восемнадцать, шестой — сто девятнадцать; я буду обследовать сто двадцатый квадрат. А сейчас — по кораблям и приступайте к делу.

* * *

Абакумов и Петров не отрывались от экрана подводного телевизора. Но дно моря было пустынным. Лишь в одном месте были обнаружены остатки давно затонувшей баржи. Ничего утешительного не сообщали и с других кораблей.

Уже второй раз корабль проходил район, где произошел взрыв, но подводной лодки Королева нигде не было. Кругом расстилалось покрытое водорослями морское дно. Лишь в одном месте возвышался голый холм. Из его вершины устремлялась вверх струя пузырей.

Штурман собирался уже выключить локатор, но Абакумов его остановил:

— Постой, Константин Алексеевич. Где у тебя топографическая карта?

— Вот, пожалуйста.

— Найди-ка мне на ней вон тот холм.

— Действительно, его на карте нет. Как же так?

— А вот так. Вот и вся разгадка. А я-то, осел, еще геологом называюсь. Этого холма час назад и не было.

— Не может быть!

— Здесь район грязевых вулканов. Вот один из них. В результате его извержения образовался этот холм. Вон видите, из него торчит часть мачты.

— Неужели все погибли?

— Будем надеяться, что корабль выдержал. Как ты думаешь, на сколько им хватит воздуху?

— Если экономно расходовать, то часов на двадцать — двадцать пять. В войну в лодке такого же типа мы пролежали однажды на дне почти тридцать часов.

— Давай подъем.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Королев скользнул лучом карманного фонаря по полу лаборатории. С закрытыми глазами, без сознания лежал Ветров. Не понимая, должно быть, что произошло, рядом сидел ошеломленный Зарубин. Правая щека его была в крови. Сдерживая стоны, пыталась подняться лаборантка. Удушливый запах дымившейся на железном полу кислоты мешал дышать. Королев кинулся к лаборантке. Поднявшийся на ноги Зарубин стал ему помогать.

Вдвоем они перенесли лаборантку в операторскую. Здесь под ногами булькала вода. Ощупью добрались они до пульта управления и положили девушку на железный решетчатый настил. Сюда же перенесли Ветрова.

— Что такое? — очнувшись, спросил Ветров. В вопросе его прозвучало удивление.

— Лежи, Максим. Сейчас разберемся. А где же Коротков? — Королев быстро шарил лучом фонарика по залитому водой полу. Вдруг в светлом пятне мелькнули чьи-то ноги. Носки ботинок были в воде, и лишь каблуки выступали над водой. Луч фонарика, скользнув дальше, осветил спину и поникшую, опущенную в воду голову Саши Короткова. Рука его, откинутая назад, держала штурвал превентора. Королев и Зарубин кинулись к оператору. Но пульс его уж не бился. От разбитого затылка по воде растекалось черное пятно крови. Вдвоем они подняли и положили тело Короткова на кожух контроллера и прикрыли висевшей рядом парусиновой курткой.

— Что с Сашей, Григорий Иванович? — спросил Ветров, с трудом опускаясь с настила.

Ему никто не ответил.

— А где же помощник оператора? — Ветров вынул свой фонарик и стал осматривать операторскую.

Луч фонарика осветил бледное лицо полусидевшего в воде рабочего.

— Вот он, — Ветров шагнул к нему. От ударившего в лицо яркого света рабочий открыл глаза.

Придя в себя, он рассказал, что тут произошло. Когда корабль бросило в сторону, рабочую трубу коллектора вырвало из превентера. Мощная струя воды через превентер ударила в потолок. Свет погас, и превентер можно было закрыть только вручную. Коротков крикнул своему помощнику: «Превентер!» Рабочий кинулся к штурвалу, но в это время раскачивавшийся в воздухе крюк с блоком ударил его в грудь и отбросил в сторону. Дальше рабочий ничего не помнил.

— А когда Коротков закрывал превентер, этот крюк раздробил ему затылок, — сказал Королев. — Надо проверить, что с остальными.

— Григорий Иванович, где вы? — раздался голос штурмана Жаворонкова из двери, ведущей в каюты экипажа.

— Я здесь, Василий Михайлович. Что со светом?

— Электрики проверяют.

Освещая карманными фонариками себе путь, Королев, Ветров, Жаворонков и Зарубин обошли все помещение корабля. В других отсеках люди пострадали меньше. Многие отделались легкими ушибами. В санитарном пункте врач при слабом свете свечи перевязывал раненых.

— Михаил Романович, кислород надо экономить. — Жаворонков погасил свечу и положил на стол свои карманный фонарик, сняв с него линзу.

В это время в помещениях вспыхнул свет.

Корабль как бы вновь ожил. Люди засуетились, стали приводить в порядок помещения.

— Григорий Иванович, — тихо обратился к геологу штурман, — может, приказать всем лечь и не двигаться, кислород надо экономить?

— Нельзя этого сейчас делать. Пусть кончают уборку, потом мы всех соберем в кают-компании. А то будут думать, что наше положение очень тяжелое. Может быть, сможем еще всплыть.

— Вряд ли. Мы погребены.

— Откуда это вам известно?

— Идемте покажу.

Королев с Ветровым прошли в командирскую рубку. За толстым бронестеклом иллюминаторов серела масса песка, камней и ила.

— Видите? — сказал штурман. — И так во всех иллюминаторах. Я не понимаю только, Григорий Иванович, что произошло.

— Произошло извержение грязевого вулкана, Василий Михайлович.

— Теперь мне понятно, почему таким был радиоспектр, — сказал Ветров. — Мы попали на самый кратер вулкана.

— Да, именно так.

Штурман надел наушники акустического аппарата:

— Тише.

— Ну что?

— Слышу шум винтов, совсем близко.

Королев надел вторые наушники. Шум сначала усиливался, потом начал слабеть и, наконец, совсем затих.

— Ушел, не заметил, должно быть. — Штурман снял наушники.

Королев продолжал стоять с наушниками.

— Опять слышно, — сказал он через некоторое время.

— Кружит над нами! — радостно воскликнул штурман прислушиваясь. — Похоже на подводный корабль. Должно быть, из нашего отряда. Жаль, не работает акустический переговорный аппарат, да и радия разбита.

— Опять удаляется.

— Если заметил нас, то ничего.

— Пойдемте, соберем людей, поговорим, — предложил Королев. — Обстановка более или менее ясна. Надо ждать помощи.

Все трое стали спускаться вниз.

А навстречу им подымался механик Вересков.

— Василий Михайлович, течь усиливается. Что будем делать?

— Спокойно, Вересков. Насосы не пробовали пускать?

— Нет.

— Сейчас посмотрим.

— Максим, — Королев взял Ветрова за рукав, — иди собирай людей в кают-компании, а мы сейчас туда придем.

Королев со штурманом и механиком прошли в операторскую. Воды здесь было почти по колено. Она тонкими мутными фонтанчиками проникала через разошедшиеся швы. Несколько рабочих с тревогой смотрели на прибывавшую воду.

— Давай, Вересков, пробуй насос.

Механик, осмотрев аварийный насос, включил электромотор. Тяжело повернулся маховик насоса. Шток насоса, сделав несколько движений вперед и назад, замедлил движение. Стрелка манометра на компенсаторе упрямо двигалась вправо за красную черту. Электромотор запел на высоких нотах. Раздался похожий на выстрел хлопок — лопнула предохранительная мембрана.

Механик выключил мотор.

— Не берет. Наверное, выход забило.

Механик поставил новую мембрану.

Но повторилась та же картина.

— Должен взять, — упрямо сказал Вересков, беря новую мембрану.

— Не сожги мотор, — предупредил штурман.

— Нет. Я сейчас пущу насос с открытой отводной линией.

Королев оглянулся: группа людей, стоявших сзади, увеличилась. Сказать им, чтобы они ушли, пожалуй, нельзя. Надо во что б ы то ни стало благополучно пустить насос. Он подошел к Верескову и тихо сказал ему об этом. Тот понимающе кивнул, включая мотор в третий раз.

Сейчас насос работал ровно, но вся вода, пройдя цилиндры, через отводной патрубок с шумом стекала обратно на пол.

Вересков, не спуская глаз с манометра, стал постепенно закрывать задвижку на отводной линии. Стрелка манометра быстро поползла к красной черте. Вот она уже достигла ее. Вересков отнял руку от задвижки. Стрелка остановилась на красной черте. Но вот, дрогнув, она медленно рывками пошла обратно. Вересков взялся за штурвал задвижки. И стрелка снова вышла на красную черту, чтобы через минуту отступить от нее. Лицо Верескова просветлело. Наконец наступил момент, когда он совсем перекрыл отводную линию.

— Продавило! — облегченно сказал он, вытирая со лба пот.

Заулыбались люди, стоявшие у дверей.

— Огоньков, — позвал Вересков стоявшего сзади слесаря, — оставайся здесь. Если клапаны забьет грязью, останови насос, вскрой коробку, прочисти.

— Хорошо.

— Следи за манометром. В случае чего открывай отводную линию.

— Ну, товарищи, идемте в кают-компанию, — пригласил Королев.

* * *

— Дрянь дело, — сказал капитан «Рассвета», повернувшись к стоявшему рядом Виктору Дубравину.

— Что такое?

— Будет шторм, — ответил капитан, прикладывая к глазам бинокль. — Обидно, что скорость нельзя прибавить. Эти черепахи того и гляди перевернутся. — Капитан кивнул за корму «Рассвета», где, выдавливая из-под себя воду, тащились на буксире два подводных землесоса.

— Пожалуй, не успеем дотащиться, — добавил он. — А гидропульт, наверное, уже подходит к месту.

— Вряд ли. Из Приморска ведь километров триста будет.

— Зато скорость у него какая! Мы вон тащились всю ночь, а восход оолнда встречаем на полпути.

— А что если… Я сейчас возьму ваш вертолет и переберусь на гидропульт. Вы же, если действительно разыграется шторм, освободите землесосы. Пусть идут своим ходом под водой. Может быть, мне кое-что удастся до того времени сделать.

Переключив рычажок переговорного аппарата, капитан крикнул в микрофон:

— Приготовить вертолет к вылету, — и после нового щелчка рычажком: — Разыщите аварийный гидропульт «Байкал» и свяжите меня с ним.

Капитан включил осциллограф-дублер радиолокатора.

— Вот видите, Виктор Николаевич, он уже почти у места, — моряк показал на светлую точку на экране.

Вспыхнула сигнальная лампочка. Капитан включил репродуктор.

— Вертолет готов к полету, товарищ капитан.

— Хорошо, — капитан выключил репродуктор. — Ну, Виктор Николаевич, ни пуха ни пера…

Вертолет опустился на палубу гидропульта в тот момент, когда гидропульт подошел к месту аварии. Рядом стоял подводный корабль из флотилии Королева.

Свежий ветерок рябил морскую гладь. «Да, время терять нельзя, — подумал Дубравин. — Надо что-то срочно предпринимать».

Вертолет, набрав высоту, ушел обратно.

К Дубравину подошел штурман второго подводного корабля Петров. Виктор спросил:

— А где остальные корабли? Ушли?

— Нет, все под водой.

— Зачем?

— Видите ли, мы решили попробовать кое-что сделать сами. Пытаемся размыть грунт над кораблем Королева.

— А что, корабль целиком погребен?

— Да.

— У вас есть какой-нибудь план?

— Размыть фарватер к переходному тамбуру. Только слабоваты у нас насосы.

— Ясно. Сейчас мы вам поможем, — сказал Виктор Дубравин и дал команду к погружению.

* * *

Зарубина сильно знобило, болела разбитая голова. Когда он пил принесенное коком кофе, зубы его выбивали частую дробь о край кружки. Временами он забывался, а очнувшись, прислушивался. Кругом стояла тишина, только над кораблем не прекращался шум, к которому с надеждой прислушивались лежавшие на подвесных койках люди.

Шум с каждым часом усиливался.

— Который час? — спросил шепотом лежавший на соседней койке паренек из радиоспектральной лаборатории.

Зарубин с трудом поднес к глазам отяжелевшую руку с часами:

— Половина десятого.

— Значит, мы лежим уже четырнадцать часов.

Вдруг раздались короткие, но сильные удары железа по корпусу. Они были то частыми, то редкими.

— Что это? — Зарубин посмотрел на соседа.

Но тот с неменьшим интересом вслушивался. Потом вдруг, приподнявшись, слабо закричал:

— Ура! Мы спасены! Просят открыть переходной тамбур.

Зарубин посмотрел на лежавшую в бинтах лаборантку. Глаза ее были полны слез. Ему тоже было не по себе. Чтобы скрыть свое волнение, он отвернулся к стене, но не выдержал и снова взглянул на девушку.

Встретившись с ним глазами, она улыбнулась:

— Хорошо!

— Очень! — ответил он.

Дальнейшее прошло перед ним, как в тумане. Он смутно видел, как двое в белых халатах положили девушку на носилки и унесли, как, опираясь на товарища, хромая, ушел сосед. Зарубин хотел подняться, но туман застилал ему глаза. Очнулся он уже в просторной каюте «Рассвета», который, чуть покачиваясь на волнах, шел к Ледяному острову.

— А вам телеграмма, — сказала сидевшая рядом сестра, подавая Зарубину вчетверо сложенный и заклеенный голубой полоской жесткий листок.

Слабыми руками он развернул телеграмму, прочитал: «Бесконечно рада спасению целую и жду твоя Таня».

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Поднявшись к полуразрушенной крепостной стене, Сорокин остановился, прислушиваясь к ночным звукам. Так простоял он несколько минут. Убедившись, что кругом никого нет, он бесшумно скрылся в темном отверстии стены.

Пройдя в темноте по внутреннему полуразрушенному проходу метров десять ощупью, Сорокин зажег карманный фонарик. Освещая себе путь, усыпанный выпавшими из стен и потолка камнями, он двинулся дальше.

Пройдя еще метров тридцать, он повернул направо в темный проход и оказался в небольшом полуразрушенном помещении. В пролом потолка были видны звезды. Усевшись на камень, Сорокин задумался.

Ох, как надоело служить этим кичливым торгашам! Но ничего, пройдет время, и этот самонадеянный Джон Кларк будет заискивать перед ним. О, как надоело дрожать за свою шкуру ради интересов этих заокеанских выродков! Хорошо еще, что Кларк догадался прислать этих двоих «перемещенных». Больше не приходится самому сидеть у передатчика. А то каждый раз ждешь, что вот-вот засекут.

Размышления Сорокина прервал легкий свист со стороны, противоположной той, откуда появился сам Сорокин. Через минуту свист повторился. Сорокин ответил. Вскоре раздался тихий шорох, и по камням скользнул луч карманного фонарика. Напротив Сорокина молча уселись два человека: один высокий и плечистый, другой среднего роста, сухощавый. Высокий молча положил перед собой на камень карманный фонарик.

— Достали? — тихо спросил высокий.

— Да. — Сорокин вырвал из записной книжки чистый листок и протянул высокому. — Зашифровать не успел.

— Хозяин благодарит вас за чертежи подводной буровой. — Высокий передал Сорокину увесистую пачку денег. — Здесь только часть, остальное положено на ваш счет в Мюнхене. — Высокий вынул вторую пачку: — А вот это для оплаты заказов. К следующему разу приготовьте фото последнего варианта проекта Родионова.

— Наш друг, — высокий кивнул в сторону сухощавого, — едет завтра в Москву. Ему нужен адрес и пароль.

Сорокин вырвал один листок из своей записной книжки, что-то написал на нем и, осветив написанное спичкой, поднес его к лицу сухощавого так, чтобы тот мог прочитать.

— Запомнили? — Сухощавый кивнул головой. Сорокин поднес спичку к листку. Бумага ярко вспыхнула и упала к ногам Сорокина догорая.

Сухощавый встал и, не говоря ни слова, бесшумно, как кошка, скрылся.

Высокий вернулся к Сорокину с радиопередатчиком и не спеша стал разматывать антенну.

— Мой вам совет, — сказал Сорокин вставая, — никогда не передавайте дважды с одного места.

Не оглядываясь, Сорокин исчез в боковом провале.

Выйдя из расщелины, он постоял несколько минут, прислушиваясь к ночным шорохам. Убедившись, что никого поблизости нет, он торопливо направился к городу. Когда шаги его стихли, из-за куста вышел лейтенант Мамедов и юркнул в расщелину, из которой появился Сорокин.

Мамедов подошел к полуразрушенному помещению, где только что встретились трое. Высокий с наушниками на голове, сидя у передатчика спиной к Мамедову, работал телеграфным ключом. Но вот, кончив передавать, он перешел на прием и стал что-то записывать в блокноте.

Потом он не спеша свернул антенну и спрятал передатчик в стене за камнем. Мамедов дважды подряд свистнул и вышел из-за прикрытия.

— Все в порядке? — шопотом спросил высокий.

— Все в порядке, товарищ капитан, ушел, — также шопотом ответил Мамедов. — А где второй «перемещенный»? — улыбнулся Мамедов.

— Я здесь, — из-за камня, улыбаясь, вышел сухощавый.

Высокий, которого Мамедов назвал капитаном, не спеша направился в Приморск. Следом, на значительном расстоянии, шел Мамедов. Третий разведчик направился в сторону.

Через час к Винокурову пришли оба разведчика, игравшие при встрече с Сорокиным «перемещенных» лиц. Винокуров взял от высокого капитана маленький листок, который ему передал Сорокин, и приложил его к настольной лампочке. На бумаге выступили цифры. Да, Сорокин пытался переслать своим хозяевам цифры плана «Морнефти».

— А вы передали «хозяину» то, что мы приготовили? — спросил Винокуров.

— А то как же! Еще обидится за неаккуратность, — рассмеялся разведчик.

— Небось опять новое задание получили?

— Да уж не без этого. Отдал расшифровать.

Вскоре появился Мамедов.

— Готово, — лейтенант передал Винокурову густо исписанный лист. Капитан долго смотрел на шифровку.

— Большой нахал этот Кларк, — сказал он, наконец, передавая Озерову расшифрованное задание.

— Да-а! — покачал головой Озеров, пробежав глазами написанное. — Ну что ж, выполним, — засмеялся от. — Никак без угроз не может обойтись.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

— Выпей еще, Алеша. Кофе со сливками прибавляет бодрости.

— Спасибо, мама. — Алексей Петрович отодвинул от себя пустую чашку. — У меня сегодня бодрости хватит на сто человек! Выспался на славу! — Алексей Петрович, чувствуя под тонкой сорочкой приятную упругость мышц, с напряжением несколько раз согнул и выпрямил руки. Потом он прошел к себе в комнату.

Через полуоткрытую дверь Надежда Ивановна видела, как сын, надев пиджак и поправив галстук, взял стоявшую на столике в рамке фотографию Кирилловой и некоторое время внимательно рассматривал ее. О существовании у Трофимова этого портрета Ольга даже и не подозревала. Алексей Петрович вырезал его из газеты.

Бережно поставив рамку на место, Алексей Петрович вернулся в столовую.

— Ну как, мама, тебе нравится новая квартира? — Алексей Петрович сказал это, напрашиваясь на похвалу.

— Квартира, Алеша, хорошая, да только пустая, — многозначительно улыбнулась мать.

— Как пустая, мама? — не понял Трофимов, оглядывая комнату.

— Вот ты уйдешь на целый день, а то и больше, и я останусь одна. А вернешься, все равно мы только вдвоем на все эти комнаты.

— Я не понимаю, о чем ты, мама? — Алексей Петрович нежно притянул к себе мать, поцеловал.

— А ты, сынок, пойми. Ты ее любишь, она в тебе души не чает, а мучаетесь. «Здравствуйте» да «до свиданья», да в кино или в театр сходите — вот и все. А вы бы жили вместе, и мне бы веселей было. Оля — девушка хорошая. Внучонку или внучке я бы тоже была рада.

Алексей Петрович смутился.

— Ну, мама, я пойду. — Он еще раз поцеловал мать и вышел.

На душе было радостно. «Пойду пешком», — решил он и зашагал по зеркальному асфальту на другую сторону улицы. Все ему казалось интересным в это солнечное утро: и прямые чистые улицы Ледяного острова, и потоки автомашин, шуршавших по асфальту, и люди, спешившие по своим делам, и дворники, поливавшие улицы, и мальчишки на самокатах, мешавшие пешеходам.

— Алексей Петрович! — вдруг услышал он позади себя знакомый голос.

Улыбаясь, к нему шла Ольга.

— Здравствуйте!

— Доброе утро, Оля! — радостно ответил он.

Чтобы не мешать прохожим, они отошли к воротам дома.

— Что вы на меня так смотрите, Алексей Петрович, у меня вид плохой? Это оттого, что я устала.

— Нет, что ты! Вид у тебя, Оля, как всегда, хороший. Ты что, ночь работала?

— Да, была на Северной площади. Вчера в шестую батарею начали нагнетать наш расщепитель глин, и мне хотелось проследить за поведением нефтяных и нагнетательных скважин.

— Ну и что?

— Кажется, хорошо получается. По всем данным, прекратилось выделение из нефти свободного газа в самом пласте.

— Ну, поздравляю тебя! Теперь нефть пойдет. Надо будет режим всех месторождений пересмотреть. Идем, я тебя провожу. Не возражаешь? — Трофимов улыбнулся Ольге, беря ее под руку. — Какой день хороший, Оля.

— Очень. — Ольга, улыбаясь, чуть прижала локтем руку Трофимова.

Так шли они некоторое время молча. Трофимов сбоку наблюдал за выражением лица девушки. Постепенно улыбка сошла с лица Ольги. Она задумчиво смотрела себе под ноги. Потом тихим голосом сказала, не поворачивая головы:

— Знаете что, Алексей Петрович? Таня с Зарубиным приглашают нас в воскресенье на свадьбу…

— На какую свадьбу? — не сразу понял Трофимов.

— На свою, конечно. Пойдем?

— Обязательно, Оленька! Только мы-то с тобой как же?.. — Трофимов умолк.

— Что мы? — Ольга больше по тону, чем по смыслу слов, догадываясь, что хотел сказать Трофимов, крепче прижала его руку.

— Я бы хотел, чтобы наша с тобой свадьба была раньше, — твердо сказал Алексей, повернувшись к Ольге.

Лицо девушки вспыхнуло, она опустила глаза. Трофимов крепче сжал локоть Ольги, словно боясь, что она может повернуться и уйти. Смущенный молчанием Кирилловой, он, не отдавая себе отчета, пробормотал:

— Оля, мама, будет очень рада.

Ольга улыбнулась Трофимову и немного кокетливо, но нежно спросила:

— Только мама?

— Нет, Оленька дорогая! Не могу я без тебя… Ты же знаешь, как я тебя люблю…

— Алексей Петрович, дорогой! — прошептала Ольга.

— Ты согласна?

Закусив губу, Ольга трижды кивнула.

— Ты сегодня вечером зайдешь к нам? Да? Тогда до вечера, Оленька.

* * *

В управлении треста Трофимов попросил сводку суточной добычи. Итоги по тресту были обнадеживающие. Суточный план был выполнен на сто три процента, но отдельные промыслы еще отставали. По Северной площади против плана шесть тысяч тонн стояла цифра «6 500». «Вот здорово! — подумал главный инженер. — Значит, действует расщепитель глин». Но, странное дело, в графе «газовый фактор» стояла цифра большая, чем накануне. Ольга говорила, что газовый фактор снизился, а тут какая-то чепуха. Алексей Петрович вызвал начальника производственно-технического отдела Щербакова.

— Петр Иванович, вы не интересовались, почему растет газовый фактор? Мне известно, например, что на шестом участке он снизился вдвое.

— Совершенно верно, Алексей Петрович. Но зато на новом, девятом участке он повысился.

— Почему?

— Увеличили отбор нефти, а вы сами знаете, что такого гидравлического подпора, как на шестом участке, там нет. И, естественно, повышение отбора сопровождается падением давления в пласте и усиленным выделением свободного газа.

— Кто разрешил увеличивать отбор? — возмутился Трофимов. — Почему я об этом ничего не знаю?

— Но что же делать, Алексей Петрович? Конец месяца, а у нас задолженность по плану.

Побледнел шрам на щеке Трофимова. Он зло посмотрел на Щербакова и включил переговорный аппарат.

— Директора Северного промысла… Товарищ Харебов?

— Да, я слушаю, — ответил директор.

— Трофимов говорит. Почему на девятом участке допустили повышение газового фактора?

— Алексей Петрович, у нас же план срывается, — повторил слова Щербакова Харебов.

— Вы кто — делец с биржи или государственный человек?

— Но я же согласовал с производственно-техническим отделом…

— Не прикидывайтесь простаком, товарищ Харебов, вы отлично знаете, с кем надо согласовывать такие вещи! Немедленно сократите газовый фактор до утвержденного!

— Алексей Петрович, вы же нас зарежете! Мы не выполним плана!

— Если захотите, выполните. Вы не знаете своих возможностей. Загляните на свой шестой участок, и вы увидите, что надо сделать.

Трофимов выключил аппарат. Щербаков стоял и ждал, что Трофимов обрушится сейчас на него. Но Алексей Петрович, гнев которого прошел, сказал:

— Слышали? Все, что я говорил Харебову, относится и к вам. С завтрашнего дня сводку газового фактора будете давать по участкам. Неужели вы-то не понимаете, что если мы выпустим газ из пластов, то потом трудней будет добывать нефть?

— Хорошо, Алексей Петрович. Все понимаю.

Днем Трофимову позвонил Харебов.

— Алексей Петрович, — взмолился он, — помогите сдвинуть с места этих бюрократов из конторы законтурного заводнения.

— В чем дело?

— Вчера и сегодня ночью Кириллова испытывала свой реагент на шестом участке, — и Харебов повторил Трофимову то, что утром рассказала ему Ольга.

— А сейчас давление на забое эксплуатационных скважин еще больше поднялось. Мы увеличили отбор нефти, а процент газа не изменился, — продолжал Харебов. — И если мы на других участках применим этот расщепитель, то можно повысить добычу без всякого ущерба.

— Ну так в чем же дело?

— А они не хотят начинать сегодня.

— Почему?

— Говорят, что у них закрыт склад с реагентом, а кладовщик куда-то уехал. Алексей Петрович, заставьте их начать нагнетание сегодня. А то ведь конец месяца. У меня план.

— А как у тебя на девятом?

— Все в порядке.

— Хорошо.

— Спасибо, Алексей Петрович.

Под вечер, когда Трофимов собирался поехать на строительство трассы подводного нефтепровода, секретарша подала ему телеграмму из министерства. Прочитав, Трофимов не поверил своим глазам. Он еще раз взглянул на телеграмму: «Бурение законтурных скважин прекратите, утвержден проект только нагнетания газа, приступайте немедленному строительству компрессорных».

Трофимов срочно заказал телефонный разговор с Москвой. Но начальник главка ничего нового ему не сказал.

— Вы понимаете, — возмущался Трофимов, — жизнь опровергла теорию о неприменимости законтурного заводнения на Северной площади.

— Зря ты кипятишься, — ответил ему начальник главка, — есть приказ, его надо выполнять, а не обсуждать.

— Но его можно отменить и написать новый, — сдерживая раздражение, сказал Алексей Петрович.

— Я этого не собираюсь делать.

Трофимов со злостью бросил трубку.

— Надо ехать к министру, — сказал Байрамов, узнав о телеграмме и разговоре с начальником главка.

— Хорошо, я полечу сегодня, сейчас же.

Уже в самолете Алексей Петрович вспомнил, что забыл позвонить Ольге и предупредить ее о своем внезапном отъезде.

* * *

«Зайду к себе, переоденусь», — подумала Ольга, проходя по дороге с работы мимо дома, в котором жил Трофимов. Надев лучшее платье, она долго поправляла свою прическу. Несмотря на ночь, проведенную почти без сна, от волнения ее щеки покрылись легким румянцем.

В последний раз оглядев себя с головы до ног, она взяла сумочку и вышла из квартиры. Ольга старалась итти спокойно, но поймала себя на том, что обгоняет всех прохожих.

С волнением она позвонила в квартиру Алексея Петровича.

— А, Оля, дорогая! — встретила ее Надежда Ивановна. — Проходи, проходи. Хорошо, что зашла, а то я целый день одна.

Ольга удивленно остановилась. Но Надежда Ивановна не заметила недоумения Ольги. Она продолжала:

— Алеша всегда приходит поздно. С работы его рано никак не вытащишь, а сегодня взял да уехал в Москву, а когда приедет, ничего не сказал.

К горлу Ольги подкатил ком. У нее было одно желание: скорее уйти из этого дома. Но сделать это было неудобно, и она присела на уголок стула.

— Оленька, хочешь чаю с клубничным вареньем? Я сейчас, — засуетилась Надежда Ивановна.

— Спасибо, Надежда Ивановна, — выдавила Ольга. — Я спешу… Мне некогда. Я… зашла… Алексей Петрович просил занести ему сводку, но раз он уехал, то я пойду.

«Что это с ней?» — подумала Надежда Ивановна, проводив девушку.

А Ольга в это время, чувствуя себя глубоко оскорбленной, тихо шла домой. «Чего же стоят все его слова, если он так нехорошо посмеялся?» — думала она. Но где-то в ее сознании теплилась надеждой мысль: «Нет, не такой он, он хороший, тут какое-то недоразумение».

Машинально открыла она свою дверь и с безразличным видом остановилась посреди комнаты.

Она не слышала, как позвонил и вошел почтальон. Трижды сказал он: «Вам телеграмма из Москвы».

— А? Телеграмма? Давайте.

— Вот здесь распишитесь.

Ольга развернула телеграмму.

«Какая я дура!» — с досадой и радостью сказала она сама себе, схватила шелковый шарфик и выбежала на улицу. А двадцатью минутами позже уже снова стояла перед дверью квартиры Трофимова.

Надежда Ивановна немало удивилась вторичному визиту Ольги. Еще больше удивилась старая женщина, когда Ольга обняла и поцеловала ее, а затем, уткнувшись ей в плечо, расплакалась.

— Что случилось, милая? — испугалась Надежда Ивановна.

— А то, что я дура! — Ольга, улыбаясь, вытерла шарфиком слезы. — Как плохо я подумала об Алексее Петровиче…

Когда Надежда Ивановна выслушала Ольгу, она взяла телеграмму, которую девушка продолжала держать в руке, и прочитала. «Глубоко виноват перед тобой не сердись целую твой Алексей».

— Ну, Оленька, оставайся. Будем пить чай.

ГЛАВА СОРОКОВАЯ

Хлоп-хлоп-хлоп — фазан вылетел из-под самых ног и скрылся в зелени деревьев.

Проследив за полетом птицы, Родионов осторожно направился к дереву, на которое, по его расчетам, сел фазан. Подойдя поближе и держа ружье наизготовку, он стал искать глазами птицу. Да, фазан был где-то на этом дереве. Долго стоял Родионов, пока не заметил меж ветвей пошевелившийся темный ком. Хлопнул выстрел, и птица забилась в предсмертных судорогах около ребристых корней дерева. Родионов, сунув убитого фазана в ягдташ, посмотрел на часы. «Времени еще мало, а есть уже хочется», — подумал он, направляясь к еле заметной тропинке. Ноги утопали в мшистом ковре.

Выйдя на тропинку, Родионов повернул к спуску с перевала и тут неожиданно столкнулся с Сорокиным. Друзья поздоровались.

— Ты, видимо, давно здесь, Александр Емельянович? — Сорокин тронул рукой полный дичи ягдташ. — А я вот только что приехал. Люблю побродить по лесу с ружьем. — Сорокин добродушно посмотрел на Родионова.

— Я тоже люблю. Отпуск с сегодняшнего дня взял — и сюда.

— Ты скоро в обратный путь?

— Хотел еще поохотиться, да что-то есть хочется.

— Так в чем же дело? Давай организуем. Я тоже проголодался.

Охотники вышли на полянку, развели небольшой костер и стали выкладывать на газету съестные припасы. Сорокин вынул куски холодного мяса, булку, затем извлек бутылку старки.

— О, с такой штукой охотиться куда веселей, — засмеялся Родионов, глотая слюни от предвкушаемого удовольствия.

— А вот мы сейчас на нее поохотимся.

Сорокин налил себе и приятелю. Родионов тут же выпил, но Сорокин пить не стал. Он поставил кружку на газету и принялся за жирные куски мяса. Потом он поднял кружку и, сказав: «Твое здоровье!», выпил.

Разговаривая, они допили бутылку. Родионов изрядно повеселел. Язык его стал заметно заплетаться. Сорокин же был совершенно трезв.

— А ты знаешь, Александр Емельянович, Трофимов добился отмены приказа министерства о нагнетании газа. Утвердили проект о законтурном заводнении.

— А мне плевать! Он хоть и твой друг, а ты — мой, но не люблю я его.

— Откуда ты взял, что он мне друг?

— Не важно, а дай мне его сюда, я его повешу во-о-он на том дереве. А впрочем, пусть себе живет.

— Говорят, что он добился отмены проекта нагнетания газа потому, что автором проекта был ты.

— Ер-рунда! А впрочем, чорт с ним! Мне всю жизнь не везет. Илья Тимофеевич, друг! Сейчас мне бы денег побольше, а на остальное мне начхать. А то на водку не хватает.

— Шутник ты, Александр Емельянович.

— Нет, я не шучу. Вот дай мне тысячу, нет, пятьсот рублей. А? Жалко? Да, я тебе еще не вернул долг. Извиняюсь.

— Ерунда, Александр Емельянович. Если тебе действительно нужны деньги, я дам хоть сейчас. Вот, на.

Сорокин вынул пачку сторублевок и сунул их в руку Родионову.

— Это мне? Хи-хи-хи! Вот это друг! Спасибо. Только я их пропью.

— Ну и пожалуйста.

— А когда я должен тебе их вернуть?

— Да не надо мне возвращать. Я ведь один. Мне они не нужны.

— О, друг, дай я тебя расцелую. Да… нет, но как же! Чудно как-то: «не нужны!»

— Э, чорт! Не думал, что ты так быстро опьянеешь, — тихо, с досадой сказал Сорокин.

— А? Что ты сказал? Ничего не сказал? Ну как же все-таки тебе столько денег не жалко?

— Вот и не жалко. Только я тебя попрошу, сделай мне одну услугу.

— Какую? Пожалуйста!

— Ты мне прошлый раз фотографировал чертежи. У тебя здорово получается.

— Ну?

— Теперь мне нужны хорошие фотографии проекта с опорной башней.

— Нашего проекта? А зачем? — с подозрением спросил Родионов.

— Мне надо продумать технику безопасности к проекту.

— А, понятно, — успокоился Родионов.

— Я тебе заплачу, сколько хочешь, — вырвалось у Сорокина, на которого выпитое вино тоже начало действовать.

— А если мне нужно тысячу, две тысячи рублей! — схитрил Родионов.

— Да хоть пять! — серьезно сказал Сорокин.

Родионов, до которого дошел смысл того, что сказал Сорокин, в упор посмотрел на него.

— Так ты что, шпион? На, возьми твои поганые деньги, — сторублевки разлетелись вокруг Сорокина, а две упали в костер. Но Сорокин спокойно сказал, не обращая внимания на деньги:

— Слушай, хватит дурака валять! Я не шпион, а просто немного подрабатываю. И тебе деньги нужны. Да, я от тебя не буду скрывать. Фотографии, что ты мне дал, я отдал одному человеку. Он мне дал много денег. Они твои. Бери.

Увесистая пачка новых сторублевок упала к ногам Родионова.

— А выполнишь то, что я сказал, еще получишь. Рассказывать кому-нибудь об этом не советую — тебе тоже не сдобровать. Фотографии-то твои.

Кулак Родионова пришелся по острому носу Сорокина:

— Сволочь! Получай еще!

Но второй раз Родионову ударить не удалось. Сорокин отскочил в сторону и почти в упор выстрелил ему в лицо. Затем он обтер тряпкой металлические части ружья, подошел к стоявшему рядом одинокому дереву, положил ружье вниз курками, стволами в сторону Родионова, отломил у дерева сухой тонкий сук и сунул ею в ремень ружья. Каждый, кто наткнулся бы на труп Родионова, неминуемо бы подумал, что он погиб от разрядившегося при падении с дерева ружья.

Собрав свои вещи и деньги и зажав платком кровоточащий нос, Сорокин быстро скрылся в лесной чаще.

* * *

Лейтенант Мамедов подбежал к костру и схватил холодеющую руку Родионова. Пульс не бился.

Постояв над трупом несколько секунд, Мамедов кошкой кинулся вслед Сорокину.

* * *

Смерть Родионова больше всех «опечалила» Сорокина. Во всяком случае, всем окружающим казалось, что известие о несчастном случае с Родионовым, случайно погибшим от собственного ружья, вывело из равновесия Сорокина. Несколько дней он ходил мрачный, неразговорчивый. Единственным ею утешением была работа.

В проекте Родионова было еще много недоработок, особенно в конструктивной части. И Сорокин, не жалея сил, работал над проектом. Можно было подумать, что он один хотел сделать всю работу за двоих: и за себя и за Родионова. Но вот проект был закончен во всех деталях. В этот же день Сорокин принес разведчикам фотопленку со снимками чертежей и пояснениями к ним.

Капитан, игравший роль «перемещенного», передал Сорокину новую благодарность «хозяина» и обещание в скором времени разрешить уехать из Советского Союза. Сорокин обрадовался возможности отдохнуть некоторое время где-нибудь в Западной Германии или в Америке. Постоянный страх за свою жизнь сильно истощил его нервную систему. Особенно остро он почувствовал это после смерти Родионова. Переживания его были не притворными. В тот злосчастный день, возвратясь домой, Сорокин обнаружил пропажу своей зажигалки. Он был уверен, что потерял ее в стычке с Родионовым. Особенного тут ничего не было. Всегда можно было сказать, что эту зажигалку он подарил Родионову, но все же Сорокин боялся подозрений, которые могли возникнуть. К счастью, как он думал, все обошлось благополучно. И вот теперь близкая перспектива избавиться от этого постоянного страха и ненавистного ему большевистского окружения! На его счете в мюнхенском банке лежала изрядная сумма в марках и долларах, — от удовольствия Сорокин даже щелкнул пальцами.

С такими приятными мыслями Сорокин возвращался из управления в свою новую квартиру на Ледяном острове. На Центральной площади у большого, в ярких цветах газона он увидел группу людей. «Очередная иностранная делегация», — с неприязнью подумал Сорокин. И, на ходу прислушиваясь к словам экскурсовода, мысленно бросил: «Ишь, развел пропаганду!» Но вид иностранной рабочей делегации не испортил ему настроения и, отойдя двадцать шагов, он забыл о ней.

Часов в двенадцать ночи, когда Сорокин собирался лечь спать, в передней раздался короткий звонок.

«Кто бы это мог быть?» — подумал он, подходя к двери.

Человек в легком летнем пальто и мягкой фетровой шляпе молча проскользнул в приоткрытую дверь.

— Вы одни? — почти шопотом спросил вошедший.

— Кто вы такой и что вам нужно? — Сорокин быстро отступил на шаг, опуская руку в карман.

Но незнакомец спокойно продолжал стоять у двери. Лишь еле заметная улыбка скользнула по его тонким бледным губам.

— Привет из Мюнхена и от дяди Джона, — сказал он по-английски.

— Как его здоровье? Надеюсь, не жалуется? — Сорокин вынул руку из кармана и кивнул на открытую дверь, ведущую в неосвещенную комнату.

Прежде чем зажечь свет, Сорокин тщательно закрыл шторой окно.

— Как вы неосторожны! — Сорокин повернулся к незнакомцу. — Вы бы еще пришли ко мне на работу!

— У меня нет времени, господин Краузе. Я с делегацией, а она завтра уезжает.

— Что случилось? — заволновался Сорокин.

— Полный провал в Москве.

— А человек, который поехал отсюда, тоже провалился? — с возрастающей тревогой спросил Сорокин.

— Очевидно. И если это так, он может потянуть за собой и вас и других.

Сорокин почувствовал, как от страха по коже побежали мурашки. Стараясь сохранить внешнее спокойствие, он спросил:

— Еще что?

— Последнее задание. Операция «Z». И тогда можете покинуть эту страну.

При последних словах у Сорокина снова радостно забилось сердце.

Оставшись один, Сорокин задумался. Операция «Z». Да, у него давно все подготовлено. Какой сегодня день? Пожалуй, лучше всего сделать это в понедельник. Завтра встреча с «перемещенным». Надо будет подготовить шифровку для «хозяина». И зачем этому Джону Кларку наперед надо знать дату операции «Z»? А впрочем, это не имеет значения. Пусть знает. «Хороший подарок я оставлю на память большевикам!»

Сорокин улыбнулся, натянул на себя простыню и заснул.

А в ночь с субботы на воскресенье Сорокин принес капитану для передачи «хозяину» шифрованную телеграмму.

— Да, кстати, — обратился он к «перемещенному» уходя, — встреч больше не будет, действуйте самостоятельно. И будьте осторожны: в Москве провал.

Через два часа в кабинете Винокурова состоялось короткое совещание:

— Да, теперь ясно, зачем заходил к Сорокину иностранный «экскурсант», — сказал Винокуров, прочитав донесение «хозяину».

Подумав, он несколько раз повторил:

— Операция «Z», операция «Z»… Вот это не совсем ясно. Ясно лишь одно, что в ночь с понедельника на вторник замышляется какая-то пакость. Да, в ночь с понедельника на вторник.

— Мне кажется, следует немедленно взять Сорокина и обоих его сообщников, — продолжал Озеров.

— Придется повременить до вечера.

— Почему?

— Нужно узнать всех его сообщников. Их может быть не два, а больше. Сейчас следите особенно тщательно.

— Хорошо.

— Разрешите отправиться на Ледяной остров! — поднялся молчавший Мамедов. — Мне надо сменить своего напарника.

— Иди. К вечеру будь готов.

— Слушаюсь! — козырнул лейтенант.

* * *

Переодетый лейтенант Мамедов, не привлекая ничьего внимания, следил за каждым шагом Сорокина. Ничего особенного в поведении Сорокина не было.

В десятом часу к нему зашел инженер из проектного отдела треста, и через пять минут они вместе вышли на улицу. Пройдя два квартала, они остановились у подъезда только что отстроенного дома. Здесь человек пять-шесть сгружали с автомашин мебель, чемоданы и прочие домашние вещи. Оказалось, что инженер, заходивший за Сорокиным, переселялся из Приморска на Ледяной остров и попросил его помочь ему. Кроме Сорокина, пришли еще несколько товарищей новосела. С шутками, весело покрикивая, они быстро вносили вещи в дом. Потом все вошли в квартиру, а хозяин побежал в магазин. Вскоре он возвратился с полной корзиной покупок.

«Новоселье справляют», — улыбнулся Мамедов.

И действительно, музыка, шум и смех, долетавшие из открытых окон квартиры новосела, усилились. Веселье было в разгаре, когда Мамедов решил на полчаса покинуть свой наблюдательный пост. «Ничего, веселье у них только начинается, и видно, что Сорокин никуда не спешит», — подумал лейтенант, заметив через окно в группе людей Сорокина с бокалом вина.

Когда Мамедов вернулся, праздник в квартире новосела продолжался. Только спустя часа два Мамедов заволновался: среди подходивших к окнам людей он ни разу не увидел Сорокина.

А Сорокина там действительно уже не было. Неожиданный случай заставил его внезапно покинуть гостеприимного хозяина.

В то время когда Мамедов отлучился со своего наблюдательного поста, к новоселу пришел еще один товарищ. Хозяин дружески стал упрекать его за опоздание. В свое оправдание запоздавший сказал, что он ночевал в Приморске и раньше прибыть никак не мог, но что очень спешил и прилетел с первым самолетом. Тут он заметил Сорокина и сразу переменил тему разговора.

— Илья Тимофеевич, — торжественно воскликнул он, — вас ждет сегодня величайший сюрприз!

Все насторожились.

— Что такое? — насторожился Сорокин.

— Да не пугайтесь, а радуйтесь. Вы никогда и не догадаетесь, что вас ждет, — улыбался гость. И, выждав полминуты, он торжественно сказал: — К вам приехала жена с детьми. Сидит на пристани в Приморске, ждет первого парохода.

При этих словах Сорокин побледнел как полотно; сам того не замечая, он сел.

— Этого не может быть! — наконец вырвалось у Сорокина. — Моя семья погибла.

— Да нет же, вам говорят. Они эвакуировались. А все считали их погибшими.

Сорокин попытался изобразить на лице улыбку, но получилась гримаса. Потом, взяв себя в руки, он заставил себя улыбнуться:

— Вот счастье-то… Ну, извините, я побегу.

— Да, идите, идите, — сразу раздалось несколько голосов.

— Встречайте.

— Вот сюрприз, так сюрприз!

Долго еще улыбались гости и хозяева вслед поспешно ушедшему Сорокину.

ГЛАВА СОРОК ПЕРВАЯ

Володя Соловьев, оператор Северного промысла, считал, что на этот раз ему не повезло. Страстный болельщик футбола, он все утро метался и упрашивал товарищей подменить его в этот воскресный день, на который было назначено интересное футбольное состязание между командами Приморска и Ледяного острова. Но товарищи или тоже хотели увидеть последнее состязание сезона, или же были у них другие причины, но они не смогли оказать Соловьеву такую услугу.

И вот с восьми утра он стоит на вахте в своей подводной станции, куда сходились устья семи нефтяных скважин.

Обязанности его были несложны: следить за приборами и через каждые два часа брать пробы нефти. Временами он прислушивался, как шумела в трубах нефть, выталкиваемая из недр высоким давлением и увлекаемая выделяющимся из нее газом. Но большей частью он забывал об этом монотонном шуме, думая об исходе матча.

Часы показывали двенадцать. Мысленно Соловьев был там, на стадионе. Сейчас должен был начаться матч. Вдруг блестящая, как ему казалось, мысль осенила его. Он взял трубку телефона и позвонил домой. Ответила мать.

— Мама, что передают по радио по городской сети?

— Не знаю, Володя. Сейчас, подожди.

Соловьеву слышно было, как шаркает ногами мать, направляясь, должно быть, к штепселю. И вдруг он отчетливо услышал звуки спортивного марша. И через полминуты голос матери:

— Футбол, сынок.

— Мама, положи телефонную трубку к репродуктору, я послушаю.

— Что ты, Володя? Разве можно на работе такими делами заниматься?

— Мама, я немного. У меня тут все в порядке.

— Ой, смотри, Володенька, как бы не получилось худое.

— Да ничего не будет, мама! Вот спасибо.

Марш кончился, и Соловьев услышал голос комментатора, своего товарища Коли Позднякова.

Позабыв все на свете, Соловьев вместе с футболистами Ледяного острова отбивал стремительные атаки гостей, затем он вместе с центром нападения прорывался к воротам команды Приморска. Долго не смолкал гул аплодисментов.

А комментатор, очевидно не меньше Соловьева увлеченный игрой, передавал сквозь гул голосов:

— Сейчас гости начинают с центра поля. Вот они стремительно атакуют ворота хозяев поля. Мяч у правого крайнего команды Приморска. Его атакуют двое полузащитников, но он их ловко обводит, потом передает мяч налево, а сам продвигается вперед… Потом получает обратный пасс, навешивает мяч на штрафную площадку… Здесь кто-то из защитников выносит мяч головой, но он опять в штрафной площадке в ногах у нападающих. Кто же будет бить? Удар! Штанга! Удар! Гол! Нет гола. Это защитник подставил ногу, и мяч уходит на угловой. Гости будут подавать. Все игроки на штрафной. Подают. Мяч навешивается на штрафную площадку. Здесь не поймешь, что происходит. (Гул голосов превратился в шквал, слова комментатора трудно было разобрать.) Вот мяч у Трескунова! Удар! Вратарь падает, и вместе с мячом оказывается…

Гул голосов заглушил конец фразы Позднякова.

Соловьев оглянулся и мгновенно бросил трубку. Над люком переходного тамбура горела красная сигнальная лампочка, а зажимы замка входного люка медленно поворачивались.

«Кто бы это мог быть?» — только успел подумать Соловьев, как люк медленно открылся и внутрь станции вошел Сорокин. Следом вошли двое — инженер Белоцерковский и Яшка Шестов. Яшка Шестов в тресте появился недавно и работал слесарем в механической мастерской промысла. Соловьев редко видел его бритым и еще реже трезвым. Остряки про него говорили: «У Яшки первый дом — пивная, второй — канава». И действительно, в пивной он проводил большую часть свободного времени. Но, к удивлению Соловьева, Яшка на этот раз был чисто выбрит и трезв.

Инженера Белоцерковского Соловьев знал мало. От своих товарищей Соловьев слышал, что Белоцерковский был груб с подчиненными и заискивающе вежлив с начальством.

— Что это ты не помог открыть входной люк? — набросился Сорокин на Соловьева.

— Спишь на работе! — поддакнул Белоцерковский.

— Брал пробы нефти и не мог отлучиться, — солгал оператор. — А что это вы, товарищ Сорокин, и в выходной день не знаете покоя?

— У техники безопасности нет выходных, молодой человек. Трофимов приказал сменить кислородные баллоны.

— Да их же недавно заряжали! — удивился Соловьев.

— Приказ есть приказ, и не тебе его обсуждать. Читай! — Сорокин сунул под нос Соловьеву выписку из приказа о проверке аварийного хозяйства подводных станций. Выписка была заверена печатью.

Соловьев хотел было помочь вынести старые баллоны, но Сорокин ему сказал:

— Ты занимайся своим делом, а мы со своим справимся.

После смены баллонов Сорокин на минуту-две поднялся к аварийной гондоле.

Покидая станцию, он, кисло улыбнувшись, бросил Соловьеву:

— Не страшно тебе здесь одному?

— А чего бояться?

— Ну как же. Триста метров глубины. В случае чего, не выберешься. Прощай!

Оставшись один, Соловьев вновь поднял трубку телефона, но ни малейшего шороха в ней не услышал. Постучал по рычагу — молчание, покружил диск — никакого результата. Подумал: «Что за чертовщина?»

«В случае чего, не выберешься», — прозвучали в сознании слова Сорокина.

Может быть, поврежден кабель. Соловьев кинулся в аварийное отделение. Ничего не понимая, он смотрел на ровно обрезанный конец телефонного кабеля, торчавшего из вводного патрубка наружной стенки.

У внутренней переборки провод был срезан вровень со стальной стенкой, и восстановить линию было нелегко. Что это значит? Смутная тревога охватила юношу. Он осмотрел станцию. Вот новые кислородные баллоны. Но странно. Почему они положили их к выкидным нефтяным линиям? Надо оттащить их на место. Соловьев взялся было за приваренную сбоку баллона ручку, но тут же ее отпустил. К монотонному шуму в трубах примешивалось тихое, еле слышное тикание часов. При нем часов не было: второпях он забыл их дома, а на стенке висели электрические часы.

Соловьев прислушался. Звук исходил из баллона с кислородом. Он приложил к нему ухо. Звук стал отчетливей. А как во втором баллоне? То же самое. В голове мелькнула страшная догадка, от которой Соловьев почувствовал, как в его жилах стынет кровь: «Адские машины!»

Юноша в страхе кинулся вверх по лестнице к аварийному спасательному снаряду. Поднявшись почти до верха башни, он остановился. Если «адские машины» взорвутся, они нарушат все семь линий. И тогда семь тысячетонных фонтанов нефти хлынут в море.

Соловьев быстро спустился вниз и, ежесекундно ожидая взрыва, стал оттаскивать баллоны в задний отсек. Баллоны были тяжелые и плохо скользили по железному полу. Перетащив баллоны, он в изнеможении опустился на них. Но тут же как от ожога вскочил и снова кинулся к лестнице.

Руки лихорадочно перехватывали круглые ступеньки узкой стремянки. А в сознании одна мысль: «Сейчас снизу хлестнет взрыв!» Но вот и люк, ведущий к аварийной гондоле. А вот здесь, в ящичке, ключ от замка люка. Но почему на ящике нет пломбы? Соловьев рванул на себя дверцу ящичка. Пусто. «Так вот зачем подымался сюда Сорокин», — мелькнула мысль.

— Сволочи! — Соловьев сел на железный настил, которым заканчивалась башня. «А я-то, идиот! Ведь инженер по технике безопасности Иванов. Поверил, что этих подлецов прислал сюда Трофимов».

Безразличие овладело им. Сразу почувствовал во всем теле страшную усталость. Так сидел он некоторое время.

«Ты же комсомолец! — мелькнула в голове мысль. — Ты не имеешь права так погибать. Спасай общее дело, спасай Ледяной остров, созданный разумом и руками советских людей!»

Соловьев не спустился, а скатился вниз и кинулся к ящику с инструментами. Распихав по карманам гаечные ключи, зубило, молоток, клещи, напильники, отвертки, он снова кинулся наверх.

«Только бы успеть срубить зажимы и открыть люк!» — Соловьев с силой ударил молотком по зубилу.

* * *

Вместительные трибуны недавно выстроенного стадиона были до отказа забиты зрителями. Молодая команда Ледяного острова, подбадриваемая многочисленными болельщиками, играла выше всякой похвалы, оказывая опытной команде Приморска упорное сопротивление и то и дело прорываясь к воротам противника. Эти прорывы были не безуспешными. На три забитых приморцами мяча в первой половине игры хозяева поля ответили двумя голами, а после перерыва счет стал 3:3. Каждый удачный удар по мячу сопровождался одобрительным гулом голосов зрителей.

В середине второй половины игры к воротам стадиона, озираясь и ища кого-то глазами, торопливо подошел Сорокин. Он хотел было пройти в ворота, но, оглянувшись, увидел бегущего Соловьева.

Сорокин быстро укрылся за газетным киоском. Задыхаясь, мокрый с головы до ног, с прилипшими ко лбу волосами, Соловьев подбежал к воротам и прохрипел:

— Не видели Байрамова или Трофимова?

Крепыш с пионерским галстуком подозрительно оглядел мокрого парня и ответил:

— Трофимов на Южной трибуне.

Соловьев кинулся на стадион.

— Ваш билет! — крикнула билетерша, стоявшая у ворот, но Соловьев уже был далеко.

Вышедший из-за киоска Сорокин побежал прочь.

Ворвавшись на стадион, Соловьев помчался прямо через поле. Навстречу ему бежали футболисты. Необычный вид юноши привлек внимание зрителей.

Трофимов, сидевший вместе с Кирилловой, заметил, как Соловьев мечется от ряда к ряду, спрашивая что-то у зрителей. Наконец юноша кинулся прямо к нему. Задыхаясь, глотая воздух, Соловьев говорил:

— Алексей Петрович… Сорокин — диверсант… «Адскую машину» подложили… в двадцать седьмой станции… телефон срезали. Скорей… надо что-то делать…

Трофимов, еще не понимая, но чувствуя уже, что произошло что-то страшное, схватил оператора за плечи:

— Отдышись, я ничего не понимаю.

В это время зрители, сидевшие на трибунах верхнего яруса, закричали, показывая на море.

Алексей Петрович поднял голову и ахнул. К небу подымались, разрастаясь, черные клубы дыма, а на неспокойных волнах плясало желтое пламя.

— Вот, — закричал Соловьев, — это он сделал! Сорокин! С ним были двое…

Трофимов кинулся к будке репродуктора. Оттолкнув Позднякова от микрофона, он, стараясь быть спокойным, сказал:

— Товарищи! Говорит главный инженер треста «Морнефть» Трофимов. Вражеский агент Сорокин поджег Северный промысел, желая уничтожить плоды наших трудов, наш Ледяной остров, наши промыслы. Не надо паники! Немедленно все явитесь на свои рабочие места, в предприятия и учреждения. Успех нашей борьбы с опасностью — в нашей организованности. Спокойствие, товарищи!

Трофимов вышел из будки, оглядел стадион. Многотысячная толпа зрителей устремилась к воротам, к забору, окружавшему стадион.

Ольга, расспрашивавшая возле будки Соловьева, повернулась к Трофимову:

— Алексей, надо узнать, был ли Сорокин на других станциях, кроме двадцать седьмой!

Трофимов кинулся обратно в будку, схватил телефонную трубку. Оказалось, что еще с двумя станциями не было связи. Может быть, и они взорваны. На других станциях диверсанты не были. Алексей Петрович вызвал диспетчерскую.

— Говорит Трофимов. Скважины тридцать шестой и двенадцатой станции подают нефть?

— Подают, только с ними нет связи.

— А как с двадцать седьмой?

— Пять скважин работает. Повреждены только две.

— Вот что! Немедленно направьте на двенадцатую и тридцать шестую станции подводные автобусы.

— Дал команду. Через две-три минуты автобус туда отправляется.

— Один?

— Да.

— Надо обязательно два. На каждую станцию по одному. Диверсантами там под видом кислородных баллонов завезены мины. Надо обезвредить. Только быстро, а то будет поздно.

— Есть!

— Потом закройте нагнетательные скважины, прекратите подачу воды. Максимально усильте отбор нефти из скважин, соседних с двадцать седьмой станцией.

Трофимов положил трубку. Рядом стоял Соловьев.

— Алексей Петрович, разрешите мне отправиться на двенадцатую или тридцать шестую станции.

— Беги в порт, может, успеешь.

Соловьев кинулся из будки. Трофимов вышел следом.

— Алексей, это ужасно! — Ольга показала на море.

Пламя все шире растекалось по поверхности воды, приближаясь к Ледяному острову.

ГЛАВА СОРОК ВТОРАЯ

Сбивая прохожих, Сорокин бежал к порту. Люди, не подозревая о грозившей Ледяному острову опасности, не торопясь шли по своим делам. Глядя на задыхающегося Сорокина, они бросали ему вслед: «Вот сумасшедший!»

Но Сорокин не слышал этих возгласов. Мозг сверлила одна мысль: «Скорей!» И он бежал.

На перекрестке толпа прохожих что-то кричала и показывала вдоль улицы на море. Сорокин, не задерживаясь, мельком взглянул в ту сторону. Клубы черного дыма подымались с моря. И, словно заяц, подхлестнутый лаем гончих, он ускорил бег. Почти у самого порта он чуть не сбил с ног Зарубина и Ветрова, слушавших у уличного громкоговорителя радиорепортаж о футбольном матче. Они с недоумением переглянулись.

На набережной порта Сорокина поджидал Белоцерковский.

— Где моторка? — задыхаясь, прохрипел Сорокин.

— Там! — Белоцерковский кинулся к порту.

В это время в громкоговорителе, у которого стояли Зарубин и Ветров, раздался голос Трофимова:

— Товарищи! Говорит главный инженер треста «Морнефть» Трофимов. Вражеский агент Сорокин поджег Северный промысел…

Зарубин и Ветров переглянулись и, не сговариваясь, кинулись вслед Сорокину, чтобы не дать ему уйти. Когда они выбежали на набережную, диверсанты садились в моторку. Геолог, обогнав Зарубина, птицей перелетел через барьер причала, но Сорокин уже заводил мотор.

— Не уйдешь, сволочь! — Ветров с разбегу прыгнул в моторку.

Сорокин обернулся — в лицо Ветрову ударило пламя пистолетного выстрела. Белоцерковский толкнул Ветрова в грудь, и геолог опрокинулся в воду. Моторка, набирая скорость, направилась в открытое море.

Зарубин кинулся к геологу и помог ему выбраться из воды. Струйки крови стекали с левого виска Ветрова, заливая щеку.

— Ты ранен, Максим?

— Ерунда, царапина. Скорей туда; может быть, там кто есть, — показал Ветров на морской катер.

Водитель «Чайки», старшина Гурьянов, с тревогой смотрел на дым морского пожара, когда к нему подбежали запыхавшиеся Ветров и Зарубин. «Чайка», взревев мощными моторами, рванулась вслед за моторкой Сорокина, крохотной черной точкой маячившей вдали. Но вскоре черные клубы дыма закрыли моторку диверсантов. А когда тучи дыма остались позади, взорам преследователей открылось пустынное море.

— Прячется за дымовой завесой, — сказал Ветров. — Ищи локатором! — крикнул он старшине.

— Не работает.

— Э, чорт!

«Чайка» повернула назад и долго петляла в дыму. Наконец в просвете они вновь увидели моторку, но затем она снова скрылась за дымовой завесой пожара.

Погода портилась. Ветер усилился. Появились низкие черные облака. Сорокин, понимая, очевидно, что за дымовой завесой ему не отсидеться и рано или поздно его догонят, решил воспользоваться ухудшением погоды и, выйдя из-за дыма, направился на юг. «Чайка» продолжала «прочесывать» полосу дыма, а когда вышла из нее, моторка Сорокина была далеко. Лишь опытный глаз старшины Гурьянова обнаружил то появлявшуюся на гребнях волн, то исчезавшую темную точку.

— Это она, вон там, — показал он рукой.

Но вскоре они снова потеряли из виду моторку диверсантов.

Ветров, Зарубин и Гурьянов понимали, что преступники не рискнут плыть к советским берегам. Они могли уйти только на юг. Поэтому, используя свое превосходство в скорости, можно было итти зигзагами, не боясь отстать от моторки. Они так и сделали: шли то на юго-запад, то поворачивали на юго-восток. Но моторки нигде не было видно.

Начинало штормить. Катер изрядно качало.

Под вечер Ветров обратил внимание товарищей на черную, еле заметную в сгущающихся сумерках точку, которая то пропадала в волнах, то вновь появлялась. Но «Чайка» не успела к ней подойти. Точка слилась с темной пеленой наступившей ночи.

Шторм разыгрался не на шутку. «Чайку» бросало, как щепку. Ее узкий длинный корпус то взлетал на гребень волны, то нырял вниз. Свет фар плясал на бушующих волнах. Благоразумие подсказывало, что пора было поворачивать обратно, но никто об этом даже не думал.

В полночь в свете фар вдали мелькнула черная точка. В то же время откуда-то сбоку по «Чайке» ударил ослепительный луч прожектора. Задержавшись минуту на катере, луч света метнулся вперед.

— Пограничный сторожевик! — крикнул сквозь шум Гурьянов.

Вскоре впереди в лучах прожектора Ветров и его товарищи увидели моторку Сорокина. Она плясала на волнах, чудом удерживаясь на поверхности.

«Чайка» и сторожевое судно подошли к моторке одновременно. В лучах прожектора Ветров увидел перекошенное от страха и злобы лицо Сорокина. За рулем, сгорбившись, сидел Белоцерковский. Хотя из-за шума волн голоса Сорокина не было слышно, но было видно, что он что-то кричал. Он вытянул руку с пистолетом в сторону прожектора сторожевика и несколько раз выстрелил. Потом повернулся к катеру и над головами Зарубина, Ветрова и Гурьянова просвистело несколько пуль. В это время большая волна накрыла моторку. В следующее мгновение Зарубин, Ветров и Гурьянов увидели темный киль моторки и цепляющихся, за нее диверсантов. Новая волна накрыла их. А когда вал прошел дальше, на море не было ни моторки, ни диверсантов.

— Ну что ж, — сказал Ветров, — они за свои злодеяния получили сполна. Я думаю, мы можем возвращаться. Давай, Гурьянов, поворачивай обратно.

— Держитесь за нами! — крикнули в рупор со сторожевика.

Ветров обернулся к кораблю. Там, держась за поручни, стояли Винокуров и Озеров.

ГЛАВА СОРОК ТРЕТЬЯ

Пожар наступал на Ледяной остров, постепенно охватывая его с трех сторон. Хотя после того, как по распоряжению Трофимова прекратили нагнетание воды в пласт, сила огня несколько уменьшилась, однако опасность для города не миновала. Усилившийся северный ветер гнал горящую на поверхности моря нефть к берегам Ледяного острова. Черные хлопья сажи кружили над городом, закрывая солнце. Почти полный мрак окутал город. Даже уличное освещение мало помогало. Дышать было трудно.

Но город героически боролся с опасностью. Управление «Морнефти» превратилось в боевой штаб. Отсюда давались все распоряжения.

Алексея Петровича очень волновало то, что долго не возвращались подводные автобусы, посланные на двенадцатую и тридцать шестую станции. Прошло уже больше часа, а о них ничего не было известно. Если взорвутся эти станции, огонь усилится и городу придется очень плохо. Алексей Петрович в сотый раз позвонил сначала в порт, потом в диспетчерскую. Из порта сообщили, что подводные автобусы не прибыли. Диспетчер ответил:

— На станциях, соседних с тридцать шестой и двенадцатой, пять минут назад слышали сильные подводные взрывы.

«Неужели не успели?» — подумал Трофимов.

И как бы в ответ на эти его мысли с Северной набережной сообщили об усилении огня.

— Значит, не успели, — сказал он Байрамову.

В это время управляющему позвонили из резервуарного парка и сообщили, что все подводные емкости переполнены и нефть уходит в море, усиливая огонь.

— А танкеры где?

— Из-за огня не могут подойти к каменной эстакаде.

Не кладя трубку, Байрамов спросил:

— Алексей Петрович, что будем делать?

— Пусть качают на южную сторону.

— Но и там емкости переполнены?

— Придется остановить работу других промыслов, а Северный промысел переключить на подводный трубопровод.

— Совершенно правильно, как мы сразу-то не сообразили?

Позвонили из порта и сообщили, что вернулись подводные автобусы, разминировав двенадцатую и тридцать шестую станции.

— Это уже хорошо! — облегченно вздохнул Трофимов. — Опасность усиления пожара миновала. Али Гасанович, я поеду на Северную набережную, там очень плохо, а потом в порт.

На Северной набережной людям приходилось трудней всего. Пока Трофимов ехал туда, навстречу ему то и дело несли лежавших в обмороке людей. Попадалось много обожженных. Бросив машину, Трофимов пошел пешком по разжиженному жарой асфальту.

Языки пламени полыхали почти у самой набережной. То и дело загорался то один, то другой дом. Обессилевшие от нестерпимой жары и недостатка кислорода люди едва успевали ликвидировать очаги пожара в домах.

— Мало людей! — кинулся навстречу Трофимову Рассказов, возглавлявший добровольческие пожарные отряды. — Так долго не протянем. Потом люди совсем задыхаются без воздуха.

— Федор Иванович, здесь же где-то проложены воздушные линии от компрессорной.

— Вот одна из них, — указал Рассказов на чугунный вентиль у дома. — Я их все знаю, сам прокладывал.

Трофимов схватил брошенную кем-то кувалду и со всего размаха ударил по вентилю. Брызнули осколки раздробленного чугуна. С шипением вырвался холодный воздух. Мгновенно труба стала белой от покрывшего ее инея.

— А как же буровые?

Но Трофимов только махнул рукой.

Холодный воздух растекался по улице.

— Кому будет тяжело, пусть идут сюда отдышаться. На других линиях надо сделать то же.

— Сейчас придет подкрепление! — крикнул кто-то.

Трофимов метнулся к порту. Здесь спешно погружали на корабли детей. Огонь подошел к самым створам порта и вот-вот мог закрыть кораблям выход в море. Дети, прижимаясь к взрослым, немигающими глазами смотрели на багровые языки с черными кудрями дыма, метавшиеся из стороны в сторону за Северным молом. Оцепенев от ужаса, они даже не спрашивали у взрослых, что это такое. Но вот последняя вереница попарно выстроенных ребятишек в сопровождении немногочисленных женщин прошла по трапу на палубу «Родины».

Один за другим, с тревожными гудками корабли двинулись из порта.

У Южного мола стояло несколько пароходов-трубоукладчиков, а дальше стоял «Океан». Трофимов кинулся туда.

— Не видели Дубравина Виктора Николаевича? — спросил Трофимов у человека в морском кителе.

— Он там, — махнул человек на группу людей у причала.

Трофимов подбежал к группе, в середине которой, весь в копоти, сверкая глазами, стоял человек, давая окружавшим его людям указания.

Трофимов с трудом узнал в нем Виктора.

— Ну как? — спросил он.

— Сейчас отправляю подводные буксиры с резервуарами. Попытаемся на время закрыть выход нефти на поверхность воды. Может быть, собьем пламя.

— А в каком положении взорванная станция?

— Большая пробоина у днища. Но мы ее совсем срезали и оттащили в сторону. Сейчас фонтан бьет свободно, ровной струей, — и, обратившись к своим людям, Дубравин распорядился: — Ну, товарищи, по местам. Помните: становитесь над фонтаном в два яруса. Ни одна капля нефти, ни один кубометр газа не должны подняться на поверхность, пока не заполните всех емкостей.

Люди кинулись к подводным кораблям.

— Вряд ли это поможет, — покачал головой Трофимов.

— Почему?

— Слишком много газа. Не пройдет и пяти-шести минут, как все емкости будут заполнены.

— Тогда попробуем отвести фонтанирующую нефть на южную сторону. Подводные ловушки уже готовы.

— Только оборудуйте ловушки газосепараторами.

— Зачем?

— Нефть и газ вместе вряд ли удастся отвести на южную сторону. Но важно отвести только нефть, тогда горящий газовый факел не будет страшен. А потом мы сможем закрыть фонтан.

— Но ведь время не ждет, Алексей Петрович.

— Соединить сепараторы с днищем ловушки недолго. Действуйте.

— Хорошо.

Прошло минут двадцать, и пламя стало ослабевать. Между Ледяным островом и огнем появилась чистая вода. Люди облегченно вздохнули.

«Успеет ли сгореть на воде вся нефть, пока заполняются емкости?» — с тревогой думал Трофимов.

Факел огня все уменьшался и уменьшался, пока, наконец, на поверхности воды не осталось несколько отдельных пляшущих на неспокойных волнах желтых язычков. Но и они один за другим стали захлебываться в бушующих волнах. Люди уже ликовали, когда вдруг огненный смерч снова взметнулся к небу.

— Эх! Еще бы несколько минут, и все было бы кончено, — с досадой сказал Трофимов. — Давай, Виктор Николаевич, отправляй ловушку с трубоукладчиками.

И Трофимов направился к «Океану». Оглянувшись, он крикнул:

— Виктор Николаевич, отводи сначала только нефть!

На палубе неподвижно стоявшего «Океана» не было ни души. Но внутри его шла лихорадочная работа. Здесь готовились заткнуть пасть фонтану ледяной пробкой.

— Какая досада! — сказал Ахундов Трофимову. — Если бы вчера не разобрали электронную аппаратуру!

— Ашурбек, трансформатор подключен?

— Уже, Ольга Петровна.

— Скоро, Оля? — тихо спросил Алексей Петрович.

— Часов через пять, не раньше. Весь монтаж приходится делать заново.

— Надо ускорить, Оля! От этою зависит жизнь людей.

— Хорошо, постараемся.

Как и предполагал Алексей Петрович, отвести на южную сторону поток открыто фонтанирующей нефти и газа не удалось. Тогда газу, отделяемому от нефти в газосепараторе, дали свободный выход, а нефть по спешно проложенному трубопроводу откачивали и сбрасывали в море на южной стороне Ледяною острова.

Огонь отступил от города. Но огромный факел продолжал пылать в двух километрах от северного берега Ледяного острова. Это горел газ.

Дыма больше не было, только черные жирные хлопья сажи продолжали кружиться в воздухе. Но вот и их разметал ветер. И тут все увидели, что уже глубокая ночь. В просветах между рваными облаками были видны звезды.

В пять часов утра «Океан» в сопровождении нескольких подводных кораблей двинулся из порта. Сотни глаз с надеждой провожали морской гигант.

Через два часа факел стал быстро уменьшаться и, резко осев, исчез, словно укрылся под пенистыми волнами. Ледяная пробка наглухо закрыла выход нефти.

В просторном кабинете Байрамова было тесно. Зарубин, Ветров и Гурьянов остановились в открытых дверях. Прислушались.

У стола, спиной к двери, стоял человек. Байрамов, сидя за столом, спрашивал:

— Так ты говоришь, что Сорокин убил Ветрова и Зарубина и бежал вместе с Белоцерковским.

— Да, сам видел, как он в них стрелял и они упали в воду.

Ветров хотел перебить говорившего, но услышал, как в углу, всхлипывая, плакала женщина. Что-то знакомое показалось в этих всхлипываниях. Протиснувшись внутрь, он увидел Веру Югову. Не дойдя до нее, он через головы людей крикнул:

— Вера! Что ты плачешь? Я здесь.

Все обернулись на голос Ветрова, у которого через повязку проступало красное пятно. Свидетель «гибели» Ветрова и Зарубина оборвал рассказ на полуслове, изумленно глядя на них.

— Нет больше Сорокина и Белоцерковского, они свое получили, — в ответ на вопросительные взгляды окружающих сказал Ветров.

— А где же третий? — спросил, ни к кому не обращаясь, Байрамов.

В это время в коридоре послышался шум, и мгновение спустя оператор Соловьев втолкнул в дверь дрожащего Яшку Шестова.

— Вот он, третий!

* * *

На востоке в лазурном небе все выше и выше поднималось солнце. Наступил новый светлый день. На улицах закопченного города было людно. Город в море продолжал жить своей обычной жизнью. Лишь грозно шумело море, напоминая о победе человека в борьбе со стихией, выпущенной на волю вражеской рукой.

В порт входили корабли. Их приветственные гудки звучали с победной торжественностью. Сотни детей заполнили палубы судов.

Трофимов, облокотившись на гранитную набережную порта, долго смотрел на возвращавшиеся в родной порт корабли, а потом обернулся к стоявшей рядом Ольге.

— Хорошо! — сказала Ольга, улыбаясь, и нежно прижалась щекой к плечу Трофимова.

— Очень хорошо! — улыбнулся Трофимов.

Присылайте ваши отзывы о содержании и художественном оформлении книги, а также пожелания автору и издательству.

В письме укажите ваш адрес, профессию и возраст.

Пишите по адресу: Москва, А-55, Сущевская у л., 21, издательство ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия», массовый отдел.

1

Content

Алексей Кудашев
ЛЕДЯНОЙ ОСТРОВ

Часть первая РАЗВЕДЧИКИ «ЧЕРНОГО ЗОЛОТА»

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Часть вторая ГОРОД В МОРЕ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА СОРОКОВАЯ

ГЛАВА СОРОК ПЕРВАЯ

ГЛАВА СОРОК ВТОРАЯ

ГЛАВА СОРОК ТРЕТЬЯ